Финн Алекс

Чудовище

Алекс Флинн

Чудовище

Я — чудовище. Животное. Не то, чтобы волк или медведь, горилла или собака, но ужасное неведомое прямоходящее создание — существо с клыками и когтями, полностью покрытое шерстью. Я — монстр.

Вы думаете, что я рассказываю вам сказки? Не угадали. Место — Нью-Йорк. Время — сейчас. Не изуродован, не искалечен болезнью. И я останусь таким навсегда — уродом — если не сниму заклятие.

Да, заклятие, на меня его наложила ведьма из моего класса по английскому. Почему она превратила меня в чудовище, скрывающееся днем и крадущееся ночью? Я расскажу. Я расскажу вам, как я был Кайлом Кингсбери, парнем, которым мечтал бы стать каждый из вас, у которого были деньги, совершенная красота и совершенная жизнь. А потом я расскажу вам, как я стал совершенным чудовищем.

Перевод выполнен специально для сайтаwww.twilightrussia.ru

Ответственный редактор: Ирина Iika Маликова

Корректор: Евгения littleeeoyre Безрукова

Огромное спасибо большой и дружной команде переводчиков и редакторов, потрудившихся над переводом данной книги!

Примечание автора

Для моей дочери Кэтрин, которая, наконец, стала достаточно взрослой, чтобы прочитать одну из моих книг! Пробовать что-то новое трудно. Я бы хотела поблагодарить за помощь, а также за то, что убеждали меня, что это не было очередной сумасшедшей идеей, следующих людей: Джойс Суини (и многих членов её Пятничной группы), Мариетту Джирлин, Джорджа Николсона, Фиби Йе, Кэтрин Ондер, Савину Ким и Антонию Маркит.

Особенная благодарность моей дочери Мередит за прослушивание многочисленных версий «Красавицы и Чудовища», зачастую без картинок.

Пролог

(перевод: Юлия gazelle Рогачева)

Мистер Андерсон: Добро пожаловать на первое заседание чата группы Внезапных перемен.

Мистер Андерсон: Есть здесь кто-нибудь? Или следует сказать: кто признается, что он здесь?

Чудовище Нью-Йорка вошёл в чат.

Мистер Андерсон: Привет, Чудовище Нью-Йорка.

Мистер Андерсон: Ау! Я вижу, что ты здесь, Чудовище Нью-Йорка. Не хочешь представиться?

Чудовище Нью-Йорка: Не хочу говорить первым… Ещё кто-нибудь есть?

Мистер Андерсон: Да, похоже, у нас много молчаливых наблюдателей, которые вошли в чат до тебя.

Чудовище Нью-Йорка: Тогда пусть и говорят первыми.

Мистер Андерсон: Кто-нибудь ещё хочет пообщаться с ЧудовищемНью-Йорка?

Молчунья: Привет, Чудовище Нью-Йорка. Можно звать тебя Чудовищем?

Чудовище Нью-Йорка: Всё равно. Это неважно.

Мистер Андерсон: Спасибо, что высказалась, Молчунья — пардон за каламбур. Ты создание какого рода?

Молчунья: Русалка. Просто маленькая.

Мистер Андерсон: Ты превратилась в русалку?

Молчунья: Вообще-то, я и сейчас русалка, но я ПОДУМЫВАЮ о превращении. Мне показалось, что это группа могла помочь мне принять решение.

Мистер Андерсон: Именно об этом мы и собираемся поговорить сегодня вечером — об опыте превращения, как вы стали тем, кем являетесь.

Лягушонок: Т был преврщен, Энди?

Мистер Андерсон: Вообще-то нет. Но я создал этот чат, чтобы помочь всем вам.

Чудовище Нью-Йорка: Молчунья, ты девушка? Я имею в виду, ты… эээ… рыба женского рода, то есть, русалка?

Лягушонок: Кк ты мжшь пмчь нам, кгда ты не зншь, какво это.

Молчунья: Чудовище, да. Я подумываю стать человеческой девушкой.

Мистер Андерсон: Лягушонок, я изучал ситуации, подобные вашим. Довольно тщательно. Я писал диссертацию по Воздействию превращений на истинную любовь, основываясь на работах Братьев Гримм, ЛеПринс де Бомон, Аксакова, Квиллер-Коуча, и Уолта Диснея…

Чудовище Нью-Йорка: Где обитаешь, Молчунья?

Молчунья: Я уверена, что ты очень компетентен, Энди. Здорово, что ты создал этот чат))

Мистер Андерсон: Спасибо, Молчунья.

Молчунья: Чудовище, в Дании. На самом деле, в Атлантическом океане, рядом с Данией.

. .

Чудовище Нью-Йорка: Дания?

Лягушонок: Прсти чт спрашваю но трудно печатат перепнчатми лапами.

Молчунья: Дания. Это в Европе.

. .

Лягушонок: Я имею в виду НОГАМИ.

Мистер Андерсон: Я понял тебя, Лягушонок. Я думаю, вам, ребята — и девушке тоже — будет полезно собраться вместе и пообщаться.

Медведь вошел в чат.

Медведь: Я хочу поговорить о тех двух девушках, которых видел.

Чудовище Нью-Йорка: Я знаю, где находится Дания. С тех пор, как я проклят, у меня было много времени для обучения, п.ч. у меня нет жизни.

Мистер Андерсон: Хорошее наблюдение, Чудовище Нью-Йорка. Мы также обсуждаем изменения в образе жизни, вызванные преобразованием.

Чудовище Нью-Йорка: Там же холодно, Молчунья!

Молчунья: Да, так и есть *улыбается*. Но под водой тепло.

Медведь: Я хочу поговорить об этих двух девочках!

Чудовище Нью-Йорка: Ты одна, Молчунья?

Медведь: Эти две девочки — первая — Розочка и она действительно горрррячая!!!

Молчунья: Вроде как одна, Чудовище. Но я думаю, что кое- что изменилось…

Лягушонок: Самая непритня часть дл меня это питаца мухами.

Медведь: Вторая — Белоснежка.

Молчунья: Я одна, но есть один особенный парень… матрос.

Медведь: Не ТА Белоснежка. Другая — сестра Розочки — Беляночка. Молчаливая. Она тоже милая.

Лягушонок: не любл мух

Чудовище Нью-Йорка: Дело в том, Молчунья, что я ищу встречи с девушкой, с той, которая могла бы полюбить меня.

Молчунья: Лестно, Чудовище, но я влюблена в другого. В того парня на лодке. Я спасла его, когда он тонул.

Мистер Андерсон: Можем ли мы не говорить ВСЕ сразу?

Чудовище Нью-Йорка: Но обычно нам вообще не с кем поговорить.

Лягушонок: Одинко быть лягшкй когд ты вовс не лягушка

Мистер Андерсон: Понял. Тем не менее, мы должны соблюдать очередность, чтобы темы не слишком запутывались. Это первая встреча, поэтому я думал, что мы обсудим, как мы пришли к тому, кто мы — как мы преобразовались.

Лягушонок: Эт прост — разозлил ведьму.

Чудовище Нью-Йорка: +1.

Молчунья: Подумываю о сделке с ведьмой. С Морской ведьмой, точнее. Мой голос за человеческие ноги. Вот почему я Молчунья.

Чудовище Нью-Йорка: Ты здорово печатаешь, Молчунья.

Молчунья: Спасибо, Чудовище. У меня же пальцы, а не когти.

Медведь: Ла-ти-да.

Мистер Андерсон: Чудовище, почему ты не рассказываешь нам о своем превращении?

Чудовище Нью-Йорка: Мне не хочется.

Мистер Андерсон: Ты среди друзей, Чудовище.

Медведь: Да, давай уже, чтобы я смог поговорить о двух девочках.

Чудовище Нью-Йорка: Ты знаешь, ЦЕЛЫХ двух девчонок, Принц?? Где ТЫ обитаешь??

Мистер Андерсон: Это не сайт знакомств, Чудовище.

Чудовище Нью-Йорка: Да, а я бы воспользовался. Трудно знакомиться с девчонками, когда ты выглядишь, как Чубакка! А мне необходимо встретиться с одной до конца моего заклятия.

Мистер Андерсон: Тебе нужно и общаться где-то. Вот почему я и открыл чат.

Молчунья: Пожалуйста, расскажи нам, Чудовище. Ты среди друзей.

Чудовище Нью-Йорка: Ладно, ладно. Первое, что вам нужно знать обо мне, я — чудовище.

Лягушонок: погряз в грехх

Мистер Андерсон: Не пыли, Лягушонок.

Чудовище Нью-Йорка: Да, верно. Но было время, когда я бы сказал о толстой девушке, что это она чудовище. Я не такое чудовище. Я животное. Мех, когти, ну, вы знаете. Все во мне от животного, за исключением сознания. Внутри я все еще человек.

Медведь: +1 тут.

Чудовище Нью-Йорка: Для меня это реально тяжело, потому что прежде, чем стал чудовищем, я был… ну, красивым. Крутой, популярный, богатый. Мои школьные друзья избрали меня своим принцем.

Медведь: Избрали? Принцем?

Лягушонок: прнц не выбрают… я был принцм двно

Чудовище Нью-Йорка: Это долгая история.

Лягушонок: я был принцм

Мистер Андерсон: У нас полно времени, Чудовище. Поговори с нами.

Чудовище Нью-Йорка: *вздыхает* ОК. Все началось из-за ведьмы.

Лягушонок: у всх с этого начнаца

Глава 1

Принц и ведьма

Я чувствовал, что все смотрят на меня, но к этому я привык. Единственная вещь, которой меня с детства научил отец — вести себя так, будто меня ничего не волнует. Если ты выделялся, люди не могут тебя не заметить.

Это был последний месяц до окончания девятого класса. Временный учитель раздавал списки кандидатов на короля и королеву весенних танцев, которые я обычно считал банальностью.

— Эй, Кайл, здесь твое имя. — Мой друг, Трей Паркер, хлопнул меня по руке.

— Кто б сомневался. — Когда я повернулся к Трею, девушка рядом с ним — Анна, или может быть Ханна — опустила глаза. Ха. Она пялилась на меня.

Я просмотрел список. На звание принца выпускного девятого класса претендовал не только я, Кайл Кингсбери, но я был уверен в победе. Никто не может соперничать с моей внешностью и отцовскими деньгами.

Временный учитель был новеньким, и у него, наверно, сложилось ложное впечатление, будто в Таттле, в школе с салат-баром и углубленным изучением китайского, то есть в школе для детей нью-йоркских богачей, над ним издеваться не будут, как отбросы из обычной школы. Большая ошибка. Не похоже, что хоть что-то из того, что он говорит, пригодится на экзамене, так что все мы старались придумать, как сделать так, чтобы чтение списка и проставление отметок на нашем выборе растянулось минут на пятьдесят. По крайней мере, большинство из нас. Остальные переписывались друг с другом. Я посмотрел на тех, кто заполнял свои списки, поглядывая на меня. Я улыбнулся. Кто-то другой может и потупился бы, пытаясь показать всем застенчивость и скромность, как будто ему стыдно, что там есть его имя, но нет смысла отрицать очевидное.

— Мое имя тоже там есть. — Трей опять хлопнул меня по руке.

— Эй, хватит! — Я потер руку.

— Сам перестань. У тебя такая тупая улыбка, как будто ты уже выиграл и сейчас позируешь для папарацци.

— И что такого? — Я улыбнулся шире, чтоб досадить ему еще больше, и немного помахал, как люди на парадах. Как раз в этот момент в знак подтверждения щелкнула чья-то камера.

— Ты не должен жить, — сказал Трей.

— Ну, спасибо. — Я думал проголосовать за Трея, просто чтобы быть милым. Трей был хорош для забавного разнообразия, но не был одарен по части внешности. В его семье тоже не было никого особенного: его отец был врачом или что-то вроде. Результаты голосования, наверно, опубликуют в школьной газете, и было бы очень неловко, если бы Трей оказался последним или вообще не получил бы голосов.

С другой стороны, было бы здорово, если бы я обогнал в два-три раза следующего по списку. И к тому же, Трей боготворил меня. Настоящий друг хотел бы, чтобы я выиграл по-крупному. Отец научил меня ещё одной вещи: «Не будь дураком, Кайл, ищи выгоду и в дружбе, и в любви. Потому что, в конце концов, ты поймешь, что единственный человек, который тебя на самом деле любит — это ты сам».

Мне было семь или восемь лет, когда он впервые сказал это, а я спросил: «А ты, пап?»

— Что?

— Ты любишь… — Меня. — Нас. Свою семью.

Прежде чем ответить, он долго смотрел на меня.

— Это другое, Кайл.

Больше я никогда не спрашивал его, любит ли он меня. Я знал, что в первый раз он сказал правду.

Я сложил свой избирательный листок так, чтобы Трей не увидел, что я проголосовал за себя. Конечно, я знал, что он тоже голосовал за себя, но это было другое.

В этот момент раздался голос из глубины комнаты.

— Какая мерзость!

Мы все обернулись.

— Может, кто-то вытер сопли о парту, — прошептал Трей.

— Ты что ли? — спросил я.

— Я больше этим не занимаюсь.

— Мерзость, — повторил голос. Я оборвал разговор с Треем и посмотрел в сторону, откуда слышался голос, там сзади сидела эта сумасшедшая девчонка-гот. Она была толстой, одета во что-то вроде черного балахона до пят, который обычно можно увидеть на ведьмах или террористах (у нас в Таттле нет формы; родители взбесились бы, если бы их лишили возможности покупать «Дольче и Габбана»), и у неё были зелёные волосы.

Определённо, крик о помощи. Странно, я никогда не замечал её раньше. Большинство людей здесь я знаю всю свою жизнь.

Временный учитель был слишком туп, чтобы проигнорировать её.

— Что мерзко, Мисс… Мисс…

— Хилферти, — сказала она. — Кендра Хилферти.

— Кендра, что-то не так с твоей партой?

— Что-то не так с этим миром, — она встала так, словно толкала речь. — Что-то совсем не так, если в двадцать первом веке до сих пор сохранились такого типа пародии на элиту. — Она показала свой листок. Народ засмеялся.

— Это список кандидатов выпускных танцев, — помог Трей, — чтобы выбрать королевскую пару.

— Вот именно, — сказала девчонка. — Кто эти люди? Почему они должны считаться королевской парой? На основании… чего? Люди в этом списке были выбраны по одной только причине — физическая красота.

— Отличная причина для меня, — сказал я Трею, не слишком мягко. Я поднялся. — Это британский стандарт. Все голосуют, и вот те, кого все выбрали. Это демократия.

Вокруг меня несколько человек подняли большие пальцы, кто-то поддакивал или восклицал, особенно Анна или Ханна. Но я заметил, что многие, в основном некрасивые, молчали.

Девчонка сделала несколько шагов в мою сторону.

— Они овцы, следующие за стадом. Они голосуют за так называемых популярных людей, потому что это просто. Красивая внешность, светлые волосы, голубые глаза, — она смотрела на меня, — это всегда просто распознать. Но если кто-то храбрый, сильный, умный, это сложнее увидеть.

Она взбесила меня, и я набросился на нее. — Если кто-то настолько умный, он может сообразить, как сделать так, чтобы выглядеть лучше. Ты можешь похудеть, сделать пластическую операцию, даже сделать чистку лица и отбелить зубы. — Я подчеркнул «ты» в предложении так, чтобы она знала, что я имею в виду её, а не просто какой-то собирательный образ. — Мой папа работает в новостях. Он говорит, что люди не должны смотреть на уродов.

— Так вот, что ты думаешь? — Она подняла темные брови. — Что, все мы должны переделать себя так, чтобы бы быть такими, какими ты хочешь нас видеть, Кайл Кинсгбери?

Я вздрогнул от своего имени. Я был уверен, что никогда не видел ее раньше. Но она, конечно, меня знала. Все знали. Возможно, была безответно влюблена в меня.

— Да, — сказал я. — Да. Это то, что я думаю. Это то, что я знаю.

Она подошла ко мне. Ее глаза были светло-зелеными, а нос длинным, с опущенным кончиком.

— Тогда тебе лучше надеяться, что ты никогда не станешь уродливым, Кайл. Ты уродлив сейчас, внутри, там, где это важнее всего, и если ты когда-нибудь потеряешь свою привлекательность, бьюсь об заклад, ты не будешь достаточно умным или сильным, чтобы вернуть её назад. Кайл Кингсбери, ты — чудовище.

Чудовище. Слово из другого времени и места. Это заставило меня подумать о сказках, и я почувствовал странное покалывание, как будто волосы на моих руках охватило огнем от ее глаз. Я отмахнулся.

— Эта тёлка в черном на английском была странной, — сказал я Трею, когда мы переодевались на физкультуру.

— Да, она и правда тебя напугала, — согласился он.

— Я десять лет смотрел на твоё уродливое лицо, меня ничем не напугаешь.

— Ага, конечно, так ты не поэтому так взбешен с тех пор, как мы ушли с английского?

— Нет. — Но это была правда. Когда эта девчонка сказала, что мне лучше никогда не становиться уродливым, когда она последний раз на меня посмотрела, показалось, что она знает всё обо мне, как, например, я плакал, когда мама уходила, потому что думал, что больше не увижу её (что оказалось не далеко от истины). Но это было глупо. Она ничего не знала.

— Как скажешь, — сказал Трей.

— Ладно, это было ужасно, — согласился я. — Ужасно, что такие люди вообще существуют.

— И, приходя в эту по идее элитную школу, вносят разруху.

— Да. Кто-то должен с ней что-то сделать.

Я действительно верил в это. Я пытался вести себя так, будто это не важно, быть выбранным принцем и все-такое, но это вроде как было важно. Сегодня должен был быть отличный день, но эта ведьма разрушила его.

Да, именно так я думал о ней — ведьма. Обычно, я использую другое слово, подходящее для собаки женского рода. Но что-то в этой девушке, как она смотрела на меня своими сумасшедшими глазами зелёного цвета, какого я никогда раньше не видел, заставляло меня думать — ведьма. Это слово полностью описывало ее.

Позже, в спортивном зале, я снова увидел ведьму. Мы бежали по беговой дорожке, но она — нет. Она не переоделась и была в той же черной одежде, как раньше. Она сидела на скамейке под окном. Небо над ней было темным. Собирался дождь.

— Кто-то должен преподать ей урок. — Я вспомнил ее слова: «Ты уродлив сейчас, внутри, где это важнее всего… ты — чудовище». Это полное дерьмо. — Она ничем не отличается от любого другого. Если бы она могла тусоваться в нашей компании, она бы согласилась. Любой бы согласился.

И в следующую секунду я знал, что нужно делать.

Я ускорил шаг. Мы должны были сделать пять кругов по треку, и обычно я это делал не спеша, потому что, как только ты заканчивал, тренер заставлял делать что-то еще. По стандартной программе мне приходилось заниматься физкультурой, хотя я состоял в двух школьных командах. Но я знал, что тренер тоже так думал, так что обычно я мог не ходить. Если ты смотришь на тренера правильным почтительным взглядом, типа того, который заставил его запомнить суммы на чеках отца для атлетической благотворительной ассоциации, чтобы возместить моё отсутствие — ты выходишь сухим из воды.

Даже в медленном темпе, я закончил на полкруга быстрее следующего за мной, и направился к скамейке, где сидела ведьма, разглядывая что-то у себя на коленях.

— Кингсбери! — Закричал тренер. — Если ты закончил, можешь браться за баскетбол.

— Хорошо, тренер, — ответил я и сделал вид, что иду к площадке, но тут же поморщился. — Ой, у меня судорога. Может лучше заняться растяжкой? Не хотелось бы получить травму.

А теперь смотрим почтительно.

— Ладно, вперед! — Тренер засмеялся. — В любом случае, ты на милю впереди остальных.

Сработало.

— Вы лучший, тренер!

Он рассмеялся.

Я хромал, пока он не отвернулся, а потом спокойно дошел до скамьи, где сидела ведьма. Я начал растягиваться.

— Ты действительно хорошо манипулируешь взрослыми, не так ли? — сказала она.

— В этом я великолепен, — я улыбнулся ей. — Эй. — Я увидел предмет на ее коленях. Это было зеркало, одно из таких старомодных, с ручкой, как в сказке про Белоснежку. Когда она увидела, что я смотрю на него, она быстро засунула его в рюкзак.

— Для чего это зеркало? — спросил я, подумав, что странно, когда уродливые телки носят с собой большие зеркала. Странно для всех, на самом деле.

Она проигнорировала вопрос: — Как нога?

— Что? — Я остановился посреди растяжки. — А, с ней все в порядке. Нормально. Вообще-то, я подошел поговорить с тобой.

Она подняла бровь. — Чем заслужила такую честь?

— Я бы не сказал, что это честь. Я просто… подумал.

— Это должно быть сущее испытание для тебя.

— Я подумал над тем, что ты сказала в классе, и решил, что ты права.

— Правда? — Она моргнула несколько раз, как крыса, вылезающая из тёмной норы.

— Да, серьезно. Мы действительно судим о людях по внешности. Такие как я…ну, признай, что моя внешность гораздо выше среднего, и мне легче, чем…

— Мне?

Я пожал плечами. — Я не хочу переходить на личности. Мой папа работает в новостях, поэтому я знаю, как это бывает. В его бизнесе теряешь внешний вид — теряешь работу.

— И, по-твоему, это правильно?

— Знаешь, мне никогда не приходилось думать об этом. Я имею в виду, ты не можешь избежать того, с чем родился.

— Интересно, — сказала она.

Я улыбнулся ей так, как улыбаюсь понравившимся мне девушкам, и подвинулся ближе, хотя меня чуть не вырвало. — Ты очень интересная.

— Под «интересная» ты подразумеваешь странная?

— Ты ведь можешь быть странной в хорошем смысле.

— Пожалуй, могу. — Она посмотрела на часы, как будто ей надо было куда-то идти, как будто мы не были заперты на физкультуре как крысы. — Так это было то, о чём ты хотел поговорить со мной?

Ведьма.

— На самом деле, нет. Я размышлял о том, что ты сказала, и думаю, может быть, я должен… немного расширить свои горизонты. — Это была отцовская фраза. Он всегда говорил, что я должен расширить свои горизонты, что обычно означало — делать больше работы. — Пообщаться, ну, знаешь, с людьми другого типа

— С уродливыми?

— С интересными. Людьми, которых раньше я не встречал.

— Как я?

— Точно. Так что мне интересно, эм, не хотела бы ты на следующей неделе пойти со мной на танцы. Думаю, мы бы хорошо провели время.

Она уставилась на меня, а зеленая радужка ее глаз полыхнула так ярко, что могла бы ошпарить ее тощий нос. Невозможно. Затем она улыбнулась. Это была странная улыбка, будто за ней что-то скрывалось.

— Да. Да, я хочу пойти с тобой.

Конечно, она хотела.

Я не пробыл дома и двух минут, когда позвонила Слоан Хэйген, типичная загорелая крашеная блондинка с проколотым пупком, потягивающая «Эвиан» с «Блэкберри» в руках, дочь генерального директора и моя настоящая пара на танцы. Я нажал сброс. Она позвонила еще раз. И еще. Наконец, я сдался.

— Какая-то телка в чёрном говорит всем, что идёт с тобой на танцы! — завизжала она.

Спокойно. Ты ожидал этого.

— Разве мне свойственно приглашать кого-то неподходящего?

— Тогда почему, она говорит всем, что ты пригласил?!

— Я не могу контролировать все, что обо мне говорят неуравновешенные идиотки.

— Так ты не приглашал её?

— Ты бредишь? С какой стати мне приглашать какую-то страхолюдину, когда я уже иду с самой привлекательной девушкой школы?

Я заговорил своим особым, «только для Слоан», голосом. — Мы прекрасная пара, детка.

Она засмеялась. — Так я и думала. Просто расскажу всем, что она облажалась.

— Нет, не надо.

— Почему нет? — она опять стала подозрительной.

— Ну, было бы забавно, не так ли? Какая-то неудачница рассказывает всем, что идет на важнейшие танцы года с твоим партнером.

— Наверно.

— Так представь это. Она рассказывает всем, что я ее пара. Может, даже поверит и приоденется. А потом я появляюсь на танцах с тобой. Это классика.

— Я люблю тебя, Кайл. — Слоан хихикнула. — Ты настоящая сволочь.

— Ты хотела сказать, гениальная сволочь. — Я засмеялся диким смехом, как злодей в мультфильме. — Так что ты думаешь?

— Когда ты прав, то ты прав. Это классика.

— Именно. Так что от тебя требуется только одно — держать рот на замке.

— Конечно. Но Кайл?

— Да?

— Не вздумай сделать что-нибудь подобное со мной. У меня хватит мозгов не купиться на такое.

Я не был так в этом уверен, но сказал:

— Никогда, Слоан, — послушен, как лабрадор.

— И, Кайл?

— Да, что?

— Мое платье черное, и ткани на него ушло очень мало.

— Ммм. Звучит мило.

— Ага. Так что я хочу орхидею к нему. Пурпурную.

— Конечно, — сказал я, подумав, что со Слоан все вышло замечательно. Впрочем, как и с большинством людей, которых я знаю. Если ты даешь им то, что они хотят от тебя получить, они взамен дают тебе то, что тебе нужно от них.

Отключив телефон, я заглянул в школьный справочник в поисках девушки по имени Кендра. Я не слишком поверил Слоан, когда она пообещала ничего не говорить Кендре, и поэтому решил, что должен сам ей позвонить, чтобы не выпускать ситуацию из-под контроля.

Но когда я открыл справочник на букве Х, там не оказалось никакой Кендры Хилферти. Тогда я просмотрел все имена, от А до Я, затем еще раз, но так и не нашел никакой Кендры. Я попытался вспомнить, была ли она среди нас в начале года, но вскоре сдался. Девушка вроде неё не попала бы в моё поле зрения.

Около девяти часов я смотрел по ТВ репортаж с игры Янки, когда услышал, как отец отпирает дверь. Это было странно. Обычно он не приходил домой до того, когда я отправлялся спать. Я мог бы продолжать смотреть матч в своей комнате, но плазменный экран был в гостиной. Вдобавок я вроде как хотел рассказать отцу о выборах короля танцев. Не то чтобы это было так важно, но это была новость, на которую он мог хотя бы обратить внимание.

— Эй, угадай, что произошло?

— Что? Извини, Аарон. Я тебя не слышал. Тут кое-кто пытался поговорить со мной. — Он махнул мне рукой, чтобы я молчал, и его взгляд велел мне заткнуться. Он говорил по гарнитуре. Я всегда думал, что люди при этом выглядят абсолютными идиотами, словно говорят сами с собой. Он прошел на кухню и продолжил разговор. Я подумал было прибавить звук, но знал, что он взбесится. Он говорил, что это дурной тон — включать телевизор, когда он говорит по телефону. Проблема была в том, что он постоянно говорил по телефону.

Наконец, он закончил. Я слышал, как он открывает камеру Саб-Зиро (которую он всегда называл холодильником) в поисках обеда, оставленного экономкой. Затем я услышал, как открылась и закрылась микроволновка. Я знал, что теперь он выйдет из кухни, потому что у него было ровно три минуты, чтобы убить их разговорами со мной. Вполне достаточно.

— Как дела в школе?

Было весело. Трей и я проложили все необходимые провода, чтобы завтра взорвать бомбы. Нам нужно придумать, как достать автоматы, чтобы ты не заметил. Это не должно быть слишком трудно, учитывая, что тебя никогда нет рядом. Вчера я украл твою кредитку. Не думаю, что ты был бы против. Если б вообще заметил.

— Замечательно. Объявили финалистов на кандидатуры короля и королевы весенних танцев, я один из них. Говорят, что я, наверно, выиграю.

— Отлично, Кайл. — Он посмотрел на свой мобильный. Интересно, ответил бы он точно так же «Отлично, Кайл», если бы я сказал ему то, что подумал сначала.

Я попытался затронуть единственную тему, способную вызвать у него отклик: «Что-нибудь слышно от мамы?»

Мама бросила нас, когда мне было одиннадцать, потому что «должно существовать еще что-то, кроме этой рутины». Закончилось все это браком с пластическим хирургом и отъездом в Майами, так что она могла облучаться ультрафиолетом, сколько влезет, и не беспокоиться о старении. Или о том, чтобы позвонить мне.

— Что? А, она, наверное, где-то лечится от запоев. — Он посмотрел в сторону кухни, словно поторапливая микроволновку. — Они сегодня уволили Джессику Сильвер.

Джессика была его напарницей по репортажам, и таким образом разговор возвращался к его любимому предмету — ему самому.

— Почему? — спросил я.

— По официальной версии из-за ошибок в репортаже о деле Крамера.

Я понятия не имел, что это за дело Крамера.

Отец продолжал. — …Но между нами, если бы она избавилась от двух десятков фунтов после того, как родила ребенка, — или, еще лучше, если бы вообще не обзаводилась ребенком — она бы сохранила работу.

Это навело меня на размышления о том, что сказала Кендра. Ну и что? Люди хотят смотреть на кого-то красивого, а не на урода. Это свойственно человеку. И что тут неправильного?

— Она полная дура, — согласился я. Отец снова поглядел в сторону кухни, и я сказал: «Янки забили».

В этот момент запищала микроволновка.

— Что? — переспросил отец. Он сфокусировался на телевизоре, может секунд на десять. — Кайл, у меня много работы.

Затем он захватил тарелку и ушел в свою спальню, закрыв за собой дверь.

Ну ладно, может, Слоан и не сказала Кендре, что в действительности она будет моей парой на танцах. Но она рассказала об этом всем остальным. Когда я пришел в школу, две девушки, несомненно мечтавшие, чтобы я пригласил их, шарахнулись от меня, и как только я вошел в двери, возле меня оказался Трей.

— Слоан Хэйген. — Он поднял руку в приветственном жесте. — Отличная работа.

— Сойдет.

— Сойдет, — передразнил он. — Она, наверное, самая красивая девчонка в школе.

— Почему я должен соглашаться на что-то иное, чем самое лучшее?

Я почти уверен, что Кендра тоже была в курсе, поэтому удивился, когда во время перемены она подошла ко мне в коридоре: — Привет, — она взяла меня под руку.

— Привет! — Я попытался не отдернуть свою руку и не обернуться — не смотрит ли кто-нибудь на меня, когда ко мне цепляется эта дефективная. — Я пытался позвонить тебе вчера вечером.

Впервые она выглядела встревоженной. — Меня нет в списке. Я… ну, новенькая, с этого года. Студент по обмену.

— Я догадался. — Она все еще держалась за меня. Мимо проходили некоторые мои друзья, и машинально я попытался освободиться от ее хватки.

— Ой! — она поцарапала меня ногтем.

— Прости.

— Итак, мы все же идем на танцы?

— Конечно. Почему бы и нет? — Она взглянула на меня.

Я как раз собирался поведать ей о том, что нам нужно встретиться на танцах, потому что мой папа не мог подвести нас из-за шестичасовых новостей, когда она сказала: — Я думаю, что мы должны просто встретиться там.

— Правда? Большинство девушек предпочитают что-то типа королевского эскорта.

— Нет. Это странно, но мою маму, пожалуй, не напугает то, что я иду на танцы с мальчиком.

В отличие от кого? Оборотня?

Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Хорошо. Я куплю тебе билет, и мы увидимся там.

— Увидимся там, — она собралась уходить.

Я тоже собрался идти, но затем вспомнил, что сказала Слоан насчет бутоньерки. Я подумал, что должен спросить ее об этом, для большего правдоподобия. — Кендра, какого цвета платье ты наденешь? Мой папа говорит, что у меня должна быть бутоньерка.

— О, я еще не думала о том, что надену. Что-нибудь черное — это мой фирменный цвет. Но маленькая белая роза подойдет к любой одежде, ведь так? И это символ чистоты.

Она была настолько невероятно уродлива, что я на секунду представил, на что это было бы похоже, если бы я на самом деле решил пойти с ней на танцы, наклонялся бы к ней, смотрел на ее кривые зубы и крючковатый нос, и эти жуткие зеленые глаза, и прицеплял бы бутоньерку, в то время как все мои друзья стояли и смеялись надо мной. На секунду я вообразил, что она действительно ведьма. Невозможно. Ведьмы не существуют.

— Я принесу тебе розу, — сказал я. — Так что, увидимся на танцах?

— Это будет незабываемая ночь.

В день танцев я влез в смокинг, который Магда взяла для меня в аренду по отцовской кредитке. Замечательная штука — иметь отца, которого нет рядом, он покупает тебе всякое барахло, потому что это легче, чем спорить. Родители Трея, например, совершенные скряги — заставили его выбирать между игровыми приставками Xbox и Wii. Беспокоятся, как бы не испортить его, или что-то типа того. Мой отец купил мне обе. Затем я разговаривал с Треем по телефону (отцовскому), дожидаясь прибытия лимузина (проплаченного… отцом). Я проверил Саб-Зиро на наличие бутоньерки, которую должна была забрать у флориста Магда. Слоан повторила раз пятнадцать-шестнадцать, что ее платье «черное и очень сексуальное», и что я не пожалею, если раздобуду бутоньерку из орхидеи. Так что именно такую я и велел купить Магде.

— Ты когда-нибудь задумывался, что школьные танцы — это форма легализованной проституции? — спросил я Трея по телефону.

Он рассмеялся. — В каком смысле?

— Я хочу сказать, что я (на самом деле мой отец) спустил пять сотен или около того на смокинг, лимузин, билеты и бутоньерку, и в ответ я получаю кое-что. Как, по-твоему, это называется?

Трей засмеялся. — Классика.

Я заглянул в холодильник за цветком. — Где…

— Что случилось?

— Ничего. Мне нужно идти.

Я потянулся в глубину Саб-Зиро, но там не было орхидеи. Единственным цветком там была одинокая белая роза.

— Магда! — заорал я. — Где, черт побери, бутоньерка из орхидеи, которую ты должна была получить? Откуда взялась роза? — Я твердо знал, что розы куда дешевле орхидей. — Магда!

Ответа нет.

Наконец, я нашел ее в прачечной, отстирывающей воротник одной из папиных рубашек. Довольно непыльная работенка, по-моему. Отец работает двадцать четыре часа семь дней в неделю и не создает беспорядка. Я в основном находился в школе, а если за ее пределами, то на максимальном удалении от дома. Так что, в целом, она получала зарплату и свободное распоряжение квартирой, а ей надо было стирать, пылесосить, смотреть сериалы и валяться весь день.

Это, и выполнение нескольких простых поручений, которые она, как выяснилось, не способна была выполнить.

— Это что такое? — сказал я, пихая пластиковую коробку с бутоньеркой ей под нос. На самом деле, это не то, что я сказал. Я добавил несколько нецензурных слов, которые она, скорее всего, даже не поняла.

Она отступила от моей руки. Все ожерелья вокруг ее шеи зазвенели. — Красивая, не правда ли?

— Красивая? Это роза. Я сказал орхидея. Ор-хи-дея. Ты настолько тупа, что не знаешь, что такое орхидея?

Она даже не отреагировала на оскорбление, что лишний раз подтверждало ее тупость. Она работала у нас всего несколько недель, но оказалась глупее, чем последняя экономка, которую уволили за то, что та положила свою дешевую красную футболку с нашим бельем. Магда не перестала выкручивать белье, но вытаращилась на розу, как будто она была от нее в восторге.

— Я знаю, что такое орхидея, мистер Кайл. Гордый, тщеславный цветок. Но как вы можете не видеть красоту этой розы?

Я посмотрел на розу. Она была чисто белой и, казалось, растет на глазах. Я отвел взгляд. Когда я посмотрел вновь, все, что я увидел — это лицо Слоан, когда я появлюсь с неправильным цветком. Ласки мне сегодня не достанется, и все это было из-за Магды. Тупая роза, тупая Магда.

— Розы дешевые, — сказал я.

— Красивые вещи дороги, независимо от цены. Тот, кто не знает, как разглядеть ценности в жизни, никогда не будет счастлив. Я желаю вам счастья, мистер Кайл.

Ага, и лучшие в жизни вещи достаются даром, так? Но что еще можно ожидать от того, кто зарабатывает на жизнь, стирая чужие трусы?

— Я думаю, она ужасна, — сказал я.

Она положила белье, которое держала, и быстро, насколько это было возможно, схватила розу.

— Тогда отдайте её мне.

— Ты что, обкурилась? — Я выбил коробочку из её рук. Она отскочила на пол. — Это и был твой план, да? Подсовываешь мне ненужное, чтобы я тебе это потом задаром отдал. Не выйдет.

Она посмотрела на розу, лежащую на полу: «Мне жаль Вас, мистер Кайл».

— Тебе жаль меня? — я расхохотался. — Как ты можешь жалеть меня? Ты домработница.

Она не ответила, просто потянулась за следующей рубашкой отца, словно уходила от ответа, разбирая одежду.

Я снова рассмеялся.

— Тебе стоит меня бояться. Ты должна просто в штаны писаться. Если я расскажу отцу, что ты вот так впустую растрачиваешь его деньги, он уволит тебя. Может даже депортировать. Тебе следует здорово меня бояться.

Она продолжала разбирать выстиранные вещи. Возможно, она даже не понимала английский достаточно для того, чтобы понять, что я говорил.

Я сдался. Я не хотел брать бутоньерку из розы, так как пришлось бы признать, что я собираюсь отдать ее Слоан. Но разве у меня был выбор? Я подобрал ее в углу, куда она отлетела. Пластиковая коробочка сломалась, цветок оказался на полу, и один из лепестков оторвался. Дешёвка. Я засунул отлетевший лепесток в карман брюк и уложил оставшуюся часть бутоньерки обратно в коробочку так аккуратно, как смог.

Я уже уходил, когда Магда сказала — на безупречном английском, кстати: — Я не боюсь тебя, Кайл. Я боюсь за тебя.

— А мне плевать.

Я планировал заехать за Слоан на лимузине, отдать ей цветок, а потом пожинать плоды всего этого предварительного планирования — ну, как минимум, долго и со вкусом целоваться в машине. В конце концов, мой отец неслабо потратился, и предполагалось, что вечер будет самым важным в моей жизни. Статус принца должен был мне пригодиться.

Но всё пошло не так.

Во-первых, Слоан буквально взорвалась, когда увидела бутоньерку для корсажа. Ну, или она взорвалась бы, если бы тесное платье, в котором она была, дало бы ей такую возможность.

— Ты что, слепой? — возмущалась она. Она сжала кулаки, на загорелых руках проступили мышцы. — Я сказала, что платье будет чёрным. Они не сочетаются.

— Цветок белый.

— Он не чисто-белый. Болван.

Я не понимал, что там за сложности с цветами. Но у принцесс свои привилегии.

— Послушай, — сказал я, — дура-экономка всё испортила. Я не виноват.

— Экономка? Ты даже не удосужился сам купить?

— А кто покупает такое лично? Я куплю тебе цветы в другой раз. — Я протянул ей коробочку с бутоньеркой. — Она симпатичная.

— Симпатичная дешевка. — Она выбила коробочку из моей руки. — Это не то, о чём я просила.

Я уставился на коробочку с украшением, валяющуюся на полу. Я просто хотел уйти. Но в этот момент появилась мамуля Слоан с последней новинкой фототехники, необходимой, чтобы запечатлеть Слоан неподвижно, Слоан в движении, Слоан слева от меня, Слоан справа, Слоан на переднем плане. Камера снимала, и миссис Хэйген, которая, будучи одинокой, была бы, вероятно, не прочь закрутить роман с моим отцом, ворковала: «Вот они, будущие принц и принцесса». Так что я сделал то, что полагалось сыну Роба Кингсбери. Я пнул в сторону дешёвую бутоньерку и мило улыбался в камеру, говоря все эти правильные слова о том, как прекрасно выглядит Слоан, какими великолепными будут танцы, бла-бла-бла….

Потом по неведомой мне причине я подобрал цветок с пола. Ещё один лепесток оторвался, я положил его в карман к первому и забрал коробочку.

Танцы были в Плазе. Когда мы приехали, я передал билеты девушке, которая их проверяла. Она посмотрела на бутоньерку.

— Красивый цветок, — сказала она.

Я взглянул на нее, думая, что она шутит. Она не шутила. Возможно, у нас с ней были общие занятия, она была своего рода серой мышкой с рыжей косичкой и веснушками. Она была не похожа на посетителей Плазы. Она, наверно, была на стипендии, так как именно таких заставляли выполнять всю нудную работу вроде проверки билетов. Ясно, что ее никто не пригласил на танцы, и никто не дарил ей цветов, даже дешевых, сломанных роз. Я взглянул на Слоан, которая радостно воссоединилась с пятьюдесятью близкими подружками, которых не видела со вчерашнего дня, с того момента как все девчонки смылись из школы, чтобы посвятить день перед танцами педикюру и другим СПА-процедурам. Почти всю дорогу Слоан пилила меня из-за украшения — совсем не то, что я планировал — и она всё ещё отказывалась взять его.

— Эй, хочешь его? — сказал я девушке.

— Это некрасиво, — сказала она.

— Что именно? — я попытался вспомнить, прикалывался ли я над ней когда-либо. Не-а. Она была недостаточно страшненькой, чтобы дразнить её, просто полный ноль, не стоящий моего внимания.

— Издеваться надо мной, притворяясь, что хочешь подарить мне цветок, а потом забрать его обратно.

— Я не притворяюсь. Ты можешь взять его. — Было так странно, что она вообще обратила внимание на дурацкую розу. — Цветок оказался не того цвета для платья моей девушки, ну, или что-то в этом духе, так что она его носить не будет. Он просто завянет, так что ты можешь забрать его. — Я протянул ей розу.

— Ну, раз ты так говоришь… — она улыбнулась, принимая от меня цветок. Я старался не замечать её неровных зубов. Почему она не носила скобки? — Спасибо. Она прекрасна.

— Наслаждайся.

Я отошёл, неуверенно улыбаясь. Зачем я это сделал? У меня точно не было привычки делать одолжения страшилкам. Мне было интересно, все ли бедняки так радуются при виде таких дурацких мелочей? Я не мог вспомнить, когда в последний раз был взволнован из-за чего-нибудь. В любом случае, было забавно, что Слоан в конечном итоге прекратит своё нытьё и захочет розу, а я скажу, что у меня её нет.

Я огляделся в поисках Кендры. Я почти забыл о Кендре, но моё чутье, как обычно, было безупречным, потому что вот она — неуверенно пробирается сквозь центральный вход. Она была одета в чёрное с пурпурным платье, выглядевшее как бальный костюм Гарри Поттера, и она высматривала меня.

— Эй, где твой билет? — спросила её одна из праздно шатавшихся контролерш.

— Ой… у меня его нет… Я просто ищу кое-кого.

Я увидел вспышку жалости на лице контролёрши, как будто она точно знала, что здесь происходит, неудачник понимает неудачника. Но она сказала: «Извини, я не могу пропустить тебя без билета».

— Я жду своего парня.

Ещё один жалостливый взгляд. — Ладно, — ответила волонтёр. — Просто встань чуть в сторонке.

— Хорошо.

Я подошёл к Слоан. Показал ей туда, где с видом неудачницы стояла Кендра. — Шоу начинается.

В это время Кендра меня заметила.

Слоан знала, что делать. И хотя она всё ещё злилась на меня, она была девчонкой того типа, что никогда не упустит случая хорошенько унизить другую. Она схватила меня и запечатлела на моих губах сочный поцелуй. — Я люблю тебя, Кайл.

Очень мило. Не повторяя этих слов, я тоже поцеловал её.

Когда мы закончили, Кендра смотрела прямо на нас. Я подошёл к ней.

— На что уставилась, уродина?

Я ожидал, что она заплачет. Было весело пинать ботаников, доводя их до слёз, а потом добивать их дальше. На какое-то время этот вечер станет интересным. Это почти возместило мне неудачу с паршивым украшением.

Но вместо этого она сказала: «Ты на самом деле сделал это».

— Сделал что? — спросил я.

— Посмотри на неё, — захихикала Слоан. — Она вся упакована в это уродское платье. Из-за него она выглядит ещё толще.

— Ага, где ты его откопала? — спросил я. — На свалке?

— Это платье моей бабушки, — сказала Кендра.

— Все вокруг покупают для танцев новые платья, — я рассмеялся.

— Значит, ты действительно так поступил? — сказала она. — Ты на самом деле пригласил меня на танцы, зная, что у тебя назначено свидание с другой, просто, чтобы выставить меня идиоткой?

Я снова засмеялся. — Ты действительно думала, что кто-то вроде меня пригласит на танцы такую как ты?

— Нет, не думала. Но я надеялась, что ты не сделаешь моё решение таким легким, Кайл.

— Какое ещё решение?

Позади меня Слоан с хохотом тянула: «Неудачница», и вскоре остальные начали подхватывать, пока, в конце концов, весь зал не загудел этим словом, так что мне сложно было сохранять ясность мысли.

Я посмотрел на девушку, на Кендру. Она не плакала. И смущённой она тоже не выглядела. У нее был такой сосредоточенный взгляд, как у той девчонки, Кэрри, в старом фильме по Стивену Кингу, где она развила телекинетическую силу и мочила своих врагов. И я почти ожидал, что Кендра начнёт делать так же — убивать людей силой взгляда. Но вместо этого тихим голосом, чтобы услышал только я, она сказала: «Ты увидишь». И ушла.

Краткое содержание прошедшего вечера: картина типичных танцев — дурацкая музыка, распорядители, старающиеся удержать нас от фактического спаривания на танцполе. Все атрибуты якобы вечеринки перед последующей реальной вечеринкой.

Но я продолжал слышать слова Кендры, звенящие в ушах: «Ты увидишь». Слоан стала куда приветливей, а как только нас короновали, она окончательно сменила гнев на милость. Популярность и власть, которую она даёт, для некоторых девчонок срабатывают как афродизиаки. Слоан была из таких. Мы стояли на сцене во время церемонии коронации. Слоана наклонилась ко мне.

— Моей мамы сегодня не будет. — Она взяла мою руку и положила ее на свою задницу.

Я убрал руку. — Великолепно.

Ты увидишь.

Она продолжила, прижимаясь ближе и жарко дыша мне в ухо: — Она поехала в оперу — это три с половиной часа. Я звонила в Метрополитен-опера, чтобы выяснить. И обычно, после она обедает. Её не будет дома почти до часу ночи… Я имею в виду, если ты хочешь ненадолго заехать. — Ее рука скользнула мне на живот, незаметно приближаясь к Опасной Зоне. Невероятно. Она лапала меня на глазах у всей школы.

Я отодвинулся. — У меня лимузин только до полуночи.

Бретт Дэвис, который был принцем в прошлом году, подошёл, чтобы водрузить на меня корону. Я опустил голову, чтобы смиренно принять ее.

— Пользуйся ею мудро, — сказал Бретт.

— Жмот, — сказала Слоан. — Я не стою того, чтобы вызвать такси? Ты это хочешь сказать?

Что же означало «Ты увидишь»? Слоан с Бреттом были слишком близко, перекрывая мне кислород. Люди и предметы надвигались на меня со всех сторон. Я не мог ясно мыслить.

— Кайл Кингсбери, отвечай мне.

— Да отстанешь ты от меня?! — взорвался я.

Казалось, все и вся в зале замерли, когда я сказал это.

— Ублюдок, — произнесла Слоан.

— Я должен вернуться домой, — сказал я. — Ты хочешь остаться или возьмёшь лимузин?

Ты увидишь.

— Ты думаешь, что уходишь? Кидаешь меня? — прошептала Слоан достаточно громко, чтобы услышали все в радиусе десяти миль. — Если ты оставишь меня здесь, это станет последним, что ты когда-либо делал. Так что улыбайся и танцуй со мной. Я не позволю тебе уничтожить мой вечер, Кайл.

Так что, вот так я и поступил. Я улыбался и танцевал с ней. А потом я отвёз её к ней домой, пил водку «Абсолют», украденную из бара её родителей (Слоан предложила выпить за «Абсолютную королевскую пару!»), и делал всё то, что она ожидала от меня, и я когда-то ожидал тоже, и старался забыть голос в моей голове, голос, говорящий «Ты увидишь» снова и снова. И наконец-то, в одиннадцать сорок пять я сбежал.

Когда я добрался домой, в моей спальне горел свет. Странно. Может, Магда убиралась там и забыла выключить. Но когда я распахнул дверь, на моей кровати сидела ведьма.

— Что ты здесь делаешь? — я произнёс это достаточно громко, чтобы попытаться скрыть дрожащий голос, льющийся с меня пот и бешеный пульс, словно я пробежал марафон.

И всё же я не могу сказать, что удивился, увидев её. Я всё время ожидал встречи с ней, ещё с танцев. Я просто не знал, когда и как.

Она уставилась на меня. Я снова обратил внимание на её глаза, такого же бутылочного цвета, как и волосы, и у меня мелькнула эта ненормальная мысль: А что, если цвет натуральный — и глаз и волос? Что если они у неё такие и растут?

Бред.

— Что ты делаешь в моем доме? — повторил я. Она улыбнулась. Впервые я заметил, что она держала зеркало, такое же, как в тот первый день на скамейке. Она вглядывалась в него, монотонно бормоча: — Воздаяние. Совершенное правосудие. По заслугам. Возмездие.

Я смотрел на неё. В тот момент, когда она произносила слова, она не выглядела такой уродливой, как я её запомнил. Были только эти глаза, эти сияющие зелёные глаза. Её кожа тоже светилась.

— Что значит «Возмездие»?

— Расширяй лексикон, Кайл. Тебе следует выучить это слово. Ты его зарубишь себе на носу. Это означает заслуженное наказание.

Наказание. Годами многие люди — домработницы, мои учителя — угрожали мне наказаниями. Они никогда не доводили дело до конца. Как правило, у меня получалось по-своему очаровать их. От некоторых откупался отец. Но что если она была какой-нибудь невменяемой сумасшедшей?

— Послушай, — сказал я. — Насчёт сегодняшнего вечера. Я прошу прощения. Я не думал, что ты действительно появишься. Я знал, что на самом деле не нравлюсь тебе, так что не думал, что ты по-настоящему обидишься. — Мне надо было быть милашкой. Она совершенно очевидно была не в себе. А что если у неё пистолет под всей этой одеждой?

— Да.

— Да — что?

— Да, ты мне не нравишься, и, нет, ты меня не обидел.

— О, — я начал играть образ хорошего мальчика, всегда выручавший с учителями. В этот момент я заметил одну странность. Её нос, который раньше казался мне длинным и ведьминским, теперь таким не был. Должно быть, так падали тени. — Хорошо. Так мы квиты?

— Я не обиделась, потому что знала, что ты отошьёшь меня, Кайл, знала, что ты жестокий и бездушный, и что, будь у тебя возможность, ты обидишь любого… просто чтобы показать, что ты можешь это сделать.

Я встретился с ней глазами. Её ресницы выглядели по-другому. Длиннее. Я покачал головой: — Не поэтому.

— Тогда почему? — Её губы были кроваво-красными.

— Да что здесь происходит?

— Я уже сказала. Возмездие. Ты узнаешь, что значит не быть красивым, а быть настолько же уродливым снаружи, как и внутри. Если ты хорошо усвоишь свой урок, то, возможно, сможешь отменить моё заклинание. Если же нет, то навсегда останешься со своей карой.

По мере того, как она продолжала говорить, её щеки становились румянее. Она сбросила свой плащ, и обнаружилось, что она была просто красавицей, пусть даже и зеленоволосой. Но вот что было странным — как у неё получилось так измениться? У меня потихоньку ехала крыша. Но я не мог сдать назад. Я не мог её бояться. Так что я попробовал снова. Там, где не срабатывало очарование, обычно работало упоминание отца.

Я произнёс: — Ты же знаешь, что у моего отца много денег и связей.

«Им всем что-то нужно, Кайл».

— И что?

— И я знаю, как, должно быть, нелегко быть учащейся, получающей стипендию, в такой школе как Таттл, но мой отец может, как бы, подмазать колёса, и у тебя будет всё, что захочешь. Деньги. Рекомендации в колледж, даже съёмка в вечерних новостях, если я его попрошу. Ты что, маскировалась раньше? На самом деле ты довольно горячая штучка, знаешь? Ты должна классно смотреться на телевидении.

— Ты и правда так думаешь?

— Конечно… Я… — я замолчал. Она смеялась.

— Я не посещаю Таттл, — сказала она. — Я вообще не хожу в школу, и не живу здесь или где бы то ни было. Я стара как время и юна как рассвет. Потусторонних существ невозможно подкупить.

Ох.

— Так ты говоришь, что ты… ты… ведьма?

Её волосы, развевающиеся вокруг лица, казались то зелёными, то пурпурными, то чёрными, как свет стробоскопа. Я осознал, что затаил дыхание в ожидании её ответа.

— Да.

— Ясно, — сказал я, прозревая. Она была абсолютно сумасшедшей.

— Кайл Кингсбери, то, что ты сделал, было отвратительно. И это было не в первый раз. Всю твою жизнь с тобой носились как с писаной торбой из-за твоей красоты, и всю свою жизнь ты использовал эту красоту, чтобы проявлять жестокость к тем, кто не был так удачлив.

— Это не правда.

— Во втором классе ты сказал Терри Фишер, что у нее плоская голова из-за того, что мать прижала ее дверью машины. Она час проплакала.

— Я же был ребенком.

— Возможно. Но в шестом классе у тебя была вечеринка в баре игровых автоматов Gameworks, ты пригласил весь класс, кроме двух детей — Лары Риттер и Дэвида Суини. Ты сказал им, что они слишком уродливы, чтобы их пропустили внутрь. — Она взглянула на меня. — Ты думаешь, это смешно?

Ну, да. Вроде того. Но я сказал: — Всё равно это было давно. У меня тогда были проблемы. В том году от нас ушла мама.

Казалось, Кендра стала выше.

— В прошлом году Уимберли Сойер втрескалась в тебя по уши. Ты попросил у неё номер телефона, а потом вместе со своими дружками мучил её непристойными телефонными звонками до тех пор, пока её родители не сменили номер. Ты знаешь, как ей было стыдно из-за всего этого? Подумай об этом.

На одну секунду я представил, каково было бы оказаться на месте Уимберли и рассказывать отцу, что в школе меня все ненавидят. И в течение одной секунды мне было невыносимо думать об этом. Уимберли не просто сменила номер. В конце года она ушла из Таттла.

— Ты права, — сказал я. — Я был сволочью. Больше я так не сделаю.

Я почти поверил в это. Она была права. Мне следует стать лучше. Я не знаю, почему временами был злым и жестоким. Иногда я говорил себе, что надо быть добрее к людям. Но уже через час или около того, я всегда забывал об этом, потому что мне нравилось ощущать себя выше и лучше их всех. Возможно, психолог — один из тех парней с телевидения, сказал бы, что я творил всё это, чтобы почувствовать собственную важность, так как мои родители не уделяли мне достаточно внимания, ну, или что-нибудь в таком духе. Но всё было не так, не совсем так. Просто как будто иногда я ничего не мог с этим поделать. В гостиной старинные часы начали бить полночь.

— Ты прав, — сказала ведьма, разводя своими теперь такими тонкими руками. — Ты больше такого не сделаешь. В некоторых странах, когда человек что-то украл, ему отрубают руку. Если мужчина изнасиловал, его кастрируют. Таким образом, отнимают орудие преступления у того, кто его совершил.

Часы продолжали бить. Девять. Десять. Комната светилась и почти вращалась.

— Ты рехнулась? — я осматривал её руки, чтобы понять, нет ли у неё ножа, если она собралась попробовать что-то от меня отрезать. Я думал, что совершенно пьян, потому что всё это не могло происходить на самом деле. Ну не могла же она колдовать. Так и есть. Должно быть, у меня пьяный бред.

Часы закончили бить полночь. Кендра тронула моё плечо, разворачивая меня от себя так, чтобы я оказался лицом к зеркалу над моим комодом. — Кайл Кингсбери, собственной персоной.

Я повернулся и в шоке вытаращился на зрелище, открывшееся моим глазам.

— Что ты сделала со мной? — когда я произнёс это, мой голос изменился. Он превратился в рёв.

Она взмахнула рукой, вызвав дождь искр.

— Я превратила тебя в тебя же настоящего.

Я стал зверем.

Мистер Андерсон: Я рад, что многие из вас вернулись на этой неделе. Сегодня мы поговорим о реакции вашей семьи и друзей на превращение.

Чудовище Нью-Йорка: <- Сегодня я помолчу, в прошлый раз я уже выболтал всё, что можно.

Мистер Андерсон: Почему ты так сердит, Зверь?

Чудовище Нью-Йорка: А Вы бы не злились, если бы стали мной?

Мистер Андерсон: Я бы попытался подумать над выходом из этой ситуации.

Чудовище Нью-Йорка: Выхода нет.

Мистер Андерсон: Всегда есть выход. Без причин не проклинают.

Чудовище Нью-Йорка: Вы на стороне ВЕДЬМЫ???

Мистер Андерсон: Я этого не говорил.

Чудовище Нью-Йорка: Кроме того, как Вы можете быть так уверены в том, что выход есть?

Мистер Андерсон: Просто уверен, и всё.

Чудовище Нью-Йорка: Откуда Вы знаете, что снаружи нет множества рыб, птиц или пауков, которые на самом деле превращены и уже НИКОГДА не вернут прежний вид?

Молчунья: Я уверена, что таких рыб нет. Я бы знала.

Чудовище Нью-Йорка: У тебя что, есть какая-то магическая сила, чтобы знать наверняка? Потому что, если есть, то лучше используй свою силу, чтобы снова сделать меня таким, как раньше.

Мистер Андерсон: Зверь…

Молчунья: Могу я кое-что сказать?

Чудовище Нью-Йорка: Давай, Молчунья. Может, он оставит меня в покое.

Молчунья: Просто, я бы предпочла поговорить на запланированную тему, вместо того, чтобы выслушивать разглагольствования Зверя. Принимая во внимание трансформацию, реакция моей семьи беспокоит меня больше всего.

Мистер Андерсон: Интересно. Почему, Молчунья?

Молчунья: По-моему, это очевидно. Я доброволец, в отличие от остальных, и даже при самом лучшем раскладе я должна буду отвергнуть не только собственную семью, но и весь мой вид в целом.

Мистер Андерсон: Расскажи нам подробности, Молчунья.

Молчунья: Ну, я люблю этого парня, того, которого спасла, и я могла бы стать человеком и встретиться с ним, если пожертвую собственным голосом. Если он влюбится в меня = хэппи-энд. Но если не влюбится…. в общем, некоторый риск присутствует.

Чудовище Нью-Йорка: Откуда ты знаешь, что это настоящая любовь?

Медведь: Всегда есть определённый риск, когда сталкиваешься с силой убеждения ведьм.

Молчунья: С моей стороны это любовь, Зверь.

Медведь: <- не думает, что Молчунья должна идти на такой риск.

Чудовище Нью-Йорка: <- не верит в любовь.

Лягушонок: Мгу я сказать кое-что и мжте вы пдждть мня птмчто я пчтаю медлно

Молчунья: Конечно, Лягушонок. Мы подождём.

Лягушонок: Мне было тжло птмчто моя смья нкда не видела меня лгшкой. Я не мог погворть с ними. Они думают я исчз но я не исчзал. Моя сестр видела мня в 1й днь и скзала фу, лгушка с бородавками! Она вкинула мня наржу в дрьмо. Выкнула мня!!! Обдно что не возмжность расскзать им, что слчилось.

Молчунья: Это ужасно, Лягушка. Мне так жаль. [1]}}}}

Чудовище Нью-Йорка: Тебе лучше не разговаривать с ними, Лягушонок.

Медведь: Ты не знаешь, каково это, Зверь. Ты можешь говорить.

Молчунья: Будь добрее, Зверь. Будь человеком хоть немножко.

Чудовище Нью-Йорка: Я НЕ МОГУ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ!

Мистер Андерсон: Не ори, Зверь.

Лягушонок: Т дмаешь так птмчто т не знашь какво это не мочь пгврить с свой смья блше НКДА

Чудовище Нью-Йорка: Нет, Лягушонок. Я говорю так, п.ч. я знаю, каково это — иметь возможность поговорить со своей семьёй и увидеть, что они не хотят видеть тебя рядом, стыдятся тебя.

Молчунья: Вау, Зверь, это звучит ужасно.

Медведь: Да уж, прости. Расскажи нам об этом.

Чудовище Нью-Йорка: Я не хочу говорить об этом!

Молчунья: Поговори с нами, Зверь.

Мистер Андерсон: Ты завёл этот разговор. Думаю, ты действительно хочешь поговорить об этом.

Чудовище Нью-Йорка: НЕТ, НЕ ХОЧУ!

Мистер Андерсон: Полегче с воплями, Зверь. Если ты сделаешь это ещё раз, мне придётся попросить тебя покинуть нас.

Чудовище Нью-Йорка: Простите. caps lock застрял. Неудобно когтями печатать.

Чудовище Нью-Йорка: Эй, Миха, а откуда у медведя доступ в интернет? Или у лягушки?

Мистер Андерсон: Пожалуйста, Зверь, не меняй тему разговора.

Лягушонок: я пркрадывюсь в замок чтбы испльзвть комптр

Медведь: Я забрал с собой свой лэптоп. Wi-Fi теперь повсюду, даже в лесах.

Мистер Андерсон: Я хочу послушать о твоей семье, Зверь.

Чудовище Нью-Йорка: Только об отце. У меня есть только отец. Был отец.

Мистер Андерсон: Извини. Продолжай.

Чудовище Нью-Йорка: Я не хочу рассказывать о своём отце. Давайте сменим тему.

Молчунья: Наверняка тебе слишком больно говорить об этом. [3]}}}}

Чудовище Нью-Йорка: Я этого не говорил.

Молчунья: Не говорил. Тебе и не надо было говорить.

Чудовище Нью-Йорка: Прекрасно. ОК, ладно. Мне слишком больно, поэтому я не хочу говорить об этом. Та-да-да-дам! Все счастливы? Теперь мы можем поговорить ещё о чём-нибудь?

Молчунья: Простииииии!

Глава 2

Чудовище

Я был чудовищем.

Я смотрел на себя в зеркало. Я был животным, не то чтобы волком или медведем, гориллой или собакой, но каким-то ужасным прямоходящим существом, которое было почти человеком, но в то же время им не являлось. У меня были клыки, когти и отовсюду росла шерсть. Я, который смотрел свысока на людей с прыщами и дурным запахом изо рта, был монстром.

— Я показываю миру твою истинную сущность, — сказала Кендра. — Чудовища.

И я напал на нее, впиваясь когтями в ее шею. Я был животным, и из моего горла вместо слов вырывались животные звуки, которые я никогда бы не смог произнести раньше. Мои когти рвали ее одежду и ее саму. Я чувствовал запах крови, и пусть я не мог найти слов для этого, но я понимал, что я могу убить ее, как то животное, которым я стал.

Но что-то человеческое во мне заставило меня закричать:

— Что ты сделала? Измени меня обратно! Измени меня обратно, или я убью тебя! — мой голос был практически неузнаваем, я почти выл: — Я убью тебя!

А потом, вдруг, меня отбросило от нее, и я увидел, как ее одежда и ее тело восстанавливаются, словно никогда и не были разорваны

— Ты не можешь убить меня, — сказала она. — Я просто перевоплощусь, возможно, стану птицей или рыбой, или даже ящерицей. Я не могу отменить заклинание, это можешь сделать только ты.

Галлюцинация. Галлюцинация, галлюцинация. Такое не происходит с людьми в реальности. Это сон, вызванный неумеренным просмотром голливудских фильмов. Я устал, и выпитая вместе со Слоан водка нисколько не помогала. Когда я проснусь, все будет в порядке. Я должен проснуться!

— Ты не настоящая, — сказал я.

Но галлюцинация меня проигнорировала.

— В своей жизни ты был жестоким. Но за несколько часов до своего превращения ты сделал одно маленькое доброе дело. Именно из-за этого мизерного проявления доброты, из-за розы, я посчитала нужным предложить тебе еще один шанс.

Я понял, что она имела ввиду. Роза. Украшение из розы, которое я подарил той заучке на танцах. Я подарил ей розу только потому, что не знал, что мне с ней делать. Это считается? Это что, единственный раз, когда я с кем-то хорошо обошелся? Если так, то хуже некуда.

Она прочла мои мысли.

— Нет, это не такое уж большое доброе дело. И я не даю тебе несколько вторых попыток, лишь один маленький шанс. В своем кармане ты найдешь два лепестка.

Я засунул руку в карман. Там оказались два лепестка, опавших с розы, которые я засунул туда. Она не могла знать о них, разве что, прочитала все это в моих мыслях. Но я произнес:

— И что?

— Два лепестка — два года, чтобы найти того, кто сможет смотреть на твою безобразную внешность и найти что-то хорошее в тебе, что-то, за что можно полюбить. Если ты полюбишь ее в ответ, и она поцелует тебя в доказательство своих чувств, проклятие будет снято, ты снова обретешь свою привлекательную внешность. Если нет, то ты навсегда останешься чудовищем.

— Не слишком большой шанс, это уж точно.

Галлюцинация, сон. Может, она мне подсунула что-то вроде ЛСД? Но, как и все спящие, я продолжал спать дальше. Что еще мне делать, раз уж я не просыпаюсь?

— Никто не сможет полюбить меня такого.

— Ты не веришь, что кто сможет тебя полюбить, если ты не будешь красавцем?

— Я не верю, что кто-то сможет полюбить монстра.

Ведьма улыбнулась.

— Но разве ты трехголовый крылатый змей? Существо с клювом орла, ногами лошади и горбами верблюда? Лев, или, возможно, бизон? Эй, ты, по крайней мере, можешь ходить на двух ногах.

— Я хочу остаться тем, кем я был.

— Тогда тебе придется поискать того, кто будет лучше тебя и постараться заслужить ее любовь своей добротой.

Я усмехнулся.

— Ну да, добротой. Девушки, конечно же, думают, что доброта — это круто.

Кендра не обратила на меня внимания.

— Она должна полюбить тебя, несмотря на твой внешний вид. Вот уж непривычно для тебя, да? И помни, что ты должен полюбить ее в ответ — это будет труднее всего для тебя, и доказать это поцелуем.

Ага, поцеловать, конечно.

— Слушай, это все было действительно весело. А теперь преврати меня обратно, или что ты там сделала. Это не сказки, это Нью-Йорк.

Она покачала головой.

— У тебя есть два года.

А потом она ушла.

Это было два дня назад. И теперь я уже знал, что все это реальность, а не сон или галлюцинация. Реальность.

— Кайл, открой дверь!

Мой отец. Я избегал его, и Магду тоже, все выходные, целиком и полностью поселившись в своей комнате, питаясь бутербродами, которые у меня остались. Теперь я осматривал комнату. Сломано было почти все, что только можно было сломать. Я начал с зеркала по вполне понятным причинам. Затем я перешел к своему будильнику, своим хоккейным трофеям, а затем к каждой детали одежды в мое гардеробе — все равно мне уже ничего из этого не подходило. Я подобрал кусочек стекла и посмотрел в него. Ужас. Я опустил кусок стекла, размышляя о том, что один надрез на яремной вене — и все это прекратится. Мне никогда не придется столкнуться с лицами моих друзей, моего отца, не придется жить тем, кем я стал.

— Кайл! — его голос заставил меня вздрогнуть, и кусок стекла выпал из моей руки.

Этот окрик нужен был мне, чтобы прийти в себя. Отец сможет все уладить. Он богатый. Он знал пластических хирургов, дерматологов, самых лучших в Нью-Йорке. Он все уладит.

Я направился к двери.

Однажды, когда я был ребенком, и гулял на площади Таймс-Сквер с няней, я поднял голову и увидел отца на плазменном экране, выше всех остальных. Няня пыталась поторопить меня, но я не мог оторвать от него глаз; я заметил, что и другие люди смотрят на экран, наблюдают за моим отцом.

На следующее утро, когда отец в банном халате рассказывал маме какую-то длинную историю о телевещании той ночью, которое заставило всех этих людей смотреть на экраны, я боялся даже смотреть на него. Я все еще видел его таким большим, больше всех и высоко надо мной, где-то в небесах, словно Бог. Я боялся его. В тот день в школе я всем рассказывал, что мой отец — самый влиятельный человек в мире.

Это было очень давно. А теперь я знал, что мой отец не был идеалом, не был Богом. Я заходил в туалет после него, и знал, что и он не испражняется розами.

Но сейчас, подойдя к двери, я был вновь испуган. Я стоял, положив руку на дверную ручку, прижавшись заросшим мехом лицом к дереву.

— Я здесь, — сказал я очень тихо. — Я собираюсь открыть дверь.

— Так открывай ее.

И я толкнул дверь наружу. Казалось, умолкли все звуки Манхеттена, и я могу слышать каждый шорох, словно оказался в лесу: я слышал, как дверь спальни трется о коврик, слышал свое дыхание, биение своего сердца. Я даже не мог себе представить, что сделает мой отец, как он отреагирует на то, что его сын превратился в монстра.

А он выглядел… раздраженным.

— Что за… зачем ты натянул на себя это? И почему ты не в школе?

Ну конечно. Он решил, что это костюм. Любой бы так подумал. Я постарался говорить как можно мягче.

— Это и есть мое лицо. Пап, я не надевал маску.

Он уставился на меня, а затем рассмеялся.

— Ха-ха, Кайл. У нас на это нет времени.

Ты, что же, думаешь, что я трачу впустую твое драгоценное время? Но я изо всех сил пытался сохранить спокойствие. Я знал, что если рассержусь, то буду ворчать, рычать и скрести лапой пол, как животное в клетке.

Отец схватил клок шерсти на моем лице и резко дернул его. Я взвизгнул и, прежде чем я даже смог подумать, мои когти оказались рядом с его лицом. Я остановился, почувствовав, что моя лапа касается его щеки. Он уставился на меня, запаниковав. Он отпустил мою шерсть и отступил. Я видел, что он дрожит. О, Господи, мой отец дрожит…

— Пожалуйста, — сказал он, и я увидел, что его колени подкашиваются. Он замер напротив двери.

— Где Кайл? Что ты сделал с моим сыном? — он заглянул мне за спину, словно хотел оттолкнуть меня и пройти вовнутрь, но не посмел. — Что ты сделал? Почему ты находишься в моем доме?

Он едва ли не плакал, и я вместе с ним. Но я смог сказать ему ровным голосом:

— Папа, Кайл — это я. Я Кайл, твой сын. Разве ты не узнаешь мой голос? Закрой глаза, может, тогда ты сможешь узнать.

Но, как только я это сказал, меня посетила ужасная мысль. Может, он меня и не узнает. Мы же так мало разговаривали за последние несколько лет. Наверное, он не узнает мой голос. Скорее всего, он выгонит меня на улицу и заявит в полицию, что его сына похитили. А я буду вынужден спасаться бегством и жить под землей. Я стану городской легендой — монстр, живущий в нью-йоркской канализации…

— Папа, пожалуйста.

Я протянул руки, чтобы проверить, есть ли у меня еще отпечатки пальцев, даже если они теперь совсем другие. И посмотрел на него. Он закрыл глаза.

— Папа, пожалуйста, скажи, что ты узнаешь меня. Пожалуйста.

Он открыл глаза.

— Кайл, это действительно ты?

А когда я кивнул, он сказал:

— И ты не пытаешься разыграть меня? Потому что если это так, это совсем, совсем не смешно.

— Это не шутка, папа.

— Тогда что? Как? Ты болен? — он провел рукой по глазам.

— Это все ведьма, папуля.

Папуля? Я вернулся к тому слову, которое произнес только однажды, в те две минуты между моментом, когда я научился говорить, и моментом, когда я понял, что Роб Кингсбери никому не может быть «папулей».

Но я сказал:

— Папуля, прямо здесь, в Нью-Йорке, существуют ведьмы, — я замолчал. Он смотрел на меня, не моргая и не двигаясь, словно я превратил его в камень. А затем, очень медленно, он осел на пол.

Когда, наконец, он немного пришел в себя, он сказал:

— Это… эта штука… эта болезнь… состояние… чтобы ни случилось с тобой, Кайл… мы справимся с этим. Мы найдем доктора, и все уладим. Не переживай. Мой сын так выглядеть не должен.

И я почувствовал облегчение, хотя все еще нервничал. Облегчение потому, что был уверен — мой отец справится с тем, что никому больше не под силу. Мой отец был весьма известным человеком, и могущественным. Но нервничал потому, что он сказал: «Мой сын так выглядеть не должен».

Потому что, что случиться тогда со мной, если отец не сможет это уладить? Я ни мгновения не верил во второй шанс, который дала мне Кендра. Если мой отец не уладит это, моя жизнь кончена.

Отец ушел, пообещав вернуться на ланч, после того как он добудет нужную информацию. Но часы пробили уже час… два… Магда отправилась за покупками. А я узнал, что практически невозможно есть хлопья, когда у тебя когти. Собственно говоря, в таком случае есть трудно вообще. Я скормил своей звериной личности пакет ветчины из отеля. Интересно, я начну вскоре есть сырое мясо?

В 2:30 я узнал, что отец не приходил домой. Он хотя бы попытался сделать хоть что-нибудь, чтобы помочь мне? А поверили ли ему? Что он мог сказать: «Эй, мой сын превратился в какую-то сказочную зверюгу»?

В три я придумал запасной план. К сожалению, он подразумевал участие Слоан. Я набрал ее номер.

— Почему ты не звонил мне? — должен ли я добавить, что она тотчас же принялась ныть?

— Я сейчас тебе звоню.

— Но ты должен был позвонить мне до этого, в выходные.

Я постарался погасить в себе раздражение. Мне нужно быть милым с ней. Потому что она была моим лучшим шансом. Она всегда говорила, что любит меня. Так что если она меня поцелует, мы покончим с этим до того, как отец проконсультируется с первым же пластическим хирургом. Я понимал, что вера в то, что поцелуй изменит меня, несколько ненормальна, как и вера в магию. Но как я не мог верить в магию теперь?

— Малыш, мне очень жаль, но я себя плохо чувствовал. Кажется, я подцепил что-то в пятницу. Поэтому у меня и было такое отвратительное настроение, — я покашлял для убедительности.

— Это точно.

Это меня взбесило, но я сказал:

— Я знаю. Я вел себя как ничтожество, и я все испортил, да? — Я глубоко вздохнул и сказал то, что, я был уверен, она хотела услышать: — А ты так прекрасно выглядела в пятницу. Боже, ты была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел.

Она хихикнула.

— Спасибо, Кайл.

— У всех глаза на лоб вылезли, когда они увидели нас с тобой. Я был так счастлив.

— Да, я тоже. Слушай, я сейчас в Сохо, делаю покупки с Эмбер и Хейвуд. Но я смогу заехать к тебе после, может быть. Твоего отца нет дома, так ведь?

Я улыбнулся.

— Точно. Приложи свой телефон поближе к уху. Я хочу тебе сказать кое-что, но я не хочу, чтобы Эмбер и Хейвуд слышали это.

Она снова хихикнула.

— Окей. Что?

— Я люблю тебя, Слоан, — прошептал я. — Я так сильно люблю тебя…

— Я тоже тебя люблю, — сказала она со смешком. — Ты никогда не говорил это первым.

— Ты не дала мне закончить. Я люблю тебя так сильно, что любил бы тебя, даже если бы ты не была такой классной.

— Чего?

— Это правда. Я бы любил тебя, даже если бы ты была страшной.

Я слышал, как Магда слоняется у меня под дверью. Поэтому я понизил голос, чтобы она не смогла меня услышать.

— А ты бы любила меня, если бы я стал уродом?

Еще один смешок.

— Ты никогда не будешь уродливым, Кайл.

— Ну, а вдруг я бы был таким? Например, если бы у меня вскочил на носу огромный прыщ, ты бы любила меня?

— На носу? У тебя прыщ на носу?

— Это риторический вопрос. Но ты бы любила меня?

— Конечно. Это странно, Кайл. Ты такой странный. Мне пора идти.

— Но ты же приедешь после того, как сделаешь покупки?

— Да, конечно. Но мне нужно идти, Кайл.

— О’кей, увидимся позже, — прежде чем она повесила трубку, я услышал, как она, смеясь, говорила своим подружкам: «Он сказал, что любит меня». Все будет в порядке.

Было шесть часов. Я сказал Магде через дверь, что если придет Слоан, то ее нужно будет направить в мою комнату. Я сидел на своей кровати, задернув шторы в комнате и погасив свет, оставив только один слабый светильник. Я ждал. В темноте, к счастью, Слоан может даже не понять, как я выгляжу. Я одел старые отцовские джинсы, которые были больше моих, чтобы как можно сильнее прикрыть свое тело, и рубашку с длинными рукавами. Все, что мне было нужно — это один поцелуй. Любовь и поцелуй, как сказала ведьма. И я снова вернусь в свое прекрасное обличье, и эта грандиозная шутка закончится.

Наконец в дверь постучали.

— Заходи, — сказал я.

Она открыла дверь. Я хорошенько потрудился, чтобы убрать осколки стекла и ошметки бумаги. Я нашел два лепестка и спрятал их за лампочку в моем гардеробе, чтобы они не потерялись.

— А почему тут так темно? — спросила она. — Ты не хочешь, чтобы я увидела твой прыщ?

— Я хотел устроить романтическую обстановку, — я похлопал по дивану рядом со мной, стараясь, чтобы мой голос не срывался. — Я бы хотел восполнить пятницу. Я так тебя люблю, Слоан. Я готов сделать все, что угодно, лишь бы не потерять тебя.

— Извинение принято, — хихикнула она.

— Здорово, — и я снова похлопал по дивану, приглашая ее сесть рядом. — Может, мы поцелуемся, или…. что-то типа того? Мой отец на телевидении, так что, наверное, он вот-вот вернется.

Наконец она села, и я обхватил ее своими руками, прикрытыми рубашкой, притягивая ее ближе к себе.

— О, Кайл. Я так люблю, когда ты меня обнимаешь.

И ее руки двинулись вниз, с явным намерением попасть под мою рубашку, и… Нет. Она снова пыталась достать до моей промежности. Черт, мех меня выдаст с головой. Мне нужен был только один поцелуй, прежде чем она все заметит.

И я поцеловал ее прямо в губы. Я ждал, что ощущения будут вроде тех, когда меня превращали в зверя той ночью. Но нет — не было ничего.

— Фу, Кайл. Ты такой заросший, тебе нужно побриться.

Я отодвинулся от нее, пытаясь оказаться между ней и окном.

— Да, я не брился сегодня. Я же говорил тебе, что болен.

— Ну, а душ ты принимал? Иначе ты от меня ничего не получишь.

— Конечно, я мылся в душе.

— Давай я включу свет. Я хочу увидеть тебя, — и она потянулась к лампе.

Вспыхнул свет. А затем я услышал крик.

— Кто ты? Что ты? — она начала лупить меня. Я лишь защищался из боязни убить ее своими когтями.

— Убирайся от меня подальше!

— Слоан! Это же я, Кайл!

Но она продолжала меня пинать. Она занималась карате, и занятия не прошли даром. Было больно.

— Слоан, пожалуйста! Я знаю, что это звучит невероятно, но ты должна поверить мне! Та девчонка-гот — она действительно ведьма!

Слоан прекратила свои попытки меня убить и уставилась на меня.

— Ведьма? Ты думаешь, что я дура? Ты думаешь, что я поверю, что здесь была ведьма?

— Посмотри на меня! Как еще это можно объяснить?

Она протянула руку, чтобы дотронуться до моего мохнатого лица, но тут же отдернула рука обратно:

— Все, я убираюсь отсюда, — и направилась к двери.

— Слоан… — я кинулся за ней и встал у нее на дороге.

— Убирайся! Я не знаю, что с тобой не так, но, все равно, уйди с мой дороги, урод!

— Пожалуйста, Слоан. Ты можешь это исправить. Она сказала, что я буду в таком виде, пока кто-то не полюбит меня и не поцелует в доказательство своей любви. Мы должны попробовать еще раз.

— Ты хочешь, чтобы я тебя сейчас поцеловала?

Все шло не так. Но, может быть, то, что она обо всем знала, было и к лучшему. Наверное, ей следовало знать, что она целует чудовище.

— Поцелуй меня, и я снова стану нормальным.

Я чувствовал, что дрожу — люди так себя чувствуют перед тем как расплакаться, но это было бы уже чересчур.

— Ты ведь говорила, что любишь меня.

— Это было тогда, когда ты был куда симпатичнее! — Она попыталась проскочить мимо меня, но я снова был у нее на пути. — Что на самом деле случилось с тобой?

— Я же сказал тебе, это была…

— Не повторяй это снова! Можно подумать, я верю в проклятия, ты, неудачник.

— Там, внутри, я все тот же, и если ты поцелуешь меня, все будет так же как и прежде. Мы будем самыми главными в школе. Пожалуйста, только один поцелуй.

Кажется, она на минуту задумалась о том, чтобы сделать это. Она обернулась ко мне. Но когда я нагнулся, чтобы поцеловать ее, она ловко поднырнула под моей рукой и выскочила из комнаты.

— Слоан! Вернись! — я выскочил за ней из комнаты, даже не думая о том, что меня может увидеть Магда или еще кто-то.

— Пожалуйста! Я люблю тебя, Слоан!

— Убери от меня свои лапы! — она открыла дверь. — Дай мне знать, когда у тебя пройдет эта штука или как там ее, — и она вышла в холл.

Я выскочил за дверь.

— Слоан?

— Что? — она давила кнопку лифта, надеясь его поторопить.

— Никому не говори, ага?

— О, поверь мне, Кайл, я не скажу об этом ни одной живой душе. Они точно подумают, что я сошла с ума. Должно быть, я действительно спятила, — она снова взглянула на меня и вздрогнула.

Лифт раскрылся, и она уехала. Я вернулся обратно в свою комнату и улегся на кровать. В комнате все еще пахло ее духами, и запах был мне неприятен. Я не любил Слоан, так что меня не слишком удивило то, что и она меня не любит. Наверное, именно поэтому поцелуй не сработал. Ведьма ведь говорила, что и я должен быть влюблен.

Я никогда никого не любил, даже когда был в своем нормальном состоянии, и все всегда проводили со мной время только из-за моего статуса, из-за того, что у меня много денег и потому, что со мной было классно тусоваться. Я всего лишь хотел того же, чего хотело большинство девушек — хорошо провести время. А все остальное могло подождать.

Есть ли у меня шанс когда-либо найти ту девушку, которая полюбит меня в моем нынешнем состоянии? И, наверное, ответить взаимностью на ее чувства будет труднее всего.

Заметка на память: Доктора не могут излечить от превращения в чудовище.

Следующие несколько недель мы с отцом потратили на разъезды по всему Нью-Йорку и консультации десятков докторов, говоривших на разных языках и с разными акцентами о том, что меня сглазили. Мы ездили в пригороды Нью-Йорка на прием к ведьмам и колдунам вуду. С тем же результатом. Они не знали, как я стал чудовищем, и ничего не могли с этим поделать.

— Мне очень жаль, мистер Кингсбери, — сказал отцу последний доктор.

Мы сидели в офисе то ли в Айове, то ли в Айдахо, то ли в Иллинойсе. Поездка туда заняла тринадцать долгих, безмолвных часов, а когда мы останавливались на отдых, мне приходилось одеваться как восточной женщине, чтобы одежда полностью прикрывала мое тело и лицо. Доктор работал в соседнем городе, но отец договорился о конфиденциальной встрече с ним на выходных в его сельском домике. Отец не хотел, чтобы меня видел кто-то из посторонних. Я выглянул в окно. Трава была зеленой, чего я не замечал раньше, и на кустах распустились разноцветные розы. Я посмотрел на них. Они были красивыми, как и говорила Магда.

— Да, мне тоже жаль.

— Нам очень нравится, как вы ведете новости, мистер Кингсбери, — произнес доктор Эндекотт. — Особенно моей жене, которая, пожалуй, даже чуточку влюблена в вас.

О Боже! Этот парень собирается взять у него автограф, или предложит попробовать втроем?

— Может, мне стоит пойти в школу для слепых? — вклинился я.

Доктор остановился то ли на середине своего предложения, то ли рассуждения.

— Что, Кайл?

Он был единственным, кто назвал меня по имени. Тот колдун вуду из Восточного поселка называл меня порождением дьявола (что, как мне кажется, было настолько же оскорбительно для отца, как и для меня). Я хотел уехать оттуда сразу же, но отец разговаривал с ним, пока наконец не выяснил — сюрприз, сюрприз! — что он не сможет мне помочь. Я никого не мог винить в том, что они не хотят со мной общаться. Я бы тоже сам себя избегал, поэтому мне моя идея показалась замечательной.

— Школа для слепых, — произнес я. — Может, мне стоит пойти в такую школу?

Это было бы здорово. Слепая девушка не сможет увидеть, насколько я уродлив, так что я вполне могу воспользоваться шармом Кингсбери, для того, чтобы она в меня влюбилась.

— Но ты же не слепой, Кайл, — сказал доктор.

— А разве мы не сможем сказать им обратного? Что я потерял зрение из-за несчастного случая на охоте или чего-то в этом роде?

Он покачал головой.

— Нет. Кайл, поверь, я знаю, что ты чувствуешь.

— Да уж конечно.

— Нет, на самом деле. Я немного понимаю тебя. Когда я был подростком, у меня было очень плохое состояние кожи на лице. Я испробовал кучу лекарств и препаратов, наступало улучшение, а потом становилось еще хуже. Я чувствовал себя настолько уродливым и несчастным; мне казалось, что никто и никогда не захочет быть рядом со мной. Но, в конце концов, я вырос и женился, — он указал на фото симпатичной блондинки.

— Что означает, что после того как вы закончили медицинский колледж и заработали кучу денег, женщины перестали обращать внимание на вашу внешность, — фыркнул отец.

— Папа… — попытался остановить его я. Но подумал я о том же.

— Вы сравниваете это с прыщами? — отец указал на меня. — Он — зверь. Однажды утром он проснулся животным. Конечно, медицина…

— Мистер Кингсбери, перестаньте так говорить. Кайл не зверь.

— А как вы это можете назвать? Какой здесь можно употребить термин?

Доктор покачал головой.

— Я не знаю. Я знаю только то, что фактически затронута только его внешность, только то, кем он был снаружи.

Он накрыл своей ладонью мою руку. Никто другой не пытался этого делать.

— Кайл, я понимаю, это сложно, но я уверен, твои друзья научатся воспринимать тебя таким и будут снисходительны.

— Да на какой планете вы живете? — закричал я. — Потому что это точно не Земля. Я не знаю ни одного доброго человека. И более того, я не хочу знать. Они все неудачники. У меня нет каких-то незначительных дефектов. И я не в инвалидной коляске. Я — урод, в буквальном смысле этого слова. — Я отвернулся, чтобы они не увидели моего отчаяния.

— Доктор Эндекотт, — начал мой отец. — Мы посетили более дюжины докторов и больниц. В какой-то момент… — Он замолчал. — Нам вас рекомендовали многие. И если дело в деньгах, я заплачу любую сумму, чтобы помочь сыну. Это не страховой случай.

— Я все понимаю, мистер Кингсбери, — произнес доктор. — Мне жаль…

— И не переживайте о риске. Я подпишу отказную. Думаю, мы с Кайлом оба согласны рискнуть… всем, нежели он останется таким. Не так ли, Кайл?

Я кивнул, хотя в душе осознавал, что мой отец скорее смирится с моей смертью, чем с моим нынешним внешним видом. — Да.

— Мне жаль, мистер Кингсбери, но дело действительно не в деньгах или риске. В его случае просто ничего нельзя сделать. Я думал о возможной пересадке кожи и пластической операции лица, но потом провел кое-какие тесты, и…

— Что? — спросил отец.

— Самое странное, что я когда либо видел. Структура кожного покрова оставалась неизменной, что бы я не делал. Так, как будто она вообще не поддается трансформации.

— Это абсурдно. Изменить можно все, что угодно.

— Нет. Это не похоже ни на что, с чем мне приходилось сталкиваться ранее. Я не знаю, что могло стать причиной этого.

Отец резко перевел взгляд на меня. Я знал, он не хочет, чтобы я рассказывал кому-нибудь о ведьме. Просто он сам еще не верил в это. Он до сих пор думал, что у меня какое-то странное заболевание, с которым справится медицина.

Доктор Эндекотт продолжил. — Я бы хотел провести еще кое-какие тесты в исследовательских целях.

— Помогут ли они сделать моего сына нормальным?

— Нет, но мы сможем более подробно изучить его состояние.

— Мой сын не будет подопытным кроликом, — отрезал отец.

Доктор кивнул. — Мне жаль, мистер Кингсбери. Единственное, что я могу вам посоветовать — поговорите с сыном, научите его воспринимать ситуацию настолько позитивно, насколько он сможет.

Отец вяло улыбнулся. — Конечно, так и поступлю. Я уже думал над этим.

— Вот и хорошо. — Доктор Эндекотт повернулся ко мне. — И еще, Кайл, мне очень жаль, что я не смог тебе помочь, но ты должен понять, что это еще не конец, если ты только сам не позволишь ситуации взять над тобой верх. Многие люди, будучи инвалидами, достигали невероятных высот. Рэй Чарльз был слеп, но обладал непомерным музыкальным талантом. А Стивен Хокинг, физик, да он же гений, несмотря на заболевание двигательных нейронов*.

— В том то все и дело, док. Я не гений. Я обычный парень.

— Мне жаль, Кайл.

Доктор Эндекотт встал и снова похлопал меня по плечу, жест который можно было расценить и как выражение сочувствия, и как просьбу покинуть кабинет. Я понял это и встал.

По дороге домой мы практически не разговаривали. Когда мы добрались, отец провел меня к служебному входу нашего дома. Я скинул с лица темную вуаль. Стоял июль, было жарко, и хотя я пытался стричь шерсть на лице, она тут же вырастала опять. Отец жестом пригласил меня внутрь.

— Ты не пойдешь? — спросил я.

— Нет, я опаздываю. Нужно поработать. Я потратил много времени на всю эту чушь. — Наверно, он увидел выражение, застывшее на моем лице, поэтому добавил: — Это пустая трата времени, раз попытки ничего не дают.

— Да, конечно. — Я вошел. Отец уже практически закрыл дверь, но я остановился, и она уперлась мне в спину. — Ты все еще будешь пытаться помочь мне? — Я посмотрел на отца. Мой отец был ведущим новостей, поэтому ему довольно-таки хорошо удавалось сохранять спокойное выражение лица, даже если он сильно нервничал. Но даже ему не удалось сдержать дрожь в голосе, когда он произнес: — Конечно, Кайл. Я никогда не перестану.

В эту ночь я никак не мог перестать думать о словах доктора Эндекотта, что он не может мне помочь, просто потому, что меня нельзя изменить. Это ставило все на свои места — объясняло, почему мои волосы вырастали сразу же после стрижки. То же самое и с ногтями, то есть теперь уже с когтями.

Отца не было дома, Магда тоже ушла на всю ночь. Отец повысил ей зарплату и обязал хранить все в тайне. Взяв кухонные ножницы и бритву, я отстриг как можно короче волосы на левой руке, а остатки сбрил. Таким образом, рука стала даже более гладкой, чем была до превращения.

Я ждал, уставившись на свою руку. Ничего не происходило. Может секрет заключался в том, чтобы добиться гладкости кожи насколько это возможно. Не просто подрезать их, а удалить совсем. Даже если бы отцу пришлось заплатить кому-нибудь, что бы тот ежедневно обливал меня горячим воском, это бы стоило того, если бы помогло мне выглядеть чуть более нормальным. Я вернулся в комнату, чувствуя прилив… надежды что ли, того что я не чувствовал с того самого дня, когда я позвал Слоан, чтобы она поцеловала меня.

Но как только я вошел в комнату, освещенную ярким светом, волосы выросли опять. Я посмотрел на свои руки. Более того, теперь они казались даже гуще, чем были.

Что-то — может быть крик — застряло в горле. Я кинулся к окну. Мне хотелось выть на луну, как чудовища из фильмов ужасов. Но луна была скрыта между двумя зданиями. Все-таки я открыл окно и стал рычать, сотрясая горячий июльский воздух.

— Заткнись! — заорали из квартиры ниже. По улице торопливым шагом шла женщина, крепко сжимая сумочку. Вдали от света фонаря пылко обнималась парочка. Никто из них меня даже не заметил.

Я побежал на кухню снова и выбрал самый большой нож из всех. Затем я заперся в ванной, сжал зубы, приготовившись к боли, и резанул по коже на руке. Я стоял, наблюдая, как из раны льется кровь. Мне нравилось чувствовать эту жгучую боль. Я специально отвернулся. Повернувшись, я увидел, что рана полностью затянулась. Я был неуязвим, неизменим. Значило ли это, что я стал супер-человеком, что я бессмертен? Что, если кто-то выстрелит в меня? И если так, что хуже — умереть или быть монстром вечно?

Когда я снова подошел к окну, на улице уже никого не было. Два часа. Мне захотелось выйти в сеть. Потрепаться в сети с друзьями, как обычно. До конца учебного года я буду говорить, что у меня воспаление легких, как придумал мой отец, затем скажу, что собираюсь в Европу на все лето, а осенью переведусь в частный пансион. Конечно, я заверю их, что встречусь с ними до отъезда в августе, но все это окажется ложью. Да и какое это имеет значение. Писать они будут редко. Я не хотел возвращаться в Таттл, в обличии монстра, конечно же. В Таттле мы издевались над учениками, даже если у них обувь была дешевой. С этим моим внешним видом, они меня на вилы поднимут. Они, так же как и мой отец, подумают, что у меня какая-то болезнь, и будут от меня шарахаться. А даже если не будут, я сам не смогу находиться в таком виде в школе, где я привык быть одним из Элиты.

Вдоль по улице устало плелся какой-то бездомный с огромной сумкой за плечами. Каково это быть им, никто от тебя ничего не ждет, никто на тебя не надеется? Я наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду, как и луна за зданиями.

В конце концов, я упал на кровать.

Когда моя голова коснулась подушки, я ударился об что-то твердое. Сунув руку под подушку, я вытащил это что-то и включил свет, чтобы рассмотреть.

Это было зеркало.

Я не смотрелся в зеркало с момента моего превращения, с тех пор как я разбил единственное в своей комнате. Я принялся разглядывать его. Это было квадратное карманное зеркало с ручкой в серебряной рамке. Точно такое же, какое было у Кендры в тот самый день в школе. Я собирался расколотить его на мелкие кусочки — приходится находить утешение в том, что тебе подбрасывает судьба.

Но успел мельком увидеть свое отражение. Там было мое лицо — мое прежнее лицо с голубыми глазами, совершенное лицо, которое все еще было моим в моих снах. Я держал зеркало двумя руками так близко, как девушку, которую я собираюсь поцеловать. Отражение растворилось, и в зеркале я опять увидел монстра. Неужели я сошел с ума? Я замахнулся, собираясь разбить его.

«Стой!»

Голос шел из зеркала. Медленно я опустил руку.

Отражение снова изменилось. Теперь это была Кендра, ведьма.

— Что ты тут делаешь?

— Не разбивай зеркало. — сказала она. — Оно волшебное.

— Правда? — спросил я. — И что?

— Я абсолютно серьезно. Я наблюдаю за тобой вот уже месяц. И я смотрю, ты, наконец-то, понял, что тебе не помогут папочкины деньги — все дерматологи и пластические хирурги бессильны. Твой отец даже звонил в ту клинику, где ему делали суперсекретную операцию. И все они говорят одно и то же. — Извини, малыш. Просто научись жить с этим. Сходи к психологу.

— Как ты…

— Я также видела твою попытку со Слоан.

— Это не было попыткой. Я поцеловал ее до того, как она меня увидела.

— Она тебя не изменила, верно?

Я покачал головой.

— Я же сказала тебе, ты должен полюбить девушку. А она тебя. Ты любишь Слоан?

Я не ответил.

— Я так не думаю. Зеркало волшебное. Посмотри в него, и ты увидишь любого, кого захочешь, в любой точке земного шара. Подумай о ком-нибудь, о бывшем друге, например…

В отражении я увидел, как она ухмыльнулась, когда сказала «бывшем». — Попроси, и зеркало покажет тебе этого человека, где бы он ни был.

Я не хотел этого делать. Я вообще не хотел делать ничего, что она мне говорила. Но я не мог противиться себе. Я подумал о Слоан, и в ту же минуту картинка в зеркале изменилась. Я увидел ее квартиру, она выглядела так же, как в тот день на танцах. Слоан на диване вовсю целовалась с каким-то парнем.

— И что с того?! — закричал я, и только потом подумал, что Слоан могла меня услышать.

В зеркале снова появилась Кендра.

— Она может меня слышать? — прошептал я.

— Нет, только я. Со всеми остальными связь односторонняя, как радио-няня. Еще кого-нибудь хочешь увидеть? — Я уже хотел отказаться, но мое подсознание снова меня подвело. Я подумал о Трее. В зеркале снова отразилась комната Слоан. Трей был тем парнем, которого я увидел со Слоан в первый раз.

Через минуту Кендра заговорила: — Что будешь делать дальше? Вернешься в школу?

— Нет, конечно. Я не могу появиться в школе в таком виде. Я отцу обещал. — Я посмотрел на время. Уже больше десяти, а отца все еще нет. Он меня избегает. Честно говоря, те несколько недель, когда он вместе со мной бегал по врачам, были самым долгим сроком, проведенным со мной за… всю жизнь. Но я знал, что это ненадолго. И вот я вернулся к своей прошлой жизни, где отца я мог увидеть только по телевизору. До превращения мне было все равно, тогда у меня была жизнь. Но сейчас у меня не осталось ничего и никого.

— У тебя уже есть идеи, как снять заклятие?

Я засмеялся. — Ты вернешь все на свои места!

Она отвела взгляд: — Я не могу.

— Нет, ты просто не хочешь.

— Нет, я, правда, не могу. Заклятие можешь снять только ты сам. Единственный способ — найти настоящую любовь.

— У меня не получится. Я же урод.

Она ухмыльнулась. — Да, этого у тебя не отнять, не так ли?

Я начал трясти зеркало. — Ты меня таким сделала!

— Ты был настоящим ублюдком, — сказала она, скорчив рожицу. — И перестань трясти зеркало!

— Что, тебе неприятно? — я встряхнул его еще раз. — А так?

— Мне кажется, что я приняла правильное решение, изменив тебя, но я видимо ошиблась, пытаясь помочь тебе сейчас.

— Помочь? Чем ты можешь мне помочь? Если ты не можешь вернуть все обратно.

— Я могу давать тебе советы. И первый из них — не разбивай зеркало. Оно тебе пригодится.

Сказав это, она исчезла. Я аккуратно положил зеркало на тумбочку.

Иногда когда гуляешь по Нью-Йорку — в принципе с этим можно столкнуться где угодно, но в Нью-Йорке особенно, потому что он перенаселен — можно встретить этих людей, в инвалидных колясках с ампутированными ногами, или с ожогами на лице. Может их ноги оторвало взрывом на войне, или кто-то плеснул кислотой в лицо. Я никогда на самом деле не задумывался о них. Если я и думал о них, то только как мне пройти мимо них так, чтобы они меня не задели. Они меня раздражали. Но сейчас я думал о них постоянно. Как так случается, что сначала ты нормальный, может быть даже красивый, твоя жизнь размеренна, а в следующую минуту что-то происходит и все резко меняется. И ты больше никогда не станешь прежним. Ты стал уродом. Я стал уродом, и если я проживу пятьдесят, шестьдесят или семьдесят лет, я проживу их в таком виде, именно из-за той минуты, когда Кендра решила наложить на меня заклятие за мое поведение.

А зеркало оказалось забавной вещицей. Стоило раз в него посмотреть, и я уже не мог оторваться. Сначала, я наблюдал за каждым из моих друзей (бывших друзей, как их назвала Кендра), иногда они делали странные вещи: скандалили с родителями, ковырялись в носу, ходили голыми по комнате, и все они в основном не думали обо мне. Я также наблюдал за Слоан и Треем. Да, они встречались, но у Слоан был другой парень, который не учился в Таттле. Интересно, а мне она тоже изменяла? Затем я стал наблюдать за другими людьми. В те бесконечные августовские недели дом в основном пустовал. Магда готовила еду и оставляла ее для меня, но я выходил только тогда, когда был уверен, что она пылесосит в другой части дома, или ее вообще нет. Я помню, как она сказала, что она боится за меня. Наверно, сейчас она считала, что я получил по заслугам. За это я ее ненавидел.

Однажды я наткнулся на школьный альбом, выбирая страницу наугад, я тыкал в первую попавшуюся фотографию. Обычно на ней оказывался какой-то неудачник, на которого в школе я просто не обращал внимание. Я читал их имена, потом читал, кто чем занимался в школе. Раньше я думал, что знаю всех в школе. Как выяснилось, я ошибался, зато теперь я знал каждого по имени.

Я придумал для себя игру. Я выбирал человека и пытался представить, где он будет находиться, когда его покажет зеркало. Иногда это было очень просто. Компьютерщики постоянно сидели за компьютером. Спортсмены в основном бегали кроссы на улице. В воскресенье утром я выбрал фотографию Линды Оуэнс. Она показалась мне знакомой. И потом до меня дошло. Это была именно та девушка с танцев, та, которой я подарил розу, та, которую так тронул этот факт. Именно она дала мне второй шанс. До этого я никогда не замечал ее в школе. Сейчас я рассматривал ее страницу в альбоме, которая была больше похожа на резюме: Национальное Почетное Общество, Французское почетное общество, Английское почетное общество… дааа, все почетные общества.

Должно быть, она сейчас в библиотеке.

— Я хочу увидеть Линду, — попросил я зеркало.

Я приготовился увидеть библиотеку. Зеркало обычно показывало происходящее по кадрам, как в кино. Поэтому, я ожидал увидеть каменных львов сначала, а затем Линду, что-то изучающую, не смотря на то, что стоял август. Но вместо этого зеркало показало мне какую-то местность, которую я раньше не видел, и, честно говоря, не хотел бы видеть и дальше. На улице ругались две потрепанные женщины, одетые в топы. На лестнице наркоман вкатывал себе очередную дозу. Картинка в зеркале постепенно преодолела крыльцо, дверь, стала подниматься вверх по лестнице со сломанной ступенькой и лампочкой, свисающей на проводе, и, в конце концов, я увидел квартиру. Краска на стенах в некоторых местах отшелушилась, линолеум протерся. Были еще шкафы для книг. Но все вокруг было достаточно чистым. И посреди всего этого сидела Линда. Она читала. Ну, хоть в этом я не ошибся.

Она перевернула страницу, затем еще одну, и еще. Я наблюдал, как она читает, уже минут десять. Да, мне было настолько скучно. Но что-то в этом было. Что-то поразительное в том, что она может читать, и не обращать внимания на происходящее вокруг.

— Эй, девчонка! — раздался голос, и я подпрыгнул от неожиданности. До этого было настолько тихо, что я даже не подумал, что в квартире может находиться еще кто-нибудь. Линда подняла взгляд от книги.

— Да?

— Я замерз. Принесешь мне одеяло? — Линда вздохнула и положила книгу обложкой вниз. Я посмотрел на название. Джэйн Эйр. Мне было так скучно, что я даже подумал, что, может, прочту как-нибудь ее.

— Хорошо, — сказала она, — может еще чаю принести? — Она уже встала и направлялась на кухню.

— Конечно, — тон был довольно-таки грубым, — пошевеливайся!

Линда открыла кран и оставила, чтобы вода сбежала, пока она доставала старый красный чайник. Она набрала воды и поставила на плиту.

— Где одеяло?! — голос был рассерженным.

— Извини, я уже иду.

Бросив взгляд на свою книгу, она подошла к шкафу и достала оттуда небольшое голубое одеяло. Оно предназначалось для мужчины, лежавшего на старом диване. Он был укрыт другим одеялом, поэтому я не смог увидеть его лица, но его сильно лихорадило, хотя был август. Линда накинула одеяло ему на плечи.

— Так лучше?

— Ненамного.

— Чай поможет.

Линда заварила чай, попыталась найти что-нибудь в практически пустом холодильнике. Бросив эту затею, она отнесла чай мужчине. Но он уже уснул. Какое-то время она стояла, наклонившись к нему и прислушиваясь. Она просунула руку под диванную подушку, как будто что-то искала. Ничего. Потом опять села за книгу, попивая чай. Я продолжал наблюдать, но ничего больше не происходило.

Обычно я наблюдал за определенным человеком только однажды. Но на следующей неделе, я попросил зеркало показать мне Линду снова. В этом не было ничего завораживающего или очень интересного. Большинство тех, кто учился в Таттле, сейчас отдыхали в летних лагерях или в Европе. И я мог бы наблюдать за теми, кто гулял по Лувру, или, что еще лучше, подсматривать за полной голых девчонок душевой в лагере — ладно, ладно, и так подсматривал. Но чаще всего я смотрел, как читает Линда. Я не мог поверить, она читала так много, летом! Иногда, читая, она смеялась, а один раз даже заплакала. Я не представлял, как книги могут так действовать на человека. Однажды, когда она читала, кто-то громко постучал в дверь. Я смотрел, как она открывает ее.

Чья-то рука схватила ее. Я замер.

— Где они? — потребовал голос. Я смог увидеть только громадный силуэт, лицо все еще было скрыто. Может мне стоит позвонить в службу спасения.

— Где что? — переспросила Линда.

— Ты прекрасно знаешь что. Куда ты их дела?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — сказала она спокойно. Вывернувшись из его рук, она направилась к своей книге. Но он схватил ее снова и притянул к себе.

— Верни мне их.

— У меня их больше нет.

— Дрянь! — Он с размаху ударил ее по щеке, так что она отшатнулась и упала. — Они мне нужны. Считаешь, что ты умнее меня, что ты можешь красть у меня. Верни мне их!

Он кинулся на нее, собираясь снова схватить ее, но она проворно вскочила и подбежала к столу. Схватив книгу, она прижала ее к себе так, как будто книга могла спасти ее.

— Не подходи ко мне, или я позвоню в полицию.

— Ты не сдашь ментам своего родного отца.

Я оцепенел от слова «отец». Этот подонок ее отец? Тот же мужчина, которого неделю назад она укрывала одеялом?

— У меня их нет, — ответила она. Она с трудом сдерживала слезы. — Я их выкинула, смыла в туалете.

— В туалете? Сто баксов коту под хвост? Да ты…

— Не нужно тебе это. Ты же обещал…

Он бросился на нее, но не устоял на ногах. Она проскочила мимо него и кинулась к выходу. Держа в руках книгу, она выбежала из этой ужасной квартиры, спустилась по сломанной, затянутой паутиной лестнице и оказалась на улице.

— Беги! — вопил отец ей вслед. — Убегай, как это сделала твоя сестра-потаскуха!

Она побежала к станции метро. Я следил за ней, как она спускалась по лестницам, как села в вагон. И только там она расплакалась.

Мне так хотелось быть рядом с ней.

Мистер Андерсон: Всем спасибо за присутствие. Сегодня мы обсудим, как устроить свою жизнь после превращения.

Лягушонок: Мн нкгда не нрвилсь пруд, и сейчс они мне бльше нравться не стли.

Молчунья: Лягушонок, почему нет?

Лягушонок: Пчму нет???? Они же ткие… мкрые!!!

Молчунья: Но ты же водоплавающее.

Лягушонок: И что?

Молчунья: Ну, ты предпочитаешь жить на суше, а не в воде, хотя спокойно можешь дышать под водой. Почему? Мне правда интересно знать!

Лягушонок: да птм что у мня все уплыват!

Чудовище Нью-Йорка вошел в чат.

Чудовище Нью-Йорка: Можем начинать. Я здесь.

Молчунья: Мы начали уже.

Чудовище Нью-Йорка: Я прикалываюсь.

Мистер Андерсон: Чудовище, с тобой никогда нельзя быть уверенным. Добро пожаловать.

Чудовище Нью-Йорка: Я переезжаю на этой неделе. Пока не знаю куда.

Молчунья: У меня небольшое объявление.

Мистер Андерсон: Мы тебя слушаем, Молчунья.

Молчунья: Я решила покончить с этим.

Лягушонок: Пкнчить с прврщеним?

Молчунья: Да.

Чудовище Нью-Йорка: И зачем тебе этот идиотизм?

Мистер Андерсон: Чудовище, это невежливо.

Чудовище Нью-Йорка: Но это же глупо! Зачем рисковать, у нее же нет второго шанса.

Молчунья: Чудовище, я много думала над этим.

Медведь вошел в чат.

Молчунья: Я понимаю, без риска, огромного риска, здесь не обойдется. Если не найти парня, я превращусь в морскую пену. Но мне кажется, я могу пойти на это ради настоящей любви.

Медведь: Морскую пену?

Лягушонок: Нстощя лбвь стот этго.

Чудовище Нью-Йорка: Могу я сказать кое-что?

Лягушонок: А тбе рзве мжт кт-то помшать?

Чудовище Нью-Йорка: Все парни — придурки. Ты можешь пустить коту под хвост свой шанс ради парня, который этого не заслуживает. Никто не стоит, чтобы ради него становились морской пеной.

Молчунья: Ты даже не знаешь его!

Чудовище Нью-Йорка: Так же, как и ты. Ты в море — он на суше.

Молчунья: Я знаю все, что мне требуется. Он совершенен.

Лягушонок: Я уврн, эт так и сть.

Чудовище Нью-Йорка: Я просто стараюсь быть реалистом. Он может не обратить на тебя внимание. Ты же говорила, что должна будешь стать немой.

Молчунья: Я спасла его, когда он тонул. О, забудьте об этом.

Лягушонок: Млчнья, чудвще оно и в Африке чудвище. Не пзволй ему влять на тбя.

Молчунья покинула чат.

Чудовище Нью-Йорка: Извините, но в Нью-Йорке действительно трудно быть чудовищем.

Глава 3

Замок

В следующем месяце я переехал. Отец купил особняк в Бруклине [4] и сообщил, что мы переезжаем туда. Магда упаковала вещи без моей помощи.

Первым, на что я обратил внимание в доме, были окна. Старинные, привлекающие внимание, окна с причудливыми рамами. У большинства домов в квартале были окна с лёгкими шторами или затеняющими навесами, выходящими на усаженную деревьями улицу. Отец, видимо, не хотел, чтобы я смотрел на деревья или, что главное, чтобы никто не смотрел на меня. В нашем доме были плотные, тёмные деревянные жалюзи, которые, даже будучи открытыми, задерживали большую часть солнечного света и загораживали открывавшийся перед ним вид. Я мог чувствовать запах свежих досок и краски, и понял, что жалюзи новые. На каждом окне была установлена сигнализация, на каждой двери — камера видеонаблюдения.

Здание имело пять этажей, каждый из которых был почти столь же просторным, как наша квартира на Манхэттене. Первый этаж представлял собой полноценную квартиру с собственной гостиной и кухней. Здесь буду жить я. Огромный плазменный экран занимал большую часть стены гостиной. Там были DVD-плеер и целый стеллаж блокбастеров. Всё, что нужно инвалиду.

За спальней располагался зимний сад, настолько убогий и тёмный, что я бы не удивился, увидев там перекати-поле. Сад обрамляла деревянная ограда, судя по виду, новая. Даже, несмотря на то, что в ней не было никаких ворот, на ограду была наведена камера на тот случай, если кто-нибудь всё же вторгнется на территорию. Отец хотел исключить любую вероятность, что кто-то увидит меня. А я не собирался выходить на улицу.

В продолжение темы об инвалидности, в кабинете рядом со спальней располагался ещё один плазменный экран, только на этот раз с PlayStation. Книжные полки были заставлены играми, но там абсолютно не было книг.

В ванной на моём этаже отсутствовало зеркало. Стены были свежевыкрашенные, но я смог заметить контур того места, откуда оно было отвинчено и которое потом зашпаклевали.

Магда уже распаковала мои вещи — за исключением двух, которые я от нее спрятал. Я взял с собой два розовых лепестка и зеркало Кендры, и спрятал их под свитерами в нижнем ящике своего комода. Я поднялся на второй этаж, где располагались ещё одна гостиная, столовая и вторая кухня. В особняке было слишком много места только для нас одних. И почему отец захотел переехать в Бруклин?

На втором этаже в ванной было зеркало. Но я в него не посмотрелся.

На третьем этаже находилась ещё одна просторная спальня, декорированная подобно гостиной, но пустая, и кабинет без книг. И ещё один плазменный экран.

На четвёртом этаже — ещё три спальни. В самой маленькой из них стояло несколько чемоданов, которые я не узнал. На пятом этаже были лишь горы хлама — старая мебель и коробки с книгами и пластинками, всё покрыто толстым слоем пыли. Я чихнул — пыль налипала на мой звериный мех сильнее, чем на нормальных людей — и отправился назад на свой этаж и уставился через двойные застеклённые двери на садовую ограду. В этот момент вошла Магда.

— А постучать? — спросил я.

— Ой, извините, — и она застрекотала словно белка. — Вам понравилась Ваша комната, мистер Кайл? Я позаботилась о Вас, это хорошая светлая комната.

— А где мой отец?

Магда взглянула на часы.

— Он на работе. Скоро выпуск новостей.

— Нет, — сказал я. — Я имею в виду, где он будет жить? Где его комната? Наверху?

— Нет. — Магда перестала тараторить. — Нет, мистер Кайл. Не наверху. Я буду здесь.

— Я имею в виду, когда он вернётся.

Магда отвела глаза.

— Я останусь с Вами, мистер Кайл. Мне очень жаль.

— Нет, я имею в виду…

И тогда я понял это: «Я буду здесь». Здесь нет комнаты отца, потому что он не будет жить здесь. Отец не переехал в Бруклин, переехал только я. И Магда, мой новый охранник. Мой надсмотрщик. Нас только двое, навсегда, в то время, пока мой отец живёт счастливой жизнью без Кайла. Я оглядел бесконечные стены без зеркал и окон (все они были выкрашены в яркие цвета — в гостиной стены были красные, в моей комнате — изумрудно-зелёные). Могли ли они поглотить меня так, чтобы не осталось ничего, кроме воспоминания о красивом парне, который исчез? Повторю ли я судьбу того парня из школы, который погиб в результате несчастного случая в седьмом классе? Все плакали тогда, а теперь я уже позабыл его имя. И, могу поспорить, все забыли, точно так же, как забудут моё.

— Прекрасно, — я подошёл к тумбочке. — Так, где телефон?

Пауза.

— Телефона нет.

— Нет телефона? — Магда была плохой лгуньей. — Ты уверена?

— Мистер Кайл…

— Мне надо поговорить с отцом. Он собирается просто… бросить меня здесь навсегда, даже не попрощавшись… откупаясь от меня играми, — махнув рукой, я зацепил стеллаж и отправил большую часть его содержимого на пол, — и, стало быть, не будет чувствовать себя виноватым в том, что бросил меня? — Ярко-зелёные стены словно надвигались на меня, я обессилено опустился на диван.

— Где телефон?

— Мистер Кайл…

— Перестань называть меня так! — я скинул с полки ещё больше дисков. — Это звучит по-идиотски. Сколько отец заплатил тебе, чтобы ты осталась со мной? Он утроил твоё жалованье, чтобы вынудить остаться здесь с его сыном-уродом, быть моим тюремщиком и держать язык за зубами? Ну, твоя работа закончится, если я сбегу. Ты ведь знаешь, да?

Магда не сводила с меня глаз. Мне хотелось спрятать лицо. Я вспомнил, что она сказала в тот день, что боится за меня.

— Я — само зло, ты же знаешь, — сказал я ей. — Именно поэтому я так выгляжу. Может быть, однажды ночью я приду и нападу на тебя во сне. Разве люди в твоей стране не верят в эту чушь — вуду и исчадий ада?

— Нет. Мы верим…

— Знаешь что?

— Что?

— Мне плевать на твою страну. Мне наплевать на всё, что с тобой связано.

— Я знаю, Вам больно…

Во мне будто поднялась волна, и в носу защипало. Мой отец ненавидел меня. Он даже не хотел жить со мной в одном доме.

— Пожалуйста, Магда, пожалуйста, позволь мне поговорить с отцом. Мне нужно поговорить с ним. Он ведь не уволит тебя за то, что ты разрешила мне поговорить с ним. Он не сможет найти никого другого, кто согласится остаться со мной.

Ещё мгновение Магда смотрела на меня и, наконец, кивнула.

— Я принесу телефон. Надеюсь, это поможет Вам. Я и сама пыталась.

Она ушла. Мне захотелось спросить, что она имела в виду под: «Я и сама пыталась». Пыталась уговорить моего отца остаться со мной, быть человеком, но ничего не получилось? Я слышал, как она с трудом поднимается в свою комнату, которая, должно быть, и была той комнатой с чемоданами. Боже, Магда — всё, что у меня есть. Она может отравить мою еду, если я стану слишком вредным. Кого это заботит? Я опустился на колени, чтобы собрать диски, которые сбросил на пол. С когтями это было нелегко, но, по крайней мере, мои руки имели всё ту же форму, с большим отстоящим пальцем, как у гориллы, и не были похожи на медвежьи лапы. Через несколько минут Магда вернулась, неся мобильный телефон. Значит, здесь действительно не было телефонной связи. Какой же мерзкий тип мой отец.

— Я… я собрал почти всё, что сбросил на пол, — я показал руки, сжимавшие кучу дисков. — Прости, Магда.

Она приподняла бровь, но сказала:

— Всё в порядке.

— Я знаю, это не твоя вина, что мой отец… — я передёрнул плечами.

Магда взяла диски с играми, которые я всё ещё держал в руках.

— Хотите, я позвоню ему?

Я покачал головой и взял у неё телефон.

— Я должен поговорить с ним наедине.

Она кивнула, затем положила диски обратно на полку и вышла из комнаты.

— Что такое, Магда? — голос отца источал раздражение, когда он снял трубку. И лучше не станет, когда он услышит, что звоню я.

— Это не Магда. Это я, Кайл. Нужно кое о чём поговорить.

— Кайл, у меня в разгаре…

— Как и всегда. Я не отниму много времени. Будет быстрее, если ты выслушаешь то, что я хочу сказать, чем спорить со мной.

— Кайл, я знаю, что тебе не хочется там жить, но так действительно будет лучше. Я постарался сделать твою жизнь комфор…

— Ты бросил меня здесь.

— Я делаю то, что для тебя лучше всего, защищаю тебя от людских взглядов, от людей, которые попытались бы использовать это в своих интересах и…

— Чушь собачья, — я оглянулся на зелёные стены, надвигающиеся на меня. — Ты защищаешь только себя. Ты не хочешь, чтобы кто-нибудь узнал обо мне.

— Кайл, разговор окончен.

— Нет, не окончен. Не бросай трубку! Если ты это сделаешь, я поеду в NBC [5] и дам им интервью. Богом клянусь, я поеду прямо сейчас.

Это остановило отца.

— Чего ты хочешь, Кайл?

Мне хотелось ходить в школу, иметь друзей, вернуть всё обратно, как было. Но этому не бывать. Поэтому я сказал:

— Послушай, мне кое-что нужно. Предоставь мне это, и я соглашусь с твоими условиями. Иначе я поеду в NBC.

Сквозь практически непроницаемые жалюзи я мог видеть тёмное небо.

— Что тебе нужно, Кайл?

— Мне нужен компьютер с выходом в интернет. Я знаю, ты беспокоишься, что я вытворю что-нибудь безумное, например, приглашу сюда прессу, чтобы сделать мои фотографии, — расскажу им, что я твой сын. — Но я не сделаю этого, не сделаю, если ты выполнишь то, о чём я прошу. Мне лишь хочется иметь возможность по-прежнему видеть мир и, может быть… Не знаю, может быть, я присоединюсь к какому-нибудь интернет-сообществу или что-то в этом роде.

Это прозвучало так жалко, что у меня самого уши едва не сворачивались в трубочку.

— Хорошо, хорошо, я займусь этим.

— А во-вторых, мне нужен частный преподаватель.

— Частный преподаватель? Раньше тебя едва ли можно было назвать прилежным учеником.

— Теперь всё изменилось. Теперь мне больше нечем заняться.

Отец не ответил, поэтому я продолжил:

— Кстати, а что, если я освобожусь от проклятья? Может быть, однажды, мне станет лучше. Возможно, ведьма изменит своё решение и расколдует меня, — я сказал это, хотя знал, что это невозможно, и что отец не верит мне. В глубине души я всё ещё надеялся, что, возможно, смогу встретить кого-то, девушку, может быть, в сети. Вот почему мне хотелось иметь компьютер. Правда, я и сам не понимал, зачем мне частный преподаватель. Отец был прав, я ненавидел школу. Но сейчас, когда я был лишён возможности посещать её, мне хотелось именно этого. К тому же, было бы хоть с кем поговорить. — Просто, кажется, я должен продолжать занятия.

— Хорошо. Я кого-нибудь подыщу. Что-то ещё?

Я сделал глубокий вдох.

— И третье — я не хочу, чтобы ты навещал меня.

Я попросил об этом, потому что знал, что он и не будет этого делать. Отец вообще не хотел меня видеть. Он дал это понять предельно ясно. А если бы он всё-таки приехал, то сделал бы это лишь из чувства долга. Я не хотел этого, не хотел сидеть тут в ожидании отца, и каждый день страдать от того, что он не пришёл. Было интересно, начнет ли он спорить со мной, прикидываясь «хорошим папочкой».

— Хорошо, — ответил отец. — Если ты этого хочешь, Кайл.

Типично для него.

— Да, я этого хочу.

Я повесил трубку, пока не передумал и не стал умолять его вернуться.

Отец сделал всё быстро. Преподаватель появился неделю спустя.

— Кайл, — я заметил, что Магда перестала называть меня «мистер Кайл» после того, как я накричал на неё. Теперь она раздражала меня чуть меньше. — Это Уилл Фраталли. Преподаватель.

Рядом с неё стоял высокий парень лет тридцати, немного странного вида. Он привёл с собой собаку, песочного лабрадора; на парне были джинсы, слишком мешковатые, чтобы облегать его ноги, но недостаточно длинные, чтобы считаться модными, и голубая рубашка на пуговицах.

Он явно из бесплатной государственной школы, даже не из крутой. Уилл шагнул мне навстречу.

— Здравствуй, Кайл.

При виде меня он не закричал. Очко в его пользу. Но с другой стороны Уилл и не смотрел на меня. Он как будто смотрел мимо меня.

— Я здесь! — помахал я рукой. — Так не пойдёт, если ты даже не сможешь смотреть на меня.

Собака издала низкий рык.

Парень, Уилл, засмеялся.

— Это может вызвать некоторые затруднения.

— Почему это? — спросил я.

— Потому что я слепой.

Ох.

— Сидеть, Пилот! — сказал Уилл. Но Пилот метался, отказываясь сидеть.

Это был совершенно иной, параллельный мир. Мой отец сошёл с ума и нашёл — или, что более вероятно, заставил свою секретаршу найти — слепого преподавателя, чтобы тот не мог видеть, насколько я уродлив.

— Ох, ничего себе, извини. Это… это твоя собака? Она будет жить здесь? С тобой? — прежде я никогда не встречал слепых, хотя видел их в метро.

— Да, — Уилл указал на собаку. — Это Пилот. Мы оба будем жить здесь. Это было довольно жесткое условие твоего отца.

— Не сомневаюсь. Что он рассказал обо мне? Прости. Хочешь сесть? — я взял парня за руку.

Уилл резко отдёрнул её.

— Пожалуйста, не делай так.

— Извини. Я просто пытался помочь.

— Никогда не хватай людей. Тебе бы понравилось, если бы я тебя так схватил? Если хочешь предложить помощь, поинтересуйся, нужна ли она человеку.

— О’кей, о’кей, извини, — отличное начало знакомства. Но мне нужно ужиться с этим парнем. — Нужна помощь?

— Спасибо, нет. Я справлюсь.

Пользуясь тростью, которую я тоже не заметил, Уилл обошёл диван и сел. Пёс продолжал смотреть на меня, как будто думал, что я какое-то животное, которое может напасть на его хозяина. Он издал ещё один низкий рык.

— Он подсказывает тебе, куда идти? — спросил я. Я не боялся. Я знал, что если пес меня тяпнет, я тут же исцелюсь. Наклонившись, я посмотрел собаке прямо в глаза. «Всё в порядке», — подумал я. Пёс сел, затем лёг. Он не сводил с меня глаз, но рычать перестал.

— Не совсем. Я сам нахожу дорогу, но, если собираюсь спуститься с лестницы, он останавливается.

— У меня никогда не было собаки, — сказал я и подумал, как глупо это прозвучало. Бедненький маленький нью-йоркский ребёночек.

— Эту ты не можешь оставить. Она моя.

— Я понимаю, — удар номер два. — Расслабься, — я сел на стул, напротив Уилла. Пёс продолжал смотреть на меня, но взгляд был уже иной, словно он пытался понять, животное я или человек. — Что отец рассказал тебе обо мне?

— Он сказал, что ты инвалид, который нуждается в домашнем обучении, чтобы не отставать от школьного курса. Ты очень серьёзный ученик, я полагаю.

Я засмеялся:

— Инвалид, да? — Инвалид, всё верно. Другими словами, неполноценный. Не имеющий ценности. — Он упомянул о том, какое у меня заболевание?

Уилл заёрзал на месте.

— Вообще-то нет. Ты хотел это обсудить?

Я покачал головой прежде, чем осознал, что Уилл не может меня видеть.

— Кое-что ты, наверное, хотел бы знать. Послушай, дело в том, что я совершенно здоров. Просто я урод.

Брови Уилла приподнялись при слове «урод», но он ничего не сказал.

— Нет, правда. Во-первых, всё моё тело покрыто шерстью. Густой шерстью, как у собаки. А ещё у меня клыки и когти. Вот такие у меня недостатки. А преимущество в том, что я неуязвим. Если меня укусят, рана тут же заживёт. Я мог бы стать супергероем, не считая того, что, если бы я когда-нибудь попытался спасти кого-нибудь из горящего здания, то от одного взгляда на моё лицо они с криками бросились бы в пламя.

Я замолчал. Уилл по-прежнему не отвечал, просто смотрел на меня так, словно мог видеть меня лучше других людей, будто мог видеть, как я выглядел раньше.

Наконец, он спросил:

— Ты изложил все, что хотел?

Изложил? Кто так говорит вообще?

— В смысле?

— Я слепой, но не дурак. У тебя не получится меня одурачить. Я-то думал… Твой отец сказал, что тебе нужен частный преподаватель. Если дело не в этом… — Уилл встал.

— Нет! Ты не понял. Я не пытаюсь издеваться над тобой. Я говорю правду, — я взглянул на собаку. — Пилот знает. Ты же можешь понять, что он беспокоится? — Я протянул руку к Уиллу. Пёс снова зарычал, но я посмотрел ему в глаза, и он перестал. — Вот. Коснись моей руки.

Я закатал рукав рубашки, и Уилл, коснувшись моей руки, отпрянул.

— Это твоя… это ведь не пальто или что-то подобное?

— Потрогай. Никаких швов, — я повернул руку так, он мог потрогать и другую сторону. — Не могу поверить, что он не рассказал тебе.

— У твоего отца действительно было несколько довольно необычных… условий относительно моей работы.

— Каких?

— Он предложил огромное жалованье и оплату всех расходов кредитной картой — не могу сказать, что я возражал. Твой отец настоял, чтобы я жил здесь. Жалованье было заплачено через фирму, а я должен был никогда не спрашивать, кто он такой или почему нанял меня. Меня обязали подписать контракт на три года, который может быть досрочно расторгнут по желанию твоего отца. Если я останусь здесь на три года, он оплатит мой кредит на обучение и обеспечит мне обучение в аспирантуре. И наконец, мне пришлось согласиться не рассказывать свою историю СМИ и не писать об этом книгу. Я решил, что ты кинозвезда.

Я засмеялся над этим.

— Отец сказал тебе, кто он?

— Сказал, что он бизнесмен.

— И он не думал, что я расскажу тебе правду? Мы поговорим об этом, — сказал я. — То есть, полагаю… Ты всё ещё хочешь работать здесь, теперь, когда знаешь, что я не кинозвезда, а просто урод?

— А ты хочешь, чтобы я здесь работал?

— Да. Ты первый человек, с которым я разговариваю за последние три месяца, не считая врачей и экономки.

Уилл кивнул.

— Тогда я хочу здесь работать. Если честно, я чуть было не передумал, когда решил, что ты кинозвезда, но мне нужны деньги, — он протянул мне руку, я принял её. — Я рад работать с тобой, Кайл.

— Кайл Кингсбери, сын Роба Кингсбери, — я пожал руку Уилла, наслаждаясь его потрясенным видом. — Ты говорил, отец дал кредитную карту?

Надо сказать, кредитка отца сблизила нас с Уиллом в последующие недели. Прежде всего, мы заказали книги, раз уж теперь я был таким серьёзным учеником. Учебники, а ещё романы и книги, выполненные шрифтом Брайля, для Уилла. Было очень здорово наблюдать, как он читает руками. Мы купили мебель и спутниковое радио в комнату Уилла. Он попытался убедить, что нам не следует тратить так много, но спорил недолго.

Я рассказал Уиллу всё о Кендре и проклятии.

— Это абсурд, — сказал он. — Ведьм не существует. Это, должно быть, какое-то заболевание.

— Ты так думаешь, потому что не можешь меня видеть. А если бы мог, то поверил бы в ведьм.

Я поведал Уиллу о том, что должен найти настоящую любовь, чтобы снять проклятье. И хотя он ответил, что не верит, думаю, в конце концов, он поверит мне.

— Я выбрал книгу, думаю, тебе понравится, — Уилл указал на стол. Я взял книгу. — «Собор Парижской Богоматери».

— Ты с ума сошёл? В ней, похоже, страниц пятьсот.

Уилл пожал плечами.

— Попытайся. У неё захватывающий сюжет. Если окажется, что ты недостаточно толковый, чтобы прочитать её, то мы выберем что-нибудь другое.

Но я прочитал эту книгу. Часы и дни пролетали один за другим, пока я читал. Мне нравилось читать в комнатах пятого этажа. Там стоял старый диван, который я придвинул к окну. Я часами сидел там, время от времени читая, иной раз — наблюдая за потоками людей внизу, идущих к станции метро или выходящих из магазина, за ребятами, моими сверстниками, идущими в школу или прогуливающими уроки. У меня было ощущение, что я со всеми знаком.

Но я также читал о Квазимодо, горбуне, который жил в соборе Нотр-Дам. Конечно, я знал, почему Уилл предложил мне эту книгу — потому что Квазимодо похож на меня, запертого здесь. И в своей комнате на пятом этаже, глядя на город, я чувствовал себя похожим на него. Квазимодо наблюдал за парижанами и за прекрасной цыганкой Эсмеральдой, танцевавшей далеко внизу. А я наблюдал за Бруклином.

— Этот автор, Виктор Гюго, наверно, был веселым парнем, — сказал я Уиллу на одном из занятий. — Было бы здорово позвать его на какую-нибудь тусовку.

Я произнёс это с сарказмом. Книга была совершенно угнетающей, будто автор ненавидел людей.

— Кстати, в своем творчестве он пытался перевернуть привычную картину мира, — сказал Уилл.

— Почему? Потому что сделал священника плохим парнем, а урода — хорошим?

— Отчасти. Смотри, а ты оказался достаточно умён, чтобы прочитать эту большую книгу.

— Это лёгкая книга, — я знал, что Уилл пытался сделать — хвалить меня, чтобы я усерднее старался. И всё же я почувствовал, что улыбаюсь. Я никогда не считал себя умным. Некоторые из моих учителей говорили, что я умён, но не получаю хороших оценок, потому что не занимаюсь сам; учителя говорят это, чтобы втянуть вас в неприятности с родителями. Но, возможно, это правда. Интересно, может быть, уродство сделало меня умнее. Уилл сказал, что, когда человек слеп, другие чувства, слух и обоняние, усиливаются, чтобы компенсировать это. Мог ли я стать умнее, чтобы компенсировать свою безобразную внешность?

Обычно по утрам я читал, а в обеденное время мы с Уиллом беседовали. Он поднимался ко мне около одиннадцати.

Однажды в субботу Уилл не зашёл ко мне. Вначале я и не заметил, потому что читал важную главу, где Квазимодо спасает Эсмеральду от казни, а затем несёт её в собор, крича: «Убежище! Убежище!». И хотя Квазимодо спас Эсмеральду, она не могла даже взглянуть на него.

Он был слишком уродлив.

К слову о том, что наводит тоску! Я услышал, как часы пробили полдень, и решил спуститься вниз.

— Уилл! Подъём! Пора нести свет просвещения!

Но на площадке третьего этажа меня встретила Магда.

— Его нет, Кайл. У него встреча, очень важная. Уилл просил передать, что сегодня у тебя выходной.

— У меня вся жизнь — выходной.

— Он скоро вернётся.

Мне больше не хотелось читать, поэтому после обеда я вышел в интернет. Неделей раньше я нашёл отличный сайт, на котором можно увидеть спутниковые снимки всего земного шара. На сегодняшний день я уже нашёл там Эмпайр Стейт Билдинг, Центральный парк и Статую Свободы. Я даже нашёл свой дом. Как здорово было бы найти в Париже собор Нотр-Дам! Я снова вернулся к карте Нью-Йорка, прокрутив от Эмпайр Стейт Билдинг до собора Святого Патрика. Был ли Нотр-Дам таким же большим как собор Святого Патрика? Мне очень нужны атлас и путеводитель. Я тут же заказал их через интернет.

Затем, раз уж я был в сети, и заняться мне было нечем, я зашёл на MySpace. В школе я слышал о людях, которые знакомились в сети. Может быть, и я смогу познакомиться с кем-то таким способом, влюбить ее в себя с помощью переписки, а всю эту историю о чудовище осторожно объяснить позже.

Я зарегистрировался на MySpace и начал поиск девушек. У меня по-прежнему был профиль из того прошлого, когда я был нормальным Кайлом. Раньше я никогда не пробовал знакомиться на MySpace, в этом не было необходимости. Поэтому я добавил ещё несколько фотографий, более подробное описание и ответил на все вопросы о моих интересах (хоккей), о любимых фильмах («Гордость и предубеждение» — Слоан заставила меня посмотреть его, и я ненавидел каждую минуту, но знал, что девушки поведутся на это) и героях (мой отец, конечно, — это придавало чувствительности). В графе «Кого я хотел бы встретить» я написал «свою настоящую любовь», потому что это было правдой.

Я начал поиск. Категории для моего возраста не было, и я выбрал возраст «18–20 лет», потому что знал: всё равно все лгут о своём возрасте. На запрос я получил семьдесят пять профилей.

Я кликал на некоторые из них. Большинство вело на платные порно-сайты. Я попытался избежать в запросе слов, коверкающих смысл, и, наконец, нашёл один профиль, который показался мне нормальным. Имя участника — Скромница23, но её профиль был отнюдь не скромным.

«Меня считают привлекательной цыпочкой. Не думаю, что здесь и правда есть кто-то подобный мне. Я голубоглазая блондинка ростом 5 футов 2 дюйма. Ну, фотки вы уже видите. Я люблю танцевать и тусоваться с друзьями. Люблю людей, которые умеют оттягиваться на полную катушку. Ещё очень люблю вечеринки. Я учусь в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса на актрису. Мне нравится весело проводить время и жить полной жизнью…»

Я посмотрел в зеркало.

— Покажи мне Скромницу23, — сказал я ему.

Зеркало показало класс и сфокусировалось на девочке — девочке, которая точно не было и секундой старше двенадцати лет. Я нажал на клавиатуре клавишу «Назад».

Я просмотрел еще одну анкету и еще одну. Я намеренно выбирал анкеты людей из других штатов, потому что в таком случае мне не придется встречаться с ними слишком скоро. В конце концов, ну что я мог сказать: «Я чудовище с желтым цветком в лапе»? У меня впереди еще два года, чтобы влюбиться и влюбить ее в себя.

— Покажи мне Звездную танцовщицу *112, - приказал я зеркалу.

Ей было около сорока. В следующие три часа я исследовал MySpace и Xanga, вернее сказать, выуживал единичные экземпляры. Обладателями последних просмотренных мною анкет оказались:

— 40-летняя домохозяйка, просившая фото с обнаженкой;

— старик;

— 10-летняя девочка;

— полицейский.

Все они утверждали, что были женского пола и одного со мной возраста. Мне хотелось верить, что коп оказался там, потому что пытается поймать других несовершеннолетних, разместивших анкеты. Я написал предупреждение десятилетней девчонке, она в ответ разоралась на меня, что я не ее мать.

Вошла Магда с пылесосом.

— Ой, я не знала, что ты здесь, Кайл. Не против, если я уберу в комнате?

— Без проблем. Я в Интернете, — улыбнулся я, — пытаюсь найти девушку.

— Девушку? — она подошла ближе и взглянула на монитор, — ага, — она сморщила лоб, и мне подумалось, что это потому, что она, наверно, понятия не имеет, что такое чат и что такое Интернет вообще. — Хорошо, я постараюсь быть потише. Спасибо.

Я еще какое-то время листал страницы. Нашлось несколько людей, которые казались нормальными, но никого из них не было в сети. Вернусь попозже.

Еще полчаса я провел, набирая в поисковике слова вроде «чудовище», «трансформация», «заклинание», «проклятие», просто так, чтобы выяснить, не сталкивался ли кто-нибудь с чем-нибудь подобным за пределами сказок братьев Гримм и мультфильма о Шреке. Я нашел наистраннейший сайт, созданный каким-то Крисом Андерсоном, со всевозможными чатами на любые темы, включая чат для людей, которые были трансформированы во что-то иное. Возможно, это была подростковая компания, увлекающаяся написанием фанфиков по Гарри Поттеру. Но я все-таки решил однажды заглянуть туда еще раз.

В итоге я отключился. Я слышал, что Уилл вернулся на пару часов пораньше, но он не поднялся, чтобы поговорить со мной. «Уилл, выходной закончился!» — заорал я.

Нет ответа. Я проверил остальные этажи. Уилла не было. В результате я вернулся в свою комнату. «Кайл, это ты?» — послышался его голос из сада. Последний раз я туда заглядывал в первый день. Я не мог смотреть на восьмифутовую деревянную ограду, которую мой отец воздвиг для того, чтобы люди снаружи не могли меня увидеть, и поэтому шторы в моей комнате всегда были задернуты. А Уилл был где-то там внизу:

— Не поможешь мне немного, Кайл?

Я вышел наружу. Уилл был окружен горшками, растениями, землей и лопатами. В данный момент он был пойман в ловушку огромным пакетом с землей.

— Уилл, паршиво выглядишь! — проорал я через стеклянную дверь.

— Не могу сказать тебе, как ты выглядишь, — ответил он, — но если ты выглядишь так же, как и звучишь, то выглядишь ты полным придурком. Помоги мне, пожалуйста.

Я вышел и помог поднять ему мешок с грунтом. Я рассыпал его повсюду, большей частью на Уилла: «Извини».

Только тогда я заметил, что он сажает розы, целые дюжины роз. Розы в ранее пустовавших клумбах, розы в горшках, плетущиеся розы на сетках. Красные, желтые, розовые и, что было хуже всего, белые, напоминавшие мне о том, что обернулось худшей ночью в моей жизни. Я не мог смотреть на них, но все-таки подошел поближе. Протянул руку, чтобы коснуться одной из них. И отпрыгнул. Шип. Я выпустил когти. Ну прямо-таки лев и мышонок. Я вытащил шип. Ранка тут же затянулась.

— Откуда эта идея с розами? — спросил я.

— Мне нравится заниматься садоводством, и я люблю, как пахнут розы. Я устал от твоей хандры с вечно задернутыми шторами и решил, что, возможно, сад как-то оживит это место. Я решил, что стоит последовать твоему совету, относительно траты некоторых средств твоего отца.

— Откуда ты знаешь, что шторы закрыты?

— В комнате холодно и пусто, когда шторы задернуты. Ты не видел солнца с тех пор, как я здесь оказался.

— И ты думаешь, что появление здесь парочки цветов это изменит? — я ударил лапой по одному из розовых кустов, отомстил за вонзенный в мою руку шип. — Ага, я, значит, буду одним из тех героев, о которых показывают сопливые сюжеты на второсортных каналах — «Жизнь Кайла была пуста и полна отчаяния, но розы сотворили чудо и все изменили». Так ты себе это представляешь?

Уилл покачал головой:

— Всем необходимо немного красоты…

— Что ты знаешь о красоте? Ты меня с кем угодно перепутаешь.

— Я не всегда был слеп. Когда я был маленьким, у моей бабушки был розовый сад. Она научила меня обращаться с ними. Она часто повторяла, что розы могут изменить мою жизнь. Она ушла на тот свет, когда мне было двенадцать. Тогда же я начал слепнуть.

— Начал? — но в голове вертелось: «да, роза еще как может изменить твою жизнь».

— Сначала, я не смог видеть в темноте. Потом мне поставили диагноз резко суженного поля зрения, это меня невероятно бесило, потому что я больше не мог играть в бейсбол, вдвойне было обидно, потому что я был хорошим игроком. И в итоге я перестал видеть вообще.

— Ого, ты, наверно, жутко переживал.

— Спасибо за сочувствие, но не стоит разговаривать со мной как в сопливых сюжетах, — Уилл понюхал красную розу. — Запах напоминает мне о тех временах. Я могу представлять их в воображении.

— Ничего не чую.

— Закрой глаза.

Я закрыл. Он тронул меня за плечо, направляя к розам.

— А теперь нюхай.

Я вдохнул. Он был прав. Воздух был наполнен ароматом роз. Но он вернул меня в ту ночь. Я видел себя на сцене, рядом со Слоан, а потом вновь в моей комнате, с Кендрой. Внутри меня все сжалось. Я поперхнулся.

— Как ты узнал, какие покупать? — мои глаза все еще были закрыты.

— Я оформил заказ и надеялся на лучшее. Когда пришел курьер, я разобрал их по цветам. Я немного различаю цвета.

— Да правда что ли? — я все еще не открывал глаза, — и какого цвета эти?

Уилл отпустил меня.

— Эти сидят в горшке с лицом купидона на нем.

— Но какого они цвета?

— Те, что были в горшке с купидоном, были белыми.

Я открыл глаза. Белые. Розы, вызвавшие такие сильные воспоминания, были белыми. Я вспомнил слова Магды: «Тот, кто не способен оценить красоту в жизни, никогда не будет счастлив».

— Поможешь с остальными? — спросил Уилл.

Я пожал плечами: «Хоть чем-то займусь». Уиллу пришлось объяснять мне, сколько надо засыпать земли, сколько торфа, сколько удобрений.

— Городскому мальчишке раньше такого делать не приходилось? — поддразнил он.

— Флорист доставлял новые композиции каждую неделю.

Уилл засмеялся, а потом заметил: «Ты не шутишь». Я сжал пластиковый контейнер, освобождая ком земли с цветком, как показал мне Уилл, вытащил его и посадил в лунку.

— Магда любит белые розы.

— Ты мог бы подарить ей несколько.

— Ну не знаю.

— Вообще-то именно она предложила идею с садом. Она сказала мне, что ты каждое утро проводишь на верхнем этаже, уставившись в окно. «Как цветок в ожидании солнца», — сказала она. Она переживает за тебя.

— С чего бы?

— Не знаю. Возможно, у нее просто доброе сердце.

— Вовсе нет. Это потому, что ей за это платят.

— Ей заплатят независимо от того, счастлив ты или нет.

Он был прав. В этом не было смысла. Я всегда был груб с Магдой, но вот, пожалуйста, она старается для меня. И Уилл тоже. Я начал раскапывать новую лунку.

— Спасибо за это, Уилл.

— Не за что.

Он швырнул в мою сторону пакет с удобрениями, чтобы напомнить, что именно их следует засыпать следующими.

Позже, я срезал три белых розы и понес их Магде. Я собирался подарить их ей, но когда поднялся наверх, почувствовал себя глупо. Так что я просто оставил их у плиты, на которой она готовит обед. Я надеялся, что она догадается, что они от меня, а не от Уилла. Но когда она принесла мне обед, я притворился, что в ванной, и крикнул ей, чтобы оставила поднос у двери.

В эту ночь, впервые после моего переезда в Бруклин, я вышел на улицу. Я дождался наступления ночи, и, несмотря на то, что было еще только начало октября, на мне было надето толстое пальто и широкополая шляпа, которую я натянул пониже, скрывая лицо. Подбородок и щеки я замотал шарфом. Я старался идти поближе к зданиям, поворачиваясь так, чтобы люди не могли меня разглядеть, я скрывался в аллеях, избегая близкого контакта с прохожими. Кто угодно, кроме меня, должен быть на моем месте, думалось мне. Я же Кайл Кингсбери. Я особенный. Я не должен быть вынужден таиться по аллеям, прячась за мусорными баками в ожидании, что какой-нибудь незнакомец вдруг закричит: «Монстр!». Я должен быть среди людей. Но, однако, вот он я, прячусь, крадусь, таюсь и очень удачно остаюсь незамеченным. Это было самым странным. Никто меня не замечал, даже те, кто смотрел прямо на меня. Невероятно. Я знал, куда хотел пойти. К Джину Эллиотту, моему однокласснику из Таттла, он устраивал лучшие вечеринки в доме своих родителей в СоХо в их отсутствие. Я заглядывал в зеркало, и потому знал, что их не будет на выходных. Я не мог пойти на вечеринку — ни как незнакомец, ни в качестве самого себя — Кайла Кингсбери, превращенного в ничто. Но я подумал что возможно, только лишь возможно, что я смогу постоять снаружи и посмотреть, как входят и выходят оттуда люди. Понятно, что я мог бы увидеть все это и в Бруклине. Но мне хотелось быть там. Все равно никто меня не узнает. Единственной опасностью было то, что меня кто-нибудь увидит, что меня поймают и будут показывать, как монстра, как какое-нибудь диковинное животное в зоопарке. Крошечный риск. Но мое одиночество придало мне смелости. Я смогу это сделать. Ведь до сих пор люди проходили мимо меня, смотрели на меня, но словно не видели.

Стоит ли рискнуть и поехать на метро? Я рискнул. Это был единственный способ добраться. Я нашел станцию, которую так много раз видел из своего окна, и, стараясь не думать о попадании в зоопарк и о своих друзьях, приходящих на экскурсии поглазеть на меня, я купил карточку для проезда в метро и стал ждать следующего поезда.

Когда он прибыл, в нем почти не было людей. Час пик был позади. И все-таки я держался подальше от остальных пассажиров, я выбрал наихудшее место в хвосте вагона и уставился в окно. Но, не смотря на это, женщина на соседнем сиденье пересела подальше, когда я сел. Я не дыша смотрел в отражении окна, как она проходит мимо меня. Если она взглянет на меня, то увидит мое звериное обличие в отражении. Но она не посмотрела, просто прошла, дернувшись от резкого движения поезда, сморщив нос, будто почувствовала неприятный запах. Она села на самое последнее место, но не сказала ни слова.

И тут до меня дошло. Конечно же! Было тепло, а в своем тяжелом пальто и шарфе я был похож на бездомного. Вот что они думали обо мне, все эти люди на улице и в поезде. Вот почему они не смотрели на меня. Никто не смотрит на бездомных. Я был невидимкой. Я мог ходить по улицам сколько угодно; пока я буду прятать свое лицо, никто меня не заметит. Это была своеобразная свобода. Уже смелее я огляделся вокруг. Абсолютно точно никто не смотрел на меня. Все смотрели в свои книги, на своих друзей или просто… в сторону.

Я доехал до Спринг Стрит и вышел, уже с меньшей осторожностью. Я пошел по более освещенным улицам, намотав свой шарф плотнее вокруг шеи, стараясь не замечать удушающего ощущения и шагая в стороне ото всех. Больше всего я боялся, что меня увидит Слоан. Если она хоть кому-нибудь сказала обо мне, то ее подняли на смех, и теперь она может указать на меня, доказывая, что не врала.

Я дошел до дома Джина. Там был консьерж, так что я не мог зайти в фойе. Да мне и не хотелось туда заходить, мне не хотелось сталкиваться с обилием света, лиц и тем фактом, что вечеринка идет своим ходом без меня, будто я не существую. Возле дверей была огромная кадка с цветами. Я дождался пока никого не будет рядом, скользнул вниз и утроился поудобнее возле нее. Знакомый запах разносился в воздухе, я взглянул на верх кадки. Красные розы. Уилл бы гордился мной, что я это заметил.

Вечеринка, скорее всего, началась в восемь, но приглашенные продолжали подтягиваться даже в девять. Я наблюдал за всем, словно смотрел шоу со скрытой камерой. Я видел все то, чего не должен был: как девушки подтягивают бюстгальтеры на груди, или как они отхлебывают последний глоток чего-либо перед тем, как войти в здание, как парни обсуждают то, что лежит у них в карманах, и то, с кем они собираются это использовать. Я мог бы поклясться, что некоторые из моих друзей смотрели прямо на меня, но не видели. Никто не орал: «Монстр!». Никто будто не замечал. Мне от этого было одновременно и хорошо, и плохо.

И она была там. Слоан. Она на моих глазах впивалась губами в Салливана Клинтона, одного из старшеклассников, в таком яром публичном проявлении страсти, которому место только в фильме с рейтингом для тех, кто старше 18-ти. Они могли себе это позволить при мне, потому что, повторюсь еще раз, я был невидим. Я уж начал подумывать, не стал ли невидимкой на самом деле. В конце концов, они зашли внутрь.

Вот так проходила эта ночь. Люди приходили. Люди уходили. Около полуночи, измученный жарой и усталостью, я уже собирался уходить. И вот тогда я услышал знакомый голос со ступеней над моей головой.

— Крутая вечеринка, да? — это был голос Трея.

Он был с еще одним моим бывшим другом, Грэйдоном Хартом.

— Лучшая, — ответил Грэйдон. — Даже круче, чем была в прошлом году.

— А какая была в прошлом году? — спросил Трей. — Они, наверно, все у меня в голове перемешались.

Я пригнулся еще ниже, надеясь, что они уйдут, и тут я слушал свое имя.

— Да знаешь, — ответил Грэйдон, — та самая, куда Кайл Кингсбери привел ту мерзкую девчонку, которая провела весь вечер с рукой, засунутой ему в штаны.

Трей засмеялся:

— Кайл Кингсбери — имя из прошлого. Старый, добрый Кайл.

Я почти что улыбнулся, и мне стало еще теплее в моем длинном пальто.

— Ага, а что с ним стряслось? — спросил Грэйден.

— Перевелся в пансион.

— Видимо думал, что он слишком хорош для нас.

Я уставился на них, в особенности на Трея, чтобы увидеть, как он вступиться за меня.

— Нечему удивляться, — отозвался Трей, — он всегда думал, что выше всех нас на голову, Мистер Мой-папа-ведущий новостей.

— Ублюдок.

— Да уж, я рад, что его больше нет, — сказал Трей.

Я отвернулся от них. Они, наконец, ушли.

Мое лицо, мои уши горели. Все это было сплошной ложью — мои друзья в Таттле. Вся моя жизнь. Что же люди скажут, если увидят меня таким, какой я сейчас, если они ненавидели меня, когда я был красавцем. Я даже не помнил, как добрался до дома. Никто меня не заметил. Всем было плевать. Кендра была права, во всем права.

Я опять зашел на MySpace.

— Покажи мне Ангелочка 1023, - сказал я зеркалу.

Но вместо этого в нем появилось лицо Кендры.

— Это не сработает, пойми.

— Что ты тут делаешь?

— Развенчиваю твои иллюзии. Это не сработает, поиски любви в он-лайне. Так ты настоящую любовь не найдешь. Так это не работает.

— Черт подери, почему нет? Нет, я, конечно, согласен, что некоторые из них предлагают что угодно, но не все же…

— Ты не можешь влюбиться в компьютер. Только не по-настоящему.

— Люди постоянно встречаются в сети. Даже женятся иногда.

— Одно дело познакомиться в сети, потом узнать человека лично и влюбиться в него. Совсем другое дело все отношения строить только в сети, убеждая себя, что ты влюбился в человека за тридцать штатов отсюда…

— Какая разница? Ты же сама считаешь, что внешность не имеет значения. Так в Интернете так и есть. Самое главное — личность, — и тут я понял, в чем ее проблема. — Ты просто бесишься, потому что я нашел выход в обход твоему проклятию, способ, при котором я смогу встретиться с кем-то, не напугав его своим видом после того, что ты со мной сделала.

— Вовсе нет. Я наложила заклятие, чтобы преподать тебе урок. Сделаешь выводы — буду рада. Я вовсе не собираюсь злить тебя. Я хочу тебе помочь. Но это не сработает.

— Но почему?

— Ты не можешь влюбиться в кого-то, кого ты не знаешь. В твоей анкете полным-полно лжи.

— Ты читала мои сообщения? А разве это не против…

— Я люблю гулять и проводить время с друзьями…

— Прекрати!

— Мы с моим отцом очень близки…

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — я закрыл уши, но ее слова все еще терзали меня. Я хотел разбить зеркало, сломать монитор, что угодно, но только потому, что я понимал, что она права. Я всего лишь хотел, чтобы кто-нибудь полюбил меня, чтобы снять заклятие. Но все это безнадежно. Если я не могу ни с кем встретиться в сети, то как я вообще кого-нибудь найду?

— Понимаешь, Кайл? — приглушенный голос Кендры пробивался через мои мысли.

Я отвернулся, не отвечая. Я чувствовал комок в горле и не хотел, чтобы она это заметила.

— Кайл?

— Я понял, — прорычал я. — А теперь оставь меня, пожалуйста, в покое.

Я сменил свое имя.

Не было больше никакого Кайла. Ничего от того Кайла не осталось. Кайл Кингсбери был мертв. Я не хотел носить его имя.

Я посмотрел значение имени «Кайл» в Интернете, вот уж ирония — имя «Кайл» означало «красивый». Я таковым не был. Я нашел имя, которое значило «уродливый» — Фео (кто ж назовет ребенка таким именем?), но в итоге остановился на имени «Адриан», которое означало «этот темный». Это было про меня, я был темным. Все — я имею в виду Уилла и Магду — теперь звали меня Адрианом. Я был сама темнота.

И жил я тоже в темноте. Я начал спать днем, по ночам выбираясь на улицы и катаясь в метро, когда никто не мог меня разглядеть. Я дочитал книгу про горбуна (все умерли), так что начал читать «Призрак оперы». В книге — в отличие от грубой музыкальной версии Эндрю Ллойда Вебера — Призрак не был эдаким всем непонятым романтичным неудачником. Он был убийцей, терроризировавшим оперный театр годами, до того, как похитил юную певицу и пытался заставить ее полюбить себя, проявить чувство, в котором ему все отказали. Это мне было понятно. Теперь я знал, что такое отчаяние. Я знал, что значит влачить свое существование в темноте в поисках проблеска надежды и не находить ничего. Я знал, что значит одиночество, способное толкнуть на убийство ради избавления от него. Я бы хотел, чтобы у меня был оперный театр. Я бы хотел, чтобы у меня был собор. Я бы хотел залезть на самую макушку Эмпайр-стейт-билдинг, как Кинг-Конг. Вместо этого у меня были только книги, книги и безымянные улицы Нью-Йорка с миллионами тупых, безликих людей. Я принялся прятаться на аллеях позади баров, где любят уединяться парочки. Я слышал их стоны и вздохи. Когда я видел подобную парочку, я представлял, каково было бы ощущать руки девушки на себе, ощущать ее горячее дыхание на своем лице, и несколько раз я думал о том, каково было бы сжать лапами шею мужчины, убить его, и утащить девушку в свою берлогу, чтобы заставить ее быть со мной, хочет она того или нет. Я бы ни за что этого не сделал, но меня пугало, что я вообще думал о подобном. Я сам себя пугал.

— Адриан, нам надо поговорить.

Я все еще лежал в кровати, когда вошел Уилл. С полузакрытыми глазами я через окно смотрел на разбитый им сад.

— Большая часть роз умерла, Уилл.

— Это нормально для цветов. Октябрь. Скоро они все завянут до весны.

— Знаешь, я им помогаю. Когда вижу, когда цветок уже стал коричневым, но все никак не падает, я их отрываю. Шипы меня не очень-то волнуют. Я быстро исцеляюсь.

— Выходит, в этом есть преимущества.

— Ага. Я думаю, это хорошо, что я помогаю им умереть. Когда ты видишь, как они стремятся умереть, нельзя им позволять страдать. Как думаешь?

— Адриан…

— Иногда мне хочется, чтобы мне тоже кто-нибудь также помог, — я видел, как Уилл уставился на меня, — есть несколько красных роз, которые все еще цепляются за ветки. Не падают. Это странно.

— Адриан, пожалуйста…

— Ты не хочешь говорить о цветах? Я думал, что ты любишь цветы. Уилл. Ты же их сам посадил.

— Я люблю цветы, Адриан. Но сейчас я хочу поговорить о наших учебных занятиях.

— А что с ними?

— А их просто нет ни одного. Я был нанят, как учитель, но в итоге оказалось, что я получаю огромные деньги только за то, что живу здесь и читаю книги.

— Тебе это не нравится? — Снаружи одна из красных роз задрожала от внезапного порыва ветра.

— Нет. Брать деньги и ничего не давать взамен означает воровать.

— Отнесись к этому, как к перераспределению богатств. Мой отец — богатая сволочь, он не заслуживает того, что имеет. Ты — бедный и достойный. Это вроде того парня, который воровал у богатых и отдавал все бедным. Вроде даже книжка про это была.

Я заметил Пилота, сидящего у ноги Уилла. Я протянул к нему руку и помахал, подзывая, чтобы он подошел ко мне поближе.

— Я же все равно учусь. Я прочитал про Квазимодо, про Призрака Оперы, Франкенштейна. Теперь вот читаю Портрет Дориана Грея.

Уилл улыбнулся:

— Похоже, тут наметилась тенденция.

— Да, тема одна — темнота, люди, живущие в темноте, — я все еще пытался подозвать Пилота, помахивая рукой, тупая псина не двигалась с места.

— Может и так, если бы мы обсуждали книги. У тебя есть вопросы о…

— Этот парень, Оскар Уайльд, — голубой?

— Видишь? Я так и думал, что твоя проницательность и острота ума приведут к…

— Не надо меня дурить, Уилл. Так голубой?

— Насколько это известно — да, — Уилл дернул Пилота за ошейник. — Этот пес к тебе не подойдет, Адриан. Валяясь в кровати в пижаме в час дня, ты вызываешь у нас обоих отвращение.

— С чего ты взял, что я в пижаме? — так оно и было.

— Запах чувствую. Пес его определенно чувствует. И нам обоим противно.

— Ладно, оденусь через минуту. Счастлив?

— Буду, если не забудешь принять душ.

— Ладно, ладно. Ну, расскажи мне об Оскаре Уайльде.

— Его осудили за интрижку с сыном лорда. Отец юноши заявил, что Уайльд принудил его сына к отношениям. Он умер в тюрьме.

— Я в тюрьме, — сказал я.

— Адриан…

— Это правда. Когда ты ребенок, все вокруг твердят тебе, что важно то, что у тебя внутри. Внешность не имеет значения. Но это ложь. Парни вроде Феба из Горбуна, или Дориана, или старого Кайла Кингсбери — они могут быть совершенными подонками с женщинами, но им это все сойдет с рук, потому что они красивы. Быть уродливым значит быть в своего рода заточении.

— Я не верю в это, Адриан.

— У слепого парня проклюнулась проницательность. Ты можешь верить, можешь не верить, но это правда.

Уилл вздохнул:

— Мы можем вернуться к книге?

— Цветы умирают, Уилл.

— Адриан, если ты не прекратишь спать целыми днями и не дашь мне возможности учить тебя, я уйду.

Я уставился на него. Я знал, что он злится на меня, но я никогда не думал, что он может уйти.

— Но куда же ты пойдешь? — спросил я, — это должно быть трудно найти работу, когда ты… ну, когда ты…

— Трудно. Люди думают, что ты ограничен в возможностях, и не хотят рисковать. Не хотят брать на себя ответственность. Однажды на собеседовании парень сказал мне: «А что если вы споткнетесь и заденете ученика? Или ваша собака кого-нибудь укусит?»

— Поэтому ты начал учить лузеров вроде меня.

Он не кивнул и не сказал «да». Он сказал:

— Я очень много учился, что иметь возможность работать, чтобы не зависеть ни от кого. Я не мог допустить такого.

Он говорил о моей жизни. Именно это я и делал, сидел на шее у отца, и так оно будет и дальше, если я не сниму проклятие.

— Ты должен делать то, что считаешь нужным, — сказал я, — но я не хочу, чтобы ты уходил.

— Есть решение. Мы можем вернуться к нашим регулярным занятиям.

Я кивнул:

— Завтра. Не сегодня, но завтра. Мне кое-что нужно сделать сегодня.

— Уверен?

— Да. Завтра, я обещаю.

Я знал, что мои дни, когда я мог свободно выходить во внешний мир, подходят к концу. Становилось холоднее, и мое пальто уже не казалось странным выбором для одежды, я все меньше походил на бездомного. В последнее время я все чаще ловил на себе взгляды, и меня спасали только мои быстрые рефлексы, благодаря которым прохожие, решавшие взглянуть в мою сторону еще раз, наталкивались только на мою спину, и любые их мысли об увиденной морде монстра становились игрой воображения. Мне не стоило так рисковать. Я начал выходить еще позже, когда на улицах и в метро было меньше всего народа, когда было маловероятно, что меня поймают. Но этого было недостаточно. Мне хотелось быть частью жизни на улицах. Но теперь я дал обещание Уиллу. Я не мог не спать всю ночь и учиться днем. Но я не мог позволить Уиллу уйти.

Зима будет долгой. Но я знал, что сегодня могу выйти безбоязненно. Сегодня был один единственный день в году, когда я не вызову подозрений. Хэллоуин.

Я всегда любил Хэллоуин. Он стал моим любимым праздником с моих восьми лет, тогда мы с Треем забросали яйцами дверь квартиры старика Хинчи, потому что он отказался участвовать в украшении здания и угощать нас, мы сбежали безнаказанными, потому что были двумя из двадцати с лишним тысяч детей, одетых в костюмы Человека-паука. Если у меня до этого еще были какие-то сомнения, то они полностью исчезли в средних классах школы, когда на своей первой вечеринке я был окружен девочками из Таттла, разодетыми в костюмы французских горничных в сетчатых чулках.

И сейчас он все равно останется моим любимым праздником, потому что сегодня, всего лишь один раз, все будет нормальным. Я на самом деле не думал о том, чтобы встретить девушку, способную снять заклятие. Правда, не думал. Я просто хотел поговорить с девушкой, может быть потанцевать с ней, почувствовать прикосновения к себе, даже всего лишь на одну ночь.

Я стоял перед школой, вечеринка в ней была в самом разгаре. Это была пятая вечеринка, которую я видел, но на входе в некоторые из них были установлены знаки с просьбой не входить в пугающих костюмах. Мне не хотелось, чтобы мое лицо в какой-то момент сочли слишком пугающим. Видимо, я стоял перед частной школой, все дети были аккуратно и чисто одеты, но это школа не дотягивала до Таттла, не имела подобного статуса. Через дверь в спортзал я видел, как люди танцуют в приглушенном свете. Некоторые танцевали вместе, но очень многие кружились в одиночку. Снаружи девушка продавала билеты, но не спрашивала пропуск. Лучше вечеринки для незаконного проникновения и не придумать.

Так отчего бы мне не зайти?

Я стоял в нескольких футах от продавщицы билетов, она была одета в костюм Дороти из Волшебника Страны Оз, но с пурпурными волосами и в татуировках. Я приглядывался к людям, в особенности к девушкам, входящим внутрь. Никто особенно на меня не пялился, так что это было хорошо. Я разглядел все стандартные категории: девушки из группы поддержки, крошки, положившие жизнь на благотворительность, будущие политики и мещане, спортсмены и мальчики для битья. И люди, которых нельзя было отнести ни к одной категории. Я довольно долго стоял у двери, разглядывая их всех.

— Отличный костюм.

Диджей включил песню «Гулянка монстров» и некоторые начали танцевать.

— Эй, я с тобой разговариваю. У тебя и правда классный костюм.

Это была продавщица билетов. Дороти. Вокруг нее стало куда спокойнее, когда все прошли внутрь. Мы были одни.

— А. Спасибо, — впервые за многие месяцы я разговаривал с кем-то моего возраста, — твой тоже классный.

— Спасибо, — она привстала за стойкой, чтобы я смог увидеть подвязки на ее чулках, — я его называю «Стопудово больше не в Канзасе».

Я засмеялся.

- А татуировки настоящие?

— Нет. Но вот волосы я покрасила. Я еще не рассказала маме, что цвет смоется только через месяц. Она думает, что это лак. Очень смешно будет на 75-летии моей бабушки на следующей неделе.

Я рассмеялся. Она неплохо выглядела, а ее ноги в чулках смотрелись очень круто.

— Так чего же ты не заходишь?

Я покачал головой:

— Я жду здесь кое-кого.

Зачем я это сказал? Ведь я прошел проверку. Эта девушка думает, что я всего лишь в очень качественном костюме. Мне стоит купить билет и войти.

— Понятно, — сказала она и посмотрела на часы, — ладно.

Я простоял еще пятнадцать минут, озираясь. Теперь, когда я сказал ей, что жду кого-то, я не мог изменить свою историю, не мог войти. Мне следовало уйти, притворяясь, что я решил прогуляться, потом отойти подальше и больше не возвращаться, уйти в другое место. Но что-то — свет, музыка, танцы внутри — удерживали меня, даже если я не мог войти. Мне и снаружи было неплохо. Холодный ветер приятно обдувал лицо.

— Ты знаешь, что мне больше всего нравится в твоем костюме? — сказала девушка.

— Что?

— Мне нравится, что ты сверху надел обычные вещи, словно ты получеловек, полумонстр.

— Спасибо. У нас недавно было занятие, посвященное монстрам в литературе на уроке английского — Призрак Оперы, Горбун из Нотр-Дама, Дракула. На очереди Человек-Невидимка. В общем, я решил, что будет круто нарядиться человеком, превращенным в монстра.

— Круто. Очень креативно.

— Спасибо. Я взял старый костюм гориллы и поработал над ним.

— А кто ведет эти уроки английского?

— Эмм, мистер… Эллисон, — я пытался определить ее возраст. Моя ровесница, не старше. — Бонусы выпускного класса.

— Надо будет постараться попасть к нему. Мне еще два года учиться.

— Мне… — я чуть было не сказал, что мне столько же, — я, действительно, люблю эти уроки.

Мы постояли еще минуту. В конце концов, она сказала:

— Слушай, обычно я так не поступаю, но похоже, что твоя девушка уже не придет, а моя смена по продаже билетов закончится через пять минут. Пойдешь со мной?

Я улыбнулся:

— Конечно.

— Ого, это натурально пугает.

— Что такое?

— Ну не знаю. Показалось, что твоя маска полностью копирует твою мимику, когда ты сейчас улыбнулся, — она протянула руку. — Бронен Крепс.

Я пожал ее руку:

— Адриан… Адриан… Кинг.

— Совсем, совсем как настоящая, — она говорила о моей руке, — ужас просто.

— Спасибо. Я неделями над ним работал, собирал воедино все детали костюма и все остальное.

— Ух-ты, ты, действительно, очень любишь Хэллоуин.

— Да. Я был застенчивым ребенком, мне нравилось притворяться кем-то другим.

— Ага, мне тоже. Я до сих пор стеснительная.

— Правда? Никогда бы не подумал, после того как ты сама со мной заговорила.

— Ах, это, — сказала она. — Ну, твоя девушка тебя бросила. Так что мне показалось, что я вижу родственную душу.

— Родственную душу, да? — улыбнулся я, — может и так.

— Ох, хватит уже.

Она имела в виду мою улыбку. Она выглядела странновато с белоснежной кожей и пурпурными волосами — она бы никогда не надела пошлый костюм французской горничной. Возможно, ее родители работали в театре или что-то в этом роде. Несколько месяцев назад я бы тут же отшил ее. А теперь я был рад любому собеседнику.

Другая девушка сменила Бронен на ее посту по продаже билетов, и мы отправились танцевать. Теперь, когда она стояла, и я смог отвести взгляд от ее волос, я заметил, что она сделала вырез передника гораздо глубже и расстегнула блузку так, что теперь это выглядело вроде как сексуально. На ее левой груди была татуировка в виде паука.

— Эта мне нравится больше всего, — сказал я, погладив ее, я воспользовался шансом прикоснуться к ней, зная, что она будет думать, что я дотронулся до нее чем-то вроде резиновой перчатки, и не будет возражать.

— Я себе задницу отсидела за все эти часы, — сказала она, — пошли танцевать.

— Сколько времени?

— Почти полночь.

— Ведьминский час, — я вывел ее на танцпол. Быстрая песня, игравшая до этого, сменилась медленной, и я притянул ее поближе.

— И как ты выглядишь на самом деле под всем этим? — спросила она.

— А почему это имеет значение?

— Мне просто интересно, может я видела тебя раньше.

Я пожал плечами:

— Не думаю. Я тебя не помню.

— Может и нет. Ты занят на многих секциях?

— Раньше так и было, — я вспомнил, что говорила Кендра насчет лжи, — но сейчас я в основном читаю. А еще я много занимаюсь садоводством.

— Странно здесь слышать о хобби в виде садоводства.

— Позади моего дома есть небольшой сад. Мне нравится смотреть, как растут розы. Я подумывал о постройке теплицы, тогда я бы и зимой мог наблюдать за ними.

Как только я сказал это, я понял, что хочу осуществить это на самом деле, в реальности.

— Круто. Никогда не встречала парня, интересующегося цветами.

— Всем в жизни необходима красота, — я притянул ее поближе, ощущая ее тепло на своей груди.

— Нет, серьезно, Адриан, как ты выглядишь?

— А что если я выгляжу как Призрак оперы или что-то типа того?

— Хммм… — она засмеялась, — он был очень романтичным — Мелодия ночи и все такое. Я даже хотела, что бы Кристин выбрала его. Я думаю, многие женщины так и сделали бы.

— А если это и есть мое настоящее лицо? — я показал на свою звериную морду.

Она засмеялась:

— Сними маску и дай мне взглянуть.

— А если бы я был красавцем? Ты бы тогда нашла к чему придраться?

— Возможно, кое к чему… — когда я нахмурился, она сказала, — да шучу я. Конечно, нет.

— Тогда это не имеет значения. Пожалуйста, просто танцуй со мной.

Она надулась, но сказала: «Ладно», и мы стали танцевать еще ближе.

— Но как я тебя найду в школе в понедельник? — прошептала она мне на ухо. — Ты мне на самом деле понравился, Адриан. Я хочу тебя снова увидеть.

— Я найду тебя. Я буду высматривать тебя в коридорах и найду…

Она просунула руку за ворот моей рубашки и шарила там, пытаясь нащупать края маски.

— Эй, прекрати!

— Я просто хочу посмотреть.

— Прекрати! — я дернулся от нее, она все еще тянула руку к моей шее.

— Как это…?

— Хватит! — это уже вырвалось рычанием. Теперь люди смотрели на нас, на меня. Я оттолкнул ее, но мы стояли слишком близко, так что она споткнулась и в последний раз попыталась дотянуться до моей шеи. Я схватил ее руку, завернул ей за спину и услышал пугающий треск. А потом она закричала.

Я побежал, ее крики преследовали меня до самого метро.

Медведь: У меня важная новость.

Лягушонок: нчг не слышно от Млчньи

Медведь: Я внутри! Я сплю в доме! Они впустили меня.

Чудовище Нью-Йорка: Кто?!!!

Медведь: Две девушки… они впустили меня.

Лягушонок: Эт здрв мдвд!

Чудовище Нью-Йорка: *страшно завидует*

Мистер Андерсон: Расскажи нам об этом, Медведь.

Мистер Андерсон: Расскажи нам об этом, Медведь.

Медведь: Однажды ночью они впустили меня. Я спал на коврике в ванной. Когда они поняли, что я никого не съем, они разрешили приходить мне каждый день.

Чудовище Нью-Йорка: Это здорово!

Молчунья присоединяется к чату.

Лягушонок: Привет, Молчунья.

Молчунья: Привет, Лягушонок. Привет всем. Ни за что не угадаете, откуда я пишу.

Чудовище Нью-Йорка: откуда? (ты уже разговариваешь со мной или еще злишься?)

Молчунья: Я со всеми разговариваю. Я пишу из его дома!

Лягушонок: Из дома? У всх пхже есть дма

Чудовище Нью-Йорка: Это здорово!

Лягушонок: Я все еще в пруду.

Молчунья: Я встретила его в клубе. Он танцевал со мной. Я не могла говорить, но ему понравилось, как я танцую, хотя ногам было очень больно. Он убедил своих родителей, чтобы они разрешили мне спать у них на диване в кабинете. Мы с ним хорошие друзья, но, конечно, я надеюсь на большее.

Медведь: Конечно.

Молчунья: Мы вместе катаемся на лодке и ходим подолгу гулять.

Медведь: Вот и правильно. Теперь у тебя есть ноги.

Чудовище Нью-Йорка: И как оно?

Молчунья: Мне сложно. Кровь из ног все идет и идет, но я притворяюсь, что все хорошо, я не хочу, чтобы он переживал. Я так его люблю, хотя он и зовет меня болванкой.

Мистер Андерсон: Болванкой?

Чудовище Нью-Йорка: Что за придурок! Ты не дура!

Молчунья: Болванка — это потому что немая, а не тупая. Безмолвная.

Чудовище Нью-Йорка: все равно не нравится.

Молчунья: Я думаю, что все идет хорошо. Простите, что так много говорю о себе. Как дела у всех вас?

Медведь: Ты спишь на диване, а мне приходится спать на коврике!

Лягушонок: Пока никкой надежды, т. е. нджда есть, но не НАДЕЖДА.

Чудовище Нью-Йорка: Согласен. Жду, когда что-нибудь случится.

Глава 4

Незваный гость в саду

7 месяцев спустя.

Я достал из комода один лепесток, выкинул его в окно и смотрел, как он падает. Остался один год. С той ночи Хэллоуина я разговаривал только с Уиллом и Магдой. Я ни разу не выходил из дому. Не видел солнечного света, кроме как в розовом саду.

Первого ноября я сказал Уиллу, что хочу построить оранжерею. Я никогда ничего не строил, даже скворечников или салфетниц в лагере. Но теперь у меня не было ничего, кроме времени и отцовской кредитной карты Amex. Так что я купил книги о теплицах, планы теплиц и материалы для постройки теплицы. Мне не хотелось собирать пластиковую дешёвку, и ещё стены должны были быть почти непроницаемыми, чтобы скрывать меня из виду. Я строил оранжерею сам на своем первом этаже, за моей квартирой, она была не меньше ярда по площади. Магда и Уилл помогали во всем, что касалось работы снаружи. Я работал в дневное время, когда соседи в основном были на работе.

К декабрю оранжерея была закончена. Несколько недель спустя, потрясенные внезапной весной, на ветвях начали расти желтоватые листья, потом появились зеленые бутоны. К первому снегу все уже расцвело, и под зимним солнцем красовались алые розы.

Розы стали моей жизнью. Я продолжал добавлять дополнительные грядки и цветочные горшки до тех пор, пока там не оказались сотни растений десятков цветов и различных форм — гибридные сорта чайных и вьющихся роз, фиолетовая роза центифолия величиной с мою вытянутую руку, и миниатюрные крошки едва ли размером с мой ноготь. Я любил их. Я даже не обращал внимания на шипы. Всем живым существам нужна защита.

Я перестал играть в видеоигры, перестал наблюдать за жизнью других через зеркало. Я никогда не открывал окно, никогда не выглядывал наружу. Перетерпев время, отведённое для моих занятий с Уиллом (я больше не называл их репетиторством, так как знал, что никогда не вернусь в школу), я потом проводил оставшуюся часть дня в саду, читая или глядя на мои розы. Книги по садоводству я тоже читал. Чтение оказалось отличным решением для меня, и я изучал лучшие подкормки, подбирал идеальный грунт. Я не проводил опрыскиваний пестицидами, а смывал вредителей с роз мыльной водой, после чего оберегал их от повторного заражения. Но, даже располагая сотнями цветов, я осознавал, что каждое новое утро принесёт ещё одну маленькую смерть — мои розы увядали одна за другой. Конечно, на смену им появлялись другие, но это было не то же самое. Каждая крошечная, расцветавшая навстречу свету жизнь будет существовать только в теплице, а затем погибнет.

В этом смысле мы были похожи.

Однажды, когда я обрезал у вьющейся розы несколько погибших своих дружочков, вошла Магда.

— Я так и думала, что найду тебя здесь, — сказала она. Она принесла с собой метлу и начала подметать опавшие листья.

— Нет, не надо, — сказал я. — Мне нравится это делать. Это часть моей повседневной работы.

— Но мне просто нечего делать. Ты больше не живёшь в своих комнатах, так что нечего убирать.

— Ты готовишь для меня. Ты ходишь в магазин. Ты покупаешь удобрения для цветов. Стираешь мне одежду. Без тебя я не смог бы жить так, как живу.

— Ты перестал жить.

Я срезал с лозы белую розу: — Как-то раз ты мне сказала, что тебе страшно за меня. Тогда я не понял, что ты имела в виду, но теперь понимаю. Ты боялась, что я никогда не буду способен оценить красоту, такую, как эта роза. — Я протянул ей цветок. Мне было трудно делать это — срезать своих любимчиков, зная, что таким образом цветы погибнут быстрее, чем обычно. Но я учился отпускать. Я так многое уже отпустил. — Тем вечером на танцах была девушка. Я подарил ей розу. Она была так счастлива. Я не понимал, откуда столько радости по поводу розы, дурацкой розы, у которой не хватало лепестков. Сейчас я понимаю. Теперь, когда вся красота моей прежней жизни исчезла, я молю о ней, как о пище. Такое прекрасное творение, как эта роза — я почти хочу съесть её, проглотить целиком, чтобы возместить потерянную для меня красоту. Вот такой была и та девушка.

— Но ты не… ты не будешь пытаться разрушить чары?

— Здесь у меня есть всё, что нужно. Мне никогда не снять проклятие. — Я жестом попросил ее дать мне метлу.

Она кивнула мне немного грустно и протянула метлу.

— Почему ты здесь, Магда? — спросил я, подметая. Я уже не раз задавался этим вопросом. — Что ты делаешь здесь, в Нью-Йорке, прибираясь за невежами вроде меня? Разве у тебя нет семьи?

Я мог спрашивать об этом, потому что она знала всё о моей семье, которой у меня больше не было. Она знала, что они меня бросили.

— У меня есть семья в моей стране. Мой муж и я — мы приехали сюда, чтобы заработать денег. Раньше я была учительницей, но такой работы не было. Так что мы приехали сюда. Но мой муж, он не смог получить свою зеленую карту, поэтому ему пришлось вернуться обратно. Я много работаю, чтобы посылать им деньги.

Я наклонился, чтобы собрать листья на совок. — У тебя есть дети?

— Да.

— Где они?

— Растут. Без меня. Теперь они уже старше тебя, и у них есть собственные дети, которых я никогда не видела.

Я поднял опавшие листья. — Тогда тебе известно, каково это — быть одиноким?

Она кивнула головой. — Да. — Она взяла у меня метлу и совок. — Но теперь я уже немолода, и прожила долгую жизнь. Когда я сделала выбор, который сделала, я не думала, что это навсегда. А вот сдаваться, когда ты так молод, это совсем другое дело.

— Я не сдался, — сказал я. — Просто я решил жить ради моих роз.

Тем вечером я разыскал зеркало. Оно было наверху, в одной из комнат пятого этажа, куда я отнёс его и оставил на старинном гардеробе.

— Я хочу увидеть Кендру, — сказал я.

На это потребовалось несколько мгновений, но когда она, наконец, появилась, то казалось, что она счастлива видеть меня. — Давненько не виделись, — сказала она.

— Почему зеркалу надо так много времени, чтобы показать мне тебя, когда других я вижу сразу?

— Потому что иногда я занята тем, что тебе видеть не следует.

— Например? Когда ты в ванной?

Она нахмурилась: — Ведьмовские дела.

— Точно. Понял. — Но на одном дыхании я пропел: — А Кендра на горшке.

— Неправда!

— Тогда что ты делаешь, когда я тебя не вижу? Превращаешь людей в лягушек?

— Нет. В основном я путешествую.

— Американскими Авиалиниями или в астральной проекции?

— С коммерческими авиакомпаниями не всё так просто. У меня нет кредитной карточки. А оплата наличными вызывает подозрения у службы безопасности.

— А тебя есть в чем заподозрить, не так ли? Я так думаю, что, просто пошевелив носом, ты могла бы взорвать самолет или что-нибудь в этом роде.

— Это не приветствуется. Кроме того, я могу путешествовать во времени, если путешествую по-своему.

— Неужели?

— Так и есть. Вот ты говоришь, что хочешь поехать в Париж, чтобы увидеть Нотр-Дам. А как насчёт возможности увидеть его строительство? Или Рим времён Юлия Цезаря?

— Ты можешь делать такое, но не в состоянии отменить заклинание? Эй, а меня ты можешь взять с собой?

— Ответ отрицательный. Если бы я околачивалась там с чудовищем, они бы поняли, что я ведьма. А в те дни ведьм сжигали. Вот почему я предпочитаю этот век. Он безопасней. Люди могут творить всевозможные странные безумства, особенно в Нью-Йорке.

— А ты смогла бы сотворить какое-нибудь другое волшебство? Ты говорила, что сожалеешь о проклятии. Ну, так не могла бы ты сделать мне одолжение в качестве своего рода компенсации за это?

Она нахмурилась. — Например?

— Мои друзья, Магда и Уилл.

— Твои друзья? — она выглядела удивлённой. — А что насчёт твоих друзей?

— Уилл великолепный учитель, но он не может получить хорошую работу по учебной части — в смысле не такую, чтобы вот так, сидеть на одном месте и заниматься со мной — потому что никто не хочет нанимать слепого парня. А Магда по-настоящему тяжко трудится, чтобы посылать деньги своим детям и внукам, которых никогда не сможет увидеть. Это несправедливо.

— Да весь мир просто погряз в несправедливости, — сказала Кендра. — Когда это ты успел стать таким филантропом, Кайл?

— Адриан, а не Кайл. И они мои друзья, мои единственные друзья. Я знаю, что их пребывание здесь оплачивается, но они хорошо ко мне относятся. Ты не можешь отменить то, что сделала со мной, но не могла бы ты сделать кое-что для них — помочь Уиллу снова обрести зрение, и перенести семью Магды сюда, или отправить ее туда, по крайней мере, на каникулы?

Секунду она пристально смотрела на меня, а потом покачала головой. — Это было бы невозможно.

— Почему? Ты же владеешь невероятными силами, разве нет? Или что, есть какой-то ведьмовской кодекс, который говорит, что ты можешь превращать людей в чудовищ, но не можешь помогать людям?

Я думал, что на это ей будет нечего ответить, но вместо этого она сказала: — Ну, да. В некотором роде. Дело в том, что я не могу исполнять желания просто потому, что кто-то о чём-то попросил. Я не джинн. Если я попытаюсь действовать по образу джинна, то в конечном итоге я могу застрять в лампе, как один из них.

— О! Я не знал, что там так много правил.

Она пожала плечами. — Да. Дерьмово.

— Значит, в первый же раз, когда я хочу чего-то для кого-то другого, я не могу это получить.

— Я же согласилась уже, что это паршиво. Подожди минутку. — Она потянулась и достала толстую книгу. Пролистала несколько страниц. — Здесь говорится, что я могу оказать тебе услугу, только если это связано с тем, что ты должен сделать.

— Например?

— Ну, скажем, если ты разрушишь наложенное мной заклятие, то я тоже помогу Магде и Уиллу. Так прокатит.

— Это все равно, что сказать «нет». Мне никогда не снять проклятие.

— А ты хочешь?

— Нет. Я хочу быть уродом всю свою жизнь.

— Урод с прекрасным розарием …

— …всё равно урод, — закончил я. — Да, мне нравится садоводство. Но если бы я нормально выглядел, я бы точно так же занимался садом.

Кендра не ответила. Она снова просматривала свою книгу. Потом приподняла бровь.

— Теперь-то что?

— Может, всё не так безнадежно, — сказала она.

— Нет, всё именно так.

— Я так не думаю, — сказала она. — Иногда могут происходить неожиданные вещи.

Той ночью лёжа в постели и почти засыпая, я услышал шум взлома. Я зажал руками уши, не желая просыпаться. Но потом я услышал звук бьющегося стекла и проснулся.

Оранжерея. Кто-то вторгся в мою оранжерею, мое единственное убежище. Даже не одеваясь, я побежал в гостиную и распахнул дверь, ведущую наружу.

— Кто посмел тревожить мои розы?

Ну и фраза.

Оранжерея купалась в свете луны и уличных фонарей, из-за чего дыра в одной из стеклянных панелей была особенно заметна. В углу притаилась темная фигура. Он выбрал неудачное место, чтобы вломиться — рядом со шпалерой. Она рухнула и теперь лежала на полу, переломанные ветви плетущейся розы валялись в грязи.

— Мои розы! — я бросился на него, и в это же время он бросился к дыре в стене. Но мои ноги зверя были для него слишком быстрыми, слишком сильными. Я вцепился когтями в его бедро. Он завизжал.

— Отпусти меня! — кричал он. — У меня пистолет! Я выстрелю!

— Давай! — Я не знал, был ли я неуязвим для выстрелов. Но меня это не волновало — мой гнев, пульсируя, жидким огнём бился в моих венах, делая меня сильным. Я уже потерял все, что можно было потерять. Если бы я лишился ещё и моих роз, я бы, пожалуй, умер. Я сбросил его на пол, а потом кинулся на него, с силой прижав его руки к земле и вглядываясь в предмет в его руках.

— И вот этим ты собирался меня застрелить? — рыкнул я, взмахнув отобранным у него ломом. Я наставил лом на него. — Ба-бах!

— Пожалуйста, отпусти меня! — вопил он. — Пожалуйста, не ешь меня. Я сделаю всё, что угодно!

И только тогда я вспомнил, как я выглядел. Он думал, что я монстр. Он думал, что мука из его перемолотых костей пойдёт мне на хлеб. А может, я и монстр, может, и пойдёт. Я расхохотался и, кинувшись, схватил отбивающегося от меня человека. Придерживая его руки свободной лапой, я поволок его вверх по лестнице — один пролет, потом второй, направляясь на пятый этаж, к окну. Я выставил его голову наружу. В лунном свете, я мог разглядеть его лицо. Оно показалось мне знакомым. Возможно, я просто видел его на улице.

— Что ты собираешься делать? — ахнул мужчина.

Без понятия. Но я сказал: — Я собираюсь сбросить тебя, подонок.

— Пожалуйста! Пожалуйста, не надо! Я не хочу умирать!

— Как будто мне есть дело до того, что ты хочешь. — На самом деле я не собирался сбрасывать его. Из-за этого сюда приехала бы полиция со всеми их вопросами, а я не мог этого допустить. Я не мог даже позвонить в полицию, чтобы его арестовали. Но я хотел, чтобы он боялся, боялся за свою жизнь. Он повредил мои розы, единственное, что у меня осталось. Я хотел, чтобы он штаны намочил от страха.

— Я знаю, что тебе плевать! — Мужик дрожал, но не только от ужаса, я понял, что у него началась ломка. Наркоман. Я сунул руку в его карман, уже зная, что найду там наркотики. Я вытащил их вместе с его водительскими правами.

— Пожалуйста! — он по-прежнему умолял. — Позволь мне жить! Я отдам тебе все, что угодно!

— Что у тебя есть такого, что бы я захотел?

Он корчился и думал. — Наркота. Ты можешь оставить себе это всё! Я могу достать тебе ещё — всё, что хочешь! У меня много клиентов.

Ах. Мелкий предприниматель. — Я не употребляю наркотики, скотина. — Это была правда. Я слишком боялся того, что под кайфом могу сотворить нечто безумное, например, выйти на улицу. Я чуть дальше выставил его в окно. Он заорал: — Тогда деньги.

Я крепко держал его за шею. — И что мне делать с деньгами?

Он задыхался и кричал. — Пожалуйста… должно же быть что-то.

Хватка стала жёстче. — У тебя нет ничего, что мне нужно.

Он попытался лягнуть меня, чтобы вырваться. — А подружка не нужна? — из-за крика он задыхался сильнее.

— Что? — Я почти разжал хватку, но сильнее вонзил когти. Он завопил.

— Подружка? Девчонка нужна?

— Не пытайся меня наколоть. Предупреждаю …

Но он видел, что я заинтересовался. Он попытался вползти внутрь, и я не стал ему мешать. — У меня есть дочь.

— И что насчёт неё? — Я ещё немного ослабил свою хватку, и он опять оказался в комнате.

— Моя дочь. Ты можешь забрать ее. Только отпусти меня.

— Я могу что? — я уставился на него.

— Забрать ее. Я приведу её тебе.

Он врал. Врал, чтобы я отпустил его. Какой отец отдаст дочь? Отдаст чудовищу? Но всё же… — Я тебе не верю.

— Это правда. Дочь. Она красивая …

— Расскажи мне о ней. Скажи мне что-нибудь, чтобы я понял, что ты говоришь правду. Сколько ей лет? Как ее зовут?

Он засмеялся, так как знал, что зацепил меня. — Ей шестнадцать, кажется. Зовут Линди. Она любит… книги, чтение, глупости. Пожалуйста, просто забирай её и делай с ней, что захочешь. Возьми мою дочь, но отпусти меня.

Это становилось явью. Девушка! Шестнадцатилетняя! Он действительно приведёт ее сюда? Могла ли она оказаться той самой девушкой, которая мне нужна? Я вспомнил голос Кендры. «Иногда могут происходить неожиданные вещи».

— Наверняка ей будет лучше без тебя, — сказал я. Тогда я понял, что поверил. Кому угодно будет лучше без такого отца. Я помогу ей. По крайней мере, так я себе говорил.

— Ты прав. — Он плакал и смеялся. — Ей будет лучше. Так что забирай её.

Я решился. — Через неделю ты приведёшь сюда свою дочь. Она останется со мной.

Теперь он смеялся. — Конечно. Обязательно. Сейчас я пойду, а потом приведу ее.

Я знал, что он затеял. — Но не думай, что если этого не сделаешь — это сойдёт тебе с рук. — Я снова перевесил его через подоконник, дальше, чем прежде. Он закричал, думая, что я собираюсь столкнуть его, но я показал ему вниз на камеры около оранжереи. — У меня камеры по всему дому, запись докажет все, что ты сделал. У меня твои водительские права и твоя наркота. И у меня есть кое-что ещё. — У него были длинные и жирные волосы. Ухватившись за них, я подтащил его к старинному гардеробу, где хранил зеркало. — Я хочу увидеть его дочь. Линди.

Зеркальное отражение изменилось — вместо моей гротескной физиономии появилась кровать, на которой спала девушка. Изображение приблизилось. Я увидел длинную рыжую косу. Потом ее лицо. Линда. Линда Оуэнс из школы, та самая с розой, именно её я увидел в зеркале. Линда. Неужели она — та самая девушка?

Я сунул зеркало в лицо подонку. — Это она?

— Как ты…?

Теперь, обращаясь к зеркалу, я сказал: — Я хочу увидеть адрес, по которому она находится.

В зеркале появилась дверь квартиры, а потом табличка с номером дома и названием улицы.

— Ты не сможешь сбежать. Я показал ему зеркало. — Куда бы ты ни отправился, я буду точно знать, где ты. — Я посмотрел на его водительские права. — Дэниэл Оуэнс, если ты не вернешься, я найду тебя, и последствия будут ужасны.

Последствия будут ужасны? Тьфу, ну кто так говорит?

— Я мог бы пойти в полицию, — сказал он.

— Но не пойдёшь.

Я потащил его обратно вниз, к оранжерее. — Мы поняли друг друга?

Он кивнул головой. — Я приведу её. — Он протянул руку, и я понял, что он пытался получить назад свой пакетик с наркотой и водительское удостоверение. — Завтра.

— Через неделю, — сказал я. — Мне нужно время, чтобы подготовиться. И я пока придержу это у себя, чтобы убедиться, что ты вернешься.

Потом я отпустил его, и он метнулся в ночь, как вор, которым и был.

Проследив его уход, я спустился вниз. Я почти подпрыгивал. Линда.

Уилла я увидел на лестничной площадке третьего этажа. — Я услышал шум, — сказал он. — Но подумал, что лучше не вмешиваться.

— Ты подумал правильно. — Я улыбался. — Скоро у нас будут посетители. Ты будешь нужен мне — надо сходить и купить кое-какие вещи, чтобы ей было удобней.

— Ей?

— Да, Уилл. Это девушка. Девушка, которая, возможно, разрушит чары, которая могла бы … полюбить меня. — Я почти подавился словами, так они были безнадежны. — Это мой единственный шанс.

Он кивнул. — Откуда ты знаешь, что она та самая?

— Потому что она должна быть ею. — Я подумал о её отце, готовом торговать собственной дочерью за свои наркотики и свободу. Настоящий отец ответил бы «нет», даже если бы его арестовали. Мой отец поступил бы так же, как её. — И потому что она тоже никому не нужна.

— Понимаю, — сказал Уилл. — И когда она приедет?

— Через неделю, не больше. — Я вспомнил о наркотиках, которые всё еще оставались в моей руке. — Возможно, раньше. Нам нужно работать быстро. Но все должно быть идеально.

— Я знаю, что это означает, — сказал Уилл.

— Ага. Отцовскую кредитку.

В последующие дни, украшая пустующие на третьем этаже апартаменты, я трудился усерднее, чем вообще когда-либо работал над чем-нибудь. Комнаты Линды. Мебель там была для гостиной, и пустые книжные полки только напоминали мне, что мой отец не планирует визитов. Теперь я переделал всё это в идеальную девичью спальню и библиотеку, посылая Уилла за мебельными каталогами, красками, обоями — всем необходимым.

— Ты думаешь, это правильно? — сказал Уилл. — Заставлять её прийти сюда? Я не знаю, могу ли принять участие в…

— Похищении?

— Ну, да.

— Ты не видел того мужика, Уилл. Он вломился, наверно, чтобы украсть что-то на продажу для наркоты. А потом, чтобы выбраться из неприятностей, он предложил мне свою дочь. Может быть, он делал это раньше — ты не думал об этом? Так что я сказал «да». Ты же знаешь, что я не собираюсь обижать её. Я хочу полюбить ее. — Боже, я выражался как Призрак оперы.

— Я всё ещё не думаю, что это правильно. Просто потому, что тебе это выгодно. А ей?

— Ей? Если отец отдаёт её мне, кто скажет, что он не отдал бы её кому-нибудь еще? Продал бы в рабство? Или что-нибудь похуже, чтобы купить наркоту? Я знаю, что не причиню ей боли. Ты сможешь также поручиться за следующего парня, с которым он попытается это провернуть?

Уилл кивал, так что я знал, что, по крайней мере, он задумался об этом. — А откуда ты знаешь, что она подходит тебе, чтобы влюбиться? — спросил Уилл. — Если папаша такая сволочь?

Потому что я наблюдал за ней. — Это мой единственный шанс. Я должен полюбить ее, — сказал я Уиллу. — И она должна полюбить меня в ответ, или для меня всё кончено. И если она в состоянии любить такого неудачника, как отец, то, быть может, она сможет увидеть меня сквозь мою внешность и тоже полюбит.

Прошло три дня. Я выбрал одеяла и подушки, набитые пухом. Я представлял себе, как она утонет в такой постели, приятней которой у неё никогда не было. Я подобрал великолепнейшие восточные ковры, хрустальные люстры. В те дни мне с трудом удавалось заснуть, так что я работал с четырех утра до самой ночи. Кабинет, превращённый в библиотеку, я покрасил в теплый желтый с белой отделкой. Для её спальни я выбрал обои с вьющимися розами. Уилл и Магда мне тоже помогали, но только я работал всю ночь. Наконец-то комнаты выглядели безупречно. Почти не веря, что она приедет, я сделал кое-что ещё. Заглянув к ней домой с помощью зеркала, я изучил содержимое её шкафов, а потом зашёл в Интернет-магазин Macy's Juniors и скупил всё, что подходило по размеру. Всё это я разместил во встроенном шкафу в её новых комнатах. И я купил книги — сотни книг — и расставил их на полках до самого потолка. Я скупил все, что было в книжных Интернет-магазинах, включая все мои любимые книги, заголовки которых мне попадались. Мы могли бы говорить о них. Было бы так здорово поговорить с кем-то моего возраста, пусть даже только лишь о книгах.

Каждый день после обеда приходили новые срочные доставки от UPS, а каждое утро заставало меня долго и упорно работающим — красящим, шлифующим, отделывающим. Я должен был сделать все идеальным, просто должен был, чтобы, быть может, она посмотрела бы сквозь моё уродство и нашла бы здесь счастье, нашла бы способ полюбить меня. Я даже не начинал обдумывать то, что может произойти — что она, вероятно, возненавидит меня за то, что забрал ее от отца. Я должен был сделать так, чтобы это всё сработало.

В ночь на шестой день я стоял в её будущих апартаментах. Мне все еще надо было починить мою оранжерею, мою прекрасную оранжерею. Но, к счастью, на улице было потеплело. Я починю её потом. А сейчас я изучал комнату. Полы, до совершенства натёртые воском, блестели рядом с коврами в зелено-золотых тонах. Пахло лимонной чистотой и десятками роз. Я выбрал желтые, которые, как я прочитал, символизировали веселье и радость, дружбу и надежды на новое начало, и расставил их по всем её комнатам в вазах из Уотерфордского хрусталя. В её честь я посадил новую розу — миниатюрную жёлтую и назвал «Маленькая Линда». Ни один из цветов с этой розы я не срезал, но покажу ей их, когда она впервые посетит оранжерею. Скоро. Я надеялся, что они ей понравятся. Я знал, что понравятся.

Я подошел к двери её комнаты и с помощью трафарета и маленькой кисточки, смоченной в золотой краске, добавил последний штрих на дверь. Я никогда не был аккуратным в моей прежней жизни, но это было очень важно. Идеальным почерком на двери было написано: «Комната Линди» [6].

Когда я вернулся в свою комнату, то проверил зеркало, которое снова держал возле моей кровати. — Я хочу увидеть Линди, — попробовал я.

Оно показало её. Она спала, потому что был уже второй час ночи. Небольшой ветхий чемодан стоял рядом с дверью. Она действительно приедет.

Я лег и провалился в крепкий сон, впервые, более чем за год, это был не сон от скуки, чувства поражения или усталости, но сон в предвкушении. Завтра она будет здесь. Все изменится.

Кто-то стучит. Кто-то стучит! Я не мог ответить на стук. Я не хочу перепугать её до смерти с первого же взгляда. Я остался в своей комнате, наблюдая в зеркале, как Уилл впускает её.

— Где он? — Это был папаша-подонок. Но где же девушка?

— Где кто? — спросил Уилл, являя собой образец корректности.

Парень колебался, и в этот момент я в первый раз увидел, что она была с ним, стояла в тени за его спиной. И хотя она была в тени, я заметил, что она плачет.

Это действительно была она. Я понял, что до сих пор не верил в это.

Линди. Линда. Она и правда была здесь!

Она полюбит розы. В самом деле, это же она первая научила меня ценить их. Может быть, мне надо подняться и встретить её, в конце концов, показать ей комнату и оранжерею.

Потом я услышал ее голос. — У моего отца безумная идея, что здесь живет монстр, и что меня надо заточить в подземелье.

Монстр. Именно таким она увидит меня, если я поднимусь наверх. Нет, сначала я дам ей осмотреться, увидеть красивые комнаты и розы, прежде чем ей придётся ужаснуться от моего вида.

— Монстра нет, мисс. По крайней мере, я ни одного не видел, — Уилл усмехнулся. — Мой работодатель — молодой человек, и, как мне говорили, — не самой удачной наружности. Из-за этого он не выходит на улицу. Вот и все.

— Тогда я могу уехать отсюда? — спросила Линди.

— Конечно. Но мой работодатель заключил сделку с вашим отцом; я полагаю, ваше присутствие здесь в обмен на его молчание о некоторых преступных деяниях, которые были засняты на пленку. Что напоминает мне …

Он сунул руку в карман и вытащил пакетик, который я забрал у взломщика. — Ваши наркотики, сэр?

Линди выхватила у него пакет. — Так вот что это значит? Ты заставляешь меня приехать сюда, чтобы ты смог получить назад свои наркотики?

— Он поймал меня на плёнку, девочка. Взлом и проникновение.

— Я полагаю, это было не первое преступление, — произнёс Уилл, и, судя по его лицу, он уже просканировал парня своим особым шестым чувством слепого и нашел его именно таким, как я и говорил. — И я уверен, что одни только наркотики повлекут серьезный приговор.

Он кивнул. — Минимальный срок заключения — от пятнадцати лет до пожизненного.

— Пожизненного? — Линди повернулась к Уиллу. — И вы согласились на это… моё лишение свободы? — Я задержал дыхание, ожидая ответа Уилла. — У моего работодателя есть свои причины. — Уилл выглядел так, как будто он хотел положить руку на плечо Линди или что-то в этом роде, но не стал. Возможно, он чувствовал, что если попробует, то она сбросит её. — И он будет хорошо к вам относиться, уж, наверное, лучше, чем… Послушайте, если вы хотите уйти, вы можете это сделать, но у моего работодателя взлом записан на пленку, и он отнесет её в полицию.

Девушка посмотрела на отца. В её глазах была мольба.

— Так лучше. — Он вырвал пакетик у нее из рук. — Вот это я заберу.

И, не простившись, он ушел, хлопнув за собой дверью.

Линди стояла, глядя на пустое место, на котором он только что стоял. Она выглядела так, словно сейчас рухнет без сознания. Уилл сказал: — Пожалуйста, мисс. Я могу сказать, что у вас сегодня был трудный день, хотя сейчас всего лишь десять часов. Пойдёмте. Я покажу вам ваши комнаты?

— Комнаты? Во множественном числе?

— Да, мисс. Это красивые комнаты. Мистер Адриан — молодой человек, на которого я работаю — очень усердно трудился, чтобы сделать их точно по вашему вкусу. Он попросил меня сказать вам, что если вам что-нибудь потребуется — что угодно, кроме телефона или Интернет-соединения — обязательно попросите. Он хочет, чтобы вы были счастливы здесь.

— Счастлива? — голос Линди был мертвым. — Мой тюремщик думает, что я буду счастлива? Здесь? Он что, сумасшедший?

В своей комнате я сжался от слова «тюремщик».

— Нет, мисс. — Уилл протянул руку и запер дверь на ключ. Просто формальность. Я рассчитывал на то, что она останется, чтобы защитить отца. Звук запираемой двери был для меня ужасен. Я был похитителем. Я не хотел похищать ее, но это был единственный способ заставить ее остаться. — Я — Уилл. Я тоже к вашим услугам. И Магда, горничная, с которой вы познакомитесь наверху. Пойдем?

Он предложил ей руку. Она не приняла её, но последовала за ним наверх по лестнице, бросив на дверь один последний непокорный взгляд.

Я наблюдал, как Уилл привел ее по лестнице наверх и открыл дверь. Её щеки и глаза покраснели от слез. Она ахнула, когда вошла, окидывая взглядом мебель, произведения искусства, стены, цвет которых в точности совпадал с жёлтым оттенком роз в хрустальных вазах. Как зачарованная она уставилась на двуспальную кровать, застеленную дизайнерскими простынями. Потом подошла к окну.

— Прыгать здесь высоковато, не так ли? — дотронулась она до толстого стекла.

За её спиной Уилл произнёс: — Да, так и есть. И окна настолько широко не открываются. Возможно, если вы решитесь попробовать, то обнаружите, что жить здесь не так уж страшно.

— Не так страшно? Вы когда-нибудь были в плену? Вы и сейчас пленник?

— Нет.

Я изучал ее. Я помнил её с того дня танцев. Тогда я подумал, что с ее рыжими волосами, веснушками и неровными зубами она невзрачна. Зубы не изменились, но на самом деле ее внешность нельзя было назвать однозначно невзрачной. Я был рад, что она не была красавицей, как сказал её отец. Кто-то безусловно красивый никогда не смог бы ничего разглядеть за моим уродством.

Быть может, у этой девушки получится.

— А я была, — сказала она. — В течение шестнадцати лет я была пленницей. Но я сама рыла себе туннель. Совершенно самостоятельно я подала заявление и получила стипендию в одной из лучших частных школ города. Я ездила туда на электричке каждый день. А там богатенькие детки игнорировали меня, потому что я не была одной из них. Они думали, что я ничтожество. Может, они и были правы. Но я училась изо всех своих сил, получая наивысшие баллы. Я знала, что это единственный путь, чтобы выбраться из моей жизни, чтобы получить стипендию, поступить в колледж и уехать отсюда. Но вместо этого, чтобы уберечь моего отца от тюрьмы, теперь я должна быть пленницей здесь. Это нечестно.

— Понимаю, — сказал Уилл. Я знал, что он, должно быть, впечатлен ею, тем, как она говорила. Она даже использовал метафору — о тоннеле. Она действительно была очень умна.

— Что ему надо от меня? — плакала девушка. — Заставить меня работать на него? Или для сексуальных развлечений?

— Нет, если бы это было так, я бы не участвовал в этом.

— Правда? — она выглядела немного успокоившейся, но спросила: — Тогда что?

— Я думаю… — Уилл запнулся. — Я знаю, что он одинок.

Она пристально посмотрела на него, но ничего не сказала.

Наконец, он сказал: — Я дам вам возможность отдохнуть и осмотреться в своём новом доме. В полдень Магда принесёт ланч. Тогда вы сможете с ней познакомиться. Если вам нужно что-нибудь — попросите, и это ваше.

Он вышел и закрыл за собой дверь.

Я наблюдал, как Линда ходила по комнате, дотрагиваясь до разных предметов. Дольше всего её глаза задержались на одной из ваз с розами. Она вытянула желтый цветок, который, по моему мнению, был самым красивым. На мгновение она поднесла его к лицу, вдыхая аромат, потом прижала его к своей щеке. Наконец, она вернула его в вазу.

Она шла по комнатам, открывая двери и выдвигая ящики. Тщательно продуманный гардероб не возымел успеха, но в дверях библиотеки она ахнула и остановилась. Она подняла голову, оглядывая ряды книг, протянувшиеся до потолка. Я обратил внимание на её домашнюю работу и постарался купить книги, которые бы ей понравились — не только романы, но и книги по физике, религии, философии, и продублировал весь этот объём для себя, чтобы я мог прочесть все, что привлечёт её внимание. Я начал работу по созданию базы данных по всем книгам, перечисленным по названию, автору и теме — как в настоящей библиотеке, но ещё не закончил её.

Она взобралась по лесенке и выбрала книгу, потом вторую. Она прижала их к себе, как гарантию безопасности, как щит. Ну вот, по крайней мере, это уже успех. Она принесла книги обратно в спальню, положила их на ночной столик, а потом, всхлипывая, рухнула на кровать.

Мне хотелось ее успокоить, но я знал, что не смогу, не сейчас. Я надеялся, что когда-нибудь она поймет.

В полдень Магда принесла Линди ланч. Я наблюдал через зеркало. В течение нескольких дней Магда покупала еду на вынос, потому что я скучал по фаст-фуду. Но сегодня я попросил ее приготовить нечто такое, что понравилось бы девушке, например, сэндвичи без корочек и изысканный девичий суп. Края фарфоровой посуды были оформлены кантом из розовых роз. Вода была в хрустальном бокале на высокой ножке. Нож и вилка были из лучшего серебра. Еда выглядела вкусной.

Я наблюдал. Она не съела ничего и вернула поднос Магде, когда та вернулась. Читая книгу, взятую на полке, она опустилась на кровать. Я глянул на заголовок. Сонеты Шекспира.

Я боялся постучать в дверь. Когда-нибудь я должен буду сделать шаг вперёд, но я не знал, как его сделать, не пугая её. Вопить: «Пожалуйста, впусти меня, обещаю, что не съем тебя» — было бы слишком?

Возможно. Вероятно, её напугает даже звук моего голоса. Но я хотел, чтобы она знала, что если она просто выйдет из комнаты, я буду очень хорошо вести себя с ней.

В конце концов, я написал ей записку.

«Дорогая Линди,

Добро пожаловать! Не бойся. Я надеюсь, тебе будет комфортно в твоём новом доме. Чего бы ты ни захотела — только попроси. Я прослежу, чтобы ты получила это незамедлительно.

Я с нетерпением жду встречи с тобой на ужине сегодня вечером. Я хочу понравиться тебе.

С уважением, Адриан Кинг».

Я удалил последнюю фразу, распечатал текст, а затем принес письмо к её комнате и незаметно просунул его под дверь. Я ждал, боясь пошевелиться, чтобы не наделать шуму.

Через минуту записка вернулась.

Слово «НЕТ» было написано большими буквами поперек страницы.

Я долго просидел там в раздумьях. Смогу ли я писать ей письма, как какой-то романтический герой, таким способом пробуждая в ней влюблённость ко мне? Без вариантов. Я не был писателем. А как я сам смогу полюбить, если вижу её исключительно в зеркале? Мне придётся заставить ее разговаривать со мной. Я подошел к двери, тихо и неуверенно постучал. Когда она не ответила, я попытался снова, но уже громче.

— Пожалуйста, — донёсся ее ответ. — Мне ничего не нужно. Просто уходите!

— Я должен поговорить с тобой, — сказал я.

— Кто… кто это?

— Адриан… — Кайл… хозяин этого дома… зверь, обитающий здесь. — Меня зовут Адриан. Я тот… — Тот, кто держит тебя в плену. — Я хотел познакомиться с тобой.

— Я не хочу с тобой знакомиться! Я тебя ненавижу!

— Но… тебе понравились твои комнаты? Я старался сделать так, чтобы у тебя всё было красивым.

— Ты с ума сошел? Ты похитил меня! Ты похититель.

— Я не похищал тебя. Твой отец отдал мне тебя.

— Он был вынужден.

Это меня взбесило. — Да, верно. Он ворвался в мой дом. Он рассказал тебе это? Он пытался ограбить меня. Но у меня установлены камеры. И тогда, вместо того, чтобы принять своё наказание как мужчина, он привел сюда тебя, чтобы ты расплачивалась за него. Он пожелал продать тебя, чтобы спасти себя. Я не собираюсь причинять тебе боль, но он этого не знал. Я мог бы запереть тебя в клетке, и он должен был об этом подумать.

Она ничего не сказала. Мне было интересно, что за историю он ей наплёл, если мои слова были первыми правдивыми из всех.

— Кусок дерьма, — пробормотал я, собравшись уходить.

— Замолчи! Ты не имеешь права! — она сильно ударила в дверь, может быть, своим кулачком, а может, чем-то еще, например, туфелькой.

Боже, я болван. Конечно же, было не самым умным ляпнуть такое. Будто вернулся в свою прошлую жизнь. Я, что, всегда раньше говорил такие предельно бредовые глупости? Может, и так, но это сходило мне с рук. До Кендры.

— Послушай, прости. Я не это имел в виду. — Дурак, дурак, дурак!

Она ничего не ответила.

— Ты меня слышала? Я сказал, что мне жаль.

Всё равно тишина. Я постучал в дверь и позвал ее по имени. В конце концов, я ушел.

Спустя час она была всё еще в комнате, а я мерил шагами пол, думая о том, что мне надо было бы сказать.

И что из того, что я похитил ее? У нее ведь все равно ничего не было. Этот дом — лучшее, что она когда-либо видела, даже лучше, чем могла себе представить, но вот была ли она благодарна этому? Нет, конечно, нет. Не знаю, чего я ожидал, но уж точно не этого.

Я пошел к Уиллу. — Я хочу, чтобы она вышла! Ты можешь ее заставить?

— И как ты предлагаешь мне это сделать? — спросил Уилл.

— Скажи, что я этого хочу! Что она должна!

— Ты ей приказываешь? Так же, как приказал ее отцу привезти ее сюда? Вышло просто… замечательно.

Это было не то, о чем я думал, но, это именно то, чего мне хотелось.

— Да.

— И как, ты думаешь, она это воспримет?

— Как она воспримет? А как насчет меня? Я трудился всю неделю, чтобы ей было комфортно, уютно, я сделал для нее все! а она… неблагодарная девчонка!.. она даже не вышла, чтобы увидеть меня.

— Увидеть тебя? Она не хочет видеть человека, который забрал ее из дома от родного отца. Адриан, ты же держишь ее в заложниках!

— Ее отец — подонок. — Я не сказал Уиллу про зеркало, о том, как наблюдал за ней и видел, как отец бил ее. — Ей лучше без него. И я вовсе не хочу, чтобы она была заложницей. Я хочу…

— Я знаю, чего ты хочешь, но она не знает. Она не замечает розы в вазах, или то, как ты покрасил стены в комнате. Она видит лишь монстра, и это притом, что она еще не видела тебя.

Моя рука машинально дернулась к лицу, но я знал, что Уилл имел ввиду мое поведение.

— Монстра, — продолжил он, — который привез ее сюда, Бог знает для чего — убить, пока она будет спать или же держать ее, как рабыню. Она боится, Адриан.

— Хорошо, я понял. Но как же мне объяснить ей, что она здесь не как рабыня или жертва?

— Ты действительно просишь у меня совета?

— А ты видишь тут кого-то другого?

Уилл сгримасничал: — Нет. Не вижу.

Затем он повернулся ко мне, пытаясь найти мое плечо и, наконец, положил на него руку: — Не заставляй ее. Если хочет оставаться в комнате, пусть остается. Дай ей свободу, дай понять, что ты уважаешь ее выбор.

— Если она будет оставаться в своей комнате, она никогда не проявит ко мне интереса.

Уилл похлопал меня по плечу: — Просто попытайся.

— Ага, спасибо, это точно поможет. — Я уже начал уходить, но голос Уилла меня остановил: — Адриан. — Я повернулся. — А еще иногда полезно умерить гордыню.

— Это не про меня, — ответил я. — В этом вопросе у меня вообще нет гордости.

Но час спустя я вновь постучал в дверь Линди. Я руководствовался не гордыней, а только лишь раскаянием. Это было сложно, потому что я не собирался ее выпускать. Не мог.

— Уходи! — крикнула она. — Если я здесь, это еще не значит, что я буду делать…

— Я знаю, — перебил ее я. — Но могу я… можешь выслушать меня хотя бы минуту?

— Разве у меня есть выбор? — возразила она.

— Да! Да, у тебя есть выбор. У тебя есть масса вариантов. Ты можешь послушать меня или послать подальше. Ты можешь вечно меня игнорировать. Ты права. Ты совершила подвиг, придя сюда. Я не заставляю тебя дружить.

— Дружить? Ты это так называешь?

— Это то, что я… — я остановился. Я показался бы ей жалким, сказав, на что я надеюсь. Что у меня нет друзей, что я хочу, чертовски хочу, чтобы она была рядом, говорила и шутила, и, наконец, вернула бы меня к реальной жизни, и этого было бы достаточно. Каким неудачником я выглядел бы, если бы сказал это.

Я вспомнил слова Уилла о гордости: — Я надеюсь, мы когда-нибудь сможем стать друзьями. Я пойму, если ты не захочешь, если ты… — Я подавился словами «отвернешься, испугаешься меня, сморщишься от отвращения». - Послушай, ты должна знать, что я не каннибал, и тебе нечего бояться. Я человек, хоть и не выгляжу таковым. И я не собираюсь заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, ну разве что, уйти ты не можешь. Надеюсь, когда-нибудь ты все-таки решишь выйти.

— Я тебя ненавижу!

— Да, это ты уже говорила. — Каждое ее слово было словно удар хлыста, но я продолжил. — Уилл и Магда, они работают здесь. Если захочешь, Уилл может учить тебя. Магда будет готовить тебе, убирать твою комнату, покупать все необходимое, стирать твои вещи, делать все, что ты захочешь.

— Я… я ничего не хочу. Я хочу вернуться в свою прежнюю жизнь.

— Я понимаю, — сказал я, вспоминая слова Уилла о ее чувствах. Я около часа думал о ее переживаниях, о том, что ей не безразличен ее ужасный отец настолько же, — я готов был проклинать себя за это, — насколько мне был не безразличен мой. — Надеюсь… — Я замолчал, думая об этом и, наконец, решил, что Уилл прав. — Надеюсь, ты когда-нибудь выйдешь, потому что… — Я не мог выдавить из себя продолжение.

— Потому что, что?

Я уловил свое отражение в стекле одной из картин, висящих в коридоре и не смог договорить. Просто не смог.

— Ничего.

Час спустя, ужин был готов. Магда приготовила цыпленка с рисом, источавшего дивный аромат. По моей просьбе она поднялась к Линде с подносом и постучала в дверь ее комнаты.

— Я не собираюсь выходить ни на какой ужин, — крикнула она. — Издеваетесь что ли?

— Я принесла тебе поднос, — сказала Магда, — поешь у себя?

Пауза. И ответ: — Да. Да, пожалуйста, оставьте. Спасибо.

Я поужинал, как обычно, с Магдой и Уиллом, после чего сказал, что отправляюсь спать. Я одарил Уилла взглядом, говорившим, что я попытался, но это не сработало.

И хотя он не мог его видеть, он сказал: — Терпение.

Но я не мог спать, зная, что она была двумя этажами ниже, чувствуя, как ее ненависть распространялась по всему дому, протекая сквозь стены и этажи. Это было не то, чего я хотел. Ничего не выйдет. Я чудовищем был, чудовищем и умру.

— Я тут кое о чем подумал, — сказал Уилл на следующий день после ее приезда.

— О чем? — поинтересовался я.

— Молчание. Думаю, если ты оставишь ее в покое, возможно, она передумает.

— Именно поэтому, похоже, у тебя нет девушки, — съязвил я.

— Разговор-то с ней не сработал.

Пришлось признать его правоту, поэтому я последовал его совету. Меня пугало, что она еще не видела меня. Что она скажет, увидев?

Несколько следующих дней я хранил молчание. Линди оставалась в своей комнате, а я наблюдал за ней в зеркало. Книги и розы были тем немногим, что ей здесь нравилось. Я читал каждую книгу, которую читала она. Я тратил практически все свое свободное время на чтение книг, чтобы быть на одном уровне с ней. Я не пытался вновь заговорить с девушкой. И каждую ночь, настолько уставший, что книга выпадала у меня из рук, я лежал в кровати и чувствовал, что ее ненависть, как призрак, бродит по коридорам. Возможно, это была плохая идея, но разве у меня были другие варианты?

— Я недооценивал ее, — сказал я Уиллу.

— Да, именно.

Я удивленно посмотрел на него: — Ты тоже так думаешь?

— Я всегда так думал, Но скажи мне, Адриан, почему так думаешь ты сам?

— Я надеялся, что ей понравится все, что я купил: красивая мебель и вещи. Она бедная и я думал, что если я куплю ей драгоценности и милые штучки, она даст мне шанс. Но ей это все не нужно.

Уилл улыбнулся: — Нет, не хотела. Все, что ей нужно — ее свобода. Так же, как и тебе, верно?

— Да… — Я вспомнил про школу, про танцы, о том, как я сказал Трею, что школьный бал напоминает легализованную проституцию. Казалось, это было так давно.

— Я никогда не встречал людей, которых нельзя купить. Мне это вроде как нравится в ней.

— Жаль, что этого понимания недостаточно, чтобы снять заклятие. Я горжусь тобой.

«Горжусь тобой». Никто раньше не говорил мне такого, и на долю секунды мне захотелось обнять Уилла, просто чтобы почувствовать прикосновение человека. Но это было бы очень странно.

Той ночью, гораздо позже обычного, я лежал, прислушиваясь к звукам старого дома. Кое-кто счел бы такую ситуацию отстойной. Но мне казалось, что я слышал шаги наверху. Может это Линди?

Невозможно, она же через два этажа. Но я все равно не мог заснуть.

В конце концов, я встал с кровати и поднялся в гостиную на втором этаже. Включил еле слышно спортивный канал, чтобы телевизор ей не помешал. Я надел джинсы и рубашку, хотя раньше то же самое я проделал бы в боксерах. Хотя Линди и поклялась никогда не выходить из комнаты, я не хотел допускать и малейшего шанса, что она увидит больше, чем только мое лицо. И лица будет более чем достаточно.

Я уже начал засыпать, как вдруг услышал звук открывающейся двери. Это она? В коридоре? Возможно, это всего лишь Магда или это бродит Пилот. Но, похоже, что это было на третьем этаже, там, где была Линди. Приложив все усилия, чтобы не смотреть, я пытался не отрывать взгляд от телевизора, так, в темноте она бы не испугалась моего лица. Я ждал… Это была она. Я слышал, как она на кухне гремела тарелкой и вилкой, споласкивала их и ставила в посудомоечную машину. Мне хотелось сказать, что она не должна этого делать, что это выполнит Магда, которой мы за это платим. Но я продолжал молчать. Когда я услышал шаги в гостиной, так близко, что она могла меня заметить, я не смог заставить себя молчать.

— Я сижу здесь, — сказал я тихо. — Просто хочу, чтобы ты знала и не испугалась.

Она не ответила, но посмотрела на меня. Освещение в комнате, исходившее лишь от телевизора, было тусклым. Как же мне хотелось закрыть лицо подушкой, чтобы спрятаться. Но я этого не сделал. Она должна меня когда-то увидеть. Кендра ясно дала это понять.

— Ты спустилась, — заинтересовано сказал я.

Она повернулась ко мне, и я увидел, как ее глаза скользнули по моему лицу, потом в сторону, потом она снова посмотрела на меня: — Ты чудовище. Мой отец…он говорил… Я думала, что это его галлюцинации. Он часто говорит безумные вещи. Я думала… А ты и правда такой. О, Господи, — она отвернулась. — О, Господи.

— Пожалуйста, я не причиню тебе вреда, — сказал я. — Я знаю, по мне не скажешь, но я правда не стану… пожалуйста. Я не сделаю тебе больно, Линди.

— Я и представить себе не могла. Я думала ты какой-то извращенец, который… а потом, когда ты не выломал дверь в комнату или еще чего-нибудь… Но как такое возможно?

— Я рад, что ты вышла, Линди, — я старался, чтобы мой голос звучал спокойно. — Я очень волновался о том, как мы с тобой встретимся. Но теперь все хорошо, и возможно когда-нибудь ты ко мне привыкнешь. Я боялся, что ты не выйдешь… никогда.

— Мне пришлось, — она сделала глубокий вдох, затем выдохнула. — Я выходила по ночам. Я не могу сидеть в этих комнатах, чувствую себя, словно животное в клетке, — она одернула себя. — Боже…

Я не обращал внимания на ее нервозность. Может, если я буду вести себя как человек, покажу ей, что им и являюсь. Я сказал: — Не правда ли, Пикадилло, которое Магда приготовила на ужин, было великолепным? — Я не смотрел на нее. Может, если она не будет видеть моего лица, то и бояться не станет.

— Да, согласна, оно было чудесным. — Она меня не поблагодарила. Я и не ждал, что она это сделает. Теперь я лучше понимал ее.

— Магда прекрасно готовит, — сказал я, стараясь поддерживать разговор, раз уж мы начали разговаривать, даже если сказать мне было нечего. — Когда я жил с отцом, он никогда не разрешал ей готовить латиноамериканские блюда. Она делала все самое стандартное — мясо и картошку. Но когда он бросил нас здесь, мне было все равно, что есть, поэтому она начала готовить вот это. Думаю, для нее это проще, да и вкуснее, — я замолчал, раздумывая, о чем бы еще поболтать.

Но она заговорила: — Что ты имел в виду, сказав, что он бросил вас здесь? Где твой отец сейчас?

— Я живу с Магдой и Уиллом, — по-прежнему, стараясь не смотреть на нее, ответил я. — Уилл — мой репетитор. Если ты хочешь, он может заниматься и с тобой.

— Репетитор?

— Учитель, точнее. С тех пор, как я не могу ходить в школу из-за… в общем, он обучает меня на дому.

— Школа? Но тогда ты… сколько тебе лет?

— Шестнадцать. Так же, как и тебе.

По ее лицу было заметно, что она очень удивлена, видимо, все это время она думала, что я старый извращенец.

Наконец, после долгого молчания она поинтересовалась: — Шестнадцать. И где же тогда твои родители?

А твои где? Мы с тобой в одной лодке, брошенные нашими дорогими предками — подумал я, но промолчал. «Молчание» — как говорил Уилл. Вместо этого я ответил: — Мама ушла от нас очень давно. А отец… ну, он не смог смириться с тем, как я теперь выгляжу. Он нормальный.

Она кивнула, и в ее глазах была жалость. Жалость мне была не нужна. Если она жалеет меня, то может подумать, что я жалкое, ничтожное создание, поймавшее ее и желающее сделать ее своей, как Призрак Оперы. Но жалость все-таки лучше ненависти.

— Ты скучаешь по своему отцу? — спросила Линди.

Я ответил честно: — Пытаюсь не скучать. Я имею в виду, что не стоит скучать по людям, которые не скучают по тебе, верно?

Она кивнула: — Когда отец окончательно стал наркоманом, мои сестры переехали к своим парням. Знаешь, я злилась на них за то, что они не остались, чтобы, ну, знаешь, помочь мне с ним. Но я скучаю.

— Мне жаль, — говорить про ее отца было довольно рискованно. — Ты бы хотела, чтобы Уилл учил тебя? Я занимаюсь с ним каждый день. Ты, вероятно, умнее меня. Я не очень прилежный ученик, но в твоей прежней школе наверняка были такие ученики, не так ли?

Она не ответила, и тогда я добавил: — Он может обучать тебя отдельно от меня, если захочешь. Я знаю, ты злишься и у тебя есть все причины для этого.

— Да, злюсь.

— Знаешь, есть кое-что, что я хотел бы тебе показать.

— Показать мне? — в ее голосе послышалось беспокойство, будто штора начала медленно опускаться.

Я быстро добавил: — Нет, ты не то подумала. Ты не поняла. Это оранжерея. Я сам построил ее, чтобы выращивать там растения. Там растут только розы. Тебе нравятся розы? — Я знал, что это так. — Уилл подкинул мне идею.

Я думаю, он рассчитывал на то, что это станет моим хобби. Мои любимые — розы флорибунда — плетущиеся розы. Они не такие пышные, как гибридные чайные розы. То есть, у них лепестков меньше. Зато, если их у них правильная опора, они могут вырасти до десяти футов. А я уверен, что все делаю правильно.

Я замолчал, понимая, что говорю, словно какой-то школьный ботаник, который сыпет данными статистики баскетбольных матчей или может перечислить по именам всех дальних родственников хоббита Фродо из Властелина колец.

— Эти розы в моей комнате, — сказала она — Они твои? Ты их вырастил?

— Да. — В один из дней ее пребывания здесь, я попросил Магду заменить желтые розы, которые уже завяли, на белые, символизирующие чистоту. Когда-нибудь я надеялся заменить их на красные, соответствующие романтике: — Мне нравится, что ты можешь любоваться моими розами. Раньше мне некому было их дарить, кроме Магды. У меня их много. Если захочешь спуститься посмотреть на них, или заниматься там… я могу попросить Магду или Уилла, чтобы они всегда были рядом с тобой, чтобы ты не боялась, что я причиню тебе вред.

Я не указал ей на очевидные факты: что сейчас она была здесь со мной наедине, что все эти дни она была в доме под охраной всего лишь слепого мужчины и пожилой женщины, да и дверь была неубедительной. И я до сих пор ничего ей не сделал. Все же я надеялся, что она это заметила.

— Ты действительно так выглядишь? То есть, это не маска, чтобы скрыть твое собственное лицо? Как делают похитители? — она нервно усмехнулась.

— Хотелось бы. Я обойду диван, чтобы ты сама могла увидеть, — ответил я.

Я встал, чтобы дать ей шанс рассмотреть меня. Я был рад, что почти все мое тело скрывалось под одеждой. Я вспомнил об Эсмеральде, не осмеливавшейся взглянуть на Квазимодо. Я монстр. Чудовище.

— Ты можешь дотронуться до него, до моего лица, если хочешь убедиться, — сказал я.

Она помотала головой: — Я тебе верю. — Теперь, когда я стоял ближе, она рассматривала меня с ног до головы, задержав взгляд на руках с когтями. Линди склонила голову. По ее глазам было видно, что ей меня жаль.

— Я думаю, будет здорово, если Уилл будет учить меня. Мы можем попробовать учиться с тобой вместе, чтобы не занимать у него много времени. Но если ты окажешься совсем тупым и не будешь справляться, нам придется изменить способ обучения. Я привыкла к классам для отличников.

Я понял, что она шутит, хотя была в этом и доля правды. Я хотел спросить ее про оранжерею снова. Мне было интересно, спустится ли она завтра, чтобы присоединиться к завтраку с Уиллом, Магдой и мной. Но я боялся напугать ее и все испортить, поэтому сказал: — Мы проводим занятия в комнатах с выходом на сад. Это на первом этаже. Обычно мы начинаем в девять. Читаем сонеты Шекспира.

— Сонеты?

— Да. — Я пытался вспомнить лучшие строфы, чтобы процитировать. Я выучил множество стихотворений во время своего затворничества. Это был мой шанс, чтобы поразить ее. Но затянувшееся молчание выглядело глупо. В результате я сдался: — Шекспир классный.

Да, блин. Шекспир — это круто, чувак.

Но она улыбнулась: — Да. Мне нравятся его пьесы и поэмы. — И еще одна нервная улыбка. Хотелось бы знать, почувствовала ли она то же облегчение, что испытал я от нашей первой встречи. — Ну, я должна идти спать, чтобы быть готовой завтра.

— Хорошо.

Она развернулась и направилась к лестнице. Я наблюдал за ней, как она поднимается, потом слушал ее шаги, доносившиеся уже с этажа выше.

Только когда я услышал, как открылась и закрылась дверь в ее комнату, я поддался своему животному порыву и исполнил дикую звериную пляску по комнате.

Проснулся я еще до рассвета, чтобы убрать пожухлые листочки с роз, подмести пол в оранжерее и полить цветы. Я хотел сделать это до начала наших занятий, чтобы все успело подсохнуть, и нигде не было грязи. Я даже промыл кованую мебель в оранжерее, чтобы она тоже была чистой и успела нагреться к нашему приходу. Хотел, чтобы ей все понравилось.

К шести все было готово. Я даже поправил некоторые плетущиеся ветви, чтобы они тянулись выше, будто собирались удрать. Потом я разбудил Уилла громким стуком в дверь.

— Она придет, — сказал я ему.

— Кто она? — голос Уилла был хриплым ото сна.

— Тссс, — прошептал я. — Она услышит тебя. Линди придет на занятия.

— Потрясающе, — сказал Уилл. — Это через… сколько… через пять часов?

— Три. Я сказал ей приходить к девяти. Я не выдержу ждать еще дольше. Но до этого ты должен мне помочь.

— С чем помочь, Адриан?

— Ты должен объяснить мне все заранее.

— Что… с чего бы мне делать это вместо того, чтобы спать?

Я снова постучал: — Может откроешь? Я не могу стоять тут и разговаривать с тобой. Она может услышать.

— У меня есть идея — топай обратно в кровать.

— Пожалуйста, Уилл, — прошептал я. — Это важно.

Наконец, я услышал его шаги в комнате. Он появился в дверях: — Что же такого важного?

В комнате Пилот зарылся носом в лапы.

— Мне нужно, чтобы ты подготовил меня к занятию, сейчас.

— Зачем?

— Ты меня вообще слышал? Она придет на наши занятия.

— Да. В девять часов. Сейчас-то она еще спит, наверно.

— Но я не хочу, чтобы она подумала, что я еще и дурак. Будто уродливости недостаточно. Ты должен научить меня заранее, чтобы при встрече я не выглядел идиотом.

— Адриан, будь собой. Этого хватит.

— Быть собой? Ты что забыл, что я — это чудовище? — Это слово вырвалось ужасным рыком, хоть я и пытался оставаться спокойным. — В первый раз, спустя неделю, она увидит меня в дневном свете. И мне хочется показаться хотя бы умным.

— Ты и так умен, и она тоже, кстати, а ты ведь хочешь суметь поддержать разговор, а не повторять мои слова.

— Она была членом всех почетных обществ, получала стипендию. А я невежа с папочкиными деньгами.

— Ты изменился с тех пор, Адриан. Я подкину тебе парочку подсказок, если тебе понадобится моя помощь, но я верю, что ты и сам справишься. Ты смышленый парень.

— Ага, ты всего лишь хочешь снова улечься спать.

— Да. Я хочу снова лечь спать. Но не «всего лишь». Я тебе уже ответил, — он начал закрывать дверь.

— Знаешь, а ведьма сказала, что к тебе вернется зрение, если я разрушу свое проклятие.

Он остановился: — Ты попросил ее?

— Да, я хотел сделать что-нибудь для тебя, потому что ты хорошо ко мне относишься.

— Спасибо, — с улыбкой ответил Уилл.

— Вот видишь как важно, чтобы у меня все вышло хорошо? Поэтому придумай что-нибудь, дай подсказку. Она сказала, что если я окажусь глупым, она будет заниматься отдельно. А это, Уилл, двойная работа для тебя.

Скорее всего, он обдумал мои слова, потому что сказал: — Ладно, прочитай 54-ый сонет. Думаю, тебе он понравится.

— Спасибо.

— Но, Адриан, иногда надо и ей давать возможность показать себя.

И закрыл дверь.

До прихода Линди я поставил свой стул перед стеклянными дверями, ведущими в сад с розами. Я долго пытался решить, буду ли я выглядеть лучше на фоне роз или они наоборот, привлекут внимание к моей уродливости. Но, в конце концов, я решил, что что-то в комнате должно быть красивым, и это определенно не я. Не смотря на июль, я был в рубашке от Ральфа Лорана на пуговицах и с длинным рукавом, в джинсах и в кроссовках с носками. Чудовище-ученик элитного колледжа. С книгой сонетов Шекспира в руках, я сидел и перечитывал 54-ый сонет уже, наверно, в двадцатый раз. На заднем фоне играла музыка из «Времен года» Вивальди.

Вся эта постановочная картинка разрушилась, когда она постучала. Уилл еще не пришел, и мне пришлось встать, разрушив тем самым свое красочное (или — не стоит лукавить — чуть менее отталкивающее) представление. Но я не мог вынуждать ее стоять там, так что бросился к двери, чтобы открыть ее. Открыть очень, очень медленно, чтобы не шокировать ее.

В утреннем свете было еще заметнее, чем прошлой ночью, что она избегает прямых взглядов на меня. То ли она вела себя так, потому что я вызывал у нее тот же ужас, что фотография с места преступления, то ли она пыталась быть тактичной и не рассматривать меня напрямую. Я верил, что ее ненависть ко мне сменилась жалостью. Но как же мне превратить это в любовь?

— Спасибо, что пришла, — сказал я, жестом приглашая ее в комнату, но не прикасаясь. — Я решил разместиться рядом с оранжереей. — Я переставил темный деревянный стол ближе к дверям и пододвинул стул для Линди, приглашая ее сесть. В жизни раньше не делал ничего подобного для девушки.

Но она уже была у дверей в оранжерею: — Как же тут красиво! Можно войти?

— Да. — Я уже стоял позади нее и тянулся к замку. — Пожалуйста. Мой сад никогда не посещал кто-либо еще, кроме Уилла и Магды. Я надеюсь…

Я замолчал. Она уже вышла из комнаты. Едва она вошла внутрь оранжереи, мелодия «Весны» Вивальди окутала ее, стоящую среди цветов.

— Это восхитительно! Такой аромат… это же целое богатство у тебя дома!

— Это и твой дом. Пожалуйста, приходи, когда пожелаешь.

— Я люблю сады. Мне нравилось бывать после школы на Земляничных полях в Центральном парке. Я сидела там, читая, часами. Я не любила возвращаться домой.

— Я понимаю. Хотелось бы мне пойти в этот сад. Я видел его изображения в Интернете. — И проходил там тысячу раз в прошлой жизни, едва ли замечая это. Теперь же я жаждал пойти туда, но не мог.

Она опустилась на колени у миниатюрных розочек: — Они просто очаровательны.

— Похоже, девушкам всегда нравится все крохотное. Я больше люблю плетущиеся. Они всегда тянутся к солнцу.

— Они тоже красивые.

— Но вот эта… — я тоже опустился на колени, чтобы показать миниатюрную светло-желтую розочку, которую я посадил около недели назад. — Эта роза называется Маленькая Линда.

Она покосилась на меня: — Ты всем своим цветам даешь имена?

Я рассмеялся: — Я не называл ее. Селекционеры при получении нового сорта роз дают ему название. Так уж вышло, что этот называется «Маленькая Линда».

— Она совершенна, такая хрупкая. — Она потянулась к розе, и ее рука коснулась моей, пустив по моему телу разряд тока.

— Но сильная. — Я убрал руку, прежде, чем она сама отдернет ее в отвращении. — Некоторые миниатюрные сорта намного сильнее чайных роз. Хочешь, я срежу несколько, чтобы поставить в твоей комнате, раз уж это твои тёзки?

— Было бы жестоко их срезать. Может… — Она замолчала, держа маленький цветочек на двух пальцах.

— Что?

— Может быть, я вернусь, чтобы навестить их.

Она сказала, что вернется. Не может быть!

В этот момент вошел Уилл.

— Угадай, кто здесь, Уилл? — сказал я, словно не предупреждал его заранее. — Линди.

— Замечательно, — ответил он. — Добро пожаловать, Линди. Надеюсь, ты оживишь обстановку, потому что с одним только Адрианом было ужасно скучно.

— Оба скучали, — отозвался я.

Затем, как я уже знал, он сказал: — Сегодня мы собираемся обсуждать сонеты Шекспира. Думаю, начнем с пятьдесят четвертого.

— Ты взяла книгу? — я спросил у Линди. Она помотала головой. — Мы можем подождать, пока ты сходишь за ней. Верно, Уилл? Или могу поделиться своей?

Ее глаза блуждали по оранжерее: — Эмм, думаю, мы можем заниматься по одной книге. Я принесу свою завтра.

Она сказала «завтра».

— Хорошо. — Я подвинул книгу, чтобы она была ближе к ней. Не хотелось, чтобы она подумала, будто я пытаюсь придвинуться к ней ближе. Но все же, сейчас я был с ней так близко, как никогда прежде. Я мог так легко дотронуться до нее, словно случайно.

— Адриан, ты хочешь прочесть вслух? — спросил Уилл.

Вот и подсказка. Учителя всегда хвалили мое чтение, а я уже прочитал этот сонет десятки раз.

— Конечно, — согласился я.

Красивое — красивей во сто раз,

Когда красу венчает благородство.

Так роза восхитит не только глаз:

Есть в нежном аромате превосходство.

Естественно, сидя так близко к Линди, я облажался, проглотив половину букв на «красивое — красивей во сто раз», но продолжил читать.

Шиповник с ароматной розой схож,

Когда бутон раскрыт дыханьем лета:

Колючки — те же, так же он хорош,

Порой такого же, как роза, цвета.

Но он красив и — только: пустоту

Красавец после смерти оставляет,

А роза, умирая, красоту

В нежнейшие духи переливает.

И ты, как роза: услаждая слух,

В стих перельется благостный твой дух.

Я замолчал и поднял глаза. Линди не смотрела на меня. Проследив за ее взглядом, я увидел, что она смотрит через стеклянные двери на розы. Мои розы. Неужто красота моих роз скрыла мое уродство?

— Адриан? — Уилл повторял что-то уже второй или третий раз.

— Прости, что?

— Я спросил, что розы символизируют в этом сонете.

После прочтения сонета на двадцатый раз я был уверен, что знаю ответ. Но решил промолчать, я дать Линди возможность показать себя: — Как ты думаешь, Линди?

— Я думаю, это символ истины, — сказала она. — Шекспир говорит о том, что аромат розы, который делает ее прекрасной, скрыт внутри. И даже когда роза вянет, ее запах еще остается.

— Разве шиповник не пахнет, Уилл?

— Дикий или собачий шиповник. Он выглядит, как роза, но аромата не имеет.

— Значит, красивый, но лишь с одной стороны? — спросил я и продолжил: — Как сказала Линди. Одна красота сама по себе содержания не имеет. В этом суть.

Линди посмотрела на меня как на умного парня, а не просто уродливого.

— А внутренняя красота может быть вечной, как аромат розы.

— Но будет ли запах розы вечным? — спросил Уилл у Линди.

Линди пожала плечами: — Однажды кое-кто дал мне розу, которую я вложила в книгу. Ее аромат не сохранился.

Я уставился на нее, прекрасно зная, какую розу она имела в виду.

Утро пролетело быстро, и не смотря на то, что к другим предметам я заранее не готовился, мне удалось не выглядеть полным идиотом. И я позволял Линди быть умнее меня, тем более, что это было совсем не сложно.

В половину первого Уилл спросил, присоединится ли к нам Линди на ланче.

Я был рад, что ее спросил Уилл. Я затаил дыхание, думаю, мы оба с ним замерли.

— Вроде как в школьной столовой? — сказала Линди. — Да, было бы неплохо.

Если кто-то подумал, что я не предупредил Магду о ланче, он ошибается. Ее я тоже поднял в шесть утра, правда она была приветливее, чем Уилл. Мы обсудили с ней возможное меню, исключив супы, салаты и прочие блюда, которые я мог пролить из-за своих неловких когтистых рук. Я ненавидел, что, будучи превращенным в зверя, я был вынужден есть, как зверь. Но к счастью, все обошлось, и позже мы вновь продолжили занятия.

Той ночью я лежал в кровати, вспоминая момент, когда ее рука коснулась моей. Хотелось бы знать, каково это, почувствовать ее не случайное прикосновение или самому коснуться ее.

Мистер Андерсон: Спасибо, что пришли. На этой неделе мы поговорим о трансформации и еде.

Чудовище Нью-Йорка: Я бы хотел поговорить про эту девушку. У меня есть девушка. Мы друзья, но я думаю, мы сможем быть больше, чем просто друзья.

Медведь присоединяется к чату.

Лягушонок: Првет Медвед

Медведь: У меня хорошие новости! Я человек! Я больше не медведь.

Чудовище Нью-Йорка: Человек?

Лягушонок: Пздравляю

Чудовище Нью-Йорка: *страшно завидует Медведю*

Медведь: Та девушка, Беляночка, она пошла за мной в лес, когда они переезжали в свой летний домик. Она заметила этого злобного карлика, который заколдовал меня, и помогла мне его убить.

Лягушонок: Вы убли крлика?

Медведь: ЗЛОГО карлика.

Лягушонок: все ж

Медведь: Я убил его, как медведь, так что это не преступление.

Молчунья присоединяется к чату.

Молчунья: Боюсь, у меня плохие новости.

Лягушонок: Медвдь снова чловк! (Медведь снова человек)

Молчунья: Великолепно! Но боюсь, со мной такого не случится.

Чудовище Нью-Йорка: Что случилось, Молчунья?

Молчунья: Я думала, все действительно хорошо. Он сказал, что я напоминаю ему девушку, которая его спасла (это была я). И не смотря на то, что его родители хотели, чтобы он встретился с другой девушкой, у которой богатые родители, он сказал, что останется со мной.

Медведь: Это здорово, Молчунья. Я думаю, все получится.

Чудовище Нью-Йорка: Ага, она ему не нужна.

Молчунья: В том-то и проблема. Нужна. Его родители сказали: «Ну, по крайней мере, ОНА может говорить» и отправили его на свидание вслепую. И можете поверить, теперь он думает, что она ТА, которая спасла его жизнь. А так как я не могу говорить, я не могу все объяснить ему.

Мистер Андерсон: Мне так жаль, Молчунья.

Молчунья: Я видела, как они целуются. Он с ней. Я проиграла.

Чудовище Нью-Йорка: #@*ь!!!

Чудовище Нью-Йорка: Простите. А есть ли другой способ избавиться от заклятия, Молчунья?

Молчунья: Мои сестры пытались уговорить Морскую ведьму снять с меня проклятие. Они отдали ей свои волосы и все, что у них было, но она сказала, что единственный способ снять заклятие — убить его.

Лягушонок: Ты собрашся сдлать эт?

Чудовище Нью-Йорка: Попроси Медведя помочь тебе. Он и его девушка убили карлика.

Медведь: Это не смешно, Чудовище.

Чудовище Нью-Йорка: Прости, Медведь. Я саркастичен, когда расстроен.

Молчунья: Я понимаю, Чудовище. Вы все были очень хорошими друзьями.

Лягушонок: Были? Эт знчит, чт ты не сбирашься длать этго?

Молчунья: Я не могу, Лягушонок. Я не могу убить его. Я слишком сильно его люблю. Это была моя ошибка.

Чудовище Нью-Йорка: Так, хочу уточнить — ты станешь морской пеной?

Молчунья: Мне сказали, что если я проживу, будучи морской пеной, триста лет, я попаду на небеса.

Лягушонок: 300 лет! Эт — ничто!

Медведь: Лягушонок прав. Тебе будет казаться, словно прошел день или два. Вот увидишь.

Молчунья: Я думаю, мне пора. Спасибо за все. Пока.

Молчунья покинула чат.

Чудовище Нью-Йорка: Не могу поверить.

Лягушонок: Яяя тож

Медведь: *не хочет больше разговаривать сегодня*

Мистер Андерсон: Думаю, стоит отложить разговор до следующего раза.

Глава 5

Время идёт. Осень и зима

На улице уже начали опадать листья, а в доме все оставалось без изменений. Все, за исключением меня и Линди. Мы изменились. Стали учиться вместе. И я убедился в том, что Линди очень умна, а я — вызывающе глуп. Мне уже не казалось, что она ненавидит меня. Наверное. Возможно, я даже стал ей нравиться.

Как-то ночью началась гроза, ужасная, с молнией, разрезающей небо, и громом, который, казалось, подбирался все ближе и ближе. Вокруг все грохотало, моя кровать задрожала и… я проснулся. Поплелся в гостиную и обнаружил, что я не один.

— Адриан!

В темноте на диване сидела Линди. Она отодвинулась от окна как можно дальше и наблюдала за сверкающим небом.

— Я напугалась. Такое ощущение, будто где-то стреляют.

— Стреляют, — мне стало любопытно, не доводилось ли ей слышать ночные перестрелки там, где она жила.

— Это всего лишь гром, и к тому же дом этот очень старый и крепкий. Ты в безопасности.

И тут же я осознал, как глупо было говорить о безопасности, если здесь она пленница. Но она сказала: — Не везде, где я жила, было безопасно.

— Я заметил, что ты села подальше от окна.

— Тебе это кажется глупым.

— Нет. Разве я сам сейчас не здесь? Грохот разбудил меня, и я решил приготовить попкорн и посмотреть что-нибудь по телевизору. Не хочешь со мной? — я устремился на кухню, стараясь двигаться осторожно, чтобы не напугать ее своей близостью.

С того дня в розовом саду мы впервые остались наедине. Кто-то постоянно был рядом: Уилл — на учебе, Магда — за обедом. И вот теперь, оставшись с ней один-на-один, пока все спали, мне захотелось, чтобы она поняла, что может доверять мне. Только бы ничего не испортить.

— Да, пожалуйста. Тогда, может быть, сделаешь две порции? Я очень люблю попкорн.

— Конечно, — я вошел на кухню и достал упаковку кукурузы, которую нужно было готовить в микроволновке.

Линди просматривала каналы и остановилась на старом фильме «Принцесса Невеста».

— Вот этот неплох, — сказал я, когда попкорн начал лопаться.

— Я его не смотрела.

— Думаю, тебе понравится. Этот фильм подходит каждому. Здесь есть и сражения на мечах — для меня, и принцессы — для тебя.

Первая упаковка перестала щелкать, и я вынул ее.

— Прости, наверное, я кажусь тебе женоненавистником.

— Все нормально. Я же девочка. А все девочки в какой-то степени считают себя принцессами. И неважно, как сильно их жизнь напоминает королевскую. И мне по душе идея «жить долго и счастливо».

Она остановилась на этом канале. Я наблюдал за тем, как второй пакет доходит до готовности и решал, что мне с ними делать: положить попкорн в чашки, как это делала Магда, или оставить в пакетах. В конце концов, я спросил: — Мне переложить попкорн в чашку?

Хотя я даже не знал, где у Магды чашки. Какая жалость!

— О, да не стоит усложнять.

— Никаких сложностей, — вытащив второй пакет, я открыл оба и вернулся в гостиную.

Скорее всего, она попросит себе отдельную порцию, чтобы наши руки не соприкасались. Я ее не виню. Сев в полуметре от нее, я следил за развитием событий на экране. Шел эпизод, в котором пират Уэстли вызвал киллера Виззини на интеллектуальную дуэль.

— Ты пал жертвой типичной ошибки! — заявил Виззини с экрана. — Никогда не иди против сицилийцев, когда на кону твоя жизнь!

К моменту, когда Виззини рухнул замертво, я уже доел свой попкорн и кинул пакет на пол. Мне захотелось еще.

Казалось, что чудовище внутри меня было вечно голодным. Мне стало интересно, а стану ли толстым, если когда-нибудь превращусь обратно в человека.

— Хочешь еще? — спросила она.

— Да нет. Ты же сказала, что обожаешь попкорн.

— Так и есть. Но ты можешь взять у меня чуть-чуть, — она протянула мне пакет.

— Ну ладно, — я придвинулся ближе.

Она не закричала и не отшатнулась. Я зачерпнул горсть попкорна, надеясь не рассыпать его. И в этот миг прогремел ужасный раскат грома. Линди подпрыгнула, рассыпав половину того, что у нее осталось.

— Ой, прости, — принялась она извиняться.

— Да ничего страшного, — я собрал с пола все, что было на виду, и закинул в свой пустой пакет. — Остальное уберем утром.

— Все потому, что я ужасно боюсь грома и молнии. Когда была маленькой, по ночам отец уходил от меня только после того, как я засыпала. И если меня будил какой-нибудь шум, я вскакивала и очень сильно пугалась.

— Тебе, наверное, было нелегко. Если я просыпался ночью, мои родители обычно кричали на меня. Они говорили, что я должен быть храбрым, то есть, чтобы отстал от них, — я передал ей попкорн.

— Доедай.

— Спасибо, — она взяла его. — Мне нравится…

— Что?

— Ничего. Просто… спасибо за попкорн.

Она сидела так близко, что я мог чувствовать ее дыхание. Я хотел придвинуться еще ближе, но не мог себе этого позволить. Так мы и сидели в голубом свечении телевизора, в тишине, наблюдая за фильмом. Когда он закончился, я увидел, что Линди уснула.

Гроза поутихла, и мне хотелось просто сидеть и смотреть, как она спит, не отводя глаз от нее так же, как и от кустов роз. Но если она проснется, ей это покажется странным. Я и без того был более, чем странным для нее. Поэтому я выключил телевизор.

Комната погрузилась во мрак, я поднял ее на руки, чтобы отнести в комнату.

На полпути она проснулась.

— Что за…?

— Ты уснула. Я несу тебя в твою комнату. Не переживай. Я не причиню тебе вреда. Обещаю. Ты можешь мне верить. И я тебя не уроню, — я практически не ощущал ее веса в своих руках. Чудовище тоже было сильным.

— Я могу идти, — сказала она.

— Хорошо, если ты так хочешь. Но разве ты не устала?

— Устала. Немного.

— Тогда доверься мне.

— Знаю. Я подумала, что если бы ты хотел навредить мне, давно уже так бы и сделал.

— Я не намерен делать тебе больно, — сказал я, съежившись от понимания того, что она обо мне думает. — Я не могу объяснить, почему держу тебя здесь, но уж точно не за этим.

— Я понимаю, — прижавшись к моей груди, она поудобнее устроилась у меня на руках.

Я пронес ее по лестнице на самый верх и взялся за ручку двери. Она схватилась за нее.

В темноте раздался ее голос.

— Меня никто никогда не носил на руках, такого я не припомню.

Я еще крепче прижал ее к себе.

— Я очень сильный, — сказал я.

На это она ничего не ответила. И снова погрузилась в сон. Она верила мне. В темноте я пробрался в ее комнату, думая о том, что для Уилла это повседневная жизнь — быть предельно осторожным, боясь наткнуться на что-нибудь.

Я подошел к кровати и уложил ее, накрыв пледом. Мне захотел поцеловать ее, прямо здесь, в темноте. Прошло так много времени с тех пор, как я прикасался к кому-либо, по-настоящему дотрагивался. Но с моей стороны было бы нечестно воспользоваться тем, что она спит. И если она проснется, то, скорее всего, никогда меня не простит.

В конце концов, я сказал: — Спокойной ночи, Линди, — и собрался уходить.

— Адриан? — уже у двери я услышал ее голос. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Линди. Спасибо за то, что провела со мной время. Это было замечательно.

— Да, замечательно, — я услышал, как она заворочалась на кровати, скорее всего поворачиваясь на другой бок. — Знаешь, в темноте твой голос кажется мне таким знакомым.

С каждым днем воздух становился все более холодным и влажным, и я уже стал привыкать, что могу разговаривать с Линди, не волнуясь ни о чем.

Однажды, после уроков, Линди спросила: — А что находится на пятом этаже?

— Что? — я услышал, что она сказала, просто хотел потянуть время и придумать подходящий ответ. Для меня пятый этаж ассоциировался с безнадегой, просиживанием возле окна и чтением историй о Квазимодо. Чувствовал я себя в те моменты так же одиноко, как и он. Я совсем не хотел туда возвращаться.

— Пятый этаж, — сказала Линди. — Ты живешь на первом этаже, кухня и гостиная — на втором, я сплю на третьем, комнаты Магды и Уилла — на четвертом. Но когда я впервые попала сюда, я видела, что было пять рядов окон.

Теперь я уже был готов.

— Ааа, да ничего особенного. Всякий хлам, коробки какие-то.

— Ух ты, звучит интересно. А мы можем пойти посмотреть? — Линди повернулась в сторону лестницы.

— Да это обычные коробки. Что в них может быть интересного? От пыли ты начнешь чихать.

— А ты знаешь, что в тех коробках? — когда я покачал головой, она сказала: — Вот в этом весь интерес и заключается. Может, там спрятаны какие-нибудь сокровища.

— Сокровища? В Бруклине?

— Ну не настоящие сокровища, а например, старые письма или фотографии.

— Ты хотела сказать: макулатура.

— Ты не обязан идти. Я могу и одна взглянуть, не заморачивайся.

Но я все-таки пошел, хотя мысль о пятом этаже приводила меня в ужас, который осел в моем желудке не переваренным куском мяса. Я пошел, потому что хотел провести время с ней.

— Ого, ты только посмотри. Здесь диванчик у окна.

— Да, и здесь прикольно сидеть и наблюдать за прохожими. Ну, я про тех, кто жил здесь раньше — должно быть, это было здорово.

Она влезла на подоконник. На мой подоконник. Меня передернуло. Наверное, она скучала по свежему воздуху.

— О, ты прав. Отсюда прослеживается весь путь до метро. А какая это станция?

Но я продолжал говорить: — Можно наблюдать за тем, как люди выходят с поезда и расходятся по своим конторам, а днем возвращаются, — когда она посмотрела на меня, я сказал: — Не в том смысле, что я сам смотрел.

— А я бы смотрела. Готова поспорить, что люди, жившие здесь, постоянно так и делали. Столько жизней проходит перед твоими глазами.

Она наклонилась вперед, пристально разглядывая улицу. А я уставился на нее, на то, как рассыпались по спине ее густые, отливающие золотом на полуденном солнце, волосы, на веснушки на ее лице. Что за чертовщина с этими веснушками? Они то появляются по одной, то высыпают все сразу. В последнюю очередь я заглянул в ее глаза: светло-серые, обрамленные белесыми ресничками. Они были очень добрыми, и я подумал, а достаточно ли доброты в глазах, чтобы простить мне мою чудовищность?

— Ну и что там с коробками? — я жестом указал в сторону груды в углу.

— О, точно, — она выглядела расстроенной.

— За окном интересней после пяти. В это время люди как раз возвращаются с работы.

Она подняла на меня глаза.

— Ну, да, было дело, я сидел тут… разок-другой.

— Ааа, понимаю.

В первой коробке лежали книги, и хотя у Линди их было сотни, она все равно пришла в неописуемый восторг.

— Посмотри! Маленькая принцесса! Я так обожала эту книгу в пятом классе!

Я подошел к ней, чтобы взглянуть.

Как девчонки могут радоваться таким глупостям?

Следующее восклицание прозвучало еще громче. Я поспешил к ней, чтобы убедиться, что она не поранилась, но все, что я услышал: — Да это же Джейн Эйр! Моя самая-пресамая любимая книга.

Мне сразу вспомнилось, что именно ее она читала, когда я впервые наблюдал за ней.

— У тебя очень много любимых книг. И разве у тебя еще нет такой?

— Есть, но ты посмотри на эту.

Я взял книгу в руки. Она пахла так, будто долгое время пролежала где-то в метро. Она была датирована 1943 годом, иллюстрации в ней были почти полностью черные и занимали целую страницу. Я открыл книгу на странице с картинкой, на которой была изображена парочка под деревом.

— Я никогда раньше не видела таких старых книг с картинками. Они клевые.

Она забрала у меня книгу.

— Я обожаю эту книгу. Мне нравится, что в ней описывается, что, несмотря на все препятствия, два человека все равно будут вместе. Словно по волшебству.

Я вспомнил, как мы с Линди встретились на танцах, как потом я наблюдал за ней в зеркале, а сейчас она была здесь. Было ли это волшебством? Волшебством в стиле Кендры? Или мне просто повезло? В глубине души я понимал, что это чудо. Просто не знал, к лучшему ли оно.

— Ты в это веришь? — спросил я. — Во все эти магические штучки?

Ее лицо посуровело, как будто она подумала о чем-то еще.

— Я не знаю.

Я снова взглянул на книгу.

— Мне нравятся картинки.

— Правда, они отлично вписываются в сюжет?

— Не знаю, я никогда ее не читал. Она же из разряда женских романов?

— Ты никогда не читал ее? Серьезно? — кажется, я знал, что меня ждет. — Значит, тебе просто необходимо ее прочесть. Это самая замечательная книга в мире — история любви. Я постоянно перечитываю ее, когда у нас отключают свет. Она просто создана для того, чтобы читать ее при свечах.

— Отключают свет?

Ее передернуло.

— Полагаю, с нами это случалось гораздо чаще, чем с остальными. Просто мой отец нерегулярно платил за электричество.

Предпочитая тратить деньги на ханку для своего носа или инъекции в вену. Кому что важнее. Я в очередной раз подумал о том, что мы с Линди очень похожи. И о том, как схожи наши отцы, только моему отцу наркотиком служила его работа.

Я взял у нее книгу и уже знал, что проведу за чтением всю ночь.

Наконец, мы переключились на другие коробки. Следующая оказалась набита альбомами и вырезками из журналов, все они были посвящены какой-то актрисе — Иде Данливи. Я вынул из нее афиши: Ида Данливи в роли Поршии в «Венецианском Купце». Ида Данливи в «Школе Злословия». Были и рецензии.

— Послушай, — сказала Линди. — Иду Данливи запомнят, как одну из величайших актрис нашего времени.

— Ерунда. Никогда не слышал о ней, — я посмотрел на дату вырезки. Тысяча девятьсот двадцать четвертый год.

— Посмотри, какая она хорошенькая, — Линди показала мне другую вырезку.

На ней была изображена красивая темноволосая женщина в старомодном платье.

В следующей вырезке было что-то про свадьбу.

На смену вырезкам о фильмах пришли статейки о младенцах. Юджин Данливи Уильямс родился в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, Уильбур Стэнфорд Уильямс — в тысяча девятьсот двадцать девятом. Страницы были испещрены замысловатыми надписями, и местами проложены прядями золотистых волос.

Вырезка от тысяча девятьсот тридцатого года гласила: «Банкир Стэнфорд Уильямс свел счеты с жизнью».

— Он убил себя, — прочитав, воскликнула Линди. — Выпрыгнул из окна. Бедная Ида.

— Он, наверное, был одним из тех парней, которые потеряли все в 'экономическом кризисе двадцать девятого года'.

— Ты думаешь, они жили здесь? — Линди провела пальчиками по пожелтевшим страницам.

— Или, может быть, их дети или внуки.

— Так грустно, — она пролистала оставшиеся вырезки.

На них были еще несколько статей о Стэнфорде, фотография двух маленьких мальчиков, трёх-четырех лет, и ничего больше. Линди отложила вырезки в сторону и полезла вглубь коробки. Достала из нее другую коробочку, открыла ее и вынула бумажные салфетки, которые в ее руках превратились в пыль. В конце концов, она достала зеленое сатиновое платье. Зеленый был очень странным: что-то среднее между цветом мяты и денег.

— Смотри! Это же платье Иды с фотографии.

Она приложила его к себе. Казалось, будто на нее оно и было сшито.

— Тебе стоит примерить его.

— Оно ни за что не подойдет мне!

Я заметил, как она держала его за пожелтевшее кружево, мысленно примеряя на себя. Некоторые бусинки еле держались, а в целом оно выглядело довольно неплохо.

— Примерь, — сказал я. — Можешь спуститься вниз, если переживаешь из-за моего присутствия.

— Дело не в этом, — сказала она, покружившись, и побежала вниз по лестнице.

Я подошел к шкафу и вознамерился поискать что-нибудь интересное, чтобы показать ей, когда она вернется. В отделе для шляп я нашел цилиндр. Примерил его, но на моей чудовищной голове он держался плохо. Я отбросил его на диван. Нашел также пару перчаток и нарядный шарф. Они на меня — с трудом — но налезли. Наверное, у Стэнфорда были большие руки.

Я открыл еще одну коробку и обнаружил там граммофон и кое-какие пластинки. Уже собрался было их вытащить, но тут вернулась Линди.

Я оказался прав насчет платья. Оно было сшито по ее фигуре — именно фигуре, которую она почему-то всегда прятала под футболками и мешковатыми джинсами. Но сейчас, когда сатин и кружева подчеркнули каждый изгиб ее тела, я просто не мог оторвать от нее взгляда. И глаза ее, которые раньше казались мне серыми, теперь были практически одного цвета с платьем. Может быть, из-за того, что я не так много общался с девчонками, но выглядела она горячо. Изменилась ли она столь же сильно, как и я? Или она и раньше так выглядела, просто я не замечал этого?

— Распусти волосы, — сказал я, не подумав. А вдруг это прозвучало странно?

Она скорчила рожицу, но подчинилась, распустила волосы, и они рассыпались по ее плечам огненным водопадом.

Я уставился на нее.

— Боже! Ты такая красивая, Линди, — прошептал я.

Она засмеялась.

— Ну конечно. Ты думаешь, что я красивая, только потому, что… — она осеклась.

— Потому что я уродлив? — закончил я за нее.

— Я не это хотела сказать, — она покраснела.

— Не переживай за мои чувства. Я знаю, что я урод. Разве можно это скрыть?

— Но я, правда, имела в виду не это. Я лишь хотела сказать, что ты считаешь меня красивой, просто потому, что ты не знаком с другими девушками, которые еще красивее.

— Ты красивая, — повторил я, представляя, каково это — дотронуться до нее, какие чувства овладеют тобой, если провести рукой по холодному сатину и ощутить под ним тепло ее тела.

Нужно было прекратить думать об этом. Я должен контролировать себя. Если бы она узнала, как сильно я ее хотел, она перепугалась бы до безумия. Я держал в руках ее зеркало — то самое зеркало. И пока она рассматривала свое отражение, я исподтишка наблюдал за ней, за тем как рассыпаются по спине ее рыжие локоны. Она слегка подкрасилась: вишневая помада и розовые румяна. Впервые. Я себя уверял, что все это было из-за платья, ну не из-за меня же.

— В одной из коробок я нашел старый граммофон, — сказал я. — Можем проверить, работает он или нет.

— Правда? Вот здорово, — она захлопала в ладоши.

И я достал этот старый проигрыватель. На маленькой пластинке красовалось название «Голубой Дунай».

— Вот это, наверное, вставляется сюда, — поставил я иглу на пластинку. — А теперь покрутить.

Но когда я начал вращать ручку, мы не услышали ни звука. Линди выглядела расстроенной. А потом рассмеялась.

— Я в любом случае не умею танцевать вальс.

— Я умею. Мой др… — я замолчал.

Чуть было не проговорился, что как-то раз, когда нам было по одиннадцать, мой друг Трей — по указке своей матери — потащил меня в один местный клуб, на новомодные уроки танцев. Но вовремя спохватился.

— Однажды я видел уроки танцев по телевизору, могу показать тебе. Это несложно.

— Это легко для тебя.

— Тебе тоже трудно не будет, — я достал из коробки перчатки и шарф.

Мне хотелось дотронуться до нее, но я ни в коем случае не собирался поранить ее своими когтями. Я протянул ей руку.

— Можно пригласить вас на танец?

Она пожала плечами.

— Что я должна делать?

— Возьми меня за руку.

Она так и сделала. Я остановился, замерев на секунду.

— А другую куда? — спросила она.

— Положи мне на плечо. А я свою… — кладя свою руку ей на талию, я не отводил взгляда от окна. — И просто повторяй за мной, — я принялся показывать ей самые простейшие шаги в вальсе. — Вперед, в сторону, сближаемся.

Она попыталась, но у нее ничего не вышло.

— Сюда, — я притянул ее к себе ближе, чем следовало.

Ее ноги прижались к моим. Я почувствовал, как каждый нерв, каждый мускул в моем теле напрягся. И молил бога, чтобы она не почувствовала, как бешено бьется мое сердце. Я продолжал направлять ее, и после пары попыток, она запомнила шаги.

— Музыки-то нет, — сказала она.

— Уже есть.

Я стал напевать «Голубой Дунай» и скользил с ней по комнате, среди стоящих повсюду коробок. Танцуя, мы слегка сбивались с ритма, и мне приходилось еще сильнее прижимать ее к себе. И нельзя сказать, что я уж очень возражал. Я заметил, что она подушилась какими-то духами, от их запаха, и от того, что я напевал мотив песни, голова у меня пошла кругом.

Но продолжал скользить по полу, ведя ее по небольшому кругу, так, как нас учили, и жалея, что не знаю никаких других песен, чтобы можно было продлить этот момент. В конце концов, слова закончились, и мне пришлось остановиться.

— Вы танцуете просто божественно, моя дорогая Ида, — сказал я.

Какой же я придурок!

Она захихикала и отпустила мою руку, но не отодвинулась от меня.

— Адриан, я никогда не встречала никого, похожего на тебя.

— Ха, не сомневаюсь в этом.

— Нет, ты меня не понял. Я имела в виду, что у меня никогда не было такого друга.

Друга. Она сказала: друга. Это звучало намного лучше, чем «похититель», «тюремщик». И все равно недостаточно хорошо. Я хотел большего, и уже не столько из-за заклятья. Я хотел ее навсегда. Беспокоила ли меня уверенность в том, что единственной причиной, по которой мы до сих пор ни разу не поцеловались, единственной причиной, из-за которой она не хочет меня, была моя ужасная внешность? Несомненно. Но, может быть, если бы приложил к этому больше усилий, она бы смогла увидеть настоящего меня. Если не считать того, что теперь я и сам не знал, какой я на самом деле. Я стал другим — не только моя внешность, я весь изменился.

— Я ненавидела тебя за то, что ты заставил меня остаться здесь, — продолжила она.

— Я знаю. Но, Линди, я был вынужден, я не мог больше выносить одиночество. Только поэтому…

— Ты думаешь, я этого не вижу? Тебе, наверное, было так одиноко. Я все понимаю.

— Понимаешь?

Она кивнула, но мне хотелось, чтобы она возразила, хотелось, чтобы я сумел найти в себе силы отпустить ее, и услышать, как она скажет: — Нет. Я останусь. И не потому, что ты меня заставляешь, или мне тебя жаль, а потому, что хочу быть здесь, с тобой.

Но я знал, что не могу сделать этого, да и она никогда так не скажет. Я задавался вопросом, почему она до сих пор не попросила отпустить ее. Значило ли это, что она больше не хочет уходить, что она счастлива? Я не смел надеяться. И по-прежнему вдыхал аромат ее духов — духов, которыми никогда раньше она не пользовалась. Наверное.

— Адриан, почему ты… такой?

— Какой именно?

— Забудь, — она отвернулась. — Прости.

А я вспомнил свою легенду.

— Я всегда был таким. Неужели я настолько уродлив, что противно смотреть?

Она не отвечала мне некоторое время, и не смотрела в мою сторону. На минуту мне показалось, что мы оба забыли, как дышать, и все рухнуло, разрушилось.

Но в конце концов она сказала: — Нет.

Мы оба сделали глубокий вдох.

— Твоя внешность для меня ничего не значит, — продолжила она. — Я привыкла к ней. Ты был так добр ко мне, Адриан.

Я кивнул.

— Я же твой друг.

Мы провели в этой комнате весь остаток дня и даже не притронулись к учебникам.

— Я попрошу Уилла перенести завтрашние занятия на более позднее время, — сказал я Линди.

Под вечер она сняла это зеленое платье и сложила его обратно в коробку. Той же ночью я — в свете луны — тайком пробрался наверх, забрал платье и положил его к себе под подушку.

Учитывая мое звериное обоняние, я без труда чуял легкий аромат ее духов. Где-то я читал, что запахи нередко будоражат воспоминания. Всю ночь платье пролежало в непосредственной близости с моим лицом, и я мечтал о том, как держу ее в своих объятиях, и о том, что она тоже желает меня. Но это было невозможно. Она же сказала, что я просто друг.

Но на следующее утро, когда Линди спустилась к завтраку, с распущенными блестящими локонами, я снова почуял этот аромат.

Это подарило мне надежду.

Комната Линди находилась на два этажа выше моей. Как же было трудно уснуть, зная, что она здесь, рядом, спит одна-одинешенька. По ночам я практически ощущал ее тело, скользящее на белых прохладных простынях. Мне хотелось изучить каждую родинку на ее коже. И теперь я просто не мог успокоиться. Мои простыни казались мне такими горячими, временами потными, неприятными. До боли я желал, чтобы она оказалась в моей постели, представлял ее, лежащую в своей. Я засыпал с мыслями о ней, и просыпался — весь мокрый — на простынях, скрутившихся вокруг моих ног. Я представлял, каково это — прижаться к ней всем телом. Безумно хотел дотронуться до нее. В тот день, когда она примерила платье, я обратил внимание на то, что она смягчилась по отношению ко мне. Как бы то ни было, я знал, что накрасилась она для меня.

— Жаль, что мы не можем ходить в школу вместе, — как-то раз после урока сказала Линди. — Имею в виду, что ты не можешь ходить в ту школу, где раньше училась я.

Она произнесла это, и я понял, что она по-прежнему хочет вернуться туда, но и со мной она тоже хотела бы остаться.

— Мне бы понравилось там?

Было уже за полдень. Я — без лишних церемоний — открыл окно, и лучи света коснулись ее волос, отчего они стали отливать золотом. Я хотел было протянуть руку и дотронуться до них, но не стал.

Она задумалась.

— Скорее всего, нет. Там все богатые и высокомерные. Я так и не стала для них своей.

А я стал. Сейчас меня это удивляло.

— Что сказали бы твои друзья, если бы увидели среди них кого-то вроде меня?

— У меня не было там друзей, — улыбнулась она. — Но я уверена, кое-кто из членов родительского комитета выступали бы против тебя.

Я засмеялся, представив себе эту картину. И абсолютно точно знал, о чьих родителях идет речь — нет, они не имели ко мне никакого отношения. Но это одни из тех, кто не пропускают ни одного собрания, всячески помогают школе и постоянно на что-то жалуются. Им до всего было дело.

Я помог ей собрать книги.

— «Я не желаю, чтобы какое-то чудовище сидело за одной партой с моим ребенком» — вот, что бы выкрикивали они на очередном собрании. «Я плачу этой школе огромные деньги. Вы не можете позволить всяким отбросам учиться здесь».

Она засмеялась.

— В точку.

Положив книги на стол, она устремилась к оранжерее. Это уже стало ежедневной традицией. После уроков мы шли обедать, потом читали, делились прочитанным — такое своеобразное домашнее задание для тех, кто никогда не выходит за пределы дома. Затем мы шли в оранжерею, там она помогала мне поливать и выполнять другую работу.

— Мы могли бы проводить наши занятия здесь, не правда ли, это отличная идея? — сказал я.

— Мне нравится.

— Тебе нужны какие-нибудь цветы? — я спрашивал ее об этом каждый день.

Если те, что стояли в ее комнате, начинали вянуть, мы срезали новые. Это единственный подарок, который я мог ей сделать, единственная вещь, которую она хотела от меня. Я предлагал и другие подарки, но она постоянно отказывалась.

— Пожалуй, да. Если только ты не будешь по ним скучать.

— Мне будет их не хватать. Но я получаю истинное наслаждение от того, что дарю их тебе, Линди, от того, что есть кто-то, кому я могу их подарить.

Она улыбнулась.

— Я понимаю, Адриан, — мы остановились у белой чайной розы. — Я знаю, каково это — быть одиноким. Я была одинока всю свою жизнь, пока… — она замолчала.

— Пока что? — переспросил я.

— Ничего. Забыла, что хотела сказать.

Я улыбнулся.

— Ладно. Какого цвета розы ты хочешь сегодня? В прошлый раз, по-моему, были красные, и, вроде, они стоят не очень долго, так ведь?

Она наклонилась и потрогала белую розу.

— Знаешь, в школе я по уши влюбилась в одного парня.

— Правда? — от ее слов мороз прокатился по моей коже, и мне стало любопытно, знаю ли я его. — И какой он?

— Идеальный, — она рассмеялась. — Типичный парень, на которых постоянно западают девчонки. Красивый. Популярный. Мне казалась, что он еще и умный, но, скорее всего, мне хотелось, чтобы он таким был. Мне не нравилось, что я стала одной из тех, кто клюнул на его внешность. Ну, ты знаешь, как это бывает.

Я отвернулся, чтобы не видеть своих лап на розах. На их фоне и в свете воспоминаний об этом красавчике я выглядел просто омерзительно.

— Это немного странно, — сказала она. — Люди придают такое большое значение внешности, но потом, со временем, когда ты узнаешь кого-то получше, ты перестаешь обращать на нее внимание, ведь так? Просто так они выглядят.

— Ты думаешь? — я придвинулся ближе, представляя, каково это — провести своим когтистым пальцем по ее ушку, коснуться ее волос. — Так как звали того парня?

— Кайл. Кайл Кингсбери. Невероятное имя, правда? Его отец очень известный телеведущий. Каждый раз, когда вижу его на экране, я вспоминаю Кайла. Они так похожи.

Я скрестил руки перед собой, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции.

— И тебе нравился этот Кайл лишь потому, что он потрясающе выглядел, и у него был богатенький папочка и невероятное имя?

Она засмеялась, как будто поняла, как мелочно это звучит.

— Ну, не только поэтому. Он был таким уверенным, бесстрашным. Я совсем не такая. Он говорил все, что думал. Разумеется, он и не подозревал о моем существовании, за исключением того единственного раза… это было так глупо.

— Нет, расскажи мне, — но я уже знал, что она скажет.

— Дело было на танцах. Ненавижу танцы. Чувствуешь себя так глупо, но если ты получаешь стипендию, ты должен присутствовать на них. Как бы то ни было, он пришел со своей девушкой. Ее зовут Слоан Хэйген, и она ужасная стерва. Помню, как он прикрепил к корсажу ее платья великолепную белую розу, — свои розы она держала прямо перед собой. — Слоан была в ярости, потому что это была не орхидея, полагаю, она считала розы не достаточно дорогими. Но я помню, как подумала тогда, что если бы такой парень как Кайл Кингсбери подарил мне ту розу, я была бы на седьмом небе от счастья. И как только я подумала об этом, он подошел и подарил мне ее.

— Да? — я практически перестал дышать.

Она кивнула.

— Могу поспорить, для него это было мелочью, но мне, за всю мою жизнь, никто никогда не дарил цветов. Никогда. Я всю ночь смотрела на ту розу, на то, что чашечка, в которой находился цветок, была похожа на маленькую ручку. На ней даже были капельки воды, чтобы она дольше сохранила свежесть. А запах. Пока я ехала домой на метро, я, не переставая, нюхала ее, а затем засушила в книге, чтобы всегда помнить об этом.

— Ты до сих пор ее хранишь?

Она снова кивнула.

— Она там, в книге наверху. Я принесла ее с собой. В тот понедельник я хотела найти Кайла, еще раз поблагодарить его, но он не появился. На выходных он заболел и пропустил остаток учебного года. А потом уехал учиться за границу. Больше я его не видела.

Она выглядела грустной. Я представил, как бы смеялся над ней, если бы она подошла ко мне в тот понедельник и поблагодарила за то, что я подарил ей старую сломанную розу. Я бы расхохотался ей прямо в лицо. Впервые в жизни я был рад, что не попал в школу в тот понедельник. Кендра защитила ее от меня.

— Хочешь, мы сейчас же нарвем тебе много-много роз? — спросил я.

— Мне нравятся те, которые ты дал мне, Адриан.

— Правда?

Она кивнула.

— У меня никогда не было красивых вещей. Хотя мне грустно смотреть, как они умирают. Желтые розы стоят дольше всего, но и этого слишком мало.

— Поэтому я и построил оранжерею, чтобы розы окружали меня круглый год. Как будто зимы не бывает, даже не смотря на то, что скоро выпадет снег.

— А я люблю зиму. Уже почти Рождество. Я скучаю по возможности выйти на улицу и потрогать снег.

— Извини, Линди. Мне жаль, что я не могу дать тебе все, что ты хочешь.

Но я пытался. Я очень старался сделать мир вокруг нее идеальным: приносил ей розы, читал стихи. Все, что требовалось красавчику Кайлу Кингсбери, чтобы она влюбились в него — просто шагать по этой планете со своей симпатичной мордашкой. Если бы ее заперли здесь с ним, она была бы счастлива. А вынужденная торчать тут со мной, она думала о нем. Но принимая во внимание все происходящее, мне уже не стоило возвращаться к своему прежнему облику, даже если бы я мог. Я бы жил как мой отец, у которого нет ничего, кроме его внешности и денег. Я бы был несчастен и даже не знал, почему.

Если бы меня не заколдовали, я так никогда бы и не узнал, чего лишился. Теперь я, по крайней мере, знаю. Если даже я останусь таким навсегда, это будет лучше, чем быть тем, кем я был до этого. Достав из кармана садовые ножницы, я нашел самую красивую белую розу и передал ее ей.

Я хотел дать ей все, даже свободу.

Я люблю тебя, — подумал я.

Но вслух не произнес. Нет, я не боялся, что она рассмеется мне в лицо, она была совсем не такой. Я боялся худшего — что она не ответит мне взаимностью.

Позже, в комнате Уилла, я сказал ему:

— Она никогда меня не полюбит.

— Почему ты так говоришь? Все идет хорошо. Мы неплохо проводим время на уроках. И я чувствую химию между вами.

— Ага, наверное, потому, что это уроки химии. Но меня она не хочет. Ей нужен нормальный парень, который сможет долго гулять с ней по снегу, который вообще просто сможет выйти из дома. Я — чудовище. А ей нужен человек.

Уилл подозвал Пилота и что-то ему прошептал. Собака подошла ко мне.

Уилл сказал: — Адриан, я могу доказать тебе, что ты гораздо человечнее, чем большинство людей. Ты очень изменился.

— Но этого недостаточно. Я не выгляжу как человек. Стоит мне только выйти на улицу, как при виде меня люди станут кричать. Для большинства из них внешность имеет колоссальное значение. Это реалии нашего мира.

— Только не моего.

Я погладил Пилота.

— Мне нравиться твой мир, Уилл, но таких, как ты, мало. Я собираюсь отпустить ее.

— И ты считаешь, это именно то, чего она хочет?

— Я уверен, что она никогда не полюбит меня, и…

— Что?

— Ты хотя бы понимаешь, каково это — хотеть дотронуться до кого-то, а нельзя. Если она меня не полюбит, ни к чему мучиться.

Уилл вздохнул.

— Когда ты скажешь ей?

— Не знаю, — мое горло нестерпимо жгло, когда я пытался произнести эти слова.

Было бы нечестно просить ее навещать меня. Скорее всего, она будет делать это из жалости, у меня уже был шанс влюбить ее в себя, и я его упустил.

— Но скоро.

— Я позволю ей уйти, — сказал я Кендре в зеркале.

— Что? Ты псих?

— Нет, но я ее отпускаю.

— Да почему?

— Нечестно держать ее здесь, как мою пленницу. Она не сделала ничего плохого. Она должна быть свободна, чтобы делать то, что захочет, чтобы иметь свою собственную жизнь, гулять по этому идиотскому снегу, — я вспомнил постер, который висел в комнате одной моей знакомой.

На нем была изображена бабочка и подпись «если ты любишь что-то, отпусти». Не стоит и говорить, что раньше эти слова казались мне супертупыми.

— По снегу? — переспросила Кендра. — Ты можешь снести свою оранжерею, и вот тебе снег.

— Аха. Она скучает по реальному миру.

— Кайл, это же твоя жизнь. Это гораздо важнее, чем…

— Я не Кайл, я Адриан. И для меня нет ничего важнее ее желаний. Я собираюсь сообщить ей об этом сегодня за ужином.

Кендра выглядела задумчивой.

— Это значит, что ты никогда не сможешь снять проклятие.

— Я знаю. Я в любом случае не собирался его снимать.

Этим вечером, готовясь к ужину, я помылся и причесал волосы. Услышав, что Магда зовет меня по имени, я продолжал тянуть время. Я не хотел этого ужина, потому что, скорее всего, он станет для нас последним. Я надеялся, что Линди захочет остаться на ночь и уйдет только утром, или — еще лучше — задержится на несколько дней, чтобы собрать свои вещи: книги, одежду, духи — словом, все, что я ей подарил. Что я буду делать, если она уйдет, оставив их. Они будут лишь напоминать мне о ней, как будто она умерла.

Ну и, конечно, я действительно, всем сердцем, надеялся, что она скажет: «О нет, Адриан, я даже и подумать не могу о том, чтобы уйти от тебя. Я так сильно тебя люблю. Но с твоей стороны было так мило и неэгоистично предложить мне уйти, поэтому дай, я тебя поцелую».

И мы бы поцеловались, проклятие было бы снято, и она осталась бы со мной навсегда. А моим самым большим желанием было — жить с ней вечно.

Но я не мог даже надеяться на это.

— Адриан! — Магда постучала в дверь.

Я опаздывал минут на пять.

— Входи.

Она влетела в комнату.

— Адриан, у меня есть идея, — я попытался улыбнуться.

— Тебе не нужно отпускать мисс Линди. Я думала о том, как дать ей больше свободы и всего того, что она хочет.

— Я не могу выходить на улицу, — я вспомнил девушку на вечеринке по случаю Хэллоуина. — Это невозможно.

— Не здесь, — сказала она. — Но послушай. Кажется, у меня есть идея.

— Магда, нет.

— Ты любишь ее или нет?

— Конечно, но все это безнадежно.

— Эта девочка тоже нуждается в любви. Я вижу это, — она жестом попросила меня сесть в кресло рядом с дверью. — Послушай вот что.

Уже стемнело, я стоял, уставившись в окно, до тех пор, пока на улице никого не осталось. Город, который Никогда Не Спит, уснул. Улицы опустели. Накануне вечером шел снег, и на тротуарах не было видно ничьих следов. Даже мусорные баки были еще полны.

— Куда мы идем? — спросила Линди, спустившись вниз.

— Ты мне веришь? — в ожидании ответа я затаил дыхание.

У нее были все основания не доверять мне. Я был ее похитителем, захватчиком, и неважно, что я скорее умру, чем причиню ей вред. Я надеялся, что спустя пять месяцев проживания со мной, она знала это.

— Да, — ответила она, казалось, удивившись этому не меньше, чем я.

— Мы идем в одно замечательное местечко. Думаю, тебе понравится.

— Мне следует взять с собой какие-нибудь вещи?

— У меня есть все, что тебе понадобится.

Подошел Уилл, и я повел Линди к запасному выходу из нашего здания. Я держал ее за запястье, но без применения силы. Она больше не была пленницей. И если она попытается убежать, я не стану удерживать ее.

Но она не побежала. Мое сердце питало надежду, что не сбежала она потому, что просто не хочет уходить, хотя, возможно, она просто не знала, что я не собираюсь ее догонять. Она следовала за мной к лимузину.

Лимузин организовал мой отец. После разговора с Магдой я позвонил ему на работу. Мне понадобилось немало времени, чтобы пробиться к нему в студию, но, в конце концов, я услышал знакомый голос, наполненный отцовской заботой.

— Кайл, я почти в эфире.

На часах — четверть шестого.

— Это не займет много времени. Мне нужна твоя помощь. Ты передо мной в долгу.

— Я в долгу перед тобой?

— Ты услышал меня. Ты запер меня в Бруклине практически год назад, и я не жаловался. Также я не рассказал историю чудовищного сына Роба Кингсбери, ведущего на канале Фокс. Признай это, ты мне должен.

— Чего ты хочешь, Кайл?

Я объяснил ему. Когда я закончил, он сказал: — Ты хочешь сказать, что с тобой живет какая-то девочка?

— Это не совсем то, что ты думаешь.

— Подумай об ответственности.

Знаешь пап, когда ты бросил меня здесь вместе с домработницей, ты потерял всякое право указывать мне, что делать.

Но вслух я этого не сказал. Как-никак, мне было нужно от него кое-что.

— Все нормально, пап. Я не обижаю ее. Я знаю, что ты не меньше меня хочешь, чтобы я избавился от этого проклятья, — я попытался представить, что бы сказал Уилл. Он умный. — Поэтому очень важно, что бы ты помог мне в этом. Чем быстрей я снова стану нормальным, тем меньше вероятность, что кто-то узнает.

Я специально намекнул ему о его личном интересе, только так можно было заставить его подумать над этим.

— Хорошо, — сказал он. — Посмотрим, что я могу сделать. А сейчас мне уже пора выходить в эфир.

Он позаботился обо всем: о месте, о транспорте, обо всем, кроме человека, который будет ухаживать за розами. Этим озадачился я сам.

А сейчас, пока машина пересекала Манхэттэнский мост, я наблюдал за спящей Линди, ее голова склонилась к моему плечу. Я чувствовал себя как человек, стоящий на краю пропасти. Была вероятность того, что все это сработает, но если нет, то я рискую упасть, и мне будет очень больно. Несмотря на то, что Линди спала, у меня уснуть не получалось. Я наблюдал за тем, как в неярком свете городских огней стали появляться машины.

Было не холодно. К обеду снег, который выпал ночью, превратился в жидкое грязное месиво. Но скоро похолодает, наступит Рождество и много чего еще.

Магда и Уилл спали на сиденье напротив меня. Водитель чуть задергался, когда увидел Пилота.

— Это служебный пес, — объяснил Уилл.

— Означает ли это, что он не на гадит на сиденья?

Я подавил смешок.

Мне снова пришлось вырядиться как бедуину, но как только перегородка между мной и водителем была поднята, я смог снять свой маскировочный костюм.

Я провел рукой по волосам Линди.

— Ты намереваешься сказать мне, куда мы едем? — спросила она, когда мы проезжали по Голландскому туннелю.

Я вздрогнул.

— Не знал, что ты проснулась, — я отдернул руку от ее волос.

— Все хорошо. Было приятно, — интересно, она знает, что я ее люблю?

— Ты когда-нибудь встречала рассвет? — Я указал на восток, где над крышами домов несколько красных лучей пробивали себе путь.

— Красиво, — сказала она. — Мы уезжаем из города?

— Да.

Да, моя любовь.

— Я никогда не уезжала из города раньше. Можешь себе представить?

Больше она не спрашивала, куда мы едем. Она снова свернулась на подушке, которую я взял для нее, и уснула. В тусклом освещении я продолжал наблюдать за ней.

Мы ехали на север, двигаясь очень медленно, но несмотря на это, она не собиралась выпрыгивать из машины. Она не хотела уходить. Когда мы подъехали к Вашингтонскому мосту, я тоже уснул.

И проснулся около девяти на Северном шоссе. Вдалеке уже можно было рассмотреть горы, покрытые снегом. Линди уставилась в окно.

— Прости, мы не можем остановиться на завтрак, — сказал я ей. — Магда заранее побеспокоилась об этом, и взяла кое-что с собой.

Линди покачала головой.

— Посмотри на те холмы. Они такие же, как в фильме «Звуки музыки».

— Вообще-то, это горы. И мы подъедем к ним намного ближе.

— Правда? Мы все еще в Соединенных Штатах?

Я засмеялся.

— Мы все еще в Нью-Йорке, как бы ни сложно было в это поверить. Мы едем посмотреть на снег, Линди, на настоящий снег, а не серую кашицу, обрамляющую обочины дорог. И когда мы приедем, мы сможем выйти и поваляться в снегу.

Она не ответила, не отрываясь от рассматривания отдаленных гор. Каждую милю или около того на нашем пути попадались фермы, иногда встречались лошади или коровы.

Чуть позже она спросила: — А в тех домах живут люди?

— Конечно.

— Ух-ты, им так повезло, у них столько места вокруг, чтобы гулять.

Я почувствовал приступ угрызений совести за что, что все эти месяцы держал ее взаперти. Но я искуплю свою вину.

— Линди, будет здорово.

Часом позже мы съехали с девятого шоссе и подкатили прямо к дому. По моему мнению, этот дом, окруженный соснами и покрытый снегом, был самым лучшим.

— Приехали.

— Что?

— Мы остановимся здесь.

Она в изумлении смотрела на заваленную снегом крышу и красные ставни. За домом стелился холм, который, насколько я знал, вел к замерзшему озеру.

— Это все твое? — спросила она.

— Ну, вообще-то, моего отца. Мы приезжали сюда несколько раз, когда я был маленьким. Это было до того, когда он начал вести себя так, будто если он пропустит хоть один рабочий день, то его сразу уволят. После этого, рождественские каникулы я уже проводил со своими друзьями — мы ездили кататься на лыжах.

Я замолчал, не веря в то, что упомянул катание на лыжах с друзьями. Чудовища не катаются на лыжах. У чудовищ не бывает друзей. И если у меня они были, то этот факт порождает вопросы, много вопросов. Странно, но мне казалось, что я могу рассказать ей обо всем, о чем не поведал бы никому, даже самому себе. Но на самом деле, я не мог ничего ей рассказать.

Но Линди, казалось, ничего не заметила. Она уже вышла из машины и пошла по свежевыпавшему снегу в своей розовой кофточке и меховых ботинках.

— Как кто-то, однажды побывав здесь, может никогда больше не возвращаться в эту… сказочную страну?

Я засмеялся, неуклюже выбираясь из машины, опередив Магду и Уилла. Пилот дикими глазами смотрел на все вокруг, как будто хотел выскочить и обгавкать каждый сугроб.

— Линди, не стоит выходить на улицу в такой кофточке. Слишком холодно.

— Здесь не холодно!

— Ты просто разгорячилась в машине. Температура на самом деле очень низкая.

— Правда? — она повернулась ко мне, розовая точка на белом фоне. — Тогда, наверное, валяться в этом великолепном пушистом снегу было неудачной идеей?

— Просто ужасной идеей, — я пробирался к ней.

Мне было не холодно, я просто не чувствовал холода. Мое толстое пальто согревало меня.

— Великолепное и пушистое вскоре станет холодным и мокрым, а если ты заболеешь, мы не сможем веселиться на улице… — Но я могу согреть тебя. — У меня есть подходящая одежда.

— Подходящая?

— Кое-что подлиннее, — я увидел, что водитель тащит наши вещи, быстро накинул на голову свой маскировочный костюм и направился к красному чемодану. — Это твой. Отнесу его в твою комнату.

— Такой большой. Мы здесь надолго останемся?

— На всю зиму, если ты захочешь. Мы не работаем, не ходим в школу. Это курортная зона. Люди приезжают сюда покататься на лыжах на выходные, а в остальное время она пустует. Никто не увидит меня, даже если я выйду на улицу. Я в безопасности.

Некоторое время она смотрела на меня так, будто забыла, с кем имеет дело. Разве это возможно? Затем она снова закружилась.

— О, Адриан! На всю зиму! Посмотри на эти сосульки, свисающие с дерева. Они как бриллианты, — она остановилась и зачерпнула рукой снег, слепила из него шарик и бросила в меня.

— Будь осторожна. Не начинай игру в снежки, если не можешь выиграть, — пригрозил я.

— О, я могу выиграть.

— В твоей-то кофточке?

— Мне послышалось, или это был вызов?

— Еще не время для вызовов, — произнес Уилл, шагая к дому вместе с Пилотом. — Давайте занесем чемоданы, найдем подходящую одежду и позавтракаем.

Я поднял чемодан Линди.

Одними губами она повторила: Подходящая одежда?

Я так же беззвучно ответил: Кое-что подлиннее.

И мы дружно рассмеялись.

Мой отец приготовил все, как я и просил. В доме было чисто. Деревянную мебель отполировали, и вокруг пахло сосной. В камине горел огонь.

— Тут так тепло! — произнесла Линди.

— О, так вы замерзли, мисс? — подразнил я ее.

Отнес чемодан в ее комнату, при виде которой она пришла в еще больший восторг. Завизжала, запрыгала, потому что там оказался еще один камин, на кровати лежало одеяло ручной работы, не говоря уже о нише с окном, выходящим на пруд.

— Тут так красиво, и здесь никто не живет. Я не видела ни души на многие мили вокруг.

— Ага. 3

Интересно, она искала того, к кому можно было бы сбежать?

И как будто в ответ на мой немой вопрос она сказала: — Я была бы счастлива остаться здесь навечно.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

— И я счастлива.

После завтрака мы надели наши парки, ботинки и пошли на улицу.

— Я сказал Уиллу, что мы будем учиться в основном по выходным, — сказал я, — как и повелось здесь с момента появления первых поселенцев. Ты все еще жаждешь битвы снежками?

— Конечно, но можем мы сначала кое-что сделать?

— Все, что угодно. Я к твоим услугам.

— Никто и никогда не лепил со мной снеговика. Ты можешь показать мне, как это делается?

— Ну, прошло уже достаточно времени с тех пор, как делал это в последний раз, — сказал я.

И это была чистая правда. Сейчас я едва мог вспомнить времена, когда у меня были друзья, если они вообще у меня были.

— Во-первых, нужно слепить маленький шарик — в этом и заключается самая сложная часть — постарайся не кинуть его в меня.

— Ясно, — она слепила снежок. — Упс! — он полетел мне прямо в голову.

— Я же говорил, что это самое сложное.

— Ты был прав. Я попробую еще раз. Она слепила еще один, и опять кинула его в меня.

— Прости.

— О, да это уже война, — я набрал немного снега. Варежки были мне не нужны, а моими лапами было очень удобно лепить снежки. — Я чемпион мира по боям снежками. — С этими словами я метнул в нее снежок.

Дальше все переросло в тотальную всеразрушающую войну снежками, которую, кстати, выиграл я. В итоге, она слепила последний снежный шарик и передала его мне, чтобы я начал лепить снеговика.

— Замечательно, — сказал я. — К концу зимы мы станем опытными ледовыми скульпторами.

Хотя на самом деле мне хотелось сказать: «Я тебя люблю».

— А теперь катай его по земле, чтобы он стал больше, — сказал я. — Когда он станет таким большим, что его можно будет поставить, то это и будет его нижняя часть.

Катая его, она стала налеплять на маленький шарик больше снега. Ее щеки порозовели, зеленые глаза, оттененные зеленой курткой, которую я подобрал для нее, сияли.

— Вот так?

— Да. Только нужно почаще менять направление, иначе он получится овальный, а не круглый.

Она послушалась и стала крутить им в разные стороны, оставляя на снегу еле заметные следы глубиной в полметра. Когда шар увеличился до размеров пляжного мяча, я присоединился к ней. Мы стали катать его вместе, плечом к плечу.

— А вместе у нас хорошо получается.

Я ухмыльнулся.

— Еще бы.

Мы одновременно поменяли направление, и катили его до тех пор, пока нижняя часть не была закончена.

— Средняя часть — самая коварная. Шар должен получиться достаточно большим, и в то же время достаточно легким, чтобы его можно было поставить на нижний.

В результате у нас получился отличный снеговик, потом мы слепили еще и снежную бабу, потому что никто не должен быть одинок. Мы сходили к Магде за морковкой и другими принадлежностями для снеговика.

И когда Линди приделывала морковку, она сказала: — Адриан.

— Да?

— Спасибо, что привез меня сюда.

— Это самое меньшее, что я мог сделать.

На самом деле мне хотелось сказать: «Останься. Ты не моя пленница. Ты можешь уйти в любое время, останься просто потому, что любишь меня».

На этот раз я не стал на ночь запирать входную дверь. Я не сказал Линди, но, думаю, она увидела, у нее же есть глаза. Я рано пошел в свою комнату, лег на кровать и стал прислушиваться, в надежде услышать ее шаги. Я знал, если она станет открывать дверь, если я услышу это, я не пойду за ней. Если она должна быть моей, она сделает это по собственному желанию, а не потому, что я ее принуждаю. Я не спал, а таращился на электронные часы и считал минуты. Часы показали полночь, затем час ночи. Шагов я так и не услышал. В два часа я, по-звериному бесшумно, прокрался в коридор и направился к ее комнате. Дернул за ручку, и, наверное, не заслужил бы ее прощения, если бы она меня застукала.

На двери был замок, и я решил, что, скорее всего, она закрыта. Поначалу, еще в Бруклине, она устраивала целое представление, когда запирала дверь, на случай, если я попытаюсь войти и сделать — как она это называла — «что-нибудь втихушку». Потом она перестала так делать, но я предполагал, что дверь она по-прежнему запирала.

Но дверь оказалась открытой. Замок не стал преградой, и сердце мое ушло в пятки, потому что я знал: если дверь открыта, значит, она ушла. Она ускользнула, когда я задремал. Открыв дверь, я обнаружу, что она ушла. Моя жизнь кончена.

Я вошел, и в тишине этих покрытых снегом земель, где на мили вокруг не было ни души, я услышал дыхание, такое же мягкое, как и сам снег. Это была она. Она спала. Минуту я стоял, не двигаясь, боясь пошевелиться и желая наблюдать за ней. Она все еще была здесь. Она могла уйти в любой момент, но не ушла. Я верил ей, а она мне. Тут Линди пошевелилась, и я замер. Слышала ли она, что дверь открылась? Слышала ли она как бьется мое сердце? В любом случае, я хотел, чтобы она увидела, как я наблюдаю за ней. Но она не заметила ничего. Она лишь натянула повыше одеяло. Замерзла. Я тихо вышел в коридор и отыскал шкаф, в котором лежали запасные одеяла. Взяв одно, я так же тихо вернулся к ней в комнату и укрыл ее. Она поплотнее закуталась в него.

А я еще долго наблюдал за ней. Лунный свет коснулся ее волос, и они стали отливать золотом.

Я вернулся в кровать и уснул так, как можно уснуть лишь холодной ночью в теплой постельке. Утром она все еще была здесь. Она вышла из комнаты с вопросительным выражением на лице и с одеялом в руках, но ничего не сказала. С этого дня я больше не запирал входную дверь. Каждую ночь я ложился, терзая себя вопросом. И каждое утро радовался, что она не ушла.

Прошла уже неделя, когда мы вдруг нашли санки. Их обнаружила Линди на одной из верхних полок и издала такой громкий крик, что мы все повыбегали из комнат — узнать, что за зверь напал на нее. Вместо этого она указывала нам на что-то.

— Смотрите!

Я посмотрел.

— Это же санки.

— Я знаю! У меня никогда не было санок. Я лишь читала о них в книжках. — Она стала подпрыгивать, пока я не достал их ей. Мы вместе принялись их разглядывать. Это были большие санки из светлого полированного дерева с надписью «Свободный полет». По полозьям было видно, что ими практически не пользовались.

— Свободный полет. Катание на таких санках, наверное, и правда похоже на полет.

Я улыбнулся. За прошедшее время мы налепили уже целую армию снеговиков («Снежные люди», так назвала их Линди), а день назад я встал пораньше, чтобы очистить часть пруда для катания на коньках. Через час Линди нашла меня, вооруженного лопатой. Очистить пруд было не такой легкой задачей.

Но это стоило того, когда она воскликнула: — Мы будем кататься на коньках! Я чувствую себя как Джо Марч!

И я точно знал, кого она имеет в виду, потому что несколько недель назад она заставила меня прочитать «Маленькие женщины», даже несмотря на то, что это книга для девчонок.

Сейчас я смотрел на санки, и на меня нахлынули воспоминания. Отец купил их, когда я был еще совсем маленьким, мне было всего пять или шесть. Санки были большими, на таких можно было кататься не по одному. Я стоял на вершине, как тогда казалось, бесконечного холма, отчаянно боясь катиться в одиночестве. Были выходные, там катались и другие мальчишки, но они были старше меня. Затем я увидел отца и сына. Отец устроился на санках, затем усадил сына перед собой и обнял его.

— Можешь поехать со мной? — спросил я папу.

— Кайл, это не сложно. Другие мальчики катаются сами.

— Они уже большие, — я не мог понять, зачем он привел меня туда, если сам не хотел кататься на санках.

— Но ты лучше, сильнее. Ты можешь делать то же, что и они, — он уже хотел усадить меня в сани, но я стал плакать.

Другие дети уставились на меня. Отец сказал, что я еще совсем ребенок, но я знал, что в его словах не было ни капли сочувствия, и я отказался ехать один. В конце концов, отец заплатил мальчишке постарше пять долларов, чтобы тот скатился со мной. После того первого раза со мной все было хорошо, но я еще долго не садился на санки.

Я похлопал по санкам. — Одевайся. Мы идем кататься прямо сейчас.

— Ты покажешь мне как?

— Конечно. Я буду только рад.

Буду просто счастлив.

С тех пор как я стал общаться с ней, я заметил, что стал говорить иначе: пафосно, вычурно, как герои ее любимых книг, или как Уилл. И, кроме того, это была правда! Ничто не могло сделать меня счастливее, чем просто стоять с Линди на вершине заснеженного холма, помогать ей усаживаться на санки, и, может быть, если она позволит, прокатиться с ней.

На ней была ее розовая шенилловая кофточка, сама она прислонилась к отполированным полозьям саней.

— Вперед, — сказал я.

А часом позже мы стояли на том же самом холме, куда я ходил с папой. Я показал ей, как нужно лечь, лицом вперед.

— Это самый веселый способ.

— И самый жуткий.

— Если хочешь, я поеду с тобой, — я задержал дыхание, ожидая ответа.

Если она скажет «да», и я поеду с ней, ей придется позволить мне обнять ее. Другого выхода не было.

— Да, — от ее дыхания в воздухе образовывались клубы пара. — Пожалуйста.

Я выдохнул: — Хорошо.

Поставил санки к самому склону холма и сел на них. Предложил ей сесть передо мной, обнял за талию, и подождал немного — не начнет ли она кричать. Она не закричала. Напротив, она еще крепче прижалась ко мне. В какой-то момент я почувствовал, что вполне могу ее поцеловать, что она почти позволила мне это.

Вместо этого я сказал: — Ты впереди, ты рулишь.

Носом я почти касался ее волос — какими они были мягкими! — пахли шампунем и духами. Даже сквозь куртку я ощущал ее сердцебиение. Это приводило меня в восторг. Знать, что она жива, она реальна, она рядом.

— Готова? — спросил я.

Ее сердце забилось чаще. — Да.

Оттолкнувшись от земли, мы поехали. Я прижимал ее еще крепче, пока мы ехали, смеясь как сумасшедшие.

Этим вечером я разводил огонь. Одна из тех вещей, которым я научился с тех пор, как стал чудовищем. Взяв сухие сосновые дрова для разжигания, я порубил их на мелкие щепки. Разложив их на газете, сверху я положил большое полено. Спичками поджег бумагу и следил, загорелось или нет. Понаблюдав какое-то время, я присоединился к Линди, сидящей на диване. Еще день назад я бы сел в соседнее кресло, но сегодня — там на холме — я обнимал ее. И все равно я сел на расстоянии, гадая, возразит ли она.

— Красиво, — заговорила она. — Снежная зима и горящий огонь. До нашей встречи я никогда не видела настоящего огня в камине.

— Специально для вас, миледи.

Она улыбнулась. — А где Магда и Уилл?

— Они устали и пошли спать.

На самом деле, это я попросил их посидеть у себя в комнатах, просто хотел остаться с Линди наедине. Я подумал, может быть, только может быть, эта ночь может стать знаковой.

— Мммм, — промычала она. — Так тихо. Раньше я не бывала в местах, где может быть так тихо, — она развернулась и, встав на коленки на диване, выглянула в окно. — И так темно. Могу поспорить, здесь можно увидеть все звезды во всем мире. Смотри!

Я тоже повернулся и придвинулся ближе. — Красиво. Думаю, я мог бы жить здесь вечно и не скучать по городу. Линди?

— А?

— Ты все еще меня ненавидишь?

— А ты как думаешь? — она смотрела на звезды.

— Думаю, что нет. Но была бы ты счастлива, оставшись здесь со мной навсегда? — я затаил дыхание.

— В какой-то степени сейчас я счастливее, чем когда-либо. Моя жизнь до этого походила на войну. Мой отец никогда не заботился обо мне. Сколько себя помню, мы постоянно нуждались в деньгах. Когда я подросла, одна из моих учительниц сказала, что я умная, и что образование — это мой выход из данной ситуации. Поэтому я работала и боролась еще и за это.

— Ты на самом деле очень умная, Линди, — было очень трудно говорить и одновременно не дышать.

— Здесь с тобой я впервые могу по-настоящему поиграть.

Я улыбнулся. Полено в камине стало разгораться. У меня получилось.

— Так ты счастлива? — спросил я.

— Вполне. Кроме…

— Кроме чего? Если есть что-то, чего тебе хочется, все, что тебе нужно сделать — это попросить, и я все организую.

Она смотрела куда-то вдаль. — Мой отец. Я переживаю за него, ведь с ним может что угодно случиться, пока меня нет рядом. Он болен, Адриан, я была единственной, кто заботился о нем. Я скучаю по нему. Я понимаю, ты, наверное, думаешь, что это ужасно глупо: скучать по кому-то, кто так с тобой обращался, кто бросил тебя без присмотра.

— Нет. Я все понимаю. Родители — это родители, и неважно, какие они. Даже если они тебя не любят, они все, что у тебя есть.

— Все верно, — она отвернулась от окна и села, уставившись на огонь, я сделал то же самое. — Адриан, здесь я очень счастлива. Просто… если бы я только знала, что с ним все в порядке.

Могло ли все это быть притворством? Она была так мила со мной лишь потому, что ей что-то было нужно от меня? Я вспомнил ее на санках, как она прижималась к моей груди. Это не может быть наигранно. И все равно моя голова готова была взорваться.

— Если бы я могла увидеть его хотя бы на минутку…

— И тогда ты сможешь остаться здесь со мной?

— Да. Я хочу этого. Если только…

— Ты можешь. Жди здесь.

Я ушел, оставив ее наблюдать за мной. Входная дверь была не заперта. Она должна была это заметить. Она могла исчезнуть посреди ночи, и я бы отпустил ее. Но она не стала. Она сказала, что она счастлива. Она была бы счастлива остаться здесь со мной, если б только ей позволили проведать отца. Однажды она уже видела, как он веселился со своими друзьями-наркоманами, и все было нормально. Я понимал, что она чувствовала. Я видел своего отца по телевизору чаще, чем мне было нужно. И она тоже могла увидеть своего.

Когда я вернулся, она по-прежнему сидела на диване. Я протянул ей зеркало.

— Что это? — она разглядывала серебристую обратную сторону зеркала, затем перевернула его, чтобы посмотреть в него.

— Оно волшебное, — сказал я. — Заколдованное. Смотря в него, ты можешь увидеть любого, кого захочешь.

— Ну да, конечно.

— Это правда, — я взял его у нее. — Я хочу увидеть Уилла.

В тот же миг вместо моего чудовищного отражения зеркало показало мне Уилла. Он читал в своей комнате, где горел только ночник. Я передал его Линди. Она посмотрела туда и засмеялась.

— Оно реально работает? Я могу попросить показать мне кого угодно?

Когда я кивнул, она сказала: — Хочу увидеть Слоан Хэйген. — На мой вопросительный взгляд она ответила: — Это та надменная девчонка из моей школы.

Отражение тут же изменилось, и явило нам Слоан. Она смотрела на себя в зеркало и давила прыщ. Он был большим, и из него текла мерзкая белая жидкость.

— Фуу! — я засмеялся над картинкой.

Линди тоже стала смеяться. — А это весело. Могу я увидеть кого-нибудь еще?

Я уже хотел сказать да, но вспомнил, что она была влюблена в меня. Что произойдет, если она попросит зеркало показать меня? Увидит ли она эту комнату?

— Ты вроде хотела увидеть своего отца. А на остальных мы можем посмотреть позже. Сможешь увидеть даже президента. Однажды я наблюдал, как он купался в ванной Овального Кабинета.

— Ух ты, да ты просто угроза национальной безопасности, — ухмыльнулась она.

— Ладно, это мы оставим на потом, а сейчас, — она уставилась в зеркало, — хочу увидеть своего отца.

Картинка в зеркале снова изменилась. На этот раз мы увидели какой-то грязный темный переулок. Там лежал бомж, фактически такой же, как и другие бездомные люди Нью-Йорка. Зеркало показало нам его поближе. Парень просто сотрясался от кашля. Он выглядел больным.

— О, боже! — Линди готова была разрыдаться. — Что с ним случилось? Это все из-за того, что меня не было рядом.

Она зарыдала. Я хотел обнять ее, но она оттолкнула меня. Я понимал почему. Она винила меня. Я был во всем виноват, я заставил ее остаться.

— Ты должна пойти к нему, — сказал я.

Только сказав эти слова, мне тут же захотелось забрать их обратно. Но я не мог. Я был готов сделать все, что угодно, лишь бы она перестала плакать, перестала злиться на меня. Даже это. Я по-прежнему был готов на все.

— Пойти к нему? — она взглянула на меня.

— Да. Завтра утром. Я дам тебе денег, и ты сможешь уехать первым автобусом.

— Уехать? Но… — она перестала плакать.

— Ты не пленница. Я не хочу, что бы ты оставалась здесь только потому, что ты у меня в плену. Я хочу, что бы ты была со мной, потому что… — я уставился на огонь. Дерево прогорало быстро и ярко. Но я знал, что если дров не подбрасывать, он потухнет. — Я хочу, чтобы ты уехала.

— Уехала?

— Отправляйся к нему. Он все-таки твой отец. Возвращайся, когда захочешь, как друг, не как пленница, — я тоже плакал, но говорил медленно, и голос оставался спокойным. Она не могла видеть слезы на моем лице. — Я не хочу, чтобы ты была пленницей. Тебе нужно было всего лишь попросить уйти. И вот ты это сделала.

— А как же ты?

Хороший вопрос, один из тех, на который я не могу ответить. Но я должен.

— Со мной все будет в порядке. Я останусь здесь до конца зимы. Мне нравится, что я могу выходить на улицу, и никто не пялится на меня. А весной я вернусь в город и буду снова заниматься своими цветами. В апреле. Зайдешь ко мне?

Она все еще выглядела неуверенной, но спустя минуту сказала: — Да, ты прав. Тогда мы сможем увидеться снова. Я буду скучать по тебе, Адриан. Буду скучать по нашим развлечениям. По всем этим месяцам… Ты самый настоящий друг из всех, какие были у меня за всю жизнь.

Друг. Это слово, казалось, ударило меня по голове молотом, из тех, которые я использую для колки дров. Друг. Только такие отношения и могли быть между нами.

В таком случае, я был совершенно прав, отпуская ее. Дружбы было не достаточно, чтобы снять проклятие. И все равно, я нуждался хотя бы в дружбе.

— Ты должна уехать. Завтра я вызову такси, и тебя отвезут на автобусную станцию. К ночи ты будешь уже дома. Только, пожалуйста… — я старался не смотреть на нее.

— Что, Адриан?

— Я не смогу попрощаться с тобой завтра. Если я спущусь, то не смогу отпустить тебя.

— Мне не следует уезжать, — она посмотрела на огонь, затем на меня. — Если это так тебя расстраивает, я не поеду.

— Нет. Очень эгоистично держать тебя здесь. Поезжай к своему отцу.

— Это ни капли не эгоистично. Ты был со мной так мил, как никто другой из всех, кого я знала. — Она схватила меня за руку. Мою отвратительную лапу с когтями. Я заметил, что она прослезилась.

— Тогда будь добра, уезжай поскорей. Это все, чего я хочу, — я аккуратно высвободил свою руку.

Мы встретились глазами, она хотела что-то сказать, но потом просто кивнула и выбежала из комнаты.

Когда она ушла, я вышел на улицу, прямо в снег. На мне были только джинсы и футболка. А было настолько холодно, что мороз за секунду пронзил меня до самых костей, несмотря даже на мой дополнительный подогрев. Но мне было все равно. Я хотел замерзнуть. Так я чувствовал хоть что-то, что-то кроме внезапного чувства пустоты и утраты. Я посмотрел вверх, ожидая, когда в комнате Линди загорится свет. Увидел на занавесках тень от ее силуэта, перемещающегося по комнате. Ее окошко было единственным островком света в этой черной холодной ночи. Я посмотрел еще выше — в поисках луны. Она скрылась за деревьями. Вместо нее я увидел звезды, и еще звезды за этими звездами, и еще за ними — миллионы звезд — больше, чем я когда-либо видел в Нью-Йорке, даже больше, чем городских огней. На звезды мне смотреть не хотелось. Я не мог вынести их красоты и количества. Я хотел остаться один, как луна без воздушной атмосферы.

В конце концов, свет в комнате Линди погас. Я дождался, пока она уснет. Я даже не мог представить, каково это — спать рядом с ней. Я не вынес бы этой картинки. Оторвав взгляд от ее окна, среди ветвей деревьев я нашел глазами луну. Выгнул спину и завыл, завыл как животное, которым я и являлся, которым я и был всю свою жизнь.

Наступила суббота. День, который мы проводили за занятиями. Но вместо этого суббота стала днем, когда Линди оставила меня.

Позвонив в такси и проверив расписание автобусов, я ушел в свою комнату наблюдать за ней в зеркале. Сначала я хотел отдать ей зеркало, что бы она смотрела на меня и вспоминала. Но потом понял, что я так не смогу. Я не мог совсем без нее. Я хотел наблюдать за ней. А если бы я отдал зеркало ей, она могла так ни разу и не посмотреть на меня. Может, она захочет меня забыть. Я бы этого не вынес.

Я наблюдал, как она собирает вещи. Она взяла книги, которые мы читали вместе, и фотографию нашего первого снеговика. Моей фотографии у нее не было. В конце концов, я перестал бездельничать и пошел завтракать. Когда я вернулся в комнату, обнаружил в ней Уилла.

В руках у него была книга, которую мы читали, но он произнес: — Я был у Линди, и она сказала мне престранную вещь.

— То, что она уезжает?

— Да, — Уилл вопросительно посмотрел на меня.

— Я сказал, что она может уехать. Ну а теперь мы можем сменить тему на что-нибудь более веселое? Например, поговорим об «Отверженных» — очень позитивная книжка.

— Но, Адриан, все же шло хорошо, мне казалось…

— Она захотела уйти. Я слишком сильно люблю ее, чтобы принуждать остаться. Она сказала, что вернется весной.

Казалось, что Уилл хотел сказать что-то еще, но, в конце концов, он протянул мне книгу: — Итак, что ты думаешь об Инспекторе Джаверте?

— Полагаю, из него получился бы отличный герой Бродвейского мюзикла, — сказал я, смеясь, хотя настроение было отнюдь не радужным.

Я посмотрел на часы. Такси для Линди может подъехать в любую минуту. Ее автобус отправлялся примерно через час. Если бы это была одна из романтических комедий, не обошлось бы без драматической сцены, в которой я бегу на станцию, умоляю ее остаться, и, в конце концов, Линди осознает, какие чувства она испытывает ко мне на самом деле, и в тот же миг целует меня. Я перевоплощаюсь, и мы живем долго и счастливо.

В реальности же Уилл спросил меня, что я думаю о политических взглядах Виктора Гюго в «Отверженных», а я ответил ему… хотя я уже и не помню, что тогда ответил.

Но я знаю поминутно события, связанные с ней.

(09:42) За ней приехало такси.

(10:27) Я почувствовал, что она прибыла на станцию.

(11:05) Так же я точно знал время, когда отходит ее автобус.

Я даже ни разу не взглянул в зеркало. Я просто знал. Это был не конец фильма.

Это был конец всему.

Этой зимой я так и не вернулся в город. Наоборот, остался за городом, подолгу гуляя там, где меня могли увидеть лишь другие животные, дикие звери. Я начал запоминать траектории полетов каждой зимней птицы, места, где прячутся белки и кролики, и мне казалось, что я мог бы заниматься этим каждую зиму. Так хорошо было находиться на свободе. Мне было любопытно, не так ли начинал и гадкий Снежный Человек. Я никогда не верил в эти истории. Сейчас же я был уверен, что все мифы существовали на самом деле.

Должен признаться, что я часто подглядывал за Линди. Здесь у меня не было роз, и эти подглядывания превратились для меня в то, чем до этого были розы — моей жизнью, моей страстью.

В свою защиту должен сказать, что я позволял себе наблюдать за ней только днем. Я узнал, что она разыскала своего отца, что они переехали в еще более убогую квартиру в еще более ужасный район Браунсвилль, что она стала ходить в непрезентабельную школу. Я знал, все это было по моей вине, ведь она застряла в этой школе, лишившись стипендии в Таттле, из-за того, что я не позволил ей ходить на занятия, чтобы она была со мной. Я следил за тем, как она идет в школу, мимо полуразрушенных пожарами и разукрашенных граффити стен здания, мимо искореженных машин и безнадежных детей. Я наблюдал за ней в коридорах школы, узких переполненных учениками коридорах, с рядами шкафчиков по бокам и плакатами, говорящими: «У вас все получится».

Я думал, что она, должно быть, ненавидит меня.

Наступил март, и я перестал наблюдать за ней в течение дня. Но, оказалось, что наблюдать за ней по вечерам еще хуже, потому что ничего не указывало на то, чтобы она думала обо мне или вспоминала меня. Она лишь читала книжки, как и раньше.

В конце концов, я стал смотреть на нее только по ночам, когда она спала. Я начинал в полночь. В эти часы я мог представить, что во сне она видит меня. Мне она снилась постоянно.

В апреле, когда она не вернулась, я знал, все кончено.

Снег уже не так равномерно покрывал землю, а лед на озере таял. Льдинки плавали как айсберги, под которыми просыпались лягушки. Тающие горы превращались в водопады, что предвещало прокладку трубопровода, лесоповал и туристический сезон.

— Уже есть какие-нибудь планы по возвращению домой? — однажды за обедом начал Уилл.

Была суббота. Я перестал гулять и проводил дни напролет, пялясь в окно на машины, наверняка заполненные старичками.

— Ты о каком доме? — спросил я. — Дом там, где твоя семья. У меня нет дома. Или, быть может, я уже дома.

Я посмотрел на Магду, которая сидела напротив. В прошлом месяце она перестала быть просто домработницей.

— Простите меня, — сказал ей я. — Я знаю, вы никогда не видели свою семью. Вы, наверное, думаете, что я неблагодарный…

— Я так не думаю, — перебила она меня. — За эти два года я увидела столько перемен в тебе.

Я поморщился от слов «два года». Они еще не прошли, еще нет, но уже скоро. Время почти вышло. Так же закончится и все остальное, потому что второго шанса у меня не будет.

— Раньше ты был жестоким мальчиком, который всем постоянно доставлял неприятности, а сейчас ты стал добрым и понимающим.

— Ну как же, добрым и понимающим, — съязвил я. — Что хорошего мне это принесло?

— Если на земле есть справедливость, заклятие будет снято, и тебе не придется делать все эти неприемлемые вещи.

— Они не неприемлемые, — сказал я, ковыряясь ложкой в супе. Я уже приспособился кушать с когтями на пальцах. — Просто я был недостаточно хорош.

Я повернулся к Уиллу. — Отвечая на твой вопрос, я подумываю остаться здесь. В любом другом месте я буду как в тюрьме. Город будет лишь напоминать мне о том, что я потерял.

— Но, Адриан…

— Она никогда не придет навестить меня, Уилл. Я знаю это.

Я ни разу не упомянул им о зеркале, поэтому и не мог объяснить, что я наблюдал за ней, и что ничто в ее поведении не указывало на то, что она скучает по мне. — Я не могу вернуться и ждать, ждать, ждать, придет ли она.

Этой ночью, когда я взял в руки зеркало для моего — ставшего уже ритуальным — наблюдения за спящей Линди, я увидел в нем Кендру.

— Итак, когда ты вернешься в город?

— Почему все спрашивают меня об этом? Мне и здесь неплохо. В городе меня ничего не ждет.

— Там Линди.

— Как я уже сказал, в городе меня ничего не ждет.

— У тебя есть еще целый месяц.

— Это невозможно. Все кончено. Я проиграл. Я навсегда останусь чудовищем.

— Ты любишь ее, Адриан?

Впервые она назвала меня Адриан, и я уставился в ее странные зеленые глаза. — Ты изменила прическу, сделала стрижку? Тебе идет.

Она засмеялась. — Старый Кайл Кингсбери никогда бы этого не заметил.

— Старый Кайл бы заметил — и поиздевался над этим. Но я не старый Кайл Кингсбери. Я вообще не Кайл Кингсбери.

Она кивнула. — Я знаю. И поэтому я расстроена, что на тебе лежит заклятие Кайла.

Это означало почти то же, что сказала Магда.

— Что вновь возвращает меня к вопросу, от которого ты так умело уклонился: ты ее любишь?

— Почему я должен обсуждать это с тобой?

— Потому что тебе больше не с кем поговорить. Твое сердце разбито, и ты никому не можешь довериться.

— Поэтому мне нужно открыться… тебе? Ты разрушила мою жизнь. Теперь тебе понадобилась моя душа? Отлично! Я люблю ее. Она была единственным человеком в моей жизни, кто по-настоящему разговаривал со мной, которую не интересовала ни моя внешность, ни мой знаменитый отец, которая заботилась обо мне, несмотря на то, что я был чудовищем. Но она не полюбила меня.

Я не смотрел в зеркало. Я не мог, потому что хоть мой тон и был столь саркастичным, говорил я истинную правду.

— Без нее у меня нет надежды, нет жизни. Я буду жить в забвении и умру в одиночестве.

— Адриан…

— Я не закончил.

— А я считаю, закончил.

— Ты права, я закончил. Был бы я, по крайней мере, нормальным, я бы еще мог на что-то надеяться с ней. Я не говорю, о том, как я выгляжу, но спрашивается, как можно ожидать, что девушка заинтересуется кем-то, кто даже не человек. Это ненормально.

— Ты человек, Адриан. У тебя есть месяц. Неужели ты не хочешь вернуться лишь на один короткий месяц? Неужели твоя вера в нее так слаба?

Я начал колебаться.

— Лучше я останусь здесь. Здесь я не чувствую себя таким уродом.

— Месяц, Адриан. Что ты теряешь?

Я задумался над этим. Я уже сдался, смирился с тем, что навсегда останусь чудовищем. Вернуться к тлеющей надежде, даже на месяц, будет крайне тяжело. Но без надежды не останется совсем ничего, ничего, к чему стоит стремиться, я буду просто чудовищем, запертым до конца дней в захолустном доме, сидя на попечении у отца, обихаживая свои розы, чтобы они лучше росли, по нескольку раз перечитывая все подряд книги из Нью-Йоркской Государственной Библиотеке и ожидая смерти.

— Месяц, — согласился я.

Я вернулся в Нью-Йорк. Парень, которого я нанял, оказался полным отстоем, ничуть не разбирающимся в цветах. Половина из них погибла, другие нужно было подрезать — у них осталось всего по одному бутону.

— Другое чудовище съело бы парня на моем месте, — сказал я Уиллу.

Хотя на самом деле я так не думал. Мне самому нужно было заботиться о розах, а не поручать их никому другому. Масштабы катастрофы подтвердили, что они нуждаются во мне. Приятно чувствовать, что ты хоть где-то полезен. Может мне завести животное. Кошку, например, ее не нужно выгуливать.

Конечно, может случиться так, что я кончу, как один из тех сумасшедших стариков, в доме у которых по шестьдесят кошек. Однажды соседи пожалуются на неприятный запах, и окажется, что я умер, а мои же собственные кошки меня сожрут.

Все равно было бы неплохо завести кошку, до тех пор, пока она не станет портить мои розы.

А пока я решил перестроить оранжерею. Я хотел каждую зиму проводить на севере, а весной возвращаться и сидеть на солнышке в своем — огороженном плотной стеной — саду.

Я стал планировать свою жизнь в обличии чудовища.

И до сих пор я каждую ночь наблюдал за спящей Линди. Гадая, что ей снится, не видит ли она во сне меня, так же, как вижу ее я.

Уилла, скорее всего, это тоже волновало. Однажды он спросил: — От Линди не было новостей с тех пор, как ты вернулся?

На календаре было четвертое мая, и до конца месяца моего пребывания в городе оставалось лишь два дня. Мы с Уиллом были в саду. Только что закончили читать Джейн Эйр. Я не сказал, что давно уже прочел ее, сразу после того дня, который я провел на пятом этаже с Линди. Я постоянно думал о том дне, хотя то зеленое платье, которое я прятал под подушкой, уже утратило ее запах. Это был замечательный день. Тогда я подумал, что, возможно, она могла бы полюбить меня.

— Никогда бы не подумал, что мне может понравиться книга с названием «Джейн Эйр», — сказал я, меняя тему.

— Особенно, учитывая, что она о решительной английской гувернантке.

— Иногда мы удивляем сами себя. А тебя что привлекло в книге?

— Ну, проще сказать, что мне не понравилось. Джейн была слишком хороша. Она любит Рочестера, у нее нет ничего: ни семьи, ни друзей, ни денег. Мне кажется, ей следовало остаться с Рочестером.

— Но у него же была душевнобольная жена, которую он прятал на чердаке.

— Никто же не знал об этом. И он был ее настоящей любовью. Если ты так любишь кого-нибудь, ничего не должно препятствовать тебе.

— Иногда сперва нужно подумать о том, что ты будешь делать. А я и не знал, Адриан, что ты такой романтик.

— У меня нет ни единой причины быть им.

Уилл положил свою книгу на колени, выжидая.

— Ответ «нет», — сказал я. — Нет. У меня нет новостей от Линди.

— Мне жаль, Адриан.

— Это подводит меня к тому, что мне нравится в книге, — сказал я, направляясь туда, где я посадил миниатюрные розы. «Маленькая Линда» неплохо приживалась. — Мне понравился момент, когда Рочестер и Джейн были не вместе, он подошел к окну и позвал ее: «Джейн! Джейн! Джейн!» И она услышала его, и даже ответила. Именно такой и должна быть настоящая любовь. Этот человек должен быть частью твоей души, и ты каждую минуту должен понимать, что он чувствует.

Я срезал с куста розу и прижал ее к щеке. Мне захотелось увидеть Линди в зеркале, даже если это и было оправданием для прекращения разговора с Уиллом, даже если она и не любила меня, даже если совсем по мне не скучала.

Но постоянно скучать по ней было бесполезно.

— И так, что мы будем читать дальше? Надеюсь, что-нибудь про войну? Может, «Моби Дика»?

— Мне, правда, жаль, Адриан.

— Да, мне тоже.

Еще одна ночь. Пятое мая. Десять тридцать. Осталось менее двух часов. За эти два года я потерял всех своих друзей, девушку, которая, как я считал, меня любила, и отца. Зато нашел настоящих друзей в лице Магды и Уилла. У меня появилось хобби. И, конечно же, я нашел настоящую любовь, я знал это, даже если она не любила меня.

А мое лицо, мое ужасное лицо, осталось прежним. Так было нечестно, нечестно. На небе сияла полная луна, так же как и в ночь, когда я попросил Линди уйти. Но мы были в городе, и миллионы звезд здесь были не видны. Я подошел к окну и открыл его, чтобы повыть, как тогда. Но в этот раз у меня вырвалось ее имя.

— Линди-и-и-и!

Я ждал, но ответа не было.

Я посмотрел на часы. Почти одиннадцать. Я знал, что надежды больше нет. Я не смог сдержаться и подошел к зеркалу.

«Я хочу увидеть Линди».

И до того, как я смог ее увидеть, воздух разрезал ужасный крик.

Это был ее голос. Я узнал бы его даже спустя годы. Я уж и не надеялся услышать его снова. Так близко. Я подбежал к окну, надеясь увидеть ее. И только потом я понял, что голос исходил из зеркала. Я поднял его и внимательно всмотрелся. Там было темно, очень темно, так что я едва мог различить что-то: то ли соседний район, то ли девушку, которая кричала — теперь я отчетливо разобрал — мое имя.

— Помогите! Пожалуйста, помоги мне, Адриан!

Когда мои глаза привыкли к темноте, я смог разобрать очертания, здания. Я уже видел этот район днем. И она гуляла по этим улицам ночью? Гуляла. Когда мои глаза сфокусировались еще лучше, я понял, что она была не одна. Темная фигура шла рядом с ней. Он держал ее за руку и силой тащил по лестнице какого-то кирпичного здания.

Сейчас я уже бежал по улице, ни о чем не задумываясь. Ни одной машины вокруг, меня никто не подвезет. Я кинулся к метро. Так часто смотрел в его сторону, но не решался войти вот уже больше года. В руках я все еще держал зеркало. Из-за полной луны и уличных огней было очень светло, и хотя было уже поздно, мне пришлось проталкиваться сквозь толпу людей, идущих по тротуару в противоположную сторону.

— Что это было? — кто-то закричал, все посмотрели мне вслед, но я уже исчез вдали. Я бежал, бежал очень быстро на звук единственного голоса, к единственному человеку в мире, который позвал меня так, что я смог это услышать.

Я даже не удосужился накинуть свой плащ, и на мне были лишь джинсы и футболка. Я бежал по улице. Чудовище в городе. Может, они решили, что это костюм. В городе иногда случались такие вот странные вещи. Но я бежал, а кто-то кричал и тыкал пальцем. Я продолжал бежать, и, в конце концов, исчез в тени домов. Вроде, все кончилось.

Час пик был недлинным, и летом в метро ночами было не так людно. Я перепрыгнул через турникет. Мне повезло, и на станции стоял поезд. Там стоял поезд. Он должен был быть пуст, но как раз сейчас с игры возвращались поклонники Метц.

Я вломился в двери. Там была толпа народу. Они сидели везде, где только можно. Родители с детьми на коленях, люди, держащиеся за поручни, прикрепленные к сидениям. Я подумал, что мне удастся скрыться в толпе. Я попытался слиться еще с кем-нибудь.

Потом кто-то закричал.

— Монстр!

Это был маленький мальчик, его перекосило от страха.

— Попробуй уснуть, милый, — мама похлопала его по спине.

— Но, мамочка! Это же монстр!

— О, не будь глупеньким. Ты же знаешь, что не бывает никаких…

Она подняла взгляд, и наши глаза встретились. В следующую минуту на меня смотрели уже сотни глаз.

— Скорее всего, это маска, — предположила мама.

Кто-то сзади схватил меня за голову, за лицо. Они стали тянуть. У меня не осталось выбора. Я выпустил свои клыки и повернулся к ним.

Все стали кричать.

— Чудовище!

— Это монстр!

— В метро чудовище!

— Позвоните в дорожную администрацию!

— Позвоните в полицию!

Затем все эти голоса смешались в один ужасный крик, гул, который я старался избежать оба этих года, прячась у себя дома.

Все столпились вокруг меня, стремясь потрогать меня или убраться подальше. Я держал их на расстоянии, прибегнув к помощи когтей и зубов. Все схватились за телефоны. Меня арестуют? Запрут в клетке в зоопарке?

Я этого не позволю. Мне нужно найди Линди.

Линди.

Линди нуждается во мне. Крики вокруг меня не стихали. Кто-то бил меня кулаками по спине. Я смотрел в зеркало, пытаясь вспомнить то здание и ту улицу, где она сейчас находилась, чтобы увидеть адрес. Я направился к двери. Еще больше криков и людей, отпрыгивающих от меня в эту жаркую майскую ночь.

— Не ешь меня!

— Полиция уже едет?

— Линия перегружена. Слишком много звонков из одного места.

— Не выпускайте его! — закричал мужской голос.

— Вы шутите? Да, скорее, его кто-нибудь выпихнет отсюда, чтобы он никого не съел.

— Точно. Столкните его на рельсы.

Я стоял, застыв от страха, посреди разъяренной толпы. Это не может так закончиться. Я умру совсем недалеко от нее, будучи совсем близко от того, чтобы спасти ее. Она звала меня. Я услышал ее, из-за этого потеряв голову. Я должен найти ее. Это случилось, и теперь я либо выживу, либо умру. Это уже не имело значения.

Я знал, что мне нужно сделать.

Когда поезд стал останавливаться, я двинулся к выходу. Какой-то мужик попытался преградить мне путь. Я искал глазами какое-нибудь оружие, но все, что пришло на ум, было зеркало. Я высоко поднял его и разбил о голову мужика.

Я услышал, как оно треснуло. Или треснул его череп. Или и то, и другое.

Осколки разлетелись по всему вагону, люди разбежались в разных направлениях, заорав еще сильнее, так громко, что я практически не мог вспомнить ту тишину, в которой я прожил все это время. Я позволил зеркалу упасть на пол, и понял, что вместе с ним вдребезги разлетелись и все шансы еще раз увидеть Линди.

Вокруг меня снова образовалась толпа, и я пробирался сквозь них, угрожающе рыча — это было единственным, что могло их напугать. А потом я опустился на все четыре лапы, в позицию, которая делала меня свирепее и позволяла быстрее двигаться к выходу.

— Столкните его на рельсы! — снова предложил чей-то голос.

— Да! Скиньте монстра на рельсы!

Тела, давление со всех сторон, толчки, их жар и запах. Двери были закрыты, поезд продолжал движение, а они все толкали и пихали меня. Я знал, что когда поезд остановится, у них получится столкнуть меня на рельсы, может быть, они даже постерегут меня на платформе, пока не приедет полиция. Или очередной поезд.

Мне было бы наплевать на это, если бы не Линди.

Много ночей я провел, стараясь скрыть свою животную сущность, пряча когти и клыки. Все напрасно. Сейчас мои клыки были обнажены, а когти выпущены. Я пробирался сквозь толпу.

Я не был человеком — кем угодно: львом, медведем, волком — но не человеком. Зверем, одним словом. Мой звериный рык заставил содрогнуться всю платформу метро, затмив шум поездов, людей. Мои когти наткнулись на плоть, и толпа заверещала. Если меня поймают, меня непременно убьют. Я протолкался сквозь толпу и побежал, нет, я помчался. Да, помчался как животное, на четырех лапах, по опустевшим ступенькам на улицу.

Снаружи было тихо. Но тишина продлилось недолго. Я выскочил из метро, оставаясь по-прежнему на четырех лапах, это был самый быстрый и верный способ. В такой час — почти полночь — на улице не много народу. Но даже с виду крепкие парни испугались, завидев меня.

У меня не было зеркала, чтобы посмотреть, куда мне двигаться дальше, я мог рассчитывать лишь на память, на память и животные инстинкты. Я помнил, где была Линди. Я помнил ее крики. Они звучали у меня в ушах снова и снова. И я следовал по ним. Квартал. Еще один. Мне казалось, что меня все еще преследуют. Все равно. Никто не сможет меня поймать. Я двигался на крик Линди по аллее, вниз по улице, в дверь, по лестнице, в комнату.

Только там я остановился.

Я уставился на них. Мужчина держал ее за руку.

— Нет денег, да? — зарычал он. — Твой отец сказал, что с тобой проблем не будет. Но если у тебя нет денег, есть и другой способ заплатить.

— Нет, отпусти меня!

— Линди?

Мужчина и его жертва обернулись. Это была она, хорошо. Мои инстинкты, хоть они и были животными, меня не подвели. Мужчина — чудовище — держал ее за волосы. Он приставил оружие к ее голове.

— Линди! — я двинулся к ней.

— Ты пришел!

— Не двигайся, или я пристрелю ее.

Он приставил пистолет к ее голове. Он не имеет права делать ей больно. Я не сдвинулся более ни на шаг, чтобы он не причинил ей вреда. Сам того не понимая, я низко завыл, как животное весной.

— Я предупредил, — сказал он. — Не…

Он осекся. Увидел меня, и его чудовищные глаза встретились с моими, не менее чудовищными. Будучи животным, я смог учуять его страх.

— Что за…

— Если ты сделаешь с ней что-нибудь, — произнес я голосом, подходящим больше животному, чем человеку, — я убью тебя.

— Не ешь меня! — завизжал он.

И развернул оружие от Линди ко мне.

Это было все, что мне нужно. Я кинулся на него. Зубами я впился ему в руку, когтями вцепился в шею. Прогремел выстрел. Мои клыки уже были на его шее.

А потом он перестал двигаться. Я оттолкнул его от себя и швырнул на землю.

У меня шла кровь. Так не должно было быть. Я отвернулся. Кровь не останавливалась. Может, моя кожа не способна заживлять пулевые ранения. В этом был смысл. Было больно.

Линди подбежала ко мне, спотыкаясь о раненого мужчину. — Адриан, ты здесь!

— Я здесь, — подтвердил я. Слова становились неясными, вокруг все потемнело, стало таким чистым и запахло розами.

— Как ты узнал? — спросила она. — Как ты узнал, где я?

— Я узнал, — там, где пуля вошла в живот, было очень больно. — Я узнал, благодаря…

Магии. Любви. Животному инстинкту. Так же, как Джейн знала о Рочестере.

— Я просто знал, — я приблизился к ней.

— Мне нужно позвонить в полицию, или скорую, — она хотела уйти.

Я вспомнил толпу в метро, полицейских, которые прибыли туда, чтобы найти меня, схватить, чтобы я умер в дежурной машине, один, чтобы я потерял Линди, когда я, в конце концов, нашел ее. Я схватил ее за руку.

— Пожалуйста, пожалуйста, не уходи. Останься со мной. Побудь со мной.

— Я хотела быть с тобой, — сейчас она начала рыдать. — Ты просил меня вернуться весной. И я хотела. Мой отец парил мне мозги, как и раньше, постоянно обещал пройти реабилитацию, найти работу. Так он и делал в течение недели. Затем все бросил. Сказал, что не собирается работать просто потому, что я так хочу. Он и раньше говорил одно и то же, но в этот раз все было иначе.

— Почему? — я старался сохранить спокойный тон голоса.

Если бы она знала, как мне было больно, она бы побежала звонить в полицию. Боль была нестерпимой. Невыносимой. И казалось, будто жизнь просачивается сквозь рану. Я не смотрел на отверстие от пули, зная, что там сплошное кровавое месиво.

— Потому что я была с тобой. Раньше не знала ничего кроме как быть его дочерью, жить день за днем и ждать, когда все это закончится. Но сейчас я знаю, каково это, когда есть с кем поговорить, когда есть кто-то, кто заботится обо мне… кто рядом со мной… и…

— Любит тебя? — слова больше походили на выдох, и краем глаза я увидел время на своих наручных часах — 11:59.

Я установил время сегодня утром. Все кончено. Но я был с Линди. Этого было достаточно.

— Почему ты не вернулась?

— Я хотела вернуться, но потеряла адрес. В первый раз мой отец силой отправил меня к тебе домой, а в этот раз не назвал мне адреса. Он либо врал мне, либо говорил, что не помнит. А я запомнила только, что твой дом находится рядом с метро, я видела станцию из окна, помнишь?

Я кивнул.

— Тогда я решила выходить на каждой станции в Бруклине, и искать поблизости дом с оранжереей. Каждый день после школы я ходила по новым адресам. Но это продвигалось крайне медленно, и сегодня я решила, что должна найти тебя во что бы то ни стало. Если исследовать каждый сантиметр Бруклина и звать тебя по имени, то я обязательно тебя найду.

— Звать меня?

— Как Джейн Эйр. Я перечитывала ее на прошлой неделе и подумала о тебе… как двоих влюбленных разлучили, но…

— Влюбленных?

Было так тяжело держать глаза открытыми. Она была со мной. Я мог умереть сейчас.

— Нет! Я должна позвонить в скорую. Если с тобой что-нибудь случиться, я…

С огромным усилием я оторвал себя от пола. — Линди, я люблю тебя.

Было уже за полночь. Все было кончено. Но она вернулась. Она была со мной.

— Я понимаю, что я слишком уродлив, что бы ты полюбила меня, — сказал я. — Но я всегда буду…

— Я тоже люблю тебя, Адриан. Но пожалуйста, позволь мне…

Я снова схватил ее за руку. — Тогда поцелуй меня. Позволь мне запомнить вкус твоих губ, даже если я умру.

Было уже слишком поздно. Слишком поздно, но несмотря на это, она наклонилась ко мне и поцеловала меня, мои глаза, мои щеки, и, наконец, губы, которые были практически не видны из-за густой шерсти. Я терял сознание. Но я вкусил ее, я ее почувствовал.

Это все, что мне было нужно.

Теперь я мог умереть счастливым.

Но тут, в углу, я заметил движущуюся тень.

— Линди, берегись! — сказал я с новым приливом сил.

В воздухе витал чудесный запах роз. Но скорее всего это было мое воображение. — Обернись! — завопил я.

Я видел мужчину. Я хотел наброситься на него, побежать за ним, укусить его. Но мое тело меня не слушалось, было таким вялым и тяжелым, как будто я уже умер. Я увидел, как Линди потянулась за пистолетом, лежащим на полу. Все, что я увидел после — только четыре руки, тянущиеся за одной вещью. Раздался выстрел и звон разбитого стекло. Тень побежала к выходу.

Линди повернулась ко мне. В руках у нее был пистолет.

— Адриан? — она смотрела в темноту, как будто не видела меня больше.

Чернота завертелась вокруг меня. Воздух еще сильнее стал пахнуть розами. Я что-то почувствовал под своими ладонями. Лепестки роз. Они были повсюду, под руками, на мне и даже в волосах Линди. Откуда они взялись?

— Я здесь, моя любовь.

Это я сказал «моя любовь»? Я? И мое тело чувствовало себя так прекрасно, как будто больше ничего не может причинить мне боль. Мне не было больно. Я уже умер?

— Кайл Кингсбери? Но… где же Адриан?

Я ослышался. — Я здесь, но как ты меня назвала?

— Кайл Кингсбери, не так ли? Ты из Таттла. Может, ты меня и не помнишь, но ты однажды подарил мне розу, — она перестала смотреть по сторонам. — Розу… Адриан!

— Линди… — я поднес руку к глазам. Она была человеческой. Человеческая рука. Такая красивая. Человеческая рука. Я потрогал свое лицо. Человеческое лицо!

— Линди, это я.

— Я не понимаю. Где тот парень, который был здесь до тебя? Его зовут Адриан, и он был…

— Уродливым? Безобразным.

— Нет! Он был ранен. Мне нужно найти его! — она кинулась к двери.

— Линди! — я вскочил на ноги.

Мои силы вернулись ко мне. Я больше не чувствовал боли, и на полу не было крови. Я был совершенно здоров. Линди побежала к двери, я побежал за ней и догнал. Я был жив и чувствовал себя прекрасно. Я поймал ее за руку.

— Пожалуйста, подожди.

— Кайл, я не могу. Ты не понимаешь. Здесь был парень, и он был…

— Мной, — я взял ее за другую руку тоже. — Это был я.

— Нет! — она попыталась вырваться, но я крепко держал ее за руки. — Нет, это был не ты.

— Пожалуйста, — я притянул ее к себе.

Я стал выше, чем был раньше, и сильнее. Я притянул ее к себе так, чтобы она не смогла сбежать. Она стала вырываться, отпинываясь от меня.

— Пожалуйста, Линди, просто закрой глаза и ты поймешь, что я не вру, — одной рукой я обнял ее за талию, а другой закрыл ей глаза.

Через секунду она почти сдалась. Я заговорил.

— Как-то ночью была ужасная гроза. Ты спустилась вниз, напуганная, мы делали попкорн — два пакета — и смотрели фильм «Принцесса-невеста», — я остановился.

Она замерла.

— Ты узнаёшь мой голос, Линди? Когда кино закончилось, ты уснула. Я отнес тебя в твою комнату, — она прислонилась ко мне, как будто нуждалась в моей поддержке.

Я продолжил: — Ты проснулась в темноте и заговорила со мной. Сказала, что мой голос тебе знаком. Ты его знала. Это был я. Кайл. Адриан. Мы — это один и тот же человек. Я никогда не забуду этот день, потому что именно тогда у меня впервые появилась надежда, впервые я говорил с тобой, а ты, казалось, не замечала, насколько ужасен и нечеловечен я был. Впервые я подумал, что, возможно, ты сможешь полюбить меня.

Она развернулась ко мне — Но как, Адриан?

— Колдовство. Ведьма наложила на меня заклятие, жестокое заклятие, должен я сказать, но на самом деле, я рад, ведь оно привело меня к тебе.

— А как заклятие было снято?

— По волшебству. По волшебству, название которому любовь. Я люблю тебя, Линди, — я наклонился и поцеловал ее. Она поцеловала меня в ответ.

— Адриан!

— Да, — я засмеялся. Ничего не мог с этим поделать.

— Можешь отвезти меня домой? — попросила она. — К тебе домой.

Я кивнул. — Мы поедем на метро.

Я взглянул на свою одежду, слишком большую, одежду для чудовища.

— Выгляжу я немного странно, но, думаю, никто не обратит на это внимание.

Мистер Андерсон: Добро пожаловать в чат.

Медведь: Всем привет. Есть пара человек, которых я хотел бы с вами познакомить.

Беляночка: Привет, я Белоснежка. Не ТА Белоснежка.

Розочка: Ты постоянно это говоришь. Звучит тупо.

Беляночка: Ты просто бесишься, пч у меня появился парень.

Мистер Андерсон: Дамы, дамы…

Медведь: В любом случае, это Белоснежка. Мы обручены.

Чудовище Нью-Йорка: Привет всем. Со мной тут еще кое-кто, с кем я хочу вас познакомить. Это Линди. Она сняла мое заклятие. Я больше не чудовище!!!

РозаМалЛинда: Всем привет. У вас тут очень мило.

Беляночка: Пздравля.

Розочка: Это же клево.

Мистер Андерсон: Я так ждал тебя, чудовище. Слышал как-то о звере, заблудившемся в метро. Это был ты?

Чудовище Нью-Йорка: Конечно, нет!

РозаМалЛинда: Массовое помутнение разума.

Чудовище Нью-Йорка: Но мы встретились именно в тот день.

РозаМалЛинда: И каковы твои выводы?

Лягушонок: У мня тж есть к-ккие нвсти (У меня тоже есть кое-какие новости)

Чудовище Нью-Йорка: Что такое, Лягушонок?

Лягушонок: Я встртл прнцссу (Я встретил принцессу)

Медведь: Правда? Она тебя поцеловала, или что там тебе нужно, чтобы снять заклятие?

Лягушонок: Нтк срз, но он эт сдлет (Не так сразу, но она это сделает)

Чудовище Нью-Йорка: Просто супер, Лягуха. Как вы встретились?

Лягушонок: Она игрла в свою прставку и урнла ее в мой пруд. я всушл ее для нее и она сказа, че поцлует мня (Она играла в свою приставку и уронила ее в мой пруд, я высушил ее для нее, и она сказала, что поцелует меня)

Мистер Андерсон: Замечательно, Лягушонок.

Лягушонок: я сильна та не надеюс. вдрг прнцесса окжеца ненастящей (Я сильно так не надеюсь, вдруг принцесса окажется ненастоящей)

Мистер Андерсон: Что ж, это интересно. Кажется, у нас все нашли настоящую любовь.

Чудовище Нью-Йорка: Не все.

Медведь: Он имеет ввиду Молчунью. Нам грустно.

Чудовище Нью-Йорка: Да. Я скучаю по ней.

Мистер Андерсон: Я же говорил…

Лягушонок: ОМГ, прнцеса здесс… Медвед пжелай мне удчи… (ОМГ, принцесса здесь… Медведь, пожелай мне удачи…)

Лягушонок покинул чат.

Мистер Андерсон: Что ж, может, пора нам уже закругляться? Поздравляю все счастливые парочки. Видимо, скоро прозвенят свадебные колокольца?

Беляночка: Определенно. Имею в виду, что если ты помогла парню убить гнома, он просто обязан на тебе жениться.

Розочка: Вот всегда она так, все не без своей выгоды.

Чудовище Нью-Йорка: Что касается нас, то мы не спешим. Мы еще учимся. Но когда-нибудь…

РозаМалЛинда: Когда-нибудь…

Чудовище Нью-Йорка: Как бы то ни было, всем пока. И спасибо за поддержку.

Чудовище Нью-Йорка покинул чат.

Глава 6

Долго и счастливо

Когда, минуту спустя, мы вышли из здания, то увидели, что дом был оцеплен полицейскими машинами. Перед домом собралась толпа людей и телерепортеров со всех каналов, включая и канал моего отца. А еще там был парень, тот жалкий торговец наркотиками, который удерживал Линди. Он разговаривал с ними.

— Это — он! — закричал он, когда увидел нас. — Это чудовище, которое напало на меня.

Посмотрев на меня и увидев, что я — не чудовище, люди в толпе загудели.

— Это — чудовище? — воскликнула женщина-репортер с канала моего отца.

— Раньше он выглядел по-другому. У него были клыки и когти, и… шерсть по всему телу.

Репортерша повернулась к Линди, очевидно надеясь услышать ее историю. — Мисс, вы видели чудовище?

— Конечно, нет, — ответила Линди, взглянув на меня. Она коснулась моих волос. — Я не видела чудовища. Но этот человек… — она повернулась к торговцу наркотиками. — Он напал на меня. Он мог меня убить, если бы этот парень не ворвался в дом и не спас меня.

— Говорю вам, — заорал торговец. — Он — чудовище. Колдовство изменило его.

— Колдовство, — смех Линди был чуточку неестественным, слегка наигранным. Толпа тоже засмеялась. — Волшебство и чудовища существуют только в сказках — или, возможно, в наркотических галлюцинациях. Но герои и злодеи реальны.

Кто-то ткнул микрофоном мне в лицо. — Ты видел чудовище?

— Нет. Я не видел никакого чудовища, — я уверенным движением, как это сделал бы мой отец, забрал микрофон из рук репортерши. — Но, если и было чудовище, может, это был обычный парень, у которого проблемы с кожей или что-нибудь подобное. Может, ему всего лишь необходимо немного понимания. Может, мы слишком часто судим о людях по их внешности, потому что это проще, чем увидеть то, что важно на самом деле.

Репортерша выхватила у меня микрофон.

— Ну что же. Это было очень мило, — она отвернулась от меня и заговорила в камеру. — Никаких зацепок в загадочном деле о звероподобном существе, терроризировавшем сегодня пассажиров метро в Бруклине.

Толпа начала расходиться. Полицейский схватил торговца.

— Не так быстро, приятель. Я проверил твое удостоверение личности. Похоже, у тебя есть неоплаченный штраф… и мы нашли пистолет, о котором говорила она, — он повернулся к нам с Линди. — Не могли бы вы пройти с нами в участок и дать показания о случившемся?

— Конечно, офицер, — сказал я, думая о том, как это разозлит моего отца, не говоря уже о том, как он взбесится из-за всей этой истории о «Монстре в Подземке», особенно после того, как увидит репортаж на собственном канале. Должно быть, он уже сидит у меня в гостиной.

— Я пойду куда угодно, — сказала Линди, — если он пойдёт со мной.

Офицер закатил глаза. — Ребята влюблены. С ума сойти.

Он, может, пробормотал что-то ещё, но я не слушал его. Мы были слишком заняты поцелуями.

Прошло несколько часов, прежде чем мы вернулись домой, но когда всё же добрались, мой отец уже был там и смотрел утренние новости на канале СиБиЭс. Надпись за спиной репортера гласила «Чудовище в метро?», и на экране показывали существо, внешне напоминающее волка. Галстук отца был снят, а сам он выглядел помятым.

— Знаешь что-нибудь об этом, Кайл? — он ткнул пальцем в телевизор, и, похоже, не заметил во мне перемен. — Откуда мне знать? — я пожал плечами. — Уж я точно не чудовище.

Тогда он посмотрел на меня. — Нет, ты не чудовище. Когда это случилось?

Он хотел знать, произошло это до или после истории в новостях. Я не ответил на его вопрос.

Отец, это — Линди.

— Приятно познакомиться, Линди. — Он одарил ее своей лучшей телевизионной улыбкой, одновременно окинув взглядом ее футболку в стиле Джейн Остин, старые кроссовки и вышедшие из моды джинсы, и совершенно не обратил внимания на её лицо. Как обычно. Неужели просто посмотреть ей в глаза является для него смертельным? — Что ж, это надо отметить. Могу я пригласить тебя на завтрак?

Тоже вполне в его духе. Теперь, когда я стал нормальным, он был готов проводить со мной время. Я взглянул на Линди. Она сморщила свой носик.

— Это вряд ли, — ответил я. — Я должен поговорить с Уиллом и Магдой, потому что они были со мной всё это время. А затем я собираюсь завалиться спать. Я всю ночь провел на ногах.

Я наслаждался выражением его лица, когда произносил эти слова. — Но, послушай, нам стоит сходить куда-нибудь в ближайшем будущем.

— Ага, примерно через год или около того.

После того как он ушел, я поднялся наверх, чтобы найти Уилла.

Еще не было пяти, поэтому он, разумеется, спал, когда я постучал к нему в дверь. Тогда я постучал сильнее.

— Адриан, наверное, это может подождать. Он спит, — Линди наклонилась ко мне. — И мне на ум приходят кое-какие вещи, с помощью которых можно убить время. Я так по тебе соскучилась.

— Я тоже, — я поцеловал ее и вспомнил зиму. Я был таким же мертвым, как одна из моих роз, но не хотел признаваться себе в этом. — Но мне необходимо поговорить с Уиллом прямо сейчас. Это важно. Думаю, ты поймешь почему. И знаю, что и он поймет.

Я постучал сильнее.

— Открывай дверь, соня.

За дверью послышался приглушенный голос. — Который час?

— Время увидеть свет. Открывай!

— Я натравлю на тебя Пилота.

— Он собака-поводырь, а не сторожевой пес. Открой дверь.

Сначала не было слышно ни звука, и я уж было подумал, что он опять уснул. Затем, когда я снова собирался постучать, послышались шаги. Дверь открылась.

Я видел, как свет ударил Уиллу в глаза.

— Что за? — Он посмотрел налево, направо, а затем его глаза сфокусировались на мне, как никогда раньше. — Но как… ты кто?

— Это я, Адриан. А это — Линди. Ты видишь нас, приятель?

— Да. По крайней мере, я так думаю. Но, может быть, это всё сон. Ты заставил меня поверить, что ты ужасен, что ты — монстр.

— А ты заставил меня поверить, что ты — слепой. Иногда всё меняется.

Теперь Уилл смеялся, отплясывая по комнате.

— Да! Всё меняется! Не могу в это поверить. А Линди? Это ты? Значит, ты вернулась к Адриану?

— Да. Я все ещё ничего не понимаю, абсолютно ничего, но я счастлива. Так счастлива.

Она обняла Уилла и Пилота, который обычно вел себя спокойно, но теперь, поняв, что его услуги в качестве собаки-поводыря больше не нужны, прыгал, лаял и лизал всем руки. Поэтому Линди обняла и его тоже.

Когда мы закончили прыгать по комнате, празднуя то, что случилось, я спросил: — Где Магда?

Если Кендра была верна своему слову, то с Магдой тоже должно было кое-что произойти. Она должна была воссоединиться со своей семьей. Но теперь я не хотел, чтобы она уходила. Она была нужна мне, и я хотел, чтобы она осталась. Я побежал по коридору к комнате Магды, Линди следовала за мной. Я постучал в дверь. Ответа не было.

Когда я открыл дверь, комната оказалась пустой.

— Нет!

Я практически раздавил ладонь Линди в своей руке. Она странно на меня посмотрела, и я вспомнил, какой сегодня был замечательный день, какой идеальный день.

И все же я сказал: — Я не успел с ней попрощаться. Она уехала, не простившись.

— Магда? — Когда я кивнул, Линди сказала: — Ох, Адриан, мне жаль.

Я уже стал выходить из комнаты, но вдруг заметил отблеск чего-то, лежавшего на кровати. Я подошел к ней.

Это было серебряное зеркало, именно такое я разбил прошлой ночью в подземке. Но это зеркало было целым, и, поглядев в него, я увидел свое отражение, совершенное отражение, какое я помнил, — прямые светлые волосы, голубые глаза, даже загар. Когда я открыл рот, совершенные губы обнажили белые зубы. А рядом со мной была совершенная девушка, совершенная для меня.

Я сказал: — Я хочу увидеть Магду.

В тот же миг появилось отражение Кендры.

— Где она? — спросил я Кендру.

— Встретимся на крыше, — ответила она. — Солнце уже почти взошло.

Мы поднялись на пятый этаж. Я очень давно здесь не был. Теперь, стоя здесь с Линди, я вспомнил все одинокие дни, которые я проводил в этом комнате, сидя на диване, и день, когда мы были тут вместе, тоже. Это поразительно, если жизнь дает тебе второй шанс. Я открыл окно и вылез на крышу. Затем протянул руку Линди.

Крыша была плоской с выступом по краям, так что мы спокойно могли по ней ходить. Восходило солнце. Нью-Йорк на рассвете — одно из красивейших мест в мире. Люди придают большое значение горизонту, но ничего не сравнится с видом розового солнца, просачивающегося между зданий, особенно когда ты держишь за руку девушку, которую любишь.

Я поцеловал ее руку.

— Смотри. Разве это не самое невероятное зрелище?

Но Линди смотрела не на восход солнца и не на меня. Вместо этого она смотрела в сторону. Я проследил за её взглядом и понял.

Кендра была здесь.

Я увидел её впервые со времени наложения заклятья. Она была красива, как в тот день, ее волосы — пурпурные, зеленые, черные — развевались вокруг лица, на ней была черная накидка. А за её спиной расположилась стая ворон, рассредоточившись по всей крыше: черных, зеленых, и пурпурных в лучах восходящего солнца.

— Кайл, отлично выглядишь.

— Адриан. Я предпочитаю — Адриан.

— Вообще-то я тоже. Тебе подходит, — она шагнула к Линди. Или, скорее, подплыла. Это выглядело так, будто она летела. — И Линди, мы не встречались, но я — Кендра.

— Кендра, та… — я рассказал Линди все детали относительно Кендры этой ночью, когда мы сидели в ожидании в полицейском участке.

— Можешь сказать это, — ответила Кендра. — Ведьма. Я знаю, кто я. Кое-кто мог бы назвать меня злой ведьмой. Только я в ответе за заклятие, наложенное на Адриана.

— И ты гордишься этим?

— Немного. Он стал лучше, чем был.

Линди не выглядела столь уверенной в этом, но я кивнул, зная, что это правда.

— Но я признаю, что мои прежние заклятия не были такими успешными. В юности я была склонна к импульсивности — сначала превращала кого-то в лягушку, а потом задавала вопросы. Другие ведьмы вышли на меня и сказали, что используя свою силу слишком явно, я могу привлечь внимание охотников на ведьм, и вызвать новую волну охоты на нас, такую же большую, как в Салеме. В наказание меня отправили в Нью-Йорк работать прислугой. Мне было сказано, что я вообще не должна пользоваться своей силой.

— Но ты воспользовалась, — догадался я.

Она кивнула. — Воспользовалась, потому что меня поместили в дом, где жил подросток, такой ужасный и бесчувственный, что я решила, что должна преподать ему урок. Я наложила заклятие.

— Ну да, спасибо.

Линди, стоявшая рядом со мной, сжала мою руку.

— Другие ведьмы были потрясены. Я наложила заклятие — мощное, очевидное заклятие, которое могло закончиться инцидентом вроде… ну, скажем, зверя, ворвавшегося в Нью-Йоркский метрополитен. Они были чрезвычайно озабочены тем, что в качестве жертвы я выбрала сына известного человека из новостной передачи.

— Ага, не повезло тебе.

Кендра закатила глаза.

— Поэтому они сказали, что я должна буду остаться с ним навсегда, в качестве той же семейной прислуги.

— Магда? — до меня дошло. — Так Магда нереальна?

— Она реальна, — взмахнув рукой, Кендра преобразилась. Теперь она была Магдой. — Она — это я, а я — это она.

— Вау, — сказал я. — Это… я думал, ты… я считал, что Магда — мой друг.

— Так и есть, любовь моя, — сказала Кендра, теперь — Магда. — Я заботилась о тебе с самого первого дня и хотела, чтобы ты был счастлив. Я видела твою печаль, которая не давала тебе разглядеть истинную красоту жизни. Вот почему я сделала то, что сделала.

— А что насчет Уилла? Он тоже колдун?

Магда покачала головой.

— Нет. Я знала, что Уилл будет добр к тебе, и будет учить тебя всему, что необходимо. И я, простая прислуга, посоветовала твоему отцу найти слепого студента, чтобы тот учил тебя. Уиллу нужна была работа, а теперь, благодаря твоему бескорыстному желанию, к нему вернулось зрение.

— Но у этого желания была и другая часть. Я хотел, чтобы ты… чтобы Магда смогла воссоединиться со своей семьей.

— И это произошло — в полночь, прошлой ночью.

— Не понял.

— Желаю вам удачи, Адриан, — она положила руки на плечи мне и Линди, и я почувствовал электрический разряд, как будто случайно влез пальцем между электрическим штепселем и розеткой. Я подумал, что она наложила заклятие на нас обоих. Я посмотрел на Линди, не превратилась ли она в гиену или вроде того, но она выглядела нормально.

— Удачи? — переспросил я.

— Не то, что бы вы нуждались в этом. Вы заслужили свою любовь намного больше, чем большинство пар вашего возраста. В отличие от большинства, вы на самом деле знаете друг друга и заботитесь друг о друге. Когда ты позволил Линди уйти и вернуться к своему отцу, я знала, что это сработает.

— Хотелось бы, чтобы ты меня об этом проинформировала.

Она проигнорировала меня.

— И теперь, благодаря твоему желанию для Магды, я воссоединилась со своей семьей.

— Что ты имеешь в виду?

— Больше не могу говорить. Они ждут.

Она взмахнула рукой и исчезла. Во всяком случае, я так подумал. Но Линди указала вниз, и когда я туда посмотрел, увидел ворону, сидящую на том месте, где стояла Магда. Это была красивая ворона, крупная и блестящая, с черными крыльями, отливающими пурпурным и зелёным цветами в лучах восходящего солнца. Она поскакала и присоединилась к остальным, и они все — как одна — взмыли над нашими головами и полетели на восток, навстречу свету дня.

— Ого, — сказала Линди, когда они скрылись из вида. — Не повезло.

— Что такое?

— Я вежливо ждала, пока она договорит. Но если бы я знала, что эта милая леди собирается превратиться в ворону, я бы поспешила попросить ее исполнить мое желание.

— Какое желание?

— Ну, я, конечно, действительно счастлива оттого, что мы вместе. Но я любила тебя таким, каким ты был. Раньше. Я думала, что Кайл Кингсбери милый и вообще, но Адриан стал тем, в кого я влюбилась. Я не видела в тебе чудовища, во всяком случае, с определенного времени. Я смотрела на тебя просто как на необычного. Особенного. Думаю, я полюбила тебя почти сразу. Просто я этого не знала.

— Так ты хочешь, чтобы я был зверем?

Она пожала плечами.

— Думаю, это не совсем практично, ведь так? В смысле, ходить в кино и обниматься проще, если твой парень… ммм, не персонаж выпуска новостей.

— И в колледж тоже проще поступить.

— Согласна.

— Так в чем проблема? — спросил я. — Я тот же, и не важно, как я выгляжу.

— Наверное. Но я вроде как подумала, может, она бы могла внести в твою внешность пару изменений, раз уж она ведьма.

— Например?

— В принципе, ты высокий блондин с идеальной внешностью…

— Насчет идеальности не знаю.

— Десять из десяти пустых девочек средней школы при опросе согласились бы, что ты идеален.

Я подумал о Слоан.

— Хорошо, давай примем мою идеальность как данность. И?

— Вот почему я хотела внести изменения.

— Например, какие? Ты сказала, что я идеален.

— Ох, ну я не знаю. Бугор на носу, или, может, бородавку. Лишних двадцать фунтов на животе, или большой прыщ на лбу.

— Понятно, — я взял Линди за руку. — Но почему ты этого хочешь?

— Потому что ты совершенен. А я… в общем… нет. Парни, которые выглядят безупречно, как правило, не встречаются, ну ты знаешь, с обычными девушками. Может, Адриан и любил меня, но останется ли со мной Кайл Кингсбери, или он может найти кого-то получше?

— Получше? — я отпустил ее руку и обнял. — Линди, ты любила меня, когда я даже не был человеком. Ты поцеловала меня, когда у меня не было губ. Ты видела то, что находилось глубоко внутри меня, когда я сам не был в себе уверен. Верь мне, я не смогу найти кого-то лучшего. Я думаю, ты совершенна.

— О, ну раз ТЫ так говоришь, — но она улыбалась.

— Говорю. Я мог бы выглядеть так, как ты хотела. Но неужели ты думаешь, что такое происходит с каждым — превратиться в зверя, а затем измениться обратно, благодаря истинной любви? Большинство людей даже не верят, что такое может произойти, но это произошло с нами. Магия. Всю нашу оставшуюся жизнь мы будем ходить в школу, работать, есть завтрак и смотреть телевизор, но мы будем знать, что в мире есть магия, пусть даже мы ее и не видим. Не сомневайся, это «долго и счастливо», истинная любовь, как в волшебной сказке.

Я снова поцеловал её. Она ответила на мой поцелуй. Мы стояли там и целовались, пока солнце не полностью показалось на небосводе и не послышались звуки утреннего города.

Тогда мы спустились вниз и позавтракали.

ЭПИЛОГ

(перевод: Елизавета Lexxy Иванова, редактор: Юлия gazelle Рогачева)

Выпускной класс.

— Эй, здесь твое имя, — Линди произносит это с иронией, передавая назад копии бюллетеня для выбора принца к выпускному вечеру Таттла.

Да, Линди и я вернулись в Таттл.

Правда, чтобы нас снова туда приняли, моему отцу пришлось подключить свои связи, но наши одноклассники приветствовали наше возвращение в общество — ну если перешептывание за моей спиной о том, что меня отчислили из частной школы за неуспеваемость, что я был замешан в скандальных отношениях с дочкой директора, или что у меня был нервный срыв, можно назвать приветствием. Хотя в Таттле, вероятнее всего, так и было.

— Должно быть, у него был нервный срыв, — услышал я однажды слова Слоан Хэйген, когда мы с Линди проходили по коридору. — Или, может, его ударили по голове. Иначе, почему бы он ходил с таким ничтожеством, как она?

Очевидно, она всерьез ждала, что я позвоню ей, раз уж я снова стал собой. Она несколько раз намекала, что ждет звонка. Она все еще ждала.

И вот я смотрю на бюллетень. Ну да, в нем значилось мое имя. — Должно быть, опечатка.

— Точно.

— Мы не виделись с этими людьми два года. С чего бы они номинировали меня на выборы принца выпускного бала?

— Ведь не может же это быть только из-за внешности, а?

— Может и так. Неважно, — я сминаю бюллетень в шарик и пытаюсь попасть в урну для мусора. Промахиваюсь и встаю, чтобы поднять его.

Но учитель успевает первым.

— Мистер Кингсбери, я знаю, что это ваше, — говорит он. — На будущее, на моих уроках английского — никаких трехочковых бросков.

— Да, сэр.

— Здесь нет особого отношения, Кайл. Ни для кого.

— Да, сэр. — Я отдаю честь, затем запихиваю бюллетень в карман и иду к своей парте. — Осел, — шепчу я Линди.

Линди смотрит на учителя.

— Кайл имел в виду, что он очень извиняется и это больше не повторится.

Вокруг нас все захихикали. Я обратил внимание, что мало кто вообще заполнил свои бюллетени. И насчитал как минимум три бумажных шарика, ожидающих броска в мусорное ведро, как только учитель снова повернется спиной, а кроме них: два бумажных самолетика и одно изделие оригами, не считая тех, кто просто отложил бюллетени и обменивался записками.

— Нам необязательно идти на танцы, — говорю я Линди. — Это не слишком интересно.

Но Линди отвечает: — Конечно, мы пойдем. Я хочу получить от тебя настоящий букет — розу любого цвета, на твой вкус, — и у меня есть прекрасное платье.

Должно быть, учитель решил, что мы потратили достаточно много времени, при этом не заполнив бюллетени, поэтому он начинает занятия, и мы больше часа посвящаем английской литературе, с которой мы с Линди уже познакомились, благодаря двум годам домашнего обучения с Уиллом.

Выходя, я сворачиваю к учителю.

— Классный парень, выставил нас на посмешище.

Мистер Фраталли пожал плечами.

— Эй, ты же не хочешь, чтобы люди считали, что я выделяю кого-то лишь потому, что мы случайно живем в одном доме.

— Я бы не отказался, — но я шучу, и поднимаю руку, чтобы он ударил по ней ладонью. — Увидимся позже, Уилл?

— Намного позже, — говорит мистер Фраталли — Уилл. — У меня вечером занятия. Не хочу, чтобы пришлось всю жизнь учить маленьких сопляков вроде тебя.

Уилл тоже учится. В аспирантуре, чтобы стать профессором. Но я добился от отца отличных рекомендаций для него, и пока он преподавал в Таттле.

— О, да, — говорю я. — Хорошо, мы проследим, чтобы твоя пицца не остыла.

— Я думал, ты будешь так усердно заниматься, что даже на заказ пиццы времени не останется.

— Значит, ты ошибся. Эти занятия куда проще, чем те, которые были у нас раньше.

После школы мы с Линди обычно едем на метро в наш дом в Бруклине, где мы по-прежнему живем вместе с Уиллом. Мой папа предложил мне переехать обратно в его квартиру на Манхэттене, но, полагаю, мы оба испытали облегчение, когда я отказался. Я хотел, чтобы Линди могла остаться. Так что теперь мы все были вместе.

— Не хочешь прогуляться к Строберри Филдс? — спрашиваю я Линди, когда мы выходим из Таттла. Иногда мы ходим туда, чтобы посмотреть на сад.

Но сегодня Линди качает головой.

— Я хочу посмотреть кое-что дома.

Я киваю. Дом. Это слово по-прежнему звучит для меня причудливо и красиво — у меня есть дом, куда я могу пойти и приехать, место, где живут люди, такие же, как я.

Когда мы добираемся до дома, Линди исчезает наверху. Ее комната все там же, на третьем этаже, и я слышу доносящийся сверху шум. Я беру зеркало, которое мы храним на почетном месте в гостиной, то — восстановленное — зеркало, которое Кендра принесла в день, когда заклятие разрушилось. — Я хочу увидеть Линди, — говорю я ему.

Но, как и всегда, я знал, что произойдет — я увижу только свое лицо. Волшебства больше не было, но его отголоски будут вечны. Нас с Линди совершенно точно свело волшебство.

Линди спускается несколькими минутами позже.

— Где оно? — спрашивает она.

— Где что? — я беру пачку Читос и стакан молока. Я наконец-то разобрался, что где на кухне.

— Платье Иды, — говорит Линди. — Я собираюсь надеть его на танцы.

— Это то, что ты хотела надеть?

— Да. С ним что-то не так?

— Ничего, — я беру еще горсть Читос.

— Это из-за того, что оно не новое?

Я качаю головой, вспоминая свою реплику, адресованную Кендре: — Вообще-то здесь принято покупать к танцам новые платья.

Я хотел бы вмазать этому парню, если не считать того — о, да! — что это был я.

— Просто… я не уверен, что хочу, чтобы другие видели… знали о… неважно. Оно прекрасно.

— Ты сожалеешь, что не можешь пойти с какой-нибудь признанной королевой или как?

— Да, верно. Нет. Нет. Прекрати задавать мне глупые вопросы. Все в порядке.

Она улыбается. — Тогда где мое платье?

Я отвожу взгляд. — В моей комнате под матрасом.

Она смотрит на меня с усмешкой.

— Почему оно там? Ты носил его? Вот почему ты не хочешь, чтобы я его одевала? — Она шутит, но все же…

— Нет.

Я отправился вниз за платьем. И не ожидал, что она последует за мной, но она тоже спускается. Я прохожу через все комнаты, миную сад с розами, затем поднимаю матрац и достаю из пространства между ним и пружинной сеткой зеленый атлас. Я помню дни, когда я вдыхал аромат ее духов, хотя никогда не сказал бы ей об этом даже через миллион лет. А еще я помню первый день, когда увидел это платье, первый день, когда увидел его на ней, боясь прикоснуться к ней, но надеясь, что может быть, она полюбит меня.

— Вот. Надень его.

Она его осматривает.

— Ой, здесь несколько отвалившихся бусинок. Может, ты прав и мне не стоит его надевать.

— Ты можешь это исправить. Отнеси его в химчистку. Но сначала надень его, — внезапно мне снова очень сильно захотелось увидеть ее в нем.

Мгновением позже она его надевает, и оно в точности такое же, каким я запомнил его, холодный зеленый атлас контрастирует с ее теплой розовой кожей.

— Вау, — вымолвил я. — Ты такая красивая.

Она смотрит в зеркало. — Ты прав. Я прекрасна.

— И очень скромна. А теперь я хочу попросить тебя кое о чём.

— О чём?

Я беру её за руку.

— Потанцуй со мной.

Примечания

1

{{{{Лягушонок!!!

3

{{{{Зверь

4

Бруклин — самый густонаселённый район Нью-Йорка

5

NBC (National Broadcast Company) — Национальная вещательная компания, одна из крупнейших американских телерадиовещательных компаний.

6

шрифтом с завитушками

Content

Финн Алекс Чудовище

Алекс Флинн Чудовище

Примечание автора

Пролог

Глава 1 Принц и ведьма

Глава 2 Чудовище

Глава 3 Замок

Глава 4 Незваный гость в саду

Глава 5 Время идёт. Осень и зима

Глава 6 Долго и счастливо

Примечания