Дэвид Гранн

«Затерянный город Z. Повесть о гибельной одержимости Амазонией»

Моей отважной Кире

Порой, увидев неожиданный ракурс пейзажа или забрезживший в тумане свет, услышав разговор прохожих, встретившихся в суматохе улицы, я думаю: вот с этого я и начну понемногу строить идеальный город из таких осколков… И хоть я говорю тебе, что город, к которому лежит мой путь, рассеян в пространстве и во времени — где реже, а где гуще, — не подумай, будто можно перестать его искать.

Итало Кальвино. Невидимые города[1]

Пролог

Я вытащил карту из заднего кармана. Она была промокшая и измятая, и линии, которые я провел на ней, чтобы обозначить свой маршрут, успели поблекнуть. Я уставился на свои пометки, надеясь, что они все-таки могут вывести меня из Амазонии, а не завести в ее дебри еще глубже.

В центре карты еще можно было различить букву Z. Впрочем, она казалась не значком на воображаемом дорожном указателе, а скорее насмешкой, еще одним подтверждением моего сумасбродства.

Я всегда считал себя беспристрастным репортером, свободным от личной вовлеченности в сюжеты. Другие, казалось мне, частенько уступают своим безумным мечтам и страстям, но я-то всегда старался быть невидимым свидетелем. И я убедил себя, что именно поэтому я преодолел больше десяти тысяч миль, от Нью-Йорка до Лондона, а потом — к реке Шингу, одному из самых длинных притоков Амазонки; именно поэтому я месяцами сидел над сотнями страниц дневников и писем Викторианской эпохи; и именно поэтому я оставил дома жену и годовалого сына и дополнительно застраховал свою жизнь.

Я уверял себя, что явился сюда лишь затем, чтобы описать, как много поколений ученых и искателей приключений, поддавшись роковой одержимости, пытались отыскать решение загадки, которую нередко называли «величайшей тайной неизведанных земель в XX столетии», — пытаясь установить местонахождение затерянного города Z. Многие считали, что в Амазонии, в глубине самых обширных джунглей в мире, скрывается древний город, с целой сетью дорог и мостов, с множеством храмов. Даже в эпоху самолетов и спутников этот район остается одним из последних белых пятен на карте. Сотни лет он будоражил воображение географов, археологов, создателей империй, охотников за сокровищами и философов. Когда на рубеже XV–XVI веков европейцы впервые достигли Южной Америки, они были убеждены, что в джунглях таится сияющее царство — Эльдорадо. Разыскивая его, сгинули тысячи людей. В более поздние времена ученые не раз приходили к выводу, что никакая развитая цивилизация не могла бы возникнуть в столь неблагоприятной среде, где почва малопригодна для земледелия, москиты переносят смертельные заболевания, а под пологом леса прячутся хищные звери.

Этот регион обычно принято было считать диким краем, таким местом, где, по словам Томаса Гоббса, описывавшего состояние первозданной природы, нет «ни Искусства, ни Науки, ни общества, а что хуже всего — царит постоянный страх и вечно грозит опасность умереть насильственной смертью». Безжалостные природные условия Амазонии послужили питательной почвой для одной из самых стойких теорий развития человека — экологического детерминизма. Согласно этой теории, даже если некоторые из первобытных людей и сумели выжить в этих тяжелейших на планете условиях, они представляли собой всего лишь немногочисленные примитивные племена, и их развитие вряд ли зашло далеко. Иными словами, общество — заложник географии. А значит, если бы в такой, по всей видимости, непригодной для жизни среде и был обнаружен город Z, это открытие означало бы не просто находку неких драгоценных сокровищ или удовлетворение интеллектуального любопытства: такое достижение, как провозглашала одна газета в 1925 году, «вписало бы новую главу в историю человечества».

Почти целое столетие исследователи жертвовали всем, даже собственной жизнью, чтобы отыскать город Z. Поиски загадочной цивилизации, а также тех бесчисленных людей, которые исчезли, ища ее, оказали влияние на творчество Артура Конан Дойла и Райдера Хаггарда: между прочим, оба автора романов о первопроходцах в свое время сами поучаствовали в охоте на город Z. Иногда мне приходилось напоминать себе, что все в этой истории — правда: кинозвезду на самом деле похитили индейцы; действительно существовали людоеды, развалины, тайные карты и шпионы; путешественники умирали от голода, болезней, нападений диких зверей и отравленных стрел; и за всеми этими приключениями и смертями стояла одна главная цель: понять самую суть двух Америк, узнать, какими они были еще до того, как Христофор Колумб высадился в Новом Свете.

Но сейчас, когда я рассматривал свою измятую карту, ничто из этого уже не имело значения. Я поднял взгляд на переплетение деревьев и ползучих растений, окружавшее меня со всех сторон, я смотрел на кусачих мух и москитов, оставлявших струйки крови у меня на коже. Я потерял проводника. У меня кончились еда и вода. Засовывая карту обратно в карман, я двинулся вперед, пытаясь найти выход, и ветки хлестали меня по лицу. Тут я заметил какое-то шевеление среди деревьев. «Кто здесь?» — позвал я. Ответа не было. Между ветвей мелькнула чья-то фигура, потом еще одна. Они подходили все ближе, и я впервые задался вопросом: «Какого черта я здесь делаю?»

Глава 1

Мы вернемся

В 1925 году, холодным январским днем, высокий элегантный джентльмен спешил по пристани городка Хобокен (штат Нью-Джерси) к пароходу «Вобан» — 511-футовому океанскому лайнеру, отправлявшемуся в Рио-де-Жанейро. Джентльмену было пятьдесят семь, ростом он был выше шести футов, его длинные жилистые руки бугрились мышцами. Хотя волосы у него редели, а в усах пробивалась седина, он был в отличной форме и мог прошагать несколько дней кряду почти без еды и отдыха — а то и вовсе обходясь без них. Нос у него был кривой, точно у боксера, и во всем его облике чувствовалась какая-то свирепость — особенно в глазах, близко посаженных и глядящих на мир из-под кустистых бровей. У всех, даже у его родных, имелись разные мнения насчет того, какого цвета у него глаза: одни считали — голубого, другие — серого. Однако практически всех, кто с ним встречался, поражала пристальность его взгляда: некоторые говорили, что у него «глаза пророка». Его часто фотографировали в сапогах для верховой езды и ковбойской шляпе, с ружьем за плечом, но даже сейчас, когда он был в костюме и при галстуке, без обычной для него буйной бороды, собравшаяся на пирсе толпа легко его узнала. Это был полковник Перси Гаррисон Фосетт, и его имя было известно во всем мире.

Он был последним[2] из великих первооткрывателей Викторианской эпохи, отправлявшихся в царства, которых нет на карте, вооружившись, можно сказать, лишь мачете, компасом да почти религиозным рвением. Два десятка лет рассказы о его приключениях будоражили воображение людей: о том, как он, без всяких контактов с внешним миром, выжил в первозданных джунглях Южной Америки; о том, как его захватили в плен враждебно настроенные туземцы, многие из которых никогда прежде не видели белого человека; о том, как он сражался с пираньями, электрическими угрями, ягуарами, крокодилами, летучими мышами-вампирами и анакондами, одна из которых его едва не задушила; и о том, как он выходил из джунглей, принося карты областей, из которых до этого не возвращалась ни одна экспедиция. Его величали «амазонским Дэвидом Ливингстоном»; многие считали, что он наделен непревзойденной выносливостью и живучестью, а некоторые его коллеги заявляли даже, что он обладает иммунитетом к смерти. Один американский путешественник описывает его как «бесстрашного человека с несокрушимой волей, с безграничными внутренними ресурсами»; другой замечает, что он мог «обставить кого угодно по части походов и путешествий». Лондонский «Джиографикэл джорнэл», пользующийся непревзойденным авторитетом в своей области, отмечал в 1953 году, что «Фосетт знаменовал собой конец эпохи. Его можно назвать последним из первооткрывателей-одиночек. Дни самолетов, радио, организованных и щедро финансируемых современных экспедиций тогда еще не наступили. Он являет собой героический пример человека, вступившего в единоборство с лесом».

В 1916 году Королевское географическое общество (КГО) с благословения короля Георга V наградило его золотой медалью «за вклад в создание карт Южной Америки». И каждые несколько лет, когда он, отощавший и измученный, выныривал из своих джунглей, десятки ученых и разного рода знаменитостей до отказа набивались в зал общества, чтобы послушать его доклад. Случалось, среди них был[3] и сэр Артур Конан Дойл, который, как говорили, во многом основывался на опыте Фосетта, когда писал свой «Затерянный мир», вышедший в 1912 году. В этом романе путешественники «уходят в неведомое» где-то в Южной Америке и на укромном плато обнаруживают страну, где обитают динозавры, избегнувшие вымирания.

Спеша в тот январский день к сходням, Фосетт до странности напоминал одного из главных героев дойловской книги — лорда Джона Рокстона: «В нем было нечто и от Наполеона III, и от Дон Кихота, и от типично английского джентльмена… Голос у лорда Рокстона мягкий, манеры спокойные, но в глубине его мерцающих голубых глаз таится нечто, свидетельствующее о том, что обладатель этих глаз способен приходить в бешенство и принимать беспощадные решения, а его обычная сдержанность только подчеркивает, насколько опасен может быть этот человек в минуты гнева».[4]

Ни одна из предыдущих экспедиций Фосетта не шла ни в какое сравнение с той, которую он намерен был предпринять ныне, и он едва скрывал нетерпение, вслед за другими пассажирами поднимаясь на борт парохода «Вобан». Это судно[5] компании «Лэмпорт и Хольт», разрекламированное как «лучшее в мире», принадлежало к элитному «V-классу». Во время Первой мировой немцы потопили несколько океанских лайнеров компании, но этот уцелел и теперь по-прежнему демонстрировал миру свой черный, испещренный полосками морской соли корпус, изящные белые палубы и полосатую трубу, выпускающую в небеса клубы дыма. «Форды-Т» свозили пассажиров на пристань, где портовые грузчики помогали перевозить их багаж в корабельные трюмы. На многих пассажирах мужского пола были шелковые галстуки и котелки, тогда как женщины были одеты в меховые шубки и шляпы с перьями, словно они явились на светский прием. В каком-то смысле так оно и было: списки пассажиров роскошных океанских лайнеров регулярно публиковались в разделах светской хроники, и девушки тщательно изучали их в поисках подходящих холостяков.

Фосетт шагал вперед вместе со своим снаряжением. В его дорожных сундуках лежали пистолеты, консервы, сухое молоко, сигнальные ракеты и несколько мачете ручной работы. Кроме того, при нем был набор картографических инструментов: секстант и хронометр для определения широты и долготы, барометр-анероид для измерения атмосферного давления и глицериновый компас, помещающийся в карман. Каждый предмет Фосетт выбрал на основании многолетнего опыта: даже одежда, которую он взял с собой, была сделана из легкого, прочного на разрыв габардина. Ему доводилось видеть, как путешественники гибли из-за самого, казалось бы, безобидного недосмотра — из-за порванной сетки, из-за слишком тесного сапога.

Фосетт отправлялся в Амазонию — дикий край размером примерно с континентальную часть Соединенных Штатов. Он стремился совершить то, что сам именовал «великим открытием нашего века»: отыскать затерянную цивилизацию. К тому времени почти весь мир уже был исследован, с него успели снять покров загадочного очарования, однако Амазония оставалась таинственной, словно темная сторона Луны. Сэр Джон Скотт Келти, бывший секретарь Королевского географического общества и один из всемирно известных географов того времени, как-то заметил: «Никто не знает, что там».

С тех пор как в 1542 году Франсиско де Орельяна во главе армии испанских конкистадоров спустился вниз по Амазонке, ни одно место на планете, пожалуй, так не воспламеняло человеческое воображение — и так не манило людей к гибели. Гаспар де Карвахаль, доминиканский монах, спутник Орельяны, описывал женщин-воительниц, встреченных ими в джунглях и напоминавших амазонок из древнегреческих мифов. Полвека спустя сэр Уолтер Рэли рассказывал об индианках с «глазами на плечах и ртами посреди грудей». Эту легенду Шекспир вплел в «Отелло»:

…О каннибалах, что едят друг друга,

Антропофагах, людях с головою,

Растущей ниже плеч.[6]

Правда об этих краях — то, что змеи здесь длинные, точно деревья, а грызуны — размером со свинью, — представлялась настолько невероятной, что никакие приукрашивания не казались чрезмерными. И больше всего зачаровывал людей образ Эльдорадо. Рэли утверждал, что в этом царстве, о котором конкистадоры слышали от индейцев, золото было в таком изобилии, что местные жители размалывали металл в порошок и вдували его «через полые трубки в нагие свои тела, пока не начинали те сиять с ног до головы».

Однако каждая экспедиция, пытавшаяся отыскать Эльдорадо, оканчивалась крахом. Карвахаль, чей отряд тоже искал это царство, писал в дневнике: «Положение наше было столь безнадежное, что мы принуждены были есть кожу одежд наших, ремни и подошвы, приготовленные с особыми травами, и оттого мы столь ослабели, что не могли более держаться на ногах». В ходе одной только этой экспедиции погибло около четырех тысяч человек — от голода и болезней, а также от рук индейцев, защищавших свою территорию с помощью отравленных стрел. Другие отряды, отправлявшиеся на поиски Эльдорадо, в конце концов впадали в людоедство. Многие первопроходцы сходили с ума. В 1561 году Лопе де Агирре учинил среди своих людей чудовищную бойню, крича во все горло: «Неужто Господь думает, что, раз идет дождь, я не стану… уничтожать мир?» Агирре даже заколол собственного ребенка, шепча: «Поручи себя Господу, дочь моя, ибо я намерен убить тебя». Испания отправила войска для того, чтобы остановить его, однако Агирре успел отправить предостерегающее письмо: «Я клянусь, о Король, клянусь честным словом христианина, что, даже если сюда явятся сто тысяч, ни один из них не уйдет отсюда живым. Ибо все свидетельства лгут: на этой реке нет ничего, кроме отчаяния». Спутники Агирре в конце концов взбунтовались и убили его; затем его тело четвертовали, и позже испанские власти выставляли на всеобщее обозрение голову того, кого они прозвали «гневом Божьим», помещенную в металлическую клетку. Однако в течение еще трех веков экспедиции продолжали вести поиски, пока, после обильной жатвы смертей и страданий, достойных пера Джозефа Конрада, большинство археологов не пришли к выводу, что Эльдорадо — не более чем миф.

Тем не менее Фосетт был уверен, что где-то в дебрях Амазонии скрывается легендарное королевство, а ведь он не был очередным «солдатом удачи» или сумасбродом. Человек науки, он долгие годы собирал доказательства своей правоты — проводил раскопки, изучал петроглифы, опрашивал местные племена. И после яростных баталий с бесчисленными скептиками Фосетт наконец добился финансовой поддержки от самых уважаемых научных организаций, в том числе от Королевского географического общества, Американского географического общества и Музея американских индейцев. Газеты наперебой заявляли, что скоро он потрясет мир своим открытием. «Атланта конститьюшн» провозглашала: «Вероятно, это самое рискованное и, без сомнения, самое впечатляющее путешествие подобного рода, когда-либо предпринимавшееся уважаемым ученым при поддержке консервативных научных обществ».

Фосетт был убежден, что в бразильской части Амазонии до сих пор существует древняя высокоразвитая цивилизация, настолько старая и сложно устроенная, что она способна раз и навсегда переменить традиционные представления западного человека об Американском континенте. Свой затерянный мир он окрестил «городом Z». «Центр этой области я назвал Z — это наша главная цель, располагающаяся в долине… имеющей в ширину примерно десять миль, и посреди ее — великолепный город, к которому ведет двускатная каменная дорога, — писал Фосетт ранее. — Дома там приземисты и лишены окон, а кроме того, там имеется святилище в форме пирамиды».

Репортеры, собравшиеся на пристани Хобокена, отделенной от Манхэттена рекой Гудзон, выкрикивали вопросы, надеясь разузнать местонахождение Z. После технологических ужасов Первой мировой, в эпоху расцвета урбанизации и индустриализации, лишь немногие события так захватывали внимание общества. Одна газета восклицала: «С тех пор как Понсе де Леон пересекал неведомую Флориду в поисках Вод вечной юности… никто не задумывал путешествия, которое бы настолько потрясало воображение».[7]

Фосетт благожелательно относился ко «всей этой шумихе», как он выразился в письме к другу, но он был весьма сдержан в своих ответах. Он знал, что его главный соперник, Александр Гамильтон Райс, американский врач и мультимиллионер, уже вступает в джунгли с небывало обильным снаряжением. Мысль о том, что доктор Райс может сам отыскать Z, ужасала Фосетта. Несколько лет назад Фосетт оказался свидетелем того, как Роберт Фолкон Скотт, его коллега по Королевскому географическому обществу, отправился в путь, чтобы стать первым путешественником, который достигнет Южного полюса, — лишь для того, чтобы, добравшись до цели, прежде чем самому погибнуть от обморожения, узнать, что его норвежский конкурент Руаль Амундсен опередил его на тридцать три дня. Незадолго до нынешнего путешествия Фосетт написал Королевскому географическому обществу: «Я не могу сообщить все, что знаю, или даже точно указать место, поскольку такие подробности имеют обыкновение просачиваться наружу, между тем для первопроходца не может быть ничего обиднее, как обнаружить, что венец его трудов перехватил кто-то другой».

Кроме того, он опасался, что если он разгласит детали маршрута, то позже другие попытаются найти Z или же спасти самого путешественника, а это может повлечь за собой бесчисленное множество смертей. Не так давно в этом регионе пропала экспедиция из тысячи четырехсот вооруженных людей. Агентство новостей по телеграфу извещало весь мир об «экспедиции Фосетта… цель которой — проникнуть в страну, откуда никто не возвращался». При этом Фосетт, намереваясь добраться до самых труднодоступных районов, не собирался, в отличие от своих предшественников, пользоваться лодкой: напротив, он планировал идти пешком, прорубаясь сквозь джунгли. Королевское географическое общество предупреждало, что Фосетт — «едва ли не единственный из ныне живущих географов, который мог бы успешно попытаться» осуществить такую экспедицию и что «бессмысленно было бы кому-нибудь другому пытаться следовать его примеру». Перед тем как отплыть из Англии, Фосетт признался младшему сыну Брайану: «Если при всей моей опытности мы ничего не добьемся, едва ли другим посчастливится больше нас».[8]

Репортеры роились вокруг него; Фосетт объяснял, что лишь небольшая экспедиция имеет хоть какие-то шансы выжить. Она сможет прокормить себя, питаясь дарами природы, и не будет представлять угрозы для враждебно настроенных индейцев. Эта экспедиция, как он подчеркивал, «не будет комфортно обставленным предприятием, обслуживаемым целой армией носильщиков, проводников и вьючных животных. Такие громоздкие отряды никуда не годятся, обычно они не идут дальше границ цивилизованного мира и упиваются поднятой вокруг них шумихой. Там, где начинаются по-настоящему дикие места, никаких носильщиков достать нельзя — так велик страх перед дикарями. Животных тоже нельзя брать с собой из-за отсутствия пастбищ и непрерывных нападений насекомых и вампиров. Для этих мест нет проводников, так как страну никто не знает. Тут важно сократить экипировку до минимума, чтобы ее можно было нести на собственных плечах, и проникнуться уверенностью в том, что можно отлично просуществовать, устанавливая дружеские отношения с различными племенами, которые встретятся по пути». Теперь же он добавил: «Нам придется подвергать себя воздействию среды — во всевозможных смыслах… Нам придется достичь стойкости нервной, душевной, а также физической, так как люди, оказавшиеся в подобных условиях, зачастую ломаются из-за того, что дух предает их еще раньше, чем тело».

Фосетт выбрал себе лишь двух спутников: своего двадцатиоднолетнего сына Джека и Рэли Раймела, лучшего друга Джека. Хотя оба никогда не бывали в экспедициях, Фосетт считал, что для нынешнего путешествия они подходят идеально: выносливые, верные, а также, благодаря своей близкой дружбе, едва ли способные, после мучительных месяцев, проведенных в отрыве от цивилизации, «донимать и раздражать друг друга» — или, как нередко случается в подобных экспедициях, поднимать мятеж. Джек, по описанию его брата Брайана, был «точной копией отца»: высокий, аскетичный, устрашающе крепкий. Ни он, ни его отец не курили и не пили. Брайан отмечает, что Джек «был крепким парнем шести футов трех дюймов ростом, весь кости да мышцы; все, что наиболее губительно действует на здоровье, — алкоголь, табак и разгульная жизнь, — претило ему». Полковник Фосетт, следовавший строгому викторианскому кодексу, выразил это несколько иначе: «Он… совершенный девственник душой и телом».

Джек, с детства жаждавший сопровождать отца в какой-нибудь из его экспедиций, готовился к этому годами — поднимая тяжести, придерживаясь строгой диеты, изучая португальский, практикуясь в ориентировании по звездам. Однако в жизни он редко сталкивался с настоящей нуждой, и его лицо с лоснящейся кожей, топорщащимися усами и прилизанными каштановыми волосами ничем не напоминало суровые черты отца. В своем модном наряде он скорее напоминал кинозвезду, — кем он и намеревался стать после своего триумфального возвращения.

Рэли, хоть был и пониже Джека, все же был примерно шести футов ростом и весьма мускулист. («Отличное телосложение» — сообщал Фосетт в послании, адресованном КГО.) Его отец был хирургом Королевского военно-морского флота и умер от рака в 1917 году, когда Рэли было пятнадцать. Темноволосый, с отчетливым треугольным мыском волос на лбу — «вдовьим выступом»[9] — и усиками шулера с речного парохода, Рэли был по натуре шутник и проказник. «Он был прирожденный комик, — сообщает Брайан Фосетт, — полная противоположность серьезному Джеку». Ребята были почти неразлучны еще с тех пор, когда вместе бродили по лесам и полям в краях, где оба выросли, — близ Ситона в графстве Девоншир. Там они катались на велосипедах и палили в воздух. В письме к одному из доверенных лиц Фосетта Джек писал: «Теперь с нами на борту Рэли Раймел, а он такой же одержимый, как и я… Это мой единственный в жизни близкий друг. Мы познакомились, когда мне было семь, и с тех пор мы почти не расставались. Это человек самый честный и достойный, во всех смыслах слова, и мы знаем друг друга как свои пять пальцев».

Когда взволнованные Джек и Рэли ступили на борт корабля, их встретили там десятки стюардов в накрахмаленной белой форме: они носились по коридорам с телеграммами и корзинами фруктов, присланными провожающими. Один из стюардов, старательно избегая кормы, где ехали пассажиры третьего и четвертого класса, провел путешественников в каюты первого класса, расположенные в центре судна, подальше от грохота винтов. Условия здесь разительно отличались от тех, в которых Фосетт совершал свое первое плавание в Южную Америку, и от тех, в которых Чарльз Диккенс пересекал Атлантику в 1842 году: он описывает свою каюту как «в высшей степени неудобную, совершенно безрадостную и чрезвычайно нелепую коробку». (А столовая, отмечает Диккенс, напоминала «катафалк с окошками».) Теперь же все было приспособлено для того, чтобы удовлетворить потребности нового поколения туристов — «обычных путешественников», уничижительно замечает Фосетт, добавляя, что они обращают мало внимания на «те места, что сегодня требуют от вас известной выносливости и самоотверженности, а также телосложения, необходимого для того, чтобы противостоять опасностям». В каютах первого класса имелись кровати и водопровод; иллюминаторы пропускали солнечный свет и свежий воздух, а над головой вращались лопасти электрических вентиляторов. В судовых рекламных проспектах расхваливали установленную на «Вобане» «идеальную систему вентиляции, оснащенную всеми современными приспособлениями», которая поможет «забыть предвзятое мнение о том, что путешествие в тропики и через тропики обязательно связано с каким-то дискомфортом».

Фосетт, как и многие другие викторианские первопроходцы, был своего рода профессиональным дилетантом: будучи географом-самоучкой и археологом-самоучкой, он был еще и талантливым художником (его рисунки тушью выставлялись в Королевской академии искусств) и судостроителем (в свое время он запатентовал так называемую «ихтоидную кривую», благодаря которой скорость кораблей могла увеличиваться на целые узлы). Несмотря на свой интерес к морю, в письме к жене Нине (своему самому преданному стороннику и вдобавок публичному представителю в то время, когда он бывал в отлучке) он сообщает, что нашел пароход «Вобан» и само плавание «скучным»: единственное, чего ему хотелось, — оказаться в джунглях.

Между тем Джек и Рэли с энтузиазмом принялись исследовать роскошное убранство судна. За одним поворотом оказался салон со сводчатым потолком и мраморными колоннами. За другим — столовая, где столы были устланы белыми скатертями и официанты в строгих черных костюмах разносили баранину на ребрышках и разливали вино из графинов, а рядом играл оркестр. На корабле имелся даже гимнастический зал, где молодые люди могли потренироваться, готовясь к экспедиции.

Джек и Рэли уже не были двумя безвестными парнями: они являлись, если верить газетным хвалам, «отважными», «несгибаемыми англичанами», и каждый из них был вылитый сэр Ланселот. Они встречали солидных господ, которые приглашали их присесть к ним за столик, и женщин с длинными сигаретами, которые одаряли их, как выражался полковник Фосетт, «взглядами, исполненными откровенного бесстыдства». Судя по всему, Джек толком не знал, как себя вести с женщинами: похоже, для него они были такими же таинственными и далекими, как город Z. Однако Рэли скоро пустился флиртовать с одной девицей, наверняка хвастаясь перед ней своими грядущими приключениями.

Фосетт понимал, что для Джека и Рэли эта экспедиция — по-прежнему всего лишь нечто умозрительное. В Нью-Йорке молодые люди в полной мере вкусили славы: взять хотя бы проживание в отеле «Уолдорф-Астория», где в последний вечер солидные господа и ученые со всего города и окрестностей устроили в Золотом зале особый прием, чтобы пожелать им счастливого пути; или тосты, провозглашавшиеся в их честь в Походном клубе[10] и в Национальном клубе искусств; или остановку на острове Эллис (чиновник иммиграционной службы сделал пометку, что никто в их отряде не был ни «атеистом», ни «многоженцем», ни «анархистом», ни «испорченной личностью»[11]); или кинематографы, где Джек пропадал днями и ночами.

Тогда как Фосетт вырабатывал выносливость постепенно, за долгие годы странствий, Джеку и Рэли предстояло обрести все нужные качества в одночасье. Однако Фосетт не сомневался, что им это удастся. В дневнике он писал, что Джек подходит ему «по всем статьям», и предсказывал: «Он молод и приспособится к чему угодно, несколько месяцев похода дадут ему нужную закалку. Если он пойдет в меня, к нему не прилипнет никакая зараза… а на крайний случай у него есть мужество». Фосетт был уверен и в Рэли, который смотрел на Джека почти таким же горящим взором, как сам Джек — на своего отца. «Рэли последует за ним повсюду», — замечал он.

Среди команды корабля раздались крики: «Отдать швартовы!» Капитан дал свисток, и этот пронзительный звук разнесся над портом. Судно заскрипело и приподнялось на волнах, отваливая от пристани. Фосетту виден был пейзаж Манхэттена, с его башней страховой компании «Метрополитен», некогда самой высокой на планете, и небоскребом Вулворта, который недавно превзошел ее. Огромный город сверкал огнями, точно кто-то собрал в нем все звезды с неба. Джек и Рэли стояли рядом с путешественником, и Фосетт прокричал собравшимся на причале репортерам: «Мы вернемся! И мы добудем то, что искали!»

Глава 2

Исчезновение

Как обманчива Амазонка.

Она начинается[12] как скудный ручеек, эта самая могучая река в мире, более мощная, чем Нил и Ганг, чем Миссисипи и любая из рек Китая. Высоко в Андах, на отметке больше восемнадцати тысяч футов, среди снегов и облаков, она сочится из скального пласта, струйка кристально чистой воды. Здесь она неотличима от множества других потоков, петляющих через Анды. Иные из них потом низвергаются с западного склона гор, устремляясь в Тихий океан, что лежит в шестидесяти милях отсюда, иные же, подобно ей, стекают вниз по восточному гребню, совершая, казалось бы, невозможное путешествие к Атлантическому океану и преодолевая расстояние большее, нежели от Нью-Йорка до Парижа. На такой высоте воздух слишком холоден, чтобы здесь существовали джунгли или в большом количестве водились хищники. Однако именно в этих местах рождается Амазонка, которую питают талые снега и дожди, а сила тяжести увлекает вниз по склонам.

Немного поплутав в горах, река резко обрушивается вниз. Набирая скорость, она сливается с сотнями других речушек, большинство из которых настолько малы, что до сих пор не имеют названия. Затем вода втекает в долину, лежащую на семь тысяч футов ниже: здесь уже видны пятна зелени. Вскоре к ней сходятся более крупные потоки. Река бурно низвергается на равнины; ей остается еще три тысячи миль до Атлантики. Она неудержима. Как и джунгли, которые, благодаря экваториальной жаре и обильным ливням, постепенно обступают ее берега. Раскинувшись до горизонта, этот первозданный край служит обиталищем самого большого количества видов живых существ в мире. Здесь река впервые становится узнаваемой: да, это действительно Амазонка.

Но река по-прежнему — не то, чем кажется. Извиваясь, она течет на восток и попадает в огромный регион, напоминающий по форме пустую вогнутую чашу, а поскольку Амазонка протекает по дну этого бассейна, в нее вливается около сорока процентов всех южноамериканских вод — в том числе и от самых отдаленных рек из Колумбии, Венесуэлы, Боливии и Эквадора. И Амазонка становится еще более могучей. Местами ее глубина достигает трехсот футов; ей больше незачем спешить, и она продолжает завоевание, двигаясь с той скоростью, какая ей нравится. Она петляет мимо Риу-Негру и Риу-Мадейру, мимо Тапажоса и Шингу — двух своих самых больших южных притоков; мимо Маражо, острова, превышающего по размерам Швейцарию; и в конце концов, покрыв четыре тысячи миль и вобрав в себя воды тысячи притоков, Амазонка достигает своего устья, ширина которого — двести миль, и впадает в Атлантический океан. То, что начиналось как ручеек, теперь каждую секунду извергает в океан пятьдесят миллионов галлонов воды — в шестьдесят раз больше, чем Нил. Пресная вода Амазонки с огромной силой вырывается в море: в 1500 году испанский капитан Висенте Пинсон, один из прежних спутников Колумба, обнаружил эту реку, проплывая в нескольких милях от побережья Бразилии. Он назвал ее Mar Dulce — Пресное море.

Эту территорию трудно исследовать в любых условиях, но в ноябре, с наступлением сезона дождей, задача становится практически невыполнимой. О берег бьются волны — в том числе и ежемесячные приливы, движущиеся со скоростью пятнадцать миль в час и называемые здесь «поророка» — «большой рев». В Белене уровень Амазонки часто повышается на двенадцать футов, в Икитосе — на двадцать футов, в Обидусе — на тридцать пять. Мадейра, самый длинный приток Амазонки, может разливаться даже сильнее, поднимаясь на шестьдесят пять футов и выше. При разливах, длящихся месяцами, многих из этих и других рек вырываются из берегов, мчатся сквозь лес, подрывая деревья и снося камни, обращая южную часть Амазонии почти в материковое море, которое и находилось здесь миллионы лет назад. А потом выглядывает солнце и испепеляет эти края. Почва трескается, словно от землетрясения. Болота испаряются, пираньи в пересыхающих заводях пожирают друг друга. Топи превращаются в луга; острова становятся холмами.

Так в южную часть бассейна Амазонки приходит сухой сезон. По крайней мере, так было практически всегда, сколько себя помнят люди. Так было и в июне 1996 года, когда экспедиция бразильских ученых и искателей приключений отправилась в здешние джунгли. Они разыскивали следы полковника Перси Фосетта, который исчез здесь вместе со своим сыном Джеком и Рэли Раймелом больше семидесяти лет назад.

Экспедицию возглавлял[13] сорокадвухлетний бразильский банкир Джеймс Линч. После того как один из журналистов упомянул в разговоре с ним об истории Фосетта, банкир прочел по этому вопросу все, что смог найти. Он узнал, что исчезновение полковника в 1925 году потрясло мир — «наряду с самыми знаменитыми случаями исчезновения людей, происходившими в наши дни», как отмечал один из комментаторов. На протяжении пяти месяцев Фосетт слал депеши, которые измятыми и перепачканными доставляли сквозь джунгли скороходы-индейцы и которые, точно по волшебству, в конце концов попадали на телеграфные ленты и перепечатывались практически на всех континентах; это был один из первых примеров глобального «новостного повода», и жители Африки, Азии, Европы, Австралии и Америки не отрываясь следили за одними и теми же событиями, происходящими в отдаленном уголке планеты. Эта экспедиция, как писали в одной из газет, «захватила воображение каждого ребенка, который когда-нибудь мечтал о неизведанных землях».

Потом сообщения перестали поступать. Линч вычитал: Фосетт заранее предупреждал, что может несколько месяцев не выходить на связь; но прошел год, потом другой, и любопытство публики все росло и росло. Может быть, Фосетта и двух юношей захватили в заложники индейцы? Может быть, они умерли от голода? Может быть, их зачаровал город Z и они решили не возвращаться? В утонченных гостиных и подпольных барах велись жаркие споры. На самом высоком правительственном уровне шел обмен телеграммами. Этим приключениям посвящались радиопостановки, романы (считается, что Ивлин Во написал свою «Пригоршню праха» под влиянием фосеттовской эпопеи), стихи, документальные и художественные фильмы, марки, детские сказки, книжки комиксов, баллады, театральные пьесы, музейные выставки. В 1933 году один писатель-путешественник воскликнул: «Вокруг этой темы родилось столько легенд, что они могли бы образовать отдельную ветвь фольклора». Фосетт заработал себе место в анналах всемирной истории путешествий — и не благодаря тому, что открыл, а из-за того, что утаил. Он клялся, что совершит «великое открытие века», но вместо этого он породил «величайшую загадку, оставленную нам путешественниками двадцатого столетия».

Кроме того, Линч с изумлением узнал, что множество ученых, путешественников и искателей приключений пробирались в этот дикий край, полные решимости отыскать отряд Фосетта, живой или мертвый, и вернуться, принеся миру доказательства существования города Z. В феврале 1955 года «Нью-Йорк таймс» уверяла, что исчезновение Фосетта породило больше поисковых экспедиций, «чем за несколько веков отправлялись на поиски легендарной страны Эльдорадо». Некоторые поисковые партии погибли от голода и болезней; иные в отчаянии возвращались назад; иных убили туземцы. Были и такие, кто, уйдя искать Фосетта, тоже, как и он, растворился в лесах, которые путешественники еще давным-давно окрестили «зеленым адом». Поскольку многие такие искатели отправлялись в путь без особой помпы, нет достоверных статистических данных, показывающих, сколько из них погибло. По одной из недавних оценок, общее число жертв достигает ни много ни мало ста человек.

Казалось, что Линч устойчив к мечтаниям. Высокий, подтянутый, с синими глазами и бледной кожей, обгоравшей на солнце, он работал в «Чейз-банке» бразильского Сан-Паулу. Он был женат, у него имелось двое детей. Но в тридцать лет им овладело странное беспокойство, и он стал на целые дни исчезать в Амазонии, пешком пробираясь сквозь джунгли. Вскоре он принял участие в нескольких изнурительных соревнованиях путешественников: однажды он семьдесят два часа провел в походе без сна и пересек каньон, балансируя на протянутом над ним канате. «Суть в том, чтобы физически и духовно изнурить себя и посмотреть, как ты будешь себя вести в этих условиях, — замечал Линч, добавляя: — Некоторые могут сломаться, но для меня в этих занятиях всегда было что-то опьяняющее».

Линч был не просто искателем приключений. Его привлекали не только физические, но и интеллектуальные испытания, и он надеялся пролить свет на некоторые малоизученные стороны нашего мира, зачастую месяцами просиживая в библиотеке за изучением того или иного вопроса. Однажды он пробрался к истокам Амазонки и обнаружил там колонию меннонитов, живущую в боливийской пустыне. Но ему никогда не доводилось сталкиваться с историями, подобными эпопее полковника Фосетта.

Мало того что поисковые партии не сумели выяснить судьбу отряда Фосетта: в конце концов, каждое такое исчезновение само по себе становится головоломкой, — но никто не сумел раскрыть и то, что Линч считал главной загадкой: тайну города Z. И в самом деле, Линч выяснил, что, в отличие от других пропавших путешественников (таких, как Амелия Эрхарт, исчезнувшая в 1937 году во время кругосветного полета), Фосетт сделал все для того, чтобы его маршрут было практически невозможно проследить. Он до такой степени держал его в секрете, что даже его жена Нина признавалась, что муж скрыл от нее существенные детали. Линч рылся в старых газетах с отчетами об экспедиции, но из них почти не удалось извлечь какие-то реальные ключи к разгадке. Затем он нашел потрепанный экземпляр «Неоконченного путешествия» — собрания некоторых заметок путешественника, отредактированных его оставшимся в живых сыном Брайаном и опубликованных в 1953 году. (На полке у Эрнеста Хемингуэя тоже имелось издание этой книги.) В «Путешествии», похоже, содержался один из немногих намеков на последний маршрут полковника. Там приводятся слова Фосетта: «Наш нынешний маршрут начнется от Лагеря мертвой лошади (11°43′ южной широты и 54°35′ западной долготы), где в 1921 году погибла моя лошадь». Хотя эти координаты были всего лишь отправной точкой, Линч занес их в свой GPS-навигатор, и тот выдал ему участок в южной части бассейна Амазонки, в Мату-Гросу (это название переводится как «густой лес») — бразильском штате, по площади превышающем Францию и Великобританию вместе взятые. Чтобы добраться до Лагеря мертвой лошади, потребовалось бы пересечь едва ли не самые непроходимые амазонские джунгли; кроме того, пришлось бы проникнуть в области, находящиеся под контролем туземных племен, которые, укрывшись в чаще, яростно охраняют свою территорию.

Эта задача казалась невыполнимой. Но как-то раз, сидя на работе и изучая финансовые ведомости, Линч задал себе вопрос: а что, если Z действительно существует? Что, если в джунглях действительно таится подобное место? Даже в наши дни на этой территории, по оценкам бразильского правительства, обитает более шестидесяти индейских племен, никогда не контактировавших с внешним миром. «Эти леса… представляют собой едва ли не единственное место на Земле, где туземные племена способны выжить в полном отрыве от остального человечества», — писал Джон Хемминг, выдающийся историк, изучавший бразильских индейцев, бывший председатель Королевского географического общества.

Сидней Поссуэло, который не так давно возглавлял бразильское министерство, занимавшееся охраной индейских племен, сказал об этих туземных группах: «Никто в точности не знает, кто они, где они, сколько их и на каких языках они говорят». В 2006 году в Колумбии члены кочевого племени нукак-маку вышли из дебрей Амазонии и заявили, что готовы влиться в цивилизованный мир, хотя они не знали, что Колумбия — это страна, и спрашивали, движутся ли самолеты над их головами по некой невидимой дороге.

Однажды ночью, мучаясь от бессонницы, Линч пошел в свой кабинет, забитый географическими картами и разного рода сувенирами из его предыдущих экспедиций. Среди бумаг, относящихся к Фосетту, он набрел на предупреждение, которое полковник некогда сделал своему сыну: «Если при всей моей опытности мы ничего не добьемся, едва ли другим посчастливится больше нас». Но эти слова не остановили Линча, они лишь подстегнули его. «Я должен идти», — сказал он жене.

Вскоре он подобрал себе партнера — Рене Дельмота, бразильского инженера, с которым он познакомился на одном из соревнований путешественников. Месяцами эти двое изучали спутниковые снимки Амазонии, вырабатывая и уточняя маршрут. Линч раздобыл самое лучшее снаряжение: джипы с турбодвигателями и покрышками, устойчивыми к проколам, рации, коротковолновые передатчики, электрогенераторы. Как и Фосетт, Линч обладал определенным опытом в проектировании кораблей, и вместе с профессиональным судостроителем он сконструировал две двадцатипятифутовые алюминиевые лодки, с достаточно небольшой осадкой, чтобы на них можно было плыть через болота. Кроме того, он собрал аптечку, где были десятки противоядий от змеиных укусов.

Свой отряд он формировал столь же тщательно. Он нанял двух механиков, которые могли бы в случае необходимости починить оборудование, а также двух водителей внедорожников, ветеранов своего дела. Он пригласил участвовать в экспедиции доктора Даниэля Муноса, известного антрополога-криминалиста, который в 1985 году помог идентифицировать останки нацистского преступника Йозефа Менгеле и который мог бы определить происхождение любого оставшегося от экспедиции Фосетта предмета, который они, возможно, найдут: пряжки ремня, обломка кости, пули.

Хотя Фосетт предупреждал, что большие экспедиции «рано или поздно оканчиваются печально», поисковая партия вскоре разрослась до шестнадцати человек. При этом с ними желал отправиться еще один человек — Джеймс, шестнадцатилетний сын Линча. Спортсмен, более мускулистый, чем отец, с каштановыми волосами и большими карими глазами, он ходил с отцом в одну из предыдущих экспедиций и зарекомендовал себя хорошо. Поэтому Линч, как и Фосетт, согласился взять с собой сына.

Команда собралась в Куябе, столице штата Мату-Гросу, находящейся на южном краю бассейна Амазонки. Линч раздал всем футболки с придуманным им рисунком — следы, ведущие в джунгли. Английская «Дейли мейл» напечатала статью о предстоящей экспедиции под заголовком «Давняя загадка полковника Перси Фосетта вот-вот раскроется?» Много дней группа ехала по амазонскому бассейну, пробираясь неасфальтированными дорогами, испещренными колдобинами и поросшими кустарником. Лес делался все гуще, и юный Джеймс прильнул к окну машины. Протирая запотевшее стекло, он различал над головой густолиственные кроны деревьев, а когда они расступались, в лес лились широкие потоки солнечного света, и вдруг мелькали перед глазами желтые крылья бабочек и попугаев ара. Один раз он заметил шестифутовую змею, наполовину погруженную в грязную жижу, с глубоким провалом меж глаз. «Жарарака», — пояснил отец. Это была ямкоголовая змея, одна из самых ядовитых в Северной и Южной Америке. (От укуса жарараки у человека начинает сочиться кровь из глаз, и он, как замечает один биолог, «кусочек за кусочком превращается в труп».) Линч объехал змею, и грохот мотора заставил других животных, в том числе мартышек-ревунов, попрятаться на верхушки деревьев; похоже, рядом остались лишь москиты, они летели над машинами, точно часовые.

Несколько раз путешественники останавливались разбить лагерь и передохнуть, и наконец экспедиция поехала по дороге, ведущей к прогалине близ реки Шингу: там Линч надеялся сориентироваться с помощью своего навигационного прибора.

— Где мы? — поинтересовался один из его спутников.

Линч посмотрел на координаты, высветившиеся на экране.

— Мы не так далеко от того места, где в последний раз видели Фосетта, — ответил он.

Сеть ползучих растений и лиан опутывала тропы, расходящиеся от прогалины, и Линч решил, что дальше экспедиции придется двигаться на лодке. Он велел нескольким членам отряда отправиться назад с самым тяжелым снаряжением: когда он найдет место, где сможет приземлиться легкий самолет, он сообщит координаты по рации, чтобы оборудование доставили туда по воздуху.

Оставшиеся члены отряда, в том числе и Линч-младший, столкнули в воду две лодки и начали свое путешествие вниз по реке Шингу. Течение быстро несло их мимо колючих папоротников и пальм бурити, мимо растений ползучих и растений миртовых, — бесконечного переплетения, поднимавшегося по обе стороны от них. Незадолго до захода солнца Линч вел лодку по очередной излучине, когда ему показалось, будто он заметил что-то на далеком берегу. Он приподнял край шляпы. В просвете между ветвями он увидел несколько пар глядящих на него глаз. Он приказал своим людям заглушить моторы; никто не издавал ни звука. Лодки вынесло на берег, днища заскребли по песку, и Линч вместе со своими спутниками выпрыгнул на берег. И в этот же момент из леса появились индейцы — обнаженные, с яркими перьями попугаев в ушах. Спустя какое-то время вперед выступил мощный мужчина, глаза у него были обведены черной краской. По словам тех индейцев, которые говорили на ломаном португальском и стали выполнять роль переводчиков, это был вождь племени куйкуро. Линч попросил своих людей достать подарки, среди которых были бисерные украшения, сладости и спички. Вождь, кажется, был настроен гостеприимно; он дал экспедиции позволение разбить лагерь возле деревни куйкуро и посадить винтовой самолет на близлежащей поляне.

Пытаясь заснуть в эту ночь, Линч-младший думал: может быть, Джек Фосетт тоже когда-то лежал в похожем месте и видел такие же фантастические вещи. Наутро его разбудило восходящее солнце, и он сунул голову в отцовскую палатку. «С днем рождения, папа», — произнес он. Линч забыл, что этот день — сегодня. Ему исполнилось сорок два.

В этот же день несколько куйкуро пригласили Линча и его сына искупаться в ближайшем пруду — вместе со стофунтовыми черепахами. Линч слышал, как приземляется самолет, доставивший остальных членов отряда и оборудование. Участники похода наконец собрались вместе.

И тут они увидели индейца, бегущего к ним по тропинке и выкрикивающего что-то на своем наречии. Куйкуро мигом выскочили из воды.

— В чем дело? — спросил Линч по-португальски.

— Беда, — ответил один из куйкуро.

Индейцы побежали к своей деревне, и Линч с сыном последовали за ними; ветки деревьев хлестали их по лицу. Когда они добрались до деревни, их встретил один из членов отряда.

— Что тут творится? — осведомился у него Линч.

— Они окружают наш лагерь.

Линч увидел, как к ним ринулись больше двух десятков индейцев — вероятно, из соседних племен. Эти туземцы тоже слышали звук самолета. У многих голые тела были все в полосах красной и черной краски. Они несли с собой луки с шестифутовыми стрелами, копья и старинные винтовки. Пять членов отряда Линча кинулись к самолету. Пилот еще сидел в своем кресле, и пятеро прыгнули в кабину, хотя она была рассчитана всего на четырех пассажиров. Они закричали пилоту, чтобы тот взлетал, однако он, похоже, не понимал, что происходит. Но тут он посмотрел в окно и увидел, как к нему несутся несколько индейцев, наводя на него луки. Когда летчик запустил двигатель, индейцы уцепились за крылья, пытаясь не дать самолету оторваться от земли. Пилот, опасаясь, что машина станет слишком тяжелой, выбросил из окна все, что смог: одежду и бумаги, которые закружились на ветру, поднятом винтами. Самолет загромыхал по импровизированной взлетной полосе, подпрыгивая, ревя, маневрируя между деревьями. За считанные секунды до того, как шасси оторвалось от земли, последний из индейцев разжал руки.

Линч смотрел, как самолет исчезает в небе. Банкира овевала красная пыль, которую машина подняла при взлете. Молодой индеец, тело которого было полностью покрыто краской и который, по-видимому, возглавлял нападение, направился к Линчу, размахивая бордуной — четырехфутовой дубинкой, какими здешние воины пользовались, чтобы размозжить голову тому или иному врагу. Он загнал Линча и одиннадцать оставшихся участников экспедиции в маленькие лодчонки.

— Куда вы нас везете? — спросил Линч.

— Вы наши пленники до конца жизни, — ответил юноша.

Молодой Джеймс пощупал крест, висящий на шее. Линч полагал, что настоящее приключение начинается лишь когда, по его выражению, «случается какая-нибудь пакость». Но такого он совершенно не ожидал. У него не было плана обороны, не было нужного опыта. У него даже не было с собой оружия.

Он сжал руку сына.

— Что бы ни происходило, — шепнул ему Линч, — ничего не делай, пока я тебе не скажу.

Лодки свернули с главного русла реки и устремились вниз по узкому протоку. Пока они плыли в глубь джунглей, Линч обозревал окружающее: в кристально-прозрачной воде кишели радужных цветов рыбки, а растительность на берегах становилась все гуще и гуще. Он подумал, что это самое прекрасное место из всех, что он видел в своей жизни.

Глава 3

Поиски начинаются

Считается, что на поиски приключений нас зовет романтика. Но я и сейчас не могу вспомнить ничего романтического.

Давайте расставим точки над i. Я не путешественник и не искатель приключений. Не альпинист и не охотник. Меня и ночевки-то в палатке не слишком прельщают. Во мне меньше пяти футов девяти дюймов, мне почти сорок, я широковат в талии, а волосы мои редеют. Я страдаю кератоконусом, то есть «куриной слепотой» — глазной болезнью, мешающей хорошо видеть ночью. У меня топографический кретинизм, в метро я то и дело забываю, где нахожусь, и пропускаю свою станцию в Бруклине. Я люблю газеты, готовую еду с доставкой на дом, спортивные хиты (записанные системой Ти-Во[14]) и кондиционер, выкрученный на максимум. Каждый день, возвращаясь домой, я оказываюсь перед выбором: преодолеть два лестничных марша пешком или воспользоваться лифтом, — и неизменно выбираю лифт.

Но когда я работаю над тем или иным материалом, все меняется. С юных лет меня привлекали истории о тайнах и приключениях — те, что «хватают и не отпускают», как выражался по этому поводу Райдер Хаггард. Насколько я помню, героем самых первых подобных рассказов был мой дедушка Моня. Ему уже перевалило за семьдесят, и он страдал болезнью Паркинсона. Бывало, он сидел, весь трясясь, на крылечке нашего дома в Вестпорте, штат Коннектикут, и безучастно глядел на горизонт. А в это время моя бабушка вспоминала о его приключениях. По ее словам, некогда он был в России меховщиком и сотрудничал как фотограф с журналом «Нэшнл джиографик»: в двадцатых годах он стал одним из немногих пришельцев с Запада, которым позволили объехать с камерой самые разные области Китая и Тибета. (Некоторые наши родственники подозревают, что он был шпионом, однако мы так и не смогли найти ни единого доказательства этой версии.) Бабушка вспоминала, как незадолго до их свадьбы Моня отправился в Индию, чтобы закупить там какие-то ценные меха. Проходили недели, а от него не было никаких вестей. Наконец по почте прибыл измятый конверт. В нем была лишь размытая фотография: бледная и какая-то искривленная фигура Мони, мучимого малярией, распростерта под москитной сеткой. В конце концов он вернулся, но, так как он все еще продолжал поправляться после болезни, свадьбу пришлось сыграть в больнице. «Тогда-то я поняла, что вляпалась», — замечала бабушка. Она рассказывала мне, что позже Моня стал профессиональным мотогонщиком, а когда я скептически косился на нее, она разворачивала носовой платок, демонстрируя одну из его золотых медалей. Однажды, добывая меха в Афганистане, он ехал через перевал Хибер на мотоцикле, с другом, размещавшимся в коляске, и тут у него отказали тормоза. «Мотоцикл завертелся, твой дедушка потерял управление и уже попрощался со своим другом, — вспоминала бабушка. — Но тут Моня заметил рабочих, которые чинили дорогу, а рядом с ними был большой холм грязи, и он поехал прямо на него. Дедушку и его друга катапультировало прямо в грязь. Они сломали несколько костей, только и всего. И уж конечно, это не остановило твоего дедушку, и он продолжал гонять на мотоцикле».

Для меня удивительнее всего в этих приключениях был их главный герой. Я застал дедушку уже стариком, с трудом таскавшим ноги. Чем больше мне о нем рассказывала бабушка, тем с большей жадностью я тянулся к подробностям, которые могли бы помочь мне понять его; однако было в нем нечто, ускользавшее даже от бабушки. «Моня — это Моня», — бывало, говорила она, махнув рукой.

Когда я стал журналистом, меня всегда привлекали сюжеты, которые «хватают и не отпускают». В девяностые годы я работал корреспондентом при Конгрессе, однако продолжал при этом от случая к случаю расследовать истории о мошенниках, мафиози и шпионах. Большинство моих статей казались не связанными друг с другом, но их, как правило, объединяла одна тема: страсть. Они были посвящены обыкновенным людям, которых так и тянет заниматься непривычными вещами, на какие большинство из нас никогда бы не отважилось, — людям, у которых в голове заводится зародыш некой идеи, и потом, развиваясь и давая метастазы, эта опухоль пожирает их целиком.

Мне всегда казалось, что мой интерес к таким людям — чисто профессиональный: они дают самый выигрышный и эффектный материал. Но иногда я задумываюсь: а может, я больше похож на них, чем мне хочется верить? Репортерское дело — тоже своего рода нескончаемое приключение, когда ты вынюхиваешь подробности в надежде обнаружить некую сокрытую истину. К большому огорчению моей жены, когда я работаю над материалом, я перестаю видеть все остальное. Я забываю оплачивать счета и бриться. Я не переодеваюсь с должной частотой. Я даже иногда иду на риск, на какой в ином случае никогда бы не отважился: проползаю сотни футов под улицами Манхэттена вместе с диггерами, которых именуют туннельщиками, или во время страшного шторма плыву на ялике вместе с охотником на гигантских кальмаров. Когда я вернулся из этого плавания, мать заметила: «Знаешь, ты напоминаешь мне твоего дедушку».

В 2004 году, занимаясь журналистским расследованием загадочной смерти специалиста по Конан Дойлу и Шерлоку Холмсу, я случайно наткнулся на упоминание о Фосетте в качестве вдохновителя «Затерянного мира». Когда я прочел о путешественнике больше, меня заинтриговала фантастическая идея города Z: мысль о том, что в Амазонии могла существовать высокоразвитая цивилизация с великолепной архитектурой. До этого я, как и, подозреваю, многие, полагал, что по бассейну Амазонки рассеяны племена, живущие в каменном веке: воззрение, вынесенное нами не только из приключенческих книжек и голливудских фильмов, но и из школьных учебников.

Защитники окружающей среды часто изображают Амазонию «девственным лесом», до недавнего времени практически не оскверненным прикосновениями человеческих рук, — до вторжения лесорубов и всяких непрошеных пришельцев, проходивших через эти места. Более того, многие археологи и географы[15] утверждают, что природные условия Амазонии, как и Арктики, сделали невозможным возникновение густонаселенных групп, необходимых для формирования развитого общества, с разделением труда и системой властной иерархии, как в племенах под руководством вождя или королевствах. Бетти Меггерс из Смитсоновского института — вероятно, самый уважаемый из современных археологов, занимающихся Амазонией. В 1971 году она живописала этот регион как «поддельный рай», место, которое — из-за всей своей фауны и флоры — неблагоприятно для жизни человека. Дожди и наводнения, а также безжалостное солнце вымывают и выжигают из почвы важнейшие питательные вещества, делая невозможным масштабное земледелие. В таких суровых условиях, считает Меггерс и многие ее коллеги, могут выжить лишь небольшие кочевые племена. Как указывает Меггерс, поскольку почва дает так мало питательных веществ, то, даже когда местным племенам удавалось преодолеть убыль населения от голода и болезней, им все равно приходилось изобретать так называемые культурные суррогаты для контроля собственной численности — в том числе и убивать своих же сородичей. В некоторых племенах практиковалось детоубийство, некоторые бросали своих больных в лесу или широко предавались кровной мести и войнам. В семидесятые годы Клаудио Вильяс Боас, один из самых известных защитников амазонских индейцев, сказал корреспонденту: «Это джунгли, и убить ребенка-калеку или бросить одинокого мужчину может оказаться необходимым для выживания племени. Нас потрясает это лишь сейчас, когда джунгли исчезают и их законы теряют свое значение».

Как отмечает Чарльз Манн в своей книге «1491», антрополог Аллан Р. Холмберг способствовал в свое время формированию как дилетантского, так и научного взгляда, согласно которому амазонские индейцы — это первобытные люди. Исследовав членов боливийского племени сирионо в начале сороковых годов, Холмберг описал их как едва ли не «самый отсталый народ в мире» — общество, которое настолько поглощено поиском пищи, что в нем не сложилось ни искусства, ни религии, оно не научилось шить одежду, приручать животных, строить надежные жилища, торговать, прокладывать дороги, и даже считать дальше чем до трех. «Они не измеряют время, — отмечает Холмберг, — и у них не существует никакого календаря». У сирионо нет даже «понятия о романтической» любви. Они, заключает он, являют собой «человека в его изначальном природном состоянии». По мнению Меггерс, одна более развитая цивилизация некогда мигрировала с Анд на остров Маражо, но лишь для того, чтобы постепенно прийти в упадок и угаснуть. Короче говоря, для цивилизаций Амазония всегда была смертельной ловушкой.

Занимаясь Z, я обнаружил, что одна группа неординарно мыслящих антропологов и археологов все больше подвергала сомнению эти укоренившиеся воззрения, веря, что в Амазонии все-таки могла возникнуть высокоразвитая цивилизация. По сути, они утверждали, что традиционалисты недооценили способность обществ и культур преобразовывать природную среду, в которой обитают, и преодолевать ее — во многом так же, как сейчас люди создают космические станции или выращивают зерновые в израильской пустыне. Некоторые заявляют, что в идеях этих традиционалистов чувствуются следы расистского отношения к коренным американцам, некогда пропитавшего собой более ранние теории вымирания цивилизаций, основанные на экологическом детерминизме. В свою очередь, традиционалисты называют этих ревизионистов оголтелыми адептами политкорректности, долго и упорно пытающимися проецировать на Амазонию некий вымышленный ландшафт, фантазию, порожденную западным сознанием. Ставка в этих спорах — фундаментальное понимание человеческой натуры и древнего мира: этот-то извечный антагонизм и разделил ученых, яростно сражающихся друг против друга. Когда я позвонил Меггерс в Смитсоновский институт, она решительно отвергла возможность того, что кто-нибудь может открыть в Амазонии исчезнувшую цивилизацию. Она заметила, что слишком уж много археологов «все еще охотятся за Эльдорадо».

В частности, один видный археолог из Флоридского университета спорит с устоявшимся представлением об Амазонии как о поддельном рае. Его зовут Майкл Хекенбергер, и работает он в районе Шингу — там, где, как считается, в свое время пропал Фосетт. Несколько антропологов рекомендовали мне его как человека, с которым мне надо непременно поговорить, но предупредили, что он редко вылезает из джунглей и избегает всего, что отвлекает от работы. Джеймс Петерсен, возглавлявший в 2005 году факультет антропологии Вермонтского университета и преподававший у Хекенбергера, сообщил мне: «Майк — блестящий специалист, он всегда на переднем крае амазонской археологии, но, боюсь, вам из него ничего не выудить. Знаете, он был шафером у меня на свадьбе, но даже я никак не могу добиться от него ответа на мои запросы».

С помощью сотрудников Флоридского университета мне в конце концов удалось дозвониться на спутниковый телефон Хекенбергера. Сквозь треск помех и звуки, напоминавшие шум джунглей, он сказал, что собирается пожить в деревне куйкуро близ реки Шингу и, к моему удивлению, добавил, что готов встретиться там со мной, если только я сумею так далеко забраться. Лишь позже я стал составлять вместе кусочки истории Z и понял, что он говорил о том самом месте, где были похищены Джеймс Линч и его спутники.

— Ты поедешь на Амазонку искать человека, который пропал двести лет назад? — спросила моя жена Кира. Был январь 2005 года, мы были на кухне в нашей квартире, и она раскладывала по тарелкам холодную лапшу с кунжутом, доставленную из ресторана «Хунань делайт».

— Это было всего-навсего восемьдесят лет назад.

— Значит, ты хочешь найти того, кто исчез восемьдесят лет назад?

— Если коротко, то да.

— А откуда ты вообще знаешь, где искать?

— Этот пункт я пока до конца не прояснил.

Моя жена, продюсер «Шестидесяти минут»[16] и человек необычайного благоразумия, поставила тарелки на стол, ожидая, пока я продолжу.

— Не то чтобы я был первый, кто туда идет, — добавил я. — Это уже делали сотни людей.

— И что с ними случилось?

Я съел немного лапши и, поколебавшись, ответил:

— Многие исчезли.

Она долго смотрела на меня и наконец сказала:

— Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

Я обещал ей, что не кинусь очертя голову в окрестности Шингу — по крайней мере, пока не пойму, откуда начинать путь. Большинство современных экспедиций полагались на координаты Лагеря мертвой лошади, упомянутые в «Неоконченном путешествии», но, если учесть изощренную скрытность полковника, странно было бы ожидать, что этот лагерь окажется легко найти. Фосетт вел подробнейшие заметки о своих походах, однако самые важные его бумаги, как полагают, либо утрачены, либо держатся в секрете его родными. Впрочем, кое-что из переписки Фосетта и дневников, которые вели участники его экспедиций, в конце концов обнаружилось в британских архивах. Поэтому, прежде чем ринуться в джунгли, я отправился в Англию, дабы понять, смогу ли я больше узнать о ревностно хранимой тайне маршрута Фосетта и о том человеке, который в 1925 году, судя по всему, исчез с лица Земли.

Глава 4

Погребенное сокровище

Перси Гаррисон Фосетт редко когда так ощущал полноту жизни — если вообще ощущал когда-либо. Шел 1888 год, и двадцатиоднолетний Фосетт был лейтенантом королевской артиллерии. Он служил в гарнизоне на острове Цейлон, который был тогда британской колонией. Только что лейтенант получил месячный отпуск и по этому поводу вырядился в новенькую белую форму с золотыми пуговицами и в закрепленный под подбородком тропический шлем. Но даже с винтовкой и саблей он выглядел мальчишкой — «самым зеленым» из всех молодых офицеров, как он сам говорил.

Он вошел в свое бунгало в форте Фредерик, откуда открывался вид на сияюще-голубую гавань Тринкомали. Фосетт, заядлый собачник, делил свою комнату с семью фокстерьерами, которые в те дни часто сопровождали офицеров на поле боя. Он стал рыться среди местных сувениров, которыми было набито его жилище: ему хотелось найти одно письмо, которое он где-то спрятал. И вот оно перед ним. На конверте — странные значки-завитушки, нацарапанные сепиевыми чернилами. Фосетт получил эту записку от одного из колониальных чиновников, которому, в свою очередь, дал ее один из деревенских старост, чтобы отплатить за какое-то благодеяние. Как позже отметит Фосетт в своем дневнике, к таинственному тексту было приложено пояснение, написанное по-английски, где сообщалось, что в городе Бадулла, в глубине острова, лежит равнина, один край которой покрыт камнями. На сингальском это место часто именовали Галла-пита-Галла — «Камень на камне». Далее в послании говорилось:

Под этими камнями — пещера, когда-то в нее легко было попасть, но сейчас к ней трудно подобраться, потому что вход завален большими валунами, рядом вырос густой лес и высокая трава. Иногда там замечают леопардов. В этой пещере — сокровище… [состоящее из] нешлифованных драгоценных камней и золота — богатство большее, чем у многих царей.

Хотя Цейлон (ныне — Шри-Ланка) славился как «ювелирная шкатулка Индийского океана», колониальный чиновник отнесся к этой необычной истории без особого доверия и передал документы Фосетту, которого, как ему казалось, они могли бы заинтересовать. Фосетт понятия не имел, что с ними делать: возможно, это были просто выдумки. Однако, в отличие от большинства офицеров-аристократов, он нуждался в деньгах. «Я был неимущий лейтенант артиллерии, — писал он, — и мысль о сокровище была для меня слишком притягательна, чтобы ее отвергнуть». Кроме того, для него это был шанс удрать из лагеря с его белой «правящей кастой», представлявшей высший класс тогдашнего английского общества: это аристократическое общество, многое таившее под тонкой пленкой светской респектабельности, всегда внушало Фосетту почти диккенсовский ужас.

Его отец, капитан Эдвард Бойд Фосетт, викторианский аристократ, входил в круг приближенных принца Уэльского и был одним из величайших крикетных отбивающих в империи. Но уже в молодости он спился: его прозвали Блямба, потому что нос у него распух от крепких напитков, — и, в придачу к невоздержанности, он еще и промотал фамильное состояние. Много лет спустя один из родственников, изо всех сил пытаясь представить его в наилучшем свете, писал, что капитан Фосетт «обладал блестящими способностями, которые не нашли достойного применения: это был хороший человек, пошедший по дурной дорожке… Стипендиат Бэллиола,[17] прекрасный спортсмен… яхтсмен, кладезь обаяния и ума, конюший принца Уэльского (который позже унаследует трон королевы Виктории под именем Эдуард VII), он растратил два значительных состояния на любовные интрижки, пренебрегая женой и детьми… и, в результате своих беспутств и, в конце своей короткой жизни, пристрастия к спиртному, он умер от своих излишеств в возрасте сорока пяти лет».

Мать Перси, Мира Элизабет, едва ли могла служить хорошим убежищем от этого «буйного» окружения. «Ее несчастливое замужество принесло ей много горечи и разочарования, склоняя ее к капризам и несправедливостям, особенно по отношению к собственным детям», — пишет упомянутый член семьи. Позже Перси признался Конан Дойлу, с которым переписывался, что его мать была почти «омерзительна». Тем не менее Перси пытался защитить ее репутацию, так же как и репутацию своего отца, позволяя себе в «Неоконченном путешествии» лишь туманные намеки: «Может быть, к лучшему послужило то, что в детские годы… я не знал родительской ласки и был всецело предоставлен самому себе».

На остатки средств родители Фосетта отправляли мальчика в привилегированные закрытые частные школы, в том числе в Вестминстер; эти заведения были печально известны жестокими методами преподавания и воспитания. Хотя Фосетт настаивает: розги «ничего не прибавили к моим взглядам на жизнь», — он все же вынужден был приспособиться к викторианскому представлению об образцовом джентльмене.[18] Одежду считали верным отражением характера, и он часто носил черный сюртук и жилет, а по торжественным случаям — фрак и цилиндр. Перчатки должны быть безукоризненными: их приводили в порядок с помощью специальных растяжек и машинок, наносивших особый порошок, и это считалось столь важным для джентльмена, что некоторые меняли их шесть раз на дню. Через много лет Фосетт жаловался, что «с безрадостных дней учебы в Вестминстерской школе» в нем «навсегда остался ужас перед этими видами одежды».

Склонный к отшельничеству, воинственный и сверхчувствительный, Фосетт вынужден был научиться вести светские беседы о произведениях искусства (при этом не похваляясь своим знанием), вальсировать, кружась только в правую сторону, и вести себя абсолютно безупречно в присутствии представительниц противоположного пола. Викторианское общество, опасавшееся, что индустриализация разрушает христианские ценности, было помешано на обуздании плотских инстинктов. Велись настоящие войны против двусмысленной литературы и «мастурбационного недуга», и брошюрки о воздержании, распространявшиеся в сельской местности, призывали матерей «внимательно следить за тем, что творится в полях, предназначенных для сенокоса». Доктора рекомендовали родителям надевать детям «шипастые кольца на пенис» для сдерживания неконтролируемых позывов. Такое рвение наложило отпечаток и на взгляды Фосетта: в каком-то смысле он воспринимал жизнь как нескончаемую битву против сил природы, окружающих его. В своих зрелых произведениях он предупреждал о «жажде чувственного возбуждения» и «пороках и желаниях», которые очень часто «таятся в человеке».

Однако понятие джентльмена не сводилось к соблюдению приличий. От Фосетта ожидали, что он станет, как писал один историк о викторианском джентльмене, «природным вожаком… бесстрашным в бою». Спорт считался оптимальной подготовкой для молодых людей, которым вскоре предстояло доказать свою отвагу на далеких полях сражений. Фосетт, как и отец, стал первоклассным игроком в крикет. В местной газете часто превозносили его «блистательную» игру. Высокий и подтянутый, с великолепной координацией «рука — глаз», он был прирожденным спортсменом, однако зрители отмечали в его стиле игры почти маниакальную целеустремленность. По словам одного из них, Фосетт неизменно демонстрировал боулерам, что «нужны усилия более чем обыкновенные, чтобы сбить его, когда он нацелился на удар». Когда он взялся за регби и бокс, он и там демонстрировал такое же яростное упорство; на одном из регбийных матчей он прорубился сквозь соперников, несмотря на то что ему выбили передние зубы.

Всегда необычайно жесткий, Фосетт поневоле стал еще жестче, когда его в семнадцатилетнем возрасте направили в Королевскую военную академию в Вулвиче — «Лавочку», как ее называли. Хотя у Фосетта не было никакого желания становиться солдатом, его мать, по всей видимости, заставила его это сделать, потому что ей нравилась красивая форма. Холодная атмосфера «Лавочки» пришла на смену холодной атмосфере его дома. «Салаги» — молодые кадеты вроде Фосетта — часами подвергались муштре, а если они нарушали кодекс «кадета-джентльмена», их секли. Кадеты постарше часто заставляли молодых «становиться на часы», то есть в холодную погоду на несколько часов высовывать голые руки и ноги в открытое окно. Иногда «салаге» могли велеть встать на два стула, водруженные один на другой и поставленные на стол, после чего ножки нижнего стула выбивали из-под бедняги. А бывало, прижигали им кожу раскаленной кочергой. «Часто придумывали весьма изобретательные формы пыток, иной раз достойные самых диких народов», — утверждает историк, описывающий нравы, которые царили в этой военной академии.

Фосетт окончил это заведение почти два года спустя, и к тому времени он научился, по выражению его современника, «рассматривать смертельный риск в качестве самой пикантной приправы к жизни». И что еще важнее, его готовили выполнять роль апостола западной цивилизации — шагать все вперед и вперед, обращая мир в христианство и капитализм, преобразуя пастбища в плантации, а хижины — в гостиницы, знакомя живущих в каменном веке с чудесами вроде парового двигателя или локомотива и гарантируя, чтобы над Британской империей никогда не заходило солнце.

И вот Фосетт ускользнул со своей оторванной от внешнего мира военной базы на Цейлоне.[19] В руках он держал карту, на которой было отмечено сокровище. Только теперь, внезапно, он осознал, что находится среди пышно зеленеющих лесов, чистейших пляжей и гор, что люди здесь носят не виданные им прежде цвета — не похоронные черно-белые одеяния, как в Лондоне, а лиловые, желтые и алые, и все вокруг сияет, искрится и пульсирует, являя собой зрелище столь ошеломляющее, что даже записной циник Марк Твен, посетивший остров как раз примерно в это время, воскликнул: «Бог ты мой, какая красота!»

Фосетт, не убоявшись качки, отправился в плавание на тесном суденышке, которое по сравнению с британскими боевыми кораблями казалось лишь кусочком дерева с клочком брезента. Лодка покинула залив, и он увидел форт Фредерик, высящийся на скале, с внешней стеной, испещренной пушечными бойницами конца XVIII века, когда британцы пытались отвоевать этот мыс у голландцев, которые перед этим отвоевали его у португальцев. Проплыв около восьмидесяти миль на юг, вдоль восточного побережья острова, судно причалило в порту Баттикалоа, где челноки крутились вокруг входящих в порт кораблей. Сингальские торговцы, перекрикивая плеск весел, предлагали драгоценные камни, особенно сахибу в цилиндре и с часовой цепочкой на жилете: наверняка его карманы набиты фунтами стерлингов. После высадки на берег Фосетт оказался окружен новыми торговцами — сингальцы, тамилы, мусульмане толпились на базаре со своим товаром, высматривая покупателей. Воздух был пропитан ароматом высушенных чайных листьев, сладким запахом ванили и какао; тянуло и кое-чем более резким — сушеной рыбой, но без обычной морской прогорклости, ведь здесь ее щедро сдабривали карри. И повсюду кишели люди — астрологи, разносчики, мужчины-прачки, продавцы неочищенного пальмового сахара, золотых дел мастера, музыканты, играющие на тамтамах, бродяги. Чтобы добраться до Бадуллы, расположенной в глубине острова, в сотне миль отсюда, Фосетт нанял повозку, которая скрипела и стонала, пока возница охаживал кнутом бока вола, заставляя животину взбираться вверх по горной дороге мимо рисовых полей и чайных плантаций. В Бадулле Фосетт спросил у британца, владельца одной из плантаций, не слышал ли он о таком месте — Галла-пита-Галла.

— Боюсь, я ничего вам не смогу сказать, — вспоминал Фосетт его слова. — Там, наверху, есть какие-то развалины, тут их называют «Королевской купальней», а значит, там когда-то мог быть танк [резервуар] или еще что-нибудь такое, что же до камней, то тут, черт возьми, одни сплошные камни!

Он рекомендовал Фосетту поговорить с местным старостой по имени Джумна Дас — потомком кандианских королей, правивших страной до 1815 года.

— Если кто и может вам рассказать, где Галла-пита-Галла, так это он, — заключил англичанин.

В тот же вечер Фосетт отыскал Джумну Даса, высокого старика с изящной седой бородкой. Дас объяснил, что, по слухам, где-то в этом краю закопаны сокровища кандианских королей. Нет никаких сомнений, продолжал Дас, что вокруг подножия холмов к юго-западу от Бадуллы есть какие-то древние развалины и геологические отложения — возможно, как раз возле Галла-пита-Галла.

Фосетт не в состоянии был установить точное местонахождение клада, но мысль о драгоценностях все еще грела ему душу. «Что приятнее для гончей — охотиться на добычу или убивать ее?» — вопрошал он. Позже он снова отправился в путь, захватив с собой карту. На сей раз с помощью специально нанятых рабочих он обнаружил место, которое напоминало пещеру, описанную в послании. Несколько часов рабочие копали, вокруг них росли земляные курганы, однако нашли они лишь глиняные черепки да белую кобру, при виде которой землекопы в ужасе разбежались.

Несмотря на неудачу, Фосетт по достоинству оценил выпавшую возможность уйти от привычных представлений. «Цейлон — страна очень старая, а древние народы обладали большей мудростью, чем нам сейчас кажется», — сказал Дас Фосетту.

В эту же весну, с неохотой вернувшись в форт Фредерик, Фосетт узнал, что Цейлон намерен посетить эрцгерцог Франц-Фердинанд, племянник императора Австро-Венгрии. В честь Фердинанда устроили грандиозный вечер, на который явились многие представители местной правящей элиты, в том числе и Фосетт. Мужчины надели длинные черные фраки с белыми шелковыми галстуками, дамы же были в пышных юбках и с трудом дышали — настолько туго у них были затянуты корсеты. Фосетт, который наверняка был в своем самом парадном наряде, производил впечатление своей властностью и обаянием.

«Он явно вызывал в женщинах восхищение», — отмечал один из его родственников, а на каком-то благотворительном мероприятии репортер обратил внимание, что «дамы подчиняются ему, точно королю».[20] Фосетт не встретился с Фердинандом, зато приметил кое-кого попривлекательнее — девушку на вид не старше семнадцати-восемнадцати лет, с бледной кожей и длинными каштановыми волосами, зачесанными наверх и заколотыми на затылке. Такая прическа подчеркивала тонкие черты ее лица. Звали ее Нина Агнес Патерсон, она была дочерью колониального судьи.

Хотя Фосетт никогда не признавал этого, он наверняка ощутил тогда какие-то из тех желаний, которые так его ужасали. (Среди своих бумаг он хранил предупреждение гадалки: «Самые большие твои несчастья — от женщин, которых сильно к тебе влечет, и тебя к ним сильно влечет, хотя они чаще приносят тебе печаль и бесчисленные бедствия, чем что-нибудь другое».) Принятые в обществе традиции не позволяли ему самому подойти к Нине и пригласить ее на танец, поэтому он вынужден был найти кого-нибудь, кто бы официально представил его, что он и проделал.

При всей своей жизнерадостности и порывистости Нина была весьма образованной девушкой. Она говорила по-немецки и по-французски, изучала географию, религиоведение и Шекспира. Кроме того, ей, совсем как Фосетту, были присущи стойкость (она выступала в защиту прав женщин) и независимость интересов (ей нравилось исследовать остров и читать буддийские тексты).

На другой день Фосетт написал матери, дабы сообщить ей, что он встретил идеальную женщину, «ту единственную, на ком я хочу жениться». Нина жила со своей семьей на противоположном конце острова, в Галле, в большом доме, полном слуг, и в процессе ухаживания Фосетт совершал туда паломничества. Вскоре он начал звать ее «Злючкой» (как заметил один из родственников, «за ней всегда должно было оставаться последнее слово»), а она, в свою очередь, называла его «Песиком» — из-за его цепкости и упорства. «Я была так счастлива, я могла лишь восхищаться характером Перси — он был такой строгий, серьезный и щедрый мужчина», — позже расскажет Нина репортеру.

29 октября 1890-го, спустя два года после их знакомства, Фосетт сделал предложение. «Моя жизнь не имела бы смысла без тебя», — сказал он ей. Нина сразу же дала согласие, и ее семья устроила по этому поводу праздничный вечер. Однако, по словам некоторых родственников, нашлись члены семейства Фосетт, противившиеся этой помолвке и лгавшие Фосетту, уверяя его, что он ошибается, считая Нину леди в истинном смысле слова — иными словами, намекая, что она не девственница. Не совсем ясно, почему его семья возражала против этой свадьбы и пускала в ход такое обвинение, но, по-видимому, главным вдохновителем этих козней стала мать Фосетта. Много лет спустя Фосетт подчеркнет в письме Конан Дойлу, что его мать была «глупой старухой, и притом уродливой старухой, вот почему она так ненавидела» Нину — и что ей «было за что мстить». Тем не менее в то время ярость Фосетта обратилась не на мать, а на Нину. Он написал ей письмо, где утверждал: «Вы — не та чистая юная девушка, которой я вас считал». Затем он разорвал помолвку.

Несколько лет они не поддерживали друг с другом никаких отношений. Фосетт оставался в форте, откуда ему была видна водруженная высоко на скале колонна, посвященная памяти голландской девушки, которая в 1687 году, после того как ее оставил жених, прыгнула отсюда в пропасть и разбилась насмерть. Между тем Нина вернулась в Великобританию. «Мне понадобилось много времени, чтобы оправиться от этого удара», — позже рассказывала она репортеру, утаивая при этом истинную причину решения Фосетта. В конце концов она встретила армейского капитана Герберта Кристи Причарда, который либо был в неведении относительно возводимого на нее обвинения, либо не хотел выдавать ее. Летом 1897 года они поженились. Но пять месяцев спустя он умер от церебральной эмболии. Как выразилась Нина, «судьба уже во второй раз жестоко обрушилась на меня». За считанные минуты до смерти Причард твердил ей: «Иди… и выходи за Фосетта! Вот настоящий муж для тебя». К тому времени Фосетт уже обнаружил, что его семья прибегла к обману, и, по словам одной его родственницы, писал Нине, «умоляя принять его обратно».

«Я думала, что во мне уже не осталось к нему любви, — признавалась Нина. — Думала, что он своим жестоким поведением давно убил ту страсть, которую я к нему питала». Но когда они встретились снова, она не могла найти в себе силы оттолкнуть его: «Мы посмотрели друг на друга, и счастье захлестнуло нас, на сей раз — неодолимое. Мы снова обрели друг друга!»

31 января 1901 года, через девять дней после того, как умерла королева Виктория и завершилось длившееся почти шестьдесят четыре года царствование, Нина Патерсон и Перси Гаррисон Фосетт наконец поженились. Затем они стали жить вместе в цейлонском гарнизоне. В мае 1903 года у них родился первенец — Джек. Он был похож на отца, от матери же он унаследовал более светлую кожу и более тонкие черты лица. «Необыкновенно красивый мальчик», — писал Фосетт. Джек казался сверхъестественно одаренным ребенком — по крайней мере, так считали его родители. «Он побежал уже в семь месяцев, он свободно болтал уже в год, — хвастался Фосетт. — Он всегда всех обгонял и обгоняет, и физически, и умственно».

Хотя Цейлон и стал для его жены и сына «раем на земле», Фосетта начали раздражать тесные рамки викторианского общества. Он слишком любит уединение, слишком амбициозен и упрям («отважен до безрассудства», замечает один из его знакомых), слишком любознателен, чтобы вписаться в офицерскую среду. Жена несколько смягчила его своенравие, однако он, по собственному выражению, сохранил «привычку во всем полагаться только на себя» и по-прежнему был полон решимости вести «поиски собственных путей в жизни, избегая проторенных дорог».

Эти пути привели его к одной из самых необычных фигур Викторианской эпохи — Елене Петровне Блаватской, или, как ее обычно именовали, мадам Блаватской. Одно время, в конце XIX столетия, Блаватская, провозглашавшая себя медиумом, казалось, стояла на пороге основания целого религиозного течения, которому суждена долгая жизнь. Мэрион Мид, один из ее самых бесстрастных биографов, писала, что при ее жизни люди по всему миру яростно спорили, кто она — «гений, хитроумная мошенница или просто сумасшедшая. Тогда уже можно было подобрать отличные доказательства для каждого из этих трех утверждений». Блаватская родилась в России в 1831 году, она была низенькая, тучная и пучеглазая, с ее многочисленных подбородков свисали складки кожи. Лицо у нее было очень широкое, и некоторые подозревали, что на самом деле она — мужчина. Сама она утверждала, что является девственницей (в действительности у нее было двое мужей и внебрачный сын) и воплощением аскетизма (выкуривая до двух сотен сигарет в день и бранясь как извозчик). Мид пишет: «Она весила больше других, ела больше других, курила больше других, ругалась больше других, и при этом она описывала небеса и землю такими словами, по сравнению с которыми все предыдущие теории казались ничтожными». Поэт Уильям Батлер Йейтс, подпавший под ее чары, уверял, что она — «человечнее всех живущих».

Посещая Америку и Европу в 1870-е и 1880-е годы, она собирала все новых и новых последователей, гипнотизируемых ее странным очарованием и варварской ненасытностью, а также уверенностью в том, что она способна заставлять предметы левитировать и умеет беседовать с мертвыми. Бурное развитие науки в XIX веке привело к парадоксальным последствиям: уменьшив в людях веру в христианство и буквальный смысл слов, написанных в Библии, оно высвободило в их сознании громадное пустое пространство для того, кто объяснил бы тайны вселенной, лежащие где-то в глубине — за всеми этими микробами, эволюцией и алчностью капиталистов. Джордж Бернард Шоу писал, что, вероятно, никогда прежде такое множество людей не было «помешано на столоверчении, спиритических сеансах, ясновидении, хиромантии, гадании на магических кристаллах и тому подобном».

Новые возможности науки, позволявшие обуздывать невидимые силы природы, часто только укрепляли доверие к этим взглядам. Если фонограф может улавливать человеческий голос, а телеграф — передавать послания с одного континента на другой, то почему бы науке в конце концов не наладить связь с потусторонним миром? В 1882 году несколько выдающихся английских ученых основали общество физических исследований. Вскоре в него вступили: один премьер-министр и несколько нобелевских лауреатов, а также Альфред Теннисон, Зигмунд Фрейд и Альфред Рассел Уоллес, который, наряду с Дарвином, разработал эволюционную теорию. Конан Дойл, чей Шерлок Холмс — воплощение рационалистического мышления, потратил долгие годы на то, чтобы подтвердить существование фей и духов. «Если кто-то из живущих на земле людей — Шерлок Холмс, так это я, и я утверждаю, что в деле о спиритуализме получены неопровержимые доказательства в пользу этого явления», — заявил однажды Конан Дойл.

Продолжая практиковаться в медиумическом искусстве, мадам Блаватская постепенно обратилась к все более рискованным спиритическим сферам. Объявив себя медиумом братства тибетских махатм, прошедших реинкарнацию, она пыталась положить начало новой религии — теософии, или «мудрости богов». В основе этого течения лежали главным образом оккультные учения и восточные религии, в особенности буддизм, и для многих западных людей оно стало чем-то вроде контркультуры, вдобавок приправленной вегетарианством. Историк Джанет Оппенхайм в своем «Потустороннем мире» отмечает: «Для тех, кто хотел решительно восстать против жестких ограничений, налагаемых викторианской этикой, — как бы ни воспринимали они эту трудноуловимую сущность, — аромат ереси наверняка сделался особенно притягательным, когда его проводником стал такой ошеломительный чужак, как Е.П. Блаватская».

Некоторые теософы, закоренев в своей ереси, шли еще дальше и становились буддистами, объединяясь с религиозными лидерами Индии и Цейлона, противостоявшими колониальному владычеству. Среди этих теософов был и Эдвард, старший брат Фосетта, на которого Перси всегда смотрел с обожанием. Высоченный альпинист с золотым моноклем, Эдвард, в детстве слывший вундеркиндом и в тринадцатилетнем возрасте напечатавший эпическую поэму, помогал Блаватской в ее исследованиях и в создании фундаментального труда 1888 года — «Тайной доктрины». В 1890 году он отправился на Цейлон, где служил Перси: Эдвард должен был принести там пансил, или пять буддийских обетов, в том числе — клятвы не убивать, не пить спиртного и не прелюбодействовать. В одной индийской газете был помещен отчет об этой церемонии под заголовком «Англичанин переходит в буддийскую веру»:

Церемония началась примерно в 8.30 утра, в sanctum sanctorum[21] Буддийского зала, где верховный жрец Самангала экзаменовал кандидата.

С удовлетворением выяснив воззрения м-ра Фосетта, жрец… заметил, что для него это величайшее удовольствие — приобщить м-ра Фосетта, просвещенного англичанина… Затем м-р Фосетт поднялся и попросил верховного жреца дать ему «Пансил». Священнослужитель согласился, и «Пансил» был зачитан, м-р Фосетт повторял его слова вслед за жрецом. Когда он произносил последнюю строку «Пяти обетов», английского буддиста с энтузиазмом приветствовали его присутствующие единоверцы.

По словам некоторых родственников, позже Перси Фосетт, явно вдохновившись примером брата, также принял пансил — поступок куда более дерзкий для колониального офицера, которому полагалось всячески притеснять буддистов и насаждать на острове христианство. В своих «Викторианцах» Э.Н. Уилсон, британский историк и романист, отмечает: «В ту самую эпоху, когда белая раса несла империализм в Египет и Азию, было нечто победоносно-революционное в тех представителях Запада, которых прельстила мудрость Востока, какие бы изломанные и абсурдные формы ни принимали эти верования». Другие специалисты подчеркивают, что европейцы XIX — начала XX века, даже самые благонамеренные, невольно считали Восток экзотичнее, чем он был на самом деле, что лишь помогало оправдать империализм. Во всяком случае, превосходство западной цивилизации над всеми прочими, в котором Фосетта убеждали всю жизнь, сталкивалось в его сознании с тем, что он испытал и пережил на других берегах. «Я снова и снова нарушал эти чудовищные законы норм поведения, но, поступая так, я многому научился», — признавался он. С годами его попытки примирить эти противодействующие силы, найти баланс между собственным моральным догматизмом и культурным релятивизмом приведут его к причудливым духовным противоречиям и еще большей ереси.

Однако сейчас эти трения лишь подпитывали его восхищение такими путешественниками, как Ричард Фрэнсис Бертон или Дэвид Ливингстон, которых викторианское общество высоко ценило и даже в каком-то смысле обожествляло и которые при этом умудрялись жить вне рамок этого общества. Фосетт жадно глотал рассказы об их приключениях, помещаемые в бульварных листках, которые теперь печатались на новых типографских машинах, приводимых в действие паром. В 1853 году Бертон, переодевшись мусульманским паломником, сумел проникнуть в Мекку. Четыре года спустя, соревнуясь с другими исследователями в попытке найти истоки Нила, Джон Спик почти ослеп от инфекции и почти оглох, извлекая жучка, забравшегося в его слуховой канал. В конце 1860-х миссионер Дэвид Ливингстон, также ища истоки Нила, пропал в самом сердце Африки, а в январе 1871 года Генри Мортон Стэнли отправился на его поиски, поклявшись: «Никто из живущих… не остановит меня. Лишь смерть сможет мне помешать». Невероятно, но десять месяцев спустя Стэнли достиг своей цели и произнес свое знаменитое: «Доктор Ливингстон, если не ошибаюсь?» Ливингстон был намерен продолжать свои изыскания и отказался возвращаться вместе с ним. Страдая от закупорки артерии, головокружений, внутреннего кровотечения и голода, он умер на северо-востоке Замбии в 1873 году; перед смертью он молился на коленях. Его сердце, согласно завещанию, похоронили там же, а прочие останки его спутники на руках перенесли в гробу через весь континент, точно он был святым, и переправили в Англию, где толпы людей приходили в Вестминстерское аббатство, чтобы почтить его память.

Позднее Фосетт подружился с романистом, весьма ярко представившим внутренний мир викторианского искателя приключений и эрудита, — сэром Генри Райдером Хаггардом. В 1885 году Хаггард выпустил «Копи царя Соломона», которую реклама нахваливала как «самую изумительную книгу всех времен и народов». Подобно многим приключенческим романам, она во многом была выстроена по образцу сказок и мифов — таких, как легенда о Граале. Главный герой романа — Аллан Квотермейн, фигура весьма характерная. Это здравомыслящий охотник на слонов, разыскивающий в Африке тайник с алмазами по карте, на которой проложен смертельно опасный маршрут. B.C. Притчетт отмечал, что, хотя «Э.М. Форстер сказал как-то, что романист опускает ведро в колодец бессознательного», Хаггард «приладил насос и осушил до дна весь резервуар тайных желаний читателя».

Впрочем, Фосетту незачем было ходить так далеко, чтобы увидеть свои желания выплеснутыми на печатную страницу. Бросив теософию, Эдвард, его старший брат, сменил поприще и стал популярным автором приключенческих романов: одно время его превозносили как английского Жюля Верна. В 1894 году он опубликовал «Поглощенных землетрясением» — историю о компании друзей, попавших в подземный мир, где они обнаруживают динозавров и племя «дикарей, пожирающих людей».

Однако ярче всего отразила фантазии его младшего брата следующая книга Эдварда, во многих смыслах ставшая ужасным предсказанием судьбы Перси. Роман «Тайна пустыни» вышел в 1895 году в кроваво-красной обложке, на которой был изображен путешественник в тропическом шлеме, повешенный на дворцовой стене. В центре повествования — ученый-любитель, картограф и археолог по имени Артур Мэннерс, олицетворение викторианского благоразумия. Финансируемый одним научным обществом, Мэннерс, «самый отважный из путешественников», покидает старомодную сельскую Англию, чтобы исследовать кишащую опасностями область Центральной Аравии. Намеренно отправившись в одиночку («полагая, вероятно, что лучше ни с кем не делиться теми чудесами, которые ему могут открыться»), Мэннерс забредает в глубь Большой Красной пустыни в поисках неведомых племен и развалин, представляющих интерес для археолога. Проходит два года, но от него не поступает никаких известий, и многие в Англии опасаются, что он умер от голода или же захвачен в плен каким-нибудь племенем. Трое коллег Мэннерса снаряжают спасательную экспедицию, воспользовавшись бронированным вездеходом, сконструированным одним из них, — фантастическим аппаратом, который, как и подводная лодка из «Двадцати тысяч лье под водой» Жюля Верна, служит своеобразным отражением и идеи прогресса, и новых ошеломляющих возможностей европейской цивилизации. Экспедиция получает сведения, что Мэннерс направился к легендарному Антилопьему оазису, где, как уверяют, находятся «странные руины, оставшиеся от народа, некогда, без сомнения, великого, но теперь совершенно забытого». По пути к нему у друзей Мэннерса кончается вода, ими овладевает страх. «Мы, вызвавшиеся быть спасителями, теперь сами пропали». Потом они замечают поблескивающее озерцо — Антилопий оазис. А рядом с ним — развалины храма, доверху набитые сокровищами. «Я был полон восхищения перед забытым народом, оставившим после себя это удивительное сооружение», — говорит рассказчик.

Путешественники обнаруживают, что Мэннерса держат в плену внутри храма, и вывозят его на своем скоростном танке. У них нет времени на то, чтобы забрать оттуда какие-нибудь предметы, которые доказали бы миру их открытие, и они вынуждены полагаться на Мэннерса, желая убедить «скептиков». Но один из участников экспедиции, планирующий вернуться и, опередив всех остальных, произвести раскопки развалин, говорит о Мэннерсе так: «Надеюсь, он не станет особенно распространяться о точной широте и долготе».

Однажды Фосетт покинул форт Фредерик и двинулся в глубь острова, через переплетение колючих кустов и вьющихся растений. «Повсюду меня окружали звуки — звуки дикого мира», — писал он о цейлонских джунглях. Несколько часов спустя он добрался до искомого места — стены, наполовину погребенной под землей и испещренной сотнями вырезанных на ней изображений слонов. Это была часть древнего храма, и вокруг Фосетт видел примыкающие к нему другие развалины — каменные колонны, сводчатые проходы, дагобы.[22] Это были руины Анурадхапуры — города, который был построен здесь больше двух тысяч лет назад. Теперь же, по выражению одного из современников Фосетта, «город исчез, точно сон… Где те руки, что возвели его, те люди, что искали в нем убежища от испепеляющего дневного жара?». Позже Фосетт напишет своему другу, что «старый Цейлон погребен под лесом и плесенью… Там — кирпичи, исчезающие дагобы, непонятные курганы и провалы, а также надписи».

Фосетт уже не мальчик — ему за тридцать, и он не желал провести остаток жизни, переходя из одного гарнизона в другой и без конца строя воздушные замки. Он хочет стать тем, кого Джозеф Конрад называл «солдатом географии», несущим «в груди искру священного огня» и на потаенных широтах и долготах Земли открывающим секреты человечества. И он знает, что путь его ведет в одно-единственное место: лондонское Королевское географическое общество. Именно оно снарядило в путь Ливингстона, Спика, Бертона, именно оно дало начало Викторианской эпохе открытий. И Фосетт не сомневался: оно поможет ему осуществить то, что сам он называет «моей Судьбой».

Глава 5

Белые пятна на карте

«Вот вам ваше Королевское географическое общество, приехали», — произнес таксист, высаживая меня февральским утром 2005 года перед входом в здание, располагавшееся напротив Гайд-парка. Строение выглядело как экстравагантный частный особняк, — чем оно и было, пока общество, расширяясь, не приобрело его в 1912 году. Трехэтажный дом со стенами красного кирпича, подъемными окнами, голландскими пилястрами и нависающей над верхним этажом медной крышей с несколькими каминными трубами: вместе все это напоминало детское представление о замке. Вдоль фасадной стены высились ростовые статуи Ливингстона, в знаменитой кепке и с тростью, и Эрнста Шеклтона, исследователя Антарктики, в полярных сапогах, закутанного в многочисленные шарфы. При входе я спросил у охранника, где находятся архивы, которые, как я надеялся, могли бы пролить свет на деятельность Фосетта в качестве путешественника и на его последнее странствие.

Когда я впервые позвонил Джону Хеммингу, бывшему председателю Королевского географического общества и историку, занимавшемуся бразильскими индейцами, чтобы расспросить его об этом исследователе Амазонии, он осведомился: «Вы ведь не из свихнувшихся на Фосетте?» Похоже, общество с некоторых пор стало опасаться тех, кого слишком захватила судьба Фосетта. Несмотря на то, что прошло уже много времени и вероятность его обнаружения неуклонно уменьшалась, иные искатели, кажется, с годами делались все фанатичнее. Десятилетиями они вымогали у общества информацию, стряпали свои собственные причудливые гипотезы, а потом отправлялись в джунгли на верную гибель. Их часто называли «фосеттоманами». Один человек, отправившийся на поиски Фосетта[23] в 1995 году, писал в статье (неопубликованной), что его восхищение путешественником обратилось в сущий «вирус» и что, когда он обратился в общество за помощью, «раздраженный» сотрудник заметил по поводу охотников на Фосетта: «По-моему, они безумны. Эти люди — просто одержимые». Я чувствовал себя по-дурацки, вламываясь в общество с требованием показать мне все бумаги Фосетта, однако архивы общества, в которых хранились, в частности, секстант Чарльза Дарвина и оригиналы карт Ливингстона, были открыты для широкой публики лишь несколько месяцев назад и могли оказаться для меня бесценными.

Охранник у входа выдал мне пропуск в здание, и я прошел по смахивающему на проход в пещере мраморному коридору, миновал старый вестибюль-курилку и облицованную орехом картографическую комнату, где некогда собирались исследователи, подобные Фосетту. Недавно общество пристроило к зданию современный стеклянный павильон, но это обновление не развеяло атмосферу «не от времени сего», царящую в этом строении.

Однако во времена Фосетта общество помогало совершать один из самых невероятных подвигов в истории человечества — наносить мир на карту. Пожалуй, по размаху и количеству человеческих жертв с этим не может сравниться ни одно деяние — ни постройка Бруклинского моста, ни рытье Панамского канала. Это предприятие, начатое еще в те времена, когда древние греки заложили основные принципы изощренной картографии, растянулось на многие века, стоило, в пересчете на нынешние деньги, многие миллионы долларов и отняло тысячи жизней, а когда оно было почти завершено, то это достижение оказалось столь ошеломляющим, что уже мало кто мог вспомнить, как мир выглядел раньше и как вообще был совершен этот подвиг.

В одном из коридоров Королевского географического общества я увидел на стене гигантскую карту мира, относящуюся к XVII веку. Края ее украшали морские чудища и драконы. Столетиями у картографов не было никаких способов узнать, что же находится на большей части земного шара.[24] И довольно часто эти пробелы заполнялись фантастическими королевствами и чудовищами, словно эти выдумки, пусть даже самые жуткие, были все же не столь страшны, как подлинное неведомое.

В Средние века и эпоху Возрождения на картах рисовали: азиатскую птицу, разрывающую людей на части; немецкое пернатое, светящееся в темноте; обитателей Индии — с шестнадцатью пальцами на ногах, песьими головами и прочим; африканских гиен, чьи тени заставляют собак неметь; существо под названием василиск, убивающее своим дыханием.[25] Самым страшным местом на карте считалась земля Гога и Магога, чьи армии, как предупреждала книга Иезекииля, однажды придут с севера, чтобы уничтожить народ израильский, «как туча, чтобы покрыть землю».[26]

При этом карты отражали вечное стремление человека к более притягательному предмету — раю на земле. Среди главных ориентиров у тогдашних картографов числились Фонтан юности, в поисках которого Понсе де Леон обшаривал Флориду в XVI веке, и Эдемский сад, о котором Исидор Севильский, энциклопедист VII века, писал, что он полон «всевозможных видов деревьев, дающих материал для жилищ и плоды, и есть в нем также древо жизни».

В XII веке эти пылкие фантазии еще больше воспламенило письмо, появившееся при дворе византийского императора и написанное, по слухам, неким загадочным правителем — пресвитером Иоанном. В нем говорилось: «Я, пресвитер Иоанн, господин господствующих, и никто из царствующих на этой земле не сравнится со мной богатством, доблестью и силой. Семьдесят два царя являются моими подданными». И далее: «В стране нашей мед течет и молоко изобилует. В одной из областей наших никакая отрава не причиняет вреда, и не квачет крикливая лягушка, не водятся там скорпионы, и не ползают по траве змеи. Ядовитые животные не могут обитать в этом месте и причинять вред».[27] Хотя это письмо, вероятнее всего, было писано в качестве некой аллегории, его приняли как доказательство существования земного рая, и составители карт охотно помещали этот рай в неизученные области Востока. В 1177 году папа Александр III отправил своего личного лекаря, чтобы тот передал «моему дражайшему сыну во Христе, прославленному и полновластному царю индийцев, служителю веры, мои приветствия и апостольское благословение». Доктор так никогда и не вернулся назад. Однако церковь и королевские дворы на протяжении столетий продолжали отправлять своих посланцев на поиски этого легендарного царства. В 1459 году просвещенный венецианский картограф Фра Мауро создал одну из самых подробных карт мира. Наконец-то изображение мифического королевства пресвитера Иоанна исчезло из Азии. Вместо этого Мауро написал поверх территории Эфиопии: «Qui il Presto Janni fa residential principal» — «Здесь пресвитер Иоанн главное обиталище держит».

Даже в 1740 году, по прошествии многих лет, ученые полагали, что лишь менее ста двадцати областей земного шара подробно и верно нанесены на карту. Точных портативных часов тогда не существовало, и у моряков не было способа определить долготу, которую проще всего вычислить, исходя из отсчета времени. Корабли натыкались на скалы и садились на мели, когда капитаны были убеждены, что находятся в открытом море, за сотни миль от берега; таким образом бесплодно погибли тысячи людей и огромное количество груза, который мы теперь бы оценили во многие миллионы долларов. В 1714 году британский парламент объявил: «Определение Долготы имеет весьма важное Значение для Великобритании и безопасности Военного и Купеческого Флота, а равно и для развития Торговли» — и предложил премию в размере двадцати тысяч фунтов (нынешний эквивалент — двенадцать миллионов долларов) за «Практичное и Полезное» решение этой проблемы. Над ней бились величайшие ученые. Большинство из них надеялись использовать для определения времени положение Луны и звезд, однако Джон Гаррисон, признанный победителем в 1773 году, предложил более удобное решение — хронометр весом три фунта, с бриллиантовыми и рубиновыми осями и подпятниками.

Хронометр Гаррисона применялся с успехом, однако и он не помогал справиться с главной трудностью, преследовавшей создателей карт: расстоянием. Европейцы еще не достигли самых дальних концов земли — Северного и Южного полюсов. Кроме того, они пока почти не изучили внутренние области Африки, Австралии, Южной Америки. Картографы выводили на этих территориях простое и заманчивое: «Не исследовано».

В XIX веке, когда Британская империя разрослась еще больше,[28] несколько английских ученых, адмиралов и купцов основали организацию, чьей задачей стало создание карты мира, основанной на наблюдениях, а не на воображении: этой организации предстояло уточнить и очертания материков, и все, что лежит внутри этих контуров. Так в Лондоне, в 1830 году, родилось Королевское географическое общество. В учредительном заявлении сообщалось, что общество намерено «собирать, обрабатывать и публиковать… новые интересные факты и открытия»; построить хранилище для «лучших книг по географии» и «полного собрания карт»; иметь у себя самое сложное и совершенное оборудование для картографических и топографических исследований; а также помогать снаряжать путешественников, отправляющихся в экспедиции. Все это было частью его главной задачи — нанести на карту буквально каждый клочок земного шара. «Не было ни единого квадратного фута поверхности нашей планеты, куда Друзья общества не должны были хотя бы попытаться попасть, — позже заявлял один из председателей этой организации. — Это наша профессия. Это наша цель и призвание». Хотя общество выступало и своего рода прислужницей Британской империи, его задачи все же отличались от предшествующей эпохи географических открытий, когда конкистадоров наподобие Колумба отправляли в неведомые земли во имя Бога, ради золота и славы. Нет, Королевское географическое общество стремилось к исследованиям ради самих исследований, во имя нового бога — Науки.

За считанные недели после своего создания общество привлекло в свои ряды около пятисот членов. «[Оно] почти целиком состояло из мужчин с высоким социальным положением, — отмечал один из секретарей организации, добавляя: — Таким образом, его можно было бы назвать в какой-то степени светским общественным институтом, к членству в котором должен стремиться каждый, кто на что-то претендует». В первом списке членов общества значились выдающиеся геологи, гидрографы, натурфилософы, астрономы и видные офицеры, а также носители герцогских, графских и рыцарских титулов. Дарвин вступил в общество в 1838 году, а позже его примеру последовал его сын Леонард, который в 1908 году был избран председателем общества.

Снаряжая все новые и новые экспедиции по всему свету, общество привлекало в свои ряды не только искателей приключений, ученых и аристократов, но и разного рода эксцентричных личностей. Промышленная революция, сделавшая условия жизни низших классов просто чудовищными, в то же время невероятным образом обогатила британский средний и высший класс: их представители вдруг обнаружили, что могут себе позволить такое дорогостоящее хобби, как постоянные путешествия. Отсюда такой расцвет деятельности всякого рода богатых дилетантов в викторианском обществе. Королевское географическое общество стало прибежищем для таких людей, а кроме того, стало подспорьем для менее обеспеченных своих членов, таких, как Ливингстон, чьи экспедиции нуждались в финансировании. Многие из входивших в общество были странноваты даже по викторианским меркам. Так, Ричард Бертон выступал в защиту атеизма и многоженства настолько яростно, что его супруга во время его отлучки в экспедицию вставила в одну из его рукописей следующее заявление: «Я горячо протестую против его религиозных и нравственных воззрений, идущих вразрез с достойной и благородной жизнью».

Неудивительно, что подобные члены общества представляли собой весьма неуравновешенную компанию. Бертон вспоминал, как на одном собрании, куда явилась его жена и другие родственники, он пришел в такое негодование после того, как его оппонент «изрыгнул лживые измышления», что стал размахивать указкой в направлении участников собрания, которые «глядели на меня так, словно я — тигр, который вот-вот на них прыгнет, или как будто я намерен пронзить указкой, точно копьем, моего оппонента, вставшего со скамьи. Словно чтобы еще больше оживить эту сцену, братья и сестры моей жены где-то в углу пытались удержать своего отца, старца, который прежде никогда не бывал на публичных прениях и который в безмолвной ярости медленно поднимался с места, слыша, как меня обвиняют в ошибочности утверждений». Много лет спустя другой член общества признавался: «Вероятно, путешественники — не самые подходящие люди для того, чтобы создавать из них какую-то организацию. Собственно, можно даже сказать, что они и стали путешественниками благодаря некоторой своей асоциальности и потребности регулярно удаляться от всех своих ближних на максимально возможное расстояние».

В обществе бушевали яростные споры относительно протекания рек и расположения гор, границ городов и городков, размеров океанов. Не менее бурными были дебаты о том, кому принадлежит приоритет в том или ином открытии — а значит, слава и богатство. Зачастую дискуссии касались самых фундаментальных вопросов нравственности и человеческого существования. Кто они, новооткрытые племена, — дикари или цивилизованные люди? Надлежит ли обращать их в христианство? Происходит ли современное человечество от одной-единственной древней цивилизации — или же таких цивилизаций было множество? Попытки ответить на эти вопросы нередко порождали непримиримые противоречия между так называемыми кабинетными географами и теоретиками, тщательно изучавшими все поступавшие сведения, и исследователями-скитальцами, работавшими «в поле». Некий чиновник общества, выслушав гипотезы одного исследователя Африки, дал ему следующую отповедь: «Вы можете лишь точно описывать то, что видели; предоставьте ученым, которые остаются здесь, собирать данные, поступающие от множества путешественников, дабы выработать теорию». В свою очередь, путешественник Спик порицал географов, которые «сидят себе в мягких тапочках и критикуют тех, кто занимается полевыми исследованиями».

Пожалуй, самые жаркие баталии разгорались вокруг проблемы истоков Нила. Когда в 1858 году Спик объявил, что обнаружил, откуда берет начало эта река (в озере, которое он назвал Виктория), многие члены общества, предводительствуемые Бёртоном, его бывшим спутником по путешествиям, отказывались ему верить. Спик выражался о Бёртоне так: «Б. — из тех, кто не может заблуждаться, из тех, кто никогда не станет признавать собственную ошибку». В сентябре 1864 года эти двое, некогда, во время экспедиции, спасшие друг друга от неминуемой смерти, должны были схлестнуться на одном открытом собрании. Лондонская «Таймс» заранее назвала это событие «гладиаторскими боями». Однако перед самым началом собрания пришедших уведомили, что Спик не может явиться: накануне он отправился на охоту, и его нашли мертвым; выяснилось, что он выстрелил в себя. «Господи помилуй, он покончил с собой!» — по слухам, воскликнул Бертон, пошатнувшись на трибуне; позже Бёртона видели в слезах, он вновь и вновь твердил имя своего бывшего компаньона. Хотя никто так и не доказал, что выстрел был сделан преднамеренно, многие, подобно Бёртону, предполагали, что именно затянувшиеся яростные дискуссии стали причиной смерти человека, отвоевавшего собственную жизнь у пустыни. Десятилетием позже подтвердилось, что заявление Спика о том, что он открыл истоки Нила, имело под собой все основания.

В первые годы существования общества самым ярким воплощением эксцентричности и отваги его членов служил сэр Фрэнсис Гальтон. Этот кузен Чарльза Дарвина был вундеркиндом и к четырем годам уже выучился латыни. В дальнейшем он сделал громадное количество изобретений. В их числе был вентилируемый цилиндр; аппарат под названием «освежитель нервов», периодически увлажнявший его голову, чтобы он не уснул во время своих нескончаемых штудий; подводные очки; а также особый паровой двигатель с вращающимися лопастями. Он страдал от периодических нервных срывов («мозговых растяжений», как он их именовал) и был одержим маниакальной жаждой измерить и подсчитать практически все на свете. Он количественно оценивал: чувствительность слуха животных (с помощью своей трости, способной издавать почти неслышный свист); эффективность молитв; среднюю продолжительность жизни представителей всевозможных профессий (у адвокатов — 66,51; у врачей — 67,04); точную длину веревки, необходимую для того, чтобы сломать шею преступнику, но не лишить его головы; а также уровни скуки (на заседаниях Королевского географического общества он измерял интенсивность ерзания каждого участника собрания). К сожалению, Гальтон, как и многие его коллеги, был убежденным расистом и пытался измерить уровень умственного развития человека, а позже прославился как отец евгеники.

В иные времена его мания измерения могла бы сделать Гальтона обычным сумасшедшим. Но, как однажды заметил биолог-эволюционист Стивен Джей Гулд, «никто не выразил зачарованность этой эпохи числами так, как это сделал прославленный кузен Дарвина». И не было места, где эту страсть разделяли бы сильнее, чем в Королевском географическом обществе. В 1850-х Гальтон, получивший в наследство достаточно денег, чтобы не обременять себя заурядной службой, вступил в общество и, при его поддержке и руководстве, занялся исследованием Южной Африки. «Мною овладела тяга к странствиям, — писал он, — я был точно перелетная птица». Он наносил на карту и документировал все, что мог: широты и долготы, топографию, животных, климат, племена. Вернувшись со славой, он получил золотую медаль Королевского географического общества — самую престижную награду в этой области. В 1854 году Гальтон был избран в правление общества, где на протяжении следующих четырех десятилетий занимал самые разные посты, в том числе — почетного секретаря и вице-председателя. Гальтон и его отряд (сплошь мужчины, только в конце XIX века незначительным большинством голосов удалось принять в общество двадцать одну женщину) начали атаку, как писал Джозеф Конрад о таких солдатах географии, «с севера и юга, с востока и запада, завоевывая клочок правды там, клочок правды здесь, а иногда бесследно исчезая, будучи поглощены той тайной, которую их сердца столь настойчиво желали раскрыть».

— Какие материалы вы ищете? — спросила меня одна из архивисток.

Я уже спустился в небольшой читальный зал, располагавшийся в подвале. Книжные полки, залитые искусственным светом, ломились от путеводителей, атласов и переплетенных экземпляров «Протоколов заседаний Королевского географического общества». Большую часть коллекции общества, включающей в себя свыше двух миллионов карт, ценных предметов, фотографий и отчетов об экспедициях, несколько лет назад перенесли из этих, как их называли, «диккенсовских условий» в кондиционированные катакомбы, и я видел, как сотрудники снуют туда-сюда, входя в них через боковую дверь и выходя обратно.

Когда я сказал архивистке, что разыскиваю бумаги Фосетта, она бросила на меня озадаченный взгляд.

— Что такое? — спросил я.

— Видите ли, многие из тех, кто интересуется Фосеттом, несколько… как бы вам сказать…

Она исчезла в катакомбах, и ее голос затерялся вдали. Ожидая ее возвращения, я пролистал несколько отчетов об экспедициях, организованных при поддержке общества. Один из них описывал путешествие 1844 года, возглавляемое Чарльзом Стартом и его помощником Джеймсом Пулом: они обследовали австралийскую пустыню в поисках мифического внутреннего моря. «Жара здесь настолько сильна, что… волосы у нас перестали расти, и ногти стали хрупкими, как стекло, — писал Старт в дневнике. — Всех нас поразила цинга. На нас обрушилась жестокая головная боль, ломота в суставах, у нас распухли десны, и в них появились язвы. М-ру Пулу делалось все хуже и хуже; наконец кожа на его мышцах почернела, и он перестал владеть нижними конечностями. 14-го числа он внезапно скончался». Внутреннего моря в Австралии никогда не существовало, и эти отчеты показали мне, сколь многое в географических открытиях основано на тактических ошибках и фантазиях — на неудачах, а не на успехе. Может быть, общество и покорило мир, но лишь после того, как мир покорил его членов. В длинном списке тех, кого общество принесло в жертву, Фосетт попадает в особую категорию — и не живых, и не мертвых, или, по выражению одного писателя, «живых мертвецов».

Вскоре архивистка вернулась из хранилища с полудюжиной папок в обложках из крапчатой кожи. Когда она положила их на стол, с них полетела лиловатая пыль.

— Придется вам надеть вот это, — сказала она, передавая мне пару белых перчаток.

Натянув их, я раскрыл первую папку: из нее вывалились желтоватые, ломкие от ветхости письма. На страницах видны были слова, написанные невероятно мелким и косым почерком, выведенные слитно, точно в шифровке. Это был почерк Фосетта. Я взял один из листков и расправил его на столе перед собой. Письмо датировалось 1915 годом и начиналось так: «Дорогой Ривз». Имя было знакомое, и я открыл один из справочников Королевского географического общества и просмотрел именной указатель. Эдвард Эйрст Ривз работал куратором картографического отдела общества с 1900 по 1933 год.

В папках хранилась переписка Фосетта с сотрудниками общества более чем за два десятилетия. Многие из посланий были адресованы Ривзу или сэру Джону Скотту Келти, который являлся секретарем КГО с 1892 по 1915 год, а позже стал его вице-председателем. Кроме того, здесь имелось огромное количество писем от Нины, правительственных чиновников, путешественников и друзей, которых тревожило исчезновение Фосетта. Я знал, что у меня уйдет несколько дней, если не недель, на то, чтобы посмотреть все, но я был в восторге. Вот она, карта, которая поможет мне проследить за жизнью Фосетта, а может быть, и за его смертью.

Я поднес одно из писем поближе к свету. Оно датировалось 14 декабря 1921 года. В нем говорилось: «Нет почти никаких сомнений, что в этих лесах таятся следы забытой цивилизации самого неожиданного и удивительного свойства».

Открыв свой журналистский блокнот, я стал делать записи. В одном из писем упоминалось, что некогда Фосетт получил «диплом» КГО. Прежде мне нигде не попадались сведения о том, чтобы общество выдавало кому-то дипломы, и я спросил у архивистки, почему Фосетт был им награжден.

— Вероятно, он участвовал в одной из учебных программ общества, — ответила она. Подойдя к одной из полок, она стала рыться в журналах. — Да, вот здесь написано. Судя по всему, он закончил полный курс обучения примерно в тысяча девятьсот первом.

— Вы хотите сказать, что он прямо-таки пошел учиться на путешественника?

— Думаю, можно выразиться и так.

Глава 6

Ученик

Фосетту не хотелось опаздывать. Было 4 февраля 1900 года,[29] и ему надо было всего лишь добраться от своей гостиницы в Редхилле, Сюррей, до дома № 1 по Сэвил-роу, что в лондонском районе Мэйфэйр, однако ничто в городе не двигалось — а точнее, все в городе, казалось, пребывало в непрестанном движении. Ходячие рекламы. Мальчишки — разносчики мясников. Клерки. Конные омнибусы. И странный зверь, постепенно завоевывающий улицы, распугивающий лошадей и пешеходов, торчащий у каждой обочины: автомобиль. Первоначально закон предписывал водителям двигаться со скоростью не более двух миль в час, причем впереди должен был идти специальный сигнальщик с красным флажком, однако в 1896 году максимально допустимая скорость была увеличена до четырнадцати миль в час. И повсюду, куда ни смотрел Фосетт, новое и старое, казалось, постоянно враждовали: электрические огни, рассеянные по модным гранитным улицам, и газовые фонари, стоящие на большинстве вымощенных булыжником углов и слабо поблескивающие в тумане; подземка, мчащаяся под землей, точно одна из научно-фантастических придумок Эдварда Фосетта, и велосипеды, которые всего несколько лет назад были самым прогрессивным видом транспорта на здешних дорожках и которые уже успели устареть. Казалось, соперничали даже запахи: традиционная вонь конского навоза и новейшая бензиновая. Фосетт словно заглядывал одновременно в прошлое и в будущее.

С тех пор как он четырнадцать лет назад уплыл из Англии на Цейлон, Лондон, пожалуй, стал более многолюдным, более грязным, более современным, более богатым, более бедным, более… во всем — более, более. Имея свыше четырех с половиной миллионов жителей, Лондон являлся самым крупным городом в мире — больше Парижа или Нью-Йорка. Девчонки-цветочницы кричали: «Все, что растет, все, что цветет!» Мальчишки-газетчики вопили: «Уж-жасное убийство!»

Проталкиваясь сквозь толпу, Фосетт наверняка изо всех сил старался уберечь одежду от попадания сажи, летевшей из угольных печей, смешивавшейся с туманом и дававшей особый лондонский сорт копоти — неистребимое черное вещество, проникавшее повсюду; даже замочные скважины в домах здесь закрывали металлическими пластинками. И потом, был еще и конский навоз — «лондонская грязь», как его вежливо называли, — и, хотя его и собирали уличные мальчишки, продавая потом всем в округе, шляясь от дома к дому и нахваливая его как удобрение для садов и огородов, он был практически повсюду, куда бы ни ступал Фосетт.

Фосетт свернул на изящную улицу в районе Барлингтон-гарденз, вдалеке от публичных домов и фабрик ваксы. На углу виднелся красивый каменный дом с портиком. Это и был дом № 1 по Сэвил-роу. Фосетт разглядел крупную надпись: «Королевское географическое общество».

Входя в этот трехэтажный дом (общество еще не переселилось поближе к Гайд-парку), он понимал, что вступает в своего рода заколдованное царство. Над парадной дверью имелось окно в форме фонаря-полушария; на каждом его стекле были изображены параллели и меридианы. Должно быть, Фосетт прошел мимо кабинета старшего клерка и его двух помощников и мимо лестницы, ведущей в зал заседаний, прежде чем очутился в помещении со стеклянной крышей. Проникавшие сюда пыльные лучи солнечного света освещали глобусы и таблицы. Это была картографическая, и в ее дальнем конце, на возвышении, обычно восседал человек, которого и искал сейчас Фосетт: Эдвард Эйрст Ривз.

Ему было под сорок,[30] он начинал лысеть, и у него был крючковатый нос и аккуратно подстриженные усы. Ривз был не только куратором отдела картографии, но и главным инструктором по геодезии и топографии — и главным человеком, отвечавшим за то, чтобы сделать из Фосетта джентльмена-исследователя. Превосходный чертежник, Ривз начал работать в обществе в 1878 году, когда ему было шестнадцать, в качестве помощника предыдущего куратора, и он, видимо, никогда не забывал того ощущения благоговейного ужаса, которое охватывало новичков, впервые оказывавшихся в здании общества. «Я отлично все это помню, — пишет он в своей автобиографии, озаглавленной „Воспоминания картографа“. — С какой гордостью и вместе с тем с каким страхом и трепетом я впервые проник в это чудесное место, о котором я читал в книгах и из которого путешественники отправлялись во все концы света, а потом возвращались, чтобы поведать о своих удивительных открытиях и героических приключениях». Ривз отличался от большинства воинственных и одержимых членов общества: он вел себя мягко и дружелюбно. «Это был прирожденный учитель, — замечает о нем один из коллег. — Он точно знал, как выразить ту или иную мысль так, чтобы ее мог уловить даже самый бестолковый ученик».

Наконец Фосетт и Ривз поднялись на третий этаж, где проводились занятия. Фрэнсис Гальтон сулил каждому новобранцу скорое вступление в «общество людей, чьи имена он давно знал и кому он поклонялся как своим героям». Примерно в то же время, что и Фосетт, курс геодезии и картографии слушал Чарльз Линдси Темпл, развлекавший коллег рассказами о годах, проведенных в Бразилии в качестве колониального чиновника; лейтенант Т. Данрейтер, помешанный на коллекционировании редких бабочек и прочих насекомых; а также Артур Эдвард Сеймур Лаутон, позже, в 1913 году, застреленный мексиканскими бандитами: ему было тогда тридцать восемь лет.

Ривз перешел к делу. Если Фосетт и другие студенты последуют его инструкциям, они могут составить новое поколение великих первооткрывателей. Ривз научит их тому, чего на протяжении почти всей истории человечества не умели делать картографы: определению своего местоположения, где бы они ни находились. «Если вы завяжете человеку глаза и доставите его в любую точку земной поверхности, скажем куда-нибудь в глубину Африки, и затем снимете с него повязку, он [при должной подготовке] быстро покажет вам на карте то самое место, где он находится», — заявлял Ривз. Более того: если Фосетт и его коллеги отважатся взойти на самые большие вершины и проникнуть в самые густые леса, они смогут нанести на карту те царства, что еще остаются в нашем мире неоткрытыми.

Ривз показал им несколько странных предметов. Один напоминал телескоп на металлическом колесе, с многочисленными винтами и отсеками. Ривз пояснил, что это теодолит, позволяющий определять угол, характеризующий положение небесных тел относительно горизонта. Он продемонстрировал им и другие инструменты: искусственные горизонты,[31] анероиды и секстанты, — и затем вывел Фосетта и остальных на крышу здания, чтобы испытать эти приборы. Туман часто мешал наблюдать солнце или звезды, но сейчас видимость была неплохая. Широту, объяснял Ривз, можно вычислить, измеряя угол, отвечающий высоте полуденного солнца над горизонтом, или относительную высоту, на которой находится Полярная звезда. Каждый из студентов попробовал определить свое местоположение с помощью этих устройств: необычайно трудная задача для начинающего. Когда пришла очередь Фосетта, наставник смотрел на его действия с восхищением. «Он невероятно быстро схватывал все новое, — позже вспоминал Ривз. — И, хотя он никогда прежде не пользовался секстантом и искусственным горизонтом для наблюдения звезд, я помню, как в первый же вечер он спроецировал положение звезд на искусственный горизонт и мгновенно, без всяких затруднений определил точную высоту. Всякий, кто пытался это проделать, знает, что обычно это удается только после долгих упражнений».

Фосетта учили не только проводить геодезическую и картографическую съемку, но и по-настоящему видеть — записывать и классифицировать все, что его окружает, используя умение, которое греки называли аутопсисом. Подспорьем для студентов служили главным образом два руководства.[32] Первое — «Искусство путешествовать», написанное Фрэнсисом Гальтоном для широкой публики. Второе — «Советы путешественникам», изданные под редакцией Гальтона и ставшие своего рода неофициальной библией общества. (Фосетт захватил экземпляр даже в свою последнюю экспедицию.) В издании 1893 года утверждалось: «Если путешественник не ведет наблюдений, это большая потеря как для него, так и для всех остальных». И далее: «Помните, что первейшие и наилучшие инструменты — собственные глаза путешественника. Пользуйтесь ими постоянно и фиксируйте ваши наблюдения прямо на месте, имея с собой для этой цели записную книжку с нумерованными страницами и карту… Отмечайте, если они вам попадутся, все значимые находки; реки и ручьи, их полноводность и цвет; горные хребты, их характер, видимое строение, обледенение; цвет и формы ландшафта, преобладающее направление ветра, климат… Короче говоря, описывайте для себя все, что видите в тот или иной момент». (Необходимость документировать любое наблюдение была так укоренена в путешественниках того времени, что Роберт Фолкон Скотт во время своей гонки к Южному полюсу продолжал вести заметки, даже когда он и все члены его экспедиции уже умирали. Среди последних слов, нацарапанных в его дневнике, есть и такие: «Если бы мы выжили, я бы должен был сам рассказать целую повесть о выносливости, упорстве и храбрости моих спутников, и эта повесть потрясла бы сердце любого англичанина. Теперь эту повесть должны рассказать мои неуклюжие записи и наши трупы».)

Чтобы отточить наблюдательность будущих путешественников, в руководствах, как и на семинарах, проводимых обществом, излагались основы ботаники, геологии и метеорологии. Кроме того, студентам преподавались начала зарождающейся дисциплины — антропологии, которую часто называли «наукой о дикарях». Несмотря на контакты викторианцев с ошеломляющим количеством иных культур, в этой сфере по-прежнему действовали почти исключительно дилетанты и несведущие энтузиасты. (В 1896 году в Великобритании был лишь один университетский профессор антропологии.) Фосетта учили видеть контуры материков; теперь его таким же образом обучали, как наблюдать Иных — тех, кого «Советы путешественникам» именовали «дикарями, варварами, или слаборазвитыми народами». Учебник предостерегал студентов против «предрассудков, которыми полон ваш европейский образ мысли», хотя и отмечал, что «установлено, что некоторые народы уступают другим по объему и сложности мозга, и в этом отношении австралийцы и африканцы находятся ниже европейцев».

Как и для картографирования мира,[33] для измерения людей также имелись свои «инструменты»: рулетки и штангенциркули для определения параметров тела; динамометры для оценки мышечной силы, пружинные весы для определения массы тела; гипс для снятия слепков; краниометр для установления размера черепа. «В случае необходимости скелеты туземцев, особенно черепа, следует переправлять в метрополию для детального исследования», — предписывало руководство. Разумеется, это может оказаться непростым делом: «Едва ли благоразумно рисковать вызвать неудовольствие туземцев, забирая их покойника». Считалось, что неизвестно, как «проявляются чувства у различных народов, так что весьма важно подмечать, насколько при внешнем наблюдении эти проявления отличаются от наших — когда они улыбаются, смеются, хмурятся, плачут, краснеют и т. п.».

Кроме того, Фосетта и его соучеников обучали основам альпинизма и проведению экспедиции как таковой, от изготовления подушек из грязи до выбора лучших вьючных животных. «Невзирая на свое непобедимое упрямство, осел — превосходное, терпеливое животное, чересчур презираемое нами», — отмечал Гальтон, вычисляя, со своей обычной маниакальной въедливостью, что осел способен нести на себе примерно шестьдесят пять фунтов груза, лошадь — до ста фунтов, верблюд — до трехсот.

Руководителю экспедиции рекомендовалось перед отправлением дать каждому члену своего отряда подписать официальное соглашение, что-то вроде договора. Гальтон приводит его образец:

«Мы, нижеподписавшиеся, составляем экспедицию с целью исследования, под руководством м-ра X, места под названием_____, при этом всецело и без оговорок отдавая себя (а также своих лошадей и снаряжение) под его начало, обязуясь при этом выполнять все его указания, направленные на достижение указанной цели, начиная с текущего дня с. г. и до нашего возвращения в_____, в случае же неисполнения данного условия мы готовы принять все последствия, которые могут включать в себя… Мы честно обещаем приложить все усилия для соблюдения гармонии в нашем отряде и для того, чтобы экспедиция достигла успеха. В чем и подписываемся.

(подписи)»

Студентов предупреждали, чтобы они не слишком упивались властью над своими людьми и постоянно были настороже, высматривая возможное недовольство, заговоры или зреющие бунты. «Всеми силами способствуйте веселью, пению, розыгрышам», — советует Гальтон. Надлежит также внимательно относиться к помощникам из местных: «Искреннее, шутливое, но твердое отношение, в соединении с демонстрацией большего доверия к дикарям, нежели вы действительно ощущаете, — вот лучший путь».

Болезни и травмы могут изнурить отряд, и Фосетт получает некоторые базовые медицинские указания. Так, его обучают, как удалить гниющий зуб: следует «попеременно толкать и тянуть» его. Если вы приняли внутрь что-то ядовитое, нужно немедленно вызвать у себя рвоту: «Воспользуйтесь обмылком или порохом, если под рукой нет рвотного». При укусе ядовитой змеи Фосетту следовало прижечь ранку порохом или же вырезать пораженный участок ножом. «Затем выжгите [область вокруг укуса] концом железного шомпола, нагретого как можно ближе к белому калению, — рекомендует Гальтон. — Артерии залегают глубоко, и обычно мясо можно без особого вреда взрезать или прижечь — сжав кожу пальцами как можно сильнее. Далее следует приложить наивозможнейшую энергию и даже жестокость для того, чтобы не позволить укушенному поддаться сонливости и головокружению, которые обычно являются следствием проникновения в тело змеиного яда и которые часто приводят к смерти». Лечение кровоточащих ран (скажем, нанесенных стрелой) было столь же «варварским»: «Налейте в рану кипящий жир».

Впрочем, ничто не могло сравниться с ужасной перспективой голода и жажды. Путешественнику предлагалось освоить фокус с «возбуждением» слюны во рту: «Это можно проделать, жуя что-нибудь, например лист дерева; можно также держать во рту пулю или гладкий, не впитывающий влагу камешек, наподобие гранулы кварца», — пояснял Гальтон. В случае голода Фосетту предписывалось пить кровь животных, если таковую удастся добыть. Провозглашалось, что саранча, кузнечики и другие насекомые также съедобны и могут спасти жизнь. («Чтобы приготовить их, оторвите им ноги и крылья и изжарьте насекомых на железной сковороде с небольшим количеством жира, как кофе».)

Кроме того, существовала угроза со стороны «дикарей» и «людоедов». Проникая на такие территории, исследователь должен был передвигаться под покровом темноты, имея под рукой ружье со взведенным курком и будучи постоянно настороже. Чтобы захватить пленного, «возьмите нож в зубы и, стоя над пленником, выньте заряды из ружья и положите их рядом с собой. Затем как можно крепче свяжите ему руки. Подобная последовательность действий диктуется тем, что ловкий и хитрый дикарь, пока вы возитесь с веревкой, будучи при этом отягощены заряженным ружьем, может легко вывернуться, выхватить у вас ружье и обратить его против вас».

И наконец, студентам объясняли, как поступить, если погибнет кто-то из их отряда. Они должны написать подробный отчет о случившемся и добиться того, чтобы прочие участники экспедиции утвердили его. «В случае потери одного из ваших людей, прежде чем уйти, предоставив его собственной участи, созовите официальное собрание отряда, спросите, убеждены ли они, что вы сделали все возможное для его спасения, и запишите их ответы», — призывает Гальтон. Если кто-то из членов экспедиции умрет, следует собрать его вещи для передачи родным и с почестями похоронить тело. «Выберите приметное место, выкопайте глубокую могилу, обложите ее ветками колючих кустарников и хорошенько забросайте сверху тяжелыми камнями, чтобы защитить ее от хищных животных».

После более чем годичного курса Фосетт держал экзамен вместе со своими соучениками. Студенты должны были продемонстрировать топографические и картографические навыки, требовавшие глубокого понимания геометрии и астрономии. Фосетт часами штудировал свою науку вместе с Ниной, которая разделяла его интерес к исследованиям и без устали трудилась, чтобы помочь ему. Он знал, что в случае неудачи ему придется вернуться к отправной точке и снова стать солдатом. На экзамене он тщательно написал ответы на все вопросы. Закончив, он передал лист Ривзу. И стал ждать. Ривз сообщил студентам их результаты и затем обрушил на Фосетта неожиданную новость. Он сдал экзамен — но не только. В своих мемуарах Ривз выделяет Фосетта среди прочих, отмечая, что тот окончил курс «с отличием». Фосетт добился своего; он получил официальное одобрение Королевского географического общества — или, как он сам выразился, «КГО признало во мне исследователя». Теперь ему нужна была лишь конкретная цель.

Глава 7

Сублимированное мороженое и адреналиновые носки

— Не поедешь же ты вот так, — заметила моя жена.

Я опустил взгляд на кровать, куда выложил несколько пар шорт и пару адидасовских кроссовок.

— У меня еще швейцарский армейский нож есть, — сообщил я. — Что-то не очень ты мне доверяешь.

На другой день, вняв ее увещеваниям, я отправился на поиски места, где можно приобрести более подходящее снаряжение. Друзья направили меня в один из крупных манхэттенских магазинов, который обслуживает все растущее число любителей походов, внедорожных мотоциклов и экстремальных видов спорта, а также лихих пейнтбольных рубак (по выходным). Магазин был размером почти с заводской склад. Я шагнул внутрь, и у меня закружилась голова. С потолков и стен свешивались палатки радужных цветов и каяки банановой окраски, розовато-лиловые горные велосипеды и сияющие неоном сноуборды. Целые прилавки были отведены под репелленты против насекомых, сублимированные продукты, мази для губ и кремы от загара. Особый отдел был посвящен всевозможной обуви («Наши гуру подберут вам идеал!» — гласила надпись), где едва хватало места для каких-то «пружинных снегоступов с застежкой-храповиком». Имелись специальные уголки для «адреналиновых носков» и комплектов из майки и трусов фирмы «Теквик». На стойках располагались журналы — «Любители походов», «Турист-походник» и им подобные: на обложку издания «За порог — и в поход»[34] были вынесены заголовки «Атаку медведя можно пережить!» или «Последние нехоженые места Америки: 31 способ обрести уединение, найти приключения — и самого себя». Повсюду толпились покупатели, по виду — типичные «фанаты экипировки». Казалось, чем меньше в мире остается возможностей для подлинного первооткрывательства, тем больше появляется разнообразных средств для всех, кто все же попытается этим заняться, и тем изощреннее становятся приспособления, с помощью которых люди стремятся воспроизвести эти ощущения: растяжимые тросы для прыжков-банги, сноуборды… Однако, пожалуй, теперь путешествия больше не направлены на совершение открытий во внешнем мире: напротив, они устремлены внутрь, к тому, что путеводители и брошюры именуют «походной терапией с погружением в дикую природу» и «личностным ростом при помощи приключений».

Я в смятении стоял перед стеклянным ящиком, наполненным странными приспособлениями, напоминавшими часы, когда из-за прилавка вышел молодой продавец с длинными жилистыми руками. Было в нем что-то от человека, недавно спустившегося с Эвереста.

— Вам чем-нибудь помочь? — осведомился он.

— Что тут у вас? — спросил я.

— О, это клевая фишка. — Он отодвинул дверцу прилавка и достал искомый предмет. — Маленький компьютер, видите? Показывает температуру, где бы вы ни находились. И высоту над уровнем моря. А еще тут цифровой компас, часы, будильник и точный хронометр. Несравненная штуковина.

Я спросил, сколько она стоит, и он ответил: около двухсот долларов, но я не пожалею, если ее куплю.

— А это что такое? — спросил я, указывая на другой прибор.

— Тут похожая тема. Только он еще и следит за вашим пульсом. Плюс у него отличные возможности для записи. Сохраняет все данные, которые вы захотите в него внести: погоду, расстояния, скорость восхождения и все такое прочее. Кстати, а что за путешествие вы планируете?

Когда я как мог объяснил ему свои намерения, он, казалось, загорелся энтузиазмом, и я вспомнил об одном фосеттоискателе тридцатых годов, который расклассифицировал людей по их реакции на его планы:

Среди них были Осторожные, которые говорили: «Это в высшей степени дурацкая авантюра». Были Умные, которые отмечали: «Это в высшей степени дурацкая авантюра; но, по крайней мере, в следующий раз ты будешь понимать, во что ввязываешься». Были Мудрые, они изрекали: «Это дурацкая авантюра, но совсем не такая дурацкая, как кажется». Были Романтики, которые, судя по всему, верили, что если все будут постоянно заниматься такими авантюрами, то скоро мир избавится от всех невзгод и бед. Были Завистники, громко благодарившие Бога, что не они отправляются в такое путешествие; были и те, кто, наоборот, с разной степенью неуверенности заявлял, что отдал бы все, лишь бы отправиться. Были Правильные Люди, интересовавшиеся, есть ли у меня знакомые в тамошнем посольстве. Были Практики, пространно толковавшие о прививках и калибрах… Были Опасливые, осведомлявшиеся, составил ли я завещание. Были Те, Кто, Между Прочим, Тоже В Свое Время Кое-что Такое Проделал, они сообщали мне изощреннейшие способы полезного использования муравьев и замечали, что мартышек можно отлично приготовить, не говоря уж о ящерицах и попугаях: на вкус все они напоминают цыпленка.

Пожалуй, этот продавец относился к Романтикам. Он спросил, сколько я собираюсь там пробыть, и я ответил: не знаю, по крайней мере месяц, а то и больше.

— Потрясающе. Потрясающе. Значит, вы погрузитесь в атмосферу по-настоящему.

Казалось, он что-то обдумывает. Потом он спросил, правда ли, что одна рыбка в Амазонке, под названием кандиру, «ну, вы знаете, та самая, что…».

Он не договорил, да это и не требовалось. Мне доводилось читать об этом почти прозрачном, похожем на зубочистку существе в «Неоконченном путешествии». Их опасаются больше, чем пираний: это одно из немногих животных на Земле, питающихся исключительно кровью. (Его называют также «бразильской рыбкой-вампиром».) Обычно кандиру проникает в жабры к рыбам и сосет их кровь, однако иногда попадает и в отверстия человеческого тела — вагину или анус. Вероятно, более всего она знаменита тем, что умеет забираться в пенис, навсегда застревая в нем из-за своих колючек. Если ее не удалить, это означает неминуемую смерть, и не раз сообщалось, что в глухих уголках Амазонии ее жертв кастрировали, только бы спасти их. Фосетт, видевший кандиру, хирургическим путем извлеченную из мочеиспускательного канала мужчины, сообщает: «Эта рыба — причина многих смертей, и ее жертвы погибают в страшных муках».

После того как я поведал продавцу все, что знаю о кандиру, он из Романтика превратился в Практика. Хотя мало что может защитить человека от такого создания, он рассказывал мне о все новых и новых приспособлениях, совершивших настоящий переворот в туристическом искусстве: о приборе, совмещающем в себе цифровой термометр, фонарик, лупу и свисток; о компрессионных рюкзаках, сжимающих собственное содержимое; о швейцарских армейских ножах с флеш-накопителем для хранения фотографий и музыки; о водоочистных бутылях, одновременно служащих светильниками; о переносном горячем душе, работающем на солнечной энергии; о байдарках, складывающихся до размеров вещмешка; о плавучем фонаре, не требующем батарей; о куртках-парках, превращающихся в спальные мешки; о палатках, не требующих колышков; о таблетке, «за пятнадцать минут уничтожающей все вирусы и бактерии».

Чем больше он мне объяснял, тем решительнее я становился. Я могу это совершить, думал я, укладывая в корзинку несколько предметов, взятых словно из арсенала Джеймса Бонда. Наконец продавец поинтересовался:

— Вы ведь никогда раньше не бывали в походах, а?

И он помог выбрать вещи, которые мне действительно понадобятся, в том числе удобные туристские ботинки, прочный рюкзак, одежду из синтетики, сублимированную еду и москитную сетку. Еще я положил в корзинку портативный прибор GPS — просто из соображений безопасности. «С ним вы никогда не заблудитесь», — пообещал продавец.

Я горячо поблагодарил его и, вернувшись к нашему дому и войдя в подъезд, занес все покупки в лифт. И нажал кнопку второго этажа. Но не успели дверцы сомкнуться, я задержал их рукой, вылез и, таща все в руках, отправился к себе по лестнице.

В этот вечер, уложив спать своего сына Захарию, я разложил все вещи, которые собирался взять с собой в путешествие, и начал их паковать. Среди них была папка с копиями самых важных бумаг Фосетта. Просматривая ее, я задержался на письме, где подробно говорилось о чем-то, по словам Брайана Фосетта, настолько «секретном-пресекретном», что его отец «никогда не говорил о целях этого предприятия» с кем бы то ни было. Как явствовало из письма, в 1901 году, после того как ему вручили диплом общества, Фосетт получил первое задание — от британского правительства. Он должен был отправиться в Марокко. Но не как путешественник, а как шпион.

Глава 8

В глубь Амазонии

Это было отличное прикрытие.[35] Внедриться туда в качестве картографа, с картами, телескопом и мощными биноклями. Обследовать объект так же, как обследуешь неведомую землю. Наблюдать за всем: за людьми, их разговорами, всевозможными местами. В дневнике Фосетт набросал список того, что просил его изучить британский шеф (человек, которого он называет просто Джеймс): «особенности дорог… деревни… вода… армия и организация населения… вооружение, в т. ч. пистолеты… политика». Не были ли все тогдашние путешественники в каком-то смысле разведчиками, проникавшими на чужую территорию и возвращавшимися, чтобы сообщить ее секреты? В XIX веке британские власти все чаще вербовали агентов из числа первопроходцев и картографов. Это был не только удобный способ под благовидным предлогом заслать человека в другую страну: полезно иметь агентов, умеющих собирать важную географическую и политическую информацию, которую так жаждало заполучить правительство. Британские власти превратили индийское отделение картографического отдела в настоящую разведслужбу.[36] Составителей карт учили придумывать «легенды» и выбирать агентурные псевдонимы («Номер первый», «Мыслитель», «Главный мыслитель»), а проникнув в земли, запретные для жителей Запада, искусно маскироваться. В Тибете многие исследователи одевались буддийскими монахами и использовали четки для измерения расстояний (каждая передвигаемая бусина — сто шагов), а молитвенные мельницы — для того, чтобы прятать в них компасы и клочки бумаги для записей. Кроме того, они устраивали в своих сундучках двойное дно, чтобы укрывать там вещи покрупнее, например секстанты; в свои паломнические чаши для сбора подаяния они наливали ртуть, необходимую для работы с искусственным горизонтом. Королевское географическое общество часто бывало осведомлено о такого рода занятиях, а то и являлось их соучастником: среди его членов имелись бывшие и действующие шпионы, в том числе — Фрэнсис Янгхасбенд, председатель общества с 1919 по 1922 год.

В Марокко Фосетт принимал участие в африканском варианте того, что Редьярд Киплинг, говоря о своего рода соревновании колониалистов за господство над Центральной Азией, называл «Большой игрой». В своих тайных листках Фосетт наскоро записывал, что «поболтал» с одним марокканским чиновником, который был «битком набит сведениями». Сойдя с обычных маршрутов, пролегающих через пустыню, Фосетт попадал в края, где местные племена похищали или убивали проезжающих иноземцев, позже он отмечал, что там «необходимо одеваться по-мавритански, но даже в этом случае путешествие сопряжено с огромным риском». Фосетту удалось попасть ко двору, чтобы собирать сведения о самом султане. «Султан молод и слабохарактерен, — писал он. — Главное для него — собственные удовольствия, и он проводит время, совершая велосипедные трюки, до которых он большой охотник, забавляясь с автомобилями, механическими игрушками, фотографическими аппаратами, бильярдной игрой, а также велосипедной охотой на кабанов, благодаря которой подкармливает свой зверинец». Всю эту информацию Фосетт передавал «Джеймсу». Вернулся в Англию он в 1902 году. Это единственный случай, когда Фосетт официально выполнял роль разведчика, однако его хитроумие и наблюдательность привлекли внимание сэра Джорджа Тобмена Голди, британского колониального чиновника, в 1905 году ставшего председателем Королевского географического общества.

В начале 1906 года Голди вызвал Фосетта, который после возвращения из Марокко сменил несколько военных гарнизонов, последний из которых располагался в Ирландии. С Голди шутки были плохи. Он славился острым умом и переменчивым характером; он почти в одиночку обеспечивал британский контроль над Нигером в 1880 — 1890-х. В свое время он шокировал викторианское общество, сбежав в Париж с гувернанткой, а кроме того, он был ярым атеистом и горячим поборником дарвиновской эволюционной теории. «[Он] впадал в нетерпеливую ярость, сталкиваясь с чьей-то глупостью или некомпетентностью, — писал один из его биографов. — Не существовало человека, который более нетерпимо относился бы к дуракам».

Фосетта провели в здание КГО для встречи с Голди, чьи синие глаза, казалось, «сверлили дырки в собеседнике», по выражению одного из его подчиненных. Голди, которому было под шестьдесят, всегда носил в кармане ампулу с ядом, чтобы принять его, если он станет инвалидом или неизлечимо больным. Как вспоминает Фосетт, Голди спросил его:

— Вы что-нибудь знаете о Боливии?

Когда Фосетт ответил отрицательно, Голди проговорил:

— Обычно Боливию называют крышей мира. Значительная ее часть действительно покрыта горами, но к востоку от них лежат громадные пространства тропических лесов и равнин. — Голди полез в свой стол и извлек огромную карту Боливии, которую и расстелил перед Фосеттом, точно скатерть. — Вот посмотрите, майор, лучшей карты страны у меня, пожалуй, и нет. Взгляните на этот район! Тут полно белых пятен.

Водя пальцем по карте, Голди объяснил: эта область до такой степени неисследована, что Боливия, Бразилия и Перу даже не могут договориться о своих границах и просто провели условные линии через горы и джунгли. В 1864 году пограничные споры между Парагваем и его соседями вылились в один из самых серьезных военных конфликтов в истории Латинской Америки. (Погибло около половины населения Парагвая.) Экономическая заинтересованность в проведении границ в Амазонии была также высока из-за огромного спроса на каучук («черное золото»), которым изобиловал этот регион.

— Могут возникнуть серьезные междоусобицы, так как неизвестно, кому какая территория принадлежит, — заявил Голди.

— Все это весьма интересно, — перебил его Фосетт, — но при чем тут я?

Голди сказал, что граничащие друг с другом страны создали специальную демаркационную комиссию и теперь им нужен независимый наблюдатель от Королевского географического общества, который сможет нанести на карту спорные границы — начиная с района между Боливией и Бразилией, представляющего собой несколько сотен миль почти непроходимых земель. Экспедиция может занять до двух лет, и нет гарантии, что ее участники вернутся живыми. В регионе свирепствуют болезни, а индейцы, с которыми не раз жестоко расправлялись охотники за каучуком, убивают вторгающихся к ним чужаков.

— Согласились бы вы взять на себя эту задачу? — спросил Голди.

Позже Фосетт рассказывал, что в этот момент сердце у него учащенно забилось. Он подумал о своей жене Нине, которая снова была беременна, и о сыне Джеке, которому не было и трех лет. Однако он не колебался: «Само провидение остановило на мне свой выбор, поэтому я и не мог ответить иначе!»

Тесный, грязный трюм парохода «Панама» был битком набит, как выражался Фосетт, «авантюристами, головорезами и изображающими из себя таковых, старыми негодяями с лицами словно печеные яблоки». Строгий и чопорный в своем белом крахмальном воротничке, Фосетт сидел рядом со своим помощником по экспедиции — тридцатилетним инженером и картографом Артуром Джоном Чиверсом,[37] которого рекомендовало ему Королевское географическое общество. Фосетт проводил время за изучением испанского, тогда как прочие пассажиры хлестали виски, плевались табачной слюной, резались в кости и валялись с корабельными шлюхами. «Они все были хороши на свой лад, — писал Фосетт, добавляя: — Для [Чиверса] и меня это служило полезным введением в сферу жизни, о которой до сего времени мы не имели ни малейшего представления, и в этом процессе познания наша английская сдержанность была сильно поколеблена».

Корабль пришвартовался в Панаме, где шло строительство канала, на тот момент — самая амбициозная в истории попытка человека обуздать природу. Эта стройка дала Фосетту первый намек на то, с чем ему придется столкнуться: на молу штабелями высились десятки гробов. С тех пор как в 1881 году началось рытье канала, более двадцати тысяч рабочих умерли здесь от малярии и желтой лихорадки.

В городе Панама Фосетт сел на корабль, направляющийся в Перу, а затем отправился на поезде вверх по склонам Анд, на вершинах которых сверкал снег. Когда поезд добрался до высоты примерно в двенадцать тысяч футов, путешественник пересел на пароходик и пересек озеро Титикака («Как странно видеть пароходы здесь, на „крыше мира“!»), а затем втиснулся в еще один тряский состав, который перевез его через равнины и доставил в Ла-Пас, столицу Боливии. Там он больше месяца ожидал, пока правительство выделит ему несколько тысяч долларов на снаряжение и оплату путевых расходов — сумму значительно меньшую, нежели он ожидал получить. Его нетерпение приводило к шумным ссорам с местными чиновниками, которые приходилось урегулировать британскому консулу. Наконец 4 июля 1906 года они с Чиверсом готовы были отправиться в путь. Они навьючили мулов чаем, сгущенным молоком, сухим супом «Эдвардс», сардинами в томатном соусе, лимонадным порошком, печеньем с орехами колы, которое, если верить «Советам путешественникам», оказывает «феноменальное действие, поддерживая силы при длительном их напряжении». Кроме того, они взяли с собой картографическое и геодезическое оборудование, винтовки, альпинистские веревки, мачете, гамаки, москитные сетки, сосуды для сбора образцов, рыболовные лески, стереоскопический фотоаппарат, лоток для мытья золота, а также подарки для туземцев — к примеру, бисер. В аптечке имелись марлевые бинты; йод для смазывания комариных укусов; перманганат калия для промывки овощей или ран, нанесенных стрелами; складной нож для вырезания участков, пораженных укусами ядовитых змей или гангреной; опиум. В свой рюкзак Фосетт положил издание «Советов путешественникам» и дневник, а также любимые стихи для того, чтобы перечитывать их там, в диких краях. Он часто брал с собой «Исследователя» Редьярда Киплинга:

Что-то сокрыто. Найди же. Смело за Грань загляни.

То, что пропало за Гранью, ждет тебя. Встань и иди![38]

Фосетт с Чиверсом перевалили через Анды и начали спускаться в джунгли. Фосетт, в габардиновых бриджах, кожаных башмаках, ковбойской шляпе и шелковом шарфе на шее, — в своем обычном наряде путешественника, — пробирался по краю утесов, под которыми были пропасти глубиной в сотни футов. Они шли сквозь снежные бураны, видимость была всего несколько футов, но они слышали, как из-под копыт их вьючных животных выскакивают камни и сыплются в ущелья. Ветер свистел вокруг горных пиков высотой двадцать тысяч футов, и трудно было поверить, что они направляются в джунгли. От высоты у них кружилась голова, их тошнило. Животные, спотыкаясь и задыхаясь, брели вперед, из носа у них текла кровь из-за нехватки кислорода. Много лет спустя, пробираясь по таким же горам, Фосетт потерял половину из своих двадцати четырех мулов. «Вьюк… задевал за скалу, сбивал мула, и он с ревом летел в пропасть», — писал он.

Один раз Фосетт и Чиверс случайно набрели на пешеходный мостик — канаты и дощечки, сделанные из пальмы сабаль; он пересекал пропасть шириной в сотню ярдов и бился на ветру, точно порванный флаг. Мулы боялись по нему идти, и им пришлось завязать глаза. Уговорив их перебраться на ту сторону, путники двинулись вниз по склону, среди скал и утесов, замечая первые признаки растительности — магнолии и чахлые деревца. На уровне трех тысяч футов, где уже ощущалось тепло, они видели корни и вьющиеся растения, карабкавшиеся по горному склону. А потом Фосетт, мокрый от пота, с изумлением увидел перед собой долину — с деревьями в форме пауков, парашютов, облаков дыма; с потоками, извивавшимися, должно быть, на протяжении тысяч миль; с пологом джунглей, настолько темным, что он казался черным; и это была она, Амазония.

Фосетт и Чиверс в конце концов бросили своих вьючных животных, сделав из бревен и веревок плот и отправившись на нем в плавание к амазонскому фронтиру — кучке крошечных городков вроде Доджа,[39] с издевательскими названиями («Надежда», «Прекрасная деревня»): эти городки за последнее время втиснули в джунгли те поселенцы, что прорубали лес, подпав под очарование oro negro — «черного золота». Христофор Колумб первым сообщил[40] о том, что видел, как индейцы бросают отскакивающий от земли шарик, сделанный из странного клейкого вещества, сочащегося из тропических деревьев, но лишь в 1896 году, когда Б.Ф. Гудрич изготовил первые в Соединенных Штатах автомобильные шины, каучуковая лихорадка охватила Амазонию — территорию, практически обладавшую монополией на добычу высококачественного латекса. В 1912 году одна только Бразилия экспортировала каучука более чем на тридцать миллионов долларов (сегодняшний эквивалент — почти полмиллиарда).[41] Каучуковые бароны превратили Манаус, расположенный на Амазонке, в один из самых безвкусно-шикарных городов мира. «В своем стремлении к роскоши они доходили до абсурда, — отмечает в своей „Амазонке“ историк Робин Фурне. — Если один каучуковый барон приобретал гигантскую яхту, другой заводил у себя на вилле ручного льва, а третий купал свою лошадь в шампанском». Роскошнее всего было здание оперы, с итальянским мрамором, богемским стеклом, золочеными ложами, хрустальными люстрами, викторианскими стенными росписями и куполом, окрашенным в цвета национального флага. Предварительно сконструированный в Европе и обошедшийся налогоплательщикам в десять миллионов долларов, оперный дворец был по частям отправлен вверх по Амазонке, преодолев более тысячи миль, после чего рабочие, трудившиеся круглосуточно, собирали его, пользуясь по ночам первыми в Бразилии электрическими лампочками. И не важно, что почти никто в Манаусе никогда не слышал Пиччини и что больше половины гастролирующей здесь оперной труппы умерло от желтой лихорадки. Это был апофеоз каучукового бума.

Перспектива разбогатеть влекла тысячи безграмотных рабочих в этот дикий край, где их быстро закабаляли каучуковые бароны, обеспечивавшие их транспортом, едой, оборудованием и кредитом. Привязав на лоб шахтерскую лампу, чтобы лучше видеть, охотник за каучуком прорубался сквозь джунгли, трудясь от зари до зари, разыскивая деревья-каучуконосы, а потом, вернувшись в лагерь, страдая от голода и лихорадки, часами сгорбившись сидел у костра, вдыхая ядовитый дым, на особом вертеле спекая латекс до загустения. Иногда уходило несколько недель на то, чтобы изготовить один-единственный резиновый шар, достаточно большой, чтобы его можно было продать. И долг при этом удавалось выплатить редко. Бесчисленные добытчики каучука гибли от голода, дизентерии и других болезней. Бразильский писатель Эуклидес да Кунья писал, что эта система отличалась «самой преступной организацией труда из когда-либо созданных человеком». Он отмечал, что добытчик каучука «воплощает собой грандиозное противоречие: это человек, работающий для того, чтобы себя же обратить в раба!».

Первым городком на фронтире, куда попали Фосетт и Чиверс, был Рурренабаке, располагавшийся на северо-западе Боливии. На карте Фосетта город был обозначен прописными буквами, в действительности же представлял собой, можно сказать, просто полоску грязи с бамбуковыми хижинами, над которыми кружились грифы. «Я был крайне разочарован, — писал Фосетт в дневнике, — и начинал осознавать, насколько примитивен этот речной край».

Эта территория находилась в отдалении от любой центральной или местной власти. В 1872 году Боливия и Бразилия предприняли попытку провести железную дорогу через здешние джунгли, однако от болезней и нападений индейцев полегло столько рабочих, что проект стали именовать Дорогой мертвецов. Поговаривали, что за каждую шпалу положил жизнь один человек. Когда, более трех десятилетий спустя, сюда прибыл Фосетт, дорогу все еще строили, этим занималась третья по счету компания; однако было проложено лишь пять миль пути — идущего, как выразился Фосетт, «из ниоткуда в никуда». Поскольку амазонский фронтир был столь удален от цивилизации, здесь властвовали свои законы, и американский Дикий Запад, как заметил один из исследователей, выглядел по сравнению с этими местами «чинным, точно молитвенное собрание». Британский путешественник, проезжавший через этот край в 1911 году, вспоминал, как один из местных жителей сказал ему: «Правительство? Что это такое? Мы тут знать не знаем никакого правительства!» Этот регион стал настоящим раем для бандитов, беглых преступников и авантюристов, носивших по пистолету на каждом боку, со скуки ловивших ягуаров своим лассо и убивавших без особых колебаний.

Забираясь все дальше в глубь этого мира, Фосетт и Чиверс достигли отдаленного форпоста под названием Риберальта. Там Фосетт заметил судно, причаливавшее к берегу. Один из рабочих крикнул: «Вон скот везут!» — и Фосетт увидел надсмотрщиков с кнутами, выволакивавших три десятка индейских мужчин и женщин, скованных цепью, на берег, где покупатели начинали их осматривать. Фосетт спросил у таможенника, кто это. Рабы, ответил тот.

Потрясенный Фосетт узнал, что, поскольку многие добытчики каучука погибают в джунглях, каучуковые бароны, стремясь восполнить нехватку рабочей силы, направляют вооруженные отряды в лес, чтобы захватывать аборигенов, обращая их в рабство. Так, в одном из районов на перуанской реке Путумайо обращение с индейцами было настолько вопиющим, что британское правительство начало расследование, в ходе которого выяснилось, что виновные преспокойно продавали акции своей компании на лондонской бирже. Были собраны доказательства, подтверждавшие, что Перуанская амазонская компания практически осуществляла геноцид в попытке усмирить и обратить в рабство туземное население: она кастрировала и обезглавливала индейцев, обливала их бензином и поджигала, распинала их, подвесив вниз головой, избивала, калечила, морила голодом, топила, скармливала собакам. Кроме того, приспешники каучуковых баронов насиловали местных женщин и девушек и разбивали головы детям. «В некоторых местах вонь от множества разлагающихся трупов жертв такова, что эти участки приходится на время покидать», — отмечает инженер, посетивший край, который мрачно называли «раем для дьявола». По оценкам сэра Роджера Кейсмента, британского генерального консула, руководившего расследованием, от рук одной только этой каучуковой компании погибло около тридцати тысяч индейцев. Британский дипломат заключал: «Не будет преувеличением сказать, что информация касательно методов, использовавшихся при сборе каучука представителями данной компании, показывает, что эти методы намного чудовищнее любых подобных приемов, о которых сообщалось цивилизованному миру за прошедшее столетие».

В 1912 году, задолго до того, как доклад Кейсмента стал достоянием общественности, Фосетт рассказывал об этих зверствах в редакционных статьях, публикуемых в британских газетах, и на встречах с правительственными чиновниками. Однажды он назвал работорговцев «дикарями» и «подонками». Более того, он понимал, что каучуковая лихорадка сделала его собственную экспедицию гораздо труднее и опаснее. Даже дружелюбно настроенные племена теперь стали относиться к чужакам враждебно. Фосетту рассказывали об отряде из восьмидесяти человек, в котором «столько человек было убито отравленными стрелами, что остальные прервали путь и ретировались»; других путешественников находили зарытыми по пояс в землю: их живьем оставляли на растерзание огненным муравьям, личинкам и пчелам. В журнале Королевского географического общества Фосетт писал, что «извращенная политика, породившая работорговлю и открыто поощрявшая безжалостное уничтожение индейцев-аборигенов, многие из которых отличаются весьма развитым умом», побудила индейцев к «кровавой мести чужеземцам» и представляет собой одну из «величайших опасностей при изучении Южной Америки».

25 сентября 1906 года Фосетт вышел из Риберальты вместе с Чиверсом и в сопровождении двадцати смельчаков-добровольцев, настоящих «десперадо», и туземных проводников, которых он завербовал на фронтире. Среди них был старатель с Ямайки по фамилии Уиллис, который, несмотря на пристрастие к спиртному, был превосходным поваром и рыболовом («Он мог унюхать пищу и питье, как собака вынюхивает зайца», — шутил Фосетт), а также бывший боливийский офицер, который свободно говорил по-английски и мог служить переводчиком. Фосетт постарался, чтобы все уяснили себе, на что идут. Каждый, кто там, в глубине джунглей, сломает себе руку или ногу либо заболеет, едва ли сумеет выжить. Попытка же вынести оттуда пострадавшего поставит под угрозу благополучие всего отряда; логика джунглей предписывала оставить его — или, как мрачно выражался Фосетт: «У него есть выбор: пилюли опиума, смерть от голода либо пытки — если его найдут дикари».

На нескольких каноэ, которые они выдолбили из стволов деревьев, Фосетт и его люди плыли по петляющей реке на запад, намереваясь преодолеть около шестисот миль вдоль условной границы между Бразилией и Боливией. Река была местами забаррикадирована упавшими в воду деревьями, и со своих каноэ Чиверс и Фосетт пытались прорубиться сквозь них с помощью мачете. Пираньи водились здесь в изобилии, и путешественники, соблюдая осторожность, старались не касаться пальцами поверхности воды. Теодор Рузвельт, занимавшийся исследованиями одного из притоков Амазонки в 1914 году, называл пиранью «самой свирепой рыбой на свете». И добавлял: «Они растерзают и сожрут живьем любого раненого человека или зверя, так как кровь, попавшая в воду, приводит их в исступление… С короткой морды глядят ненавидящие глазки и щерятся жадные, устрашающего вида челюсти. Это воплощение злобной ярости».

Во время купания Фосетт опасливо проверял, нет ли у него на теле нарывов или царапин. Он говорил, что в первый раз, когда он переплывал реку, у него «неприятно засосало под ложечкой». В придачу к пираньям он опасался рыбок кандиру и электрических угрей, или пурак.[42] Последние — длиной футов шесть, с плоской головой и глазами, которые, казалось, сидят почти на верхней губе, — были своего рода живыми батареями: они пропускали через тело своей жертвы ток напряжением до шестисот пятидесяти вольт. В резервуаре с водой они способны были убить электрическим разрядом лягушку или рыбу, даже не прикасаясь к ней. Немецкий ученый и путешественник Александр фон Гумбольдт, странствовавший вдоль реки Ориноко в бассейне Амазонки в начале XIX века, как-то раз с помощью индейцев с гарпунами завел тридцать лошадей и мулов в болотце, полное электрических угрей, чтобы посмотреть, что будет. Лошади и мулы (гривы дыбом, горящие глаза) стали в ужасе пятиться, когда угри окружили их. Некоторые лошади пытались выпрыгнуть из воды, но индейцы загоняли их гарпунами обратно. В считаные секунды две лошади утонули, а остальным животным в конце концов удалось прорвать кольцо индейцев и выбраться на берег, в изнеможении свалившись на землю. «Один удар угря достаточен, чтобы парализовать человека и отправить его на дно, однако электрический угорь имеет обыкновение повторять удары, чтобы поразить свою жертву наверняка», — писал Фосетт. Он заключал: человек в этих краях должен действовать, «не надеясь на эпитафию, — действовать хладнокровно, зачастую — после только что разыгравшейся трагедии».

Однажды Фосетт заметил что-то у берега медленно текущей реки. Сначала ему показалось, что это упавшее в воду дерево, но потом оно стало приближаться к каноэ. «Дерево» было крупнее электрического угря, и, увидев его, спутники Фосетта завопили. Фосетт поднял винтовку и продолжал стрелять, пока воздух не наполнился пороховым дымом. Когда существо перестало шевелиться, они подплыли к нему на каноэ. Это была анаконда. В своих докладах Королевскому географическому обществу Фосетт настойчиво утверждал, что она длиннее шестидесяти футов («Гигантские змеи!» — обычный кричащий заголовок в тогдашней британской прессе), хотя большая часть анаконды оставалась под водой и она явно была меньше. Самая длинная из официально измеренных анаконд — двадцать семь футов девять дюймов. (При такой длине анаконда может весить больше полутонны и благодаря своим эластичным челюстным мышцам целиком заглатывает оленя.) С опаской глядя на неподвижную змею перед собой, Фосетт достал нож. Он попытался отрезать кусочек ее кожи, чтобы положить его в банку для образцов, но, когда он сделал надрез, анаконда дернулась и устремилась на Фосетта и компанию, заставив их в ужасе обратиться в бегство.

Экспедиция продвигалась вперед, и ее участники во все глаза смотрели в джунгли. «Это было одно из самых мрачных путешествий, которые я когда-либо предпринимал. Река была угрожающе спокойной, слабое течение и глубокая вода словно предвещали беды впереди, — писал Фосетт через несколько месяцев после того, как покинул Риберальту. — Демоны притоков Амазонки вырвались на свободу, заявляя о своем присутствии низко нависшими небесами, проливными дождями и насупленными стенами леса, стоявшего по берегам».

Фосетт поддерживал в экспедиции строгий распорядок дня. По словам Генри Костина, бывшего британского капрала, позже несколько раз путешествовавшего с Фосеттом, кто-нибудь всякий раз будил с первыми лучами солнца весь отряд: этого человека называли «дежурным по побудке». Затем все спешили к реке, умывались, чистили зубы и собирали вещи, пока другой дежурный, отвечавший за завтрак, разводил костер. «Мы жили просто, — вспоминал Костин. — Завтрак обычно состоял из овсянки, сгущенного молока и большого количества сахара». Через считаные минуты все уже отправлялись в путь. Собирание многообразных данных для докладов, представляемых Фосеттом в КГО, — включая геодезическую и картографическую информацию, зарисовки ландшафта, барометрические и температурные измерения и составление каталогов флоры и фауны, — требовало изнурительной работы, и Фосетт трудился не покладая рук. «Бездеятельность — вот что было для меня невыносимо», — как-то заметил он. Казалось, джунгли усилили главные черты его натуры — храбрость и выносливость наряду со вспыльчивостью и нетерпимостью к чужой слабости. Он разрешал своим людям делать лишь короткий перерыв на обед (когда им удавалось перекусить галетами), а остальное время они должны были постоянно идти вперед, в общей сложности до двенадцати часов в день.

Перед самым заходом солнца он наконец давал сигнал разбить лагерь. Уиллис, повар, отвечал за приготовление ужина и добавлял в порошковый суп тех животных, которых отряду удалось добыть. Голод все превращал в деликатес: броненосцев, пресноводных скатов, черепах, анаконд, крыс. «Обезьян здесь охотно употребляют в пищу, — отмечал Фосетт. — Мясо их довольно вкусное, но сама идея на первых порах отвращала меня, так как, когда их растягивали над костром, чтобы палить шерсть, они были удивительно похожи на людей».

Начав продвигаться по джунглям, Фосетт и его люди стали более уязвимыми для хищников. Однажды стадо белогубых диких свиней-пекари ринулось на Чиверса и переводчика, которые стали палить из своих ружей наобум, а Уиллис забрался на дерево, чтобы его не подстрелили собственные спутники. Смертельно опасно было даже касаться некоторых лягушек: Phyllobares terribilis (лягушка-листолаз), обитающая в Колумбийской Амазонии, содержит в себе достаточно яда, чтобы убить сотню людей. Однажды Фосетт наступил на коралловую змею, чей яд парализует центральную нервную систему человека, вызывая смерть от удушья. Фосетт поражался: в Амазонии животное царство «настроено против человека, как нигде в мире».

Но больше всего Фосетта и его спутников беспокоили не крупные хищники, а неутомимые насекомые. Муравьи сауба, способные за одну ночь обратить одежду и рюкзаки путешественников в труху. Клещи, впивающиеся, точно пиявки (еще одна напасть), и красные мохнатые песчаные блохи, пожирающие человеческую плоть. Многоножки, брызжущие цианидом. Черви-паразиты, вызывающие слепоту. Местные оводы, протыкающие яйцекладом одежду и откладывающие под кожу яйца, из которых потом вылупляются личинки, буравящие тело. Почти невидимые кусачие мошки-пиумы, из-за которых на теле у путешественников не было живого места. А еще — «целующие жучки», кусающие жертву в губы, тем самым передавая ей простейшее под названием Trypanosoma cruzi; двадцать лет спустя человек, считавший, что выбрался из джунглей целым и невредимым, начинал умирать от опухоли сердца или мозга. Но опаснее всего были москиты. Они служили разносчиком чего угодно — от малярии до «сокрушающей кости» лихорадки, от слоновой болезни до желтой лихорадки. «[Москиты] представляют собой главную и почти единственную причину, по которой Амазония остается фронтиром, который еще предстоит завоевать», — писал Уиллард Прайс в своей книге 1952 года «Диковинная Амазонка».

Фосетт и его спутники заворачивались в сетки, но и этого было недостаточно. «Мошки набрасывались на нас тучами, — писал Фосетт, — и мы были вынуждены закрыть с обеих сторон [лодочный] навес из пальмовых листьев сетками от комаров и надеть накомарники. Несмотря на все эти защитные меры, наши руки и лица вскоре покрылись множеством крошечных зудящих кровяных волдырей». При этом полворины, настолько мелкие насекомые, что они напоминали порошок, прятались в волосах у Фосетта и его компаньонов. Нередко путешественники не могли думать ни о чем, кроме насекомых. Они постепенно научились отличать их по писку, издаваемому крыльями, трущимися друг о друга в полете. («Табаны[43] появлялись поодиночке, но сейчас же объявляли о своем присутствии: казалось, будто в вас втыкается иголка», — отмечал Фосетт.) Насекомые мучили путешественников, доводя их почти до безумия, как показывает дневник натуралиста, позже участвовавшего в одной из экспедиций Фосетта:

20 октября. Атакованы в гамаках крошечными мошками не больше 1/10 дюйма в длину; москитные сетки не защищают; мошки кусают всю ночь, не давая спать.

21 октября. Еще одна бессонная ночь из-за комаров-кровососов.

22 октября. Мое тело — сплошь волдыри от укусов насекомых, запястья и кисти рук распухли от укусов крошечных комаров. 2 ночи почти без сна — просто ужасно… Дождь весь день, весь вечер и почти всю ночь. Мои башмаки как промокли с самого начала, так и не высыхали… Самые жуткие клещи за все время.

23 октября. Чудовищная ночь с самыми мерзкими кусачими комарами; даже дым не помогает.

24 октября. Серьезно болен из-за этих насекомых. Запястья и кисти рук распухли. Мажем конечности йодом.

25 октября. Поднялись, чтобы обнаружить термитов, заполнивших все, что лежит на земле… Кровососущие комары по-прежнему с нами.

30 октября. Пчелы, летящие на запах пота, комары и «полворины» (кровососущие комары) ужасны.

2 ноября. В правом глазу у меня все ужасно мутится из-за комаров.

3 ноября. Пчелы и комары чудовищнее, чем прежде; воистину, «нет мира уставшим».[44]

5 ноября. Мое первое столкновение с пчелами, пожирающими живую плоть и падаль. Тучи кусачих комаров, такого мы еще не видели, они делают пищу невозможной для еды, наполняя ее своими омерзительными телами, брюшко у каждого красное, разбухшее от нашей крови, это отвратительно.

Через полгода после начала экспедиции большинство ее участников, в том числе и Чиверс, страдали от лихорадки. Их мучила ненасытная жажда, раскалывающие череп головные боли и неудержимая дрожь. Мышцы у них дрожали так сильно, что мешали ходить. Почти все они заразились желтой лихорадкой или малярией. При желтой лихорадке больше всего опасались, когда больной начинал выплевывать пригоршни крови (так называемая черная рвота): это означало, что смерть близка. В случае же малярии (которой, по некоторым оценкам, были в то время заражены свыше восьмидесяти процентов работавших в бассейне Амазонки) у больного иногда начинались галлюцинации, после чего он мог впасть в состояние комы и умереть. Однажды Фосетт плыл на лодке, четверо из пассажиров которой заболели и вскоре умерли. Взяв весла, он помог вырыть им могилы на берегу. Единственным надгробным памятником им, по словам Фосетта, стали «две ветки, сложенные крест-накрест и перевязанные травой».

Однажды утром Фосетт заметил цепочку каких-то отпечатков на илистом берегу. Он наклонился, чтобы осмотреть их. Это были следы человека. Фосетт обыскал близлежащий лес и обнаружил сломанные ветви и примятые листья. Их выслеживали индейцы.

Фосетту говорили, что по берегам реки Абунан обитают индейцы пакагуара, которые, по слухам, похищают всех проходящих чужаков и уносят их в глубину леса. О двух других племенах (паринтинин, жившем севернее, и каничана, обитавшем на южных равнинах Можо) поговаривали, что они — людоеды. Один миссионер в 1781 году писал: «Когда [каничана] ловят пленников во время своих войн, они либо вечно держат их в рабстве, либо жарят их, дабы пожрать на своих пирах. Из черепов убитых они делают чаши для питья». Хотя западные люди были в свое время чересчур увлечены самой идеей людоедства (Ричард Бертон[45] вместе с некоторыми друзьями даже устраивал регулярные вечеринки — «Клуб каннибалов») и часто преувеличивали его масштабы, стремясь оправдать завоевание аборигенов, нет никаких сомнений, что некоторые амазонские племена его практиковали, будь то в ритуальных целях или из мести. Гуаяки, практиковавшие ритуальный каннибализм по отношению к умершим соплеменникам, четвертовали тела покойников бамбуковым ножом, отсекая голову и конечности от туловища. «Голову и кишки готовят по иному „рецепту“, нежели мышечные ткани или внутренние органы, — объяснял антрополог Пьер Кластр, который в начале 1960-х некоторое время изучал это племя. — Голову сначала тщательно бреют… затем варят в глиняных горшках, точно так же, как и кишки. Что касается годных в пишу мышц и внутренних органов, то их помещают на большую деревянную жаровню, под которой разведен огонь… Мясо медленно поджаривается, и жар вытапливает жир, который постепенно собирают с помощью кото [щетки]. Когда мясо считается „готовым“, его делят между всеми присутствующими. То, что не съедается на месте, оставляют в корзинах у женщин и используют в пищу на следующий день. Что касается костей, то их разламывают и высасывают из них мозг, до которого особенно лакомы женщины». Из-за пристрастия гуаяки к человеческой плоти сами они именуют себя «аче кирава» — «гуаяки, поедатели человечьего жира».

Фосетт изучал окружающий лес, высматривая индейских воинов. Амазонские племена умели выслеживать и преследовать врагов. Некоторые любили заранее оповестить о нападении, но большинство предпочитало использовать лес в качестве дополнительного прикрытия. Они разрисовывали тела и лица черным древесным углем и красным соком ягод и фруктов. Их оружие — духовые трубки и луки — разило безмолвно, не давая жертве времени убежать. Были такие племена, из-за которых лес делался особенно опасным для Фосетта и его людей: эти индейцы смазывали концы стрел смертоносным ядом пресноводных скатов и лягушек-древолазов или же использовали кусачих муравьев-солдат, чтобы затянуть свои ранения во время битвы.

Напротив, у Фосетта и его отряда не было никакого опыта жизни в джунглях. Они были, как признался Костин во время своего первого путешествия, «желторотыми новичками». Большинство — больны, истощены и голодны: идеальная добыча.

В эту ночь Фосетт и его люди находились в крайнем напряжении. Перед тем как тронуться в путь, Фосетт заставил каждого согласиться с, казалось бы, самоубийственным приказом: они не должны стрелять в индейцев ни при каких обстоятельствах. Когда в Королевском географическом обществе узнали о распоряжениях Фосетта, один из его членов, знакомый с особенностями региона, предупредил, что этот метод может «способствовать массовой расправе». Фосетт соглашался, что его подход, не опирающийся на насилие, сопряжен с «безумным риском». Однако он заявлял, что выбор такого метода продиктован не только соображениями нравственности: для небольшого отряда, который туземцы легко могут одолеть благодаря численному перевесу, это единственный способ продемонстрировать свои дружественные намерения.

И вот — потрескивал костерок, все лежали в гамаках и вслушивались в неумолкающий шум леса. Путешественники пытались распознать каждый звук: вот орех упал в реку, вот трутся друг о друга сучья деревьев, вот зудят москиты, вот ревет ягуар. Вдруг им показалось, что в джунглях все замолкло, и тут темноту прорезал какой-то скрип. Сами они не могли никого разглядеть, но знали, что их могут увидеть. «Очень неприятно все время знать, что за каждым твоим движением наблюдают, и почти совсем не видеть тех, кто за тобою следит», — писал Фосетт.

В один из таких дней лодки достигли череды порогов, лоцман вышел на берег и отправился в глубь леса, чтобы найти, где их можно обогнуть. Прошло уже много времени, но от него не было ни слуху ни духу, так что Фосетт вместе с несколькими своими людьми отправился на поиски. Они прорубались сквозь джунгли на протяжении полумили — и вдруг набрели на тело лоцмана, пронзенное сорока двумя стрелами.

Ими стала овладевать паника. Однажды, когда лодки подошли к череде порогов, Уиллис вдруг закричал: «Дикари!» И в самом деле, те стояли на берегах. «Их тела были сплошь раскрашены, — писал Фосетт, добавляя: — Мочки их ушей были оттянуты так, что свободно свисали, из ноздрей торчали иглы дикобраза». Он попытался установить с ними контакт, но остальные находившиеся в лодке стали кричать и яростно грести прочь. Индейцы навели свои шестифутовые луки и стали пускать в них стрелы. «Одна из них с каким-то злобным чмоканьем пробила борт лодки — доску толщиной в полтора дюйма», — сообщает Фосетт. Затем лодка понеслась по стремнинам, на время оставив племя позади.

Еще до этого столкновения Фосетт видел, что его люди все больше расклеиваются — особенно Чиверс. Фосетт заметил, что он «начал сдавать», и решил, освободив Чиверса от его обязанностей, вместе с несколькими другими участниками экспедиции отправить обратно на фронтир. Между тем двое его людей умерли от лихорадки. Сам Фосетт тосковал по своей семье. Какого же надо свалять дурака, недоумевал Фосетт, чтобы сменить комфорт его прежней армейской службы на подобные условия? В его отсутствие родился его второй сын Брайан. «Я испытывал сильное искушение отказаться от продолжения экспедиции и вернуться домой», — признавался Фосетт. Однако, в отличие от своих спутников, Фосетт чувствовал себя хорошо. Он страдал от голода и лишений, но кожа у него не пожелтела, температура оставалась нормальной, и его не рвало кровью. Позже Джон Келти, секретарь Королевского географического общества, написал жене Фосетта: «Я не понимаю, как он мог выжить, разве что он обладает исключительной конституцией». Фосетт отмечал, что в этих краях «здоровый человек считался уродом, исключением, чем-то из ряда вон выходящим».

Несмотря на свое страстное желание вернуться домой, Фосетт вместе с Уиллисом и переводчиком продолжал геодезические и картографические исследования границы между Боливией и Бразилией, прорубаясь в джунгли все дальше и дальше, миля за милей. В мае 1907 года он прошел весь маршрут и представил результаты своей экспедиции членам Южноамериканской демаркационной комиссии и КГО. Те восприняли их с недоверием. Фосетт заново прочертил границы в Южной Америке — и проделал это почти на год раньше намеченного срока.

Глава 9

Секретные документы

Во время пребывания в Англии я попытался разыскать потомков Фосетта, которые, возможно, сумели бы рассказать мне больше и о самом путешественнике, и о его пути к городу Z. Жена и дети Фосетта давно умерли, но в уэльском Кардиффе я нашел одну из его внучек — Ролетт де Монте-Герин, чья мать Джоан была единственной дочерью Фосетта. Ролетт жила в одноэтажном доме с оштукатуренными стенами и окнами в деревянных рамах: неожиданное место, совсем не соответствовавшее той славе, которая некогда окружала ее семью. Это была миниатюрная энергичная женщина пятидесяти с лишним лет, с коротко подстриженными темными волосами и в очках; она любовно называла дедушку инициалами — ПГФ. («Так всегда звала его мама и все в нашей семье».) Жена и дети Фосетта, после того как их годами преследовали репортеры, в конце концов укрылись от глаз публики, но его внучка Ролетт радушно пригласила меня прямо на свою кухню. Когда я рассказал ей о своих планах разведать маршрут Фосетта, она заметила:

— Вы не очень-то похожи на путешественника.

— Пожалуй.

— Вам надо бы получше питаться, если вы собрались в джунгли.

Она стала открывать буфеты, доставать горшочки и сковородки, а потом повернулась к газовой плите. Вскоре кухонный стол был уставлен едой: здесь были чаши с ризотто, овощи, отваренные на пару, хлеб домашней выпечки и горячий яблочный пирог.

— Это все вегетарианское, — сообщила она. — ПГФ считал, что такая еда повышает выносливость. И потом, ему не нравилось убивать животных без особой необходимости.

Когда мы сели за стол, появилась Изабель, двадцатитрехлетняя дочь Ролетт. Волосы у нее оказались еще короче, чем у матери, а в глазах было что-то от энергичного взгляда прадеда. Она работала пилотом в компании «Бритиш эйруэйз».

— Завидую я прадедушке, — призналась Изабель. — В его времена все еще можно было просто отправиться куда-нибудь и открыть какую-то неизвестную часть мира. А теперь куда пойдешь?

Ролетт поместила в центр стола старинный серебряный сосуд.

— Я ее вынула специально для вас, — провозгласила она. — Это крестильная чашка[46] ПГФ.

Я поднес ее поближе к свету. На одном боку были выгравированы цветы и бутоны, на другом выведено число «1867» — год рождения Фосетта.

Мы какое-то время ели и болтали, и наконец я спросил у нее о том, что давно занимало мои мысли: могу ли я, подобно многим другим поисковым партиям, полагаться при определении своего маршрута на координаты Лагеря мертвой лошади, приведенные в «Неоконченном путешествии»?

— С ними лучше быть поосторожнее, — посоветовала Ролетт.

— Что вы имеете в виду?

— ПГФ вписал их, чтобы сбить других со следа. Для отвода глаз.

Эта новость и ошеломила меня, и повергла в беспокойство: если это так, значит, многие искатели Фосетта с самого начала двигались не в том направлении — и, скорее всего, шли на верную гибель. Когда я спросил, почему Брайан Фосетт, редактировавший книгу, поддержал этот обман, она объяснила, что он хотел выполнить волю отца и брата. Чем больше она говорила, тем больше я понимал: то, что для многих было интригующей тайной, для ее семьи стало трагедией. Когда мы закончили ужинать, Ролетт произнесла:

— Когда кто-то исчезает, это не похоже на обычную смерть. Нет ощущения конца.

(Позже она сказала мне: «Знаете, когда умирала моя мать, я ей сказала: что ж, ты хотя бы узнаешь наконец, что сталось с ПГФ и Джеком».)

Ролетт надолго замолчала, словно пытаясь на что-то решиться. А потом спросила:

— Вы правда хотите узнать, что случилось с моим дедом?

— Да. Если это возможно.

— Я хочу вам кое-что показать.

Она провела меня в заднюю комнату и открыла большой деревянный сундук. Внутри лежало несколько книг в кожаных переплетах. Обложки у них были потертые и разлохмаченные, переплеты разлезлись. Некоторые удерживали лишь веревочки, завязанные бантиком.

— Что это? — спросил я.

— Дневники и путевые записные книжки ПГФ. — Она передала их мне. — Можете их посмотреть, но только очень осторожно.

Я открыл одну книжку, датированную 1909 годом. Обложка оставила у меня на пальцах черные пятна — видимо, это смесь викторианской пыли и грязи джунглей, подумалось мне. Страницы норовили выпасть, когда я их переворачивал, и я бережно придерживал их большим и указательным пальцами. Узнавая мельчайший почерк Фосетта, я испытывал странное чувство. Передо мной — нечто такое, что Фосетт когда-то тоже держал в руках, нечто содержащее его самые сокровенные мысли, нечто такое, что мало кто когда-либо видел. Писательница Джанет Малькольм как-то сравнила биографа с «профессиональным взломщиком, проникающим в дом и роющимся в определенных ящиках, где, как он считает, должны лежать драгоценности и деньги, и затем радостно уносящим свою добычу».

Я уселся на диван в гостиной. В этой книжке содержались сведения за почти все годы с 1906-го (первая его экспедиция) по 1921-й (его предпоследнее путешествие); очевидно, он вел путевой дневник в каждой из экспедиций, кратко записывая свои наблюдения. Многие из этих записей были дополнены картами, а также геодезическими и картографическими расчетами. На внутренних страницах обложки были стихи, которые он переписал, чтобы читать их в джунглях, когда почувствует одиночество и отчаяние. Одно стихотворение, похоже, адресовалось Нине:

Любовь моя! Мужайся —

Я твой навек.

Фосетт выписал также строки из «Одиночества» Эллы Уилер Уилкокс:

Но умереть помочь тебе никто не в силах.

Всегда есть место в залах наслажденья

Для шествий длинных и великолепных,

Но через тесные туннели боли

Пройти должны поодиночке мы.

Многие из этих дневников[47] были заполнены вполне бытовыми заметками, не рассчитанными на вечность: «9 июля… Бессонная ночь… Середина дня: мокро, сильный дождь… 11 июля… С полуночи — ливень. Дошел [до лагеря] по тропе, поймал рыбу… 17 июля… плавал на ту сторону реки за бальсой [плотом]». И вдруг, мимоходом, — запись, показывающая всю мучительность его состояния: «Чувствую себя очень плохо… Ночью принял 1 [флакон] морфия, чтобы отдохнуть от боли в ступнях. Из-за этого очень сильно заболел живот, пришлось сунуть палец в глотку, чтобы вырвало».

Из соседней комнаты донесся громкий звук, я поднял голову: Изабель сидела там за компьютерной игрой. Я взял еще одну книжку. На ней был замок, призванный защитить ее содержимое.

— Это его «Книга сокровищ», — пояснила Ролетт.

Замок давно расшатался; в этой книжке хранились рассказы о кладах, собранные Фосеттом (например, о Галла-пита-Галла), а также карты, показывающие места, где они, возможно, залегают: «В этой пещере — сокровище, о существовании коего известно мне, и только мне».

В более поздних дневниках, когда он стал заниматься расследованием дела о Z, Фосетт делал больше археологических пометок. Здесь встречались изображения причудливых иероглифов. Индейцы ботокуды, ныне практически вымершие, в свое время поведали ему легенду о большом городе, «необычайно богатом, золото в нем сверкает, как огонь». Приписка Фосетта: «Можно предположить, что это Z». Когда ему показалось, что он приближается к цели, он стал еще более скрытным. В записях 1921 года он приводит «шифр», который, по всей видимости, разработал вместе с женой для того, чтобы использовать в адресуемых ей сообщениях:

78804 Kratzbank = Открытия, соответствующие описаниям

78806 Kratzfuss = Богатства чудесные и значительные

78808 Kratzka = Города обнаружены, будущее обеспечено

Изучая эти записи, я заметил на полях одной из страниц слово «мертвой». Приглядевшись, я разглядел рядом с ним еще два слова. Получилось «Лагерь мертвой лошади». Ниже стояли координаты, и я быстро пролистал свою записную книжку, куда прежде скопировал широту и долготу лагеря из «Неоконченного путешествия». Они существенно отличались.

Несколько часов я просматривал дневники, делая пометки. Я думал уже, что больше мне здесь нечем поживиться, когда появилась Ролетт и объявила, что хочет показать мне еще одну вещь. Она исчезла в задней комнате, и я слышал, как она роется в шкафчиках и ящиках, что-то бормоча себе под нос. Через несколько минут она вернулась с какой-то книгой, раскрытой на фотографии.

— Не знаю, куда я его засунула, — проговорила она, — но я хотя бы покажу вам, как оно выглядит.

Это был снимок Фосеттова золотого кольца с печаткой, на котором был выгравирован фамильный девиз — «Nec aspera terrent», или, в вольном переводе, «К черту препятствия». В 1979 году англичанин Брайан Райдаут, снимавший в Бразилии фильм о дикой природе, услышал толки о том, что это кольцо якобы объявилось в одном магазинчике в Куябе, столице штата Мату-Гросу. К тому времени, как Райдаут сумел найти эту лавочку, ее хозяин уже умер. Однако жена хозяина, порывшись в его вещах, нашла кольцо полковника Фосетта.

— Это последняя реальная вещь, которая нам осталась от той его экспедиции, — произнесла Ролетт.

Она сказала, что ей страстно хотелось узнать о кольце побольше, и однажды она отнесла его к экстрасенсу.

— И вы что-нибудь узнали? — поинтересовался я.

Она опустила глаза, посмотрев на фотографию, потом снова подняла на меня взгляд.

— Это кольцо окуналось в кровь.

Глава 10

Зеленый ад

— Вы в игре? — спросил Фосетт.[48]

Он вернулся в джунгли вскоре после завершения предыдущей экспедиции и теперь пытался уговорить своего нового помощника, Фрэнка Фишера, отправиться исследовать реку Рио-Верде, протекающую вдоль бразильско-боливийской границы.

Фишер, сорокаоднолетний английский инженер и член КГО, колебался. Демаркационная комиссия не поручала отряду изучать Рио-Верде; она лишь просила провести геодезическое и картографическое исследование района на юго-востоке Бразилии, близ Корумбы, — но Фосетт настаивал, чтобы они прошли вдоль реки, по территории, которая почти не была обозначена на картах: никто даже не знал, где эта река начинается.

Наконец Фишер ответил:

— Что ж, я готов.

И добавил:

— Хотя, конечно, контракт от нас этого не требует.

Это была лишь вторая южноамериканская экспедиция Фосетта, но она оказалась решающей как для его понимания Амазонии, так и для его развития как ученого. Фосетт, Фишер и еще семь человек, которых завербовали для этого похода, выдвинулись из Корумбы, пройдя пешком через джунгли на северо-запад более четырехсот миль, после чего пересели на два деревянных плота, сделанных на месте. Быстрины были стремительны, чему способствовали ливни и большие пороги, и плоты летели над камнями, то и дело норовя перевернуться в пенящуюся и ревущую воду, путешественники кричали: «держись!», а Фосетт, с горящими глазами, в нахлобученной на голову ковбойской шляпе, рулил бамбуковым шестом, держа его на отлете, чтобы не проткнуть себе грудь. Рафтинг по речным порогам тогда еще не стал отдельным видом спорта, но Фосетт предвосхитил его появление: «Когда… предприимчивый путешественник будет вынужден сделать свою собственную бальсу [плот] и управляться с ним, он почувствует восторг и возбуждение, какие могут дать лишь редкие виды спорта». Между тем одно дело — мчаться по порогам знакомой реки, а совсем другое — сплавляться по стремнинам, не отмеченным ни на одной карте и грозящим в любой момент обернуться водопадом высотой в сотни футов. Если кто-то из участников экспедиции упадет за борт и ухватится за край плота, он обязательно перевернет его. Единственный достойный выход из положения — тонуть.

Путешественники проплыли мимо гор Рикардо Франко — причудливых плато из песчаника, поднимавшихся на три тысячи футов. «Их не тронуло ни время, ни нога человека, — писал Фосетт. — Они стояли как некий затерянный мир, покрытые лесом до самых вершин, и лишь воображение могло рисовать картину оставшихся там следов исчезнувшего далекого прошлого». (Рассказывали, что Конан Дойл, выбирая местоположение для своего Затерянного мира, явно взял за основу эти плоскогорья — по крайней мере, в какой-то степени.[49])

Фосетт и его спутники петляли по ущелью, и вскоре пороги стали непреодолимыми.

— Что нам теперь делать? — спросил один из его людей.

— Ничего не попишешь, — отвечал Фосетт. — Нам придется бросить все, что мы не можем тащить на спине, и следовать вдоль реки по берегу.

Фосетт приказал участникам похода оставить при себе лишь самое необходимое: гамаки, винтовки, москитные сетки и инструменты для геодезических и картографических исследований.

— А как же наши запасы пищи? — поинтересовался Фишер.

Фосетт ответил, что они захватят с собой лишь рацион на несколько дней. Затем им придется питаться тем, что дает земля, — подобно индейцам, чей костер они недавно заметили в отдалении.

Несмотря на то что они упорно прорубались, прорезались, продирались и протискивались сквозь джунгли от рассвета до заката, обычно им удавалось продвинуться вперед не более чем на полмили в день. Ноги у них вязли в грязи. Обувь распадалась на глазах. В глазах мутилось из-за крошечных пчелок, привлеченных запахом пота и атаковавших их зрачки. (Бразильцы называют их «глазолизами».) Однако Фосетт считал шаги и забирался на возвышенные береговые точки, откуда удобнее ориентироваться по звездам, как будто, сведя этот дикий край к цифрам и диаграммам, он мог победить его. Его спутникам не нужны были путеводные знаки. Они и без того знали, где находятся: в зеленом аду.

Они должны были беречь запасы еды, однако большинство не удержалось и быстро прикончило последнее. К девятому дню пешего пути у экспедиции не осталось продуктов. Так Фосетт столкнулся с тем, что уже познали на своем опыте многочисленные путешественники начиная с Орельяны, с тем, что могло бы стать основой научной теории «поддельного рая»: в самых густых джунглях мира трудно отыскать хоть крошку съестного.

Среди всех фокусов Амазонии этот был, пожалуй, самым дьявольским. Фосетт выразился так: «В лесистой местности смерть от голода кажется почти невероятной, между тем она оказывается более чем возможной». Жадно стремясь отыскать пищу, Фосетт и его спутники находили только стволы деревьев, подпертые другими растениями, да каскады лиан. Едкая плесень и миллиарды термитов и муравьев практически начисто объедали землю в этом лесу. Фосетт пробовал переключиться на поиски дохлых животных, но и их не удавалось найти: каждый труп мгновенно пожирался, возвращаясь в круговорот жизни. Деревья высасывали из почвы остатки питательных веществ, которые к тому же постоянно вымывались дождями и наводнениями. Между тем ползучие растения и деревья соревновались друг с другом, пытаясь добраться до верха лесного полога и поймать хотя бы лучик солнца. Пожалуй, идеальным воплощением этого состязания может служить лиана-матадор, или лиана-убийца: вначале она обвивается вокруг дерева, словно бы нежно обнимая его, а потом начинает душить, похищая и его жизнь, и его место под солнцем.

Хотя эта смертельная борьба за свет, идущая в вышине, приводила к тому, что внизу царила вечная полночь, некоторые млекопитающие все же бродили в джунглях по земле, и там на них могли нападать другие существа. Но даже те звери, которых Фосетт и его спутники могли бы разглядеть, оставались невидимыми для их нетренированных глаз. Летучие мыши прятались в листве. Броненосцы зарывались в землю. Бабочки сливались с древесной корой. Кайманы походили на бревна. Один из видов гусениц придумал более устрашающую маскировку: тело насекомого напоминало смертоносную ямкоголовую змею, с покачивающейся треугольной головой и большими сверкающими глазами. Писатель Кэндис Миллард объясняет в «Реке Сомнения»: «Сельва — не сады изобилия. Совсем наоборот. Ее безмолвные, тенистые коридоры пышной листвы — не тихое прибежище, а скорее величайшее на планете природное поле битвы, где идет неустанная безжалостная война за выживание, в которой ежеминутно участвуют все до единого здешние обитатели».

Фосетт и его спутники поняли, что они — плохие игроки на этом поле. Целыми днями Фосетт, превосходный охотник, обшаривал со своим отрядом окрестные места, но им удавалось добыть лишь горсть орехов да пальмовых листьев. Они пытались рыбачить, будучи уверены, что это обеспечит им пропитание, если учесть, сколько пираний, угрей и дельфинов водится в других реках амазонского бассейна; но, к их огромному удивлению, не смогли выловить ни единой рыбки. Фосетт предположил, что воды чем-то отравлены: и в самом деле, некоторые деревья и другие растения выделяют дубильные кислоты, загрязняющие реки бассейна Амазонки и создавая то, что биологи Эдриан Форсит и Кеннет Мията назвали «водным аналогом пустыни».

Так что Фосетт и его спутники вынуждены были голодными брести сквозь джунгли. Люди хотели повернуть назад, но Фосетт был полон решимости отыскать истоки Рио-Верде. Спотыкаясь, они шли вперед, открыв рты в попытке поймать каждую каплю дождя. По ночам их мучил озноб. Фишер пострадал от токандир — ядовитых муравьев, чей укус может вызвать у человека рвоту и острую лихорадку; на ногу другому участнику похода упало дерево, так что его ношу пришлось распределить между остальными. Примерно через месяц после начала пешего перехода они, похоже, достигли истоков реки.[50] Фосетт настаивал на том, чтобы они произвели все необходимые измерения, хотя сам он был настолько истощен, что с трудом мог шевелить конечностями. Отряд ненадолго остановился, чтобы сфотографироваться: на этом снимке они выглядят будто мертвецы, щеки у них ввалились, кожа на лице обтянула скулы, бороды топорщатся, словно лесная поросль, глаза — полубезумные.

Фишер пробормотал, что они «оставят тут свои кости». Прочие молились о спасении.

Фосетт попытался найти более легкий путь назад, но всякий раз, как он выбирал ту или иную тропинку, экспедиция в конце концов оказывалась на отвесном утесе и была вынуждена повернуть. «Главный вопрос теперь был: как долго мы еще протянем, — писал Фосетт. — Если мы вскоре не раздобудем пищи, то настолько ослабеем, что уже не сможем продолжать путь никаким маршрутом». Они уже больше месяца шли почти без всякой еды и теперь жестоко страдали от голода; кровяное давление у них резко упало, тело пожирало собственные ткани. «Голоса спутников и звуки леса теперь доходили до нас будто издалека, словно через какую-то длинную трубу», — описывал это состояние Фосетт. Не способные думать о прошлом и будущем, о чем бы то ни было, кроме пищи, люди стали раздражительными, апатичными, их охватила мания преследования. В столь ослабленном состоянии они становились более уязвимыми для болезней и всякого рода инфекции, и большинство заработало острую лихорадку. Фосетт опасался бунта. Кажется, они уже начали посматривать друг на друга иначе — не как на компаньонов, а как на пищу? Фосетт писал о каннибализме: «Голод притупляет в человеке все лучшие чувства». Он велел Фишеру забрать у всех оружие.

Вскоре Фосетт заметил, что один из его людей исчез. В конце концов он нашел его: тот, скорчившись, сидел под деревом. Фосетт велел ему встать, но тот стал умолять Фосетта оставить его умереть здесь. Он отказывался двинуться с места, и тогда Фосетт вынул нож. Лезвие заблестело перед глазами его спутника; у Фосетта все ныло внутри от голода. Размахивая ножом, Фосетт заставил его подняться на ноги. Если мы и умрем, сказал Фосетт, мы умрем шагая.

Они побрели дальше, и многие, покорившись судьбе, больше не старались прихлопнуть докучных москитов или следить, нет ли поблизости индейцев. «Внезапная смерть, несмотря на сопутствующий ей миг ужаса и агонии, наступает так быстро, что, если взглянуть на дело разумно, она-то и есть самая милосердная — куда милосерднее, чем голод» — так писал Фосетт.

Несколько дней спустя, когда участники экспедиции, продвигаясь вперед, то и дело впадали в забытье, Фосетт заметил оленя — вдалеке, почти вне досягаемости пуль. У него был всего один шанс: если он не попадет, олень скроется. «Ради бога, не промахнитесь, Фосетт!» — прошептал один из его спутников. Фосетт снял с плеча ружье; руки у него почти атрофировались, и он напряг мышцы, чтобы держать ствол неподвижно. Он сделал вдох и нажал на спуск. Звук выстрела разнесся по лесу. Казалось, олень исчез, словно он был плодом их горячечного воображения. Они подобрались поближе и увидели, что животное лежит на земле, истекая кровью. Они изжарили его на костре, съев каждый кусочек, высосав каждую косточку. Через пять дней они набрели на поселок. Однако пятеро из спутников Фосетта, больше половины его отряда, слишком ослабели, чтобы прийти в себя, и вскоре умерли. Когда Фосетт вернулся в Ла-Пас, зеваки провожали его глазами и указывали на него пальцем: он превратился почти в скелет. Он отправил в Королевское географическое общество телеграмму. В ней говорилось: «Адская Верде покорена».[51]

Глава 11

Лагерь мертвой лошади

— Вот, — сказал я жене, указывая на спутниковую картинку на экране компьютера. — Вот куда я направляюсь.

На картинке видны были трещины в земной коре — там, где могучая река и ее притоки безжалостно прорезали землю. Позже я сумел показать ей координаты точнее — с помощью программы Google Earth, которая была выпущена летом 2005 года и позволяет за считаные секунды получить изображение практически любого места на земном шаре с разрешением до считаных метров. Первым делом я ввел наш бруклинский адрес. Спутниковое изображение Земли на экране стало приближаться, точно на него навели управляемую ракету, и превратилось в лоскутное одеяло домов и улиц, а потом я различил балкон нашей квартиры. Уровень четкости был потрясающий. Затем я набрал последние опубликованные координаты Фосетта и стал смотреть, как по экрану мчатся изображения с Карибского моря и Атлантического океана; мелькнули Венесуэла и Гайана, и вот передо мной что-то зеленое, размытое: джунгли. То, что некогда было белым пятном на карте, теперь можно увидеть в мгновение ока.

Жена спросила, откуда я знаю, куда идти, и я рассказал ей о дневниках Фосетта. Я показал ей на карте то место, где, как все считали, находился Лагерь мертвой лошади, а затем продемонстрировал ей другую точку, более чем в ста милях южнее, — по координатам, которые я вычитал в записной книжке Фосетта. После чего я предъявил ей копию документа с отпечатанной надписью «Конфиденциально»: я обнаружил его в Королевском географическом обществе. В отличие от других документов, написанных Фосеттом от руки, этот был аккуратно напечатан. Дата — 13 апреля 1924 года, заглавие — «К вопросу об экспедиции в бассейн Амазонки».

Отчаянно нуждаясь в финансировании, Фосетт, по-видимому, уступил настояниям общества, призывавшего путешественника проявить большую откровенность относительно своих планов. Он объявил, что в результате почти двадцатилетних исследований пришел к выводу: в южной части бассейна Амазонки, между ее притоками Тапажосом и Шингу, находятся «самые значительные остатки древней цивилизации».[52] Фосетт набросал карту этого региона и приложил ее к своему проекту. «Эта область представляет собой самую обширную неизученную территорию в мире, — писал он. — Изыскания португальцев, как и все последующие географические исследования, проводившиеся бразильцами или иностранцами, неизменно ограничивались водными путями». Он же намеревался прорубить путь по суше, между Тапажосом, Шингу и другими притоками, там, куда «никто раньше не проникал». (Признавая, насколько опаснее будет такой маршрут, он требовал дополнительных денег, чтобы «выжившие смогли вернуться в Англию», так как «меня могут убить».)

На одной из страниц своего проекта Фосетт указал ряд координат.

— К чему они относятся? — спросила моя жена.

— Думаю, они указывают направление, в котором он двинулся из Лагеря мертвой лошади.

На другое утро я, запихнув в рюкзак снаряжение и карту, попрощался с женой и маленьким сыном.

— Не глупи там, — напутствовала меня жена.

После чего я доехал до аэропорта и сел на самолет, летящий в Бразилию.

Глава 12

В руках богов

Фосетт писал в дневнике, что впереди у него — «чудесная перспектива возвращения на родину». Мощеные ровные улицы, черепичные крыши коттеджей, увитых плющом, поля, где пасутся овцы, церковные колокола, звонящие сквозь дождь, магазинчики, забитые банками с джемом, супами, лимонадом, печеньем, неаполитанским мороженым[53] и винами, пешеходы, толпящиеся на улицах, среди автобусов, трамваев и такси. Родной дом — это было все, о чем Фосетт мог думать, плывя на пароходе обратно в Англию в конце 1907 года. И вот он снова в Девоне, вместе с Ниной и Джеком, и Джек просто огромный, бегает и болтает, ему уже почти четыре, и маленький Брайан глядит на человека, стоящего в дверях, точно перед ним какой-то незнакомец — каковым он и был. «Мне хотелось забыть о зверствах, о рабстве, убийствах и ужасных болезнях и снова взглянуть на почтенных старых дам, чьи понятия о пороке ограничиваются неблагоразумными поступками такой-то и такой-то горничной, — пишет Фосетт в „Неоконченном путешествии“. — Мне хотелось слушать ежедневную болтовню деревенского священника, беседовать о погоде с деревенскими жителями и читать за утренним завтраком свежую газету. Короче говоря, я хотел быть таким, как все». Он купался в теплой воде с мылом и аккуратно подстригал бороду. Возился в саду, укладывал детей спать, читал у камина и проводил Рождество вместе с семьей — «словно Южной Америки никогда не существовало на свете».

Но вскоре он обнаружил, что ему не сидится на месте. «Где-то в глубине моего существа все время звучал какой-то тоненький голосок, — признавался Фосетт. — Поначалу едва слышный, он набирал силу, и скоро я не мог больше его игнорировать. Это был зов диких, неведомых мест, и я понял, что отныне он будет всегда жить во мне». И добавлял: «К собственному своему удивлению, непостижимо как, я осознал, что люблю этот ад. Он снова держал меня в своих сатанинских объятиях, и я хотел опять видеть его».

И вот, по прошествии всего нескольких месяцев, Фосетт опять собрал вещи и удрал из той среды, что казалась ему «тюремными воротами, которые медленно, но верно смыкаются за мной». В течение следующих полутора десятков лет он осуществлял одну экспедицию за другой: при этом он исследовал тысячи квадратных миль Амазонии и помог заново начертить карту Южной Америки. В этот период он часто относился к жене и детям так же небрежно, как когда-то его собственные родители относились к нему. Нина сравнивала свое существование с жизнью жены моряка: «очень ненадежное и одинокое», притом «без своих собственных средств, ужасающая бедность, особенно заметная, когда у тебя дети». В 1911 году в письме Королевскому географическому обществу Фосетт сознавался, что не должен был бы «подвергать жену этим непрестанным тревогам, когда отправлялся в свои рискованные странствия». (Как-то он показал ей линии на своей ладони, призвав запомнить их хорошенько — ибо когда-нибудь придется «опознавать мой труп».) Тем не менее он по-прежнему вынуждал ее терпеть свои разрушительные неврозы. В каком-то смысле для семьи было легче, когда он отсутствовал: чем дольше он оставался дома, тем раздраженнее он становился. Позже Брайан признался в дневнике: «Я чувствовал облегчение, когда он не стоял над душой».

Нина, со своей стороны, смирила свои амбиции, уступив амбициям мужа. Ежегодное жалованье приблизительно в шестьсот фунтов, выплачиваемое Фосетту демаркационной комиссией, позволяло ей и детям едва-едва сводить концы с концами, и она вынуждена была переезжать из одного съемного дома в другой, живя в тщательно скрываемой нищете. При этом она старалась, чтобы Фосетту не приходилось беспокоиться слишком уж о многом, выполняла те работы по дому, к которым не была приучена прежде (готовила, мыла, чистила, стирала), и воспитывала детей в условиях, которые Брайан назвал как-то «необузданной демократией». Кроме того, Нина служила главным защитником Фосетта, делая все, что было в ее силах, для укрепления его репутации. Когда она узнала, что один из участников экспедиции Фосетта 1910 года вознамерился опубликовать отчет о ней без согласования с руководителем она быстро предупредила мужа, чтобы тот успел воспрепятствовать публикации. Когда же Фосетт писал ей о своих находках, она старалась тут же сделать их достоянием гласности, переправляя информацию в Королевское географическое общество — главным образом через Келти, много лет служившего секретарем организации: он был одним из самых горячих пропагандистов Фосетта и его открытий. (Келти согласился стать крестным отцом Джоан, дочери Фосетта, появившейся на свет в 1910 году.) В одном из характерных для нее посланий Нина писала о Фосетте и его людях: «Они неоднократно чудесным образом избегали смерти, один раз они попали в кораблекрушение на реке, а два раза на них нападали гигантские змеи». Фосетт посвятил «Неоконченное путешествие» своей любимой «Злючке» — «потому что, — пояснял он, — она, моя спутница жизни, во всем разделяла со мной тяготы моего труда».

Однако иногда Нине хотелось быть не домохозяйкой, а исследовательницей джунглей. «Лично я вполне готова сопровождать ПГФ в каком-нибудь его бразильском путешествии», — однажды заявила она своему другу. Она училась ориентироваться по звездам, подобно географам, и старалась сохранять «безукоризненное здоровье»; в 1910 году, навещая Фосетта в Южной Америке, она написала послание, адресованное КГО (оно не было опубликовано), — о своем путешествии на поезде из аргентинского Буэнос-Айреса в чилийский Вальпараисо; этот отчет, полагала она, может оказаться «интересным для всех, кто любит путешествовать». Один раз она увидела «снежные пики Кордильер, которые румянил розовый свет восхода» — зрелище «столь пленительное и величественное, что оно навсегда запечатлевается в памяти».

Фосетт так никогда и не согласился взять ее с собой в джунгли. Однако Нина признавалась в письме другу, что свято верит в «равенство… между мужчиной и женщиной». Она поощряла Джоан в упражнениях на выносливость и рискованных развлечениях вроде заплывов в бурном море на дистанцию в несколько миль. Она писала Келти о его крестнице: «Может быть, настанет день, когда она стяжает лавры Королевского географического общества как женщина-географ — воплотив в жизнь амбициозную мечту, которую ее мать столь долго и тщетно лелеяла!» (Фосетт также призывал Джоан, как и всех своих детей, заниматься крайне рискованными вещами. «Папочка нас безумно веселил, потому что он не осознавал опасность, — позже вспоминала Джоан. — Хотя ему следовало бы. Он вечно подбивал нас лазать по крышам и забираться на деревья… Однажды я упала и повредила себе шейный позвонок, после чего две недели провалялась в постели в жестоком бреду. После этого случая шея у меня так и осталась слегка искривленной».)

Но больше всего жаждал походить на отца Джек. «Судя по всему, мой маленький Джек пройдет, мужая, ту же стадию, что и я, — однажды гордо заметил Фосетт. — Его уже захватывают наши рассказы про Галла-пита-Галла». Фосетт писал и иллюстрировал для Джека всякие истории, изображая его юным искателем приключений, и, когда Фосетт бывал дома, они все делали вместе — совершали походы, играли в крикет, ходили под парусом. Как вспоминает одна родственница, «он души не чаял» в Джеке.

В 1910 году, когда Джек поступил в школу-интернат вместе с Рэли Раймелом, Фосетт послал ему стихи «из далекого дикого края». Стихотворение называлось «Джек идет в школу», и в нем говорилось, в частности, следующее:

Не забывай нас, маленький храбрец,

В тебя мы верим, мама и отец,

Будь храбр как лев, но знай: есть доброта,

Со злом сражаться будь готов всегда…

Не забывай: ты джентльмен, дружок,

Бесстрашен будь, покинув свой порог.

Жизнь коротка, а мир — он так широк,

Мы лишь морщинка в океане дней,

Так наслаждайся жизнью от души,

Вбирай в нее все, что лежит вокруг,

Но помни: ты же джентльмен, мой друг.

Придет пора — и с гордостью опять

Мы годы детства будем вспоминать.

Тогда же, в отдельном письме, адресованном Нине, Фосетт говорил о характере сына и о его будущности: «Думаю, из него вырастет вожак, может быть — оратор; человек всегда независимый, дружелюбный, гибкий, возможно, он далеко пойдет… клубок нервов — неутомимой нервной энергии — лучший из мальчиков — способный на крайние поступки — чувствительный и гордый — дитя, которого мы так жаждали и которое, думаю, мы породили ради некой пока сокрытой от нас цели».

Между тем слава о подвигах Фосетта-путешественника начинала распространяться все шире. Хотя в его деяниях не хватало каких-то всем понятных достижений в чистом виде, — для этого ему надо было бы, к примеру, дойти до Северного полюса или взобраться на вершину Эвереста, — экспедиции в Амазонию способны были затмить подобные триумфы: ни один человек до сих пор не покорил ее, а Фосетт, буквально по дюйму продвигаясь в глубину джунглей, следя за изгибами рек и горных хребтов, классифицируя редкие виды и изучая туземцев, сделал для исследования этого региона столько, сколько не удавалось больше никому. Позже один журналист заметил: «Вероятно, он был самым выдающимся в мире специалистом по Южной Америке». Уильям С. Барклай, член КГО, отзывался о Фосетте так: «Я много лет считал его одним из лучших специалистов в этой области, какие когда-либо жили на свете».

Он совершал свои подвиги в ту эпоху, когда Британия, после смерти королевы Виктории и с подъемом Германии, начала беспокоиться о судьбе своей империи. Эти сомнения усугублялись тем фактом, что, как заявлял один английский генерал, 60 % юношей в стране по своим физическим кондициям не годны к военной службе; прибавьте к этому лихорадочную тревогу, возбуждаемую многочисленными апокалиптическими романами, в числе которых был «Анархист Хартман, или Кошмар в большом городе», написанный Эдвардом, старшим братом Фосетта. Этот популярнейший в свое время фантастический роман, опубликованный в 1893 году, описывал подпольную ячейку анархистов (страдающих «недугом, возросшим из слишком изнеженных форм цивилизации»), которые изобретают летательный аппарат под названием «Аттила» — прообраз будущих аэропланов — и, в сцене, предвосхитившей немецкий блицкриг Второй мировой, бомбят с него Лондон. («Бельведеры зданий Парламента падали, а их стены рушились в разные стороны, когда между ними разрывались бомбы».) общественность была так обеспокоена состоянием викторианского человека, что правительство даже создало специальный следственный орган — Межведомственный комитет по вопросам физической деградации.

Пресса ухватилась за достижения Фосетта, изображая его в образе одного из героев его собственного детства и поднимая его на щит в качестве идеального противовеса общенациональной неврастении и безволию. В одной из газет провозглашалось: «Соблазн непознанных краев не утратил своей власти над людьми бесстрашными и изобретательными — тем характером, который столь замечательно воплощает собой майор Фосетт». Один журнал призывал детей подражать ему: «Вот истинный скаут, примеру которого вы должны следовать! Он отбрасывает всякие мысли о собственной безопасности и комфорте, чтобы выполнять долг, который на него возложен».

В начале 1911 года, на лекции в Королевском географическом обществе, где он представлял свои открытия, десятки ученых и путешественников со всей Европы заполнили зал, желая лицезреть «амазонского Ливингстона». Жестом пригласив его выйти вперед, Леонард, сын Чарльза Дарвина, ставший теперь председателем общества, рассказал, как Фосетт наносил на карту «территории, куда не заходил прежде ни один европеец» и плыл вверх по рекам, по которым «никто прежде не поднимался». Дарвин добавил, что Фосетт показал: остались еще на Земле места, «где исследователь может продвигаться вперед, демонстрируя упорство, энергию, отвагу, умение предвидеть, — все качества истинного первооткрывателя тех времен, которые ныне уходят в прошлое».

Хотя Фосетт частенько заявлял, что «не особенно ищет славы», ему явно льстило такое внимание. (Среди его хобби было вырезание и наклеивание статей о себе в специальный альбом.) Показывая начерченные им карты, а с помощью «волшебного фонаря» — слайды с изображением джунглей, он объявил собравшимся:

Я надеюсь, что широкое распространение известий об этих исследованиях может привлечь других любителей приключений в эту незаслуженно забытую часть света. Но следует помнить о том, как велики трудности, о том, как длинен список случившихся в тех краях трагедий, ибо те немногочисленные уголки, что пока остаются непознанными, дорого продают свои секреты. Совершенно не желая превозносить себя, я должен заверить вас, что требуется огромный энтузиазм для того, чтобы год за годом успешно строить мост через широкую пропасть, отделяющую комфорт цивилизации от весьма ощутимого риска, от тех невзгод, что подстерегают вас на каждом шагу в нехоженых лесах этого континента, который по-прежнему мало изучен.

Присутствующий здесь же представитель Боливии говорил о новых картах Южной Америки: — Должен отметить, что это было совершено благодаря смелости майора Фосетта… Если бы у нас было еще несколько таких, как он, то, я уверен, в мире не осталось бы ни единого неисследованного района.

Росту славы Фосетта способствовало то, что он не только отправлялся туда, куда не осмеливался заглянуть больше никто из путешественников, но и совершал это с какой-то нечеловеческой скоростью. Он проделывал за считаные месяцы то, на что другие затрачивали годы: как однажды походя бросил Фосетт, словно о чем-то само собой разумеющемся, «я работаю быстро, и у меня не бывает выходных». Кажется невероятным, но он редко заболевал, если такое вообще с ним случалось. «Он был лихорадкоустойчив», — писал о нем Томас Чарльз Бриджес, популярный в то время автор книг о приключениях, знавший Фосетта лично. Эта особенность путешественника породила бесконечные и неудержимые рассуждения о его физиологии. Бриджес объяснял его устойчивость к недугам «пульсом реже нормального». Один из историков отмечал, что Фосетт был наделен «практически абсолютным иммунитетом к тропическим заболеваниям. Вероятно, это качество и было в нем наиболее экстраординарным. Существовали другие — пусть и немногочисленные — путешественники, которые могли бы сравняться с ним в целеустремленности, храбрости и силе, но по своей сопротивляемости болезням он был уникален». Даже сам Фосетт начинал считать чудом то, что сам он называл «идеальной конституцией».

Кроме того, он поражался собственной способности избегать хищников. Однажды, после того как он перепрыгнул через ямкоголовую змею, он записал в дневнике: «Что меня поразило больше всего — это предупреждение, отданное моим подсознанием, и мгновенная мышечная реакция… Я увидел змею лишь тогда, когда она промелькнула у меня между ногами, но, если можно так сказать, мое внутреннее „я“ не только вовремя заметило ее, но и точно рассчитало, на какую высоту и расстояние она прыгнет, и в соответствии с этим дало команду моему телу». Его коллега по КГО Уильям Барклай, работавший в Боливии и как никто знавший методы работы Фосетта-исследователя, говорил, что с годами у нашего путешественника выработалось «убеждение, что никакая опасность не может его коснуться» и что, как у героя мифов, «все его поступки и все, что с ним происходит, — все это предопределено свыше». Или, как любил повторять Фосетт, «я — в руках богов».

Однако те самые качества, которые делали Фосетта великим путешественником: демоническая ярость, невероятная целеустремленность и чувство почти божественной неуязвимости и бессмертности, — одновременно пугали окружающих. С ним страшно было находиться рядом. Он ничему и никому не позволял становиться на пути у своей цели — или у своей судьбы. Он «готов был путешествовать с меньшим количеством груза и платить за это куда более высокую цену, нежели большинство людей могли счесть возможным или необходимым», — аттестовал его журнал Королевского географического общества. «Кстати: вы поразитесь, когда узнаете, что майор Фосетт предполагал прорубиться в джунгли на расстояние ста миль… за месяц! Большинство просто в изумлении раскрыли бы рты от одной этой мысли!!!»

К тем, кто мог шагать с ним в ногу, Фосетт относился с невероятным расположением. К тем же, кто этого не мог… что ж, в конце концов Фосетт приходил к выводу, что их болезни и даже их смерть служат лишь подтверждением их тайной трусости. «Такие путешествия нельзя совершать легкомысленно, — писал Фосетт, обращаясь к Келти: —…иначе я бы никогда никуда не добрался. К тем, кто может проделывать [такие путешествия], я не испытываю ничего, кроме благодарности и восхищения; тем же, кто этого не может, я сочувствую мало, ибо они брались за эту работу, будучи в трезвом уме; что же касается ленивых и неумелых, то от них мне в любом случае нет никакой пользы». В своих личных бумагах Фосетт проклинал бывшего помощника: «…безнадежная дрянь! Типичный лентяй!» — нацарапав эти слова под наклеенным в альбом вырезок некрологом бедняги (тот утонул в перуанской реке). Несколько человек в свое время были изгнаны из его экспедиций — или же, оскорбленные и ожесточившиеся, дезертировали. «Почему он не останавливался, чтобы дать нам поесть или поспать? — жаловался бывший член его отряда другому исследователю Южной Америки. — Мы вкалывали по двадцать четыре часа в сутки, точно волы под ударами бича».

«Для членов моих отрядов напряжение всегда было слишком сильным, — признавал Фосетт в письме к Келти, добавляя: — Во мне нет снисхождения к неумению».

Келти мягко урезонивал своего друга: «Я очень рад слышать, что вы по-прежнему в превосходной форме. Должно быть, у вас великолепная конституция, коль скоро вам удается вынести все, что вам приходится выносить, и при этом ваше самочувствие нисколько не ухудшается. Боюсь, из-за этого вы становитесь чересчур нетерпимы по отношению к людям, которые пребывают не в такой прекрасной форме, как вы».

Несомненно, Келти имел в виду главным образом одного человека — исследователя, чье сотрудничество с Фосеттом в 1911 году обернулось катастрофой.

Казалось, это был идеальный тандем: Джеймс Мюррей, великий полярный исследователь, и Фосетт, великий амазонский путешественник. Вместе они могли бы преодолеть сотни миль неизведанных джунглей, окружавших реку Хит, пройдя вдоль северо-западной границы Боливии, там, где страна примыкала к Перу. Они планировали создать карту этого региона и изучить его природу и обитателей. Этот поход одобрило Королевское географическое общество — так почему бы и нет?

Мюррей родился в Глазго в 1865 году.[54] Этот сын бакалейщика был склонен к странствиям и обладал блестящим умом; в юности, когда как раз недавно открыли микроорганизмы, Мюррей страстно увлекся их изучением и, вооружившись едва ли не одним только микроскопом да сосудом для сбора образцов, превратился, можно сказать, в эксперта-самоучку, а позже стал признанным во всем мире специалистом в этой области. В 1902 году он участвовал в геодезическом обследовании илистых глубин шотландских озер. Пять лет спустя Эрнест Шеклтон включил Мюррея в состав своей антарктической экспедиции, где тот собрал совершившие переворот в науке данные по морской биологии, физике, оптике и метеорологии. Позже Мюррей стал соавтором книги «Антарктические дни», где, в частности, описывал, как они везли санки по снегу: «Когда ты их тащишь, тебе чересчур жарко, когда отдыхаешь — слишком холодно. А впереди — ледяной барьер, который тянется до самого горизонта». Ненасытно любознательный, тщеславный, непокорный, эксцентричный, безрассудно храбрый самоучка, Мюррей казался двойником Фосетта. Он даже был художником, как и Фосетт. В сентябре 1911 года, когда Мюррей прибыл в Сан-Карлос, форпост на боливийско-перуанской границе, Фосетт заявил в письме, адресованном Королевскому географическому обществу: «Этот человек достоин восхищения, он подходит для нашей цели».

Но если бы кто-нибудь присмотрелся к их характерам пристальнее, он заметил бы тревожные сигналы. Мюррей был всего на два года старше Фосетта, но в свои сорок шесть он выглядел иссохшим и потрепанным; его лицо, с аккуратно подстриженными усами и седеющей шевелюрой, прорезали резкие морщины, а тело имело какие-то нездоровые очертания. Во время экспедиции в Шотландию он пережил физический слом. «У меня тогда был ревматизм, воспалились глаза, бог знает что еще», — вспоминал он. А в экспедиции Шеклтона он был начальником базового лагеря и избежал самых суровых условий.

Более того, от великого полярного исследователя и великого исследователя Амазонии требуются далеко не одни и те же качества. Во многих смыслах эти работы являют полную противоположность друг другу. Полярный исследователь должен уметь выносить едва ли не семидесятиградусный мороз, постоянно сталкиваясь с одними и теми же напастями: обморожениями, трещинами во льду, цингой. Он выглядывает в окно и видит лишь снег и лед, снег и лед — безжалостную белизну. Психологический ужас заключается в том, что этот ландшафт никогда не меняется, и твоя задача — подобно узнику камеры-одиночки, выдержать сенсорную депривацию. Напротив, амазонский путешественник, погруженный в жару, точно в котел, непрерывно испытывает удары по всем своим органам чувств. Вместо льда здесь дождь, и везде, куда бы ни ступил исследователь, его подстерегает новая опасность: то малярийный комар, то копье туземца, то змея, то паук, то пиранья. Сознанию приходится постоянно бороться со страхом: ты словно все время в осаде.

Фосетт давно был убежден, что Амазония — регион более трудный для исследования и более важный в научном отношении (ботаническом, зоологическом, географическом и антропологическом), нежели тот, изучение которого он презрительно именовал изысканиями в «бесплодных голых землях, покрытых вечным льдом». И он с раздражением относился к тому, как сильно полярные исследователи захватили воображение публики и какое гигантское финансирование они получают. В свою очередь, Мюррей был уверен, что его поход с Шеклтоном — путешествие, превозносившееся громче, нежели любое из фосеттовских, — делает его выше того человека, который возглавляет нынешнюю экспедицию.

Пока два путешественника присматривались друг к другу, к ним присоединился Генри Костин, британский капрал, который в 1910 году, устав от армейской жизни, ответил на газетное объявление, которое Фосетт разместил в поисках склонного к приключениям компаньона. Низкорослый и коренастый, с густыми усами а-ля Киплинг и глубоко посаженными глазами, Костин оказался самым выносливым и способным помощником Фосетта. Он был в великолепной физической форме, так как в армии служил инструктором по гимнастике; кроме того, он был стрелком мирового класса. Один из его сыновей позже дал ему следующую краткую характеристику: «Крепыш, не терпящий болтовни».

И наконец, в состав отряда вошел Генри Мэнли, двадцатишестилетний англичанин, указавший в качестве профессии слово «путешественник», однако пока мало где побывавший. С ними отправились также несколько носильщиков-туземцев.

4 октября 1911 года экспедиция приготовилась выступить из Сан-Карлоса и начать пешком продвигаться на север по берегам реки Хит. Один из боливийских офицеров предостерегал Фосетта, не советуя ему идти в этом направлении. «Это невозможно, — говорил он. — Гуарайю [индейцы] — злой народ, и их так много, что они даже осмеливаются появляться здесь и нападать на нас, вооруженных солдат!.. Рискнуть пробраться в самую глубь их страны — чистейшее безумие!»

Но Фосетта это не испугало. Как и Мюррея: в конце концов, разве в джунглях труднее, чем в Антарктике? На первом этапе пути отряд с радостью пользовался вьючными животными, на которых Мюррей вез свои микроскопы и сосуды для образцов. Однажды ночью пораженный Мюррей увидел, как полчища летучих мышей-вампиров пикируют с неба, нападая на вьючных животных. «Несколько миль они прошли с ужасными ранами, истекая кровью», — записал он в дневнике. Передние зубы у летучих мышей были острые как бритва, и они прокалывали ими кожу жертвы так быстро и хирургически точно, что зачастую та даже не просыпалась. Своими желобчатыми языками мыши всасывали кровь, иногда в течение целых сорока минут, выделяя при этом особое вещество, мешавшее крови сворачиваться. Кроме того, мыши могли служить переносчиками одного из видов смертоносных микроорганизмов.

Люди быстро промывали и перевязывали животным раны, чтобы в те не попала инфекция, но это была не единственная их забота: как Костин и Фосетт знали по предыдущему путешествию, эти вампиры питаются и человеческой кровью. «Нас всех искусали летучие мыши-вампиры, — позже вспоминал Костин в письме. — Майора кусали в голову, а меня четыре раза укусили в костяшки пальцев на правой руке, по разу в каждую… Поразительно, сколько крови теряется от таких маленьких ранок».

«Просыпаясь по утрам, мы обнаруживали, что наши гамаки пропитаны кровью, — рассказывал Фосетт, — так как каждая часть тела, соприкасавшаяся с противомоскитной сеткой или высовывавшаяся из-под нее наружу, подвергалась нападению этих мерзких тварей».

В джунглях вьючные животные то и дело спотыкались о скрытые под илом стволы деревьев или норовили провалиться в яму, наполненную грязью, поэтому людям приходилось уговорами, понуканиями и побоями заставлять бедняг двигаться вперед. «Да, нужно иметь железное нутро, чтобы идти сзади и управлять этими животными, — отмечал в своем дневнике один из спутников Фосетта, добавляя: — Меня часто с ног до головы забрызгивало мокрыми сгустками гниющей крови и прочей зловонной мерзостью, которая летела с их израненных голов, кожа которых была постоянно раздражена из-за укусов насекомых. Вчера я вытащил червей палочкой и набил раны теплым свечным салом, смешанным с серой, но я сомневаюсь, что это поможет». Вьючным животным обычно удавалось продержаться в таких условиях не дольше месяца. Еще один исследователь Амазонии писал: «Сами животные представляют собой жалкое зрелище: у них сочится кровь из огромных гниющих ран… пена капает изо рта, на ходу они резко ныряют вперед, изо всех сил пытаясь выстоять в этом подлинном земном аду. И для людей, и для скотины это безотрадное существование, хотя милосердная смерть обычно прерывает жизнь четвероногих». Наконец Фосетт объявил, что они оставят вьючных животных и продолжат путь пешком всего с парой собак, которых он считал лучшими из спутников: умеют охотиться, никогда не жалуются и в самых тяжелых ситуациях верны тебе до конца.

С годами Фосетт установил список самых необходимых вещей, которые его отряд должен нести на спине, так что сейчас каждый рюкзак весил всего фунтов шестьдесят. Когда все грузили на себя снаряжение, Фосетт попросил Мюррея понести еще одну вещь — его лоток для промывки золота. Когда Мюррей потащился сквозь плотную стену джунглей, по бедра в грязи, вес рюкзака его ошеломил. «Я порядком сдал и побрел медленно, то и дело останавливаясь передохнуть»,[55] — писал он в дневнике. Фосетт вынужден был послать к Мюррею носильщика, чтобы помочь нести груз. На другой день Мюррей казался еще более измотанным и отстал от прочих членов отряда при подъеме на вершину, усеянную упавшими деревьями. «Я перебирался через них битый час, — кошмарное занятие, когда на тебе висит тяжеленный рюкзак, — и не продвинулся даже на сотню ярдов, — жаловался Мюррей. — Последние признаки тропы исчезли, я не мог двигаться вперед, я не мог взобраться на крутой холм, я не мог вернуться назад».

Обшаривая глазами лес в поисках Фосетта и остальных, Мюррей услышал где-то внизу шум реки и, надеясь выйти на более легкую дорогу, вытащил мачете и попытался достичь потока, врубаясь в цепкие лианы и громадные древесные корни. Он понимал: «Если заблудишься в таком лесу без мачете, это верная смерть». Сапоги натирали ему ноги; он бросал перед собой рюкзак, а потом, приблизившись, поднимал его и бросал снова. Рев реки становился все громче, и он поспешил на звук, однако ринулся к берегу слишком быстро и потерял равновесие; из рюкзака у него вылетели какие-то вещи… Портрет жены и ее письма. Глядя, как их поглощает вода, он ощутил «невероятный упадок духа».

Он продирался вперед, отчаянно желая найти остальных, пока ночь не погасит тот слабый свет, который просачивался с неба в глубь леса. Он заметил следы чьих-то ног на илистом берегу. Может быть, это гуарайю, о которых он столько слышал? Название их племени означает «воинственные». Потом он заметил вдалеке палатку и заковылял к ней, — чтобы, добравшись до нее, понять, что это валун. Его сознание играло с ним шутки. Он шагал с рассвета, но продвинулся всего на несколько сот ярдов. Темнело, и в припадке паники он взял винтовку и выстрелил в воздух. Ответа не последовало. Ноги у него саднило, он сел и стащил с себя сапоги и носки; кожа с лодыжек была содрана. У него не было с собой пищи, кроме фунта карамели, которой снабдила экспедицию Нина Фосетт. Коробку предполагалось разделить на всех членов отряда, но Мюррей жадно съел половину ее содержимого, запивая конфеты мутной речной водой. В одиночестве лежа в темноте, он выкурил три турецкие сигареты, пытаясь заглушить голод. Потом сознание покинуло его.

Наутро отряд его обнаружил, и Фосетт сделал ему выговор за то, что он замедлил продвижение группы. Но с каждым днем Мюррей отставал все больше. Он не привык к такому острому голоду — когда тебя постоянно, гнетуще, жестоко грызет изнутри, пожирая и душу, и тело. Позже, когда ему дали немного кукурузной муки, он жадно зачерпнул ее листом дерева и смаковал ее, позволяя ей таять на языке. «Я больше ничего не хочу, пусть только меня обеспечивают такой едой до конца моих дней», — просил он. Записи в его дневнике становятся короче и надрывнее:

Работа очень жаркая, порядком вымотался; предложил передохнуть — Фосетт отказал; отстал, один, смог идти дальше, пробиваюсь, ужасно плотные заросли, не могу сквозь них пройти, пробираюсь обратно к берегу реки, очень трудная дорога… вижу еще одну плайю [речной берег] у ближайшей излучины, пытаюсь добраться до нее вброд, но слишком глубоко, возвращаюсь на илистую плайю, уже ночь; собираю упавшие сучья, ветки, лианы, чтобы развести костер и просушить одежду; еды нет, только какие-то сахариновые пилюли, выкурил три сигареты, высосал несколько холодных фруктов, москитов хватает, не мог спать, кусаются, холод, усталость, попробовал снотворное из опиума, бесполезно; странные звуки на реке и в лесу, [муравьед] спустился попить к реке, на том берегу, очень шумел. Кажется, слышал голоса на том берегу, решил, что это, может быть, гуарайю. Одежда вся в грязном песке, песок набивается в рот, ужасная ночь.

Он пытался вести научную работу, но вскоре забросил ее. Другой биолог, позже путешествовавший с Фосеттом, признавался: «Я думал, что сделаю массу ценных записей по естествознанию, но, как показывает мой опыт, когда занимаешься тяжелым физическим трудом, ум совсем не так активен. Думаешь о той конкретной задаче, которая перед тобой стоит, а иногда, похоже, ум блуждает, не сосредоточиваясь на определенной мысли. Что же касается нехватки различных примет цивилизованной жизни, то у тебя нет времени ее замечать — за исключением нехватки пищи, сна или отдыха. Короче говоря, ты доходишь почти до состояния разумного животного».

Однажды вечером, когда Фосетт, Мюррей и остальные добрались до лагеря, они настолько ослабли, что большинство без сил рухнуло на землю, даже не растянув гамаки. Позже Фосетт, видимо уловив витающее в воздухе отчаяние и припомнив то, чему его учили в школе путешественников, попытался развеселить своих спутников. Он вытащил из рюкзака блок-флейту и исполнил «Калабар»,[56] ирландскую народную песню о кораблекрушении, полную черного юмора. Он пел:

Вышло сливочное масло, капитана в том вина,

А команда вся в цинге, а селедка солона,

Черный повар стонет: «В трюме мяса ни кусочка нет».

Капитан ему: «Ешь мыло — вот тебе и весь ответ».

Мюррей не слыхал этой песни уже тридцать лет и теперь подпевал вместе с Костином, который извлек собственную блок-флейту. Мэнли лежал и слушал: звук их голосов и инструментов заглушал вопли обезьян и звон москитов. На мгновение показалось, что они если и не счастливы, то, по крайней мере, способны посмеяться над перспективой собственной смерти.

— Вы не имеете права уставать! — резко крикнул Фосетт Мюррею.

Они находились на одном из двух плотов, которые построили, чтобы подняться по реке Хит. Мюррей сказал, что хотел бы подождать лодку, которая идет за ними следом, но Фосетт решил, что он лишь придумывает повод, чтобы отдохнуть. Как и предупреждал Костин, в столь ужасающих условиях часто возникают внутренние разногласия среди участников похода, и это угрожает выживанию отряда едва ли не больше всего остального. В начале 1540-х годов, во время первой экспедиции европейцев вниз по Амазонке, членов отряда, бросивших командира, обвиняли в «величайшем жестокосердии, какое когда-либо выказывал еретик». В 1561 году участники другой экспедиции в Южную Америку зарезали своего предводителя во сне, а вскоре убили и того человека, которого выбрали ему на смену. У Фосетта был свой взгляд на бунты: как его некогда предупредила приятельница, «в каждом отряде есть свой Иуда».

С каждым днем напряжение между Фосеттом и Мюрреем нарастало. В человеке, которого Костин почтительно именовал «шеф», было нечто пугавшее Мюррея. Фосетт рассчитывал, что «каждый будет делать все, что в его силах», и «презирал» любого, кто поддавался страху. (Как-то Фосетт заметил, что страх — «движущая сила всякого зла», некогда «изгнавшая человека из Эдемского сада».) Каждый год, проведенный в джунглях, похоже, закалял его, делая еще сильнее и фанатичнее, подобно солдату, прошедшему слишком много битв. Он редко прорубал одну-единственную тропу в джунглях: нет, он размахивал мачете, нанося удары во все стороны, точно его одолевали пчелы. Он ярко раскрасил лицо соком ягод, как делали индейские воины, и открыто говорил, что собирается стать туземцем. «В этом нет ничего позорного, — пишет он в „Неоконченном путешествии“. — Наоборот, по моему мнению, они выказывают правильный взгляд на подлинные ценности жизни в противовес мнимым». В своих личных бумагах он записал эти мысли под заголовком «Сбежавшие от цивилизации»: «Цивилизация держит нас не так уж крепко, и жизнь, полная совершеннейшей свободы, без сомнения, привлекает нас, едва мы ее вкусим. „Зов природы“ в крови у многих из нас, и путешествия — тот клапан, через который эта тяга вырывается наружу».

Фосетт, который, судя по всему, воспринимал каждое свое странствие как что-то вроде буддийского ритуала очищения, считал, что с Мюрреем экспедиция никуда не доберется. Биолог был мало приспособлен для Амазонии; более того, его непрестанное нытье снижало боевой дух отряда. Поскольку Мюррей некогда работал под началом Шеклтона, он, похоже, возомнил себе, что может оспаривать приказания Фосетта. Однажды Мюррей толкал через реку плот, нагруженный снаряжением, и поскользнулся из-за сильного течения. Несмотря на предписания Фосетта, он ухватился за край плота, рискуя перевернуть его. Фосетт велел ему отпустить плот и выплывать самостоятельно, но тот не стал этого делать, тем самым подтвердив, что он, как выразился Фосетт, — «красноглазый хлюпик».

Вскоре Фосетт стал подозревать ученого в более серьезных прегрешениях, чем трусость: в воровстве. После случая с пропавшей карамелью кто-то стал похищать другие припасы, предназначенные для всего отряда. Мало какие преступления могли быть страшнее этого. «В подобной экспедиции кража еды равносильна убийству и должна караться точно так же», — писал Теодор Рузвельт о своем путешествии в Амазонию 1914 года. Когда Фосетт обвинил Мюррея в этих кражах, биолог разозлился. «Я рассказал им, что именно съел, — с горечью пишет он, добавляя: — Очевидно, достойным выходом для меня считалась бы голодная смерть». Чуть позже Костин поймал Мюррея с кукурузой, которая, судя по всему, была взята из запасов, предназначавшихся для употребления на более позднем этапе похода. «Где вы ее взяли?» — спросил Костин.

Мюррей ответил, что это излишки из его личных припасов.

Фосетт распорядился, чтобы Мюррею, поскольку тот взял горсть кукурузы, не позволяли есть хлеб, который из нее приготовят. Мюррей заметил, что Мэнли ел зерно из собственного личного запаса. Фосетт оставался неколебим. Это дело принципа, заявил он. — А коли так, — произнес Мюррей, — то это принципы глупца.

Общее настроение продолжало стремительно падать. В один из вечеров Мюррей записал: «Сегодня в лагере не поют».

Первым свалился Мэнли. Температура у него подскочила до сорока, и он весь трясся: это была малярия. «С меня хватит, — бормотал он Мюррею. — Я не выдержу». Не в силах стоять, Мэнли лежал на илистом берегу, надеясь, что солнце выпарит из него лихорадку, но пользы это принесло мало.

Затем Костин подхватил эспундию — недуг с еще более устрашающими симптомами. Эту болезнь вызывают паразиты, которых переносят москиты. Она разрушает плоть человека — рот, нос, конечности; больной словно бы постепенно тает. В результате «кожа гниет, как при проказе», — писал Фосетт. В отдельных случаях она приводит к смертельному вторичному заражению. В случае же Костина болезнь приняла настолько скверный оборот, что, как позже сообщила Королевскому географическому обществу Нина Фосетт, он «совершенно спятил».

Между тем Мюррей, казалось, распадался на части, в буквальном смысле. Один палец у него воспалился после того, как он коснулся ядовитого растения. Потом отслоился ноготь, словно кто-то отодрал его клещами. Потом его правая рука обратилась, как он сам это описывал, в «одну сплошную болезненную, глубокую, гноящуюся рану», и он испытывал такие «нестерпимые мучения», что не мог даже растянуть свой гамак. Потом у него начался понос. Потом, проснувшись, он увидел на руке и колене каких-то червяков. Он вгляделся. Это были личинки, росшие внутри него. Вокруг своего локтя он насчитал их пятьдесят. «Когда они шевелятся, я всякий раз чувствую сильную боль», — писал Мюррей.

Полный отвращения, он попытался вытравить их, несмотря на предостережения Фосетта. Он набивал раны всем, чем только возможно: никотином, сулемой, марганцовкой, — и потом старался извлечь червей иглой или выдавливая их. Некоторые личинки погибли от яда и начали гнить внутри него. Другие выросли до целого дюйма и время от времени высовывали свои головки из его тела, точно перископ из подводной лодки. Казалось, его тело захватили сородичи тех мельчайших существ, которых он некогда изучал. Кожа у него распространяла острую вонь. Ступни ног распухли. Может быть, у него еще и слоновая болезнь? «Ноги у меня уже не помещаются в сапоги, — писал он. — А кожа — точно каша».

Только Фосетту, казалось, не досаждали эти напасти. У себя под кожей он обнаружил одну-две личинки одного из видов оводов, откладывающих яйца в москитов, которые, в свою очередь, переносят их в тело человека, — но он не вытравил их, и ранки, которые они проделали своими ходами, остались не затронутыми инфекцией. Несмотря на ослабленное состояние отряда, Фосетт и его люди упорно продвигались вперед. Однажды все услышали ужасный вопль. Как позже вспоминал Костин, это пума набросилась на одну из собак и теперь тащила ее в глубину леса. «У нас не было оружия, кроме наших мачете, и ее бесполезно было преследовать», — писал Костин. Другая собака вскоре утонула.

Мучимый голодом, промокший, страдающий от лихорадки, покрытый волдырями от укусов москитов, отряд стал пожирать себя изнутри, подобно личинкам, ввинчивающимся в тело Мюррея. Однажды Мюррей и Мэнли стали яростно драться, выясняя, кто с какой стороны от костра будет спать. К этому времени Фосетт пришел к выводу, что Мюррей — трус, лентяй, вор и, что хуже всего, — своего рода раковая опухоль, все больше разъедающая экспедицию. Теперь уже не стоял вопрос о том, может ли медлительность Мюррея стать причиной неудачи экспедиции, думал Фосетт, вопрос был в том, помешает ли Мюррей отряду вернуться назад.

Мюррей же считал, что у Фосетта просто маловато сочувствия — «милосердия к слабым и усталым». Фосетт мог бы замедлить продвижение отряда, чтобы «дать хромому возможность спасти жизнь», но отказался это делать. Экспедиция снова шла вперед, и Мюррей начал все неотвязнее думать о Фосеттовом лотке для мытья золота — и в конце концов почувствовал, что больше не в силах его тащить. Он открыл рюкзак и выкинул лоток, а также почти все свои вещи, в том числе гамак и одежду. Фосетт предупредил, что они могут ему понадобиться, но Мюррей настаивал: он пытается спасти свою жизнь, ведь Фосетт, случись что, не станет его дожидаться.

Полегчавший рюкзак немного прибавил Мюррею прыти, однако без гамака он вынужден был спать на земле под проливным дождем, и по нему ползали насекомые. «К этому времени биолог… начал сильно страдать от нарывов на коже и от отсутствия чистого белья; то, что было на нем, уже дурно пахло, — писал Фосетт. — Теперь он начал понимать, как глупо поступил, выкинув из своего тюка все, кроме самого необходимого, и, может быть, поэтому сделался мрачным и каким-то напуганным». Фосетт добавляет: «Каждый день разражались грозы со страшными ливнями, и от этого ему становилось еще хуже. Я не на шутку тревожился за него. Если начнется заражение крови, он погибнет, ибо мы ничем не могли бы помочь ему».

«Перспектива выбраться отсюда все слабее; еда почти вся вышла», — писал Мюррей в дневнике.

Тело Мюррея распухло от гноя, червей и гангрены; над ним кружились мухи, точно он уже был трупом. Они не прошли еще и половины маршрута, когда Фосетт предупредил всех участников экспедиции: если кто-нибудь чересчур ослабеет, чтобы идти дальше, такого ждет одно — его бросят.

Фосетт был готов к подобному экстренному решению, однако никогда по-настоящему не стремился к нему. Он совещался с Костином и Мэнли, а Мюррей мрачно глядел на них. «Сегодня вечером в лагере забавная дискуссия — по вопросу о том, бросать меня или нет, — писал Мюррей. — Путешествуя по необитаемому лесу, без иных средств к существованию, кроме тех, что несешь с собой, следует осознавать, что, если ты заболеешь или не сможешь шагать вровень с другими, тебе придется столкнуться с последствиями. Другие не станут ждать тебя и умирать вместе с тобой». Однако Мюррею казалось, что они уже не так далеко от поселения на фронтире, где его могли бы оставить. «Это спокойное признание того, что они хотят меня бросить… странно слышать такое от англичанина, хотя это меня и не удивило, так как я уже давно изучил его натуру».

В конце концов Фосетт, со своей обычной порывистостью, предпринял шаг, который был для него почти столь же радикальным, как если бы он бросил человека умирать: он сильно отклонился от курса — во всяком случае, на достаточно долгое время, — чтобы попытаться спасти Мюррея. С неохотой и злостью он принялся искать ближайшее поселение. Фосетт приказал Костину оставаться возле Мюррея и обеспечить его эвакуацию. По словам Костина, Мюррей демонстрировал признаки бреда. «Не стану описывать те способы физического принуждения, которые мне пришлось к нему применять, — позже писал Костин. — Достаточно сказать, что я отобрал у него револьвер, чтобы он не застрелил меня… Но это был единственный путь, иначе я вынужден был бы оставить его умирать».

Наконец отряд встретил колониста с фронтира, у которого был при себе мул и который обещал попытаться доставить биолога обратно в цивилизованный мир. Фосетт предложил Мюррею денег, чтобы тот купил себе еды, хотя вражда между ними все еще полыхала. Костин, в свою очередь, сказал Мюррею, что надеется: все грубости, которыми они обменивались в джунглях, будут забыты. Потом он бросил взгляд на зараженное колено Мюррея и заметил: «Знаете, с этим вашим коленом дела хуже, чем вам кажется».

По его поведению Мюррей понял, что Костин и остальные ожидают, что он умрет и они его больше никогда не увидят. Его посадили на мула. Его руки и ноги, как и колено, уже начали сочиться гноем. «Удивительно, сколько его выходит из рук и колена, — писал Мюррей. — Из руки что-то сочится, все предплечье у меня — сплошное красное мясо и очень болит. Из колена течет еще обильнее; потоками льется из полудюжины дырок, пропитывая мне носки». Он с трудом мог держаться на спине мула. «Чувствую себя больным, как никогда, с коленом очень скверно, с пяткой очень скверно, почки расстроены, не знаю, от еды или от яда, и должны часто пропускать через себя жидкость». Он готовился к смерти: «Всю ночь не спал, думал, какой же будет конец, и будет ли справедливо его облегчить, лекарством или еще чем-то»: явный намек на возможное самоубийство. Он продолжал: «Не могу сказать, что боюсь конца как такового, но не знаю — может быть, это окажется очень трудно».

Между тем Фосетт, Мэнли и Костин шли вперед, пытаясь завершить последний этап экспедиции. Когда они месяц спустя вышли из джунглей к перуанской Кохате, о Мюррее не было никаких вестей. Он пропал. Позже Фосетт отправил из Ла-Паса письмо, адресованное Королевскому географическому обществу:

«Жаль, но Мюррей исчез… Правительство Перу распространяет объявления о пропавшем, но, боюсь, с ним, скорее всего, произошел несчастный случай на опасных кордильерских тропах или же он умер в пути от гангрены. Британский дипломатический представитель следит за его делом, и его родным ничего не сообщат, пока не поступят какие-то определенные известия или пока останется хоть какая-то надежда, что он выжил».

Заметив, что Мэнли также едва не умер, Фосетт заключает: «Сам я хорошо себя чувствую и в хорошей форме, но мне нужен отдых».

Позже Мюррей чудесным образом появился из глубины леса. Как выяснилось, более чем через неделю он на муле добрался вместе с поселенцем до Тамбопаты — форпоста на боливийско-перуанской границе, состоявшего из единственного дома. Там его несколько недель выхаживали человек по имени Сардон и его семья. Они медленно выдавливали «изрядное количество червей, жирных ребят», выпускали гной из ран, кормили его. Когда он достаточно окреп, они посадили его на мула и отправили в Ла-Пас. По пути он «читал объявления о сеньоре Мюррее, который, по всей вероятности, погиб в этом районе». Он добрался до Ла-Паса в начале 1912 года. Его прибытие ошеломило местные власти, обнаружившие, что он не только жив, но еще и полон ярости.

Мюррей обвинил Фосетта во всех грехах, кроме разве что покушения на убийство, и гневно заявлял, что Фосетт клеветнически обвинял его в трусости. Келти сообщал Фосетту: «Насколько я понимаю, существует вероятность, что дело попадет в руки какого-нибудь известного адвоката. За спиной Джеймса Мюррея стоят богатые и влиятельные друзья». Фосетт был тверд: «Все, что гуманный человек мог для него сделать, было сделано… Откровенно говоря, его болезнь была вызвана его же антисанитарными привычками, ненасытным поглощением пищи и чрезмерным пристрастием к крепким спиртным напиткам, а все это равносильно самоубийству во время пребывания в подобных местах». Фосетт добавлял: «Я ему не особенно сочувствую. Он в точности знал, с чем ему придется столкнуться, он понимал, что в подобных первопроходческих экспедициях нельзя позволять, чтобы болезни и несчастные случаи ставили под угрозу безопасность отряда. Каждый, кто идет со мной, первым делом уясняет себе это. Лишь из-за того, что и он, и м-р Мэнли заболели, я вынужден был отказаться от продолжения запланированного путешествия. Он всеми силами, без особой жалости к остальным, стремился… к пище и спасению собственной жизни, причем к перспективе ее спасения сам он склонен был относиться пессимистически». Костин, как и Мэнли, готов был свидетельствовать в пользу Фосетта.

Королевское географическое общество, рассмотрев первые поступившие доказательства, сочло, что Фосетт «не оставил Мюррея, однако не сделал для него все, что было возможно при данных обстоятельствах». Тем не менее общество просило Фосетта потихоньку спустить дело на тормозах, пока оно не переросло в общенациональный скандал. «Я уверен, что вы не желаете Мюррею никакого вреда. Думаю, теперь, когда вы оба находитесь в умеренном климате, вы могли бы предпринять определенные шаги для того, чтобы прийти к взаимопониманию», — писал ему Келти.

Неясно, принес ли Фосетт извинения Мюррею или же тот извинился перед ним: подробности этого жаркого противостояния так и не стали достоянием общественности; в частности, осталось неизвестным, насколько близко Фосетт подошел к тому, чтобы бросить своего соотечественника в джунглях. Между тем на грани смерти оказался теперь Костин. Его эспундия все больше усиливалась, к тому же положение осложнялось тем, что у него имелись и другие инфекции. «Пока его не сумели вылечить, — сообщал Фосетт Келти. — Но сейчас он проходит новый и весьма болезненный курс лечения в Школе тропической медицины [в Лондоне]. От всей души надеюсь, что он выздоровеет». Посетив Костина, чиновник из КГО сообщил Фосетту в письме: «Какое страшное зрелище являет собой этот бедняга». Постепенно к Костину вернулось здоровье, и когда Фосетт объявил, что намерен вернуться в Амазонию, тот решил сопровождать его. Костин выразился так: «Конечно, это ад, но его все-таки можно полюбить». Мэнли, несмотря на свою недавнюю схватку со смертью, также просился пойти с Фосеттом. «Он и Костин были единственными помощниками, на которых я мог полностью положиться и которые отлично приспособились к сложным условиям нашего путешествия. Лучших я и желать не мог», — замечал Фосетт.

А Мюррей устал от тропиков. Его тянуло к знакомой белизне снега и льда, и в июне 1913 года он присоединился к канадской научной экспедиции, отправлявшейся в Арктику. Шесть недель спустя корабль «Карлук», на котором он находился, затерло во льдах, и с него в конце концов пришлось уйти. На сей раз Мюррей возглавил бунт против капитана и с отколовшейся фракцией сбежал на санях по безжизненным снегам. Капитан сумел спасти оставшихся с ним. Следы же Мюррея и его отряда навсегда затерялись.

Глава 13

Выкуп

Высадившись в бразильском Сан-Паулу, я отправился повидаться с человеком, который, как я был уверен, сумеет помочь в подготовке моей экспедиции, — с Джеймсом Линчем. Это был бразильский путешественник, который в 1996 году возглавлял последнюю крупную экспедицию из тех, что разыскивали следы исчезнувшего отряда Фосетта, и которого тогда вместе с его шестнадцатилетним сыном и десятью другими исследователями похитили индейцы. Я слышал, что после того, как Линчу удалось выскользнуть из плена и вернуться в Сан-Паулу, он оставил свою работу в «Чейз-банке» и основал финансовую консалтинговую фирму. (В ее названии остроумно было использовано слово «Феникс».) Когда я позвонил ему, он согласился встретиться в своем офисе, располагавшемся в одном из небоскребов делового центра города. При встрече он показался мне старше и мягче, нежели рисовало мне воображение. На нем был элегантный костюм, светлые волосы аккуратно причесаны. Он провел меня в свой кабинет на девятом этаже и поглядел в окно. «Нью-Йорк кажется чуть ли не маленьким городком по сравнению с Сан-Паулу, верно?» — произнес он, заметив, что численность населения этого бразильского мегаполиса вместе с пригородами составляет восемнадцать миллионов человек. Он восхищенно покачал головой и уселся за свой стол.

— Итак, чем могу служить?

Я поведал ему о своих планах проследить маршрут Фосетта.

— Значит, вы подцепили Фосеттову лихорадку, а? — проговорил он.

К тому времени я болел ею сильнее, чем готов был признаться, и потому я просто ответил:

— Мне кажется, это любопытная история.

— О да. Еще бы.

Когда я спросил, как он выбрался из плена, его поза стала чуть более напряженной. По словам Линча, после того, как его вместе с отрядом перевезли вверх по реке, индейцы заставили их вылезти из лодок и повели вверх по большому глинистому холму. На его вершине индейцы поставили часовых и разбили импровизированный лагерь. Линч рассказал, что пытался замечать все и вся — в попытке высмотреть у них слабое место, — но вскоре их окутала тьма, и теперь он мог судить о похитителях лишь по голосам. Из леса доносились странные звуки.

— Вы когда-нибудь слышали шум джунглей? — спросил Линч.

Я покачал головой.

— Он совсем не такой, как себе представляешь. Он не такой уж громкий, ничего подобного. Но джунгли все время разговаривают.

Он вспомнил, как советовал своему сыну Джеймсу постараться заснуть и как сам в конце концов свалился от усталости. Он не знал, сколько продремал, но, когда он открыл глаза, в первых лучах солнца среди леса ярко блестело острие копья.

Повернувшись, он увидел еще одну сияющую точку. Потом еще. Индейцы всё шли и шли из леса, и все они были вооружены. Их было больше сотни. Линч-младший, проснувшийся от шума, прошептал: «Они повсюду».

— Я сказал ему, что все будет в порядке, хотя и понимал, что не будет, — продолжал вспоминать Линч.

Туземцы образовали круг, в центре которого оказались Линч с сыном, а пять индейцев постарше, видимо вожди, уселись на деревянные пни перед собравшейся группой.

— Вот когда я понял, что сейчас решится наша судьба, — заметил Линч.

Молодой индеец, который накануне возглавлял нападение, выступил вперед и стал сердито высказывать свое мнение перед этим советом (Линч решил, что это собрание — именно совет); время от времени, после того или иного его утверждения, несколько индейцев стучали своими деревянными дубинками в знак согласия.

Другие выступали, обращаясь к вождям, и один индеец, говоривший на ломаном португальском, постепенно перевел Линчу и его спутникам, что их обвиняют в незаконном проникновении на чужие земли. Переговоры тянулись два дня.

— Они спорили час за часом, этому не было конца, мы не знали, что происходит, — вспоминал Линч, — а наш толмач укладывал длинный период в одну фразу. Вот так: бум! — «Они привяжут вас над рекой, и пусть вас съедят пираньи». Или — бум! — «Они вымажут вас медом, и пусть пчелы зажалят вас до смерти».

Тут дверь кабинета открылась, и вошел молодой человек. У него было круглое, приятное лицо.

— Это мой сын Джеймс, — представил Линч. Сейчас ему было двадцать пять, и он был помолвлен. Когда Линч-младший узнал, что мы обсуждаем их экспедицию, отправлявшуюся на поиски Фосетта, он заметил:

— Знаете, у меня было много романтических фантазий о джунглях, но эта история выбила их у меня из головы.

Линч рассказал, что затем племя нацелилось на его сына, трогая и задирая его, и что банкир подумывал уже шепнуть ему, чтобы тот дал деру в лес, хотя смерть там казалась не менее вероятной. Потом Линч обратил внимание, что четверо вождей, казалось, уговаривают пятого, который вроде бы противится их жестоким увещеваниям. Когда несколько индейцев показали, что они намерены связать его сына и убить, Линч, волнуясь, поднялся и подошел к пятому вождю. Через индейца-толмача Линч передал ему, что просит прощения, если его люди чем-то обидели его народ. Предположив, что от этого вождя многое зависит, банкир стал вести переговоры непосредственно с ним, и в итоге они пришли к соглашению: Линч отдаст индейцам все лодки и снаряжение отряда, а взамен участников экспедиции освободят. Пожилой вождь повернулся и несколько минут говорил, обращаясь к совету, но чем дальше он говорил, тем более сердитыми становились индейцы. Потом все притихли, и главный вождь что-то произнес ровным голосом, обращаясь к Линчу. Тот ждал перевода: похоже толмач с трудом подыскивал нужные слова. Наконец он проговорил: «Мы принимаем твои дары».

Пока совет не передумал, Линч взял свой передатчик, который перед этим отобрали у него туземцы, и отправил сигнал SOS, указав свои координаты, после чего для их спасения был отправлен специальный самолет. Выкуп обошелся им едва ли не в тридцать тысяч долларов.

Линч добавил, что он был последним членом отряда, которого освободили; лишь оказавшись в безопасности, на борту взлетевшего самолета, он снова вспомнил о полковнике Фосетте. Он задумался: может быть, Фосетта с сыном тоже взяли в заложники? Может быть, они пытались предложить выкуп, но им это не удалось? Линч рассказал, как смотрел в окно самолета на холм, где его вместе с отрядом три дня держали в плену. Индейцы собирали оставленные им вещи, и Линч видел, как туземцы постепенно сливаются с лесом.

— Не думаю, что кому-нибудь удастся разгадать тайну исчезновения Фосетта, — проговорил Линч. — Это невозможно.

На экране компьютера, стоявшего на столе у Линча, я заметил спутниковое изображение — зазубренные горы. Каково же было мое удивление, когда я узнал, что эта картинка имеет непосредственное отношение к экспедиции, которую планирует Линч.

— Отбываю через два дня. Мы собираемся на вершины Анд.

— Только не я, — вставил Джеймс-младший. — Мне надо готовиться к свадьбе.

Он попрощался со мной и вышел, а Линч заговорил о своем предстоящем путешествии. — Мы разыскиваем самолет, который разбился в Андах в 1937 году, — сообщил он. — Никто так и не сумел найти эту штуку. — Он рассказывал об этом очень воодушевленно, однако вдруг прервал разъяснения и произнес: — Не говорите моему сыну, но я был бы не прочь увязаться за вами. Если найдете что-нибудь о Z, вы просто обязаны мне сообщить. Я вас прошу!

Я обещал. Перед тем как я ушел, Линч дал мне кое-какие советы.

— Во-первых, вам нужен первоклассный проводник, такой, который имеет связи со всеми племенами в этом районе, — заявил он. — Во-вторых, вам надо проникнуть на эту территорию как можно незаметнее. Фосетт был прав: слишком большой отряд только привлекает к себе ненужное внимание. — Еще он просил меня быть осторожнее. — И помните, — сказал он, — нам с сыном просто повезло. Вообще-то большинство экспедиций, которые отправлялись искать Фосетта, так никогда и не вернулись.

Глава 14

Дело о Z

Это не было откровением, эдакой вспышкой молнии. Нет, теория складывалась постепенно, подбирая недостающие ключики там и тут, то замедляясь, то ускоряясь, совершая неожиданные повороты: след собранных доказательств тянется издалека, еще с тех времен, когда он служил на Цейлоне. В форте Фредерик Фосетт впервые осознал, что даже великое царство может оставаться спрятанным от окружающего мира среди джунглей и что, уступая неумолимому натиску времени, его дворцы и улицы могут исчезнуть под лианами и древесными корнями. Однако идея о Z, о забытой цивилизации, затерянной где-то в Амазонии, по-настоящему начала овладевать Фосеттом, когда он впервые встретился с враждебно настроенными индейцами, — теми самыми, которых ему советовали избегать любой ценой.

В 1910 году он вместе с Костином и другими спутниками плыл на нескольких каноэ, исследуя неизученную часть боливийской реки Хит. Вдруг на них дождем посыпались семифутовые отравленные стрелы, впиваясь в борт его каноэ. Один испанский монах некогда описывал, что произошло с его спутником, пораженным таким оружием: «Как только стрела пронзила его, он испытал великую боль… ступня ноги, в которую он был ранен, сделалась весьма черна, и яд постепенно поднялся по его ноге, подобно живой твари, и помешать продвижению его оказалось невозможным, хотя и испробовали все средства, дабы прижечь ее огнем… и когда яд добрался до сердца его, он умер, пребывая в великих страданиях до третьего дня, когда он отдал душу Богу, ее сотворившему».

Один из членов отряда Фосетта прыгнул в воду, крича: «Назад! Назад!» Однако Фосетт настоял на том, чтобы перегнать лодки к противоположному берегу, хотя дождь стрел продолжал поливать их с неба. «Одна пролетела в каком-то футе от моей головы, и я даже видел лицо дикаря, который ее выпустил», — позже вспоминал Костин. Между тем Фосетт приказал своим людям бросить винтовки, однако бомбардировка стрелами не прекращалась. Тогда Фосетт велел одному из участников экспедиции в знак мирных намерений достать аккордеон и начать на нем играть. Остальные члены отряда, которым велено было спокойно и без возражений смотреть в лицо смерти, пели вместе с Костином, который сначала дрожащим голосом, а потом все более энергично выводил слова марша «Солдат королевы»:

Так в бой во славу Англии, ребята,

Пусть на весь мир гремит она.

А потом Фосетт проделал нечто настолько поразившее Костина, что он и в старости сохранил об этом яркие воспоминания: майор развязал шейный платок и, размахивая им над головой, пошел вброд, прямо на ураган стрел. Много лет Фосетт собирал обрывки фраз из индейских диалектов,[57] записывая слова в свои путевые дневники и изучая их по ночам, и теперь он припоминал то немногое из их словаря, что он знал, и повторял: «друг, друг, друг», не будучи уверен даже, что слово, которое он выкрикивает, переводится именно так, и река доходила ему уже до подмышек. И тут поток стрел иссяк. Какое-то время никто не шевелился; Фосетт стоял в реке, подняв руки над головой, точно кающийся грешник, принимающий крещение. По словам Костина, один из индейцев вышел из-за дерева и спустился к реке. Он подгреб к Фосетту на плоту и взял платок из его руки. «Наш майор знаками показал ему, чтобы тот перевез его на тот берег», — позже вспоминал Костин в письме к дочери. Индейцы «шестами подталкивали его сбоку, пока коленопреклоненный Фосетт стоял на этом хлипком сооружении».

«Карабкаясь на противоположный берег, — писал Фосетт, — я испытывал неприятное чувство, ожидая, что мне пустят стрелу в лицо или в живот».

Индейцы увели его. «[Фосетт] исчез в лесу, и мы терялись в догадках!» — писал Костин. В отряде опасались, что их предводитель убит, однако позже, почти через час, он вышел из джунглей вместе с индейцем, весело нахлобучившим его ковбойскую шляпу.

Таким способом Фосетт сумел подружиться с группой гуарайю. «[Они] помогли нам разбить лагерь, остались в нем на всю ночь и давали нам юкку, бананы, рыбу, ожерелья, попугаев, — собственно, все, что у них было», — писал Фосетт в одном из своих донесений.

У Фосетта не было с собой краниометра, и он полагался только на свои глаза, когда записывал наблюдения касательно индейцев. Он привык встречать племена, завоеванные белыми людьми и приобщенные к цивилизации силой: те туземцы были ослаблены из-за болезней и жестокого обращения. Напротив, эти полторы сотни лесных индейцев казались крепкими и бодрыми. «Мужчины отлично сложены, кожа у них коричнево-оранжевого цвета, волосы черные, лица приятные, они хорошо одеты — в крашеные хлопковые рубахи, множество которых изготовляется в их же хижинах», — отмечал Фосетт. Он был поражен тем, что, в отличие от цивилизованных путешественников, они в изобилии добывали себе здесь пропитание. Один из гуарайю камнем раскрошил некое растение, и его сок заструился в реку, образовав молочно-белое облако. «Через несколько минут к поверхности подплыли рыбы, они плавали кругами, рты у них были открыты, и потом они опрокинулись на спину — видимо, сдохли, — удивлялся Костин. — Скоро уже десяток рыб плавал брюхом кверху». Они были отравлены. Мальчик-гуарайю зашел в воду и выбрал для еды самых жирных. Принятая ими доза яда лишь оглушила их и не представляла опасности для человека, когда эту рыбу приготовили; примечательно и то, что рыбы, которых мальчик оставил в воде, вскоре очнулись и уплыли целыми и невредимыми. Тот же яд часто применялся при зубной боли. Эти индейцы, как обнаружил Фосетт, были большими знатоками фармакологии, они отлично умели управляться с окружающей средой, чтобы обеспечить свои потребности; он пришел к выводу, что гуарайю — «самый умный народ на свете».

После экспедиции 1910 года Фосетт, убежденный, что индейцы гуарайю таят в себе множество секретов, которые упустили из виду историки и этнографы, начал искать и другие племена, сколь бы устрашающей ни была их репутация. «Здесь есть проблемы, которые необходимо решить… вопиющие вопросы, за которые кто-то должен взяться, — пишет он, адресуясь к КГО. — Но решающую роль здесь играет опыт. Безрассудством было бы отправляться в неисследованные края, не обладая опытом, в наше время это самоубийственно». В 1911 году он выходит из состава демаркационной комиссии, чтобы заняться исследованиями в новой, бурно развивающейся области — антропологии. Однажды, невдалеке от реки Хит, Фосетт сидел вместе с Костином и другими членами своего отряда: они ели, когда их окружила группа индейцев и направила на них луки, натянув тетиву. «Без всяких колебаний, — пишет Костин, — Фосетт отбросил пояс с мачете, чтобы показать, что он безоружен, и двинулся к ним, подняв руки над головой. После недолгой паузы сомнения один из los barbaros [дикарей] опустил свой лук и пошел ему навстречу. Мы подружились с эчока!»

Со временем подобная тактика стала своего рода фирменным подходом Фосетта. «Когда бы он ни встречал дикарей, — вспоминал Костин, — он медленно брел к ним… подняв руки и раскинув их в воздухе». И его обычай путешествовать небольшими группами, без охраны вооруженных солдат, и его способы налаживания отношений с племенами, иные из которых никогда прежде не видели белого человека, поражали многих: они казались и героическими, и самоубийственными. «Я знаю по рассказам очевидцев, как он пересекал реку на глазах у целого племени враждебных дикарей, и одна лишь его храбрость побудила их прекратить стрелять и провести путешественников в свою деревню, — сообщал боливийский чиновник Королевскому географическому обществу о встрече Фосетта с гуарайю. — Должен заметить, что они и в самом деле весьма враждебны, потому что я и сам побывал среди них, а в 1893 году генерал Пандо потерял не только некоторых своих людей, но и своего племянника и инженера м-ра Мюллера, которые, устав от путешествия, решили пробраться через джунгли, пройдя от одной из рек до реки Модейди, и с тех пор мы ничего о них не слышали».

Умение Фосетта добиваться успеха там, где многие терпели поражение, породило легенду о его неуязвимости, — легенду, в которую, по мере ее распространения, он и сам начинал верить. Как иначе объяснить, удивлялся путешественник, тот эпизод, когда он «намеренно встал перед дикарями, с которыми жизненно необходимо было подружиться, и стрелы несколько минут летели тебе в голову, между ног, даже между руками и телом, — и все же тебя не тронули»? Нина тоже считала его неуязвимым. Однажды, после того как ее муж приблизился к враждебному индейскому племени, применяя свою обычную тактику, она сообщила КГО: «Его встреча с дикарями и то, как он с ними обращался, — одна из самых ярких сцен проявления отваги, о каких я только слышала в жизни. Я гордилась тем, как он себя вел. Сама я не испытываю страха за его безопасность, потому что уверена: в подобных случаях он всегда будет поступать так, как нужно».

Костин писал, что в пяти экспедициях, в которых они побывали вместе, Фосетт обязательно налаживал дружеские отношения со встречавшимися им племенами. Впрочем, было одно исключение. В 1914 году Фосетт отыскал в Боливии группу марикокси: другие местные индейцы предупреждали его, чтобы он держался с ними осторожнее. После его обычной церемонии предложения даров индейцы повели себя жестоко. Когда они уже готовы были на убийство, люди Фосетта стали умолять его разрешить им применить ружья. «Мы стрелять!» — кричал Костин.

Фосетт колебался. «Он не хотел этого делать, ведь раньше мы никогда не стреляли», — вспоминал Костин. Но в конце концов Фосетт уступил. Позже Фосетт говорил, что приказал своим людям стрелять только в землю или в воздух. Однако, по словам Костина, «мы видели, что по крайней мере один [индеец] был ранен в живот».

Если рассказ Костина верен, а у нас нет особых оснований подвергать его сомнению, тогда, выходит, один раз Фосетт все же нарушил собственное распоряжение. По-видимому, ему было настолько стыдно, что он подправил свои официальные доклады, предназначавшиеся для КГО, и до конца жизни скрывал правду.

Однажды, находясь в гостях у племени эчока в боливийской части Амазонии, Фосетт столкнулся с еще одним доказательством, которое, казалось, шло вразрез с общепринятым мнением о джунглях как о смертельной ловушке, где мелкие группки охотников и собирателей влачат безотрадное существование, то и дело бросая и убивая своих сородичей, лишь бы выжить. В свое время Фосетт сам способствовал укреплению этого образа, рассказывая о встречах с туземцами, происходивших во время его собственных нелегких путешествий, но теперь он с изумлением обнаружил, что, как и гуарайю, эчока добывают огромное количество пищи. Они часто использовали для выращивания зерновых амазонские влажные равнины, более плодородные, чем привычная европейцам terra firma,[58] и придумывали изощреннейшие способы охоты и рыболовства. «Вопрос пропитания никогда не тревожил их, — отмечал Фосетт. — Проголодавшись, кто-нибудь из них отправлялся в лес и подманивал к себе дичь. Однажды я присоединился к эчока, чтобы посмотреть, как он это делает. Я не заметил никаких признаков дичи в кустарнике, но индеец знал, как поступать. Он вдруг издал несколько пронзительных криков и сделал мне знак не шевелиться. Спустя несколько минут через кусты в ярде от нас прошел небольшой олень, и индеец пустил в него стрелу. Я видел потом, как эчока подзывали к себе обезьян и птиц с деревьев с помощью таких же своеобразных криков». Костин, меткий стрелок, получавший призы на соревнованиях, также поражался, видя, как индейцы добиваются успеха там, где он, со своей винтовкой, снова и снова терпит неудачу.

Фосетта интриговало не только умение индейцев в изобилии обеспечивать себя продовольствием, что является признаком высокоразвитой цивилизации с высоким уровнем плотности населения. Хотя у эчока, казалось, не существовало никакой защиты против завезенных к ним европейских болезней вроде кори, — Фосетт считал, что это одна из причин того, почему их численность по-прежнему остается небольшой, — они широко применяли целебные травы и приемы нетрадиционной медицины для защиты от угроз, ежеминутно подстерегающих человека в джунглях. Они даже искусно умели извлекать червей, которые так мучили в свое время Мюррея. «Они [эчока] производят языком какой-то удивительный, свистящий звук, и личинка сейчас же высовывает свою головку из сделанного ею гнезда, — писал Фосетт. — Болячку быстро сдавливают, и непрошеный пришелец выскакивает». Он добавляет: «Своим червякам я причмокивал, свистел, издавал возмущенные звуки и даже играл на флейте: это не оказывало на них решительно никакого действия». Один западный врач, путешествовавший с Фосеттом, считал эти методы колдовством, однако Фосетт называл их чудом — наряду с умением выбирать разнообразные целебные растения. «В связи с распространенностью болезней и инфекций… нет ничего удивительного в том, что среди жителей этого района так популярны лекарственные растения, — замечал Фосетт. — Против каждого недомогания есть соответствующее естественное средство». И добавлял: «Конечно же профессиональные врачи не станут предлагать пациентам применять их. Однако индейские средства часто просто замечательны, это говорю я — человек, который вполне успешно испытал несколько таких снадобий на себе». Применяя целебные растения и туземные способы ведения охоты, Фосетт сумел лучше пользоваться тем, что дает здешняя природа. «В 99 случаях из 100 совершенно незачем голодать», — делал он вывод.

Но даже если Амазония могла бы, как он предполагал, прокормить крупную цивилизацию, создали ли индейцы таковую? Археологических доказательств этого по-прежнему не было. Не нашлось даже свидетельств наличия в Амазонии каких-либо густонаселенных областей. Кроме того, мысль о существовании в этом регионе высокоразвитой цивилизации противоречила двум основным этнографическим принципам, столетиями доминировавшим в научном мире: они берут начало еще с первой встречи европейцев с коренным населением Америки, более четырехсот лет назад. Хотя иные из первых конкистадоров испытывали благоговейный ужас перед цивилизациями,[59] которые создали местные жители, многие теологи выражали сомнение, что эти темнокожие, скудно одетые существа действительно являются людьми: как могли потомки Адама и Евы забрести столь далеко и почему библейские пророки ничего о них не ведали? В середине XVI века Хуан Хинес де Сепульведа, один из капелланов императора Священной Римской империи, заявлял, что индейцы — «полулюди», для которых рабство — естественное состояние. «Испанцы обладают полным правом властвовать над этими варварами Нового Света, — провозглашал Сепульведа, добавляя: — Ибо между теми и другими существует столь же огромная разница… как между обезьяной и человеком».

В то время самым непримиримым противником этой теории, напрямую ведущей к геноциду, был Бартоломе де Лас Касас, доминиканский монах, много путешествовавший по обеим Америкам. В ходе знаменитого диспута с Сепульведой, а также в ряде своих трактатов Лас Касас пытался раз и навсегда доказать, что индейцы — такие же человеческие существа («Разве не люди они? Разве нет у них души разумной?»), и осудить тех, кто «прикидывается христианами» и «стер их с лица земли». Однако при этом он внес вклад в создание представления об индейцах, ставшего еще одним краеугольным камнем европейской этнографии: понятия «доброго дикаря». По мнению Лас Касаса, индейцы — «самый простодушный народ на свете», у них «нет ни злых умыслов, ни коварства», они «никогда не бывают вздорны, воинственны или неистовы», в них «нет ни тщеславия, ни жадности, и их совершенно не занимает власть мирская».

Хотя во времена Фосетта обе эти концепции по-прежнему преобладали как в научной, так и в популярной литературе, теперь они проходили сквозь фильтр новой, радикальной теории — эволюционной. Теория Дарвина, сформулированная в его «Происхождении видов» в 1859 году, предполагала, что у людей и обезьян имеется общий предок, и на основании недавних палеонтологических находок делала вывод, что человечество живет на Земле значительно дольше, чем утверждается в Библии. Это помогло навсегда отделить антропологию от теологии. Теперь викторианцы стремились понять разнообразие человечества не в теологических, а в биологических терминах. В руководстве «Заметки и задачи по антропологии», которое рекомендовалось для изучения в школе путешественников, где обучался Фосетт, имелись главы под названием «Анатомия и физиология», «Волосы», «Цвет», «Запах», «Движения», «Физиогномистика», «Патология», «Аномалии», «Размножение», «Физические способности», «Органы чувств» и «Наследственность». Среди вопросов, на которые предлагалось ответить Фосетту и другим путешественникам, были и такие:

Имеет ли какие-то существенные особенности запах, издаваемый членами племени или иными описываемыми людьми? Какова их излюбленная поза во время сна? Хорошо ли их тело поддерживает равновесие при ходьбе? Выпрямлено ли тело, прямы ли ноги? Или же они стоят и ходят со слегка согнутыми в коленях ногами? Покачивают ли они руками при ходьбе? Хорошо ли они умеют лазать по деревьям? Выражают ли они удивление, широко открыв глаза и рот, подняв брови? Краснеют ли они, испытывая стыд?[60]

В сущности, викторианцы желали знать, почему одни обезьяны эволюционировали в английских джентльменов, а другие — нет.

В то время как Сепульведа доказывал, что индейцы — низшая раса, прибегая к религиозным доводам, многие викторианцы теперь утверждали[61] то же самое, основываясь на доводах биологических и заявляя, что эти существа, вероятно, представляют собой «недостающее звено» в эволюционной цепочке между человекообразными обезьянами и людьми. В 1863 году было создано Лондонское антропологическое общество, которое должно было рассматривать подобные теории. Ричард Бертон, один из его основателей, выдвигал постулат, согласно которому индейцы, как и негры, с их «гориллообразностью», принадлежат к особому «подвиду». (Сам Дарвин, никогда не доходивший до крайнего расизма, прикрывавшегося его именем, описывал фуэгианцев,[62] которых видел в Южной Америке: «…несчастные уродцы… отстающие в росте, отвратительные лица заляпаны пятнами белой краски, кожа сальная и грязная, волосы спутаны, голоса визгливы, жесты агрессивны и лишены достоинства», — и трудно «поверить, что это наши собратья, обитающие в том же мире, что и мы».) Многие антропологи, в том числе и Бертон, занимались френологией — изучением выступов на человеческом черепе, по которым, как полагали, можно определить умственное развитие и черты характера. Один френолог, сравнивая два черепа индейцев с двумя черепами европейцев, заявил, что на первых имеются шишки «твердости» и «скрытности», а их форма объясняет «стойкость, которую индейцы выказывали по отношению к пыткам». Фрэнсис Гальтон, создатель евгеники, которой в свое время отдали дань Джон Мейнард Кейнс и Уинстон Черчилль, заявлял, что ум человека передается по наследству и не подвержен изменениям, а коренные народы Нового Света — изначально «дети по умственному развитию». Многие из викторианцев, веривших в «духовное единство человечества», тем не менее считали, что индейские сообщества находятся на иной стадии эволюционного развития. К началу XX столетия сформировалась популярная в то время диффузионистская школа антропологии, утверждавшая, что если высокоразвитая древняя цивилизация и существовала когда-то в Южной Америке, ее истоки — либо на Западе, либо на Ближнем Востоке: к примеру, среди потерянных колен Израилевых[63] или финикийских мореплавателей. «По поводу распространения человечества среди антропологов существуют всевозможные теории, — отмечал Келти, член Королевского географического общества, добавляя: — В частности, иные утверждают, что финикийцы плавали по всему Тихому океану и многие из них некогда проникли в Южную Америку».

На Фосетта производили глубокое впечатление такие идеи: в его текстах индейцы зачастую предстают «жизнерадостными детьми» и «обезьяноподобными» дикарями. Когда он впервые увидел индейца плачущим, его это очень озадачило, поскольку он был уверен, что благодаря своей физиологии они — стоики. Он пытался примирить свои наблюдения с тем, чему его учили, и его выводы полны хитрых уверток. Так, он верил, что в джунглях обитают «наибольшие варвары среди всех дикарей, обезьянолюди, ютящиеся в земляных ямах и выходящие оттуда только по ночам»; однако он почти всегда описывает встреченных им индейцев как «цивилизованных», притом зачастую более цивилизованных, чем европейцы. («Мой опыт показывает, что лишь немногие дикари „дурны“ от природы, если только общение с „дикарями“ из внешнего мира не сделало их такими».) Он горячо выступал против разрушения культуры аборигенов путем колонизации. В джунглях этот сторонник абсолютных истин сделался релятивистом. Став свидетелем того, как племя поедает одного из своих мертвецов во время религиозной церемонии, — тело «поджаривалось на большом костре», а потом «разрезалось и делилось между различными семействами», — Фосетт призывал европейцев не порицать этот «тщательно разработанный ритуал». Он терпеть не мог относить к «дикарям» (тогда это был общепринятый термин) тех индейцев, которым не была привита западная культура, и отмечал, что добрые, порядочные эчока — наглядное доказательство того, «насколько несправедливо распространенное мнение о диких лесных людях». Он не только приобщался к нравам индейцев, но и учился говорить на множестве туземных наречий. «Он знал индейцев так, как знал их мало кто из белых людей, и у него был дар к языкам, — отмечал Томас Чарльз Бриджес, автор романов о путешествиях и помощник Фосетта. — Мало в ком этот дар был столь сильно развит». Костин, говоря об отношениях Фосетта с амазонскими аборигенами, заключал просто: «Он понимал их как никто».

Однако Фосетт так никогда и не сумел выбраться из того, что историк Дейн Кеннеди называет «расовой путаницей в сознании». Обнаружив высокоразвитое племя, Фосетт часто пытался выявить некие расовые черты (что-то «белее», что-то «краснее»), которые примирили бы его представления о цивилизованном индейском обществе с его же викторианскими взглядами и убеждениями. «Существуют индейцы трех родов, — написал он однажды. — Первые — смирные и несчастные люди… вторые — опасные, омерзительные каннибалы, которых редко можно увидеть; третьи — здоровые и красивые, должно быть, происходящие от цивилизованных предков, с которыми редко приходится встречаться».

Идея о том, что в Новом Свете имеется племя «светлокожих» людей, или «белых индейцев», держалась в западном мире со времен Колумба, заявлявшего, что он видел нескольких туземцев «столь же белых, сколь белы мы». Позже конкистадоры рассказывали, что обнаружили у ацтеков комнату, полную «мужчин, женщин и детей, у которых белыми от рождения были лица, тела, волосы и ресницы». Легенду о «белых индейцах», пожалуй, наиболее упорно поддерживали в Амазонии, где первые испанские путешественники, спустившиеся вниз по реке, якобы встречали женщин-воительниц, «весьма белых и высоких». Многие из этих легенд, несомненно, основываются на реальном существовании племен с заметно более светлой кожей, чем у прочих туземцев. Одна из групп необычно высоких и бледных индейцев Восточной Боливии называется юрукаре, что в буквальном переводе означает «белые люди». Амазонских яномани и ваи-ваи из Гвианы также звали «белыми индейцами» благодаря их светлой коже.

В эпоху Фосетта «вопрос о белых индейцах», как его тогда именовали, подкреплял диффузионистскую теорию, согласно которой финикийцы или какие-то другие представители западного мира (жители Атлантиды, евреи…) когда-то, тысячи лет назад, мигрировали в джунгли. Фосетт поначалу скептически относился к существованию «белых индейцев», считая доказательства «слабыми», однако со временем они, по-видимому, помогли ему выбраться из царившей в его сознании «расовой путаницы»: если индейцы происходят от западной цивилизации, то они, несомненно, могли создать развитое общество. Фосетт так никогда и не сумел совершить последний логический скачок и признать, подобно современным антропологам, что сложные цивилизации могут возникать независимо друг от друга. И сегодня, в то время как одни антропологи и историки считают Фосетта весьма просвещенным для его эпохи, другие, подобно Джону Хеммингу, изображают его «путешественником-ницшеанцем», изрекавшим «евгеническую чепуху». На самом же деле он был и тем и другим. Хотя Фосетт яростно восставал против викторианской морали (став буддистом, живущим как индейский воин), он так никогда и не избавился от нее до конца. В джунглях его не коснулась практически никакая зараза, но он так и не избежал гибельного недуга расовых предрассудков.

При этом в его писаниях неизменно чувствуется крепнущее убеждение в том, что Амазония и ее обитатели — совсем не такие, как предполагают. Все упускают что-то из виду. Во время своих «аутопсисов» он видел чересчур много племен, не отвечавших общепринятым представлениям европейской этнографии.

В 1914 году Фосетт вместе с Костином и Мэнли совершал путешествие по отдаленному уголку Бразильской Амазонии, вдалеке от крупных рек. Внезапно джунгли расступились, и перед ними открылась громадная поляна. В потоках света Фосетт увидел красивые куполообразные дома, сделанные из тростника; некоторые достигали семидесяти футов в высоту и ста футов в диаметре. Рядом были разбиты плантации кукурузы, юкки, бананов, сладкого картофеля. Поблизости, казалось, никого не было, и Фосетт сделал знак Костину, чтобы тот заглянул в один из домов. Подойдя ко входу, Костин увидел одинокую старуху: склонившись над огнем, она готовила еду. Аромат юкки и картофеля поплыл к нему, и он, одолеваемый голодом, невольно устремился внутрь, несмотря на возможную опасность. Фосетт и Мэнли тоже почувствовали этот запах и последовали за ним. Они подползли на животе, и удивленная женщина дала им чашки с едой. «Пожалуй, ни один из нас никогда в жизни не пробовал ничего вкуснее», — позже вспоминал Фосетт. Путешественники принялись за еду, а между тем их стали окружать раскрашенные воины. «Они проскользнули внутрь через входы, ранее нами не замеченные, и через ближайший к нам вход мы могли видеть еще более многочисленные тени людей снаружи», — писал Фосетт. Их ноздри и рты были проколоты деревянными палочками; они держали в руках духовые трубки и луки с натянутой тетивой.

Фосетт прошептал Костину и Мэнли: «Не двигайтесь!»

По словам Костина, Фосетт медленно развязал свой шейный платок и положил его на землю, в качестве дара, перед тем человеком, который, видимо, был вождем. Тот поднял его и стал рассматривать, храня грозное молчание. Фосетт сказал Костину: «Ты должен ему что-нибудь дать».

«Я совершил промах, — позже вспоминал Костин. — Я не только достал спичку, но и чиркнул ею».

Произошел переполох, и Фосетт быстро извлек из кармана еще один сувенир — сверкающее ожерелье. В свою очередь, один из членов племени передал гостям бутыли из тыквы, полные земляных орехов. «Это означало, что в нас признали друзей, — писал Фосетт. — Вождь уселся на изогнутую скамеечку и стал есть орехи вместе с нами». Они подружились с неизвестной науке группой индейцев, которых Фосетт отнес к племени максуби.[64] Познакомившись с этими туземцами, Фосетт обнаружил нечто, чего он никогда раньше не видел: густонаселенный уголок джунглей, где обитало несколько тысяч человек. Более того, вокруг деревни было еще несколько туземных поселений, где тоже жили тысячи людей. (Обнаружение Фосеттом такого большого количества прежде неведомых индейцев побудило председателя Американского географического общества воскликнуть: «За всю современную историю путешествий не было открытия более впечатляющего».) Для Фосетта это стало откровением — то, что в районах, удаленных от больших рек, а значит, и от маршрутов большинства европейских путешественников и охотников за рабами, имеются племена индейцев — более здоровые и многочисленные, нежели там, где пролегали пути европейцев. В физическом смысле их меньше выкашивали завезенные болезни и алкоголизм; в культурном смысле они сохраняли яркую самобытность. «Быть может, в этом кроется причина того, что в основу этнографии континента легло недоразумение», — заметил Фосетт.

В частности, максуби, по его мнению, демонстрировали признаки высокоразвитой культуры. Они делали изящные гончарные изделия, и у них были названия для планет. «Кроме того, это племя необычайно музыкально», — отмечал Фосетт. Их песни он описывал так: «В полнейшей тишине леса, когда первые утренние лучи заставляют умолкнуть ночной шум насекомых, эти гимны произвели на нас глубокое впечатление, они были прекрасны». Да, писал он, ему действительно доводилось встречать в джунглях племена, которые были «неисправимо, безнадежно жестоки», однако другие отличались, подобно максуби, «храбростью и умом», что «полностью опровергает выводы, к которым пришли этнографы, исследовавшие лишь области по берегам рек и не заходившие в менее доступные места». Более того, во многих из этих племен рассказывали легенды о предках, обитавших в поселениях еще обширнее и еще красивее.

Имелись и другие ключи к разгадке тайны. На камнях в джунглях Фосетт не раз видел нечто напоминавшее древние наскальные рисунки и вырезанные изображения фигурок людей и животных. Однажды, взобравшись на одинокий земляной курган над заливными лугами Боливийской Амазонии, он заметил: из земли что-то торчит. Он вытащил этот предмет рукой: перед ним был глиняный черепок. Он начал изучать почву вокруг. И, как он позже сообщал КГО, практически повсюду, где бы он ни поскреб землю, он находил осколки хрупкой древней керамики. Ему подумалось, что мастерство этих неведомых гончаров было ничуть не меньшим, чем в Древней Греции, или Древнем Риме, или Древнем Китае. Однако вокруг на сотни миль не было ни единого местного жителя. Откуда взялась вся эта керамика? Кому она некогда принадлежала?

Тайна становилась все загадочнее, однако в тумане начали проступать некие очертания. В бассейне Амазонки «везде, где есть alturas, то есть земляные возвышения над равниной, — сообщал Фосетт Келти, — обнаруживаются старинные предметы». И это еще не все: между этими alturas протянулось что-то вроде геометрически выверенных троп. Они выглядели, как он готов был едва ли не поклясться, словно «дороги» и «земляные насыпи».

Развивая свою теорию о древней амазонской цивилизации, Фосетт чувствовал растущую конкуренцию со стороны других путешественников, которые наперегонки рвались в глубины Южной Америки, чтобы исследовать одно из последних оставшихся на планете царств, не нанесенных на карты. Это была пестрая и раздробленная компания фанатиков, одержимых единственной идеей; у каждого была своя доморощенная теория и своя особенная страсть. Был, например, некий Генри Сэвидж Лэндор, завоевавший мировую известность благодаря своим повестям о путешествиях, в которых рассказывал, как его чуть не казнили в Тибете, как он взошел на Гималаи без веревок и специальных зажимов, как он на верблюде пересек пустыни Персии и Белуджистана; теперь он пробирался по Амазонии, облаченный так, словно собирался отобедать на Пикадилли-серкус («Я не рядился в невероятные одежды, которые, как все представляют себе, носят путешественники»), а его люди бунтовали и едва не пристрелили его. Был также бразильский полковник, сирота, наполовину индеец, Кандидо Мариано да Силва Рондон: он помогал провести телеграфные линии через джунгли, потерял палец ноги из-за пираний и основал Службу защиты индейцев. (Ее девизом, как и его собственным, стали слова: «Умри, если должен, но не убивай».) Был и Теодор Рузвельт, который, проиграв президентские выборы 1912 года, искал прибежища на Амазонке и обследовал вместе с Рондоном реку Сомнения. (К концу этого путешествия бывший президент, выступавший за «жизнь, полную трудов», чуть не умер, иссохнув от голода и лихорадки, и без конца повторял начальные строки поэмы Сэмюэла Тейлора Кольриджа «Кубла-хан»:

В стране Ксанад благословенной

Дворец построил Кубла-хан.[65])

Но, вероятно, больше всех своих конкурентов Фосетт опасался Александра Гамильтона Раиса — высокого жизнерадостного американского врача, который, как и Фосетт, некогда обучался под руководством Эдварда Эйрста Ривза в Королевском географическом обществе. В 1904 году, незадолго до сорокалетия, Райс (грудь колесом, пышные усы) закончил Гарвардскую медицинскую школу. Интерес к тропическим заболеваниям привел его на Амазонку, где он исследовал смертельно опасных паразитов, вскрывая мартышек и ягуаров; вскоре он страстно увлекся географией и этнографией этого региона. В 1907 году, когда Фосетт осуществлял свою первую геодезическую и картографическую экспедицию, доктор Райс пешком шел через Анды вместе с никому тогда не известным археологом-любителем по имени Хайрам Бингем. Позже доктор Райс спустился в северную часть бассейна Амазонки в поисках истоков нескольких рек; там же он обследовал местных жителей. В письме к другу Райс сообщал: «Я продвигаюсь очень медленно, тщательно все изучаю и прихожу к выводам лишь после длительных размышлений. Если я сомневаюсь относительно чего-либо, позже я снова возвращаюсь к работе над этим вопросом».

После этой экспедиции доктор Райс, понимая, что ему существенно не хватает технической подготовки, записался в Школу астрономии, геодезии и картографии при Королевском географическом обществе. Закончив ее в 1910 году («Мы относимся к нему особенным образом — как к детищу нашего общества», — позднее заметил о нем председатель КГО), он вернулся в Южную Америку, чтобы исследовать бассейн Амазонки. Фосетт был порывист и отважен, а доктор Райс выполнял свою миссию со спокойной точностью хирурга. Он хотел не столько преодолевать суровые условия, сколько преобразовывать их. Он собрал команду из целых ста человек и сосредоточил внимание на новейших моделях лодок, сапог, электрогенераторов, на том, чтобы принести в оторванные от цивилизации места современнейшие научные методы. В ходе одной из своих экспедиций он остановился, чтобы провести срочную хирургическую операцию туземцу с карбункулом и индейцу с абсцессом в области печени. КГО отмечало, что последняя процедура была «едва ли не первой хирургической операцией под хлороформом, выполненной в этом диком краю». Хотя доктор Райс не понукал своих людей, как Фосетт, они по меньшей мере один раз взбунтовались, бросив его одного в джунглях. В той же экспедиции нога у доктора Раиса оказалась настолько сильно поражена инфекцией, что он, понимая, что скоро может потерять сознание, взял скальпель и сам себе сделал операцию, вырезав кусок живой ткани. Келти писал Фосетту: «Это истинный врач, и всю свою работу он делает весьма умно».

Возможно, Фосетт и был уверен, что наделен непревзойденным талантом путешественника-исследователя, однако он знал, что его главный соперник обладает преимуществом, в котором он никогда с ним не сравняется: денежным. Доктор Райс, богатый внук бывшего мэра Бостона и губернатора Массачусетса, был женат на Элеанор Уайденер, вдове филадельфийского магната, одного из богатейших людей Америки. (Ее первый муж и сын плыли на «Титанике» и утонули вместе с ним.) Имея миллионы, доктор Райс и его жена (жертвовавшая средства библиотеке Уайденера в Гарварде в память о своем сыне) оказали денежную помощь при постройке нового лектория Королевского географического общества. В Соединенных Штатах доктор Райс часто приезжал к пациентам в роскошной шубе, на собственном «роллс-ройсе» с шофером. Он, как замечала одна газета, «одинаково свободно чувствовал себя и в вихре света, среди самого изысканного ньюпортского общества,[66] и в источающих пар джунглях Бразилии». Обладая неограниченным запасом средств для финансирования своих экспедиций, он мог позволить себе закупать самое современное оборудование и нанимать самых опытных специалистов. Фосетт же постоянно выпрашивал финансовую помощь у организаций и отдельных капиталистов. «Путешественники — далеко не всегда те счастливые и беззаботные бродяги, каких рисует воображение, — пожаловался он однажды в письме к КГО. — Куда чаще они рождаются без пресловутой серебряной ложки во рту».

Казалось, даже в беспредельной Амазонии трудновато уместиться всем этим тщеславным и амбициозным исследователям. Нередко они хищно следили друг за другом, ревностно охраняя тайну своих маршрутов, поскольку опасались, что открытие могут выхватить у них из-под носа. Они даже занимались своего рода разведкой, пытаясь узнать подробности о действиях соперников. «Прислушивайтесь к любым сведениям о передвижениях Лэндора», — рекомендовало КГО Фосетту в одном послании 1911 года. Фосетта незачем было предупреждать: у него уже развилась мания преследования, как у шпиона.

При этом путешественники постоянно были готовы бросить тень на достижения конкурентов, а то и опорочить их репутацию. После того как Рузвельт и Рондон объявили, что впервые открыли почти тысячемильную реку, названную в честь президента Риу-Рузвельт, Лэндор заявил репортерам: невероятно, чтобы такой приток вообще существовал. Ославив Рузвельта как «шарлатана», он обвинил бывшего президента в плагиате: мол, его рассказы о некоторых событиях украдены из описания путешествия Лэндора. «Я вижу, что он даже страдал теми же болезнями, что и я, а что еще удивительнее, они поразили ту же ногу, что и у меня. Такое частенько случается с великими исследователями, внимательно прочитавшими книги некоторых скромных путешественников, проделавших этот путь до них». Рузвельт тут же дал сдачи, объявив, что Лэндор — «совершеннейший мошенник, на которого не следует обращать внимания». (Мошенником Лэндора окрестили не впервые: после его восхождения на один из гималайских пиков Дуглас Фрешфилд, один из наиболее выдающихся альпинистов своего времени и в будущем — председатель КГО, заметил, что «ни один скалолаз не поверит в те чудеса скорости и выносливости, которые приписывает себе м-р Лэндор» и что эта «сенсационная сказочка» бросает тень на «доверие, которым пользуются на родине и на континенте английские путешественники, критики и научные общества».) Доктор Райс, со своей стороны, поначалу счел доклад Рузвельта «неудобопонятным»; однако после того, как Рузвельт посвятил его в подробности, он принес бывшему президенту свои извинения. Хотя Фосетт никогда не ставил открытие Рузвельта под сомнение, он уничижительно прохаживался насчет его экспедиции, говоря о ней как о неплохом путешествии «для пожилого человека».

«Я не собираюсь осуждать работу других исследователей Южной Америки, — писал Фосетт, адресуясь к КГО, — но лишь хочу подчеркнуть колоссальное различие между речными плаваниями, с их свободой от великой продовольственной проблемы, — и пешими лесными походами, когда приходится волей-неволей приноравливаться к обстоятельствам и по доброй воле проникать в индейские святилища». Лэндор также не произвел впечатления на Фосетта: он считал его «жуликом, с самого начала». Фосетт сообщил Келти, что у него нет ни малейшего желания «входить в так называемое братство путешественников наряду с лэндорами, рузвельтами и прочими дикарями».

Фосетт нередко выражал восхищение Рондоном, но в конце концов стал с подозрением относиться и к нему. Фосетт заявлял, что Рондон пожертвовал слишком многими жизнями, путешествуя большими отрядами. (В 1900 году Рондон взял в экспедицию восемьдесят одного человека, а вернулся всего лишь с тридцатью: остальные либо умерли, либо были отправлены в больницу, либо дезертировали.) Рондон, гордый, глубоко патриотичный человек, не понимал, почему Фосетт (извещавший КГО, что предпочитает видеть в своем отряде английских «джентльменов, поскольку у них больше выносливости, энтузиазма и жажды приключений») постоянно отказывается брать в свои экспедиции бразильских солдат. Один из коллег Рондона заметил, что полковнику противна была «сама мысль о том, что иностранец отправится вместе с ним делать то, чем, по его словам, бразильцы могли бы заняться и самостоятельно».

Несмотря на иммунитет Фосетта по отношению к самым суровым условиям жизни в джунглях, он был сверхчувствителен по отношению к малейшей личной критике. Чиновник из КГО замечал Фосетту: «Мне кажется, вы слишком уж беспокоитесь о том, что о вас говорят люди. На вашем месте я бы не стал об этом волноваться. Что может быть успешнее успеха?»

Тем не менее, по кусочкам собирая доказательства существования затерянной в Амазонии цивилизации, Фосетт беспокоился, что кто-нибудь вроде доктора Раиса может напасть на тот же след. Когда Фосетт намекнул КГО о новом направлении своих антропологических изысканий, Келти в ответ написал ему, что доктор Райс «явно намерен снова выступить в поход» и, возможно, «полон решимости взяться за ту задачу, о которой вы упомянули».

В 1911 году когорта исследователей Южной Америки, как и весь остальной мир, была поражена известием о том, что Хайрам Бингем, давний спутник доктора Раиса в его странствиях, с помощью проводника-перуанца обнаружил руины Мачу-Пикчу — города инков, располагавшегося в Андах, на уровне почти восьми тысяч футов над уровнем моря. Бингем не открыл неведомую цивилизацию: империя инков и ее впечатляющая архитектура были хорошо известны по документам, — однако он помог пролить яркий свет на этот древний мир, сделав это весьма примечательным образом. Журнал «Нэшнл джиографик», посвятивший целый номер находке Бингема, отмечал, что каменные храмы Мачу-Пикчу, его дворцы и фонтаны, — вероятно, обиталище инкской знати пятнадцатого века, — могут «оказаться самой значительной группой руин, обнаруженных в Южной Америке». Путешественник Хью Томпсон позже назвал их «эмблемой археологии двадцатого столетия». Бингема катапультировало в стратосферу славы; его даже избрали в сенат США.

Это открытие воспламенило воображение Фосетта. К тому же оно явно уязвило его самолюбие. Но Фосетт был убежден, что доказательства, которые он успел собрать, возможно, свидетельствуют о чем-то куда более значительном: о том, что останки неизвестной внешнему миру цивилизации существуют в сердце Амазонии, там, где конкистадоры столетиями искали древнее царство — место, которое они называли Эльдорадо.

Глава 15

Эльдорадо

Его хроники были погребены в пыльных подвалах старых церквей и библиотек, разбросаны по всему миру. Фосетт, сменив свое облачение путешественника на более цивильный костюм, повсюду разыскивал манускрипты с описаниями первых походов конкистадоров в Амазонию. Эти документы часто пребывали в небрежении и забвении: некоторые, опасался Фосетт, могли быть полностью утрачены, и когда он обнаруживал нужную бумагу, то переписывал важнейшие фрагменты в свои записные книжки. Этот процесс отнимал много времени, зато постепенно он начал по кусочкам воссоздавать легенду об Эльдорадо.

«Великий властитель… расхаживает, весь покрытый золотой пылью, мелкой, точно соль. Он полагает, что было бы не столь красиво, носи он иное украшение. Было бы грубо и обыкновенно цеплять на себя богатые доспехи или же чеканное золото, как делают другие богатые владыки, когда они того желают. Покрыть себя золотой пудрой — это нечто новое, необычное, неслыханное, да и более дорогостоящее, ибо он каждый вечер смывает то, что наносит на себя утром, так что оно пропадает, и это он проделывает каждый день в году».

Так, по словам Гонсало Фернандеса де Овьедо,[67] летописца XVI столетия, началась история Эльдорадо. Само это название означает «позолоченный человек». Индейцы поведали испанцам об этом правителе и его великолепной стране, и на все царство оказалось перенесено прозвище его владыки. Другой хронист сообщал, что этот король покрыл себя толстым слоем золота и стал плавать по озеру, «блистая, точно луч Солнца», в то время как его подданные делали «приношения из золотых украшений, прекрасных изумрудов и иных украшений своих». А еще, как будто этих рассказов было недостаточно для того, чтобы заставить сильнее биться алчные сердца конкистадоров, многие верили, что королевство изобилует огромными рощами коричных деревьев — дающих пряности, которые в те времена ценились почти наравне с золотом.

Какими бы фантастическими ни казались эти истории, удивительные города в Новом Свете действительно порой находили.[68] В 1519 году Эрнан Кортес прошел по насыпной дороге и попал в ацтекскую столицу Теночтитлан, плывущую над озером в блеске своих пирамид, дворцов и всякого рода великолепных украшений. «Некоторые из наших солдат вопрошали даже: может быть, то, что они видят, — всего лишь греза?» — замечает летописец Берналь Диас дель Кастильо. Четырнадцать лет спустя Франсиско Писарро завоевал Куско, столицу инков, чья империя некогда простиралась почти на два миллиона квадратных километров, на которых проживали более десяти миллионов человек. Вторя Диасу, Панамский губернатор Гаспар де Эспиноса утверждал, что богатства индейской цивилизации — «точно из сновидения».

В феврале 1541 года на поиски Эльдорадо отправилась первая экспедиция. Ее возглавил Гонсало Писарро, младший сводный брат Франсиско, губернатор Кито. В письме к королю Испании он сообщал: «Из множества известий, полученных мною в Кито и за пределами города от уважаемых вождей весьма почтенных лет, а также от испанцев, чьи сведения согласуются между собою, явствует, что провинции Ла-Канела [Корица] и озеро Эльдорадо — земли обильно населенные и весьма богатые, а посему я решился отправиться покорить и изучить их». Храбрый и обаятельный, алчный и склонный к садизму — типичный конкистадор, — Гонсало Писарро был настолько уверен в успехе, что потратил почти все свое состояние на то, чтобы собрать войско, превосходящее по численности даже то, которое некогда захватило императора инков.

В этой процессии шествовали более двухсот всадников, снаряженных точно рыцари, в железных шлемах, с мечами и щитами, а также четыре тысячи индейцев-рабов, одетых в шкуры животных: до самого дня отбытия Писарро держал этих индейцев в кандалах. За ними следовали деревянные повозки, запряженные ламами и нагруженные примерно двумя тысячами визжащих свиней; следом бежали почти две тысячи охотничьих собак. Местных жителей эта картина, должно быть, поражала не меньше, чем все видения Эльдорадо. Экспедиция направилась на восток от Кито, через Анды, где около ста индейцев погибли от холода, и затем спустилась в бассейн Амазонки. Прорубая мечами джунгли, потея в своей броне, испытывая жажду и голод, мокрые и несчастные, Писарро и его люди набрели на несколько коричных деревьев. О да, сказания не лгали: «Корица наивысшего сорта». Однако эти деревья были рассеяны по такой огромной территории, что было бы бессмысленно пытаться разводить их здесь. Это был еще один из безжалостных амазонских обманов.

Вскоре после этого Писарро встретил в джунглях нескольких индейцев и потребовал сказать ему, где находится королевство Эльдорадо. Когда индейцы посмотрели на него непонимающими глазами, Писарро велел связать их и начать пытать. «Этот мясник Гонсало Писарро, не удовлетворившись сжиганием индейцев, за которыми не было никакой вины, затем приказал бросить других индейцев собакам, которые растерзали их на куски и сожрали», — писал Педро де Сьеса де Леон, историк XVI века.

Между тем с начала похода не прошло и года, как экспедиция пришла в самое плачевное состояние. Ламы передохли от жары, а свиньи, лошади и даже большинство собак давно были съедены оголодавшими путешественниками. Более того, почти все из четырех тысяч индейцев, которых Писарро силой вынудил идти с ним в джунгли, погибли от болезней или от голода.

На берегу широкой петляющей реки Писарро решил разделить выживших участников экспедиции на две группы. Отряд побольше продолжал вместе с ним обшаривать берег, тогда как его помощник Франсиско де Орельяна в надежде отыскать пропитание повез пятьдесят семь испанцев и двух рабов вниз по течению на построенной ими лодке. Доминиканский монах Гаспар де Карвахаль, который был вместе с Орельяной, писал в дневнике, что некоторые члены их отряда были так истощены, что ползли по джунглям на четвереньках. Многие, по словам Карвахаля, были «точно помешанные, лишившиеся всякого разумения». Вместо того чтобы вернуться и найти Писарро и остальных участников похода, Орельяна и его люди решили продолжать путь вниз по безбрежной реке — до тех пор, пока, по выражению Карвахаля, «либо не умрут, либо не увидят всего того, что простирается по ее берегам». Карвахаль рассказывает о том, как они проплывали мимо туземных деревень и подвергались нападению тысяч индейцев, в том числе женщин-амазонок. Во время одной такой атаки стрела попала Карвахалю в глаз и «вошла внутрь так далеко, словно внутри была пустота». 26 августа 1542 года лодка, на которой они путешествовали, наконец вышла в Атлантический океан: они стали первыми европейцами, проплывшими всю Амазонку.

Это был великий подвиг первооткрывателей, однако при этом они потерпели фиаско. Когда Писарро обнаружил, что Орельяна бросил его, и счел это деяние бунтом, он вынужден был повернуть назад, пытаясь спасти свое голодающее войско, перебросив его обратно через Анды. Когда он вошел в Кито в июне 1542 года, лишь восемьдесят человек из его некогда неустрашимой армии уцелели, и все они были в лохмотьях, почти нагие. По слухам, кто-то попытался предложить Писарро одежду, но конкистадор избегал смотреть на кого бы то ни было и просто отправился к себе домой и затворился там.

Хотя Орельяна и вернулся в Испанию, страна Эльдорадо по-прежнему сверкала перед его мысленным взором, и в 1545 году настала его очередь вложить все свои деньги в экспедицию. Испанские власти заявили, что его флот, с командой из нескольких сотен человек, включая его жену, непригоден для плавания по морям, и отказали ему в разрешении на отплытие, но корабли Орельяны все равно тайком выбрались из гавани. Вскоре на команду обрушилась чума, унеся около ста жизней. Потом в море пропал один из кораблей, с еще семьюдесятью семью душами. К тому времени, как они достигли устья Амазонки и проплыли всего сотню лиг, еще пятьдесят семь членов команды погибли от болезней и голода. Затем на корабль Орельяны напали индейцы, убив еще семнадцать человек. В конце концов Орельяна, сраженный лихорадкой, рухнул на палубу и прошептал приказ возвращаться. Его сердце остановилось, словно он больше не мог выносить разочарований. Жена завернула его в испанский флаг и похоронила у берегов Амазонки, глядя, по словам одного писателя, «как бурые воды, которые так долго владели его помыслами, теперь овладели его телом».

Однако этот земной рай продолжал манить людей, и искушению трудно было противостоять. В 1617 году Уолтер Рэли, поэт и путешественник Елизаветинской эпохи, убежденный, что на свете существует не один золоченый человек, а тысячи, вместе со своим двадцатитрехлетним сыном отправился на корабле под названием «Судьба» на поиски того, что он называл «городами, храмами с золотыми идолами, гробницами с сокровищами» — более изобильными, прекрасными и богатыми, нежели Кортес отыскал в Мексике или Писарро — в Перу. Его сын, — «более стремившийся к славе, нежели к безопасности», по словам Рэли, — был вскоре убит в стычке с испанцами на реке Ориноко. В письме к жене Рэли сокрушается: «Господь свидетель, прежде я не ведал, что значит скорбь… Ум мой в смятении». Рэли вернулся в Англию, не привезя никаких свидетельств о существовании королевства, и был обезглавлен по приказу короля Якова в 1618 году. Жена забальзамировала его череп и иногда демонстрировала его гостям — как жестокое напоминание о том, что Эльдорадо, помимо всего прочего, приносит гибель.

Участники других экспедиций, разыскивавших легендарное царство, доходили до каннибализма. Один из тех, кому удалось выжить в отряде, где умерло сто сорок человек, признавался: «Некоторые, поступая противно природе, ели человеческое мясо: одного христианина обнаружили за приготовлением некой части ребенка с вареными овощами». Узнав о том, что трое путешественников поджарили индианку, Овьедо воскликнул: «О, дьявольское деяние! Но они поплатились за свои грехи, ибо эти трое так никогда и не вернулись домой: Господу было угодно, чтобы по прошествии времени их самих сожрали индейцы».

Разорение, обнищание, голод, людоедство, убийство, смерть: казалось, это все, чем в действительности проявляет себя Эльдорадо. Один из летописцев заметил о некоторых таких искателях: «Они шествовали как безумцы от одного места к другому, пока их не одолевало изнурение и истощение, настолько сильное, что они даже не могли перевернуться с одного бока на другой, и оставались там, куда их завел грустный зов сирены, напыщенные, — и мертвые».

Какие уроки мог извлечь Фосетт из этих безумных авантюр?

К началу XX века большинство историков и антропологов отвергли не только мысль о существовании Эльдорадо, но и почти все то, чему конкистадоры якобы становились свидетелями во время своих странствий. Ученые полагали, что подобные хроники — плод воспаленного воображения: они сочинялись для того, чтобы оправдать перед монархами полный крах экспедиций, откуда и брались мифические женщины-воительницы.

Фосетт соглашался с тем, что рассказы об Эльдорадо с его изобилием золота — «романтическое преувеличение», однако он не склонен был с недоверием относиться ко всем летописям, равно как и отрицать возможность того, что где-то в Амазонии существовала древняя цивилизация. К примеру, Карвахаль был уважаемым священником, и прочие участники похода подтвердили его свидетельства. Даже миф об амазонках имел под собой реальную почву, полагал Фосетт, так как сам встречал женщин-вождей на берегах реки Тапажос. И если какие-то детали этих рассказов и были выдумкой, это не значит, что все в них — неправда. Собственно, Фосетт рассматривал такие хроники как в целом верный портрет Амазонии до европейского завоевания. А конкистадоры, по его мнению, описывали факты, переворачивавшие традиционные представления.

В Викторианскую эпоху по берегам Амазонки и ее основных притоков, как правило, были рассеяны лишь небольшие племена. Однако конкистадоры в свое время регулярно докладывали о территориях, плотно населенных огромным количеством туземцев. Карвахаль отмечал, что некоторые области были столь «густо заселены», что спать на земле было опасно. («Всю эту ночь мы плыли мимо многочисленных и весьма крупных деревень, и к рассвету мы преодолели более двадцати лиг в тщетной попытке выбраться из населенной страны, и наши спутники все гребли и гребли, однако чем дальше мы продвигались, тем более густо населены и тем более прекрасны оказывались окрестные земли».) Когда Орельяна и его люди вышли на берег, они увидели «множество дорог» и «превосходных широких путей», ведущих в глубину леса, и некоторые из них были «как королевские дороги и даже шире».

Похоже, в этих сообщениях описывалось то же, что довелось увидеть Фосетту, только в хрониках все представало в более грандиозном масштабе. По словам Карвахаля, когда испанцы вторглись в одну из деревень, они обнаружили там «несметное количество кукурузы (было найдено также несметное количество овса), из которой индейцы приготовляют хлеб, а также весьма недурное вино, напоминающее пиво, и его также было великое изобилие. В той же деревне найдено было место для разлива этого вина, [столь необыкновенное], что наши спутники немало подивились, а также были там обнаружены превосходные вещи из хлопка». В деревне было изобилие маниоки, ямса, бобов и рыбы, а в особых садках выращивались морские черепахи, предназначавшиеся в пищу. Судя по всему, Амазонка способна была поддерживать существование крупных и притом высокоразвитых цивилизаций. Конкистадоры видели «города, сияющие белизной», с храмами, площадями, стенами укреплений, изящными поделками. В одном из поселений, писал Карвахаль, «имелась вилла, где было множество… блюд, чаш и подсвечников из превосходного фарфора, какого не сыскать больше нигде в мире». Он добавляет, что все эти вещи были «покрыты глазурью и раскрашены во всевозможные цвета, поразительно яркие, и более того, рисунки и картины на них столь изысканны, [что удивляешься], как [один лишь] природный опыт позволил этим людям произвести и украсить все эти вещицы, столь похожие на древне-римские».

Викторианским путешественникам и этнографам не удалось обнаружить поселения, хотя бы отдаленно подходившие под такие описания, и это укрепило общественность в убеждении, что рассказы конкистадоров «полны выдумок», как прежде аттестовал хроники Карвахаля один историк. Однако почему же тогда столько летописей дают настолько сходные свидетельства? Так, историк XVI века писал об одной экспедиции, снаряженной немцами:

И сам генерал, и все прочие видели город колоссальных размеров, в недалеком расстоянии… Строения стояли в тесном и строгом порядке, а в середине был дом, неизмеримо превосходивший остальные по размерам и вышине. Они спросили у вождя, что служил им проводником: «Чей это дом, столь замечательный и выдающийся среди всех прочих?» Тот ответил, что это дом властителя по имени Кварика, у коего имеется несколько золотых изваяний ростом с мальчика и женщина из золота — их богиня. Однако невдалеке есть и другие властители, превосходящие его по числу и роскошеству таких предметов.

Один из солдат, участвовавших в другой экспедиции, позже вспоминал, что они «видели весьма большие города, таких размеров, что они поражали».

Фосетт задался вопросом: все ли эти люди исчезли? Он предполагал, что «оспа и прочие европейские болезни, занесенные в эти места, выкосили миллионы туземцев».[69] Однако население Амазонии, по всей видимости, сократилось в свое время столь стремительно и радикально, что он подозревал: вероятно, случилось что-то более масштабное, возможно даже — какой-то природный катаклизм. Он начинал верить, что бассейн Амазонки таит в себе «великие секреты прошлого, все еще хранимые в нашем сегодняшнем мире».

Глава 16

Запертый ящик

— Боюсь, вы никак не сможете увидеть этот документ. Он заперт на ключ.

Я приехал в Рио-де-Жанейро и теперь говорил по телефону со студентом, помогавшим мне отыскать одну рукопись, которую Фосетт считал последним, решающим доказательством в пользу своей теории о существовании затерянной в Амазонии цивилизации. Манускрипт хранился в Бразильской национальной библиотеке в Рио. По причине ветхости старинный документ держали в сейфе. Я составлял официальные запросы, отправлял просьбы по электронной почте. Ничто не действовало. Наконец я предпринял последнюю попытку: полетел в Рио, чтобы заявить о своих притязаниях лично.

Библиотека располагается в деловом центре города, в очень красивом неоклассическом здании с коринфскими колоннами и пилястрами. В ней хранится свыше девяти миллионов документов — это самый большой архив в Латинской Америке. Меня провели по лестнице наверх, в отдел рукописей — зал, весь уставленный книжными шкафами, поднимавшимися на несколько этажей, к потолку из витражного стекла, сквозь которое просачивался слабый свет, обнаруживавший, при всей грандиозности этого помещения, обветшалые, давно не ремонтировавшиеся деревянные столы и запыленные лампочки. Повсюду стояла тишина, и подошвы моих ботинок гулко топали по полу.

Я условился о встрече с главой рукописного отдела — Верой Файлас, эрудированной женщиной в очках и с темными волосами до плеч. Она поздоровалась со мной у охраняемого входа и, когда я осведомился о документе, ответила:

— Это, безусловно, самый знаменитый и востребованный текст из всех, что хранятся у нас в отделе рукописей.

— А сколько у вас здесь рукописей? — удивленно спросил я.

— Около восьмисот тысяч.

Она сообщила мне, что ученые и охотники за сокровищами со всего мира желают изучить именно этот документ. Она добавила, что после того, как стало известно, что Фосетт привлек этот манускрипт в качестве доказательства своей теории, энтузиасты воспринимают эту рукопись почти как икону. Вероятно, для фосеттоманов это что-то вроде чаши святого Грааля.

Я успел мысленно отрепетировать то, что собирался сказать ей, чтобы убедить ее позволить мне увидеть оригинал документа: о том, как важно для меня удостовериться в его подлинности, о том, что я обещаю не прикасаться к нему; эта речь начиналась как довольно трезвый монолог, однако вскоре — что приводило меня в отчаяние — делалась все отвлеченней и выспренней. Но прежде чем я заговорил, Файлас поманила меня, и я прошел через рамку.

— Видимо, для вас это очень важно, раз уж вы проделали такой путь, не зная даже, удастся ли вам увидеть документ, — заметила она. — Я положила его для вас на стол.

Да, всего в нескольких футах от меня, раскрытый, словно талмуд, лежал манускрипт, примерно шестнадцать на шестнадцать дюймов. Его страницы с годами приобрели почти золотисто-коричневый оттенок; их края раскрошились.

— Это не пергамент, — объяснила Файлас. — Материал делали из древесной массы, которую добавляли к бумаге. Это что-то вроде ткани.

На страницах черными чернилами были замечательным каллиграфическим почерком выведены строки, однако многие фрагменты выцвели или были вместе с бумагой сожраны книжными червями либо другими насекомыми.

Я посмотрел на заглавие, размещенное в верхней части первой страницы. С португальского оно переводится так: «Исторический отчет о некоем обширном, тайном и весьма древнем городе… открытом в году 1753-м».

— Вы в состоянии разобрать следующую фразу? — обратился я к Файлас.

Она покачала головой, но дальше шли более читаемые слова, и библиотекарь, свободно говорившая по-английски, помогла мне медленно перевести их. Они были написаны португальским bandeirante — «солдатом удачи». (Его имя уже невозможно расшифровать.)

Он описывает, как со своими людьми, «влекомый ненасытной жаждой золота»,[70] отправился в глубь Бразилии на поиски сокровищ: «После долгого и трудного паломничества… проблуждав долгие годы… мы обнаружили цепь гор, столь высоких, что казалось, они достигают небес и служат престолом Ветру или даже Звездам». В конце концов, сообщает bandeirante, он вместе со своим отрядом обнаружил проход между горами, который, казалось, «проделан скорее умелыми руками человеческими, нежели природой». Они достигли верхней — дальней — части прохода, и им открылся захватывающий вид: у их ног простирались развалины древнего города. На рассвете они зарядили оружие и стали карабкаться вниз. Среди полчищ летучих мышей они обнаружили каменные сводчатые коридоры, статую, дороги, храм. «По этим развалинам легко можно судить о размахе и величии города, который несомненно когда-то здесь был, и о том, сколь населен и богат он был в эпоху своего расцвета», — писал bandeirante.

После того как экспедиция вернулась в цивилизованный мир, bandeirante отправил документ с этими «разведданными» вице-королю, «в благодарность за то, сколь многим я обязан вашему высочеству». Он убеждал «его высочество» послать экспедицию, чтобы найти и «использовать эти богатства».

Неизвестно, как вице-король поступил с этим донесением; никто не знает также, пытался ли bandeirante еще раз добраться до таинственного города. Фосетт обнаружил этот манускрипт, роясь в Бразильской национальной библиотеке в поисках документов, которые могли бы ему пригодиться. К тому времени с момента написания этого текста прошло больше века, и он был давно «погребен», как выразился Фосетт, в бюрократических архивах. «Трудно было чиновникам, слепо приверженным догматам всемогущей католической церкви, хоть отчасти поверить в идею существования древней цивилизации», — писал Фосетт.

Библиотекарь указала на нижнюю часть листа: — Посмотрите на это.

Там было несколько странных значков, напоминавших иероглифы. Bandeirante писал, что видел эти изображения вырезанными на некоторых развалинах. Они показались мне знакомыми, и я вспомнил, что видел точно такие же рисунки в одном из дневников Фосетта: видимо, он скопировал их себе, изучая этот документ.

Библиотека закрывалась, и Файлас пришла забрать старинную рукопись. Глядя, как осторожно она переправляет ее обратно в сейф, я понял, почему Брайан Фосетт, видевший документ спустя годы после исчезновения отца и брата, воскликнул: «Чувствую — он подлинный! Он наверняка подлинный!»

Глава 17

Мир сошел с ума

Итак, Фосетт точнее определил место поисков. Он был убежден, что располагает достоверными доказательствами в виде разбросанных по всей Амазонии археологических остатков, в том числе насыпных мостов и керамики. Он считал даже, что древний город, описанный «солдатом удачи», — не единственный, учитывая обширность территорий, расположенных близ восточного бразильского штата Баия. Однако позже Фосетт, сверившись с архивами и опросив туземцев, вычислил, что некий огромный город, где, возможно, даже остались какие-то жители, располагается в бразильском Мату-Гросу, в джунглях, окружающих реку Шингу. В соответствии со своей скрытной натурой он дал этому городу зашифрованное, зачаровывающее название, которое так и не объяснил ни в одном из своих текстов и интервью. Он именовал его просто Z.

В сентябре 1914 года, после годового путешествия-рекогносцировки вместе с Мэнли и Костином, Фосетт готов был отправиться в экспедицию на поиски забытого города. Но когда он вышел из джунглей, его ждало неожиданное известие: больше двух месяцев назад убит австрийский эрцгерцог Франц-Фердинанд (столь странным образом послуживший катализатором первой встречи Фосетта и Нины на Цейлоне). Началась Первая мировая война.

Фосетт и два его британских компаньона тотчас же отплыли в Англию. «Разумеется, такие опытные люди, как вы, очень нужны: ощущается огромная нехватка подготовленных офицеров, — писал Келти Фосетту в декабре. — На фронте, как видите, у нас чудовищные потери: думаю, среди офицеров таких еще никогда прежде не бывало». Хотя Фосетту было уже сорок семь и он «бежал» от европейской жизни, он ощущал, что его долг — записаться добровольцем. Он сообщил Келти, что «стоит на пороге важных открытий» в Амазонии, однако чувствует долг — «патриотическое желание всех физически полноценных мужчин сокрушить тевтонов».

Большинство жителей Европы были охвачены таким же порывом. Конан Дойл, писавший пропагандистские воззвания, где война изображалась чем-то вроде рыцарского турнира, восклицал: «О, не страшитесь, ибо наш меч не сломается и никогда не выпадет из рук наших».

Ненадолго заехав к семье, Фосетт отправился на Западный фронт, где, как он писал Келти, ему предстоит вскоре оказаться «в самой гуще этой заварухи».

Майор Королевской полевой артиллерии, Фосетт был назначен командиром батареи, где служило более ста человек. Сесил Эрик Льюис Лайн, двадцатидвухлетний младший лейтенант, вспоминал, как исследователь Амазонки прибыл на позиции в темно-зеленой форме, с револьвером. Он был, как писал Лайн в дневнике, «одной из самых колоритных личностей, с какими я встречался в жизни», человеком «фантастического телосложения и великолепных технических способностей».

Как всегда, Фосетт вызвал в окружающих поляризующий эффект, и его люди раскололись на два лагеря: костинов и мюрреев. Костины тяготели к нему, восхищаясь его отвагой и напористостью, тогда как мюрреи презирали его раздражительность и нетерпимость. Один офицер из числа мюрреев замечал, что Фосетт «был, пожалуй, самым мерзким человеком из всех, каких я встречал на своем веку, и его неприязнь ко мне была настолько велика, что уступала лишь моей неприязни к нему». А вот Лайн был из лагеря костинов. «Мы с Фосеттом, невзирая на большую разницу в возрасте, очень сдружились», — отмечал он.

Вместе со своими солдатами Фосетт и Лайн рыли траншеи — иногда всего в нескольких сотнях ярдов от немецких позиций, — в районе Плогстеерта, деревушки на западе Бельгии, близ французской границы. Однажды Фосетт заметил в деревне какую-то подозрительную фигуру в длинной шубе, во французской стальной каске на три размера меньше, чем нужно, и в пастушьем балахоне — «чудноватый наряд», по выражению Фосетта. Майор услышал, как человек гортанным голосом замечает, что этот участок будет идеален в качестве наблюдательного пункта. Фосетт поразился: по его мнению, это было «чертовски неподходящее место». Ходили слухи, что немецкие лазутчики, переодетые бельгийскими мирными жителями, проникают на британскую передовую, поэтому Фосетт, который не понаслышке знал, что такое быть тайным агентом, побежал в штаб с донесением: «В нашем секторе — шпион!»

Но еще до того, как туда была направлена группа задержания, выяснилось, что этот человек был не кто иной, как Уинстон Черчилль, добровольно вызвавшийся командовать батальоном на Западном фронте: его вынудили оставить должность первого лорда Адмиралтейства после провала операции в Галлиполи. Посетив траншеи, расположенные к югу от позиций Фосетта, Черчилль написал: «Повсюду мусор и грязь, беспорядочно разбросанные могилы вырыты прямо в оборонительных укреплениях, ноги и одежда увязают в земле, везде вода и нечистая жижа, и над всем этим в сиянии луны скользят чудовищные полчища исполинских летучих мышей, и прибавьте к этому неумолчный аккомпанемент винтовок и пулеметов да еще смертоносное жужжание и свист проносящихся над головой пуль».

Фосетт, привычный к нечеловеческим условиям жизни, отлично удерживал свои позиции, и в январе 1916 года ему присвоили звание подполковника и назначили командовать бригадой, где было более семисот бойцов. Нина постоянно уведомляла Королевское географическое общество о его деятельности. В письме от 2 марта 1916 года она сообщала: «Он прекрасно держится, несмотря на то, что три месяца постоянно находится под пушечным огнем». Несколько недель спустя она извещала общество, что он командует девятью батареями, а это гораздо больше, чем обычно входило в состав бригады. «Так что вы сами можете себе представить, как тяжело он работает, — сообщала она, добавляя: — Конечно, я рада, что ему представилась возможность применить свой талант организатора и вождя, потому что все это помогает сражаться за победу». Нина была не единственным человеком, громко восхищавшимся его способностями. О Фосетте постоянно упоминали в донесениях как о несущем «отважную» и «превосходную» службу под огнем.

Даже в окопах Фосетт пытался оставаться в курсе амазонских событий. Он узнавал об экспедициях, которые возглавляли антропологи и путешественники из Америки, пока еще не включившейся в войну, и эти отчеты лишь усиливали его опасение, что кто-нибудь откроет Z раньше, чем он. В письме к своему давнему ментору Ривзу он признавался: «Если бы вы только знали, как дорого обходятся эти экспедиции, если говорить о физическом напряжении, то вы, я убежден, поняли бы, как много для меня значит та работа, которую я чувствую себя обязанным завершить».

В особенности у него были причины беспокоиться насчет доктора Раиса. Фосетт был потрясен, когда КГО в 1914 году вручило доктору золотую медаль за его «выдающийся труд в верховьях Ориноко и на северных притоках Амазонки». Фосетт был глубоко уязвлен тем, что его собственные усилия не получили такого же признания. Затем, в начале 1916 года, он узнал, что Райс готовит новую экспедицию. Судя по информационному сообщению в «Джиографикэл джорнэл», «обладатель нашей медали» доктор Райс намерен был подняться по Амазонке и Риу-Негру с целью «внести дальнейший вклад в наши представления о регионе, прежде уже исследовавшемся им». Зачем доктор возвращается в тот же район? В сообщении не было почти никаких подробностей, за исключением упоминания о том, что доктор Райс строит сорокафутовое моторное судно, способное передвигаться по болотам и везти до семисот галлонов бензина. Оно наверняка стоит целое состояние, но для миллионера это пустяки.

Той же весной, во время жарких боев, Фосетт получил письмо от Королевского географического общества. В нем говорилось, что, признавая его исторические заслуги в картографировании Южной Америки, его также награждают золотой медалью (общество выпустило две золотые медали, равно почетные: Фосетту присвоили медаль Основателя, а доктору Раису — медаль Попечителя). Это была такая же честь, как награды, присужденные исследователям ранга Ливингстона и Бёртона: «мечта всей его жизни», как выразилась Нина. Даже предстоящая экспедиция доктора Раиса и продолжающаяся война не могли притушить восторг Фосетта. Нина, заметившая Келти, что подобные случаи выпадают «лишь раз в жизни», тут же начала планировать вручение медали; оно было назначено на 22 мая. Фосетта отпустили ради этого в увольнение. «Я обладатель этой медали, и я доволен», — заявлял он.

После церемонии он поспешил обратно на фронт: из полученных им приказов явствовало, что британское командование начинает неслыханное наступление с целью положить конец войне. В начале июля 1916 года Фосетт и его бойцы заняли позиции вдоль тихой реки на севере Франции, обеспечивая прикрытие для тысяч британских солдат, вылезавших по лесенкам из грязных окопов и маршировавших на поле боя, сверкая штыками и размахивая руками, точно на параде. С высоты Фосетт, верно, видел немецких стрелков, которым по идее уже полагалось быть уничтоженными за недели артподготовки и бомбардировок. Стрелки появлялись из дыр в земле, поливая наступающих из пулеметов. Британские солдаты падали один за другим. Фосетт пытался прикрыть их огнем, но это оказалось невозможным — защитить солдат, идущих прямо на пули, восемнадцатифунтовые снаряды и огнеметные струи. Никакие силы природы, властвующие в джунглях, не помогли ему подготовиться к этой бойне, задуманной человеком. Клочки писем и фотографий, которые солдаты взяли с собой на поле боя, реяли над их трупами, точно снег. Раненые, вскрикивая, ползли в воронки. Фосетт окрестил это побоище Армагеддоном.

Это была знаменитая битва при Сомме: немцы, также понесшие огромные потери, в письмах домой называли ее «кровавой баней». В первый день наступления погибли около двадцати тысяч британских солдат, почти сорок тысяч были ранены. История британской армии не знала такого количества жертв, и многие на Западе начали считать «дикарями» именно европейцев, а не каких-то туземцев из джунглей. Фосетт, цитируя одного из своих спутников, писал, что каннибализм, по крайней мере, «дает разумный мотив для убийства человека, чего вы не можете сказать о цивилизованном способе ведения войн».

Когда Эрнест Шеклтон, почти полтора года пешком бродивший по Антарктиде, высадился в 1916 году на острове Южная Георгия, он сразу же спросил: «Скажите, а когда кончилась война?» Ему ответили: «Война не кончилась… Европа сошла с ума. Весь мир сошел с ума».

Противостояние все тянулось, и Фосетт часто оказывался на передовой, среди живых трупов. В воздухе пахло кровью и дымом. Окопы превратились в болота, состоявшие из мочи, экскрементов, костей, вшей, червей, крыс. Дождь размывал их стенки, в грязной жиже иногда тонули люди. Однажды кто-то из солдат стал медленно погружаться в яму, наполненную грязью, и никто не мог дотянуться до него и помочь выбраться. Фосетт, всегда находивший для себя прибежище в мире природы, больше не узнавал ее среди разрушенных бомбами деревень, деревьев, лишенных листвы, воронок и высушенных солнцем скелетов. В своем дневнике Лайн писал: «Сам Данте никогда не отправил бы грешные души в столь жуткое чистилище».

Время от времени Фосетт слышал звук, напоминающий звон гонга: это означало, что начинается газовая атака. Снаряды распыляли фосген, хлор или горчичный газ. Одна медсестра описывала пострадавших — «обожженных, в огромных гноящихся волдырях горчичного цвета, ослепших… слипшихся друг с другом, постоянно бьющихся за глоток воздуха, от голосов остался только шепот, и они шепчут, что глотку у них перехватывает и они знают, что вот-вот задохнутся». В марте 1917 года Нина отправила в КГО письмо, где сообщала, что ее мужа «отравили газом» после Рождества. В кои-то веки Фосетт все-таки пострадал. «Он некоторое время мучился от последствий действия яда», — писала Нина, обращаясь к Келти. Бывали дни похуже прочих: «Сейчас ему лучше, но он еще не до конца оправился».

Вокруг Фосетта то и дело умирали люди, которых он знал или с которыми был связан. Война унесла жизни более чем ста тридцати членов КГО. Кингсли, старший сын Конан Дойла, умер от ран и гриппа. Погиб геодезист, с которым Фосетт работал в Южноамериканской демаркационной комиссии. («Он был хороший парень, мы все так считали, — писал Фосетт Келти. — Мне очень жаль».) Один из его друзей по бригаде погиб при взрыве, когда спешил кому-то на выручку — акт «в высшей степени самоотверженный и жертвенный», как писал Фосетт в официальном рапорте.

Ближе к концу войны Фосетт стал описывать некоторые кровавые события, которым он стал свидетелем, в специальной рубрике одной английской газеты под заголовком «Письма британского полковника, повествующего о чудовищной бойне». «Если вы можете вообразить себе 60 миль линии фронта, глубиной от одной мили до тридцати, буквально усеянной мертвецами, иногда насыпанными небольшими холмиками, — писал Фосетт, — то вот вам представление о той цене, которую приходится платить. Множество людей движутся на убой нескончаемыми волнами, они накрывают колючую проволоку и наполняют окопы мертвыми и умирающими. Это подобно неудержимой силе муравьиной армии, в которой давление новых и новых волн подталкивает легионы, идущие впереди — на гибель, хотят они того или нет. Никакая граница не сможет сдержать напор этого людского прилива, этих нескончаемых убийств. На мой взгляд, перед нами самое чудовищное свидетельство того, к каким жутким последствиям неизменно приводит необузданный милитаризм».[71] Он делает вывод: «Цивилизация! Господи помилуй! Для тех, кто видел все эти ужасы, само слово „цивилизация“ — нелепость. Это безумный взрыв самых низменных человеческих чувств».

Среди этой бойни храбрость Фосетта продолжают превозносить в депешах, и вот, как сообщает «Лондон газетт» 4 января 1917 года, его награждают медалью «За боевое отличие». Но если его тело и осталось невредимым, то его ум, похоже, временами мутился. Когда он приезжал домой на побывку, он нередко часами молча сидел, обхватив голову руками. Он искал утешения в спиритизме и оккультных ритуалах, предлагавших способы вступить в контакт с ушедшими близкими — прибежище, к которому обратились многие сломленные горем европейцы. Конан Дойл описывает, как посещал спиритический сеанс, на котором услышал потусторонний голос.

Я спросил:

— Это ты, мой мальчик?

Он ответил жарким шепотом, с интонацией, которая была так ему свойственна:

— Отец! — И, помолчав: — Прости меня!

Я сказал:

— Здесь нечего прощать. Ты был самым лучшим сыном, какой может быть у человека.

Сильная рука опустилась мне на голову и начала медленно клонить ее вперед. Я почувствовал, как меня поцеловали в лоб, над бровью.

— Ты счастлив? — закричал я.

Наступило молчание, а потом, очень тихо, раздался ответ:

— Я так счастлив.

Фосетт писал Конан Дойлу о своих собственных впечатлениях от общения с медиумами. Он вспоминал, как его испуганная мать говорила с ним во время одного из сеансов. Медиум, через которого вещал ее дух, сказал: «Она очень любила тебя маленьким мальчиком и раскаивается, что так дурно с тобой обращалась». И еще: «Она хотела бы передать тебе свою любовь, но боится, что эту любовь отвергнут».

Некогда интерес Фосетта к оккультизму во многом был проявлением его юношеского бунтарства и научной любознательности. Этот интерес подстегивало также его желание побороть предрассудки общества, в котором он тогда жил, и принести дань уважения туземным легендам и верованиям. Теперь же он подходил к этим явлениям, позабыв на время уроки рационализма, которые он некогда получил в КГО, и отрешившись от своей острой наблюдательности. Он впитывал самые сверхъестественные учения мадам Блаватской о жителях Гипербореи, астральных телах, властителях Тьмы и ключах к Вселенной: потусторонний мир казался более привлекательным, чем мир реальный. (В «Стране туманов», продолжении «Затерянного мира», которое Конан Дойл написал в 1926 году, Джон Рокстон, герой, прототипом которого, как считают, отчасти послужил Фосетт, горячо принимает спиритизм и изучает возможность существования духов.) Среди офицеров ходили слухи, что Фосетт использовал планшетку для спиритических сеансов, популярный у медиумов инструмент: с его помощью он якобы принимал тактические решения на поле боя. «Он и его офицер разведки… уединялись в затемненной комнате и клали кисти рук на планшетку, держа локти на весу, — вспоминает в своих неопубликованных мемуарах Генри Гарольд Хемминг, который был капитаном при Фосетте. — Затем Фосетт громким голосом спрашивал у планшетки, подтверждается ли расположение [войск противника], и если бедное устройство наклонялось в нужную сторону, Фосетт не просто включал эту точку в свой список подтвержденных дислокаций, но часто и приказывал дать по этому месту 20 залпов из 9,2-дюймовой гаубицы».[72]

Однако больше всего Фосетт был захвачен видениями Z, которые, посреди ужасов войны, становились для него только притягательнее: сверкающее царство, по всей видимости, не подверженное гнили, охватившей западную цивилизацию. Он писал Конан Дойлу: может быть, что-то из его «затерянного мира» действительно существует. Судя по всему, Фосетт не переставал думать о Z, когда стрелял из гаубиц, когда его ранили в окопе, когда он хоронил убитых. В статье, опубликованной в газете «Вашингтон пост» в 1934 году, солдат из подразделения Фосетта вспоминал, как «много раз во Франции, когда командир „коротал время“ между налетами и атаками, он рассказывал о своих путешествиях и приключениях в Южной Америке — о ливнях, о сплошной мешанине травы и кустов, которая смыкается с нависающими лианами, о глубокой, ничем не нарушаемой тишине, царящей в глубине джунглей». Как сообщал в своем письме один из офицеров его бригады, Фосетт всегда был «полон каких-то тайных городов и сокровищ… которые он намеревался искать».

Фосетт забрасывал Костина и Мэнли, которые также сражались на Западном фронте, письмами, призванными убедить их сотрудничать с ним в будущем. Кроме того, он обращался в КГО за финансовой поддержкой.

«В настоящее время, как вы понимаете, для нас не совсем удобно давать сколь-либо определенные обещания касательно того, что может быть осуществлено после войны, — отвечает Келти на один из его запросов. — Если вы только можете себе позволить ждать».

«Я старею, и меня, смею добавить, раздражают зря потраченные годы и месяцы», — жаловался Фосетт Келти в начале 1918 года. Позже, в том же году, он сообщил журналу «Трэвэл»: «Легко представляя себе, что означают эти путешествия в подлинные лесные цитадели для людей куда моложе меня, я не желаю откладывать свое предприятие».

28 июня 1919 года, почти через пять лет после того, как Фосетт вернулся с Амазонки, незадолго до его пятьдесят первого дня рождения, Германия наконец сдалась, подписав мирный договор. За время войны погибло около двадцати миллионов человек и по меньшей мере столько же было ранено. Фосетт описывал «всю эту историю» как «самоубийство» западной цивилизации, впавшей в самообман, и заявлял: «Тысячи людей утратили подобные иллюзии за эти четыре года, прожитые в грязи и крови».

Вернувшись домой, в Англию, он снова начинает жить вместе с женой и детьми — впервые за многие годы. Он поражается, как сильно вырос Джек, как он раздался в плечах, как увеличились у него мышцы рук. Джеку недавно исполнилось шестнадцать, и он теперь «выше отца на целый дюйм, если не больше!» — сообщает Нина в письме Гарольду Ларджу, другу семьи, живущему в Новой Зеландии. Джек превратился в мощного спортсмена и уже вовсю укреплял свое тело в ожидании того дня, когда он достаточно повзрослеет, чтобы отправиться в дикие края вместе с отцом. «Мы все вместе ходили в субботу на соревнования и видели, как он получил второй приз по прыжкам в высоту и поднятию штанги», — пишет Нина.

Фосетт с Джеком играли друг с другом в свои обычные спортивные игры, только теперь Джек часто превосходил отца по физическим кондициям. В письме к Ларджу Джек хвастается: «Я провел классный крикетный сезон, потому что я вице-капитан [школьной] команды и потому что я обставил большинство наших и занял второе место по среднему уровню личных достижений. А еще я ни разу за весь сезон не упустил подачу». В этом письме сквозит наивная юношеская самоуверенность. Он сообщает, что увлекся фотографированием и сделал «несколько классных снимков». Время от времени в его письмах попадаются нарисованные пером карикатуры на брата и сестру.

Несмотря на свою бойкость и атлетическое изящество, Джек во многих отношениях остался неуклюжим подростком, который толком не знал, как общаться с девочками, и отчаянно пытался соблюсти монастырские предписания отца. Казалось, свободнее всего он чувствовал себя в компании своего друга детства — Рэли Раймела. Брайан Фосетт замечает, что Рэли стал для Джека «толковым и послушным помощником». Во время войны двое друзей выстрелами сбивали скворцов с крыш окрестных домов, возмущая соседей и местную полицию. Однажды Рэли выстрелом разнес почтовый ящик и был вызван в полицию, где его присудили к десятишиллинговому штрафу — стоимости замены. С тех пор, проходя мимо нового почтового ящика, Рэли с гордостью полировал его табличку платком, объявляя: «Ведь это моя, сами знаете!»

В тех редких случаях, когда Рэли не оказывалось рядом, Джеку повсюду сопутствовал Брайан Фосетт. Он отличался от старшего брата, да и от большинства своих родственников по мужской линии. Способностей к спорту у него не было, и другие ребята, как он сам признавался, часто задразнивали его до такой степени, что он «впадал в ступор». Страдая оттого, что он вечно пребывал в тени брата, Брайан вспоминал: «В школе Джек был первым в игре, в драке и всегда стойко сносил суровые наказания, налагаемые директором школы».

Хотя Нина считала, что в ее детях нет «затаенного чувства страха или недоверия» по отношению к родителям, Брайана, видимо, задевали поступки отца. Казалось, Фосетт-старший всегда хотел играть только с Джеком, он всегда громко восхищался им как будущим путешественником и даже подарил Джеку свою цейлонскую карту, где был отмечен клад. Брайан однажды заметил в письме к матери, что, когда отец отсутствовал, в их доме хотя бы «не было любимчиков».

Однажды Брайан зашел вслед за Джеком в комнату, где отец держал свою коллекцию редкостей. В ней были меч, каменные топоры, копье с костяным наконечником, луки и стрелы, ожерелья из ракушек. Недавно мальчики с аппетитом съели мешочек орехов, который когда-то подарил Фосетту вождь максуби. Теперь же Джек достал очень красивый, ручной работы, мушкет под названием джезайл, который Фосетт привез из Марокко. Джек решил проверить, стреляет ли мушкет, вынес его из дома и зарядил порохом. Оружие было старое и ржавое, и оно, скорее всего, могло взорваться со смертельными последствиями, поэтому Джек сказал, что им с Брайаном надо бросить монетку, чтобы определить, кто нажмет на спусковой крючок. Брайан проиграл. «Мой старший брат издевательски понукал меня, чтобы я выполнил свой почетный долг, рискуя оказаться самоубийцей, — вспоминал Брайан. — Я нажал на спуск, порох на полке сверкнул и зашипел — и, похоже, больше ничего не должно было случиться. Однако — случилось. Спустя порядочное время раздался громкий астматический кашель, и дуло выплюнуло громадную тучу красной ржавчины!» Ружье не стреляло, но Брайан продемонстрировал, хотя бы на мгновение, что он не уступает в отваге старшему брату.

Между тем сам Фосетт страстно рвался проложить, как он ее именовал, «тропу к Z». Двух его самых надежных спутников больше не было у него под рукой: Мэнли вскоре после войны умер от сердечной болезни, а Костин женился, решил остепениться и отныне вести спокойную жизнь. Потеря этих двух помощников стала для Фосетта ударом, который, вероятно, мог полностью оценить лишь Костин, говоривший своим родным, что у Фосетта как у путешественника имеется лишь одна ахиллесова пята: он ненавидит замедлять свое движение, и ему нужен кто-то, кому он достаточно доверяет, чтобы прислушаться, когда этот спутник скажет: «Довольно!» Костин опасался, что без Мэнли и без него Фосетта некому будет остановить.

В то время Фосетта тревожило и более серьезное препятствие: КГО и ряд других организаций отклонили его просьбы о финансировании. Из-за войны деньги на научные исследования стало добывать труднее, однако это была не единственная причина. Антропологи и археологи с университетским образованием приходили на смену дилетантам, начитавшимся «Советов путешественникам»; узкая специализация делала ненужными тех, кто по старинке пытался осуществить аутопсис целого мира. Еще один исследователь Южной Америки и современник Фосетта горестно жаловался, что «из нашего сегодняшнего мира вытесняют ученых с широким кругозором». И, хотя Фосетт оставался человеком-легендой, большинство новоявленных специалистов оспаривали его теорию о Z. «Я не могу побудить ученых мужей принять даже как допущение идею о существовании следов древней цивилизации» в Амазонии, как писал Фосетт в своих дневниках.

Когда-то коллеги уже усомнились в его теории о Z — главным образом по причинам биологического порядка: мол, индейцы физически не способны построить сложную цивилизацию. Теперь же многие представители нового поколения ученых возражали ему, исходя из представлений об окружающей среде: сам амазонский ландшафт слишком негостеприимен для первобытных племен, и те вряд ли могли создать здесь какое бы то ни было развитое общество. Биологический детерминизм все больше уступал место детерминизму экологическому. И Амазонка — огромный «поддельный рай» — являла собой самое яркое доказательство существования тех пределов, которыми, по Мальтусу, среда сдерживает развитие цивилизаций.

Цитировавшиеся Фосеттом хроники, написанные первыми искателями Эльдорадо, лишь подтверждали для многих представителей научной элиты, что он — «дилетант». В статье, напечатанной в журнале «Джиографикэл ревью», делался вывод, что амазонский бассейн настолько лишен всяких признаков человеческой жизни, что напоминает «какую-нибудь из величайших пустынь мира… сравнимую с Сахарой». Видный шведский антрополог Эрланд Норденшельд, встречавшийся с Фосеттом в Боливии, признавал, что английский путешественник — «человек чрезвычайно оригинальный и совершенно бесстрашный», однако страдает «несдержанностью воображения». Один из чиновников КГО отозвался о Фосетте так: «Он из породы мечтателей и иногда несет довольно-таки порядочную чепуху. — И добавил: — Не думаю, что увлечение спиритизмом положительно сказалось на его способности выносить здравые суждения».

Фосетт протестующе писал Келти: «Не забывайте, что я — трезвомыслящий энтузиаст, а не какой-нибудь эксцентричный охотник на Снарка» — намекая на вымышленное существо из поэмы Льюиса Кэрролла (в которой, между прочим, сообщается, что охотники на Снарка «иногда вдруг исчезают, / Больше их не увидать»).

В самом КГО Фосетт всячески поддерживал фракцию своих сторонников, в числе которых были Ривз и Келти, ставший в 1921 году вице-председателем общества. «Никогда не обращайте внимания на то, что люди толкуют о вас и о ваших так называемых „сказочках“, — призывал Келти Фосетта. — Все это несущественно. Есть множество людей, которые в вас верят».

По-видимому, Фосетт относился к своим критикам с подчеркнутой деликатностью и тактом, однако, проведя столько лет в джунглях, он и сам стал лесным созданием. В одежде он не следил за модой, а дома предпочитал спать в гамаке. Глаза у него глубоко запали, словно у библейского пророка, и даже оригиналы из КГО немного побаивались его «странноватых манер» (по выражению одного тамошнего чиновника). В обществе стали распространяться слухи, что он чересчур вспыльчив и неуправляем, однако Фосетт проворчал, обращаясь к членам правления: «Я не выхожу из себя. Я по натуре не раздражителен», — хотя его горячие протесты показывали, что сейчас он вот-вот впадет в очередной припадок гнева.

В 1920 году, вскоре после Нового года, Фосетт потратил свои невеликие сбережения на то, чтобы переселить семью на Ямайку, заявив, что хочет, чтобы его дети имели «возможность вырасти в мужественной атмосфере Нового Света». Хотя шестнадцатилетнему Джеку пришлось ради этого бросить школу, он был в восторге, потому что Рэли Раймел после смерти своего отца также поселился там вместе с семьей. Джек работал пастухом на ранчо, а Рэли трудился на плантации «Юнайтед фрут компани». По ночам мальчики часто встречались, строя планы на будущее, которое виделось им блестящим: они откопают сокровище Галла-пита-Галла на Цейлоне и проберутся по Амазонии в поисках Z.

В феврале этого же года Фосетт снова отправился в Южную Америку, надеясь получить финансирование от бразильского правительства. Доктор Райс, чье странствие 1916 года прервалось из-за вступления Соединенных Штатов в войну, уже опять был в джунглях, близ Ориноко — в районе, располагавшемся севернее того, на который нацелился Фосетт, и столетиями считавшемся тем местом, где, возможно, и находится Эльдорадо. Как обычно, доктор Райс выступил с большой, хорошо оснащенной партией, путь которой редко отклонялся от крупных рек. Вечно помешанный на снаряжении, он сконструировал сорокапятифутовой длины лодку, призванную преодолеть, как он выражался, «затруднения в виде неудобных быстрин, сильных течений, подводных камней и мелей». Лодку по частям доставили водным путем в Манаус, как некогда городской оперный дворец; затем ее собрали рабочие, трудившиеся днем и ночью. Доктор Райс нарек свое судно «Элеанор II», в честь жены, сопровождавшей его на менее рискованном этапе путешествия. Кроме того, он захватил с собой таинственный сорокафунтовый черный ящик с циферблатами и торчащими из него проводами. Клянясь, что эта штуковина произведет настоящий переворот в искусстве путешествий, он погрузил прибор на лодку и взял его с собой в джунгли.

Однажды вечером, уже в лагере, он осторожно достал коробку и поместил ее на походный столик. Надев наушники и вертя циферблаты (по пальцам у него при этом ползали муравьи), он различал слабые потрескивающие звуки, точно кто-то шептал из-за деревьев, но на самом деле эти сигналы приходили издалека — из Соединенных Штатов. Доктор Райс ловил их с помощью беспроволочного телеграфа — первого радио, — специально приспособленного для этой экспедиции. Устройство обошлось ему примерно в шесть тысяч долларов — приблизительный эквивалент нынешних шестидесяти семи тысяч.

Каждую ночь, пока дождь капал с листьев и над головой у него резвились мартышки, доктор Райс настраивал свою машинку и слушал новости: о том, что президент Вудро Вильсон перенес инсульт, о том, что «Янкиз» за сто двадцать пять тысяч приобрели в «Ред сокс» Бейба Рута. Хотя устройство не позволяло отправлять радиограммы, оно принимало сигналы, указывающие время на разных меридианах по всему миру, так что Райс мог точнее определять долготу. «Результаты… существенно превзошли ожидания, — отмечал Джон У. Суонсон, участник экспедиции, помогавший управляться с радио. — Сигналы точного времени принимались в любых местах, где возникало такое желание, а ежедневная газета, создаваемая на основе сводок новостей, посылаемых радиостанциями Соединенных Штатов, Панамы и Европы, держала участников экспедиции полностью в курсе текущих событий».

Они прошли по Касикьяре, двухсотмильному природному каналу, соединяющему речные системы Ориноко и Амазонки. Однажды доктор Райс и его люди покинули лодки и пешком углубились в один из районов джунглей, где, по слухам, сохранились какие-то ценные индейские реликвии. Прорубившись в лес на расстояние полумили, они набрели на несколько возвышающихся камней, напоминающих башни, с любопытными значками. Путешественники быстро соскоблили мох и убрали лианы. Камни были испещрены изображениями фигур, напоминавших тела животных и людей. Без помощи более современных технологий (метод радиоуглеродной датировки начал применяться лишь в 1949 году) невозможно было определить их возраст, однако они были похожи на те древние на вид наскальные рисунки, которые видел Фосетт и которые он затем срисовал в свои путевые дневники.

Воодушевленная экспедиция вернулась к лодке и продолжила подъем по реке. 22 января 1920 года двое членов отряда Раиса искали пищу на берегу, когда им показалось, что за ними кто-то наблюдает. Они стремглав кинулись в лагерь и подняли тревогу. И тотчас же на противоположный берег высыпали индейцы. «Крупное, коренастое, темное, отвратительное существо делало угрожающие жесты и что-то непрестанно кричало самым сердитым образом, — писал доктор Райс в своем отчете для КГО. — Густая, короткая поросль украшала его верхнюю губу, а с нижней свисал огромный зуб. Это был предводитель группы, в которой, как мы решили вначале, было около шестидесяти членов, но, казалось, ежеминутно откуда-то вылезают новые, так что в конце концов берег оказался усеян ими, насколько хватало глаз».

У них имелись длинные луки, стрелы, дубинки и духовые трубки. Но что было поразительнее всего, так это их кожа. Она была «почти белой по цвету», как отметил доктор Райс. Это были представители племени яномани — одной из групп так называемых белых индейцев.

В ходе своих предыдущих экспедиций доктор Райс придерживался умеренно-отеческого подхода к туземцам. Фосетт считал, что индейцев, как правило, следует оберегать от «заражения» Западом, доктор Райс же полагал, что их следует «цивилизовать», и они с женой даже открыли школу в Сан-Габриеле, близ Риу-Негру, и несколько клиник, где служили христианские миссионеры. После одного из своих визитов в школу доктор Райс сообщил КГО, что перемена в «нарядах, манерах и общем облике» детей, а также «атмосфера порядка и труда» представляют «разительный контраст в сравнении с грязной деревушкой с маленькими голыми дикарями» — зрелищем, которое было здесь некогда обычным.

Итак, яномани приближались, а люди Раиса стояли и наблюдали за ними, оснащенные самым разнообразным оружием — винтовкой, дробовиком, револьвером, дульнозарядным ружьем и прочим. Доктор положил приношения — ножи и зеркальца — на землю, туда, где на них мог красиво играть свет. Индейцы (вероятно, видя направленные на них стволы) отказались принять дары; вместо этого несколько яномани подошли к путешественникам, наставив на них луки с натянутой тетивой. Доктор Райс приказал своим людям дать предупредительный выстрел, но его жест лишь спровоцировал индейцев, которые начали пускать стрелы; одна упала у самых ног доктора. Тогда Райс дал команду открыть огонь на поражение. Неизвестно, сколько индейцев погибло во время этой бойни. В послании, адресованном КГО, доктор Райс писал: «Иного пути не было, они выступили как агрессоры, отвергнув все попытки вести переговоры либо заключить перемирие и вынудив нас к оборонительным мерам, которые окончились для них катастрофически, что меня весьма огорчило».

Под огнем индейцы отступили, а доктор Райс и его спутники вернулись к лодкам и бежали. «Мы слышали их леденящие кровь крики, когда они преследовали нас по пятам», — вспоминал Райс. Когда экспедиция в конце концов вышла из джунглей, путешественников стали превозносить за храбрость. Однако Фосетта это возмутило, и он сообщил КГО, что такая беспорядочная стрельба по индейцам достойна всяческого осуждения. Кроме того, он не мог удержаться от замечания, что Райс «драпанул», едва столкнулся с опасностью, и что доктор «чересчур мягкотел для настоящего дела».

Однако сведения о том, что доктор открыл древние индейские рисунки и намерен вернуться в джунгли с еще более впечатляющим количеством аппаратуры, привело Фосетта в ярость: он в это время как раз пытался собрать средства для экспедиции в Бразилию. В Рио он жил у британского посла сэра Ральфа Пейджета, своего близкого друга: тот лоббировал его интересы в бразильском правительстве. Хотя КГО и отказалось тратить свои истощившиеся ресурсы на его предприятие, оно рекомендовало своего знаменитого воспитанника правительству Бразилии, написав в телеграмме, что, «пожалуй, у него и в самом деле репутация человека, с которым непросто уживаться… однако при этом он обладает необычайными способностями преодолевать трудности, которые отвратили бы любого другого». 26 февраля была организована встреча Фосетта с бразильским президентом Эпитасио Пессоа и с Кандидо Рондоном — известным путешественником, руководителем Службы защиты индейцев. Фосетт отрекомендовался полковником, хотя после войны ушел в отставку в звании подполковника. Незадолго до этого он обращался в британское министерство обороны с просьбой одобрить это повышение, поскольку он возвращается в Южную Америку, чтобы собрать финансовые средства для экспедиции, и «это вопрос довольно важный». В более позднем прошении он выражается прямее: «Более высокий чин имеет определенное значение при переговорах с местными чиновниками, так как „подполковник“ не только соответствует местному „commandante“, но и является чином, уважение к которому здесь сильно утрачено из-за множества временных офицеров, которым он был присвоен». Министерство обороны отклонило оба его ходатайства, однако он все равно повысил себя в звании: невинный обман, который он поддерживал столь упорно, что в итоге почти все, включая его родных и друзей, знали его лишь как «полковника Фосетта».

В президентском дворце Фосетт и Рондон сердечно приветствовали друг друга. Рондон, произведенный в генералы, был в форме и в фуражке с золотым шитьем. Его седеющие волосы придавали ему значительный вид; осанка у него была идеально прямая. Другой английский путешественник заметил как-то, что он сразу же невольно привлекал к себе «внимание: его тотчас отличало производимое им впечатление ясно себя сознающего достоинства и силы». Кроме двух путешественников и президента, в комнате больше никого не было.

По словам Рондона, Фосетт стал постепенно развивать идею о Z, подчеркивая важность своего археологического исследования для Бразилии. Президент, казалось, отнесся к этому с пониманием и затем спросил Рондона, что тот думает об «этом ценном проекте». Рондон заподозрил, что его конкурент, по-прежнему державший в тайне свой маршрут, мог иметь какие-то скрытые мотивы — возможно, планировал наладить добычу полезных ископаемых в джунглях на благо Англии. Кроме того, ходили слухи (позже их раздували русские через свое «Московское радио»), что Фосетт все еще служит шпионом, хотя доказательств этому никаких не было. Рондон настаивал, что нет необходимости «иностранцам осуществлять экспедиции в Бразилии, поскольку у нас имеются как гражданские, так и военные лица, в полной мере способные проводить такую работу».

Президент заметил, что обещал британскому послу помочь в этом деле. Рондон ответил, что в таком случае поиски Z непременно должны подразумевать отправку совместной бразильско-британской экспедиции.

Фосетт был уверен, что Рондон пытается помешать ему, и стал все больше раздражаться. — Я намерен пойти один, — бросил он.

Два путешественника смерили друг друга взглядами. Президент поначалу выступил на стороне соотечественника и сказал, что в экспедицию следует включить людей Рондона. Однако экономические затруднения вынудили бразильские власти отказаться от экспедиции, хотя правительство страны предоставило Фосетту достаточно денег на то, чтобы начать самую скромную операцию. Перед тем, как Фосетт покинул их последнее совещание, Рондон сказал: «Я молюсь за удачу полковника».

Фосетт включил в состав своей экспедиции британского офицера, члена КГО, которого рекомендовал ему Ривз, однако в последний момент офицер пошел на попятную. Фосетта это не остановило:[73] он разместил в газетах объявление и в итоге завербовал в свой отряд австралийского боксера Льюиса Брауна, ростом шесть футов пять дюймов, и тридцатиоднолетнего американского орнитолога Эрнеста Холта. Браун был из грубых и необузданных парней фронтира, и перед тем, как отправиться в поход, он «впрок» насыщал свои сексуальные аппетиты. «Я же не каменный!» — заявлял он Фосетту. Холт, напротив, был чувствительным молодым человеком, который вырос в Алабаме, собирал змей и ящериц и с давних пор жаждал стать путешественником-натуралистом, подобным Дарвину. Как и Фосетт, он переписывал в свой дневник стихи, чтобы потом читать их в джунглях; там были и слова Киплинга: «Мечтатель, чей сон явью стал!»[74] Кроме того, Холт крупными буквами напечатал на обложке дневника адрес одного из родственников — «На случай фатального инцидента».

Трое участников экспедиции собрались в Куябе, столице штата Мату-Гросу. Шесть лет Фосетт провел вдали от Амазонки; каучуковая лихорадка за это время схлынула, причем главную роль в ее окончании сыграл бывший председатель Королевского географического общества — сэр Клементс Маркхем. В 1870-х годах Маркхем организовал контрабандный вывоз семян деревьев-каучуконосов в Европу, и их развезли по плантациям, разбросанным по британским колониям в Азии. В сравнении с грубым, неэффективным и дорогостоящим извлечением каучука-сырца в джунглях его выращивание на азиатских плантациях оказалось простым и дешевым, давая при этом обильный урожай. «В Манаусе погасли электрические огни, — писал историк Робин Фурне. — В доме оперы все умолкло, и драгоценные камни, некогда наполнявшие его, исчезли… Летучие мыши-вампиры кружили вокруг люстр в полуразрушенных дворцах, пауки сновали по полу».

Фосетт замечал, что Куяба — «обнищалое, отсталое местечко», которое давно пришло в упадок: «город мог считаться таковым лишь по названию». Грязные улицы поросли травой; лишь центральная была освещена электрическими лампочками. Собирая снаряжение и припасы для экспедиции, Фосетт опасался, что за ним следят. И в самом деле, генерал Рондон поклялся, что не выпустит англичанина из своего поля зрения, пока не раскроет его истинные намерения. В своей переписке Фосетт начинает пользоваться шифром, дабы скрыть свой маршрут. Как Нина объясняла в письме к доверенному другу, «шир. от x + 4 до x + 5, долг, у + 2, где X вдвое больше числа букв в названии города, где он жил вместе с нами, а у — номер дома в Лондоне, где я его навещала».

«Никому не раскрывайте ключ к этому шифру», — просила она.

Фосетт получил напутствие от Джека, писавшего, что когда-то его посетило «сновидение», в котором он входил в храм древнего города наподобие Z. Джек надеялся, что «на всех этапах своего странствия» отец будет «под защитой», и желал ему счастливого пути. Местного жителя, выбранного им в качестве посредника, Фосетт попросил: в случае, если его родные или друзья «начнут волноваться, не получая от меня вестей, пожалуйста, успокойте их твердым заверением, что наш путь не может окончиться нежелательным образом и что в ходе маршрута мы непременно будем посылать о себе известия». В письме к Келти он поклялся: «Я собираюсь достигнуть этого места и вернуться обратно». Затем, в сопровождении двух своих спутников, двух лошадей, двух волов и пары собак, он отправился на север, в сторону реки Шингу, сжимая мачете, как рыцарь сжимает свой меч.

Но вскоре все пошло наперекосяк. Ливни затопили их путь и привели в негодность снаряжение. С Брауном, несмотря на его непобедимо-свирепый вид, случился нервный срыв, и Фосетт, опасаясь новой катастрофы а-ля Мюррей, отправил его назад в Куябу. Холт также расклеивался все больше: он заявлял, что полевые исследования в таких чудовищных условиях проводить невозможно, и с маниакальной тщательностью каталогизировал всех насекомых, нападавших на него, так что в конце концов в его дневнике уже не появлялось больше никаких других сведений. «Серьезно болен из-за насекомых, — выводил он, добавляя: — Дни тяжкого труда, ночи тяжких мучений — вот она, жизнь путешественника! А где же романтика?»

Фосетт впал в ярость. Как ему добраться куда бы то ни было с «этим калекой»? — вопрошает он в своих путевых заметках. Но и сам Фосетт, которому было уже пятьдесят три, теперь утратил неуязвимость по отношению к силам природы. Его нога распухла, в нее попала инфекция. «Меня уже давно тревожит больная нога, особенно сильно по ночам, так что я почти не мог спать», — признается он в дневнике. Однажды ночью он принял пилюли опиума и тяжело заболел. «Слечь в постель — для меня чрезвычайное происшествие, и мне было страшно стыдно за самого себя», — пишет он.

Прошел месяц после начала путешествия, и животные начали сдавать. «Это ужасно, ничьи нервы не выдержат, когда смотришь, как вьючная скотина медленно умирает», — писал Холт. Вол, тело которого кишело личинками, лег и больше не поднялся. Одна из собак стала умирать с голода, и Холт пристрелил ее. Утонула лошадь. Потом другая лошадь упала на ходу, и Фосетт положил конец ее мучениям с помощью пули: это было как раз в том месте, которое позже стали называть Лагерем мертвой лошади. Наконец Холт распростерся на земле и провозгласил: «Не обращайте на меня внимания, полковник, идите дальше и оставьте меня здесь умирать!»

Фосетт знал, что эта экспедиция может стать для него последним шансом доказать его теорию о Z, и он проклял богов за то, что они сговорились против него: он бранил их за погоду, за своих спутников, за войну, которая так его задержала. Фосетт понимал, что, брось он Холта, тот умрет. «Оставалось лишь вернуться с ним обратно, — позже писал Фосетт, — и признать, что экспедиция провалилась самым досадным образом».

Чего ему не хотелось признавать, так это того, что его собственная зараженная нога сделала продвижение вперед почти невозможным. Когда отряд мучительно пробирался обратно, к ближайшему форпосту на фронтире, на протяжении тридцати шести часов страдая без воды, Фосетт заметил Холту: «Выходить из ада всегда трудно».

Когда они объявились в Куябе в январе 1921 года, посол Пейджет отправил Нине телеграмму, в которой говорилось лишь: «Ваш муж вернулся». Нина спрашивала у Гарольда Ларджа: «Как вы думаете, что это означает? Мне кажется, все-таки не поражение! Может быть, он и не нашел „затерянные города“, но я думаю, что он наверняка обнаружил что-нибудь важное, а то он бы ни за что не вернулся». Тем не менее пришел он ни с чем. Генерал Рондон выпустил злорадное заявление для прессы, где сообщалось: «Экспедиция полковника Фосетта прекращена… несмотря на все самолюбие путешественника… Он вернулся отощавшим, понятным образом разочарованный тем, что вынужден был отступить, даже еще не войдя в сложнейший для передвижения район Шингу». Совершенно уничтоженный, Фосетт начал строить планы возвращения в джунгли вместе с Холтом: контракт с ним оставался в силе, к тому же Фосетт больше не мог позволить себе ничьи услуги в своем нынешнем финансовом положении. Супруга американского вице-консула в Рио, которая дружила с женой орнитолога, послала Холту письмо, заклиная его не идти:

Вы сильный, крепкий молодой человек, так зачем же вам… намеренно отказываться от собственной жизни? А вы сделаете именно так, если снова пойдете в Мату-Гросу… Все мы понимаем, что вы чрезвычайно интересуетесь наукой и любите ее, но какую пользу вам или миру может принести это бесцельное путешествие в никуда? <…> А как же ваша мать и сестра? Разве они для вас ничего не значат? <…> Когда-нибудь одной из них или им обеим вы понадобитесь — и где же вы в это время будете? Вы не имеете права жертвовать своей жизнью только потому, что так хочет человек, которого вы не знаете. Да, это правда, много жизней было положено на алтарь блага человечества, но чем эта бессмысленная погоня за недостижимым способна помочь миру, что она может ему дать?

Однако Холт был полон решимости участвовать в этой экспедиции, пройдя весь путь с начала до конца, и отправился в Рио, чтобы собрать необходимое снаряжение и провиант. Между тем Фосетт обдумывал все стороны поведения Холта в недавнем походе, вспоминая каждую его жалобу, каждый промах, каждую ошибку. Он начал подозревать (хотя у него и не было доказательств), что Холт — предатель, сообщающий информацию доктору Раису или другому фосеттовскому сопернику. Фосетт направил Холту послание, где писал: «К несчастью, мы с вами живем и мыслим в разных мирах и смешиваемся не лучше, чем вода и масло… А поскольку для меня цель этого путешествия стоит на первом месте, а личные соображения — на втором, я предпочитаю закончить дело в одиночку, а не рисковать результатом без необходимости».

Ошеломленный Холт записал в своем дневнике: «После тесного сотрудничества с полковником Фосеттом, длившимся на протяжении года, я… обнаружил, что в моем сознании яснее ясного запечатлелся урок: больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни под каким видом не вступай ни в какие отношения с англичанами». Он сокрушался, что вместо того, чтобы стяжать славу, он остался «странствующим орнитологом, — а может быть, вернее будет сказать — бродячим потрошителем птиц». Он заключал: «По моему предвзятому мнению, основанному на личных наблюдениях, [Фосетт] обладает лишь 3-мя качествами, которые меня восхищают: выдержкой, добротой к животным и отходчивостью после ссор».

Фосетт сообщил приятельнице, что дал отставку очередному компаньону по экспедиции, который «явно был убежден, что я — сумасшедший».

И вот впервые ему в голову закрадывается мысль: «Если бы только мой сын мог со мной пойти…» Джек — крепкий и преданный. Он не станет ныть, как красноглазый слабак. Он не потребует большого жалованья, не взбунтуется. И, что важнее всего, он верит в Z. «Я страстно ждал того дня, когда мой сын станет достаточно взрослым, чтобы работать вместе со мной», — писал Фосетт.

Однако пока Джеку всего восемнадцать, он еще не готов к походу, и помощников у Фосетта нет. Разумный выход — отложить путешествие, однако вместо этого он тратит половину своей военной пенсии на покупку снаряжения и припасов, ставя под угрозу свои скудные сбережения — и принимает новый план. На сей раз он попытается добраться до Z с другой стороны, двигаясь с востока на запад. Отправившись из штата Баия и пройдя там, где, как он считал, bandeirante обнаружил свой город в 1753 году, он пешком преодолеет сотни миль, двигаясь в глубь континента, в джунгли Мату-Гросу. План казался безумием. Даже сам Фосетт признавался Келти, что если он пойдет один, то «вероятность возвращения сильно снизится». Однако в августе 1921 года он выступает в поход — без спутников. «Одиночество довольно легко переносить, когда тобою владеет одна только мысль», — писал он. Страдая от голода и жажды, в безумном исступлении он шагал все вперед и вперед.

Однажды он взглянул на скалы, вырисовывавшиеся на далеком горизонте, и решил, что видит очертания города… или это у него мутится разум? Припасы у него кончились, ноги безмерно устали. Проведя три месяца в этом диком краю, глядя смерти в лицо, он понял, что у него нет выбора: он вынужден отступить.

— Я должен вернуться, — поклялся он. — Я вернусь!

Глава 18

Одержимые наукой

— Тебе решать, Джек, — произнес Фосетт.

Они беседовали после возвращения Фосетта из его экспедиции 1921 года. Пока Фосетта не было, Нина перевезла семью с Ямайки в Лос-Анджелес, куда уже перебрались Раймелы и где Джек и Рэли погрузились в романтику Голливуда: стали смазывать волосы бриолином, отпускать усы, как у Кларка Гейбла, и околачиваться вокруг съемочных павильонов в надежде заполучить роль. (Джек познакомился с Мэри Пикфорд и даже одолжил ей свою крикетную биту для «Маленького лорда Фаунтлероя».)

У Фосетта имелось предложение для сына. Полковник Т.Э. Лоуренс (прославленный разведчик и путешественник по пустыням, больше известный как Лоуренс Аравийский) выразил желание отправиться вместе с Фосеттом на поиски Z, однако Фосетт опасался брать с собой компаньона с таким могучим эго, — и к тому же непривычного к условиям Амазонии. Фосетт писал другу: «Может, [Лоуренс] и загорелся идеей экспедиции в Ю. Америку, но, во-первых, он наверняка потребует высокое жалованье, которое я не смогу ему выплатить, а во-вторых, превосходная работа на Ближнем Востоке не обязательно подразумевает способность или готовность тащить на себе 60-фунтовый рюкзак, год жить тем, что дает лес, страдать от легионов насекомых и принимать все условия, какие я ему буду ставить». Фосетт сказал сыну, что вместо Лоуренса в походе мог бы принять участие он, Джек. Это будет одна из самых трудных экспедиций в истории исследований новых земель, — труднейшее испытание на «веру, смелость и целеустремленность» (по выражению Фосетта).

Джек не колебался.

— Я хочу пойти с тобой, — заявил он.

Нина, присутствовавшая при этих обсуждениях, не стала возражать. Она была уверена, что способности Фосетта, казавшиеся почти сверхчеловеческими, защитят их сына, а кроме того, она считала, что Джек, истинный наследник отца, тоже обладает подобными талантами. Однако, вероятно, у нее имелись и более глубокие причины для такого решения: усомниться в муже после стольких лет жертв означало бы усомниться в деле всей ее жизни. В самом деле, город Z был нужен ей не меньше, чем ему. И хотя у Джека не было опыта путешественника, а экспедиция предполагалась чрезвычайно опасная, ей, как она позже говорила корреспонденту, никогда не приходила в голову мысль попытаться «удержать» сына.

Конечно же Рэли тоже должен был пойти с ними. Джек сказал, что не станет делать самую важную вещь в своей жизни без него.

Элси, мать Рэли, не очень хотела отпускать младшего сына — своего «мальчика», как она его называла, — в такое опасное путешествие. Но Рэли настаивал. Его кинематографические амбиции утихли, и теперь он занимался изнурительной работой на лесопильной фабрике. Как он признавался своему старшему брату Роджеру, он чувствует себя «неудовлетворенным и неприкаянным». Это была для него не только возможность заработать «немало деньжат», но и изменить свою жизнь к лучшему.

Фосетт известил КГО и прочие заинтересованные стороны, что теперь у него появились два идеальных компаньона («каждый силен, как лошадь, и упрям, как репей»), и в который раз попытался найти финансирование. «Я могу лишь напомнить, что являюсь обладателем медали Основателя <…> а следовательно, заслуживаю доверия», — подчеркивал он. Однако крах предыдущей экспедиции, хотя и первый за всю его выдающуюся карьеру, дал критикам новые аргументы. Не имея защитников, истратив все свои небольшие сбережения на недавнее путешествие, он вскоре обнаружил, что обанкротился, как в свое время его отец. В сентябре 1921 года, будучи не в состоянии позволить себе жизнь в Калифорнии, он снова вынужден переселиться вместе с семейством: вернувшись в Англию, он снимает в городке Стоук-Кэнон ветхий дом без водопровода и электричества. «Воду надо было качать насосом, а огромные бревна надо было пилить, все это — дополнительный труд», — писала Нина Ларджу. Работа была изматывающая. «Я свалилась недель пять назад и очень тяжело болела», — сообщала Нина. Что-то в ней тянуло ее убежать от всех этих жертв, от этого бремени, — но, как она заметила, «я нужна семье».

«Положение тяжелое, — признавался Фосетт Ларджу. — Безмятежная жизнь мало чему может научить, но я не хочу затягивать за собой других в те трудности, которые меня так упорно преследуют… Не то чтобы я стремился к роскоши. Меня такие вещи мало интересуют. Но я ненавижу бездействие».

У него не было денег на университет для Джека, и Брайан с Джоан перестали ходить в школу, чтобы помогать по дому и выполнять разную сдельную работу в попытке помочь семье. Они торговали фотографиями и картинами, а Фосетт распродавал семейное имущество и всякого рода фамильные ценности. «Несколько дней назад муж сказал даже, что, как ему кажется, имело бы смысл продать наши старинные испанские кресла, если… за них дадут хорошую цену», — писала Нина Ларджу. К 1923 году Фосетт настолько обеднел, что не мог даже платить ежегодные три фунта — членский взнос в КГО. «Мне бы хотелось, чтобы вы соблаговолили посоветовать мне, следует ли мне выйти из состава общества… без всякого скандала, с каким может быть сопряжено такое действие Медалиста-Основателя, — писал Фосетт, обращаясь к Келти. — Дело в том, что вынужденная бездеятельность и переезд семьи… в Калифорнию оставили меня на мели. Я надеялся переждать непогоду, но эти надежды, похоже, растаяли, и я не думаю, что смогу продержаться». Он добавлял: «Я словно очнулся от грез».

Хотя он наскреб денег на очередной годовой взнос, Нина волновалась за мужа. «ПГФ погрузился в глубочайшее отчаяние», — признавалась она Ларджу.

«Нетерпение отца, стремившегося начать свое последнее странствие, терзало его все сильнее, — позже вспоминал Брайан. — Куда девалась его сдержанность? Он стал почти грубым».

Фосетт начал срывать злость на ученом мире, который, как ему казалось, отвернулся от него. Он замечал в письме к другу: «Археологическая и этнографическая наука покоятся на зыбком песке пустых измышлений, а мы знаем, что бывает со зданиями, у которых такой фундамент». Он всячески поносил своих врагов из КГО и подозревал «предательство» повсюду. Он жаловался по поводу «денег, которые зря тратятся на бесполезные антарктические экспедиции», по поводу «ученых», которые «с пренебрежением относились к идее существования Америки, а позднее — Геркуланума, Помпеи и Трои»; он заявлял, что «весь скептицизм христианского мира не сдвинет меня ни на йоту» в его вере в Z; что он «увидит его воочию, так или иначе, пусть даже придется ждать еще десятилетие».

Он все больше окружает себя спиритами, которые не только подтверждают, но и расширяют его представления о Z. Одна ясновидящая поведала ему: «Долина и город полны драгоценных камней, — духовно драгоценных, но несметно там и количество камней материально драгоценных». Фосетт публиковал в «Оккультном обозрении»[75] и других подобных изданиях статьи, где говорил о своем духовном поиске и о «сокровищах Невидимого Мира».

Другой исследователь Южной Америки, коллега Фосетта по КГО, сказал о нем, разделяя мнение многих, что Фосетт стал «слегка неуравновешенным». Были и такие, кто называл его «научным маньяком».

В спиритическом журнале «Лайт» Фосетт поместил статью, озаглавленную «Одержимость». Не упоминая о собственной навязчивой идее, он описал, как «душевные бури» могут «устрашающе-мучительно» сожрать человека изнутри. «Нет сомнения, что одержимость — часто один из симптомов помешательства», — заключал он.

Днем и ночью Фосетт вынашивал всевозможные авантюры — добывать нитраты в Бразилии, искать нефть в Калифорнии, — лишь бы достать деньги для экспедиции. «План с „Шахтным синдикатом“ провалился», потому что это «гнездо полоумных», писал Фосетт Ларджу в октябре 1923 г.

Джек рассказывал еще одному другу семьи: «Казалось, будто какой-то злой гений все время пытается воздвигнуть на его пути всевозможные препятствия». Однако Джек продолжал свою подготовку — на случай, если деньги вдруг отыщутся. Лишившись влияния легкомысленного Рэли, он перенял отцовскую аскезу, отказавшись от мяса и спиртного. «Недавно у меня возникла мысль, что мне просто необходимо подвергнуть себя определенному необычайно трудному испытанию, требующему колоссального напряжения духовных сил, — писал он Эстер Уиндаст, другу семьи и теософу. — Приложив все старания, я добился успеха и уже пожинаю его плоды». И далее: «Я необычайно наслаждаюсь Жизнью и учением Будды, [которое] стало для меня неожиданным откровением, настолько оно совпало с моими собственными идеями. Вы знаете, как он не любит доктринерство и догматизм». Гостья, зашедшая к ним, была поражена, увидев Джека: «Запасы любви и сдержанность, несколько аскетическая, заставляют вспомнить рыцарей святого Грааля».

Между тем Фосетт пытался сохранять веру в то, что рано или поздно «Господь примет мою службу». Однажды его друг Райдер Хаггард сообщил Фосетту, что хочет вручить ему кое-что важное. Это был каменный идол, высотой дюймов десять, с миндалевидными глазами и иероглифами, вырезанными на груди. Хаггард, державший фигурку на своем письменном столе во время работы над книгой «Когда содрогнулся мир», сообщил, что статуэтку он раздобыл в Бразилии, от человека, считавшего, что она пришла к нему от индейцев, живущих в глубине континента. Фосетт показал фигурку нескольким экспертам из музеев. Большинство заподозрили, что это подделка, но Фосетт в отчаянии показал ее даже спириту и в конце концов сделал вывод, что это, возможно, одна из реликвий города Z.

Весной 1924 года Фосетт узнал, что доктор Райс, благодаря своему неисчерпаемому банковскому счету, снаряжает одну из самых необычных экспедиций в истории. Доктор собрал команду, отражавшую новомодную тягу к специализации. В отряде имелись эксперты по ботанике, зоологии, топографии, астрономии, географии и медицине, один из самых выдающихся антропологов того времени — доктор Теодор Кох-Грюнберг, а также Сильвино Сантос, считающийся первым кинооператором, снявшим Амазонию. Еще поразительнее был арсенал оборудования. Путешественники брали с собой «Элеанор II», наряду с еще одним изящным судном, а также новую беспроводную радиоустановку, на сей раз — способную не только принимать сигналы, но и посылать их. Однако главный шум вызвало не это. По сообщению «Нью-Йорк таймс», доктор взял в экспедицию трехместный гидроплан со 160-сильным шестицилиндровым мотором, с дубовым винтом и набором всевозможной аппаратуры для аэрофотосъемки.

По мнению Фосетта, возможности оборудования доктора Раиса окажутся в Амазонии ограниченными: существующие радиоприборы настолько громоздки, что экспедиция будет волей-неволей привязана к лодкам, а аэрофотосъемка и наблюдение с воздуха едва ли помогут заглянуть под лесной полог. Существовал также риск приземлиться во враждебно настроенном районе. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что гидроплан доктора несет на себе «запас бомб», дабы с их помощью «отпугивать индейцев-людоедов»: тактика, ужаснувшая Фосетта.

Однако Фосетт понимал, что аэроплан может доставить даже самого неопытного путешественника в самые труднодоступные места. Доктор Райс заявлял, что «сам этот метод исследования и картографирования совершит переворот в науке». Экспедиция (или, по крайней мере, фильм, который намеревался снять Сантос) носила название «No rastro do El Dorado», или «По следам Эльдорадо». Фосетт полагал, что его соперник по-прежнему разыскивает Z гораздо севернее, чем нужно, однако он был неприятно поражен.

В сентябре того же года, пока Райс и его команда двигались по Амазонии, Фосетт познакомился с бесшабашным британским военным корреспондентом и бывшим членом КГО по имени Джордж Линч. Обладая множеством знакомств в Соединенных Штатах и Европе, тот частенько посещал лондонский клуб «Сэвэдж», где писатели и художники коротали время за выпивкой и сигарой. Фосетт счел Линча, которому было тогда пятьдесят шесть, «весьма достойным человеком с безукоризненным характером и безупречной репутацией». Более того: Линча захватила мысль о том, чтобы отыскать Z.

В обмен на проценты от доходов, которые может дать экспедиция, Линч, куда более оборотистый, нежели Фосетт, предложил ему помощь в поиске финансирования. До этого Фосетт обращал свои усилия по добыче денег главным образом на стесненное в средствах КГО. Теперь же он решил при содействии Линча обратиться за поддержкой в Соединенные Штаты, эту бурно развивающуюся новую империю, постоянно совершающую экспансию в новые земли и купающуюся в капиталах. 28 октября Джек написал Уиндаст, что Линч отбыл в Америку, «чтобы завязать контакты с миллионерами». Осознавая силу Фосеттовой легенды и коммерческую значимость этой, как выражался Фосетт, «самой, по моему мнению, увлекательной истории о путешествиях, какая была когда-либо написана в наше время», Линч первым делом установил контакты с прессой. В считаные дни он выбил тысячи долларов, продав права на рассказ об экспедиции Фосетта Североамериканскому газетному альянсу (САГА) — издательской корпорации, чье влияние простиралось почти на все крупные города Соединенных Штатов и Канады. Консорциум, в который входили «Нью-Йорк уорлд», «Лос-Анджелес таймс», «Хьюстон кроникл», «Таймс-пикайюн»[76] и «Торонто стар», был известен тем, что выдавал аккредитации репортерам-непрофессионалам, которые могли бы передавать захватывающие корреспонденции из самых экзотических и опасных точек. (Позже этот консорциум сделал Эрнеста Хемингуэя своим зарубежным корреспондентом во время гражданской войны в Испании, а затем финансировал экспедицию Тура Хейердала, в 1947 году переплывшего Тихий океан на плоту, и другие подобные предприятия.) Обычно путешественники пишут о своих приключениях уже после их завершения, однако Фосетт будет посылать индейских гонцов с депешами во время своего путешествия — и, если это окажется возможным, даже «непосредственно из запретного города», как обещала одна газета.

Кроме того, Линч продал права на описание экспедиции Фосетта целому ряду газет по всему миру, с тем чтобы десятки миллионов людей практически на всех континентах могли читать о его путешествии. Хотя Фосетт и опасался, что «журналюги», как он их называл, могут слишком опошлить его научные открытия, он был благодарен любому финансированию, не говоря уж о заранее обеспеченной громкой славе. Однако больше всего обрадовала его телеграмма от Линча, где тот сообщал, что его проект вызвал столь же горячий энтузиазм среди ряда уважаемых научных организаций Америки. У них, как правило, не только имелось больше средств, нежели у их европейских коллег: они с большей готовностью, чем европейцы, приняли Фосеттову теорию. Исайя Баумен, директор Американского географического общества, в свое время был участником экспедиции Хайрама Бингема, открывшей Мачу-Пикчу — находка, которую никак не предвидели тогдашние ученые. Доктор Баумен заявил репортеру: «Мы много лет знаем полковника Фосетта как человека самого твердого характера и самой кристальной честности. Мы испытываем глубочайшее доверие как к его способностям, так и к его компетентности и ответственности как ученого». Американское географическое общество предложило экспедиции грант в размере тысячи долларов; Музей американских индейцев дал еще тысячу.

4 ноября 1924 года Фосетт писал Келти: «Судя по телеграмме Линча и его письмам, все это дело… завладело воображением американцев. Думаю, в них заговорила та самая романтическая жилка, благодаря которой были построены и, несомненно, еще будут построены целые империи». Предупреждая, что рано или поздно выяснится: «Колумбу наших дней отказали в Англии», он предлагал Королевскому географическому обществу последнюю возможность поддержать его предприятие. Он замечает: «КГО воспитало во мне путешественника, и я бы не хотел, чтобы оно оказалось в стороне» от экспедиции, которая наверняка войдет в историю. В конце концов, с помощью Келти и других сторонников Фосетта, лоббировавших его интересы, и под влиянием того факта, что ученые по всему миру начинали склоняться к возможности существования Z, общество проголосовало за то, чтобы поддержать экспедицию, и помогло укомплектовать ее оборудованием.

В общей сложности удалось собрать около пяти тысяч долларов — меньше, чем стоимость одного радиоаппарата доктора Раиса. Денег было слишком мало, чтобы назначить жалованье Фосетту, Джеку, Рэли или хотя бы кому-то из юношей, с учетом того, что газеты обещали выплатить основную часть гонорара лишь после завершения путешествия. «Если они не вернутся, никто ничего не заплатит» семье Фосетта, чтобы она могла на что-то жить дальше, писала Нина Ларджу.

«Это не та сумма, которая могла бы вдохновить большинство путешественников», — замечал Фосетт, обращаясь к Келти. Однако в другом письме он добавляет: «В каком-то смысле я даже рад, что никто из нас троих не получит даже ломаного гроша, пока путешествие не завершится успешно: значит, никто не упрекнет нас, что мы предпринимали такое опасное дело ради денег. Это честное научное исследование, движимое лишь нашим острым интересом к нему и его значимостью».

Фосетт с Джеком нанесли визит в КГО, во время которого, казалось, развеялись все недобрые чувства, все разочарования. Все желали им удачи. Ривз, куратор картографического отдела общества, позже вспоминал, каким «замечательным юношей» был Джек: «хорошо сложенный, высокий и крепкий, очень похожий на отца». Фосетт выразил благодарность Ривзу и Келти, которые всегда не колеблясь поддерживали его. «Не пройдет и трех лет, я снова встречусь с вами и поведаю вам всю историю», — обещал он.

Вернувшись в Стоук-Кэнон, Фосетт, Джек и остальные члены семьи погрузились в водоворот сборов и планов. Решили, что Нина и Джоан, которой тогда было четырнадцать, переселятся на португальский остров Мадейра, где жить дешевле. Брайан, донельзя расстроенный тем, что отец не взял его в экспедицию, переключился на железнодорожное инженерное дело. С помощью Фосетта он нашел работу в перуанской железнодорожной компании и первым должен был отплыть в Южную Америку. Семья провожала Брайана на вокзале. Ему было всего семнадцать.

Фосетт сказал Брайану, что тот должен заботиться о Нине и сестре во время их отсутствия и что любая финансовая помощь, какую Брайан будет в силах им оказать, поможет им выжить. Семья строила планы, представляя, как Фосетт с Джеком вернутся героями. «Они возвратятся „не позже чем через два года“, и, когда мне дадут первый большой отпуск, мы все сможем встретиться в Англии, — писал позже Брайан, вспоминая об этих планах. — А после этого мы, может быть, одной большой семьей заживем в Бразилии, где, без всякого сомнения, будет располагаться поле нашей будущей деятельности». Брайан попрощался с родными и шагнул на подножку поезда. Вагон уплывал вдаль, и он смотрел в окно, на отца и брата, медленно пропадавших из виду.

А 3 декабря 1924 года Фосетт и Джек сказали «до свидания» Джоан и Нине, сев на «Аквитанию», направлявшуюся в Нью-Йорк, где они должны были встретиться с Рэли. Похоже, путь к Z был наконец обеспечен. Однако неделю спустя, когда они сошли на берег в Нью-Йорке, Фосетт обнаружил, что Линч, его деловой партнер с «безукоризненным характером», заперся в номере отеля «Уолдорф-Астория» — пьяный и в окружении проституток. «[Он] поддался непобедимым чарам бутылки в этом Городе сухого закона», — писал Фосетт КГО. Он отмечал, что Линч, «по всей видимости, давно страдал нездоровым пристрастием к спиртному. А что еще хуже, теперь он еще и ударился в распутство». Это «нездоровое пристрастие» обошлось фондам экспедиции более чем в тысячу долларов, и Фосетт опасался, что предприятие сорвется, не начавшись. Однако их затея уже стала всемирной сенсацией, и Джон Д. Рокфеллер-младший, отпрыск миллиардера-основателя компании «Стандард ойл» и сподвижник доктора Баумена, предложил чек на четыре с половиной тысячи долларов — с тем, чтобы «план можно было начать приводить в исполнение немедленно».

Когда путь к Z снова оказался расчищен, Фосетт даже не в силах был проявить свой знаменитый гнев, укоряя Линча, который тем временем с позором возвратился в Лондон. «Он ведь во многом подготовил эту экспедицию, а это говорит в его пользу. Что ж, боги иной раз избирают для своих целей странные орудия», — писал Фосетт КГО. А еще он заметил: «Я всегда твердо верил в Закон воздаяния». Он был уверен, что пожертвовал всем, что имел, ради того, чтобы когда-нибудь достичь Z. И теперь он надеялся удостоиться того, что сам называл «честью бессмертия».

Глава 19

Неожиданный ключ

— Ну да, я слыхал про Фосетта, — сказал мне бразилец-проводник, предлагавший туры по Амазонии. — Это ведь тот, который пропал, когда искал Эльдорадо или что-то в этом роде?

Когда я обмолвился, что ищу гида, который помог бы мне проследить маршрут Фосетта и поискать Z, бразилец ответил, что он «muito ocupado»,[77] — кажется, это был вежливый способ сказать «ты спятил».

Нелегко оказалось найти человека, не только желающего совершить путешествие в джунгли, но и имеющего связи с сообществами туземцев Бразилии, живущими почти как автономные страны, каждая — со своими законами и властью. В Амазонии история взаимодействия между brancos и indios — белыми и индейцами — часто звучит как нескончаемая эпитафия: болезни и массовые убийства стирали племена с лица земли; песни и языки забывались. Одно из племен закапывало своих детей живьем в землю, чтобы спасти их от позорного порабощения. Но некоторые племена, в том числе десятки не соприкасавшихся с внешним миром, сумели изолировать себя в джунглях. В последние десятилетия, когда многие аборигены объединились в политические организации, бразильские власти перестали пытаться «цивилизовать» их и стали предпринимать более эффективные действия — направленные на то, чтобы защитить их. В результате начали бурно развиваться некоторые амазонские племена, в том числе и в штате Мату-Гросу, где когда-то исчез Фосетт. Их численность, после безжалостного истребления, снова стала расти; их языки и традиции сохранились.

Человеком, которого я в конце концов уговорил меня сопровождать, оказался пятидесятидвухлетний Паулу Пинаже, бывший профессиональный исполнитель самбы и театральный режиссер. Хотя среди предков Паулу не было индейцев, он раньше сотрудничал с Бразильским национальным индейским фондом — агентством, пришедшим на смену Службе защиты индейцев Рондона. Паулу разделял девиз этой службы — «Умри, если должен, но не убивай». В нашем первом телефонном разговоре я спросил у него, сможем ли мы проникнуть в тот же район, что и Фосетт, в том числе и туда, где располагается теперь часть национального парка Шингу — созданная в 1961 году первая индейская резервация в Бразилии. (Сам парк, вместе с примыкающей к нему резервацией, по площади примерно равен Бельгии; это один из самых крупных в мире участков джунглей, находящихся под управлением индейцев.)

Паулу ответил:

— Я могу вас туда водить, но это не будет легко.

Он объяснил, что вход на индейские территории требует долгих предварительных переговоров с вождями племен. Он попросил меня выслать ему медицинские справки, подтверждающие, что у меня нет заразных заболеваний. Затем он начал от моего имени обращаться к различным индейским вождям. У многих племен в джунглях имелись теперь коротковолновые передатчики — куда более современный вариант того аппарата, которым пользовался доктор Райс, — и в течение многих недель мы обменивались посланиями через эфир; Паулу заверял индейцев, что я журналист, а не garimpero, то есть старатель. В 2004 году двадцать девять рабочих с алмазных копей зашли на территорию одной резервации за западе Бразилии, и члены племени синта-ларга кого-то из них застрелили, а кого-то насмерть забили деревянными дубинками.

Паулу попросил меня встретить его в аэропорту Куябы. Хотя ни одно из племен не одобрило мой визит, он казался настроенным оптимистично, когда приветствовал меня. Вместо чемодана или рюкзака он нес несколько больших пластмассовых коробок; с губы у него свисала сигарета. На нем был камуфляжный жилет с неисчислимым множеством карманов, набитых всякого рода снаряжением и припасами: тут был швейцарский армейский нож, японские противочесоточные препараты, фонарь, пакет арахиса и, опять-таки, сигареты. Он напоминал человека, возвращающегося из экспедиции, а не собирающегося отправиться в путь. Жилет у него был изорван, лицо осунулось так, что кожа обтянула скулы, и поросло седоватой бородкой, а лысина была обожжена солнцем. По-английски он говорил не очень уверенно, но так же быстро, как затягивался:

«Пошли, пошли, мы сейчас идем, — выпалил он. — Паулу обо всем заботился».

Мы доехали на такси до центра Куябы, которая уже не была тем «городом-призраком», который некогда описывал Фосетт: она так и сияла современностью, со всеми своими асфальтированными дорогами и несколькими скромными небоскребами. Когда-то бразильских поселенцев завлекла сюда жажда каучука и золота. Теперь главным искушением стали высокие цены на сельскохозяйственные товары с ферм и ранчо, и город служил сборным пунктом для этих новейших пионеров.

Мы поселились в гостинице под названием «Эльдорадо» («Смешное совпадение, да?» — заметил Паулу) и занялись приготовлениями. Первой нашей задачей было убедиться в том, что мы верно разгадали маршрут Фосетта. Я посвятил Паулу в детали своей поездки в Англию и рассказал ему обо всем, что проделал Фосетт, — в том числе о том, как он оставлял ложные следы и использовал шифры, чтобы скрыть свой путь.

— Этот полковник сделал много, чтобы спрятать то, чего никто никогда не находил, — произнес Паулу.

Я развернул на деревянном столе относящиеся к делу документы, которые получил в британских архивах. Среди них были копии некоторых карт, сделанных самим Фосеттом. Они были выполнены весьма тщательно и напоминали картины пуантилистов. Паулу взял одну из них и несколько минут изучал ее, приблизив к свету. Фосетт крупными буквами начертал «Не исследовано» поверх того места, где были изображены леса между рекой Шингу и двумя другими крупными притоками Амазонки. На другой карте он сделал несколько подписей: «небольшие племена… считаются дружелюбными»; «очень плохие индейские племена, названия неизвестны»; «вероятно, опасные индейцы».

Одна из карт, казалось, была нарисована слишком небрежно, и Паулу спросил, сам ли Фосетт ее делал. Я объяснил, что, судя по подписям к карте (которую я нашел в числе нескольких других старых документов, хранившихся в Североамериканском газетном объединении), когда-то она принадлежала Рэли Раймелу. Тот набросал маршрут экспедиции и отдал карту матери. Хотя он взял с нее обещание, что она уничтожит карту после того, как он отбудет, она не решилась это сделать.

Мы с Паулу согласились в том, что эти документы подтверждают: Фосетт и его отряд, выйдя из Куябы, двинулись на север, к территории обитания индейцев бакаири. Оттуда они направились к Лагерю мертвой лошади, а потом, вероятно, в глубь джунглей, в те места, где находится теперь национальный парк Шингу. В том маршруте, который Фосетт еще раньше предоставил в распоряжение Королевского географического общества, он указывал, что отряд повернет на восток примерно на одиннадцатой параллели южнее экватора и далее двинется по реке Смерти и реке Арагуае, пока не достигнет Атлантического океана. В своем проекте Фосетт отмечал, что предпочтительнее все время держаться восточного направления, двигаясь к прибрежным районам Бразилии, так как это «обеспечит более высокий уровень энтузиазма, чем когда люди все глубже и глубже забираются в дикие края».

Однако этому плану, похоже, противоречил один этап маршрута, который начертил Рэли. Как он указал, близ реки Арагуая экспедиция вместо того, чтобы продолжать идти на восток, должна резко повернуть на север и перейти из штата Мату-Гросу в штат Пара, а уже потом выйти из джунглей близ устья Амазонки.

— Может быть, Рэли делал ошибку, — предположил Паулу.

— Я тоже так думал, — ответил я. — Но потом я прочел вот это.

Я показал ему последнее письмо, которое Джек послал матери. Паулу прочел строчку, которую я подчеркнул: «Возможно, в следующий раз я напишу из Пары».

— Мне кажется, Фосетт скрывал эту последнюю часть маршрута даже от КГО, — заметил я.

Фосетт явно все больше интриговал Паулу, и тот взял черную ручку и начал рисовать предполагаемый маршрут путешественника на свежей карте, с воодушевлением ставя галочку возле каждого из пунктов, где мы намеревались побывать. Наконец он вытащил сигарету изо рта и спросил:

— Ну что, мы идти вперед, к Z?

Глава 20

Не страшись неудачи

Поезд полз к фронтиру. 11 февраля 1925 года Фосетт, Джек и Рэли выехали из Рио, начав свое более чем тысячемильное странствие в глубь Бразилии. В Рио они останавливались в отеле «Интернасьональ», в саду которого проверили свое снаряжение. При этом практически все, что они делали, описывалось газетными хроникерами со всего мира. «По меньшей мере сорок миллионов человек знают о цели нашего путешествия», — писал Фосетт своему сыну Брайану, упиваясь столь «неслыханной» славой.

В прессе появлялись фотографии наших путешественников, с подписями вроде «Эти трое готовы встретиться с людоедами в погоне за древними реликвиями». В одной из статей говорилось: «Никакие участники Олимпийских игр не тренировались так методично и изнуряюще, как эти трое скрытных, скромных англичан, чей путь в забытый мир будет усеян стрелами, смертоносными недугами и дикими зверями».

«Английские и американские газеты забавно пишут об экспедиции, правда?» — писал Джек брату.

Бразильские власти, опасаясь провала столь широко разрекламированного похода по их территории, потребовали, чтобы Фосетт подписал заявление, освобождающее их от всякой ответственности, что он и сделал без промедления. «Они не хотят, чтобы на них оказывали давление… если мы не вернемся, — писал Фосетт Келти. — Но ничего, мы вернемся — если только мои пятьдесят восемь лет сумеют со всем этим справиться». Несмотря на такую озабоченность, правительство и граждане Бразилии тепло приняли путешественников: отряду предоставили бесплатный проезд к фронтиру — в роскошных железнодорожных вагонах, предназначенных для знатных особ, с личными ванными и салонами. «Нас встретили с безграничной симпатией и доброжелательностью», — сообщал Фосетт КГО.

Однако Рэли, казалось, был несколько расстроен. По пути из Нью-Йорка в Бразилию он влюбился — по-видимому, в дочь британского герцога. «Во время путешествия на пароходе я познакомился с одной девушкой. С течением времени наша дружба крепла и в конце концов — признаюсь — стала угрожать перерасти во что-то серьезное», — признавался он в письме Брайану Фосетту. Он хотел рассказать Джеку про обуревающие его чувства, но его лучший друг, ставший еще более похожим на монаха за время подготовки к экспедиции, брюзжал, что тот «выставляет себя на посмешище». Прежде Рэли вместе с Джеком был всецело сосредоточен на предстоящем приключении, теперь же все, о чем он мог думать, это… женщина.

«Твой отец и Джек забеспокоились, как бы я не улизнул от них или что-нибудь в этом роде!» — писал он Брайану. И действительно, Раймел рассматривал возможность женитьбы в Рио, однако Фосетт с Джеком его отговорили. «Я вовремя опомнился и сообразил, что, как члену экспедиции, мне не положено брать с собой жену, — поясняет Рэли. — Пришлось потихоньку закруглиться с романом и взяться за дело».

«[Рэли] теперь пошел на поправку», — писал Джек. Тем не менее он озабоченно спрашивал у Рэли: «Надо думать, после того как мы вернемся, ты женишься через год?» Рэли отвечал, что он не станет давать никаких обещаний, но позже заявил: «Я не собираюсь всю жизнь оставаться холостяком, даже если Джек решил так для себя!..»

Трое путешественников на несколько дней остановились в Сан-Паулу, где посетили Бутантанский институт — одну из крупнейших змеиных ферм в мире. Сотрудники продемонстрировали гостям, как нападают различные хищные рептилии. Один из служащих фермы полез в клетку длинным крюком и извлек смертоносного бушмейстера; Джек и Рэли не отрываясь глядели на его ядовитые зубы. «Было видно, как брызнул яд», — позже писал Джек брату. Фосетт был знаком с амазонскими змеями, но и он нашел эти опыты поучительными, поделившись своими наблюдениями в одной из корреспонденции, отправленных Североамериканскому газетному объединению. («Кровоточат укусы неядовитых змей. А вот два прокола и синеватая бескровная полоска — признак яда».[78])

Перед отбытием Фосетт получил самое желанное: пятилетний запас сывороток против змеиных укусов, помещенных во флаконы с пометками: «гремучие змеи», «ямкоголовые змеи» и «неизвестные виды». Кроме того, ему дали иглу для подкожных впрыскиваний, чтобы вводить их.

После того как власти Сан-Паулу устроили путешественникам то, что Джек назвал «шикарной отходной», трое англичан снова погрузились на поезд, который направлялся на запад, к реке Парагвай, вдоль бразильско-боливийской границы. Фосетт уже проделал такое же путешествие в 1920 году с Холтом и Брауном, и знакомые виды лишь обострили его постоянное нетерпение. Из-под колес летели искры, Джек и Рэли глядели в окно, за которым проплывали болота и низкорослый лес, и представляли себе то, с чем им суждено вскоре столкнуться. «Встретилось кое-что интересное, — писал Джек. — В этой скотоводческой стране несметное множество попугаев, кроме того, мы встретили две стаи… молодых нанду [птиц, похожих на страусов] высотою от четырех до пяти футов. Видели мы и паучье гнездо на дереве: паук величиной с воробья сидел в центре паутины». Замечая по берегам аллигаторов, они с Рэли хватали винтовки и пытались подстрелить их с движущегося поезда.

Бескрайние просторы поражали Джека. Время от времени он делал наброски того, что видит вокруг, словно чтобы лучше разобраться: эту привычку некогда привил ему отец. Примерно через неделю они достигли Корумбы, городка на фронтире, возле боливийской границы, недалеко от тех мест, где Фосетт проводил многие свои ранние изыскания. Это означало конец железной дороги, а с ней — и множества сопутствующих удобств. Ночевали они в убогой гостиничке. «Туалетные здесь весьма примитивные, — писал Джек матери. — Совмещенный с душевой ватерклозет так грязен, что следует смотреть себе под ноги, куда ступаешь, но папа говорит, что в Куябе будет еще хуже».

Джек и Рэли услышали за окном какой-то шум и движение и, выглянув, увидели в лунном свете фигуры, с песнями и плясками бродившие туда-сюда по единственной приличной улице городка. Это была последняя ночь карнавала. Рэли, любивший допоздна гулять, пробуя «различные замечательные коктейли», присоединился к веселью. «Кстати, я сейчас стал довольно рьяным танцором, — сообщал он ранее своему брату. — Ты, может, назвал бы меня чересчур беспечным, но я решил, что в ближайшие месяцев 20 у меня вряд ли будет возможность развеяться».

23 февраля Фосетт велел Джеку и Рэли погрузить их снаряжение на «Игуатеми» — грязное суденышко, ходившее по реке Парагвай и направлявшееся сейчас в Куябу. Рэли насмешливо назвал судно «ванночкой». Оно было рассчитано на двадцать пассажиров, но их набилось в два с лишним раза больше. Воздух пропитался запахом пота и горящей древесины из топки. Отдельных кают не предусматривалось, и, чтобы подвесить гамаки, путешественникам пришлось локтями расчищать себе пространство на палубе. Когда корабль отчалил, следуя по излучинам реки на север, Джек стал практиковаться в португальском, беседуя с другими пассажирами, но у Рэли не было ни языкового слуха, ни терпения, чтобы усвоить нечто большее, чем «faz favor» («пожалуйста») да «obrigado» («спасибо»). «Забавный малый Рэли, — писал Джек. — Он называет португальский язык чертовой тарабарщиной и даже не пытается изучать его. При этом его все вокруг бесят, потому что не говорят по-английски».

По вечерам температура воздуха резко падала, и путешественники надевали перед сном вторую рубашку, вторые брюки и вторые носки. Они решили не бриться, и лица их скоро покрылись щетиной. Джек считал, что Рэли выглядит «отъявленным негодяем, каких часто видишь в фильмах о Диком Западе, от которых кровь стынет в жилах».

Корабль, повернув, вошел в реку Сан-Лоренсу, а из нее — в реку Куяба; по мере плавания молодые люди знакомились со всевозможными амазонскими насекомыми. «В среду ночью эти насекомые налетели на нас тучами, — писал Джек. — Крыша над тем местом, где мы едим и спим, была черной — буквально черной от них! Ложась спать, мы обернули головы рубашками, не оставив даже отверстий для дыхания, ноги тоже обмотали рубахами, а поверх накрылись макинтошами. Другой напастью были термиты. Они не давали нам покоя около двух часов, кружились вокруг ламп, пока у них не обгорали крылья, и мириадами падали на палубу и на стол». Рэли уверял в одном из писем, что москиты были «такие большие, что едва не придавливали тебя».

«Игуатеми» полз по реке так медленно, что однажды его обогнало даже каноэ, стремительно пронесшееся мимо. Мальчикам хотелось размяться, но места для этого не было, и им оставалось лишь глядеть на бесконечные топи. «После этого путешествия Куяба покажется раем!..» — писал Джек матери. Два дня спустя он добавил: «Папа говорит, что это самая тухлая, скучнейшая речная поездка, которую он когда-либо предпринимал».

3 марта, через восемь дней после выхода из Корумбы, «Игуатеми» доплыл до Куябы, про которую Рэли заметил, что это «забытая богом дыра… лучше всего на нее смотреть закрытыми глазами!».

Фосетт писал, что они добрались до «точки входа» в джунгли и должны теперь переждать несколько недель, чтобы сезон дождей кончился, позволив им «достигнуть великой цели». Хотя Фосетт терпеть не мог мешкать, он не решался отправляться в путь до наступления сухого сезона: в 1920 году, путешествуя вместе с Холтом, он не стал ждать, и это привело к катастрофе. Кроме того, у них еще оставались здесь дела — надо было собирать снаряжение и припасы, изучать карты. Джек и Рэли пытались опробовать свои новые сапоги, пешком продираясь сквозь окружающие заросли. «Ноги у Рэли сплошь залеплены заплатками из пластыря, но он сейчас больше, чем когда-либо, ждет наступления того дня, когда мы тронемся в путь», — отмечал Джек. Они брали с собой винтовки и устраивали тренировки в меткости стрельбы, ведя огонь по мишеням и представляя, что это ягуары или обезьяны. Фосетт предупреждал их, чтобы они берегли патроны, но они насколько возбудились, что истратили двадцать патронов во время своих первых стрельб. «Страшный шум» — с восторгом отзывался Джек о звуке выстрелов.

Рэли хвастался, что он отличный стрелок — «ничего, что я говорю это сам о себе?».

Молодые люди ели за двоих. Джек даже нарушил свой вегетарианский обет, обратившись к курице и говядине. «Теперь мы отъедаемся, — сообщал он матери, — и я надеюсь прибавить до отъезда десять фунтов — надо ведь нагулять жирок, чтобы переносить вынужденные голодовки во время похода».

У американского миссионера, остановившегося в Куябе, имелось с собой несколько выпусков «Космополитена» — популярного ежемесячного журнала, владельцем которого был тогда Уильям Рэндольф Херст. Рэли с Джеком обменяли на них несколько взятых с собой книг: эти журналы воссоздавали перед юношами картину мира, которого они не увидят по меньшей мере два года. В «Космополитене» в эти месяцы рекламировались двенадцатицентовые банки «Томатного супа Кэмпбелла» и Американская телефонно-телеграфная компания («Зачем говорить через стенку, когда можно говорить через весь континент!»), и подобные напоминания о родине, похоже, пробуждали в Рэли «сентиментальность», по его собственному выражению. Кроме того, в журнале было несколько захватывающих приключенческих повестей, в том числе «Восторг и ужас встречи с вечностью», в которой рассказчик вопрошал: «Что знаю я о страхе? Что знаю я о храбрости? <…> Никто не знает, как поведет себя, пока на самом деле не столкнется с несчастьем».

Но, кажется, вместо того чтобы взвесить свои запасы храбрости, Джек и Рэли предпочитали мечтать о том, чем они займутся после возвращения из экспедиции. Они были уверены, что путешествие принесет им богатство и славу, но их фантазии были скорее мальчишескими, чем взрослыми. «Мы хотим купить себе мотоциклы и как следует погулять в Девоне, разъезжая по всем нашим друзьям и старым любимым местам», — сообщал Джек.

Однажды утром они отправились вместе с Фосеттом купить вьючных животных у одного из местных владельцев ранчо. Хотя Фосетт жаловался, что его кругом «надули», он приобрел четырех лошадей и восемь мулов. «Лошади довольно неплохие, но мулы очень fraco (слабые)», — писал Джек домой, щеголяя свежеприобретенным португальским словечком. Джек и Рэли тут же дали животным имена: упрямая ослица стала Гертрудой; мул с головой, похожей на пулю, получил имя Думдум; другой, печального вида, сделался Угрюмцем. Кроме того, Фосетт купил пару охотничьих собак, которые, как он выразился, «получили гордые имена Пастух и Чулым[79]».

К этому времени почти все жители этой отдаленной от мира столицы бразильского штата уже что-то прослышали о знаменитых англичанах. Некоторые развлекали Фосетта легендами о тайных городах. Один сказал, что недавно привел из джунглей индейца, который, увидев церкви Куябы, заметил: «Это ерунда, в моем лесу есть здания куда больше и роскошнее. У них двери и окна из камня. А внутри они освещаются огромным кубом — кристаллом на колонне. Он сверкает так, что слепит глаза».

Фосетт был благодарен за любые фантазии, пусть даже самые невероятные, лишь бы они подтверждали его собственную. «Я не увидел причин отступить от теории о Z ни на волосок», — писал он Нине.

Примерно в это же время до Фосетта дошли первые новости об экспедиции доктора Раиса. Несколько недель о судьбе его отряда не поступало никаких известий: он исследовал один из притоков Риу-Бранку, примерно за тысячу двести миль к северу от Куябы. Многие опасались, что путешественники исчезли. Но потом один радиолюбитель в английском Катерхеме поймал морзянку из глубин Амазонии. Он записал следующую радиограмму:

Продвижение медленное из-за чрезвычайно тяжелых физических условий. Участников экспедиции свыше пятидесяти. В данный момент не можем использовать гидроплан из-за мелководья. Но задачи экспедиции выполняются. Все в порядке. Это послание отправлено посредством экспедиционного беспроводного передатчика. Райс.

В другом сообщении говорилось, что доктор Теодор Кох-Грюнберг, видный антрополог, шедший вместе с отрядом, заразился малярией и умер. Доктор Райс извещал в своей радиограмме, что готов спустить на воду гидроплан, но его необходимо очистить от муравьев, термитов и пауков, которые покрыли панель управления и кабину, точно вулканический пепел.

Исследователи беспокоились, что может произойти, если им придется совершать экстренную посадку. Альберт Уильямс Стивенс, известный путешественник на воздушном шаре и аэрофотограф экспедиции, сообщал КГО: «Если вы движетесь не над водой, рекомендуется спрыгнуть с парашютом, прежде чем самолет разобьется, ударившись о мощные лесные деревья; далее единственная надежда для пассажиров — найти обломки своего воздушного судна и попытаться спасти запас продовольствия. С помощью мачете и компаса они, вероятно, сумеют прорубить дорогу к ближайшей реке, построить плот и выбраться на нем из джунглей. Но, конечно, перелом ноги или руки в таких условиях означает верную смерть».[80]

Наконец путешественники заполнили бак горючим, которого должно было хватить примерно на четыре часа полета, и трое членов экспедиции сели в самолет; пилот завел мотор, пропеллер завертелся, машина с ревом помчалась вниз по реке и потом взмыла в небо. Стивенс описывал первые впечатления путешественников, взглянувших на джунгли с высоты в пять тысяч футов:

Пальмы, разбросанные по лесу под нами, выглядели словно сотни морских звезд на дне океана… Если не считать спиралей, одеял, облаков испарений, напоминавших туман и поднимавшихся от множества скрытых от нас потоков воды, мы не видели под собой ничего, кроме казавшегося бесконечным сумрачного леса, зловещего в своем безмолвии и громадности.

Обычно пилот и еще один участник экспедиции летали каждое утро по три часа, пока повышающаяся температура наружного воздуха не начинала грозить двигателю перегревом. За несколько недель доктор Райс и его команда осмотрели тысячи квадратных миль Амазонии — невыполнимая задача, если двигаться пешком или даже на лодке. В числе прочего исследователи обнаружили, что у рек Парима и Ориноко — не один и тот же исток, как предполагали раньше.

Однажды пилоту показалось, что он заметил между деревьями какое-то движение, и он снизился над пологом леса. Это была группа «белых» индейцев яномани. Когда самолет приземлился, доктор Райс попытался установить контакт с туземцами, предлагая им бусы и носовые платки; на сей раз, в отличие от его предыдущей экспедиции, аборигены приняли его дары. Проведя вместе с племенем несколько часов, доктор Райс вместе со своим отрядом начал выбираться из джунглей. КГО попросило радиолюбителя из Катерхема передать «поздравления и добрые пожелания от общества».

Эта экспедиция, несмотря на трагическую смерть Кох-Грюнберга, стала историческим достижением. В придачу к картографическим открытиям она еще и в буквальном смысле изменила точку зрения человека на Амазонию, подняв ее из-под крон деревьев вверх, сместив баланс сил, который прежде всегда был на стороне джунглей, а не тех, кто туда попадает извне. Доктор Райс провозглашал: «Эти территории, где туземцы настроены столь враждебно или где физические препятствия столь велики, что туда практически невозможно» проникнуть пешком, «наш аэроплан пересекает легко и быстро». Более того, беспроводное радио позволило ему поддерживать связь с внешним миром. («Бразильские джунгли больше не в одиночестве», — объявляла «Нью-Йорк таймс».) КГО в своем информационном бюллетене превозносила «первый в истории радиоконтакт полевой экспедиции с обществом». При этом, замечало общество не без сожаления, Рубикон отныне перейден: «Считать ли преимуществом то, что теперь, когда о своем местонахождении можно сообщать ежедневно, экспедиции утратят ореол „путешествий в неведомое“, — вопрос открытый». Аппаратура стоила чрезвычайно дорого, радиопередатчики были громоздки, а в большинстве районов Амазонии не хватало безопасных мест для посадки, так что методы доктора Раиса не нашли широкого применения в течение по крайней мере ближайшего десятилетия — но он указал путь своим последователям.

Между тем для Фосетта в этих новостях имело значение лишь одно: его соперник не нашел Z.

Однажды апрельским утром, выйдя из гостиницы, Фосетт ощутил на лице обжигающее солнце. Настал сухой сезон. 14 апреля, после наступления темноты, он провел Рэли и Джека по городу. Там и сям за дверными проемами скудно освещенных забегаловок маячили головорезы с винчестерами 44-го калибра. Недавно преступники напали на группу добытчиков алмазов, которые остановились в той же гостинице, что и Фосетт со своим отрядом. «[Добытчик] и один из бандитов были убиты, двое других серьезно ранены, — писал Джек матери. — Несколько дней спустя полиция приступила к расследованию — за чашкой кофе убийц спросили, зачем они все это сделали, и дальше дело не пошло…»

Путешественники зашли к Джону Аренсу, немецкому дипломатическому представителю в этом районе: они успели с ним подружиться. Аренс предложил гостям чай с печеньем. Фосетт спросил у дипломата, согласится ли он передавать Нине и остальному миру письма и другие известия от экспедиции, которые будут поступать из джунглей. Аренс заметил, что почтет это за удовольствие, и позже в письме к Нине сообщил, что рассказы ее мужа о Z были настолько увлекательны и необычны, что он никогда не чувствовал себя счастливее.

На следующее утро, под бдительным оком Фосетта, Джек и Рэли надели свое экспедиционное облачение, включавшие легкие, прочные на разрыв штаны и ковбойские шляпы. Они зарядили свои винтовки 30-го калибра и вооружились восемнадцатидюймовыми мачете, которые сделал по заказу Фосетта лучший сталевар Англии. Сообщение, выпущенное САГО, пестрело заголовками: «Уникальный наряд для путешественника… Плод многолетнего опыта поможет изучать джунгли. Вес экипировки облегчен до последней унции».

Фосетт нанял двух местных носильщиков-проводников: они должны были сопровождать экспедицию до тех пор, пока не начнутся более опасные земли — примерно в ста милях к северу. 20 апреля целая толпа собралась посмотреть, как отряд двинется в путь. Под щелканье кнутов караван тронулся с места. Джек и Рэли лопались от гордости. Аренс около получаса ехал вместе с путешественниками на собственной лошади. Потом, как он написал Нине, он попрощался с ними и стал смотреть, как они идут на север — «в мир, пока совершенно не приобщенный к цивилизации и неведомый людям».

Экспедиция пересекла cerrado, или «сухой лес», который был наименее трудной частью пути: здесь росли главным образом кривые низкорослые деревца да трава, как в саванне; в этих местах когда-то основали поселения некоторые ранчеры и старатели. Однако, как Фосетт писал жене, Джек и Рэли, продвигавшиеся вперед медленно, так как не привыкли к каменистой почве и жаре, получили «отличное представление о радостях путешествий» в здешних краях. Было настолько жарко, что, как писал Фосетт в особенно ярком сообщении, в реке Куябе «рыба в буквальном смысле сваривалась заживо».

К сумеркам они прошли семь миль, и Фосетт дал сигнал разбивать лагерь. Джек и Рэли узнали, что при этом нужно действовать быстро, наперегонки с темнотой, которая вот-вот должна была их окутать, и с москитами, которые вот-вот начнут их поедать: надо успеть растянуть гамаки, промыть порезы, чтобы избежать инфекции, собрать дрова для костра и привязать вьючных животных. На ужин были сардины, рис и печенье — настоящий пир по сравнению с тем временем, когда им придется кормиться дарами земли.

В ту ночь, когда они спали в своих гамаках, Рэли вдруг почувствовал, как об него что-то трется. Он в ужасе проснулся, словно на него напал ягуар, однако это был всего лишь один из мулов, который отвязался. Привязав его, он попытался снова уснуть, но вскоре занялся рассвет, и Фосетт громко скомандовал выдвигаться; каждый проглотил миску овсянки и полчашки сгущенки, весь их рацион вплоть до ужина; и вот они снова отправились в путь, стараясь не отстать от вожака.

Фосетт увеличил ежедневный переход с семи миль до десяти, затем до пятнадцати. Однажды днем, когда путешественники приближались к реке Мансу, милях в сорока к северу от Куябы, от Фосетта понемногу стали отставать прочие участники экспедиции. Джек писал матери: «Папа шел вперед так быстро, что мы совершенно потеряли его из виду». Этого-то и боялся Костин: некому было остановить Фосетта. Тропа привела к развилке, и проводники-бразильцы не знали, по какой дороге пошел Фосетт. В конце концов Джек заметил следы копыт на одной из тропинок и велел идти по ним. Спускалась темнота, и люди старались не потерять еще и друг друга. Вдалеке они слышали какой-то неумолкающий рев. С каждым шагом он становился громче, и вдруг они различили впереди поток воды. Они достигли реки Мансу. Но Фосетта по-прежнему нигде не было видно. Джек, приняв на себя командование, приказал Рэли и одному из проводников выстрелить из винтовок в воздух. Ответа не было. «Папа!» — крикнул Джек, но услышал лишь визгливые звуки леса.

Джек и Рэли подвесили гамаки и развели костер. Они боялись, что Фосетта захватили в плен индейцы кайяпо, протыкающие себе нижнюю губу большими круглыми дисками и нападающие на врагов с деревянными дубинками. Проводники-бразильцы, помнившие красочные рассказы о налетах индейцев, ничем не могли успокоить Джека и Рэли. Все лежали без сна, прислушиваясь к звукам джунглей. Когда взошло солнце, Джек распорядился дать еще несколько выстрелов и осмотреть прилегающую территорию. А потом, когда путешественники завтракали, появился Фосетт верхом на своей лошади. Разыскивая наскальные рисунки, он потерял след остальной группы и переночевал на земле, используя седло в качестве подушки. Когда Нина узнала о случившемся, она с испугом представила себе, как они все, должно быть, «переволновались». Она получила фотографию Джека, на которой он был непривычно мрачным, и послала ее Ларджу. «[Джек] наверняка думал при этом о той большой работе, которая ему предстоит», — ответил ей Лардж. Позже она отмечала, что Джеку помогала идти вперед гордость, поскольку он мог сказать о себе: «Мой отец избрал меня для этого дела».

Фосетт разрешил экспедиции провести в лагере еще один день, чтобы оправиться после неприятного происшествия. Скрючившись под москитной сеткой, он составлял свои корреспонденции, которые отныне должны будут «доставляться цивилизации индейскими гонцами по длинному и опасному маршруту», как позже поясняло редакторское примечание.

Фосетт описывал этот край как «самое клещевое место в мире»; насекомые кишели повсюду, точно черный дождь. Несколько из них укусили Рэли в ступню, и в раздраженную кожу попала инфекция — «яд», как выразился Джек. На следующий день, пока они продирались вперед, Рэли делался все мрачнее и мрачнее. «Говорят, человека по-настоящему узнаешь, только очутившись с ним в диком краю, — писал Фосетт Нине. — Рэли теперь из энергичного весельчака стал сонным молчуном».

А энтузиазм Джека, напротив, только возрастал. Нина оказалась права: похоже, он унаследовал от Фосетта поразительное телосложение. Джек писал, что вес его мышц увеличился на несколько фунтов, «несмотря на то что еды сейчас куда меньше. Рэли скинул больше, чем я набрал, и мне кажется, что на нем путешествие сказывается хуже всех».

Узнав от мужа о Джеке, Нина писала Ларджу: «Думаю, вы порадуетесь вместе со мной, узнав, что Джек оказался таким способным, что он продолжает оставаться сильным и крепким. Я чувствую, что его отец им очень доволен; незачем и говорить, как им довольна я!»

Рэли был в плохом состоянии, животные ослабели, и Фосетт, который теперь вел себя осторожнее и старался не уходить слишком далеко вперед, на несколько дней остановился на скотоводческом ранчо, владельцем которого был Эрменежилду Гальван, один из самых безжалостных фермеров в Мату-Гросу. Гальван продвинулся к фронтиру глубже, чем большинство бразильцев, и, по слухам, имел целый отряд бугейро, или «охотников на дикарей»: их обвиняли в том, что они убивают индейцев, угрожающих этой феодальной империи. Гальван не привык к гостям, однако пригласил путешественников в свой дом из красного кирпича. «По манерам полковника Фосетта стало ясно, что это джентльмен и человек большого обаяния», — позже рассказывал Гальван репортеру.

Путешественники прожили у него несколько дней, отъедаясь и отдыхая. Гальван с любопытством спрашивал, что привело англичан в эти дикие края. Фосетт поделился с ним своими представлениями о Z и выудил из своих вещей странный предмет, завернутый в кусок ткани. Он осторожно развернул его: это был каменный идол, подаренный Хаггардом. Фосетт захватил его с собой в качестве талисмана.

Вскоре трое англичан снова двинулись в путь: они направлялись на восток, к посту Бакаири, где в 1920 году бразильские власти разместили гарнизон — «последний оплот цивилизации», как называли его поселенцы. Внезапно лес перед путниками расступился, и они увидели ослепительное солнце, а вдали — синеватые горы. Дорога стала труднее; им приходилось спускаться по крутым, скользким от грязи склонам ущелий и преодолевать каменистые речные пороги. Одна из рек была слишком опасной, чтобы животные могли переплыть ее вместе с грузом. Фосетт приметил на другом берегу каноэ и сказал, что экспедиция может перевезти на нем вещи, но кто-то должен переплыть реку и пригнать лодку сюда — подвиг, который, как выразился Фосетт, был сопряжен «с большим риском, который еще больше усугублялся внезапно налетевшей грозой».

Джек вызвался сделать это и начал раздеваться. Хотя позже он признавался, что был «насмерть перепуган», он проверил, нет ли у него на теле порезов, которые могут привлечь пираний, и нырнул, бешено молотя руками и ногами под напором течения, швырявшего его туда-сюда. Выбравшись на другой берег, он забрался в каноэ и, гребя, приплыл на нем обратно; его встретил гордый им отец.

Через месяц после того, как путешественники покинули Куябу, после множества приключений, которые Фосетт назвал «проверкой выдержки и выносливости перед еще более трудными испытаниями», исследователи добрались до поста Бакаири. Поселение это состояло из примерно двадцати ветхих хижин, огороженных колючей проволокой для защиты от агрессивных туземцев. (Три года спустя другой путешественник описывал этот форпост как «крошечную точечку на карте: оторванную от мира, уединенную, примитивную, забытую Богом».) Племя бакаири было в этом регионе одним из первых, которые власти пытались «окультурить», и Фосетта возмутило то, что он назвал «бразильскими методами приобщения индейцев к цивилизации». В письме к одному из своих американских спонсоров он замечает: «Бакаири вымирают, с тех пор как они стали цивилизованными. Теперь их осталось всего около ста пятидесяти». И далее: «Их доставили сюда, в частности, для выращивания риса, маниоки… которую потом отвозят в Куябу, где она сейчас уходит по высокой цене. Индейцам не платят, они одеты в лохмотья, как правило — оставшиеся от военной формы цвета хаки, и большинство из них заболевают из-за царящей повсюду грязи и отсутствия гигиены».

Фосетт писал о том, как недавно здесь заболела девочка-индианка. Он нередко пытался лечить туземцев с помощью своей аптечки, но, в отличие от доктора Раиса, он обладал лишь скромными познаниями в медицине и не смог ничего сделать, чтобы ее спасти. «Говорят, бакаири вымирают из-за какого-то фетиша [колдовства], потому что в деревне живет колдун, который их ненавидит, — писал Джек. — Только вчера умерла маленькая девочка — якобы из-за фетиша!»

Вальдемира, бразилец, руководивший постом, разместил путешественников в недавно построенной школе. Англичане искупались в реке, смыв с себя грязь и пот. «Мы состригли бороды, без них куда лучше», — сообщал Джек.

Индейцы из других оторванных от мира племен время от времени заходили на пост Бакаири за различными товарами, и Джек с Рэли вскоре увидели нечто поразившее их: «примерно восемь диких индейцев, абсолютно нагих», как сообщал Джек матери. У индейцев были семифутовой длины луки с шестифутовыми стрелами. «К великой радости Джека, мы увидели первых местных диких индейцев, голых дикарей из района Шингу», — писал Фосетт Нине.

Джек и Рэли поспешили к ним. «Мы дали им сыра из гуайявы, — писал Джек, — и он им невероятно понравился».

Джек попытался провести простейший аутопсис. «Все они маленького роста, примерно пять футов два дюйма, и они имеют очень крепкое телосложение, — описывал он этих индейцев. — Едят только рыбу и овощи, мясо — никогда. У одной женщины — очень тонкой работы ожерелье из крошечных дисков, вырезанных из раковин улиток, наверняка потребовалось колоссальное терпение, чтобы такое сделать».

Рэли, которого Фосетт назначил фотографом экспедиции, установил аппарат и сделал несколько снимков индейцев. Для одной из фотографий Джек встал рядом с ними, чтобы продемонстрировать «сравнительные размеры»; индейцы были ему по плечо.

Вечером трое путешественников отправились в земляную хижину, где на время поселились индейцы. Единственным источником света внутри нее был костер, и воздух был наполнен дымом. Фосетт достал укулеле, а Джек извлек флейту-пикколо: они привезли инструменты из Англии. (Фосетт говорил Нине, что «музыка приносит большое утешение „в диких краях“, она может даже спасти одинокого человека от помешательства».) Вокруг них собрались индейцы, и Джек с Фосеттом сыграли целый концерт, длившийся до середины ночи; звуки музыки плыли над деревней.

19 мая, в свежий, прохладный день, Джек проснулся, ощущая восторг и подъем: сегодня ему исполнялось двадцать два. «Никогда себя так хорошо не чувствовал», — писал он матери. По случаю праздника Фосетт временно снял запрет на спиртное, и трое путешественников отметили этот день бутылкой алкоголя бразильской выделки. На следующее утро они подготовили снаряжение и вьючных животных. К северу от форпоста, среди джунглей, виднелось несколько мощных гор. Это была, как писал Джек, «абсолютно неизученная страна».

Экспедиция двинулась прямо в эту terra incognita. Расчищенных тропинок перед ними не было, сквозь полог леса пробивался лишь скудный свет. Они пытались что-то увидеть не только перед собой, но и над собой, поскольку именно там обычно таится большинство хищников. Ноги у них вязли в ямах, наполненных грязью. Руки саднило от взмахов мачете. Кожа кровоточила от укусов москитов. Даже Фосетт признавался Нине: «Годы берут свое, несмотря на все воодушевление».

Хотя ступня Рэли зажила, инфекция попала в другую его ногу, и, когда он снял носок, с ним отошел большой лоскут кожи. Казалось, юноша начинает сдавать; он и без того страдал от желтухи, предплечье у него распухло, и чувствовал он себя, по собственному выражению, «препаршиво».

Подобно отцу, Джек склонен был с презрением относиться к хлипкости окружающих; он жаловался матери, что его друг не способен разделять с ним бремя труда, — едет на лошади, сняв сапог, — и что он вечно напуган и хмур.

Джунгли, так сказать, расширили трещины в характере Рэли, которые стали видны еще во времена его корабельного романа. Рэли, ошеломленный обилием насекомых, жарой и болью в ноге, потерял интерес к «Походу». Он больше не думал о том, чтобы вернуться героем: теперь, бормотал он, ему хочется всего лишь открыть небольшое дело и спокойно осесть где-нибудь вместе со своей семьей. («Фосетты вправе заклеймить меня позором, ну и пожалуйста!» — писал он брату.) Когда Джек заговаривал с ним об археологическом значении Z, Рэли пожимал плечами и отвечал: «Для меня это слишком сложно».

«Хотел бы я, чтобы [у Рэли] было побольше мозгов, а то сейчас я не могу с ним обсуждать все эти вещи, он ни в чем ничего не смыслит, — писал Джек. — Мы можем болтать только о Лос-Анджелесе да о Ситоне. Не знаю, что он будет делать в Z в течение года».

«Чертовски жаль, что тебя здесь нет, — сообщал Рэли своему брату, добавляя: — Ты же знаешь, есть пословица: „Третий — лишний“, и она, по-моему, верна. Теперь она частенько отыгрывается на мне!» Джек и Фосетт, замечает он, постоянно демонстрируют «превосходство над остальными. В результате иногда я чувствую себя очень уж „выпавшим из игры“. Конечно, я не показываю этого открыто… но все равно, как я уже сказал, я чувствую себя „ужасно одиноким“, мне не хватает настоящей дружбы».

Через девять дней путешественники прорубились через джунгли к Лагерю мертвой лошади, где еще можно было увидеть «белые кости» давнего вьючного животного Фосетта. Они приблизились к территории, где обитали воинственные суйя и кайяпо. Один индеец описывал репортеру, как их племя попало в засаду, устроенную кайяпо. Он и несколько других жителей деревни убежали, переплыв реку, и «всю ночь наблюдали зловещие пляски врагов вокруг своих умерщвленных братьев». Три дня захватчики не уходили, играя на деревянных дудках и танцуя среди трупов. Когда кайяпо наконец ушли, те немногие обитатели деревни, что спаслись на другом берегу реки, поспешили вернуться в свое селение, где никого не осталось в живых. «Женщины, которым, как они думали, сохранят жизнь, лежали навзничь, их тела уже разлагались, а ноги были широко разведены в стороны с помощью вставленных между коленями деревянных распорок». В одной из своих депеш Фосетт описывает кайяпо как агрессивную «шайку палкометателей, которые отсекают путников от остального отряда и затем убивают… Их единственное оружие — короткая дубинка, как у полисмена», которой, добавляет он, эти индейцы владеют весьма искусно.

Пройдя по территории суйя и кайяпо, экспедиция должна была повернуть на восток, где их поджидали шаванты — пожалуй, еще более жуткое племя. В конце XVIII века португальцы, обнаружив этих индейцев, переселили многих в деревни, где они подверглись массовому крещению. Пережив опустошительные эпидемии и насилие со стороны бразильских солдат, в конце концов они снова бежали в джунгли, простирающиеся близ реки Смерти. Немецкий путешественник XIX века писал, что «с тех самых пор [шаванты] никогда больше не доверяли белому человеку… Эти люди, пережившие жестокое обращение, теперь из соотечественников обратились в самых опасных и упорных врагов. Обычно они убивают всех, кого сумеют схватить, не прикладывая усилий». Через несколько лет после путешествия Фосетта сотрудники Службы защиты индейцев попытались наладить связи с шавантами, — лишь для того, чтобы однажды, вернувшись в лагерь, обнаружить нагие трупы четверых своих коллег. Один все еще сжимал в руке подарки для индейцев.

Несмотря на весь риск, Фосетт был уверен в себе: в конце концов, ему всегда удавалось добиться успеха там, где другие терпели поражение. «Понятно, что это опасно — вторгаться туда, где обитают многолюдные орды индейцев, традиционно настроенные враждебно, — писал он, — но я верю в свою миссию и в свою цель. Остальное меня не тревожит, поскольку я повидал на своем веку немало индейцев и знаю, что надо делать, а чего делать не надо». Он добавлял: «Я убежден, что наш маленький отряд из трех белых людей подружится с ними со всеми».

Проводники, которые и без того колебались, не очень-то хотели идти дальше, и Фосетт решил, что пришло время отослать их обратно. Он выбрал около полудюжины самых сильных животных, которые могли продержаться еще несколько дней. Дальше путешественникам придется тащить остатки припасов на собственной спине.

Фосетт отвел Рэли в сторонку и стал убеждать его вернуться вместе с проводниками. Фосетт писал Нине: «Подозреваю, что он слаб от природы, и опасаюсь, что он помешает нашему походу». После этого, объяснил Фосетт, не будет никакой возможности вывести его отсюда. Рэли упрямо заявлял, что хочет пройти весь путь до конца. Возможно, он оставался верен Джеку, несмотря ни на что. Возможно, он не хотел выглядеть трусом. А возможно, он просто боялся идти назад без них.

Фосетт закончил последние письма и депеши. Написал, что в течение ближайшего года или около того постарается присылать новые корреспонденции, но добавлял, что это маловероятно. В одном из своих последних донесений он заметил: «К тому времени, как эту мою депешу напечатают, мы уже давно исчезнем в неведомом».

Свернув свои послания, Фосетт вручил их проводникам. Рэли еще раньше написал своей «дражайшей мамочке» и прочим членам семьи. «Мне не терпится снова увидеть тебя в старой доброй Калифорнии, когда я вернусь, — писал он брату. И храбро призывал его: — Сохраняй бодрость — и все у тебя повернется отлично, как повернулось у меня».

Путешественники в последний раз помахали бразильцам, а затем повернулись и направились в глубину джунглей. Последними словами, которые Фосетт написал жене, были такие: «Не страшись никакой неудачи».

Глава 21

Последний свидетель

— Вы можете сделать, чтобы работал этот ваш GPS? — спросил Паулу.

Я расположился на заднем сиденье полноприводного пикапа «мицубиси» и упражнялся с прибором глобального позиционирования, пытаясь получить наши координаты. Мы двигались на север — это-то я знал, — с водителем, которого наняли вместе с пикапом. Паулу сказал мне, что нам понадобится мощная машина и профессиональный шофер, если мы хотим, чтобы у нас были какие-то шансы успешно завершить путешествие, особенно в сезон дождей.

— Это самое плохое время года, — заметил он. — Дороги — совсем… как это по-английски?., совсем дерьмо.

Когда я объяснил свою цель водителю, он поинтересовался, когда пропал британский полковник.

— В двадцать пятом, — ответил я.

— И вы хотите найти его в джунглях?

— Не совсем так.

— Вы что, его потомок?

— Нет.

Мне показалось, что он погрузился в размышления. Потом он заметил:

— Ну ладно, — и стал весело грузить наше снаряжение, включавшее в себя гамаки, веревки, москитные сетки, водоочистные таблетки, спутниковый телефон, антибиотики и противомалярийные средства. По пути из Куябы мы захватили с собой друга Паулу — Таукане Бакаири, потомка вождя бакаири. (В Бразилии фамилия индейца обычно совпадает с названием его племени.) Таукане, человек лет сорока пяти, с приятным округлым лицом, носил джинсы «Ливайс» и бейсболку. В свое время миссионеры дали ему образование, и, хотя жил он теперь главным образом в Куябе, он продолжал представлять политические интересы своего племени. «Вы могли бы назвать меня послом», — пояснил он мне. В обмен на «дар» (две покрышки для общинного трактора) он согласился провести нас к себе в деревню — последнее место, где Фосетта точно видели. («Если бы зависело только от меня, я бы взял вас бесплатно, — объявил Таукане. — Но в наше время все индейцы вынуждены быть капиталистами. У нас нет выбора».)

Выехав из города, мы попали на центральные равнины Бразилии, знаменующие собой переход от сухого леса к влажному. Спустя какое-то время впереди показалось плато. Оно было какой-то марсианской окраски и, как я выяснил, простиралось более чем на две тысячи квадратных миль: гигантский стол, достигавший облаков. Мы остановились у его подножия, и Паулу сказал мне:

— Идите, покажу одну вещь.

Мы вышли из машины и вскарабкались по крутому каменистому склону. Земля была влажная после недавнего ливня, и при подъеме, проползая над норами, куда попрятались змеи и броненосцы, мы задействовали и руки, и колени.

— Куда это мы? — спросил я у Паулу, который уже зажал в зубах очередную сигарету.

— Вы, американцы, всегда нетерпеливые, — отвечал он.

Небо располосовала молния. Из-за спустившегося легкого тумана почва стала еще более скользкой. Камни подавались под нашими ногами и, скатившись вниз, стукались о землю пятьюдесятью ярдами ниже.

— Почти пришли, — сообщил Паулу.

Он помог мне подтянуться и забраться на каменную полку, а когда я выпрямился, весь в грязи, он указал на еще один горный гребень, в нескольких ярдах от нас, и произнес:

— Теперь видите!

В небо смотрела растрескавшаяся каменная колонна. Я поморгал: сквозь дождь видна была даже не одна, а несколько таких колонн, выстроенных в ряд, словно древнегреческие руины. Кроме того, здесь имелся большой сводчатый проход, обе стороны которого остались нетронутыми, а за ним возвышалась головокружительных размеров башня. Все это было похоже на то, что в 1753 году описывал bandeirante.

— Что это? — спросил я.

— Каменный город.

— Кто его построил?

— Это… как у вас говорят… это иллюзия.

— Вот это? — уточнил я, показывая на одну из колонн.

— Все сделала природа, эрозия. Но многие, кто их видит, думают, что это потерянный город, как Z.

В 1925 году доктор Райс в бразильской Рорайме видел подобные скалы, подвергшиеся эрозии, и решил, что они напоминают «полуразрушенную архитектуру».

Мы вернулись к машине и двинулись на юг, к джунглям. Паулу сказал, что скоро мы, возможно, узнаем: вдруг Z — такой же мираж? Через некоторое время мы свернули на BR-163, одно из самых коварных шоссе в Южной Америке. Оно было проведено в 1970 году бразильскими властями, пытавшимися освоить внутренние регионы страны; тянется оно более чем на тысячу миль, от Куябы до Амазонки. На нашей карте оно было обозначено как «главная дорога», однако почти весь асфальт с его двух полос успело смыть за время сезона дождей, не говоря уж о том, что полотно являло собой набор кюветов и канав, заполненных грязной водой. Иногда наш водитель предпочитал вообще игнорировать дорогу и рулил по каменистым берегам и полям, где нас время от времени обтекали стада скота.

Когда мы миновали реку Мансу, где когда-то Фосетт отбился от группы и где Рэли кусали клещи, я не отрывался от окна, ожидая увидеть первые признаки устрашающих джунглей. Но окрестный пейзаж напоминал Небраску: нескончаемые равнины до самого горизонта. Когда я спросил у Таукане, где же лес, он ответил просто: «Больше нет».

Вскоре он указал на целую армию извергающих дизельные дымы тягачей, которые двигались нам навстречу, волоча шестидесятифутовые бревна.

— Только индейцы уважают лес, — произнес Паулу. — Белые люди все вырубают.

Штат Мату-Гросу, объяснил он, преобразуется в сельскохозяйственные угодья, отводимые главным образом под соевые бобы. В одной только Бразилии за последние четыре десятилетия Амазония потеряла около ста семидесяти тысяч квадратных миль своего изначального лесного покрова — территория больше Франции. Несмотря на старания правительства сократить масштабы уничтожения лесов, всего за пять месяцев 2007 года было сведено целых две тысячи семьсот квадратных миль деревьев — область больше штата Делавэр. Исчезли бесчисленные животные и растения, в том числе и те, которым можно было бы найти применение в медицине. Так как половина осадков в Амазонии формируется благодаря влаге, испаряющейся в атмосферу, это опустошение начало сказываться на экологии региона, внося свой вклад в возникновение засух, подрывающих способность джунглей поддерживать собственное существование. Мало районов пострадало так жестоко, как Мату-Гросу: губернатор этого штата Блайру Магги — один из крупнейших производителей сои в мире. «Я не ощущаю ни малейшего чувства вины по поводу того, чем мы здесь занимаемся, — заявил Магги газете „Нью-Йорк таймс“ в 2003 году. — Имейте в виду, речь идет о территории большей, чем вся Европа, и эта территория раньше вообще почти не затрагивалась, так что беспокоиться совершенно не о чем».

Между тем новейший экономический бум привел в Амазонии к очередным судорогам насилия. Бразильское министерство транспорта заявило, что заготовители древесины в районе шоссе BR.-163 используют «высочайшую концентрацию рабского труда в мире». Индейцев часто срывали с их земли, обращали в рабство или убивали. 12 февраля 2005 года, как раз когда мы с Паулу совершали путешествие в джунгли, несколько гангстеров (как подозревают, состоявших на жалованье у одного ранчера из штата Пара) напали на семидесятитрехлетнюю американскую монахиню, защищавшую права индейцев. Когда они навели на нее пистолеты, она достала Библию и стала читать из Евангелия от Матфея: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся».[81] Бандиты выпустили в нее шесть пуль, оставив ее ничком валяться в грязи.

Джеймс Петерсен, выдающийся ученый из Вермонтского университета, обучавший в свое время археолога Майкла Хекенбергера и оказавший огромную помощь в подготовке моего вояжа, рассказывал во время нашего последнего разговора, за несколько месяцев до начала моего путешествия, как он воодушевлен тем, что отправляется в Амазонию проводить исследования близ Манауса. «Может быть, вы сможете посетить меня после Шингу», — заметил он. Я ответил, что это было бы замечательно. Однако вскоре я узнал,[82] что в августе, когда он вместе с бразильским археологом Эдуардо Невесом сидел в ресторанчике в одной деревне близ Амазонки, двое бандитов (как предполагают, работавших на бывшего полицейского) ворвались в помещение с целью грабежа. Один из грабителей открыл огонь, и Петерсен был ранен в живот. Он упал на землю и прошептал: «Не могу дышать». Невес принялся успокаивать его, что все будет в порядке, но к тому времени, как они добрались до больницы, Петерсен скончался. Ему был пятьдесят один год.

С шоссе BR-163 мы свернули на грязную дорогу, которая была поуже и шла на восток, к посту Бакаири. Мы проехали невдалеке от того места, где Фосетт когда-то гостил у скотовода Гальвана, и решили выяснить, удастся ли нам отыскать его поместье. В письмах Фосетт указывал, что ранчо называется Риу-Нову, а это слово мелькает и на современных картах. После почти четырех часов немилосердной тряски по ухабам мы обнаружили ржавый указатель «Риу-Нову» у развилки и стрелку, указывающую налево.

— Смотрите, — сказал Паулу.

Мы переехали шаткий мост из деревянных дощечек, перекинутый над рекой. Сооружение скрипело под тяжестью нашей машины, и мы с опасением глядели на стремительные потоки воды, бурлящие в пятидесяти футах под нами.

— Сколько мулов и лошадей имел coronel?[83] — спросил Паулу, явно пытаясь представить себе, как здесь переправлялся Фосетт.

— Около дюжины, — ответил я. — Судя по его письмам, Гальван заменил нескольких самых слабых животных и дал ему собаку… которая, как предполагают, вернулась на ферму через несколько месяцев после того, как Фосетт исчез.

— Она добралась одна? — поинтересовался Паулу.

— Так уверял Гальван. А еще он сказал что-то насчет ласточек, которые поднимались из леса где-то на востоке: он видел их и решил, что это может быть какой-то знак от Фосетта.

Впервые мы вошли под сень густого леса. Никакой фермы нигде видно не было, но мы набрели на земляную хижину под крышей из пальмовых листьев. Внутри на пне сидел старый индеец с деревянной палкой в руке. Он был бос, в пропыленных штанах и без рубашки. Позади него, на стене, висела шкура ягуара и картинка с изображением Пресвятой Девы. Таукаре спросил его на языке бакаири, есть ли поблизости скотоводческое ранчо, именуемое Риу-Нову. Старик сплюнул, услышав это название, и махнул палкой в сторону двери. «Туда», — произнес он.

Появился еще один индеец, помоложе, и вызвался проводить нас. Мы вернулись в машину и двинулись по заросшей дороге; ветви деревьев стучались в ветровое стекло. Когда дальше ехать стало невозможно, наш проводник выскочил наружу, и мы пошли за ним через лес; он обрубал своим мачете ползучие растения. Несколько раз он останавливался, изучающе глядел на верхушки деревьев и потом сдвигался на несколько шагов к востоку или к западу. Наконец он остановился.

Мы огляделись по сторонам, но не увидели ничего, кроме плотного кокона деревьев.

— Где Риу-Нову? — спросил Паулу.

Наш гид поднял мачете над головой и воткнул его в землю. Лезвие ударилось обо что-то твердое.

— Прямо тут, — ответил он.

Мы опустили глаза и, все еще не веря, увидели ряд разбитых кирпичей.

— Тут когда-то был вход в дом, — объяснил проводник, добавив: — Дом был очень большой.

Снова начался дождь; мы разбрелись по лесу, высматривая другие останки огромной фермы Гальвана.

— Сюда! — крикнул Паулу. Он стоял в сотне футов от меня, возле осыпающейся кирпичной стены, увитой ползучими растениями. Всего за несколько десятилетий ферму сожрали джунгли, и я недоумевал, как настоящие древние развалины могли уцелеть в столь агрессивной среде. Впервые я почувствовал, что останки цивилизации действительно могли попросту исчезнуть: эта точка зрения казалась мне теперь вполне правдоподобной.

Когда мы вернулись к дороге, солнце начало садиться: мы были так возбуждены, что потеряли счет времени. Мы не ели с половины шестого утра, а в машине у нас ничего не было, кроме степлившейся бутылки воды да нескольких крекеров. (За время нашего путешествия мы уже успели слопать все мои пакеты сублимированной еды, причем Паулу осведомился: «Астронавты правда едят эту фигню?») Мы ехали сквозь ночь, вдали вспыхивали молнии, освещая пустоту вокруг нас. Таукане в конце концов задремал, и мы с Паулу предались занятию, которое стало нашим любимым отвлечением от забот: попытались представить себе, что случилось с Фосеттом и его отрядом после того, как они покинули Лагерь мертвой лошади.

— Я так и вижу, как они умирать от голода, — заметил Паулу, наверняка только и думавший сейчас о еде. — Очень медленно, очень мучились.

Мы с Паулу были не единственными, кто пытался досочинить финал саги о Фосетте. Десятки писателей и художников воображали себе конец там, где его никогда не существовало, — подобно тому, как первые картографы выдумывали почти весь мир, так его и не увидев. Сочинялись пьесы и радиоспектакли об этой загадке. Был написан телевизионный сценарий «Найти полковника Фосетта», позже весьма вольно использованный в фильме 1941 года «Дорога в Занзибар», с Бингом Кросби и Бобом Хоупом. Выходили и комиксы, в том числе один — из серии «Приключения Тантана»; в ней пропавший путешественник, прототипом которого послужил Фосетт, спасает героя от ядовитой змеи в джунглях. («Все думают, что ты умер», — удивляется Тантан, а тот отвечает: «Я решил не возвращаться к цивилизации. Я счастлив здесь».)

Кроме того, образ Фосетта продолжал вдохновлять создателей приключенческих книг. В 1956 году популярный бельгийский автор авантюрных романов Шарль Анри Деисм, писавший под псевдонимом Анри Берн, выпустил в свет книгу «Боб Моран и загадка Фосетта». Моран, герой романа, расследует исчезновение амазонского путешественника, и, хотя ему не удается выяснить, что с ним случилось, он открывает затерянный город Z — «мечта Фосетта сбывается».

Фосетт появляется даже в романе 1991 года «Индиана Джонс и семь покровов»[84] — одной из книг той серии, что возникла на волне успеха блокбастера 1981 года «В поисках утраченного ковчега». В этом романе с весьма запутанным сюжетом Индиана Джонс (хоть он и утверждает: «Я археолог, а не частный детектив») отправляется на поиски Фосетта. Он обнаруживает фрагменты путевых дневников Фосетта из его последней экспедиции, где говорится: «Мой сын, охромев из-за больной лодыжки и страдая малярийной лихорадкой, несколько недель назад повернул обратно, и я отправил с ним нашего последнего проводника. Бог им в помощь. А я двинулся вдоль реки, вверх по течению… У меня кончилась вода, и следующие два-три дня моим единственным источником жидкости была роса, которую я слизывал с листьев. Как часто я снова и снова упрекал себя, что решил идти дальше один! Я обзывал себя дураком, идиотом, безумцем». Джонс устанавливает местонахождение Фосетта и обнаруживает, что исследователь Амазонии все-таки нашел свой волшебный город. После того как двух археологов-любителей захватывает в плен враждебно настроенное племя, Фосетт и Джонс, с кнутом в руке, спасаются, прыгнув в реку Смерти.

Мы с Паулу обсудили еще несколько фантастических версий: что тела Фосетта и его спутников пожрали черви, как тело Мюррея; что они подхватили слоновую болезнь; что их погубил яд смертоносных лягушек; в конце концов мы оба уснули в машине. На следующее утро мы поехали вверх по небольшому горному склону, чтобы достичь поста Бакаири. На то, чтобы добраться сюда из Куябы, у Фосетта ушел месяц. У нас это заняло два дня.

Пост Бакаири разросся, теперь в этом районе жило больше восьмисот индейцев. Мы отправились в самую большую деревню, где несколько десятков одноэтажных домов выстроены рядами вокруг пыльного подобия центральной площади. Большинство из строений сделаны из глины и бамбука, и крыши у них покрыты пальмовыми листьями, хотя некоторые более новые дома были с бетонными стенами и железными крышами, звеневшими во время дождя. Деревня, хоть и явно осталась бедной, теперь обзавелась колодцем, трактором, электричеством и тарелками спутниковых антенн.

Когда мы прибыли, почти все мужчины, старые и молодые, оказались на охоте, готовясь к ритуалу празднования сбора урожая. Но Таукане сказал, что здесь есть кое-кто, с кем нам следует встретиться. Он провел нас в дом, выходящий задним фасадом на площадь; поблизости рядком росли благоухающие манговые деревья. Мы вошли в небольшую комнату с единственной лампочкой, висящей над головой, и несколькими деревянными скамьями вдоль стен.

Вскоре из задней двери показалась крошечная скрюченная женщина. Опираясь на руку ребенка, она медленно двигалась к нам, клонясь, словно под сильным ветром. На ней было цветастое хлопковое платье; длинные седые волосы обрамляли лицо — настолько морщинистое, что глаз почти не было видно. Она широко улыбнулась, показав чудесный набор белых зубов. Таукане объяснил, что эта женщина старше всех в деревне и видела, как здесь проходил Фосетт и его экспедиция.

— Наверное, она — последний живой человек, который с ними встречался, — заметил он.

Она опустилась в кресло, ее босые ноги едва доставали до пола. Через Таукане и Паулу, переводивших мои слова с английского на португальский, а потом на бакаири, я спросил у нее, сколько ей лет.

— Я не знаю точно, сколько мне лет, — ответила она. — Но я родилась около 1910 года.

Она рассказала:

— Я была еще девочкой, когда трое чужаков остановились у нас в деревне. Я помню их, потому что я никогда не видела таких белых людей, с такими длинными бородами. Моя мать сказала: «Смотри, христиане пришли!»

Она поведала нам, что трое путешественников разбили лагерь внутри новой деревенской школы, которой теперь уже нет.

— Это было самое красивое здание, — сообщила она. — Мы не знали, кто они такие, но мы понимали, что они, наверное, важные люди, раз они спят в школе.

Я вспомнил, что в одном из писем Джек Фосетт упомянул о том, что они ночевали в школе.

Она прибавила:

— Помню, что они были высокие, очень высокие. И один из них нес смешной мешок и был похож на тапира.

Я спросил у нее, какая тогда была деревня. Она ответила, что к тому времени, как появились Фосетт и его спутники, все у них стало меняться. По ее словам, бразильские офицеры «говорили, что мы должны носить одежду, и дали каждому из нас новое имя».

— Мое настоящее имя — Комаэда Бакаири, — сообщила она, — но они мне сказали, что теперь я Лауринда. Так что я стала Лауриндой.

Она вспоминала повальную болезнь, которую описывал в своих письмах Фосетт:

— Бакаири просыпались от кашля и шли к реке очиститься, но это не помогало.

Спустя какое-то время Лауринда встала и побрела к выходу. Мы вышли вместе с ней и увидели вдалеке горы, на которые в свое время с таким же удивлением смотрел Джек.

— Эти трое пошли в том направлении, — сказала она. — Через те вершины. Говорили, что через те горы никогда не переходили белые люди, но эти трое сказали, что идут туда. Мы ждали, что они вернутся, но они так никогда и не пришли.

Я спросил, не слышала ли она о каких-нибудь городах, которые находятся по ту сторону гор и которые индейцы могли построить столетия назад. Она ответила, что ничего об этом не знает, но заявила, указывая на стены своего жилища, что ее предки рассказывали о домах бакаири, которые были куда больше и красивее.

— Они были из пальмовых листьев с деревьев бурити и были в два раза выше и такие прекрасные, — сказала она.

Вернулись несколько охотников, неся туши оленей, муравьедов и кабанов. На площади правительственный чиновник распорядился установить большой киноэкран. Мне сообщили, что сейчас будут показывать документальный фильм, объясняющий индейцам бакаири смысл праздничного ритуала в честь сбора урожая, который они собираются устраивать: этот ритуал является частью их мифа о сотворении мира. Там, где власти когда-то пытались лишить бакаири их традиций, они теперь стремятся сохранить их. Наша старуха наблюдала за происходящим со своего порога.

— Новое поколение по-прежнему проводит некоторые из старых церемоний, но они совсем не такие богатые и красивые, — заметила она. — Их не волнуют ремесла и пляски. Я пытаюсь рассказывать им старые сказки, но им это не интересно. Они не понимают, что в этом — самая наша суть.

Перед тем как мы распрощались, она вспомнила о Фосетте еще кое-что. Много лет, сказала она, другие люди приходят издалека, чтобы расспросить об этих пропавших путешественниках. Она воззрилась на меня, и ее узкие глаза распахнулись.

— Что такого сделали эти белые люди? — спросила она. — Почему это так важно для их племени — найти их?

Глава 22

Мертвым или живым

Мир ждал новостей. «Со дня на день может прийти телеграмма от мужа, извещающая, что он жив-здоров и возвращается», вместе с Джеком и Рэли, — так Нина Фосетт говорила репортеру в 1927-м, через два года после того, как поступили последние вести от экспедиции. Нине вторит Элси Раймел, которая часто с ней переписывалась: «Я твердо верю, что мой мальчик и те, с кем он идет, вернутся из этих диких мест».

Нина, жившая на Мадейре со своей шестнадцатилетней дочерью Джоан, заклинала Королевское географическое общество не терять веры в ее мужа и гордо демонстрировала всем одно из последних писем Джека, описывавшее его путешествие в дикий край. «Мне кажется, оно довольно интересное: первое путешествие двадцатидвухлетнего мальчика, увиденное его собственными глазами», — замечала она. Когда Джоан принимала участие в соревнованиях по плаванию в океане на длинную дистанцию, она сказала Нине: «Мама! Я чувствую, что должна добиться успеха, потому что если у меня это получится, то и у папы получится найти то, что он ищет, а если я проиграю — то и у них ничего не выйдет». К общему изумлению, она победила. Брайан, которому тогда было двадцать и который работал в перуанской железнодорожной компании, убеждал мать, что причин для беспокойства нет. «Отец добрался до цели, — писал он, — и пробудет там сколько возможно».

Однако к весне 1927 года об отряде все больше начинают тревожиться. Заголовок в одном из бюллетеней Североамериканского газетного объединения гласил: «Тревога за судьбу Фосетта нарастает». Появлялось множество гипотез о том, что могло случиться с путешественниками. «Может быть, их убили воинственные дикари, иные из которых — людоеды? — вопрошала одна газета. — Может быть, они сгинули на речных порогах… или умерли от голода в этом почти не дающем пропитания регионе?» Большую популярность приобрела версия о том, что исследователей взяло в заложники какое-то туземное племя — довольно распространенная практика. (Когда спустя несколько десятилетий бразильские власти впервые добрались до племени тукахамеи, они обнаружили полдюжины белых пленников.)

В сентябре 1927 года французский инженер Роже Куртвиль объявил, что, путешествуя близ истоков реки Парагвай, в штате Мату-Гросу, он обнаружил Фосетта и его спутников: те жили не как заложники, а как отшельники. «Путешественник околдован джунглями: Фосетт позабыл весь мир ради рая птиц, оленей и прочей дичи», — сообщала «Вашингтон пост». Хотя некоторые сочувствовали явному желанию Фосетта «сбежать из века механики… от промозглых платформ подземки, от сумрачных квартир», — по выражению редакционной статьи в одной американской газете, — другие обвиняли путешественника в том, что он проделал одну из самых грандиозных мистификаций в истории.

Брайан Фосетт, поспешивший встретиться с Куртвилем, счел, что тот «точно описал папу». Однако в каждом новом рассказе Куртвиль менял и сюжет своей истории, и написание собственной фамилии, поэтому Нина яростно бросилась на защиту репутации Фосетта. «Я вся кипела от негодования, когда честь моего мужа стали забрасывать грязью», — писала она, адресуясь к КГО, и замечала Куртвилю: «Ваша история разрослась и видоизменилась, в ней появилось что-то злобное и порочное. Но, благодарение Богу, я, как жена [Фосетта], вижу противоречия в опубликованных вами заявлениях». К тому времени, как она закончила свою кампанию против француза, почти никто уже не доверял ни ему, ни его россказням.

Однако сам вопрос никуда не делся: где же Фосетт и его юные спутники? Нина была убеждена, что муж жив: ведь он уже долгие годы путешествовал в джунглях и остался цел. Но, как и Элси Раймел, теперь она осознавала: с экспедицией наверняка случилось что-то скверное — скорее всего, путешественников похитили индейцы. «Невозможно сказать, как могли подействовать на мальчиков безнадежность и отчаяние», — говорила Нина.

Ее волнение усиливалось, и тут на пороге ее дома на Мадейре возник высокий, безупречно одетый человек. Это был давний соперник Фосетта — доктор Александр Гамильтон Райс. Он прибыл, чтобы утешить ее, и заверил ее в том, что, даже если экспедицию захватили в заложники, Фосетт найдет способ бежать. Если уж о ком не надо беспокоиться в джунглях, так это о вашем полковнике, заявил доктор Райс.

До сих пор Нина противилась отправке спасательного отряда, настойчиво подчеркивая, что Фосетт и ее сын скорее умрут, чем позволят другим погибнуть, но теперь ее паника все росла, и она спросила доктора, не желает ли он отправиться туда. «Нельзя было выбрать лучшего руководителя для такой экспедиции», — заметила она позже. Однако, к изумлению многих коллег, доктор Райс решил отойти от путешествий. Возможно, в пятьдесят лет он ощущал себя слишком старым для этого, особенно после того, как увидел, что произошло с его, казалось бы, неуязвимым конкурентом. Возможно, жена Раиса, потерявшая из-за несчастного случая первого мужа и сына, уговорила доктора не возвращаться в джунгли. А возможно, он просто чувствовал, что как путешественник достиг всего, чего мог достичь.

Между тем Королевское географическое общество провозгласило в 1927 году: «Мы находимся в постоянной готовности оказать помощь любой компетентной и вызывающей доверие» поисковой партии. Хотя общество и предупреждало, что если уж Фосетт «не сумел просочиться сквозь джунгли и выбраться наружу, то едва ли это сумеет кто-либо еще», организацию закидали письмами сотни желающих. Один из них писал: «Мне тридцать шесть лет. Почти абсолютно устойчив к малярии. Рост 5.11 без обуви, тверд, как гвоздь». Другой обещал: «Я готов пожертвовать всем, в том числе и своей жизнью».

Некоторые из добровольцев хотели бежать от домашней рутины. («Мы с женой… решили, что расставание на пару лет принесет нам обоим массу пользы».) Иные надеялись стяжать славу и богатство, подобно Генри Мортону Стэнли, отыскавшему Ливингстона полвека назад. Иных просто привлекала героическая природа этого предприятия: им хотелось увидеть, по выражению одного соискателя, «есть ли во мне задатки истинного человека — или я лишь глина». Юный уэльсец, предлагавший заодно и услуги своих друзей, писал: «По нашему мнению, в этом тихом приключении куда больше героизма, нежели, к примеру, во впечатляющем триумфе Линдберга[85]».

В феврале 1928 года Джордж Миллер Дайотт, сорокапятилетний член Королевского географического общества, предпринял первую масштабную попытку спасения Фосетта и его спутников. Дайотт родился в Нью-Йорке, его отец был британцем, а мать — американкой; он испытывал пилотируемые аэропланы вскоре после братьев Райт и был одним из первых, кто поднялся в небо ночью. После Первой мировой, когда он командовал эскадрильей, Дайотт решил оставить авиацию ради путешествий, и, хотя он не очень-то соответствовал образу крепкого искателя приключений, — в нем было пять футов семь дюймов роста, а весил он всего сто сорок фунтов, — он больше полудюжины раз пешком пересекал Анды, а кроме того, бродил по разным частям Амазонии. (В свое время он плавал по реке Сомнения, чтобы удостовериться в справедливости притязаний Теодора Рузвельта, вокруг которых некогда велись жаркие споры.) Кроме того, несколько недель он провел в плену у амазонского племени, нередко раздавливавшего головы своим врагам.

Для прессы исчезновение Фосетта лишь внесло свою лепту в то, что один писатель назвал «романтической историей, на каких строятся газетные империи», — и мало кто так активно пытался поддержать интерес к этому сюжету, как Дайотт. Бывший управляющий директор компании «Трэвел филмз», он стал одним из первых путешественников, прибегнувших к использованию кинокамер; он был наделен инстинктивным актерским чутьем, умея принять нужную позу и разговаривать, точно герой во второразрядном боевике.

Североамериканское газетное объединение спонсировало планируемую им спасательную операцию, которую рекламировало как «приключение, волнующее кровь… Романтика, тайна — и смертельная опасность!». Несмотря на протесты КГО, заявлявшего, что такая шумиха вредит достижению цели, Дайотт намеревался ежедневно отправлять сообщения посредством коротковолнового передатчика и снимать свое путешествие на пленку. Дайотт, который один раз встречался с Фосеттом, объявил, что для того, чтобы достичь успеха, ему понадобится «интуиция Шерлока Холмса» и «опыт охотника на крупную дичь». Он изображал Фосетта и его спутников «разбившими лагерь в каком-то отдаленном уголке первобытного леса, не в силах ни выбраться, ни двинуться дальше. Их неприкосновенный запас пищи наверняка уже давно кончился; их одежда износилась до тряпок или сгнила». В подобной затянувшейся «рукопашной» схватке с дикой природой, добавлял Дайотт, лишь Фосеттова «непревзойденная храбрость сплотит отряд и наполнит его волей к жизни».

Подобно Фосетту, с годами Дайотт разработал собственные уникальные методы исследования. Так, он полагал, что люди миниатюрные — то есть сложенные как он — лучше других способны переносить тяготы жизни в джунглях. «Крупный человек вынужден расходовать слишком много энергии на то, чтобы питать и таскать свою тушу, и у него не остается запаса сил», — пояснял Дайотт журналистам. Кроме того, такому человеку будет «трудно поместиться в каноэ».

Дайотт разослал в несколько американских газет объявление, где сообщал, что подыскивает добровольца — «худого, небольшого роста, крепкого телосложения». «Лос-Анджелес Таймс» снабдила его просьбу броским заголовком: «Дайотту нужен молодой неженатый мужчина для опаснейшего путешествия в джунгли, на поиски ученого. Кандидат должен быть холост, скромен и юн душой и телом». В считаные дни он получил предложения от двадцати тысяч человек. «Они поступают со всего мира, — хвастался Дайотт журналистам. — Англия, Ирландия, Франция, Германия, Голландия, Бельгия, Швеция, Норвегия, Дания, Перу, Мексика… представлены буквально все страны. Письма приходят даже с Аляски». Он отмечал: «Соискатели — из всех слоев общества… Есть заявки от адвокатов, терапевтов, агентов по недвижимости, верхолазов… Из Чикаго написали один акробат и один борец». Дайотт нанял трех секретарей, чтобы те помогали ему отсеивать заявки. Американская еженедельная газета «Индепендент» поражалась: «Возможно, если бы на всех хватило подходящих джунглей и экспедиций, мы бы стали свидетелями великолепного зрелища — как все наше население отправляется на поиски пропавших путешественников, древних цивилизаций и чего-то такого, что, как оно смутно ощущает, отсутствует в его жизни». Нина сообщила КГО, что этот наплыв желающих стал «величайшей похвалой» репутации полковника Фосетта, которая выдержала проверку временем.

Одним из тех, кто прислал заявку на участие в экспедиции, был Роджер Раймел, брат Рэли: сейчас ему было тридцать лет. «Естественно, я очень беспокоюсь, — извещал он Дайотта, — и я убежден, что имею такое же право идти туда, как и любой другой». Элси Раймел столь отчаянно хотела найти Рэли, что согласилась с его братом, заметив: «Я не знаю, могу ли я помочь им больше, чем если предложу им услуги моего оставшегося сына».

Однако Дайотт, не желая брать с собой человека с весьма незначительным опытом, вежливо отклонил это предложение. Несколько искательниц приключений также изъявили желание участвовать, но Дайотт был тверд: «Я не могу взять женщину». В конце концов он отобрал четырех закаленных походами людей, которые смогли бы управляться в джунглях с беспроводным радио и кинокамерой.

Дайотт упорствовал в строгом запрете на участие женатых мужчин, настаивая, что они привыкли к «изнеженности и земным благам» и «постоянно думают о своих женах». Однако перед самым отбытием экспедиции из Нью-Йорка он нарушил собственное предписание и сам вступил в брак с женщиной почти вдвое его моложе — Персис Стивенс Райт, которую газеты живописали как «девушку из лонг-айлендского общества».

Пара планировала совместить медовый месяц с плаванием в Рио. Джимми Уокер, мэр Нью-Йорка, пришедший пожелать экспедиции счастливого пути, заявил, что согласие невесты Дайотта на то, чтобы тот рисковал собственной жизнью ради спасения жизней других, «показывает смелость и отсутствие эгоизма, какими должна гордиться нация».

18 февраля 1928 года, в метель, Дайотт и его отряд приехали на тот же пирс в Хобокене, штат Нью-Джерси, откуда три года назад отплыл Фосетт вместе с Джеком и Рэли. Группа Дайотта уже готовилась погрузиться на пароход «Вольтер», когда появилась какая-то встревоженная женщина средних лет, укутанная от бури. Это была Элси Раймел. Она специально прилетела из Калифорнии, чтобы встретиться с Дайоттом, чья экспедиция, как она говорила, «наполняет меня новой надеждой и отвагой». Она вручила ему небольшой сверток — подарок для ее сына Рэли.

Во время плавания в Бразилию команда судна окрестила путешественников «рыцарями Круглого стола». В их честь устроили банкет, отпечатав специальные меню, в которых каждый участник похода величался прозвищем «король Артур», «сэр Галахад» и так далее. Судовой казначей провозгласил: «Позвольте мне пожелать вашему благородному отряду рыцарей удачи и счастливого пути, ура!»

После того как «Вольтер» причалил в Рио, Дайотт попрощался с молодой женой и двинулся вместе со своими спутниками к фронтиру. Там он набрал небольшую армию бразильских помощников и индейских проводников. Вскоре отряд разросся до двадцати шести человек, а на то, чтобы перевезти более трех тонн продуктов и снаряжения, понадобилось семьдесят четыре вола и мула. Один журналист позже описывал их поход как «сафари в стиле Сесиля Б. де Милля[86]». Бразильцы же отзывались об этом отряде как о «клубе самоубийц». В июне экспедиция достигла поста Бакаири, на который недавно совершила набег группа кайяпо, убив нескольких его жителей. (Дайотт замечал, что этот форпост представляет собой «подонки цивилизации, смешанные с отбросами дикого мира».) Дайотт остановился там и совершил, по его собственному мнению, настоящий прорыв: он познакомился с индейцем по имени Бернардино, который сказал, что был проводником Фосетта — плыл с ним вместе вниз по реке Курисево, одному из верхних притоков Шингу. В обмен на дары этот Бернардино согласился довести Дайотта до того самого места, до которого он когда-то довел отряд Фосетта. Вскоре после того, как они отправились в путь, Дайотт заметил Y-образные значки, вырезанные на стволах деревьев, — возможно, признак того, что когда-то здесь побывал Фосетт. «Перед нами виднелись отчетливые следы Фосетта, и, подобно своре гончих, мы рвались вперед», — писал Дайотт.

По ночам Дайотт отправлял свои депеши по радио; Североамериканскому газетному объединению их часто передавала Американская лига радиосвязи — радиолюбительская сеть, действовавшая в Соединенных Штатах. Каждая новая подробность триумфально превозносилась в международных информационных бюллетенях: «Дайотт приближается к месту происшествия в джунглях», «Дайотт берет след Фосетта», «Дайотт находит новый ключ к разгадке». Джон Дж. Уайтхед, один из участников экспедиции, писал в дневнике: «История Стэнли и Ливингстона была бы написана совсем иначе, имей они радио». Многие люди по всему миру ловили в эфире новости об экспедиции и слушали как зачарованные. «Я впервые услышала [об этой экспедиции] по своему детекторному приемнику, когда мне было всего одиннадцать», — вспоминала Лорен Макинтайр, американка, которая позже сама стала известной исследовательницей Амазонии.

Потрясенные слушатели узнавали о разного рода ужасах, которые внезапно встречались на пути отряда. В одну из ночей Дайотт сообщил:

Мы набрели на следы на мягкой земле, следы человеческих ног. Мы остановились и стали рассматривать их. Вероятно, здесь прошла группа из тридцати-сорока человек. Через несколько мгновений один из наших бакаири повернулся и произнес голосом, лишенным всякого выражения: «Кайяпо».

Выступив из поста Бакаири, отряд почти месяц пешком двигался на север, пока не достиг поселения индейцев нахуква — одного из многих племен, нашедших прибежище в джунглях близ Шингу. Дайотт писал о нахуква: «Эти новые подданные леса так же первобытны, как Адам и Ева». Некоторые члены племени тепло приветствовали Дайотта и его спутников, но их вождь, Алоике, казалось, был настроен враждебно. «Он бесстрастно разглядывал нас своими маленькими глазками, — рассказывал Дайотт. — Меж его век затаились коварство и жестокость».

Дайотта окружили дети Алоике, и он заметил какой-то предмет, привязанный к нитке, которая висела на шее у одного из мальчиков: латунную пластинку с выгравированными словами «У.С. Сильвер и компания». Это было название британской фирмы, снабжавшей Фосетта экипировкой. Проскользнув в темную хижину вождя, Дайотт зажег фонарь. В углу он заметил солдатский металлический сундучок.

Не имея под рукой переводчиков, Дайотт пытался расспросить Алоике, активно используя язык жестов. Алоике, жестикулируя в ответ, предложил взять сундучок в подарок. Затем он показал, что в свое время проводил трех белых на соседнюю территорию. Дайотт отнесся к этому сообщению с недоверием и настаивал, чтобы Алоике и кто-нибудь из его людей провели его по тому же маршруту. Алоике предупредил, что в той стороне живет кровожадное племя суйя. Каждый раз, когда нахуква слышали слово «суйя», они указывали себе на затылок, точно им отсекали голову. Но Дайотт упорствовал, и Алоике, в обмен на несколько ножей, согласился стать его проводником.

В эту ночь, когда Дайотт и его спутники спали среди индейцев, многие в отряде были неспокойны. «Мы не можем предсказать действий [индейцев], поскольку ничего об этих людях не знаем, кроме одной важной детали: именно в этом районе исчезла экспедиция Фосетта», — писал Уайтхед. Он спал, положив под одеяло винчестер 38-го калибра и мачете.

На следующий день, пока отряд пробивался сквозь лес, Дайотт продолжал задавать вопросы Алоике, и вскоре вождь, кажется, внес в свой рассказ новые подробности. Фосетт и его люди, доверительно сообщил он, были убиты индейцами суйя. «Суйя! Бам-бам-бам!» — вопил вождь, падая на землю, точно мертвый. Эта путаница в показаниях еще больше усилила подозрения Дайотта. Позже он написал: «Обвиняющий перст, похоже, указывал на Алоике».

Однажды, когда Дайотт сообщал о своих последних находках с помощью радиопередатчика, аппарат перестал работать. «Голос из джунглей прервался, — оповещал всех бюллетень САГО. — Непредвиденная авария: радио Дайотта отключилось». Затянувшееся молчание породило волну зловещих домыслов. «Я так боюсь», — признавалась жена Дайотта репортерам.

А между тем у экспедиции подходили к концу запасы продовольствия и воды, и некоторые из ее участников были настолько серьезно больны, что с трудом переставляли ноги. Уайтхед писал: «Не мог есть, слишком сильная лихорадка». Ноги у повара экспедиции распухли, из них сочился гангренозный гной. Дайотт решил продираться вперед, взяв с собой лишь двоих, — в надежде отыскать останки Фосетта. «Помните, — наставлял он Уайтхеда, — если со мной что-то случится, все мои вещи должны отойти жене».

В ночь перед отбытием маленькой поисковой группы один из членов экспедиции Дайотта, индеец, сообщил, что подслушал, как Алоике сговаривается со своими соплеменниками убить Дайотта и похитить его снаряжение. К тому времени Дайотт не сомневался, что нашел убийцу Фосетта. В знак предостережения Дайотт сказал Алоике, что теперь намерен взять с собой весь свой отряд. Наутро Алоике и его люди исчезли.

Вскоре из леса стало выходить множество индейцев из различных племен, обитающих в районе Шингу; они несли луки со стрелами и требовали даров. Каждый час прибывало новое каноэ с новыми туземцами. На некоторых были сверкающие украшения, и при них имелись изящные керамические изделия: это заставило Дайотта предположить, что рассказы Фосетта о некой высокоразвитой древней цивилизации, возможно, имеют под собой основания. Но дальнейшие изыскания проводить было невозможно. Уайтхед выразился об этом так: «Туземцы из всех окрестных племен, тысячи две, постепенно сжимали вокруг нас кольцо».

Дайотт истратил весь запас подарков, и индейцы становились все враждебнее. Он обещал, что на следующее утро даст каждому по топору и по нескольку ножей. После полуночи, когда индейцы, казалось, заснули, Дайотт потихоньку собрал своих людей; они двинулись в путь на экспедиционных лодках. Отчалив от берега, они поплыли по течению. Никто не смел плеснуть веслом. Через несколько мгновений они услышали, как им навстречу плывут несколько индейских каноэ: видимо, эти туземцы тоже направлялись к их лагерю. Дайотт дал знак подвести лодки к самому берегу и залечь. Они затаили дыхание, когда индейцы проплывали мимо.

Наконец Дайотт приказал грести, и путешественники бешено заработали веслами. Одному из техников удалось заставить передатчик работать достаточно долгое время, чтобы успеть отправить краткую депешу: «С сожалением сообщаем: экспедиция Фосетта погибла в руках враждебных индейцев. Наше положение критическое… Нет времени даже передать все подробности по радио. Должны немедленно спуститься вниз по Шингу, иначе нас самих схватят». Затем экспедиция бросила радио и другое тяжелое снаряжение, чтобы ускорить свое бегство. В газетах обсуждали вероятность выживания отряда. «Шансы Дайотта на спасение: 50 на 50», — гласил один из заголовков. Когда Дайотт и его спутники наконец вышли из джунглей, — больные, изможденные, заросшие бородами, искусанные москитами, — их встречали как героев. «Нам хочется купаться в приятной и возбуждающей атмосфере, порожденной всей этой шумихой», — заметил Уайтхед, которого позже наняли рекламировать слабительное «Нуйоль». («Будьте уверены: пусть мне и придется отказаться от массы ценного оборудования, в следующее путешествие я обязательно захвачу с собой побольше „Нуйоля“».) Дайотт выпустил книгу «Тот, кто охотится в джунглях», а в 1933 году снялся в голливудском фильме о собственных приключениях, называвшемся «Золото дикарей».

Но к тому времени рассказ Дайотта начал рассыпаться. Как подчеркивал Брайан Фосетт, трудно поверить, чтобы его отец, который так не хотел, чтобы кто-нибудь знал о его маршруте, оставлял на деревьях вырезанные буквы Y. Снаряжение, которое Дайотт нашел в доме Алоике, могло быть и даром Фосетта, как и утверждал сам Алоике, а возможно, оно досталось индейцам от экспедиции 1920 года, когда Фосетт и Холт вынуждены были бросить почти весь свой груз. И в самом деле, в основе гипотезы Дайотта лежало его предположение о «предательских» наклонностях Алоике — суждение, выведенное главным образом из переговоров на языке жестов и из якобы имевшегося у Дайотта опыта понимания «индейской психологии».

Много лет спустя, когда в этот регион проникли миссионеры и новые путешественники, они описывали Алоике и племя нахуква вполне мирными и дружелюбными людьми. Дайотт исключал вероятность того, что уклончивость Алоике, в том числе и его решение бежать, коренилась в собственном страхе вождя перед белым пришельцем, возглавляющим вооруженную армию. Не забудем и о Бернардино. «Дайотт… должно быть, проглотил все, что ему наговорили: крючок с наживкой, леску и грузило, — писал Брайан Фосетт. — Я говорю так, потому что никакого Бернардино при отцовской экспедиции 1925 года не было». Из последних писем Фосетта явствует, что он взял с собой с поста Бакаири лишь двух помощников-бразильцев: Гарденью и Симау. Вскоре после дайоттовской экспедиции Нина Фосетт сделала официальное заявление, в котором утверждала: «Итак, по-прежнему нет никаких доказательств, что эти три исследователя мертвы».

Элси Раймел, в свою очередь, настаивала, что «никогда не перестанет» верить, что сын вернется. Но втайне она все больше впадала в отчаяние. Подруга писала ей, что для нее вполне естественно было так «упасть духом», но при этом заклинала: «Не теряйте надежды». Подруга заверяла ее, что истинная участь путешественников скоро станет известна.

12 марта 1932 года человек с задумчивыми глазами и темными усами пришел к зданию британского консульства в Сан-Паулу, требуя встречи с генеральным консулом. На нем был спортивный пиджак, полосатый галстук и мешковатые штаны, заправленные в сапоги для верховой езды. Он заявил, что пришел по срочному делу, касающемуся полковника Фосетта.

Его провели к генконсулу Артуру Эбботту, который дружил с Фосеттом. Долгие годы Эбботт упорно верил, что когда-нибудь путешественники могут материализоваться, однако всего несколько недель назад он уничтожил последние письма, которые прислал ему Фосетт, сочтя, что «исчезла всякая надежда когда-нибудь увидеть его опять».

Спустя некоторое время посетитель сделал заявление под присягой. Начиналось оно так: «Меня зовут Стефан Раттэн. Я швейцарский подданный. Я приехал в Южную Америку двадцать один год назад». Далее он объяснил, что почти пять месяцев назад вместе с двумя спутниками охотился близ реки Тапажос, в северозападной части Мату-Гросу, и встретил племя, которое держало у себя пожилого белого человека с длинными желтоватыми волосами. Раттэн рассказал, что позже, когда многие туземцы напились, белый человек, который был одет в шкуры животных, тихонько подобрался к нему.

— Ты друг? — спросил он.

— Да, — ответил Раттэн.

— Я английский полковник, — сообщил человек и стал умолять Раттэна отправиться в британское консульство и рассказать «майору Пейджету», что его держат в плену.

Эбботт знал, что сэр Ральф Пейджет, бывший британский посол в Бразилии, был доверенным лицом Фосетта. Именно Пейджет лоббировал интересы Фосетта в бразильском правительстве, пытаясь найти финансирование для его экспедиции 1920 года. Эти факты, как отмечал Эбботт в письме Королевскому географическому обществу, «были известны только мне и немногим близким друзьям».

Когда Нина Фосетт и Элси Раймел услышали рассказ Раттэна, они решили, что он звучит правдоподобно. Нина заявила, что «не смеет слишком надеяться»; однако она послала телеграмму одному из бразильских информационных агентств, где говорилось, что теперь она убеждена: ее муж «ЖИВ».

Но остальные по-прежнему были настроены скептически. Генерал Рондон после трехчасовой беседы с Раттэном сообщил в своем рапорте, что место, где швейцарский охотник, по его уверениям, обнаружил Фосетта, находится в пятистах милях от того района, где в последний раз видели экспедицию. Сам Пейджет, когда к нему обращались в Англии, выражал удивление, почему Раттэну позволили покинуть племя, тогда как Фосетта вынудили остаться в плену.

Однако Эбботт был убежден в искренности Раттэна, особенно после того, как тот поклялся спасти Фосетта, не требуя за это вознаграждения. «Я обещал полковнику Фосетту привести помощь, и это обещание должно быть исполнено», — заявил Раттэн. Вскоре швейцарский охотник отправился в путь вместе с двумя спутниками, один из которых был репортером, поставлявшим заметки для синдиката Юнайтед Пресс. Троица несколько недель пробиралась сквозь джунгли, а затем, дойдя до реки Аринус, построила из коры несколько каноэ. В сообщении от 24 мая 1932 года, когда экспедиция вот-вот должна была вступить на земли враждебно настроенных индейцев, репортер писал: «Раттэн так и рвется дальше. Он зовет: „Все на борт!“ Нам пора». Больше об этих троих никто ничего не слышал.

Вскоре пятидесятидвухлетний английский актер Альберт де Уинтон прибыл в Куябу, поклявшись найти Фосетта — мертвым или живым. Незадолго до этого Уинтон сыграл несколько второстепенных ролей в голливудских фильмах — в том числе в «Короле джунглей». По словам «Вашингтон пост», Уинтон «отверг фальшивые киноужасы ради реальных ужасов джунглей». Надев новенькую форму для сафари, повесив на пояс кобуру с пистолетом и закурив трубку, он устремился в дикий край. Жительница города Оранж, штат Нью-Джерси, объявлявшая себя «американским представителем» Уинтона, снабжала КГО новостями на специальной бумаге с вытисненным заголовком: «Экспедиция Альберта де Уинтона в неизведанные бразильские джунгли в поисках полковника П.Г. Фосетта». Через девять месяцев после того, как Уинтон проник в джунгли, он выбрался из них — осунувшийся, в лохмотьях. 4 февраля 1934 года в газетах появилась его фотография с подписью: «Альберт Уинтон, актер из Лос-Анджелеса. Нет, он не загримировался для новой роли: так отразились на нем девять месяцев пребывания в дебрях Южной Америки». Передохнув в Куябе, где он посетил музей, в котором имелась посвященная Фосетту экспозиция, Уинтон вернулся в район Шингу. Прошло несколько месяцев — от актера не было ни слуху, ни духу. И вот в сентябре индейский гонец выбежал из леса со смятой запиской от Уинтона. В ней тот сообщал, что его захватили индейцы, и молил: «Пожалуйста, пришлите помощь». Дочь Уинтона известила КГО об «этом прискорбном повороте событий» и в отчаянии просила, чтобы кто-нибудь из общества спас ее отца. Но Уинтона тоже больше никогда не видели. Лишь несколько лет спустя бразильские власти узнали от индейцев из этого района, что двое членов племени камаюра некогда обнаружили Уинтона, голого и полубезумного, в каноэ, плывущем по течению. Один из камаюра разбил ему голову дубинкой, а потом забрал его винтовку.

Но все эти истории мало охлаждали пыл все новых и новых полчищ путешественников, пытавшихся отыскать Фосетта или город Z. Были экспедиции немцев, итальянцев, русских, аргентинцев. Отправлялась на поиски старшекурсница Калифорнийского университета, специалист по антропологии. Или американский солдат, когда-то воевавший вместе с Фосеттом на Западном фронте. Или Питер Флеминг, брат Яна Флеминга, создателя Джеймса Бонда. В 1934 году бразильское правительство, устав от наплыва поисковых партий, издало указ, запрещающий подобные экспедиции, если у них нет специального разрешения властей страны; однако путешественники продолжали прибывать, с разрешением или без оного.

Достоверной статистики в этом вопросе не существует, однако, по одной из недавних оценок, такие экспедиции привели к гибели целых ста человек. Студентка Калифорнийского университета, которая стала в 1930 году одной из первых женщин-антропологов, проникших в этот регион с исследовательскими целями, сумела выбраться из джунглей — лишь для того, чтобы спустя несколько лет умереть от инфекции, которую подхватила в Амазонии. В 1939 году другой американский антрополог повесился на дереве в джунглях. (Оставив послание: «Индейцы хотят отобрать мои записи… А они очень ценные, их можно продезинфицировать и отправить в музей. Я хочу, чтобы моя семья думала, что я умер в индейской деревне от естественных причин».) У одного из искателей в джунглях умер от лихорадки брат. «Я пытался спасти его, — сообщал он Нине. — Но, к несчастью, я ничего не мог поделать, и мы похоронили его на берегу Арагуаи».

Подобно Раттэну и Уинтону, другие путешественники, казалось, бесследно исчезали с лица земли. В 1947 году, по сведениям преподобного Джонатана Уэллса, миссионера, работавшего в Бразилии, из джунглей прилетел почтовый голубь с запиской, отправленной тридцатидвухлетним новозеландским учителем Хью Маккарти, который помешался на поисках Z. Уэллс рассказывал, что встречал Маккарти в своей христианской миссии в Мату-Гросу, на восточном краю фронтира, и предупреждал его, что тот погибнет, если отправится в лес один. Когда Маккарти отказался повернуть назад, Уэллс дал ему семь почтовых голубей для того, чтобы отправлять сообщения; учитель поместил их в плетеные корзины на своем каноэ. Первая записка пришла спустя шесть недель. В ней говорилось: «После несчастного случая я еще плоховато себя чувствую, но опухоль на ноге постепенно уменьшается… Завтра я выдвигаюсь, чтобы продолжить поход. Мне говорят, что горы, которые я ищу, всего в пяти днях пути отсюда. Да хранит вас Господь. Хью». Через полтора месяца к Уэллсу прилетел другой голубь с новым посланием. «Я… нахожусь в ужасном положении, — писал Маккарти. — Уже давно я оставил каноэ и выбросил винтовку, поскольку в джунглях она бесполезна. Запасы еды у меня истощились, и я питаюсь ягодами и дикими фруктами». Последняя весть от Маккарти пришла в третьей записке, где было сказано: «Моя работа закончена, и я умираю счастливым, зная, что моя вера в Фосетта и в его затерянный Золотой город не была напрасной».

Нина внимательно следила за всеми этими попытками распутать то, что она именовала «загадкой Фосетта». Она превратилась в своего рода сыщика, просеивающего документы и изучающего старые путевые дневники Фосетта под увеличительным стеклом. Один из гостей рассказывал, как она сидела перед картой Бразилии, держа в руке карандаш; вокруг нее были разбросаны последние письма и фотографии мужа и сына; рядом лежало и ожерелье из ракушек, которое Джек прислал ей с поста Бакаири. По ее просьбе КГО сообщало ей обо всех свидетельствах очевидцев или слухах, касавшихся судьбы экспедиции. «Вы всегда твердо верили, что можете оценить значение этих свидетельств лучше, чем кто-либо другой», — писал ей чиновник КГО. Настойчиво заявляя, что она путем «тренировок» научилась сохранять беспристрастность, Нина вновь и вновь выступала как арбитр, высказывающий мнение обо всех поступающих данных. Однажды, после того как один немецкий искатель приключений заявил, что якобы видел Фосетта живым, она с горечью написала, что у этого человека «больше одного паспорта, по крайней мере три псевдонима, к тому же при нем нашли целую пачку газетных вырезок!».

Несмотря на свои усилия оставаться над схваткой, она признавалась своему другу Гарольду Ларджу после того, как распространились слухи о том, что отряд Фосетта зверски убили индейцы: «Мое сердце истерзано этими чудовищными рассказами, которые я вынуждена читать, и воображение рисует мне самые мрачные картины того, что могло случиться. Требуется вся сила воли, чтобы изгнать из своих мыслей такие ужасы, и эти изматывающие, жестокие мучения просто невероятны». Еще один друг Нины сообщал Королевскому географическому обществу, что «леди Фосетт страдает сердцем и душой».

В своих папках Нина обнаружила пакет с письмами, которые Фосетт писал Джеку и Брайану, когда был в 1907 году в своей первой экспедиции. Она дала их Брайану и Джоан — чтобы, как она пояснила Ларджу, «они по-настоящему поняли, какой личностью был человек, от которого они происходят». Она добавляла: «Я много о нем думаю сегодня, в день его рождения».

К 1936 году почти все, в том числе и Раймелы, пришли к выводу, что отряд погиб. Эдвард, старший брат Фосетта, писал КГО: «Я буду действовать исходя из убеждения, которого придерживаюсь уже давно: они умерли много лет назад». Однако Нина отказалась смириться с мыслью, что ее муж может никогда не вернуться назад и что когда-то она согласилась отправить сына на смерть. «Я — из тех немногих, кто верит», — объявляла она. Лардж называл ее «Пенелопой», ожидающей «возвращения Одиссея».

Подобно Фосеттовым поискам Z, желание Нины найти пропавших путешественников стало навязчивым. «Возвращение мужа — все, чем она сейчас живет», — писал ее друг генеральному консулу в Рио. У Нины почти не было денег, кроме скудных остатков пенсии Фосетта и небольшого содержания, которое Брайан высылал ей из Перу. Шли годы, а она, старея под их гнетом, жила словно нищий бродяга, блуждая со своей пачкой статей, где упоминался Фосетт, — между Перу, где был дом Брайана, и Швейцарией, где поселилась Джоан со своим мужем Жаном де Монте, который работал инженером, и четырьмя детьми, в числе которых была и Ролетт. Чем больше окружающие сомневались в том, что путешественники уцелели, тем отчаяннее Нина цеплялась за любые доказательства в пользу своей теории. Когда в 1933 году один из Фосеттовых компасов внезапно всплыл на посту Бакаири, она уверяла, что это ее муж недавно подбросил его туда, чтобы показать, что он жив, хотя, как подчеркивал Брайан, отец наверняка просто оставил там эту вещь перед тем, как двинуться дальше. «У меня такое впечатление, — писала Нина своему агенту в Бразилии, — что полковник Фосетт не раз подавал знаки о своем существовании, и никто — кроме меня — не понимал их значения». Иногда она подписывала свои послания так: «Верьте мне».

В тридцатых годах Нина стала получать сообщения из нового источника — от миссионеров, пробивавшихся в район Шингу и дававших обет обратить в христианство тех, кого один из них называл «самыми первобытными и непросвещенными из всех южноамериканских индейцев». В 1937 году Марта Л. Мених, американский миссионер, пешком пробиралась сквозь джунгли, веки у нее распухли от укусов клещей; она твердила обет Господень — «И се, Я с вами во все дни до скончания века»,[87] — когда, как она уверяла, ей довелось совершить необыкновенное открытие: в деревне куйкуро она встретила мальчика с бледной кожей и ярко-голубыми глазами. В племени ей сообщили, что это сын Джека Фосетта от индейской женщины. «В нем прослеживаются черты английской сдержанности и подтянутости, а индейская кровь сказывается в том, что при виде лука со стрелами или реки он сразу превращается в дитя джунглей», — позже писала Мених. Она добавляла, что предложила взять мальчика с собой, чтобы предоставить ему возможность «не только выучить отцовский язык, но и жить вместе с народом своего отца». Однако племя отказалось его отпустить. Другие миссионеры также сообщали подобные истории о белом ребенке в джунглях — который, по словам одного из них, «стал, вероятно, самым знаменитым мальчиком на всей Шингу».

В 1943 году Ассис Шатобриан, бразильский мультимиллионер, владевший целым конгломератом газет и радиостанций, отправил Эдмара Мореля, репортера одного из своих таблоидов, на поиски «внука Фосетта». Через несколько месяцев Морель вернулся вместе с семнадцатилетним подростком со снежно-белой кожей. Мальчика звали Дулипе. Его с ликованием встретили как внука полковника Перси Гаррисона Фосетта. Газеты окрестили его «белым богом Шингу».

Это открытие возбудило шум по всему миру. Дулипе, полный робости и волнения, фотографировался для журнала «Лайф» и бродил по Бразилии, точно ходячий карнавальный аттракцион — «уродец», по выражению журнала «Тайм». Зрители набивались в залы кинотеатров, выстраивались в очереди, протягивавшиеся на целый квартал, — лишь бы увидеть кадры, на которых он был изображен в джунглях, голый и бледный. (Когда к КГО обратились с вопросами касательно Дулипе, оно флегматично ответило, что подобные «вопросы в известной мере находятся вне сферы научных интересов нашего общества».) Морель звонил Брайану Фосетту в Перу, спрашивая, не желают ли он и Нина усыновить молодого человека. Но когда те внимательно изучили фотографии Дулипе, Нина поразилась.

— Ты заметил, какие у него глаза? — спросила она у Брайана.

— Прищуренные, словно он глядит на яркий свет.

— По-моему, он похож на альбиноса, — заявила она.

Позже это подтвердили медицинские обследования. И действительно, в основе многих легенд о белых индейцах лежат случаи альбинизма. В 1924 году Ричард О. Марш, американский путешественник, позже занимавшийся поисками Фосетта, объявил, что не только заметил во время экспедиции в Панаму трех «белых индейцев», но и привез три «живых образца» в качестве доказательства. «У них золотистые волосы, синие глаза и белая кожа, — отмечал Марш. — Тело у них покрыто светлыми волосами, длинными и шелковистыми. Они… выглядят как самые первобытные белые скандинавы». После того, как его судно пришвартовалось в Нью-Йорке, Марш вывел трех детей — двух испуганных белокожих индейских мальчиков десяти и шестнадцати лет и бледнолицую четырнадцатилетнюю индианку по имени Маргерита — к толпе зевак и фотографов. Ученые со всей страны — из Бюро американской этнографии, Музея американских индейцев, Музея Пибоди,[88] Американского музея естествознания, Гарвардского университета, — собрались в номере отеля «Уолдорф-Астория», чтобы увидеть выставленных на обозрение детей, осмотреть и всячески изучить их тела. «Пощупал шею у девочки», — сообщал один из ученых. Марш предполагал, что эти юные индейцы — «реликты палеолитического человека». После этого «Нью-Йорк таймс» поместила заголовок: «Ученые заявляют: белые индейцы существуют». Самих индейцев держали в сельском доме под Вашингтоном, чтобы они были «ближе к природе». Лишь позже было убедительно доказано, что эти дети, как и многие панамские индейцы архипелага Сан-Блас, были альбиносами.

Судьба Дулипе оказалась трагической. Его вырвали из родного племени, а скоро он перестал служить коммерческим аттракционом, и его бросили на улицах Куябы. Там, по слухам, «белый бог Шингу» умер от алкоголизма.

В конце 1945 года Нине было уже семьдесят пять, она страдала от мучительного артрита и анемии. Чтобы передвигаться, ей требовалась палка, а иногда и две, и она жаловалась, что у нее «нет дома, нет никого, кто помог бы мне или хотя бы примирил меня с тем, что я — калека!».

Еще раньше Брайан писал ей: «Того, что ты пережила, хватило бы, чтобы сокрушить дух дюжины человек, но, что бы ты ни чувствовала, ты… всегда переносила это с улыбкой, долго принимая печальную ношу, которую обрушивала на тебя Судьба, и относясь к ней так, что я ужасно гордился тем, что я — твой сын. Вероятно, ты — какое-то сверхъестественное существо, иначе боги не подвергли бы тебя такому испытанию, и ты, несомненно, получишь за это Величайшую Награду».

В 1946 году, когда все-таки всплыло еще одно сообщение о том, что трое путешественников живы и находятся в районе Шингу, — на сей раз заявлялось, что Фосетт — одновременно «и пленник, и вождь индейцев», — Нина была уверена, что наконец получила свою награду. Она дала клятву возглавить спасательную экспедицию, даже если «это будет означать для меня верную смерть!». Однако этот рассказ оказался очередной фальшивкой.

И даже в 1950 году Нина настойчиво уверяла, что не удивится, если путешественники вдруг войдут в ее дверь: муж, которому сейчас восемьдесят два, сын, которому сорок семь. Однако в апреле 1951 года Орландо Вильяс Боас, правительственный чиновник, уважаемый многими защитник прав амазонских индейцев, объявил, что индейцы калапало признались: члены их племени некогда убили этих трех исследователей. Более того, Вильяс Боас провозгласил, что у него имеется и доказательство — кости полковника Фосетта.

Глава 23

Кости полковника

— Вождь калапало будет встретиться с нами, — сказал мне Паулу, передавая послание из джунглей, которое он поймал по рации. Переговоры, добавил он, пройдут неподалеку от поста Бакаири — в Канаране, маленьком городке на фронтире, у южных границ национального парка Шингу. Когда вечером мы прибыли в город, он был охвачен эпидемией лихорадки денге, и многие телефонные линии вышли из строя. Но при этом Канарана отмечала свое двадцатипятилетие, и по всему городу гремели, точно ружейные выстрелы, фейерверки. В начале восьмидесятых бразильское правительство, продолжая колонизацию индейских территорий, направило сюда самолетами ковбоев — в основном с немецкими корнями, — чтобы заселить этот отдаленный край. Хотя городок оторван от внешнего мира, главные улицы в нем неожиданно широки — точно автострады. Я понял причину, лишь увидев фотографию, на которой один из постояльцев паркует свой самолет перед местной гостиницей: многие годы этот город был столь труднодоступен для приезжих, что улицы служили еще и взлетно-посадочными полосами. Как мне сказали, даже в наше время тут можно посадить самолет прямо посреди дороги, а на главной площади возвышается пассажирский лайнер — единственный в городе памятник.

Важуви, вождь калапало, появился в нашей гостинице в сопровождении двух человек. У него было загорелое, изборожденное глубокими морщинами лицо; казалось, ему под пятьдесят. Как и его спутники, ростом он был примерно пять футов шесть дюймов; все они отличались мускулистыми руками. У него была традиционная стрижка «под горшок», волосы заканчивались высоко над ушами. В районе Шингу туземцы часто обходятся без одежды, но ради визита в город Важуви облачился в хлопковую рубашку с треугольным вырезом и выгоревшие на солнце джинсы, свободно болтавшиеся у него на бедрах.

Когда мы представились и я объяснил, почему решил посетить Шингу, Важуви поинтересовался:

— Ты из семьи полковника?

Я уже привык к такому вопросу, хотя на сей раз он, казалось, имел под собой кое-какие основания: индейцев калапало обвиняют в убийстве Фосетта — деянии, которое может потребовать от родственников мести. Когда я объяснил, что я журналист, Важуви явно успокоился.

— Я расскажу тебе правду про эти кости, — пообещал он. И добавил, что деревня желает получить сумму в пять тысяч долларов.

Я объяснил, что у меня нет таких денег, и попытался воззвать к идее культурного обмена. Один из калапало шагнул ко мне и заявил:

— Духи сказали мне, что ты придешь и что ты богатый.

Другой калапало добавил:

— Я видел картинки ваших городов. У вас слишком много машин. Ты должен дать нам машину.

Один из индейцев вышел из гостиницы и вскоре вернулся с еще тремя соплеменниками. Каждые несколько минут появлялся новый индеец, и вскоре комнату заполнило больше дюжины калапало, старых и молодых, и все они обступили меня и Паулу.

— Откуда они взялись? — спросил я у Паулу.

— Не знаю, — ответил он.

Важуви предоставил остальным спорить и торговаться. По мере развития переговоров многие из калапало делались все враждебнее. Они стали наступать на меня, называя меня лжецом. Наконец Важуви поднялся и произнес:

— Поговори со своим вождем в Соединенных Штатах, и потом мы опять с тобой поговорим, через несколько часов.

Он вышел из комнаты, и остальные члены его племени последовали за ним.

— Не волнуйтесь, — утешил меня Паулу. — Они нас жмут, мы жмем в ответ. Так это всегда делается.

Обескураженный, я поднялся к себе в номер. Через два часа Паулу позвонил мне по гостиничному телефону.

— Пожалуйста, спускаться вниз, — пригласил он. — Думаю, я договориться.

Важуви и другие калапало стояли в вестибюле. Паулу сообщил мне, что Важуви согласился провести нас в национальный парк Шингу, если мы оплатим дорогу и припасы общей стоимостью несколько сот долларов. Я пожал руку вождю, и не успел я оглянуться, как его люди стали хлопать меня по плечу, расспрашивая о моих родных, словно мы встретились впервые.

— Теперь будем говорить и есть, — объявил Важуви. — Все хорошо.

На следующий день мы подготовились к выходу. Чтобы добраться до одного из самых крупных верхних притоков Шингу, реки Кулуэни, нам нужна была машина еще мощнее, так что после обеда мы распрощались с нашим водителем, который, казалось, отправился домой с облегчением.

— Надеюсь, вы найдете этот ваш город Y, который вы ищете, — проговорил он.

После его отбытия мы взяли напрокат грузовик с откидными бортами и колесами вроде тракторных. Когда разнесся слух, что грузовик идет в Шингу, из всех углов повылезали индейцы, неся детей и узелки с вещами, спеша забраться в кузов. Всякий раз, когда казалось, что места больше нет, втискивался еще один человек. После обеда полил дождь, и мы тронулись в путь.

Судя по карте, до Кулуэни было всего шестьдесят миль. Но по такой скверной дороге ни я, ни Паулу в жизни не ездили: вода в лужах доходила до днища, и иногда перегруженный грузовик опасно кренился на одну сторону. Мы ехали со скоростью не больше пятнадцати миль в час, иногда останавливаясь, сдавая назад и потом снова продвигаясь вперед. Леса здесь тоже свели. Некоторые участки недавно выжгли, и я видел останки деревьев на протяжении многих миль; их почерневшие ветви, точно руки, тянулись к обнажившемуся небу.

Наконец, по мере приближения к реке, начал появляться настоящий лес. Деревья обступали нас все теснее, сеть ветвей заслоняла ветровое стекло. Сучья постоянно стучали о борта. Водитель включил передние фары, и их свет заплясал над землей. Спустя пять часов мы добрались до ограды из колючей проволоки: это была граница национального парка Шингу. Важуви сказал, что отсюда всего полмили до реки, а там мы сможем доплыть на лодке до деревни калапало. Но грузовик вскоре увяз в грязи, что заставило нас временно снять с него свое снаряжение, чтобы уменьшить вес; когда мы дотащились до реки, под пологом деревьев стояла непроглядная темень. Важуви заметил, что нам придется переждать, а потом уже переправляться на другой берег. «Слишком опасно, — изрек он. — В реке много бревен и сучьев. С ними надо считаться».

Мою кожу покалывали москиты; кричали попугаи ара, стрекотали цикады. У нас над головой завывали какие-то существа.

— Не волнуйтесь, — успокоил меня Паулу. — Просто мартышки.

Мы прошли чуть дальше и увидели хижину; Важуви толкнул дверь, и она со скрипом отворилась. Он провел нас внутрь и стал рыскать по сторонам, пока не зажег свечу, озарившую маленькую комнатку с крышей из рифленого железа и земляным полом. В середине стоял деревянный столб, и Важуви помог мне и Паулу подвесить гамаки. Хотя одежда у меня была все еще мокрая от пота и дорожной грязи, я улегся, пытаясь укрыть лицо от москитов. Через какое-то время свеча погасла, и я покачивался в темноте, слушая потрескивание цикад и каркающие звуки, издаваемые обезьянами.

Я задремал, но вдруг проснулся, почувствовав что-то у самого уха. Я открыл глаза и вздрогнул: на меня уставились пятеро голых мальчишек с луками и стрелами. Увидев, что я зашевелился, они расхохотались и выбежали вон.

Я сел в гамаке. Паулу и Важуви стояли у костра, кипятя воду.

— Сколько времени? — спросил я.

— Пять тридцать, — ответил Паулу. Он протянул мне несколько крекеров и жестяной стаканчик с кофе. — Дорога еще длинная, — предупредил он. — Вам надо что-то есть.

Наскоро позавтракав, мы вышли наружу, и при свете дня я увидел, что мы находимся в небольшом лесном лагере у реки Кулуэни. На берегу стояли две алюминиевые плоскодонки, куда мы и погрузили снаряжение. Каждая лодка была футов двенадцать длиной, и снаружи к ней был привешен мотор: новшество, появившееся на Шингу лишь в последние годы.

Мы с Паулу и наш проводник-калапало забрались в одну лодку, а Важуви со своей семьей сел в другую. Обе посудины помчались вверх по реке, двигаясь бок о бок. Дальше к северу начинались пороги и водопады, но здесь безбрежная оливково-зеленая вода была спокойной. По берегам стеной стояли деревья, ветви у них были скрючены, точно старцы, листья касались воды. Через несколько часов мы вытащили лодки на берег. Важуви велел нам собрать вещи, и мы поднялись вслед за ним по короткой тропинке. Он помедлил и затем гордо махнул рукой перед собой.

— Калапало, — объявил он.

Мы стояли на краю круглой площади, имевшей в окружности больше сотни ярдов и усеянной домами, во многом совпадавшими с описаниями старухи на посту Бакаири. По форме они напоминали корпуса кораблей, перевернутые вверх дном; казалось, они не построены, а сплетены — из листьев и дерева. Внутри они были покрыты соломой — везде, кроме задней и передней двери. Обе двери в каждом строении были низенькие, чтобы, как мне объяснили, не пускать в дом злых духов.

По площади прогуливались несколько десятков людей. Многие из них были без всякой одежды, а некоторые украсили тело затейливыми украшениями и узорами: ожерельями из обезьяньих зубов, завитушками черной краски, добываемой из фрукта под названием генипап, полосами красной краски из ягод уруку. Женщины в возрасте от тринадцати до пятидесяти носили свободные хлопковые платья, верхняя часть которых болталась вокруг талии. Большинство тех мужчин, что не были голыми, носили обтягивающие плавки из спандекса, точно пловцы на Олимпиаде. Хорошая физическая форма явно считалась тут большим достоинством. Я заметил, что у некоторых детей икры и бицепсы туго обтянуты повязками, точно у раненых, — чтобы подчеркнуть мышцы.

— У нас это знак красоты, — пояснил Важуви.

В племени по-прежнему совершали убийства детей, которые казались калеками или неполноценными, хотя сейчас эта практика не так распространена, как прежде.

Важуви ввел меня в свой дом — темное помещение, заполненное дымом костра. Он представил меня двум привлекательным женщинам с черными как уголь волосами, спадавшими на их голые спины. У женщины постарше на плечах имелась татуировка в виде трех вертикальных полосок, а у той, что была помоложе, на шее висело ожерелье из поблескивающих белых ракушек.

— Мои жены, — объявил Важуви.

Вскоре из тени стали появляться все новые и новые люди: дети и внуки, зятья и невестки, тетушки и дядюшки, братья и сестры. Важуви сообщил, что в доме живет почти двадцать человек. Он казался скорее даже не домом, а отдельной деревней. В центре помещения, у столба, поддерживающего крышу, с которой свисали сушившиеся кукурузные початки, одна из дочерей Важуви стояла на коленях перед большим деревянным ткацким станком и делала гамак, рядом с ней мальчик, опоясанный ремнем с голубыми бусинами, держал искусно разрисованный яркими красками керамический горшок с рыбой, а рядом с ним пожилой охотник на скамье из твердого дерева, вырезанной в форме ягуара, сидел, затачивая пятифутовой длины стрелу. Фосетт писал о южной части бассейна Амазонки: «Весь этот регион пропитан самыми любопытными индейскими традициями», которые «не могут быть ни на чем не основаны», а значит, в этих местах существовала «великая некогда цивилизация».

В деревне жили около ста пятидесяти человек, и они были четко разбиты на социальные слои. Это были не какие-нибудь кочующие охотники и собиратели. Вождями здесь становятся по крови, подобно королям Европы. Существуют табу по части рациона, запрещающие туземцам есть большинство видов звериного мяса, в том числе тапира, оленя и кабана. Эти диетические ограничения, едва ли не самые строгие в мире, пожалуй, противоречат расхожему представлению, что индейцам постоянно угрожает смерть от голода. В период полового созревания мальчиков и девочек держат в строгой изоляции друг от друга, и в этот период особый наставник обучает их ритуалам и обязанностям взрослых. (Сына вождя, который должен стать его наследником, отделяют от других на срок до четырех лет.) Дайотт, во время своего путешествия по району Шингу вместе с Алоике, проходил через деревню калапало и был настолько поражен увиденным, что написал: «Есть основания верить, что рассказы Фосетта о забытой цивилизации имеют под собой фактическую подоплеку».

Я спросил у Важуви, не слышал ли он о том, что жители этого региона («шингуанос») некогда произошли от более крупной цивилизации, — или что в окрестных джунглях имеются какие-нибудь заметные развалины. Он покачал головой. Тем не менее одна из легенд гласит: когда-то дух по имени Фици-Фици прокопал здесь гигантские рвы. («Повсюду, где он видел удобное место для житья, Фици-Фици прорывал длинные, глубокие канавы и оставлял там часть своих людей, а сам продолжал путь».)

Пока мы разговаривали с Важуви и Паулу, в дом вошел человек по имени Ваните Калапало и уселся подле нас. Казалось, он был чем-то подавлен. Он объяснил, что его работа — охранять один из постов в резервации. Вчера к нему явился индеец и сказал: «Слушай, Ваните. Белые люди строят что-то в Афасукугу». Слово «Афасукугу» означает «место, где живут большие кошки»: шингуанос верят, что на этом месте были созданы первые люди. Ваните взял палку и начертил на земляном полу что-то вроде карты.

— Вот Афасукугу, — пояснил он. — У водопада.

— Это за пределами парка, — добавил вождь. — Но это священное место.

Я вспомнил: Фосетт обмолвился в одном из своих последних писем, что узнал от индейцев о священном водопаде в этих краях и что он намерен его посетить.

Ваните продолжал свой рассказ:

— Тогда я сказал: «Я пойду с тобой в Афасукугу, но ты сумасшедший. Никто не станет ничего строить там, где живут ягуары». Но когда я туда пришел, я увидел, что водопад разрушили. Его взорвали тридцатью кило динамита. Это было такое красивое место, а теперь его нет. И я спросил у человека, который там работал: «Что вы делаете?» И он мне сказал: «Строим плотину для гидроэлектростанции».

— Это посреди реки Кулуэни, — добавил Важуви. — Вся вода оттуда течет в наш парк, на нашу территорию.

Ваните, возбуждавшийся все больше, казалось, не слышал вождя.

— Человек из правительства Мату-Гросу приехал на Шингу и сказал нам: «Не беспокойтесь. Эта плотина вам не повредит». И предложил каждому из нас деньги. Вождь другого племени взял деньги, и теперь племена воюют друг с другом. Для меня деньги ничего не значат. Река была тут тысячи лет. Мы не живем вечно, а река — живет. Реку сделал бог Тауги. Она дает нам еду, лекарства. Видите — у нас нет колодца. Мы пьем воду прямо из реки. Как мы будем без нее жить?

Важуви произнес:

— Если они сделают как хотят, река исчезнет, а с ней — весь наш народ.

Все наши поиски Фосетта и города Z вдруг показались мне смехотворными на фоне этой истории: еще одно племя стояло на грани исчезновения. Но позже, ночью, после того как мы искупались в реке, Важуви сказал, что должен сообщить мне и Паулу кое-что насчет тех англичан. Назавтра он обещал отвезти нас на лодке к тому месту, где когда-то нашли те самые кости. Перед тем как улечься спать, он прибавил:

— Есть много такого, что знает про этих англичан только народ калапало.

На следующее утро, пока мы собирались в путь, одна из девочек в доме сняла кусок ткани с большого предмета, стоявшего в углу комнаты, возле набора масок. Нам открылся телевизор: он был подключен к единственному электрогенератору в деревне.

Девочка повернула ручку, уселась на земляной пол и стала смотреть мультфильм про какую-то птицу с пронзительным голосом, похожую на Вуди-дятла.[89] В считаные минуты вокруг телевизора сгрудились не меньше двадцати ребятишек, живущих в деревне, и даже несколько взрослых.

Когда за мной пришел Важуви, я спросил, давно ли у него появился телевизор.

— Несколько лет назад, — ответил он. — Поначалу все просто глядели в него как зачарованные. Но теперь я слежу за генератором, и этот ящик включен только на несколько часов в неделю.

Некоторые из мужчин, смотревших телевизор, подхватили свои луки и стрелы и отправились на охоту. А мы с Паулу пошли к реке вслед за Важуви и одним из его сыновей, которому было пять лет.

— Думаю, мы поймаем себе обед, как делают калапало, — проговорил Важуви.

Мы забрались в одну из моторок и двинулись вверх по течению. Солнце поднималось, и туман, окутывавший лес, медленно рассеивался. Река, темная и мутная, иногда стискивалась в стремнину, настолько узкую, что ветки деревьев нависали у нас над головой, точно мосты. В конце концов мы выплыли в заводь, усеянную плавающими листьями.

— Зеленая лагуна, — объявил Важуви.

Он заглушил мотор, и лодка тихо заскользила по воде. Крачки с желтыми клювами порхали среди кедров и деревьев красных пород, ласточки чертили зигзаги над лагуной — ослепительно-белые пятнышки на зеленом одеяле. Квохтала и вскрикивала пара попугаев ара, а на берегу стоял олень, безмолвный и неподвижный, как здешняя вода. Маленький кайман быстро карабкался вверх по берегу.

— В джунглях всегда надо быть осторожным, — предупредил Важуви. — Я слушаю свои сны. Если мне снится опасность, я остаюсь в деревне. С белыми случается много плохих вещей, потому что они не верят своим снам.

Шингуанос знамениты своим умением добывать рыбу с помощью луков и стрел: туземцы безмолвно застывают на носу каноэ — в позе, которую Джек и Рэли с восторгом ловили фотоаппаратом, а потом посылали снимки в Музей американских индейцев. Однако Важуви с сыном достали лески и насадили на крючки наживку. Потом они раскрутили лески над головой, точно лассо, и запустили крючки в центр лагуны, где те и стали плавать.

Вытягивая леску, Важуви сообщил, указывая на берег:

— В той стороне и выкопали кости.[90] Только это были кости не Фосетта, а моего дедушки.

— Твоего дедушки? — переспросил я.

— Да. Мугика, вот как его звали. Он уже был мертвый, когда Орландо Вильяс Боас начал спрашивать про Фосетта. Орландо хотел защитить нас от всех белых, которые сюда приходят, и он сказал народу калапало: «Если найдете длинный скелет, я каждому подарю по ружью». А мой дед был один из самых высоких в нашей деревне. Так что некоторые люди в деревне решили выкопать его кости, зарыть их возле этой лагуны и сказать, что это Фосеттовы.

В это время у его сына клюнуло. Он помог мальчику вытянуть леску, и серебристо-белая рыбка выпрыгнула из воды, бешено извиваясь на крючке. Я наклонился, чтобы осмотреть ее, но Важуви оттолкнул меня и начал охаживать рыбу палкой.

— Пиранья, — пояснил он.

Я смотрел на рыбку с низко посаженной челюстью, лежавшую на алюминиевом дне нашей лодки. Важуви открыл ей рот ножом, обнажив ряды сцепленных зубов — зубов, которыми индейцы иногда скоблят себе тело во время ритуалов очищения. Вытащив крючок, он продолжал рассказ:

— Моего отца, Таджуи, тогда не было в деревне, и он очень разозлился, когда узнал, что сделали эти люди. Но кости уже увезли.

Пожалуй, его историю подтверждает и еще одно доказательство. Как отметил в свое время Брайан Фосетт, многие калапало излагали противоречивые версии по поводу того, как именно были убиты путешественники: одни говорили, что их забили дубинками, другие настаивали, что их с большого расстояния подстрелили из луков. Кроме того, калапало уверяли, что Фосетта умертвили, потому что он не принес никаких даров и шлепнул туземного мальчика, однако это шло вразрез с давним обыкновением Фосетта мягко вести себя с индейцами. Еще более важное доказательство: позже я обнаружил один закрытый протокол в архивах лондонского Королевского археологического института, обследовавшего эти кости. В документе говорилось:

Верхняя челюсть со всей очевидностью доказывает, что эти человеческие останки не принадлежат полковнику Фосетту, чей запасной верхний зубной протез, по счастью, оказался в нашем распоряжении для сравнения… Утверждается, что рост полковника Фосетта составлял шесть футов полтора дюйма. Однако, по нашим оценкам, рост человека, чьи останки были переправлены в Англию, составлял приблизительно пять футов семь дюймов.

— Я хотел бы получить эти кости обратно и похоронить их там, где им место, — заметил Важуви.

Поймав полдюжины пираний, мы заскользили на лодке к берегу. Важуви набрал палок и развел костер. Не обдирая пираний, он клал их на поленья, поджаривая сначала одну сторону, а потом другую. Затем он укладывал почерневшую рыбу на подложку из листьев и отщипывал несколько кусочков с костей. Он завернул эти кусочки в бейжу, что-то вроде блина из маниоковой муки, и дал каждому из нас по получившемуся сэндвичу. Пока мы ели, он говорил:

— Я скажу вам, как мне передавали родители, что на самом деле случилось с теми англичанами. Это правда, они были тут. Их было трое, и никто не знал, кто они такие и зачем пришли. У них не было с собой животных, а на спине у них не было мешков. Один, главный, был старый, а двое других — молодые. Они проголодались и устали после того, как долго шли пешком, и люди в нашей деревне дали им рыбу и бейжу. За это англичане предложили нашим крючки для ловли рыбы, у нас никто раньше их не видел. И ножи. Наконец старый человек сказал: «Теперь мы должны идти». Люди спросили их: «Куда вы идете?» И они ответили: «Туда. На восток». Мы сказали: «Никто не ходит в ту сторону. Там живут враждебные индейцы. Они вас убьют». Но старый человек настаивал. И они пошли. — Важуви указал на восток и покачал головой. — В ту пору никто туда не ходил.

Потом, рассказал он, калапало еще несколько дней время от времени видели дым над деревьями — от огня Фосеттова лагеря, — но на пятый день дыма уже не было. Важуви сказал, что несколько калапало, опасаясь, как бы с путешественниками не случилось что-нибудь плохое, пытались отыскать их лагерь. Но не нашли никаких следов англичан.

Позже мне объяснили: то, что рассказали будущему вождю его родители, называется устным преданием — набором сказаний о прошлом, который с завидным постоянством передается здесь из поколения в поколение. В 1931 году Винсенсо Петрулло, антрополог из музея Пенсильванского университета, что в Филадельфии, один из первых белых людей, проникших в район Шингу, объявил, что слышал похожий рассказ, но среди сенсационных историй, гремевших в то время, мало кто обратил на него внимание. Примерно полвека спустя Эллен Бассо, антрополог из Аризонского университета, записала более подробную версию, изложенную калапало по имени Камбе, который был ребенком, когда Фосетт и его спутники явились в деревню. Она перевела его рассказ непосредственно с языка калапало, сохранив эпический ритм устных сказаний этого племени:

Был у них такой, что остался один.

Когда он пел, он на инструменте играл.

Его инструмент делал вот так, вот так…

Он пел и пел.

Он обнял меня рукой, вот так.

Он играл, а мы смотрели на них, на христиан.

Он играл, а мы смотрели.

Отец и другие.

А потом он сказал — мне надо идти.

Камбе вспоминал и о том, как индейцы видели костер путешественников:

«Это огонь христиан», — так мы сказали друг другу.

Он зажигался, когда садилось солнце.

На другой день солнце село, и снова поднялся их огонь.

А в день после этого — только маленький дым, он растекся по небу.

В этот день, мбук, их огонь погас…

Казалось, огонь англичан перестал жить, словно его погасили совсем.

«Как жалко! Почему он так хотел, чтобы они ушли?»

Когда Важуви закончил излагать свою версию предания, он сказал:

— Люди все время говорят, что калапало убили англичан. Но мы их не убивали. Мы старались их спасти.

Глава 24

Потусторонний мир

В комнате было темно. Нина Фосетт сидела по одну сторону стола; по другую расположилась женщина, глядевшая в магический кристалл. Нина, долгие годы разыскивавшая мужа и сына в этом мире, решила обратиться к миру иному.

Она окружила себя спиритами и прорицателями, многие из которых присылали ей длинные письма, где подробно описывались их попытки установить связь с путешественниками. Одна женщина-медиум сообщила ей, что однажды почувствовала в комнате чье-то присутствие — и, подняв взгляд, увидела Фосетта, стоявшего у окна. Женщина рассказала, что спросила у него: «Ты жив или мертв?» и Фосетт засмеялся и ответил: «Разве ты не видишь, что я жив?» Он добавил: «Передай Нине, что я ее люблю, и скажи ей, что у нас все в порядке».

Еще одна женщина-медиум как-то поведала Нине, что однажды возле нее замаячила фигура молодого человека с длинной бородой. Это был Джек. «Когда-нибудь мы с тобой увидимся», — промолвил он. И исчез, оставив после себя «приятнейшее благоухание».

Эдвард, брат Фосетта, сообщил КГО, что Нина погрузилась в оккультизм: «Благодаря этому ей легче живется».

Она была не единственным человеком, обращавшимся к спиритам для того, чтобы отыскать разгадку тайны, которую зримый мир упорно отказывался раскрывать. Ближе к концу своей жизни Ривз, давний наставник Фосетта в КГО, поразил своих коллег, увлекшись спиритизмом — став, как иногда называли таких людей, «духовным странником». В тридцатые годы он посещал спиритические сеансы, ища ключ к судьбе Фосетта. Так же поступал и друг Фосетта сэр Ральф Пейджет, бывший посол в Бразилии. В начале сороковых, на одном из таких собраний, проходившем в английском Сифорде, в доме спирита Нелл Монтегю, Пейджет положил на магический кристалл медиума письмо от Фосетта. Монтегю сказала, что видит три мерцающие фигуры. Одна без движения лежит на земле. Другая, постарше, с трудом переводит дыхание и хватается за человека с длинными волосами и бородой. Кристалл внезапно стал красным, точно его окунули в кровь. Затем Монтегю сказала, что видит индейцев с копьями и стрелами, уносящих трех белых людей. Присутствующие в комнате ахнули. Впервые Пейджет почувствовал, что его друг мертв.

В 1949 году Джеральдина Камминс, известный спирит-практик, подвизавшийся в области «автоматизма» — метода, при помощи которого человек погружается в транс и записывает послания духов, — описывала, как Джек и Рэли были зверски убиты индейцами.

«Больно… не надо!» — задыхаясь, кричал Рэли перед тем, как умереть. Фосетт, по словам Камминс, в конце концов свалился в припадке безумия: «Голоса и все звуки стали далеким шепотом, и передо мною появилась сплошная серая пелена смерти. Это мгновение неземного ужаса… время, когда вся вселенная кажется такой безжалостной, и в ней таится лишь одиночество — судьба всякого человека».

Хотя Нина отвергала такие рассказы, она знала, что от собственной смерти ей никуда не уйти. Брайан Фосетт, ухаживавший за Ниной в Перу, еще до прорицания Джеральдины Камминс писал своей сестре Джоан: «Честно говоря, не думаю, что ей осталось много земных дней! <…> Она первая объявит, что больше не может». Однажды Нина проснулась в два часа ночи и написала Джоан, что у нее было видение: ей было сказано, чтобы она «в любое мгновение готова была ответить на „Зов“». Она задумалась: «Спрашивала ли ты себя со всей искренностью, есть ли в тебе страх перед Смертью и Иным Миром?» Она надеялась, что ее уход будет легким: «может быть, я усну и не проснусь». Брайан писал сестре: «В каком-то смысле для нее будет хорошо — оставить все это. Ей будет даже приятна мысль о том, что ее останки будут покоиться на том же континенте, что и прах ее мужа и… сына».

Ее здоровье неуклонно разрушалось, и как-то раз Нина сказала Брайану, что должна вручить ему кое-что важное. Она открыла сундук: в нем лежали все путевые заметки и дневники Фосетта. «Пришло время передать тебе все документы, которыми я владею», — произнесла она.

Хотя Брайану не было и сорока, его жизнь уже несла на себе шрамы смерти: он потерял отца и брата, а его первая жена умерла от диабета на восьмом месяце беременности. Потом он снова женился, но детей у него не было, и он страдал от приступов «яростной, отчаянной скорби».

Теперь Брайан взглянул на отцовские бумаги — «душераздирающую реликвию трагедии, сути которой мы не могли выяснить». В течение нескольких недель он носил эти бумаги с собой на работу. Он уже больше двадцати лет служил железнодорожным инженером и ощущал скуку и неприкаянность. «Я чувствую, что зря трачу свою жизнь, просто таскаясь день за днем в эту паршивую контору, подписывая кучу дурацких бумажек и потом возвращаясь на машине домой! — признавался он Джоан. — Это никуда не ведет». И далее: «Другие могут обрести бессмертие в своих детях. Мне оно не дается, но я хочу поискать его в другом».

Во время обеденных перерывов он изучал бумаги отца, мысленно «сопровождал отца в его экспедициях, делил с ним трудности и лишения, видел его глазами поставленную им перед собой великую цель». Прежде Брайан, обидевшись, что его не избрали в качестве спутника, проявлял мало интереса к отцовским трудам. Но теперь они захватили его целиком. Брайан решил бросить работу и составить из разрозненных текстов «Неоконченное путешествие Фосетта». Неустанно трудясь над рукописью, Брайан сообщал матери: «Мне кажется, что папа ко мне сейчас очень близок, как если бы я действовал по его сознательным указаниям. И конечно, иногда это сильно задевает струны в моем сердце». Закончив черновик книги в апреле 1952 года, он отослал экземпляр Нине, написав ей: «Это довольно-таки „монументальная“ работа, и, думаю, папа был бы ею доволен». Лежа в постели, Нина стала перелистывать страницы. «Я просто не могла ее отложить! — писала она Джоан. — Я свернулась в ночной рубашке после ужина и читала эту книгу до четырех утра». Ей казалось, будто муж рядом; на нее нахлынули воспоминания о нем и о Джеке. Дочитав рукопись до конца, она воскликнула: «Браво! Браво!»

Книга, опубликованная в 1953 году, стала всемирной сенсацией и получила высокую оценку Грэма Грина и Гарольда Николсона.[91] Вскоре после этого Нина умерла; ей было восемьдесят четыре года. В последние годы Брайан и Джоан больше не в состоянии были заботиться о ней, и она жила в обветшалом пансионе в английском Брайтоне, выжившая из ума и практически без единого гроша. По замечанию одного из ее знакомых, свою жизнь она «принесла в жертву» мужу и его памяти.

В начале пятидесятых Брайан решил сам осуществить ряд экспедиций в поисках пропавших путешественников. Он подозревал, что отец, которому сейчас было бы под девяносто, уже умер и что Рэли, из-за слабости тела и духа, угас вскоре после того, как покинул Лагерь мертвой лошади. Но Джек… Он-то и был причиной грызущих Брайана сомнений. Что, если он выжил? В конце концов, Джек был молод и крепок, когда отряд исчез. Брайан направил письмо в британское посольство в Бразилии, прося помочь ему добиться разрешения на поиски. Он объяснил, что никто юридически не признал смерть его брата и что он сам не может этого сделать, «не удостоверившись собственнолично, что было сделано все возможное». Более того, такая экспедиция могла бы привести к «возвращению в родную страну того, кто исчез на тридцать лет». Британские чиновники сочли, что Брайан «так же безумен, как и его отец» (выражение из частной переписки одного дипломата), и отказались способствовать его «самоубийству».

Однако Брайан не отступился от своих намерений и вскоре сел на корабль, идущий в Бразилию. Его прибытие вызвало шквал откликов в прессе. «Британец в погоне за отцом и братом, сгинувшими в джунглях», — гласил заголовок в «Чикаго дейли трибьюн». Брайан приобрел костюм путешественника и взял с собой альбом для зарисовок и полевой дневник. Бразилец, друживший с его отцом, разинул рот от изумления, когда увидел Брайана. «Но… но… я думал, ты умер!» — воскликнул он.

Брайан сообщил сестре, что наперекор самому себе становится путешественником, однако он понимал, что ни за что не выживет, если будет пешком пробираться через этот дикий край. Вместо этого, положившись на метод, который впервые опробовал еще доктор Райс десятилетия назад и который стал теперь доступнее в финансовом отношении, он взял напрокат крохотный винтовой самолет и вместе с пилотом начал прочесывать джунгли с воздуха. Он сбросил тысячи листовок, которые кружились над кронами деревьев, словно снег. Листовки вопрошали: «Ты — Джек Фосетт? Если ответ — да, тогда дай знак — подними руки над головой… Сможешь ли ты сдержать индейцев, если мы приземлимся?»

Он так и не получил ответа — и не нашел никаких следов Джека. А потом предпринял еще одну попытку разыскать предмет вожделений брата и отца — город Z. «Уверен, судьба направляла мои шаги по этому пути с определенной целью», — писал Брайан. Разглядывая местность в бинокль, он заметил в отдалении каменную гряду — полуразрушенный город с улицами, башнями и пирамидами. «Похоже, оно самое!» — прокричал пилот. Однако, подлетев ближе, они поняли, что это просто обнажения породы — причудливо источенный эрозией песчаник. «Иллюзия была удивительная — почти невероятная», — отмечал Брайан. Шли дни, и он начал опасаться того, в чем раньше никогда не позволял себе признаться: никакого Z никогда не существовало. Позже он написал: «Вся эта романтическая конструкция из сомнительных верований, и без того угрожающе шатавшаяся, рухнула, оставив меня в замешательстве». Фосетт начал подвергать сомнению некоторые странные бумаги, которые обнаружил в отцовских архивах, но он так и не доискался до истины. Поначалу Фосетт описывал Z в строго научных терминах, замечая: «Не думаю, что „Город“ обширен или богат». Однако к 1924 году Фосетт начал исписывать кипы бумаги горячечными заметками о конце света и мифическом царстве атлантов, напоминавшем Эдемский сад. Z обратился в «колыбель всех цивилизаций» и центр одной из «Белых Лож» Блаватской, где группа высших духовных существ помогает вершить судьбы Вселенной. Фосетт надеялся отыскать Белую Ложу, которая существовала «со времен Атлантиды», и достигнуть некоего трансцендентного состояния. Брайан писал в дневнике: «Может быть, вся папина теория о „Z“ как духовной цели и сам способ достижения этой цели были просто религиозной аллегорией?» Возможно ли, чтобы три человеческие жизни были потеряны ради «цели, которой никогда не существовало»? Сам Фосетт как-то писал приятельнице: «Кого боги хотят сокрушить, того они первым делом лишают разума!»

Глава 25

Z

— Пещера — вон там, в тех горах, — сказал бразильский бизнесмен. — Там-то Фосетт и спустился в подземный город, и там он живет до сих пор.

Перед тем как отправиться в джунгли, мы с Паулу заехали в Барра-ду-Гарсас — городок близ гор Серра-ду-Ронкадор, в северо-восточной части штата Мату-Гросу. Многие бразильцы говорили нам, что в последние десятилетия в этом районе бурно расцвели религиозные культы, где Фосетту поклоняются как богу. Их приверженцы верят, что некогда Фосетт проник в сеть подземных туннелей и обнаружил, что Z — не что иное, как вход в иную реальность. Хотя Брайан Фосетт до конца своих дней скрывал от всех странные писания отца, эти мистики ухватились за отдельные таинственные намеки Фосетта (в таких журналах, как, например, «Оккалт ревью») на проводившиеся им поиски «сокровищ Невидимого Мира». Эти тексты, наряду с исчезновением Фосетта и многолетними неудачными попытками обнаружить его останки, подпитывали убеждение, что он каким-то образом сумел преодолеть законы физики.

Одна такая секта, под названием «Волшебное ядро», была основана в 1968 году неким Удо Люкнером, именовавшим себя Первосвященником Ронкадора и носившим длинную белую хламиду и цилиндр со звездой Давида.[92] В семидесятые годы множество бразильцев и европейцев, в том числе и внучатый племянник Фосетта, наперебой ринулись вступать в «Волшебное ядро», надеясь отыскать пресловутую дверь в неведомое. Люкнер основал религиозное поселение возле гор Серра-ду-Ронкадор; жившим там семействам было запрещено есть мясо и носить украшения. Люкнер предсказывал, что конец света настанет в 1982 году, и объявлял, что его сторонники должны готовиться к нисхождению в земную полость. Но после того, как в назначенный срок планета уцелела, «Волшебное ядро» постепенно распалось.

Однако в поисках Иного Мира в Ронкадорские горы продолжали прибывать мистики. Одним из них и был тот бразильский бизнесмен, которого мы с Паулу встретили в маленьком городке. Этот низенький и пухлый человечек, которому было, похоже, под пятьдесят, сообщил нам, что в свое время он «утратил цель жизни», но повстречал экстрасенса, который стал раскрывать ему тайны спиритизма и секреты подземной двери. Бизнесмен добавил, что сейчас он учится подвергать себя очищению в надежде когда-нибудь сойти вниз.

Как это ни удивительно, он был не единственным, кто совершал подобные приготовления. В 2005 году греческий путешественник объявил на интернет-сайте «Великая Паутина Перси Гаррисона Фосетта» (www.phfawcettsweb.org, вход по паролю), что он планирует организовать экспедицию для обнаружения «того же портала или входа в Царство, в который в 1925 году проник полковник Фосетт». Этот путь, который по-прежнему еще предстоит проделать, надо будет совершить вместе с проводниками-экстрасенсами; именовался он «Безвозвратная экспедиция в эфирное пространство невероятного». Участникам обещали, что они перестанут быть людьми, сделавшись «существами иного измерения, а значит — мы никогда не умрем, никогда не заболеем, никогда не станем старше». Последние белые пятна на карте мира стремительно исчезали, и эти люди создали для себя собственный никогда не меняющийся ландшафт.

Перед тем как мы с Паулу тронулись в путь, бизнесмен предупредил нас:

— Вы никогда не найдете Z, если будете искать его в этом мире.

Вскоре после того, как мы с Паулу встретились с индейцами калапало, я впервые стал подумывать о том, чтобы свернуть наши изыскания. Мы с Паулу оба устали, оба были искусаны москитами, то и дело начинали ссориться. Кроме того, я свалился с серьезным желудочным расстройством — видимо, из-за каких-то паразитов. Однажды утром я выскользнул из деревни калапало со спутниковым телефоном. Паулу советовал мне особо не светить, что он у меня есть, поэтому я нес его в джунгли в небольшом пакете. Присев на корточки среди листьев и лиан, я извлек аппарат, пытаясь поймать сигнал. После ряда неудачных попыток я наконец установил связь и позвонил домой.

— Дэвид, это ты? — спросила Кира, подняв трубку.

— Да. Да, это я, — ответил я. — Как ты там? Как Захария?

— Я плохо тебя слышу. Ты где?

Я посмотрел вверх, на полог леса.

— Где-то на Шингу.

— У тебя все в порядке?

— Немного приболел, но все нормально. Я по тебе скучаю.

— Захария хочет тебе кое-что сказать.

Через мгновение я услышал лепет сына.

— Захария, это папа, — сказал я.

— Па, — ответил он.

— Да, па.

— Он стал называть телефон «па», — сообщила моя жена, снова беря трубку. — Когда ты вернешься?

— Скоро.

— Нам тут без тебя не очень-то легко.

— Я знаю, прости. — Говоря это, я услышал, что кто-то приближается ко мне. — Мне пора, — быстро сказал я.

— Что случилось?

— Кто-то идет.

Не дожидаясь ее ответа, я разъединился и убрал телефон в пакет. Тотчас же появился молодой индеец, и я последовал за ним обратно в деревню. В ближайшую ночь, лежа в гамаке, я вспоминал слова, которые Брайан Фосетт сказал о своей первой жене после того, как вернулся из экспедиции. «У нее ничего не было, кроме меня, — заметил он. — Незачем было втягивать ее в такую ситуацию. Я пошел на это сознательно, в своем эгоистичном рвении воплотить идею до конца, забыв, что это может для нее значить».

Я понимал, что уже собрал достаточно материала, чтобы написать обо всем этом. Я узнал о костях дедушки Важуви. Я услышал сказание калапало. Я реконструировал юность Фосетта, его обучение в КГО, его последнюю экспедицию. Но в повествовании имелись пробелы, которые меня манили. Мне часто доводилось слышать о биографах, которых целиком поглощает изучаемая личность и которые — после долгих лет исследований ее жизни, когда они пытаются следовать за каждым ее шагом и по-настоящему поселиться в ее мире, — в конце концов доходят до припадков ярости и отчаяния, потому что глубже определенного уровня человек непознаваем. Какие-то стороны его характера, подробности его жизни остаются непроницаемыми. Я задумался о том, что случилось с Фосеттом и его спутниками после того, как калапало увидели, что огонь их лагеря погас. Может быть, путешественников убили индейцы? А если так, то кого именно? Может быть, наступило время, когда Джек начал сомневаться в собственном отце? Да и сам Фосетт, увидев, как умирает его сын, мог бы задаться вопросом: «Что я натворил?» И больше всего я думал о том, существует ли Z на самом деле. Была ли это просто, как опасался Брайан, некая смесь фантазий его отца, или же, возможно, наших общих фантазий? Подлинная и полная история Фосетта, казалось, всегда будет покоиться где-то за горизонтом познания: тайная метрополия из слов и абзацев, мой собственный город Z. Камминс, транслируя сообщение Фосетта, выразилась так: «Моя история утрачена. Но тщеславие человеческой души требует, чтобы кто-нибудь попытался извлечь ее из небытия и поведать миру».

Логичнее всего было бы отступиться и вернуться домой. Но, решил я, остался все-таки последний человек, который может знать что-нибудь еще: Майкл Хекенбергер, археолог из Флоридского университета, с которым мне рекомендовал связаться Джеймс Петерсен. В ходе нашего краткого телефонного разговора Хекенбергер сказал, что был бы рад встретиться со мной в деревне куйкуро, которая находится к северу от поселения калапало. Через других антропологов до меня доходили слухи, что Хекенбергер провел в районе Шингу так много времени, что его усыновил вождь куйкуро и у него появилась в деревне собственная хижина. Если кто и мог собрать какие-то разрозненные свидетельства или легенды о последних днях Фосетта, так это он. И я решил упорно двигаться вперед, пусть Брайан Фосетт и предостерегал остальных, заклиная перестать «отказываться от своей жизни в угоду миражу».

Когда я сказал Паулу о своих планах, он состроил озадаченное лицо: получается, я собирался в то самое место, где в 1996 году были похищены Джеймс Линч и его спутники. Но, согласившись со мной или же вняв голосу долга, Паулу промолвил: «Как хотите» — и начал грузить наше снаряжение в алюминиевое каноэ калапало. Важуви опять стал нашим проводником, и мы двинулись по реке Кулуэни. Перед этим почти всю ночь шел дождь, и река слилась с обступающим ее лесом. Обычно мы с Паулу оживленно обсуждали свою авантюру, но на сей раз мы просто сидели и молчали.

Через несколько часов лодка причалила к насыпи на берегу, с которой рыбачил мальчик-индеец. Важуви направил лодку прямо к нему и выключил мотор, когда нос посудины выполз на песок.

— Это здесь? — спросил я у Важуви.

— Деревня в глубине, — ответил он. — Отсюда придется пешком.

Мы с Паулу выгрузили свои сумки и коробки с продуктами и попрощались с Важуви. Некоторое время мы смотрели, как он уплывает, как его лодка исчезает за излучиной реки. У нас было слишком много багажа, чтобы тащить его вдвоем, и Паулу попросил мальчика одолжить его велосипед, который был прислонен к дереву. Мальчик согласился, и Паулу сказал, чтобы я подождал его здесь, пока он попробует найти кого-нибудь, кто нам поможет. Он уехал, а я сел под деревом бурити и стал наблюдать, как мальчик забрасывает леску и потом вытягивает ее.

Прошел час, но из деревни никто не явился. Я встал и посмотрел на дорогу: это была просто грязная земляная тропа, окруженная с обеих сторон травой и кустарником. Была уже середина дня, когда показались четверо мальчишек на велосипедах. Они приторочили наш груз к багажникам, но у них не нашлось места ни для большой картонной коробки, весившей фунтов сорок, ни для моей сумки с ноутбуком, так что я потащил их сам. На смеси португальского, куйкуро и языка жестов мальчики объяснили, что встретят меня в деревне, помахали на прощание и умчались по дорожке на своих вихляющих велосипедах.

Водрузив коробку на плечо и неся сумку в руке, я отправился следом за ними, пешком и в одиночестве. Дорожка вилась через изрядно подтопленный мангровый лес. Я задумался, не снять ли мне обувь, но ее было не в чем нести, так что я остался в ней и шел, по икры увязая в грязи. Последние признаки дороги вскоре исчезли под водой. Я точно не знал, куда идти, и свернул направо, где, похоже, виднелась примятая трава. Так я прошел с час, но по-прежнему никаких признаков людей. Коробка у меня на плече казалась все тяжелее, не лучше вела себя и сумка с ноутбуком, который, среди всех этих мангровых деревьев, представлялся мне воплощением всей несуразности современных путешествий. Я подумывал оставить где-нибудь вещи, но не нашел сухого места, куда их можно было бы положить.

Внезапно я поскользнулся в грязи и плюхнулся коленями в воду. Какие-то колючие тростники разодрали мне кожу на руках и ногах, показались струйки крови. Я громко позвал Паулу, но ответа не получил. В изнеможении я отыскал поросшую травой кочку, над которой было всего несколько дюймов воды, и сел. Штаны у меня наполнились водой. Я слушал лягушек. Солнце обжигало мне лицо и кисти рук, и я плескал на себя мутную жижу в тщетной попытке хоть как-то остудиться. Вот тогда-то я и вынул из кармана ту самую карту Шингу, на которой мы с Паулу в свое время прочертили свой предполагаемый маршрут. Буква Z посреди нее вдруг показалась мне какой-то насмешкой, и я стал проклинать Фосетта. Я проклинал его за Джека и за Рэли. Я проклинал его за Мюррея, и за Раттэна, и за Уинтона. И я проклинал его за себя самого.

Через какое-то время я снова поднялся и попробовал найти правильную дорогу. Я все шел да шел; в одном месте вода была мне по пояс, и я поднял коробку и сумку над головой. Всякий раз, когда я думал, что добрался до конца мангрового леса, передо мной открывалась новая прогалина — обширные поляны высоких, мокрых тростников, кишащие тучами пиумов и москитов, которые в меня впивались.

Я как раз прихлопывал москита у себя на шее, когда услышал в отдалении какой-то шум. Я замер, но ничего не увидел. Сделал еще один шаг, и шум стал громче. Тогда я еще раз позвал Паулу.

И тогда я снова это услышал — странное кудахтанье, почти как смех. Темная фигура метнулась в высокую траву, и еще одна, и еще. Они приближались.

— Кто здесь? — спросил я по-португальски.

Еще какой-то звук раздался позади меня, и я резко повернулся: трава колыхалась, хотя ветра не было. Я пошел быстрее, но вода становилась все глубже и шире, в конце концов все это стало напоминать озеро. Я оторопело смотрел на берег, который был ярдах в двухстах впереди меня, и тут заметил приткнувшееся в кустах алюминиевое каноэ. Хотя весла не было, я положил внутрь коробку и сумку и сам, задыхаясь, влез в лодку. Тут я снова услышал все тот же звук и стремительно обернулся вправо. Из зарослей высоких тростников высыпали десятки голых ребятишек. Они ухватились за края каноэ и стали переправлять меня через озеро, всю дорогу оглушительно хохоча. Когда мы снова оказались на берегу, я выкарабкался из каноэ, и дети отправились вслед за мной вверх по тропинке. Мы добрались до деревни куйкуро.

Паулу сидел в тени ближайшей хижины.

— Простите, не вернулся за вами, — проговорил он. — Я не думал, что у меня это получаться.

Жилет у него собрался складками на шее, и он тянул воду из чаши. Он протянул чашу мне, и, хотя вода была некипяченая, я стал жадно ее пить, не обращая внимания, что она льется по шее.

— Теперь вы немножко представлять, как было Фосетту, — заметил он. — Теперь домой, нет?

Не успел я ответить, как к нам подошел один из взрослых куйкуро и предложил следовать за ним. Я секунду поколебался в нерешительности, а потом побрел вслед за ним через пыльную центральную площадь, диаметр которой был ярдов двести пятьдесят: мне сказали, что она самая большая на Шингу. Недавно произошли два пожара, охватившие хижины, стоящие по периметру площади: пламя перекидывалось с одной пальмовой крыши на другую, и почти все поселение превратилось в пепел. Куйкуро остановился у одного из уцелевших строений и пригласил нас войти. Возле двери я увидел две великолепные глиняные скульптуры — лягушки и ягуара. Я любовался ими, когда из тени выступил громадный человек. Сложен он был как Тамакафи, мифический шингуанский воин, судя по легендам, настоящий великан с руками толстыми, как бедра обычного человека, и ногами широкими, как человеческая грудь. Одетый в тесный купальный костюм, он был подстрижен под горшок, и от этого его угрюмое лицо казалось еще внушительнее.

— Я Афукака, — произнес он неожиданно мягким, спокойным голосом.

Было ясно, что это вождь. Он предложил нам с Паулу обед — по чашке риса с рыбой, которые подали нам его две жены, сестры. Казалось, его интересует внешний мир: он задал мне множество вопросов про Нью-Йорк, его небоскребы и рестораны.

Во время нашего разговора хижину вдруг наполнили приятные мелодичные звуки. Я обернулся к двери и увидел, как внутрь входит группа танцовщиц и музыкантов, играющих на бамбуковых флейтах. Мужчины голые, с искусными изображениями рыб, черепах и анаконд на руках и ногах; красные, оранжевые и желтые полоски краски лоснились от пота. Глаза у большинства обведены черным, что напоминало маскарадные маски. Головы увенчаны большими пестрыми перьями.

Мы с Афукакой и Паулу встали, а пришедшие заполнили хижину. Мужчины сделали два шага вперед, потом назад, потом снова вперед, не переставая все время дудеть в свои флейты, иные из которых были длиной футов десять — красивые куски бамбука, издававшие гудящие звуки, точно ветер, когда его ловишь бутылкой. Несколько девушек с длинными черными волосами танцевали рядом с мужчинами, руки каждой лежали на плечах стоящей перед нею, так что они образовали цепочку; они также были обнажены, если не считать ожерелья из раковин улиток на шее да улури — треугольника из темной ткани, прикрывающего лобок. Некоторые из девочек-подростков недавно побывали в предписанной обычаем изоляции, и тела у них были бледнее, чем у мужчин. Их ожерелья пощелкивали, когда они топали ногами, добавляя к музыке немолчный ритм. Группа на несколько минут окружила нас, потом нырнула в низенькую дверь и исчезла на площади: звук флейты затих, когда музыканты и танцовщицы вошли в следующую хижину.

Я спросил у Афукаки об этом ритуале, и он ответил, что это праздник, посвященный духам рыб. — Это способ соединиться с духами, — пояснил он. — У нас сотни церемоний, и все очень красивые.

Через какое-то время я упомянул о Фосетте. Афукака почти в точности повторил то, что рассказывал мне вождь калапало.

— Должно быть, его убили те, свирепые индейцы, — произнес он.

И в самом деле, казалось вполне вероятным, что одно из более воинственных племен региона — скорее всего, суйя, как предположил Алоике, а может быть, кайяпо или шаванты, — умертвили отряд; едва ли все три англичанина погибли от голода, если учесть способность Фосетта на протяжении длительных периодов выживать в джунглях. Но все полученные мною свидетельства доводили меня только до этого пункта, и я вдруг почувствовал, что готов смириться и отступить.

— Только лес знает все, — изрек Паулу.

Пока мы беседовали, к нам приблизилась забавная фигура. Кожа у этого человека была белая, если не считать обожженных на солнце участков; у него были спутанные светлые волосы. Одет он был в мешковатые шорты, без всякой рубашки; при нем имелось мачете. Это был не кто иной, как Майкл Хекенбергер.

— Вот вы и добрались, — промолвил он, с улыбкой оглядывая мою промокшую, грязную одежду.

Слухи подтвердились: его действительно усыновил Афукака, выстроивший ему хижину рядом с собственным жилищем. Хекенбергер рассказал, что проводит здесь исследования все последние тринадцать лет — то уезжая, то возвращаясь. За это время ему пришлось сражаться с самыми разными напастями — от малярии до опасной бактерии, из-за которой у него стала отслаиваться кожа. Однажды в его теле поселились личинки — как у Мюррея.

— Это было жутковато, — признался Хекенбергер.

Из-за распространенного мнения, что Амазония — рай поддельный, большинство археологов давно оставили глухой край Шингу.

— Они решили, что это археологическая «черная дыра», — заметил Хекенбергер, добавив, что Фосетт был среди них «исключением».

Хекенбергер хорошо знал историю о Фосетте и даже сам когда-то пытался провести расследование его участи.

— Я восхищаюсь им — как и тем, что он в свое время сделал, — объявил Хекенбергер. — Он был из тех, кто не помещается в рамки обычной жизни. Что и говорить, человек, который решится прыгнуть в каноэ или прийти сюда пешком — хотя некоторые из индейцев, как известно, пытаются… — Он не договорил, словно опасаясь последствий.

Он сказал, что от Фосетта легко отмахнуться как от «полоумного»: в отличие от современных археологов, у него не было в достаточном количестве ни инструментов, ни самодисциплины, и он никогда не подвергал сомнению магическую формулу, согласно которой любой затерянный в Амазонии город непременно должен иметь европейские корни. Но, несмотря на это, продолжал он, хотя Фосетт был дилетантом, он умел видеть более ясно, чем многие профессиональные ученые.

— Я хочу вам кое-что показать, — вдруг заявил Хекенбергер.

Держа мачете перед собой, он повел меня, Паулу и Афукаку в глубь леса, срезая мешавшие пройти гибкие лианы, тянувшиеся по деревьям вверх, в борьбе за лучи солнца. Пройдя милю-другую, мы достигли участка, где лес редел. Хекенбергер указал на землю своим мачете.

— Видите — земля идет под уклон? — спросил он.

И в самом деле, казалось, что длинная полоса земли тут уходит вниз, а потом снова вверх, точно кто-то выкопал огромную канаву.

— Это ров, — пояснил Хекенбергер.

— В смысле — ров?

— Ров. Оборонительная траншея. — Помолчав, он добавил: — Вырыта около девятисот лет назад.

Мы с Паулу попытались пройти вдоль контуров рва, который образовывал почти правильный круг, шедший через лес. Хекенбергер рассказал, что изначально этот ров был от дюжины до шестнадцати футов глубиной и примерно тридцать футов в ширину. Диаметр этого круга — около мили. Я вспомнил о «длинных, глубоких канавах», которые, по преданию, дух Фици-Фици провел вокруг поселений.

— Куйкуро знали об их существовании, но не понимали, что это дело рук их собственных предков, — произнес Хекенбергер.

Афукака, в свое время помогавший при раскопках, заметил:

— Мы думали, их сделали духи.

Хекенбергер подошел к треугольной дыре в земле — там, где он когда-то проводил раскопки на одном из участков рва. Мы с Паулу заглянули туда вместе с вождем. Обнажившаяся земля, в отличие от почвы в других частях леса, была темной, почти черной. С помощью радиоуглеродного анализа Хекенбергер определил, что эту траншею вырыли приблизительно в 1200 году. Концом мачете он указал на дно дыры, где, казалось, шел ров внутри рва.

— Здесь они выстроили защитную стену, — пояснил он.

— Стену? — переспросил я.

Хекенбергер улыбнулся и продолжал:

— Повсюду вокруг рва можно увидеть такие воронки, они расположены на равном расстоянии друг от друга. Этому есть только два объяснения. Либо на дне у них были ловушки, либо в них что-то торчало — например, обрубки бревен.

Он добавил, что идея ловушек для врагов, в которые захватчики должны были падать, маловероятна, так как это подвергало риску жизнь самих защитников рва. Более того, продолжал он: когда он обследовал эти рвы вместе с Афукакой, вождь рассказал ему легенду об одном куйкуро, который сбежал из другой деревни, перепрыгнув через «большой частокол и канаву».

Но все это по-прежнему казалось бессмысленным. Зачем кому-то рыть траншею и строить частокол с парапетами в этой глуши?

— Здесь же ничего нет, — заметил я.

Вместо ответа Хекенбергер наклонился и выкопал из грязи кусочек затвердевшей глины с бороздками по краям. Он поднес его поближе к свету.

— Обломок керамики, — объявил он. — Они здесь повсюду.

Глядя на другие осколки, валяющиеся на земле, я вспоминал, как Фосетт настаивал: в некоторых земляных холмах Амазонии «достаточно лишь чуть поскрести, чтобы обнаружить изобилие» древней керамики.

— Бедный Фосетт, он подошел так близко, — произнес Паулу.

Поселение находилось в том самом районе, где его ожидал найти Фосетт. Однако понятно, почему он мог не суметь его увидеть, заметил Хекенбергер.

— В джунглях мало камня, и почти все поселение было построено из органических материалов — дерева, пальмовых листьев, земляных курганов, — а все это разлагается со временем, — пояснил он. — Но как только начинаешь наносить этот район на карту и вести тут раскопки, тебя просто захватывает то, что ты видишь перед собой.

Он снова пошел по лесу, показывая на то, что, несомненно, когда-то было частью ландшафта, преобразованного людьми. Таких участков было целых три, они располагались концентрическими кругами. Имелась тут и гигантская круглая площадь, где растительность была иной, нежели в лесу, потому что некогда ее выпололи. Когда-то тут был целый поселок, состоявший из множества жилищ, о чем свидетельствовали участки еще более плотной черной почвы, некогда обогащенной разложившимся мусором и отходами человеческой жизнедеятельности.

Мы бродили там, осматриваясь по сторонам, и я заметил длинную насыпь, по прямой уходившую в лес. Хекенбергер сказал, что это обочина дороги.

— У них были и дороги? — удивился я.

— Дороги. Насыпные мосты. Каналы. — Хекенбергер рассказал, что некоторые дороги были почти 150 футов шириной. — Мы даже нашли место, где дорога подходит к реке, поднимаясь на чем-то вроде пандуса, а на другом берегу реки спускается по такому же пандусу. Это может означать лишь одно: когда-то тут было некое подобие деревянного моста, соединяющего два берега, между которыми полмили.

Все это очень напоминало те словно бы вышедшие из сновидения мосты и поселения, о которых толковали испанские конкистадоры, побывавшие на Амазонке, — те, в которые так горячо верил Фосетт, а ученые XX века отвергали как миф. Я спросил у Хекенбергера, куда ведут эти дороги, и он ответил, что они тянулись в другие, столь же сложно устроенные города. — Я просто привел вас в ближайший из них, — пояснил он.

В общей сложности он обнаружил двадцать поселений доколумбовой эпохи в районе Шингу, который был сравнительно густо заселен примерно между IX и XVII веками. Эти поселения располагались на расстоянии двух-трех миль друг от друга и были соединены дорогами. И что еще более поразительно, центральные площади этих поселений лежали на одной линии (восток — запад) и все дороги были проведены под одинаковыми углами. (Фосетт рассказывал, что индейцы передавали ему легенды, где описывалось «множество улиц, проходивших под правильными углами друг к другу».)

Одолжив у меня записную книжку, Хекенбергер начал рисовать большой круг, потом еще и еще. Это площади и деревни, пояснил он. Потом он окружил их кольцами: это рвы. Наконец он провел несколько параллельных линий, выходивших из каждого поселения под определенным углом: это были дороги, мосты, насыпи. И каждая деталь, казалось, точно вписывается в затейливое целое, подобно тому как элементы абстрактного полотна приобретают смысл лишь при взгляде с некоторого расстояния.

— Когда я со своей группой стал наносить все на карту, выяснилось, что здесь ничего не делали случайно, — продолжал Хекенбергер. — Все эти поселения были выстроены по сложнейшему плану, с таким знанием инженерного дела и математики, какое вполне могло соперничать с большинством европейских стран того времени.

Хекенбергер сказал, что, пока занесенные с Запада болезни не выкосили здешних жителей, в каждой группе поселений обитало от двух до пяти тысяч человек — больше, чем во многих средневековых городах Европы.

— В культуре этих людей было развито чувство монументального, — заявил он. — Они любили строить прекрасные дороги, площади, мосты. Их памятники — не пирамиды, вот почему теперь их так трудно отыскать: они скорее горизонтального свойства, но не менее удивительны.

Хекенбергер сообщил мне, что недавно опубликовал результаты своих исследований в книге «Экология власти». Сюзанна Хехт, географ из Школы общественных связей при Калифорнийском университете, назвала открытия Хекенбергера «необычайными». Другие археологи и географы позже говорили мне, что они «колоссальны», «преобразуют науку» и «потрясают мир». Хекенбергер помог радикально изменить представление об Амазонии как о поддельном рае, который никогда не сумел бы поддержать существование процветающей, триумфальной цивилизации, видевшейся Фосетту.[93]

Как я узнал, другие ученые также внесли свой вклад в эту археологическую революцию, бросающую вызов практически всем теориям о доколумбовой Америке, так некогда популярным.[94] Эти археологи часто прибегают к услугам хитроумных приборов, намного превосходящих самые смелые фантазии доктора Раиса. В их числе — радар, позволяющий заглянуть под землю; системы спутниковой фотографии, помогающие строить карты тех или иных участков; бесконтактные сенсоры, на расстоянии обнаруживающие магнитные поля в почве, чтобы точно установить местонахождение зарытых реликвий. Анна Рузвельт, праправнучка Теодора Рузвельта, археолог из Университета Иллинойса, откопала близ городка Сантарема, в бразильской части Амазонии, пещеру, полную наскальных изображений, напоминающих фигуры людей и животных. Эти рисунки сходны с теми, которые описывал Фосетт, посещая различные уголки Амазонии, и которые дали новую пищу его теории о Z. В пещере были погребены останки поселения, которым по меньшей мере десять тысяч лет: это вдвое больше срока, который, по оценкам ученых, отделяет нас от того времени, когда в Амазонии появились первые люди.

Поселение оказалось настолько древним, что оно позволяет усомниться в давно укоренившейся теории заселения Америки. Много лет археологи полагали, что первыми обитателями континента были кловис, названные так благодаря наконечникам копий, обнаруженным в городке Кловис, штат Нью-Мексико. Считалось, что эти охотники на крупную дичь в конце ледникового периода, примерно одиннадцать тысяч лет назад, пришли сюда из Азии, после того как пересекли Берингов пролив, и затем постепенно мигрировали на юг, в Центральную и Южную Америку. Однако это амазонское поселение может оказаться ровесником первого из тех поселков кловис в Северной Америке, возраст которых установлен точно. Более того: по словам Рузвельт, характерные признаки культуры кловис (например, копья, у которых на обеих сторонах каменных наконечников выдолблены глубокие желобки) в амазонской пещере отсутствуют. Некоторые археологи полагают сейчас, что в Америке мог существовать народ, живший здесь еще до кловис.[95] Другие, подобно Рузвельт, считают, что один и тот же азиатский народ одновременно расселился по всей Северной и Южной Америке, породив отдельные культуры, затем развивавшиеся порознь.

В пещере и поселении, расположенном поблизости, на берегу реки, Рузвельт сделала еще одно потрясающее открытие: она нашла керамику, которой семь с половиной тысяч лет, что на две тысячи лет превышает возраст самых древних глиняных изделий, найденных в Андах и Центральной Америке. А значит, Амазония, возможно, была первым на Американском континенте регионом, где делалась керамика, а следовательно (как горячо уверял Фосетт), этот район, возможно, оказался тем самым истоком, откуда цивилизация растеклась по всей Южной Америке. Иными словами, развитая культура скорее распространялась вовне, чем была занесена извне.

Кроме того, с помощью аэрофотосъемки и спутниковых снимков ученые начали обнаруживать по всей Амазонии гигантские рукотворные земляные курганы, зачастую соединенные между собой насыпями, — особенно на боливийских заливных лугах, где Фосетт впервые нашел глиняные черепки, сообщив, что «везде, где есть alturas, то есть земляные возвышения над равниной… обнаруживаются старинные предметы». Кларк Эриксон, антрополог из Университета Пенсильвании, изучавший эти земляные сооружения в Боливии, объяснил мне, что такие курганы позволяли индейцам продолжать выращивать сельскохозяйственные растения во время сезонных наводнений и избегать вымывания питательных веществ из почвы. Чтобы создать эти курганы, заметил он, потребовалось необычайно много физического труда и сложных инженерных работ: нужно было перевозить тонны почвы, менять русла рек, прокапывать каналы, строить поселения и соединяющие их дороги. Во многих смыслах, заключил он, эти курганы «могут соперничать с египетскими пирамидами».

Но что еще поразительнее, так это свидетельства о том, что индейцы в свое время преобразовали ландшафт даже там, где он действительно представлял собой «поддельный рай» — то есть там, где почва была недостаточно плодородна, чтобы поддерживать существование большой группы людей. Ученые обнаружили разбросанные по джунглям длинные полоски terra preta do Indio, то есть «индейской черной земли»: эта почва была настолько обогащена органическими отходами человеческой жизнедеятельности и углем из костров, что становилась невероятно плодородной. Неясно, была ли эта «индейская черная земля» случайным побочным продуктом существования обитавших здесь людей или же, как считают некоторые ученые, специально создавалась путем тщательного и систематического «обугливания» почвы постоянно тлеющими кострами (практика, распространенная у кайяпо региона Шингу). Так или иначе, многие амазонские племена, видимо, применяли эту обогащенную почву для выращивания полезных растений там, где земледелие когда-то представлялось немыслимым. Ученые обнаружили столько чернозема, оставшегося после амазонских поселений, что сейчас они даже полагают: с помощью этой преобразованной человеком почвы дождевой лес мог прокормить миллионы людей. Специалисты впервые стали переосмысливать хроники Эльдорадо, которые Фосетт присовокуплял к своей теории о Z. По словам Рузвельт, то, что описывал Карвахаль, без сомнения, не было «никаким чудом». Да, ученым вроде бы не удалось найти никаких признаков тех фантастических золотых богатств, которые грезились конкистадорам. Однако антрополог Нелл Уайтхед признает: «С некоторыми оговорками[96] можно признать, что страна Эльдорадо действительно существовала».

Хекенбергер сообщил мне, что ученые только еще начинают постижение этого древнего мира. Теорию о том, кто первым заселил Америку, и все традиционные представления придется решительно пересмотреть. В 2006 году даже появились свидетельства, что в некоторых областях Амазонии индейцы строили сооружения из камня. Археологи из Амапского института научно-технологических исследований обнаружили в северной части Бразильской Амазонии башню астрономической обсерватории, сделанную из огромных кусков гранита, каждый весом несколько тонн, а несколько — почти десятифутовой высоты. Полагают, что этим развалинам от пятисот до двух тысяч лет; их окрестили «амазонским Стоунхенджем».

— Антропологи, — говорил Хекенбергер, — совершили ошибку, когда явились в Амазонию в двадцатом веке и, увидев лишь небольшие племена, сделали вывод: «Вот все, что здесь есть». Проблема в том, что к тому времени многие индейские сообщества были уже стерты с лица земли — из-за контакта с европейцами, который во многом обернулся настоящим геноцидом. Вот почему первые европейцы, оказавшиеся на Амазонке, описывали огромные поселения, а потом их никто так и не смог найти.

По пути обратно в деревню куйкуро Хекенбергер остановился на краю площади и попросил меня присмотреться к ней. Он сказал, что цивилизация, построившая эти громадные поселения, практически растворилась в небытии. Однако небольшое число ее потомков уцелело, и мы, без всякого сомнения, находимся среди них. Тысячу лет, сказал он, шингуанос хранили и поддерживали художественные и культурные традиции этой высокоразвитой, сложно устроенной цивилизации. Так, современная деревня куйкуро тоже была выстроена вдоль линии восток — запад, некогда соединявшей поселения, а дорожки в ней были проведены под правильными углами, хотя ее обитатели уже не понимали, зачем сохранять такой узор улиц. Хекенбергер добавил, что в свое время показал глиняный черепок с раскопок местному гончару. Обломок был настолько похож на современные изделия по рисунку на внешней стороне и по красноватой глине, из которой был изготовлен, что мастер настойчиво утверждал: это сделано недавно.

Когда мы подошли к дому вождя, Хекенбергер подобрал современный глиняный горшок и провел рукой по краю, где были бороздки.

— Это от природных ядовитых веществ, которые выпариваются, когда кипятят маниоку, — пояснил он. Такую же особенность он заметил у старинных горшков. — А значит, тысячу лет назад жители этой местности придерживались такого же рациона.

Он начал ходить по дому, показывая параллели между древней цивилизацией и тем, что от нее осталось сегодня: глиняные статуи, стены и крыши из пальмовых листьев, хлопковые гамаки.

— Если уж совсем начистоту, не думаю, чтобы где-нибудь в мире, где нет письменной истории, преемственность традиций чувствовалась так же явно, — провозгласил Хекенбергер.

Некоторые из музыкантов и танцовщиц продолжали кружить по площади, и Хекенбергер заметил, что повсюду в деревне куйкуро «можно увидеть прошлое в настоящем». Я стал представлять себе флейтистов и танцовщиц на одной из старых площадей. Я представлял себе, как они живут в двухэтажных домах, формой напоминающих курганы, — не разбросанных как попало, а протянутых нескончаемыми ровными рядами; в этих домах женщины ткут гамаки и пекут еду из маниоковой муки, а подростков, мальчиков и девочек, какое-то время держат в изоляции, обучая ритуалам предков. Я представлял себе танцовщиц и певцов, пересекающих рвы и проходящих через высокие защитные ограды, путешествующих из одной деревни в другую по широким бульварам, мостам, насыпям.

Музыканты приближались к нам, и Хекенбергер сказал что-то об их флейтах, но я больше не слышал его за этими звуками. На какое-то мгновение я увидел этот исчезнувший мир, словно он был прямо здесь, передо мной. Z.

Благодарности

Я признателен множеству людей, внесших свой вклад в осуществление этого проекта. Внучка Фосетта Ролетт де Монте-Герин и его правнучка Изабель любезно предоставили мне доступ к дневникам Фосетта, его письмам и фотографиям. Девяностопятилетний племянник Фосетта, доктор Питер Фортеск, дал мне экземпляр своих неопубликованных мемуаров; у него сохранились яркие впечатления о том, как в детстве он видел Перси и Джека на прощальном ужине перед их путешествием в Амазонию. Двое из детей Генри Костина, Майкл и Мэри, поделились воспоминаниями об отце и позволили мне прочесть его частные письма. Энн Макдональд, двоюродная племянница Рэли Раймела, показала мне его последние письма домой. Роберт Темпл, официально распоряжающийся литературным наследием Эдварда Дугласа Фосетта, а также Оливия, жена Роберта, пролили свет на полную чудес жизнь старшего брата Перси Фосетта. Марк, сын коммандера Джорджа Миллера Дайотта, и Джон Д. Фаррингтон, племянник доктора Александра Гамильтона Раиса, снабдили меня важнейшими подробностями, касающимися жизни этих своих родственников. Джеймс Линч поведал мне о собственном нелегком путешествии.

Кроме того, я в долгу перед целым рядом научно-исследовательских организаций и их удивительными сотрудниками. В особенности я хочу сказать спасибо Саре Стронг, Джули Каррингтон, Джеми Оуэн и всем остальным служащим Королевского географического общества; Морису Полу Эвансу из Королевского артиллерийского музея; Питеру Льюису из Американского географического общества; Вере Файлас из Бразильской национальной библиотеки; Шейле Макензи из Национальной библиотеки Шотландии; Норвуду Керру и Мэри Джо Скотт из Алабамского историко-архивного центра; Элизабет Данн из Библиотеки редких книг, рукописей и специальных коллекций университета Дюк.

Я бы ни за что не выбрался из джунглей без моего замечательного жизнерадостного проводника — Паулу Пинаже. Я благодарен также индейцам бакаири, калапало и куйкуро, доброжелательно принимавшим меня в своих селениях и рассказывавшим не только о Фосетте, но и о своей собственной богатой культуре и истории.

Стараясь больше узнать об амазонской археологии и географии, я черпал из кладезей мудрости нескольких специалистов, в числе которых — Эллен Бассо, Уильям Деневан, Кларк Эриксон, Сюзанна Хехт, Эдуардо Нервес, Анна Рузвельт, Нелл Уайтхед, — хотя на них ни в коем случае не следует возлагать ответственность за мои слова. Я бы хотел отдельно принести дань уважения Джеймсу Петерсену, который был убит в Амазонии вскоре после нашей с ним беседы: так мир лишился одного из лучших археологов и одной из самых щедрых душ на свете. Незачем добавлять, что у этой книги был бы совершенно иной финал, если бы не археолог Майкл Хекенбергер, блестящий и бесстрашный ученый, очень много сделавший для того, чтобы пролить свет на проблему древних цивилизаций Амазонии.

Уильям Лоутер, Миша Уильямс и Эрмес Леал проделали феноменальную работу по исследованию жизни Фосетта и терпеливо отвечали на мои вопросы.

В Соединенных Штатах на различных стадиях моих изысканий мне помогали потрясающие молодые журналисты, в числе которых — Уолтер Аларкон, Дэвид Гура, Тодд Неаль. В Бразилии Мариана Феррейра, Лена Феррейра и Жулиана Лоттманн помогли мне выйти на след целого ряда документов, а в Англии Гита Данешью сама вызвалась найти одну важную бумагу. Нана Асфур, Луиджи Софио и Маркос Штернагель предоставили первоклассные переводы; Энн Голдштейн расшифровала старинную итальянскую рукопись. Энди Янг оказал невероятную помощь и в проверке фактов, и в переводах с португальского. Нэнди Родриго весьма трудолюбиво проверяла факты и сделала ряд превосходных редакторских замечаний.

Я никогда не смогу до конца высказать свою признательность Сьюзен Ли, выдающейся молодой журналистке, много месяцев подряд участвовавшей в этом проекте в качестве репортера, исследователя и редактора по проверке фактов. Она соединяет в себе лучшие качества своей профессии — страстность, ум и упорство.

Мне пришли на выручку многие мои друзья, сообщая мне свои редакторские комментарии и помогая пересечь финишную черту. Вот те, кому я особенно благодарен: Беркнард Билгер, Джонатан Чейт, Уоррен Коэн, Джонатан Кон, Эми Дэвидсон, Джеффри Франк, Лоуренс Фридман, Тэд Френд, Дэвид Гринберг, Раффи Хачадурян, Лариса Макфаркухар, Кэтрин Марш, Стивен Меткалф, Йен Паркер, Ник Паумгартен, Алекс Росс, Маргарет Талбот, Джейсон Зенгерл.

Кроме того, мне посчастливилось попасть в окружение талантливых редакторов из журнала «Нью-йоркер». Даниэль Залевский — один из самых умных и одаренных редакторов в своей сфере; он тщательно отредактировал фрагмент, вышедший затем в журнале, и внес неоценимый вклад в текст книги. Дороти Уикенден, бравшая с собой рукопись даже в отпуск, внесла свои, как всегда, весьма скрупулезные поправки и добавила ряд ценных украшений; все это невероятно улучшило текст. Элизабет Пирсон-Гриффитс — из тех редакторов, которые незаметно совершенствуют всякого автора, с каким сотрудничают, и каждая моя страница выиграла от ее зоркого взгляда и ее языкового чутья. И я никогда не сумею как следует выразить благодарность Дэвиду Ремнику, согласившемуся отправить меня в джунгли на поиски Z и, когда проект стал шириться и поглощать мою жизнь, сделавшему все возможное, чтобы помочь мне его завершить. Без него этой книги бы не было.

Кэти Робинс и Дэвид Халперн из фирмы «Роббинс» и Мэтью Снайдер из агентства Си-эй-эй — не просто великолепные литературные агенты; они — мудрые советчики, горячие союзники и, что главное, мои друзья. Я хотел бы также сказать спасибо всем остальным сотрудникам фирмы «Роббинс», особенно Кейт Риццо.

Одним из главных преимуществ при написании этой книги стала для меня возможность работать вместе с необыкновенной командой издательства «Даблдэй». Уильям Томас — воплощение мечты любого автора: вдумчивый и тщательный редактор, неутомимый заступник, отдавший этому проекту все. Стивен Рубин, сопровождавший эту книгу от зарождения идеи до выхода в свет, проявил при этом всю свою мудрость и несокрушимость духа. Да и вся сотрудничавшая со мной группа из «Даблдэй» была настоящим чудом: Бетт Александер, Мария Карелла, Мелисса Данажко, Тодд Даути, Патрисия Флинн, Джон Фонтана, Кэтрин Поллок, Ингрид Штернер, Кэти Трейгер и другие.

В лице Джона и Нины Дарнтон мне посчастливилось встретить не только идеальных родственников со стороны жены, но и первоклассных редакторов. Моя сестра Элисон, вместе со своей семьей, а также мой брат Эдвард постоянно служили для меня источником ободрения и поощрения. То же самое относится и к моей матери Филлис, которая долгие годы является моим блистательным учителем писательского мастерства. Мой отец Виктор не только поддерживал меня всеми возможными способами, но и продолжает демонстрировать мне чудеса жизни, полной приключений.

Надеюсь, что в один прекрасный день мой сын Захария и дочь Элла, которая родилась уже после этого путешествия, прочтут эту книгу и подумают, что, может быть, их отец все-таки не был старым занудой. И наконец, я хочу поблагодарить мою жену Киру, которая дала этой книге больше, чем можно описать словами, и которая всегда была и остается для меня всем. Она, Захария и Элла дали мне возможность пережить самое увлекательное и полное неожиданностей приключение из всех, какие только бывают.

Замечание об источниках

Несмотря на колоссальную некогда славу Фосетта, многие детали его жизни, как и смерти, были окутаны тайной. До недавних пор семейство Фосетт хранило всю кипу его бумаг в своем архиве, не допуская туда посторонних, и дневники, а также переписка его коллег и спутников (в частности, Рэли Раймела) никогда не издавались.

Пытаясь раскопать подробности жизни Фосетта, я широко опирался на эти прежде не публиковавшиеся материалы. Они включают в себя дневники Фосетта и его путевые записные книжки; переписку его жены и детей, а также его ближайших компаньонов по путешествиям и злейших соперников; дневники бойцов из его подразделения времен Первой мировой; последние письма Раймела из экспедиции 1925 года, которые достались по наследству его двоюродной племяннице. Сам Фосетт был неутомимым автором, оставившим после себя колоссальное количество основанных на личном опыте текстов, напечатанных в научных и эзотерических журналах; его сын Брайан, редактировавший «Неоконченное путешествие», также оказался плодовитым писателем.

Кроме того, мне помогли великолепные исследования, проведенные другими авторами, особенно в том, что касается реконструкции тех или иных исторических периодов. К примеру, я бы совсем запутался без трехтомной «Истории бразильских индейцев» Джона Хемминга или его же книги «В поисках Эльдорадо». Работа Чарльза Манна «1491», опубликованная вскоре после моего возвращения из путешествия, послужила замечательным проводником в мир научных достижений, отметающих множество укоренившихся представлений о том, как выглядела Америка до прибытия Христофора Колумба. Эти и иные важные источники я перечислил в библиографии. Если я чувствую себя особенно признательным тому или иному источнику, я даю на него отдельную ссылку и в примечаниях.

Все, что в тексте заключено в кавычки, включая разговоры пропавших в джунглях путешественников, взято непосредственно из дневников, корреспонденции или иных письменных документов, ссылка на которые дается в примечаниях. В нескольких случаях я обнаружил незначительные расхождения между оригиналом и отредактированными при публикации текстами писем; в таких случаях я цитировал текст по оригиналу. В попытке сделать примечания как можно лаконичнее я не включил в них ссылки, касающиеся давно доказанных или непротиворечивых фактов; не давал я ссылок и в тех случаях, когда из контекста ясно, что при разговоре тот или иной человек обращается непосредственно ко мне.

Неопубликованные источники

Алабамский историко-архивный центр — АИАЦ.

Американское географическое общество — АГО.

Архив Национального музея американских индейцев, Смитсоновский институт — АНМАИ.

Архив Перси Гаррисона Фосетта. Библиотека редких книг, рукописей и специальных коллекций. Университет Дюк, Дархем, Северная Каролина — АПГФ.

Библиотека и архивы Королевского артиллерийского музея, Фонд истории королевской артиллерии, Вулвич, Лондон — ФИКА.

Бразильская национальная библиотека, Рио-де-Жанейро — БНБ.

Имперский военный музей — ИВМ.

Королевский антропологический институт — КАИ.

Королевское географическое общество — КГО.

Национальная библиотека Шотландии — НБШ.

Национальный архив, Кью, Суррей — НА.

Семейный архив Костинов, частное собрание Майкла Костина и Мэри Гибсон.

Семейный архив Раймелов, частное собрание Энн Мак-дональд.

Семейный архив Фосеттов, частное собрание Ролетт де Монте-Герин.

Центр Гарри Рэнсома, Остинский университет, штат Техас — ЦГР.

Иллюстрации

Перси Гаррисон Фосетт считался «последним исследователем-одиночкой» — из тех, кто закрашивал белые пятна на карте, вооружившись, можно сказать, одним мачете и компасом. Здесь он представлен в 1911 году — в год своего четвертого путешествия в Амазонию.

18-летний Фосетт — выпускник Британской военной академии, в которой он учился быть «бесстрашным» и «прирожденным лидером».

Фосетт маркирует границу между Бразилией и Боливией, 1908 год.

Эдуард Ривз, куратор картографического отдела Королевского географического общества, который немало потрудился над тем, чтобы превратить Фосетта в джентльмена-исследователя.

Нина, с которой Фосетт познакомился на Цейлоне и женился в 1901 году, сравнивала как-то свое положение с положением жены моряка — «очень неопределенное и одинокое» и «удручающе бедное».

Веками европейцы рассматривали Амазонию как мифический край, пристанище людей с лицами, расположенными посередине груди, как показано на этом рисунке XVI века.

Легендарное царство Эльдорадо на немецкой гравюре XVI века.

Доктор Александр Гамильтон Райс — основной соперник Фосетта и мультимиллионер, который «одинаково свободно себя чувствовал и в вихре света, и в источающих пар джунглях Бразилии».

«Как далеко мы сможем зайти?» Фосетт и его команда столкнулись с угрозой голода, пытаясь в 1908 году обнаружить истоки Рио-Верде.

Индеец рабачит на Шингу с помощью лука и стрел. Многие ученые полагали, что в Амазонии невозможно добывать пищу в количестве, необходимом для существования развитой цивилизации.

Участник экспедиции доктора Райса 1919–1920 годов работает с беспроволочным телеграфом (так поначалу называли радиостанции), позволяющим оставаться на связи с внешним миром.

Во время экспедиции 1924–1925 годов доктор Райс имел в своем распоряжении машину, способную перевернуть представления о геогрфических исследованиях, — аэроплан.

Генри Костин, многолетний помощник Фосетта, позирует с членами амазонского племени, никогда раньше не встречавшими белого человека.

Рисунки из дневников Фосетта, подобные этому, были опубликованы младшим сыном Брайаном в книге «Неоконченное путешествие» и немало способствовали укреплению легенды о нем.

Прославленный биолог Джеймс Мюррей, прежде чем присоединиться к изматывающему путешествию Фосетта через Амазонию, был членом арктической экспедиции Шеклтона.

Джек Фосетт, старший сын Фосетта, мечтал о карьере кинозвезды, но отправился с отцом на оказавшиеся смертельными поиски Z.

«Каждый силен, как лошадь, и упрям, как репей»: Джек Фосетт и его лучший друг Рэли Раймел во время экспедиции 1925 года.

Перси Фосетт, Рэли Раймел и один из проводников незадолго до исчезновения экспедиции.

Брайан Фосетт, которого в 1925 году не взяли в экспедицию, ушел в джунгли позднее.

«Я никогда себя так великолепно не чувствовал», — писал Джек Фосетт своей матери в начале роковой экспедиции.

Джордж Миллер Дайотт, предпринявший в феврале 1928 года первую масштабную попытку спасти Фосетта и его спутников.

Журнальная статья об Альберте де Винтоне, голливудском актере, который в 1933 году поклялся разыскать Фосетта живым или мертвым.

Британский дипломат Артур Эббот со швейцарцем Стефаном Раттэном, объявившим в 1932 году, что у него имеются срочные сведения касательно местонахождения Фосетта.

Индейцы калапало, сфотографированные миссионерами в 1937 году. Среди изображенных на этом снимке, возможно, есть и те, кто доподлинно знает, что случилось с Фосеттом.

Бразильский журналист Эдмар Морель вместе с Дулипе — «Белым богом Шингу», ставшим в 1940-е годы центральным персонажем фосеттовского мифа.

В 1951 году Орландо Вильяс Боас, заслуженный бразильский исследователь, решил, что обнаружил доказательства участи Фосетта.

Джеймс Линч и его шестнадцатилетний сын Джеймс-младший отправилист в джунгли в 1996 году в надежде найти окончательное решение загадки Фосетта.

Паулу Пинаже (слева), который сопровождал автора в Амазонию, отдыхает в доме индейца бакаири во время нашего путешествия.

Автор (спереди) пробирается по джунглям с индейцами бакаири тем же путем, которым шел Фосетт восемьдесят лет назад.

Два индейца куйкуро исполняют ритуальный танец в честь «духа смерча».

Индейцы куйкуро во время одного из самых священных ритуалов — Куаруп, прославление предков.

Археолог Майкл Хекенбергер беседует с вождем куйкуро по имени Афукака.

Аэрофотосъемка поселения куйкуро, на которой видна круговая площадь и купольные строения по периметру.

Избранная библиография

Adamson, Jack H., and H. F. Folland. The Shepherd of the Ocean: An Account of Sir Walter Ralegh and His Times. Boston: Gambit, 1969.

American Geographical Society. «Correspondence.» Geographical Review 15, no. 4 (1925).

Babcock, William H. «Early Observations in American Physical Anthropology.» American Journal of Physical Anthropology 1, no. 3 (1918).

Baker, Samuel White. Eight Years in Ceylon. Dehiwala: Tisara Prakasakayo, 1966.

Balee, William, and Clark L. Erickson, eds. Time and Complexity in Historical Ecology: Studies in the Neotropical Lowlands. New York: Columbia University Press, 2006.

Basso, Ellen B. The Last Cannibals: A South American Oral History. Austin: University of Texas Press, 1995.

Bates, Henry Walter. The Naturalist on the River Amazons. Santa Barbara, Calif.: Narrative Press, 2002.

Bergreen, Laurence. Over the Edge of the World: Magellan's Terrifying Circumnavigation of the Globe. New York: William Morrow, 2003.

Berton, Pierre. The Arctic Grail: The Quest for the North West Passage and the North Pole, 1818–1909. New York: Lyons Press, 2000.

Bingham, Hiram. Across South America: An Account of a Journey from Buenos Aires to Lima by Way of Potosi, with Notes on Brazil, Argentina, Bolivia, Chile, and Peru. New York: Da Capo Press, 1976.

Bingham, Hiram. Lost City of the Incas: The Story of Machu Picchu and Its Builders. New illustrated ed., with an introduction by Hugh Thomson. New York: Phoenix, 2003.

Bodard, Lucien. Green Hell: Massacre of the Brazilian Indians. Translated by Jennifer Monaghan. New York: Outerbridge & Dienstfrey, 1972.

Bowman, Isaiah. «Remarkable Discoveries in Bolivia.» Bulletin of the American Geographical Society 47, no. 6 (1915).

Brantlinger, Patrick. Rule of Darkness: British Literature and Imperialism, 1830–1914. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1988.

Brehaut, Ernest. An Encyclopedist of the Dark Ages: Isidore of Seville. New York: Columbia University Press, 1912.

Brinton, Daniel Garrison. The American Race: A Linguistic Classification and Ethnographic Description of the Native Tribes of North and South America. Philadelphia: David McKay, 1901.

Bristow, Edward J. Vice and Vigilance: Purity Movements in Britain Since 1700. Totowa, N.J.: Rowman 8c Littlefield, 1977.

Bristow, Joseph. Empire Boys: Adventures in a Man's World. London: Unwin Hyman, 1991.

British Association for the Advancement of Science. Notes and Queries on Anthropology, for the Use of Travellers and Residents in Uncivilized Lands. London: Edward Stanford, 1874.

Brookes, Martin. Extreme Measures: The Dark Visions and Bright Ideas of Francis Galton. New York: Bloomsbury, 2004.

Brown, Lloyd A. The Story of Maps. New York: Dover, 1979.

Burke, Thomas. The Streets of London Through the Centuries. London: В. T. Batsford, 1940.

Burton, Richard Francis. Explorations of the Highlands of the Brazil; with a Full Account of the Gold and Diamond Mines. 2 vols. New York: Greenwood Press, 1969.

Cameron, Ian. To the Farthest Ends of the Earth: 150 Years of World Exploration by the Royal Geographical Society. New York: E. P. Dutton, 1980.

Campbell, Lady Colin. Etiquette of Good Society. London: Cassell, 1893.

Carvajal, Gaspar de. The Discovery of the Amazon. Edited by Jose Toribio Medina. Translated by Bertram T. Lee and H. C. Heaton. New York: Dover, 1988.

Cave, Henry. Golden Tips: A Description of Ceylon and Its Great Tea Industry. London: S. Low, Marston & Co., 1900.

Childress, David Hatcher. Lost Cities and Ancient Mysteries of South America. Stelle, 111.: Adventures Unlimited Press, 1986.

Church, George Earl. «Dr. Rice's Exploration in the Northwestern Valley of the Amazon.» Geographical Journal 31, no. 3 (1908).

Clastres, Pierre. «Guayaki Cannibalism.» In Native South Americans: Ethnology of the Least Known Continent. Edited by Patricia J. Lyon. Boston: Little, Brown, 1974.

Columbia University. Introduction to Contemporary Civilization in the West. New York: Columbia University Press, 1960.

Conklin, Beth A. Consuming Grief: Compassionate Cannibalism in an Amazonian Society. Austin: University of Texas Press, 2001.

Conrad, Joseph. «Geography and Some Explorers.» In The Collected Works of Joseph Conrad. Vol. 22. London: Routledge, 1995.

Cook, Emily Constance Baird. Highways and Byways in London. London: Macmillan, 1903.

Cowell, Adrian. The Heart of the Forest. New York: Alfred A. Knopf, 1961.

Cowell, Adrian. The Tribe That Hides from Man. Briarcliff Manor, N.Y.: Stein & Day, 1974.

Crone, G. R. «Obituary: Alexander Hamilton Rice, A.M., M.D.» Geographical Journal 122, no. 3 (1956).

Cummins, Geraldine. The Fate of Colonel Fawcett. London: Aquarian Press, 1955.

Cutright, Paul Russell. The Great Naturalists Explore South America. New York: Macmillan, 1940.

Davis, Shelton H. Victims of the Miracle: Development and the Indians of Brazil. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1977.

Davson, H. M. The History of the 35th Division in the Great War. London: Sifton Praed, 1926.

De Camp, L. Sprague, and Willy Ley. Lands Beyond. New York: Rinehart, 1952.

Denevan, William M. Cultivated Landscapes of Native Amazonia and the Andes. New York: Oxford University Press, 2001.

Diacon, Todd A. Stringing Together a Nation: Candido Mariano da Silva Rondon and the Construction of a Modern Brazil, 1906–1930. Durham, N.C.: Duke University Press, 2004.

Diamond, Jared. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton, 1999.

Dickens, Charles. American Notes; and Pictures from Italy. New York: Macmillan, 1903.

Dillehay, Tom D., ed. Monte Verde: ALatePleistocene Settlement in Chile. 2 vols. Washington, D.C.: Smithsonian Institution Press, 1989-97.

Doyle, Arthur Conan. The Lost World: Being an Account of the Recent Amazing Adventures of Professor George E. Challenger, Lord John Roxton, Professor Summerlee, and Mr. E. D. Malone of the «Daily Gazette.» Edited by Ian Duncan. New York: Oxford University Press, 1998.

Driver, Felix. Geography Militant: Cultures of Exploration and Empire. Oxford, U.K.: Blackwell, 2001.

Dyott, George Miller. Man Hunting in the Jungle: Being the Story of a Search for Three Explorers Lost in the Brazilian Wilds. Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1930.

Dyott, George Miller. On the Trail of the Unknown: In the Wilds of Ecuador and the Amazon. London: Thornton Butterworth, 1926.

Dyott, George Miller. «The Search for Colonel Fawcett.» Geographical Journal 74, no. 6 (1929).

Ellis, John. Eye-Deep in Hell: Trench Warfare in World War I. New York: Pantheon, 1976.

Farwell, Byron. Burton: A Biography of Sir Richard Francis Burton. New York: Penguin, 1990.

Fawcett, Brian. Ruins in the Sky. London: Hutchinson, 1958.

Fawcett, Edward Douglas. Hartmann the Anarchist; or, The Doom of the Great City. New York: Arno Press, 1975.

Fawcett, Edward Douglas. The Secret of the Desert; or, How We Crossed Arabia in the Antelope. London: E. Arnold, 1895.

Fawcett, Edward Douglas. Swallowed by an Earthquake. London: E. Arnold, 1894. Fawcett, Percy Harrison. «At the Hot Wells of Konniar.» Occult Review, July 1925.

Fawcett, Edward Douglas. «Bolivian Exploration, 1913–1914.» Geographical Journal 45, no. 3 (1915).

Fawcett, Edward Douglas. Exploration Fawcett. London: Hutchinson, 1953.

Fawcett, Edward Douglas. «Explorations in Bolivia.» Geographical Journal 35, no. 5 (1910).

Fawcett, Edward Douglas. «Further Explorations in Bolivia: The River Heath.» Geographical Journal 37, no. 4 (1911).

Fawcett, Edward Douglas. «Gold Bricks at Badulla.» Blackwood's Magazine, March 1965.

Fawcett, Edward Douglas. «In the Heart of South America.» Pts. 1–4. Wide World Magazine, July-Oct. 1912.

Fawcett, Edward Douglas. «Journey to Morocco City.» Geographical Journal 19, no. 2 (1902).

Fawcett, Edward Douglas. «The Lost City of My Quest.» Blackwood's Magazine, Jan. 1933.

Fawcett, Edward Douglas. «A New Touring Ground: Morocco, the Country of the Future.» Pall Mall Magazine, Sept. 1902.

Fawcett, Edward Douglas. «Obsession.» Light, July 29,1922.

Fawcett, Edward Douglas. «The Occult Life.» Occult Review, Aug. 1923.

Fawcett, Edward Douglas. «The Passing of Trinco.» Blackwood's Magazine, Feb. 1959.

Fawcett, Edward Douglas. «The Planetary Control.» Occult Review, Dec. 1922.

Fawcett, Edward Douglas. «The Source of the River Heath.» Geographical Journal 47, no. 4 (1916).

Fawcett, Edward Douglas. «South American Forests.» Geographical Journal 40, no. 6 (1912).

Fawcett, Edward Douglas. «Survey Work on the Bolivia-Brazil Boundary.» Geographical Journal 35, no. 2 (1910).

Fawcett, Edward Douglas. «Survey Work on the Frontier Between Bolivia and Brazil.» Geographical Journal 33, no. 2 (1909).

Ferguson, John. Ceylon in 1893: Describing the Progress of the Island Since 1803, Its Present Agricultural and Commercial Enterprises, and Its Unequalled Attractions to Visitors, with Useful Statistical Information, Specially Prepared Map, and Upwards of One Hundred Illustrations. London: John Haddon, 1893.

Fifer, J. Valerie. Bolivia: Land, Location, and Politics Since 1825. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1972.

Fifer, J. Valerie. «Bolivia's Boundary with Brazil: A Century of Evolution.» Geographical Journal 132, no. 3 (1966).

Fifer, J. Valerie. «The Empire Builders: A History of the Bolivian Rubber Boom and the Rise of the House of Suarez.» Journal of Latin American Studies 2, no. 2 (1970).

Flanders, Judith. Inside the Victorian Home: A Portrait of Domestic Life in Victorian England. New York: W. W. Norton, 2003.

Fleming, Peter. Brazilian Adventure. New York: Grosset 8t Dunlap, 1933.

Flint, John E. Sir George Goldie and the Making of Nigeria. London: Oxford University Press, 1960.

Forsyth, Adrian, and Kenneth Miyata. Tropical Nature. New York: Charles Scribner's Sons, 1984.

Fraser, Robert. Victorian Quest Romance: Stevenson, Haggard, Kipling, and Conan Doyle. Plymouth, U.K.: Northcote House, 1998.

Freshfield, Douglas W., and W. J. L. Wharton, eds. Hints to Travellers, Scientific and General. 7th ed. London: Royal Geographical Society, 1893.

Furneaux, Robin. The Amazon: The Story of a Great River. London: Hamish Hamilton, 1969.

Galton, Francis. The Art of Travel; or, Shifts and Contrivances Available in Wild Countries. Harrisburg, Pa.: Stackpole Books, 1971.

Gilbert, Martin. Churchill: A Life. New York: Henry Holt, 1991.

Gilbert, Martin. The Somme: Heroism and Horror in the First World War. New York: Henry Holt, 2006.

Gillham, Nicholas W. A Life of Sir Francis Galton: From African Exploration to the Birth of Eugenics. New York: Oxford University Press, 2001.

Girouard, Mark. The Return to Camelot: Chivalry and the English Gentleman. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1981.

Glass, Frederick C. Adventures with the Bible in Brazil. New York: Loizeaux Brothers, 1943.

Glendinning, Victoria. Leonard Woolf: A Biography. New York: Free Press, 2006.

Gott, Richard. Land Without Evil: Utopian Journeys Across the South American Watershed. New York: Verso, 1993.

Goulding, Michael, Ronaldo Barthem, and Efrem Ferreira. The Smithsonian Atlas of the Amazon. Washington, D.C.: Smithsonian Institution Press, 2003.

Green, Martin Burgess. Dreams of Adventure, Deeds of Empire. New York: Basic Books, 1979.

Greenblatt, Stephen. Marvelous Possessions: The Wonder of the New World. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Guggisberg, F. G. The Shop: The Story of the Royal Military Academy. London: Cassell, 1900.

H.E. «The Rio Negro, the Casiquiare Canal, and the Upper Orinoco, September 1919-April 1920: Discussion.» Geographical Journal 58, no. 5 (1921).

Haggard, H. Rider. King Solomon's Mines. New York: Oxford University Press, 1989.

Halstead, John P. Rebirth of a Nation: The Origins and Rise of Moroccan Nationalism, 1912–1944. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1967.

Hambloch, Ernest. Here and There: A Medley of Memories. London: Johnson, 1968.

Hankey, Donald. A Student in Arms. New York: E. P. Dutton, 1917.

Hardenburg, W. E. The Putumayo, the Devil's Paradise; Travels in the Peruvian Amazon Region and an Account of the Atrocities Committed upon the Indians Therein. London: T. F. Unwin, 1912.

Hart, Peter. The Somme. London: Weidenfeld & Nicolson, 2005.

Haskins, Caryl. The Amazon: The Life History of a Mighty River. Garden City, NY: Doubleday, 1943.

Heath, Jeffrey M. The Picturesque Prison: Evelyn Waugh and His Writing. Kingston, Ont.: McGill-Queen's University Press, 1982.

Heaton, Paul Michael. Lamport & Holt. Newport, U.K.: Starling Press, 1986.

Hecht, Susanna. «Indigenous Soil Management and the Creation of Amazonian Dark Earths: Implications of Kayapo Practices.» In Amazonian Dark Earths: Origins, Properties, Management, edited by J. Lehmann et al. The Netherlands: Kluwer Academic, 2004.

Hecht, Susanna, and Alexander Cockburn. The Fate of the Forest: Developers, Destroyers, and Defenders of the Amazon. New York: Verso, 1989.

Heckenberger, Michael J. The Ecology of Power: Culture, Place, and Personhood in the Southern Amazon, A.D. 1000–2000. New York: Routledge, 2005.

Heckenberger, Michael J., et al. «Amazonia 1492: Pristine Forest or Cultural Parkland?» Science 301 (2003).

Heckenberger, Michael J., et al. «Of Lost Civilizations and Primitive Tribes, Amazonia: Reply to Meggers.» Latin American Antiquity 12, no. 3 (2001).

Heckenberger, Michael J., et al. «Village Size and Permanence in Amazonia: Two Archaeological Examples from Brazil.» Latin American Antiquity 10, no. 4 (1999).

Hefferman, Michael. «Geography, Cartography, and Military Intelligence: The Royal Geographical Society and the First World War.» Transactions of the Institute of British Geographers 21, no. 3 (1996).

Hemming, John. Amazon Frontier: The Defeat of the Brazilian Indians. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1987.

Hemming, John. Die If You Must: Brazilian Indians in the Twentieth Century. London: Macmillan, 2003.

Hemming, John. Red Gold: The Conquest of the Brazilian Indians. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1978.

Hemming, John. The Search for El Dorado. London: Michael Joseph, 1978.

Hobbes, Thomas. Leviathan. Edited and introduced by С. B. Macpherson. London: Penguin, 1985.

Hobhouse, Henry. Seeds of Wealth: Four Plants That Made Men Rich. Washington, D.C.: Shoemaker & Hoard, 2004.

Holmberg, Allan R. Nomads of the Long Bow: The Siriono of Eastern Bolivia. Garden City, N.Y.: Natural History Press, 1969.

Honigsbaum, Mark. The Fever Trail: In Search of the Cure for Malaria. New York: Farrar, Straus & Giroux, 2002.

Hopkirk, Peter. The Great Game: The Struggle for Empire in Central Asia. New York: Kodansha International, 1992.

Hopkirk, Peter. Trespassers on the Roof of the World: The Secret Exploration of Tibet. New York: Kodansha International, 1995.

Houghton, Walter E. The Victorian Frame of Mind, 1830–1870. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1957.

Huddleston, Lee Eldridge. Origins of the American Indians: European Concepts, 1492–1729. Austin: University of Texas Press, 1967.

Humboldt, Alexander von, and Aime Bonpland. Personal Narrative of Travels to the Equinoctial Regions of America, During the Years 1799–1804. Translated and edited by Thomasina Ross. 3 vols. Vol. 2. London: George Bell and Sons, 1885.

Huntford, Roland. Shackleton. New York: Carroll & Graf, 1998.

Huxley, Elspeth. Scott of the Antarctic. New York: Atheneum, 1978.

Jeal, Tim. Livingstone. New Haven, Conn.: Yale University Press, 2001.

Johnson, Donald S. Phantom Islands of the Atlantic: The Legends of Seven Lands That Never Were. New York: Walker, 1996.

Johnson, J. H. Stalemate! The Great Trench Warfare Battles of 1915–1917. London: Arms and Armour Press, 1995.

Kelly, John, ed. The Collected Letters of W. B. Yeats. Vol. 1. New York: Oxford University Press, 2005.

Keltie, J. Scott. «Thirty Years' Work of the Royal Geographical Society.» Geographical Journal 49, no. 5 (1917).

Kennedy, Dane. The Highly Civilized Man: Richard Burton and the Victorian World. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005.

Kigar, Paul Donovan. «The Phantom Trail of Colonel Fawcett.» Americas (April 1975).

Knox, Robert. An Historical Relation of Ceylon. Colombo: Tisara Prakasakayo, 1966.

Kricher, John C. A Neotropical Companion: An Introduction to the Animals, Plants, and Ecosystems of the New World Tropics. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1997.

Kuklick, Henrika. The Savage Within: The Social History of British Anthropology, 1885–1945. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1991.

Landes, David S. The Wealth and Poverty of Nations: Why Some Are So Rich and Some So Poor. New York: W. W. Norton, 1998.

Landor, A. Henry Savage. Across Unknown South America. 2 vols. London: Hodder & Stoughton, 1913.

Landor, A. Henry Savage. Everywhere: The Memoirs of an Explorer. New York: Frederick A. Stokes, 1924.

Larson, Erik. Thunderstruck. New York: Crown, 2006.

Las Casas, Bartolome de. A Short Account of the Destruction of the Indies. Translated and edited by Nigel Griffin. New York: Penguin, 1992.

Lathrap, Donald W. The Upper Amazon. London: Thames & Hudson, 1970.

Leal, Hermes. Coronel Fawcett: A Verdadeira Historia do Indiana Jones. Sao Paulo: Geracao Editorial, 1996.

Lestringant, Frank. Mapping the Renaissance World: The Geographical Imagination in the Age of Discovery. Translated by David Fausett. Berkeley: University of California Press, 1994.

Lightman, Bernard V., ed. Victorian Science in Context. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Lovell, Mary S. A Rage to Live: A Biography of Richard and Isabel Burton. New York: W. W. Norton, 1998.

Lyon, Patricia J., ed. Native South Americans: Ethnology of the Least Known Continent. Boston: Little, Brown, 1974.

MacGregor, Rob. Indiana Jones and the Seven Veils. New York: Bantam Books, 1991.

MacKenzie, John M., ed. Imperialism and Popular Culture. Manchester, U.K.: Manchester University Press, 1986.

Malcolm, Janet. The Silent Woman: Sylvia Plath and Ted Hughes. New York: Vintage Books, 1995.

Mann, Charles. «The Forgotten People of Amazonia.» Science 297 (2002).

Mann, Charles. «1491.» Atlantic Monthly, April 2002.

Mann, Charles. 1491: New Revelations of the Americas Before Columbus. New York: Vintage Books, 2006.

Mann, Charles. «The Good Earth: Did People Improve the Amazon Basin?» Science 287 (2000).

Mann, Charles. «The Real Dirt on Rainforest Fertility.» Science 297 (2002).

Marsh, Richard O. «Blond Indians of the Darien Jungle.» World's Work, March 1925.

Marsh, Richard O. White Indians of Darien. New York: G. P. Putnam's Sons, 1934.

Matthiessen, Peter. The Cloud Forest: A Chronicle of the South American Wilderness. New York: Penguin, 1996.

Maxtone-Graham, John. The Only Way to Cross. New York: Macmillan, 1972.

McCullough, David. The Path Between the Seas: The Creation of the Panama Canal, 1870–1914. New York: Simon & Schuster, 1977.

McIntyre, Loren. «The Commander and the Mystic.» South American Explorer (Spring 1996).

McNiven, Ian J., and Lynette Russell. Appropriated Pasts: Indigenous Peoples and the Colonial Culture of Archaeology. Lanham, Md.: AltaMira Press, 2005.

Meade, Marion. Madame Blavatsky: The Woman Behind the Myth. New York: G. P. Putnam's Sons, 1980.

Meggers, Betty J. Amazonia: Man and Culture in a Counterfeit Paradise. Washington, D. C: Smithsonian Institution Press, 1996.

Meggers, Betty J., and Clifford Evans. Archeological Investigations at the Mouth of the Amazon. Smithsonian Institution. Bureau of American Ethnology. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1957.

Metraux, Alfred. The Native Tribes of Eastern Bolivia and Western Matto Grosso. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1942.

Mill, Hugh Robert. The Record of the Royal Geographical Society, 1830–1930. London: Royal Geographical Society, 1930.

Millard, Candice. The River of Doubt: Theodore Roosevelt's Darkest Journey. New York: Doubleday, 2005.

Moennich, Martha L. Pioneering for Christ in Xingu Jungles. Grand Rapids, Mich.: Zondervan, 1942.

Moorehead, Alan. The White Nile. New York: Harper's Perennial, 2000.

Muffett, D. J. M. Empire Builder Extraordinary: Sir George Goldie. Isle of Man, U.K.: Shearwater Press, 1978.

Murray, James, and George Marston. Antarctic Days: Sketches of the Homely Side of Polar Life by Two of Shackleton's Men. London: Andrew Melrose, 1913.

Neves, Eduardo G., et al. «Historical and Socio-Cultural Origins of Amazonian Dark Earths.» In Amazonian Dark Earths: Origins, Properties, and Management, edited by J. Lehmann et al. The Netherlands: Kluwer Academic, 2004.

Neves, Eduardo G., et al. «The Timing of Terra Perta Formation in the Central Amazon: Archaeological Data from Three Sites.» In Amazonian Dark Earths: Explorations in Space and Time, edited by Bruno Glaser and William I. Woods. New York: Springer, 2004.

Nicholl, Charles. The Creature in the Map: A Journey to El Dorado. London: J. Cape, 1995.

Niven, Jennifer. The Ice Master: The Doomed 1913 Voyage of the Karluk. New York: Hyperion, 2000.

Oppenheim, Janet. The Other World: Spiritualism and Psychical Research in England, 1850–1914. New York: Cambridge University Press, 1985.

Pagden, Anthony. European Encounters with the New World. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1993.

Picchi, Debra. The Bakairi Indians of Brazil: Politics, Ecology, and Change. Prospect Heights, 111.: Wareland Press, 2000.

Pickover, Clifford A. Strange Brains and Genius: The Secret Lives of Eccentric Scientists and Madmen. New York: HarperCollins, 1999.

Price, Willard. The Amazing Amazon. New York: John Day Co., 1952.

Pritchett, V. S. The Tale Bearers: Literary Essays. New York: Random House, 1980.

Ralegh, Walter. The Discoverie of the Large, Rich, and Bewtiful Empyre of Guiana. Transcribed, annotated, and introduced by Neil Whitehead. Manchester, U.K.: Manchester University Press, 1997.

Reeves, Edward Ayearst. Maps and Map-Making. London: Royal Geographical Society, 1910.

Reeves, Edward Ayearst. The Recollections of a Geographer. London: Seeley, Service & Company, 1935.

Revkin, Andrew. The Burning Season: The Murder of Chico Mendes and the Fight for the Amazon Rain Forest. Washington, D.C.: Island Press, 2004.

Rice, Alexander Hamilton. «Further Explorations in the North-West Amazon Basin.» Geographical Journal 44, no. 2 (1914).

Rice, Alexander Hamilton. «The Recent Expedition of Dr. Hamilton Rice.» Geographical Journal 56, no. 1 (1920).

Rice, Alexander Hamilton. «The Rio Branco, Uraricuera, and Parima.» Geographical Journal 71, no. 2 (1928).

Rice, Alexander Hamilton. «The Rio Branco, Uraricuera, and Parima (Continued).» Geographical Journal 71, no. 3 (1928).

Rice, Alexander Hamilton. «The Rio Branco, Uraricuera, and Parima (Continued).» Geographical Journal 71, no. 4 (1928).

Rice, Alexander Hamilton. «The Rio Negro, the Casiquiare Canal, and the Upper Orinoco, September 1919-April 1920.» Geographical Journal 58, no. 5 (1921).

Riffenburgh, Beau. Nimrod: Ernest Shackleton and the Extraordinary Story of the 1907–1909 British Antarctic Expedition. London: Bloomsbury, 2004.

Roosevelt, Anna C. «Dating a Paleoindian Site in the Amazon in Comparison with Clovis Culture.» Science 275 (1997).

Roosevelt, Anna C. Moundbuilders of the Amazon: Geophysical Archaeology on Marajo Island, Brazil. San Diego, Calif.: Academic, 1991.

Roosevelt, Anna C. «Secrets of the Forest: An Archaeologist Reappraises the Past — and Future — of Amazonia.» Science 32 (1992).

Roosevelt, Anna C. ed. Amazonian Indians from Prehistory to the Present: Anthropological Perspectives. Tucson: University of Arizona Press, 1994.

Roosevelt, Anna C, et al. «Paleoindian Cave Dwellers in the Amazon: The Peopling of the Americas.» Science 272 (1996).

Roosevelt, Anna C, John Douglas, and Linda Brown. «The Migrations and Adaptations of the First Americans: Clovis and Pre-Clovis Viewed from South America.» In The First Americans: The Pleistocene Colonization of the New World, edited by Nina G. Jablonski. San Francisco: California Academy of Sciences, 2002.

Roosevelt, Theodore. Through the Brazilian Wilderness. New York: Charles Scribner's Sons, 1914.

Royal Geographical Society. «Colonel Fawcett's Expedition in Matto Grosso.» GeographicalJournal 71, no. 2 (1928).

Royal Geographical Society. «Dr. Hamilton Rice on the Rio Branco.» Geographical Journal 65, no. 3 (1925).

Royal Geographical Society. «The Monthly Record.» Geographical Journal 54, no. 2 (1919).

Royal Geographical Society. «The Monthly Record.» Geographical Journal 48, no. 4 (1916).

Royal Geographical Society. «The Monthly Record.» Geographical Journal 41, no. 6 (1913).

Ryan, Simon. The Cartographic Eye: How Explorers Saw Australia. Cambridge, U.K.: Cambridge University Press, 1996.

Schurz, W. L. «The Distribution of Population in the Amazon Valley.» Geographical Review 15, no. 2 (1925).

Semple, Ellen C. Influences of Geographic Environment on the Basis of Ratzels System of Anthropo-geography. New York: Henry Holt, 1911.

Shackleton, Ernest Henry. The Heart of the Antarctic: Being the Story of the British Antarctic Expedition, 1907–1909. 2 vols. London: W. Heinemann, 1909.

Simon, Pedro. The Expedition of Pedro de Ursua & Lope de Aguirre in Search of El Dorado and Omagua in 1560-1. Edited by William Bollaert. London: Hakluyt Society, 1861.

Sims, George R., ed. Living London: Its Work and Its Play, Its Humour and Its Pathos, Its Sights and Its Scenes. 3 vols. London: Cassell, 1901-3.

Slater, Candace. Entangled Edens: Visions of the Amazon. Berkeley: University of California Press, 2002.

Smith, Anthony. Explorers of the Amazon. New York: Viking, 1990.

Sobel, Dava. Longitude: The True Story of a Lone Genius Who Solved the Greatest Scientific Problem of His Time. New York: Walker, 1995.

Staden, Hans. Hans Staden: The True History of His Captivity. Translated and edited by Malcolm Letts. London: George Routledge, 1928.

Stanley, Henry M. How I Found Livingstone: Travels, Adventures, and Discoveries in Central Africa, Including Four Months' Residence with Dr. Livingstone. London: Sampson Low, Marston, Low, & Searle, 1872.

Stashower, Daniel. Teller of Tales: The Life of Arthur Conan Doyle. New York: Henry Holt, 1999.

St. Clair, David. The Mighty, Mighty Amazon. London: Souvenir Press, 1968.

Stepan, Nancy. The Idea of Race in Science: Great Britain, 1800–1960. Hamden, Conn.: Archon Books, 1982.

Stevens, Albert William. «The Hydroplane of the Hamilton Rice Expedition, 1924-25.» GeographicalJournal 68, no. r (1926).

Steward, Julian H., ed. Handbook of South American Indians. Vol. 3, The Tropical Forest Tribes. Washington, D.C.: Smithsonian Institution, 1948.

Steward, Julian H., and Louis С. Faron. Native Peoples of South America. New York: McGraw-Hill, 1959.

Stocking, George, Jr. Race, Culture, and Evolution: Essays in the History of Anthropology. Chicago: University of Chicago Press, 1968.

Stocking, George, Jr. Victorian Anthropology. New York: Free Press, 1987.

Suarez, Pedro, M. Eduardo Lembcke, and Percy Harrison Fawcett. «Further Explorations in Bolivia: The River Heath: Discussion.» Geographical Journal 37, no. 4 (1911).

Swanson, John W. «The Radio-telegraphy of the Hamilton Rice Expedition, 1924-25.» Geographical Journal 67, no. 6 (1926).

Swanson, John W. «The Wireless Receiving Equipment of the Hamilton Rice Expedition, 1919-20.» Geographical Journal 60, no. 3 (1922).

Temple, Robert. «E. Douglas Fawcett: The English Jules Verne.» British Heritage, Feb./March 1985.

Todorov, Tzvetan. The Conquest of America. Norman: University of Oklahoma Press, 1999.

Trevelyan, Raleigh. Sir Walter Raleigh. New York: Henry Holt, 2004.

Twain, Mark. Following the Equator: A Journey Around the World. Hartford, Conn.: American Publishing, 1897.

Ure, John. Trespassers on the Amazon. London: Constable, 1986.

U.S. Department of State. Slavery in Peru: Message from the President of the United States Transmitting Report of the Secretary of State, with Accompanying Papers, Concerning the Alleged Existence of Slavery in Peru. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1913.

Verne, Henry. Bob Moran and the Fawcett Mystery. New York: Roy Publishers, 1956.

Villas Boas, Orlando, and Claudio Villas Boas. Xingu: The Indians, Their Myths. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1973.

Viveiros de Castro, Eduardo Batalha. From the Enemy's Point of View: Humanity and Divinity in an Amazonian Society. Translated by Catherine V. Howard. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

Waldman, Carl, and Alan Wexler. Who Was Who in World Exploration. New York: Facts on File, 1992.

Walker, Lynne. «The Royal Geographical Society's House: An Architectural History.» Geographical Journal 146, no. 2 (1980).

Wallace, Alfred Russel. A Narrative of Travels on the Amazon and Rio Negro, with an Account of the Native Tribes, and Observations on the Climate, Geology, and Natural History of the Amazon Valley. New York: Greenwood Press, 1969.

Walters, Alan. Palms and Pearls; or, Scenes in Ceylon. London: Bentley, 1892.

Washington, Peter. Madame Blavatsky's Baboon: A History of the Mystics, Mediums, and Misfits Who Brought Spiritualism to America. New York: Schocken Books, 1995.

Weinstein, Barbara. The Amazon Rubber Boom, 1850–1920. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1983.

Whitmore, Timothy Charles. An Introduction to Tropical Rain Forests. Oxford, U.K.: Oxford University Press, 1998.

Wilford, John Noble. The Mapmakers. New York: Vintage Books, 2000.

Williams, Misha. AmaZonia. London: Misha Williams, 2004.

Willis, J. C. Ceylon: A Handbook for the Resident and the Traveller. Colombo: Colombo Apothecaries, 1907.

Wilson, A. N. The Victorians. New York: W. W. Norton, 2003.

Wilson, David J. Indigenous South Americans of the Past and Present: An Ecological Perspective. Boulder, Colo.: Westview Press, 1999.

Winter, Denis. Death's Men: Soldiers of the Great War. New York: Penguin, 1979.

Wolf, Howard, and Ralph Wolf. Rubber: A Story of Glory and Greed. New York: Covici, Friede, 1936.

Wood, Michael. Conquistadors. Berkeley: University of California Press, 2000.

Woods, William I., and Joseph M. McCann. «The Anthropogenic Origin and Persistence of Amazonian Dark Earths.» Yearbook Conference of Latin Americanist Geographers 25 (1999).

Woolf, Charles M. «Albinism (OCA2) in Amerindians.» Yearbook of Physical Anthropology 48 (2005).

Zweig, Paul. The Adventurer. Pleasantville, N.Y.: Akadine Press, 1999

Примечания

1

Перевод с итальянского Н. Ставровской.

2

Несмотря на то что многие свои экспедиции Фосетт совершил уже после смерти королевы Виктории в 1901 году, его часто называют викторианским путешественником. Он не только возмужал в викторианский период: он был, почти во всех смыслах, буквально пропитан викторианской этикой и свойственным тогдашней эпохе духом первооткрывательства. (Примеч. автора)

3

Конан Дойл, примечания к «Затерянному миру»; Перси Гаррисон Фосетт, «Неоконченное путешествие». Об истоках отношений между Перси Фосеттом и Конан Дойлом известно мало. В «Неоконченном путешествии» указано, что Конан Дойл посетил одну из лекций Фосетта, которую тот прочел перед членами Королевского географического общества. В одном из писем к Конан Дойлу Фосетт вспоминает, как тот пытался связаться с ним, когда писал свой «Затерянный мир», но ему вынуждена была ответить Нина, так как сам Фосетт находился в то время в джунглях. В «Аннотированном „Затерянном мире“», вышедшем в 1996 году, Рой Пайлот и Элвин Родин подчеркивают, что Фосетт был «хорошо известен Конан Дойлу», и даже перечисляют множество сходных черт между Фосеттом и героем романа — вымышленным путешественником Джоном Рокстоном. Любопытно, что Перси, возможно, не был единственным из Фосеттов, оказавшим влияние на это знаменитое произведение Конан Дойла. В 1894 году, за два десятка лет до публикации «Затерянного мира», Эдвард, брат Фосетта, выпустил книгу «Поглощенные землетрясением» — роман, где также рассказывается о людях, обнаруживших скрытый от посторонних глаз мир, где обитают доисторические динозавры. В своей статье, опубликованной в «Бритиш Хэритэйдж» в 1985 году, писатель Роберт К. Дж. Темпл, литературный душеприказчик Эдварда Фосетта, обвиняет Конан Дойла в «бесстыдном» заимствовании сюжета ныне почти забытого романа Эдварда. (Примеч. автора)

4

Перевод H. Волжиной.

5

Источник моих описаний «Вобана» и жизни на борту океанских лайнеров того времени — в частности, брошюра компании «Лэмпорт и Хольт» «Южная Америка: земля новых возможностей, континент захватывающих чудес, рай для туристов», работа Хитона «Лэмпорт и Хольт» и книга Макстона-Грэма «Единственный путь на ту сторону». (Примеч. автора)

6

Перевод М. Лозинского.

7

Понсе де Леон — соратник Колумба, губернатор Пуэрто-Рико и Гаити.

8

Здесь и далее цитаты из «Неоконченного путешествия» Фосетта приводятся по опубликованному русскому переводу С. Серпинского.

9

Такой выступ, по английской примете, предвещает раннее вдовство.

10

Клуб для девочек-скаутов, основанный в 1910 г.

11

Намек на стандартные вопросы анкеты, заполнявшейся при въезде в США.

12

Описания Амазонки я почерпнул из нескольких источников. В их числе: Гулдинг, Бартем и Феррейра. Смитсонов атлас Амазонии; Ревкин. «Испепеляющий сезон»; Хаскинс. Амазонка; Уитмор. Тропические дождевые леса: введение; Бейтс. Натуралист на Амазонке; Прайс. Диковинная Амазонка. (Примеч. автора)

13

В основе моего описания экспедиции 1996 года — мои интервью с Джеймсом Линчем и членами его команды, а также информация из книги Леала «Полковник Фосетт». (Примеч. автора)

14

Система, позволяющая вести цифровую запись с телевизора и обмениваться такими записями.

15

Более подробное обсуждение научных дискуссий о проблеме развитых цивилизаций Амазонии см. в работе Манна «1491». (Примеч. автора)

16

Новостной тележурнал. Выпускается компанией Си-би-эс с 1968 г.

17

Один из старейших колледжей Оксфорда.

18

Подробности, касающиеся викторианских обычаев и этики, см. в руководстве 1865 г. «Обыкновения хорошего общества», в книге Кэмпбелла «Этикет хорошего общества» и книге Бристоу «Порок и бдительность». (Примеч. автора)

19

Подробности о Шри-Ланке 1890-х я почерпнул из различных книг того времени, в числе которых: Фергюсон. Цейлон в 1893 году; Уиллис. Цейлон; Кейв. «Золотые лепестки». (Примеч. автора)

20

Из газетной статьи в альбоме вырезок Фосетта, семейный архив Фосеттов. (Примеч. автора)

21

Святая святых (лат.).

22

Мавзолеи у буддистов.

23

Стив Кемпер, сообщение 1995 г. «Поминки по Фосетту», лично предоставлено С. Кемпером автору данной книги. (Примеч. автора)

24

Сведения об истории карт и географии я главным образом почерпнул из следующих работ: Уилфорд. Создатели карт; Собел. Долгота; Бергрин. За краем света; де Камп и Лей. Земли по ту сторону. (Примеч. автора)

25

Чаще василиску приписывают способность убивать не дыханием, а взглядом.

26

Иез. 38: 9

27

Перевод с латыни H. Горелова.

28

Сведения об истории КГО см. в: Милл. Заметки по истории Королевского географического общества; Кэмерон. До самых дальних краев земли; Келти. Тридцать лет работы Королевского географического общества. (Примеч. автора)

29

Дата установлена по письму министерства обороны 1901 года, адресованному секретарю Королевского географического общества; местоположение гостиницы упомянуто у Ривза в его «Воспоминаниях географа». (Примеч. автора)

30

Описания Ривза и его курса я почерпнул главным образом из его мемуаров «Воспоминания географа», а также из его опубликованных лекций «Карты и картография». (Примеч. автора)

31

Плоская горизонтально расположенная зеркальная поверхность, используемая при астрономических наблюдениях.

32

Более подробные сведения о том, как эти руководства формировали мировоззрение викторианцев, см. в: Драйвер. Солдат географии. (Примеч. автора)

33

Информацию об «инструментах», которыми пользовались первые антропологи, я почерпнул главным образом из «Советов путешественникам» (издание 1893 г.) и пособия 1874 г. «Заметки и задачи по антропологии», составленного Британской ассоциацией развития науки. (Примеч. автора)

34

Hooked on the Outdoors, Backpacker, The Outdoors at Your Doorstep.

35

Подробности о работе Фосетта на британскую разведку я почерпнул из его марокканского дневника за 1901 г., хранящегося в семейном архиве Фосеттов. (Примеч. автора)

36

Мои сведения о Картографическом отделе по Индии и его агентах взяты преимущественно из книг Хопкирка «Большая игра» и «Вторгшиеся на крышу мира». (Примеч. автора)

37

В «Неоконченном путешествии» Фосетт выводит Чиверса под именем Чалмерс. (Примеч. автора)

38

Перевод С. Серпинского

39

Канзасский городок, где много лет снимался популярный сериал из жизни Дикого Запада.

40

Источник моих описаний амазонского фронтира и каучуковой лихорадки — несколько работ, в числе которых: Фурне. Амазонка; Хемминг. Амазонский фронтир; Сент-Клер. Могучая, могучая Амазонка. (Примеч. автора)

41

Мое интервью с Альдо Мусаччио, соавтором статьи «Бразилия в международной торговле каучуком, 1870–1930», опубликованной в книге «От серебра до кокаина: латиноамериканские товарные цепочки и построение мировой экономики, 1500–2000», под ред. Стивена Топика, Карлоса Маришаля и Зефира Франка. Дархем (Сев. Каролина): «Duke University Press», 2006. (Примеч. автора)

42

Описания животных и, в частности, насекомых Амазонии см. в: Форсит и Мията. Природа тропиков; Катрайт. Великие натуралисты исследуют Южную Америку; Кричер. Спутник путешественника в неотропические регионы; Миллард. Река Сомнения. (Примеч. автора)

43

От tabanos (исп.) — слепни.

44

Аллюзия на Книгу Исайи: «Нет мира нечестивым» (48: 22,57: 21).

45

Британский актер, звезда Голливуда 50-60-х гг.

46

Серебряная чашка — в Англии традиционный подарок на крестины.

47

Цитаты из дневников и записных книжек приводятся по частным бумагам семейства Фосетт. (Примеч. автора)

48

См.: Фосетт. Неоконченное путешествие. Более подробную информацию об этом путешествии см. в книге Фосетта «Экспедиции в Боливию» и его четырехтомнике «В сердце Южной Америки». (Примеч. автора)

49

Конан Дойл, примечания к «Затерянному миру». В числе других мест, легших в основу ландшафта романа, обычно называют венесуэльскую гору Рорайма. (Примеч. автора)

50

Тридцать восемь лет спустя выяснилось, что на самом деле Фосетт и его спутники оказались в нескольких милях от главного истока. Как заметил Брайан Фосетт, «мой отец испытал бы горькое разочарование». (Примеч. автора)

51

Игра слов: verde (порт.) — зеленый, так что телеграмму можно понять как «Зеленый ад покорен».

52

Фосетт. К вопросу об экспедиции в бассейн Амазонки, (проект), 13 апреля 1924 г., КГО. (Примеч. автора)

53

Земляничное мороженое с шоколадом и ванилью, получившее распространение после того, как в конце XIX в. итальянские иммигранты привезли его рецепт в Америку.

54

Подробности о Мюррее см. в: Риффенбург. Нимврод; Наивен. Властелин льда; У капитана Бартлетта нет перспектив. «Вашингтон пост», 6 июля 1914 г.; Шеклтон. Сердце Антарктики; Мюррей и Марстон. Антарктические дни. (Примеч. автора)

55

Эту и все другие цитаты из записей Мюррея, которые он вел в экспедиции 1911 г., см. в его дневнике, Собрание Уильяма Лейрда Маккинли, НБШ. (Примеч. автора)

56

Калабар — город на юго-востоке нынешней Нигерии.

57

Воспоминания Костина и Фосетта об этом эпизоде расходятся в некоторых мелких деталях. Так, Фосетт вспоминал, что один из его спутников в конце концов перевез его через реку на каноэ. (Примеч. автора)

58

Твердь земная (лат.).

59

Подробности о первой встрече коренных жителей Америки с европейцами, а также о дискуссиях между Лас-Касасом и Сепульведой см. в: Хаддлстон. Происхождение американских индейцев; Тодоров. Завоевание Америки; Пагден. Встречи европейцев с Новым Светом; Гринблат. Изумительные приобретения. (Примеч. автора)

60

Британская ассоциация развития науки, «Заметки и задачи по антропологии». Эту расистскую точку зрения на коренных американцев разделяли не только в Викторианской Англии. В 1909 г. доктор Герман фон Игеринг, научный директор музея Сан-Паулу, заявил, что, поскольку индейцы не вносят вклад «ни в труд, ни в прогресс», у Бразилии «нет иного пути, кроме как уничтожить их». (Примеч. автора)

61

Описания взглядов викторианцев на расовые проблемы я почерпнул из нескольких прекрасных книг, в числе которых: Стокинг. Викторианская антропология; Куклик. Внутренний дикарь; Степан. Понятие расы в науке; Кеннеди. Цивилизованный человек. (Примеч. автора)

62

Обитатели Огненной Земли (Тьерра-дель-Фуэго).

63

Согласно Библии, в 722 г. до н. э. ассирийская армия изгнала и рассеяла десять колен северного Израильского царства. Их дальнейшая судьба долго оставалась тайной для ученых. В середине XVII века Антонио де Монтесинос, еврей-сефард, избежавший рук инквизиции, заявил, что обнаружил потомков этих колен в амазонских джунглях — на земле, где «никогда не обитали люди». Он сообщал, что некоторые из индейцев говорили ему по-древнееврейски: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един есть» (Первая заповедь Моисея (Втор. 6:4); начало иудейской молитвы «Шма» («Внемли»). — Примеч. перев.). Влиятельный европейский раввин и ученый Менассех бен Израэль позже благосклонно принял рассказ Монтесиноса, и многие решили, что американские индейцы, чьи предки, как долгое время считалось, когда-то жили в западном мире, на самом деле были евреями. В 1683 г. Уильям Пени, квакер и основатель Пенсильвании, объявил, что он «готов поверить», что индейцы действительно происходят «от корня десяти колен Израилевых». Эти теории поддерживали также мормоны, считавшие, что часть индейцев происходит от мигрировавших евреев. (Примеч. автора)

64

Знаменитый шведский антрополог барон Эрланд Норденшельд позже писал, что Фосетт «совершил важное открытие, обнаружив туземное племя… — которое никогда прежде не посещал белый человек». (Примеч. автора)

65

Перевод К. Бальмонта.

66

Новоанглийский город Ньюпорт в конце XIX века являлся фешенебельным морским курортом.

67

Подробности см. в исчерпывающей работе Хемминга «В поисках Эльдорадо». Также см.: Вуд. Конкистадоры; Смит. Исследователи Амазонии; Сент-Клер. Могучая, могучая Амазонка. (Примеч. автора)

68

Теолог Сепульведа позже отверг «уникальное мастерство» индейцев (ацтеков, инков и т. п.), заметив, что «звери, птицы и пауки» также способны создавать «конструкции, какие ни единое творение рук человеческих не в силах вполне повторить». (Примеч. автора)

69

Фосетт — Гарольду Ларджу, 16 октября 1923 г., машинописные выдержки из переписки Фосетта, семейный архив Фосеттов. (Примеч. автора)

70

Собственный перевод этого документа я сверил с более авторитетным переводом, выполненным Изабель, женой Ричарда Бертона: он включен во второй том его «Путешествий по нагорьям Бразилии». (Примеч. автора)

71

«Письма британского полковника, повествующего о чудовищной бойне». Из альбома вырезок Фосетта, без даты, без места публикации. Семейный архив Фосеттов. (Примеч. автора)

72

Хемминг. История моей жизни. Генри Гарольд Хемминг — отец Джона Хемминга, выдающегося историка, позже возглавившего Королевское географическое общество. (Примеч. автора)

73

В «Неоконченном путешествии» Брауну и Холту присвоены псевдонимы. Первый назван Батчем Рейли, второй — Фелипе. (Примеч. автора)

74

Последняя строка стихотворения «Осада фей». Перевод Э. Ермакова.

75

The Occult Review.

76

The Times-Picayune — новоорлеанская газета, одна из старейших в США.

77

Очень занят (порт.).

78

«Лос-Анджелес таймс», 3 декабря 1925 г. По мнению современных серпентологов, на самом деле невозможно определить, ядовита ли змея, лишь на основании того, кровоточит ли оставленная ее укусом ранка. (Примеч. автора)

79

Чулымцы — малочисленная тюркская народность, проживающая в Томской области.

80

Стивенс. Гидроплан экспедиции Гамильтона Раиса. Любопытно, что в 1932 г. Стивенс во время полета на воздушном шаре, наполненном горячим воздухом, стал первым фотографом, сумевшим запечатлеть тень Луны на земле во время солнечного затмения. Кроме того, в 1935 г. он побил мировой рекорд высоты подъема на воздушном шаре: этот рекорд оставался непревзойденным еще двадцать один год. (Примеч. автора)

81

Мф. 5: 6.

82

Рассказ о смерти Петерсена основан на моих интервью с Эдуардо Невесом и газетных сообщениях. (Примеч. автора)

83

Полковник (порт.).

84

В России вышел под названием «Индиана Джонс и невидимый город».

85

Американский летчик Чарльз Линдберг в 1927 г. совершил первый в истории трансатлантический перелет.

86

Сесиль Блаунт де Милль (1881–1959) — американский кинорежиссер, создатель множества приключенческих фильмов, а также фильмов на сюжеты из древней истории. Поражал современников огромной по тем временам массовкой.

87

Мф. 28:20.

88

Музей археологии и этнографии при Гарвардском университете, названный в честь филантропа Джорджа Пибоди (1795–1869).

89

Герой американского мультипликационного сериала.

90

В 1998 г. Важуви рассказал похожую историю британскому путешественнику Бенедикту Аллену, который снял для Би-би-си фильм о своей экспедиции, назвав его «Кости полковника Фосетта». (Примеч. автора)

91

Гарольд Николсон (1886–1968) — английский дипломат, писатель, политик.

92

Подробности об этой секте я узнал из книги Леала «Полковник Фосетт», а также из ряда собственных интервью. (Примеч. автора)

93

Более подробные сведения об открытиях Хекенбергера см. в его «Экологии власти». (Примеч. автора)

94

Мои описания того переворота, который произошел недавно в археологии Амазонского региона, основаны на моих интервью со многими антропологами и другими учеными, работающими либо работавшими в данной области. В их числе: Уильям Деневан, Кларк Эриксон, Сюзанна Хехт, Майкл Хекенбергер, Эдуардо Невес, Джеймс Петерсен, Анна Рузвельт и Нил Уайтхед. Кроме того, массу информации я почерпнул из множества опубликованных работ этих и других специалистов. См., напр.: Рузвельт. Тайны леса; Она же. Строители амазонских курганов; Невес. Определение времени образования terra perta в Центральной Амазонии; Время и сложные системы в исторической экологии. Под ред. Бали и Эриксона. Общий обзор последних научных достижений, которые переворачивают многие бытовавшие до сих пор представления о доколумбовой Америке, см. в работе Манна «1491». (Примеч. автора)

95

Группа археологов заявляла, что на одном из участков раскопок в чилийском Монте-Верде имеются следы присутствия здесь человека более тридцати двух тысяч лет назад. Если это подтвердится, то подобная находка нанесет очередной удар общепринятой теории о том, как и когда были впервые заселены Северная и Южная Америка. (Примеч. автора)

96

Интервью с автором. (Примеч. автора)

Content

Дэвид Гранн
«Затерянный город Z. Повесть о гибельной одержимости Амазонией»

Пролог

Глава 1 Мы вернемся

Глава 2 Исчезновение

Глава 3 Поиски начинаются

Глава 4 Погребенное сокровище

Глава 5 Белые пятна на карте

Глава 6 Ученик

Глава 7 Сублимированное мороженое и адреналиновые носки

Глава 8 В глубь Амазонии

Глава 9 Секретные документы

Глава 10 Зеленый ад

Глава 11 Лагерь мертвой лошади

Глава 12 В руках богов

Глава 13 Выкуп

Глава 14 Дело о Z

Глава 15 Эльдорадо

Глава 16 Запертый ящик

Глава 17 Мир сошел с ума

Глава 18 Одержимые наукой

Глава 19 Неожиданный ключ

Глава 20 Не страшись неудачи

Глава 21 Последний свидетель

Глава 22 Мертвым или живым

Глава 23 Кости полковника

Глава 24 Потусторонний мир

Глава 25 Z

Благодарности

Замечание об источниках

Неопубликованные источники

Иллюстрации

Избранная библиография

Примечания