Рэй Дуглас Брэдбери

Обратный ход

— Все!

— И я!

Откинувшись на подушки, они уставились в потолок. Прошло немало времени, прежде чем им удалось отдышаться.

— Это было изумительно, — сказала она.

— Изумительно, — повторил он. Наступила еще одна пауза; созерцание потолка продолжалось.

В конце концов она произнесла:

— Было изумительно, только…

— Что значит «только»? — не понял он.

— Было изумительно, — повторила она. — Только теперь все пошло прахом.

— Что пошло прахом?

— Наша дружба, — сказала она. — Ей цены не было, а теперь мы ее потеряли.

— Я так не считаю, — возразил он.

Она с особым вниманием изучала потолок.

— Да, — выговорила она, — это был дар свыше. Самый настоящий. Сколько мы дружили, год? Вот идиоты. Что мы натворили?

— Мы не идиоты, — сказал он.

— Я говорю то, что думаю. В минуты слабости.

— Нет, в минуты страсти, — сказал он.

— Называй как хочешь, — продолжала она, — но мы все испортили. Когда это началось? Год назад, верно? У нас были великолепные, чисто приятельские, дружеские отношения. Вместе ходили в библиотеку, играли в теннис, пили пиво, а не шампанское, и какой-то мимолетный час все это перечеркнул.

— Тебе меня не убедить, — сказал он.

— А ты задумайся, — сказала она. — Оглянись на этот час и на прошедший год. Настройся на мою волну.

Он смотрел в потолок, силясь увидеть ее волну.

Через некоторое время у него вырвался вздох.

Тогда она спросила:

— Хочешь сказать «да, я согласен»?

Он кивнул; она этого не увидела, но почувствовала.

Лежа каждый на своей подушке, они долго смотрели в потолок.

— Как бы нам вернуть все назад? — спросила она. — Надо же, какая глупость. Будто мы с тобой не знали, как это бывает у других. Прекрасно видели, как близость убивает дружбу, но нас это не остановило. Какие будут мысли? Что нам теперь делать?

— Выбраться из постели, — сказал он, — и по-быстрому приготовить завтрак.

— Это не выход, — ответила она. — Полежим тихо — может, что-нибудь придумаем.

— Я от голода извелся, — запротестовал он.

— А я, можно подумать, не извелась! Я еще больше извелась. В ожидании ответа.

— И что ты предлагаешь? А это что за звуки?

— Кажется, я заплакала. Какая нелепая потеря. Да, я плачу.

Прошло еще немало времени; он зашевелился.

— У меня созрела безумная мысль, — сказал он.

— Какая?

— Если мы и дальше будем лежать на подушках, пялиться в потолок, сравнивать последний час, последнюю неделю и последний год, рассуждать, как мы дошли до такого состояния, — ответ, вполне возможно, найдется сам собой.

— Каким образом?

— Надо придать интиму обратный ход.

— Это как?

— Очень просто. Интимные разговоры обычно ведутся поздно вечером, а порой и за полночь. Между мужем и женой, между влюбленными. А в нашем случае нужно пройти обратный путь. Если мы оглянемся на десять часов вчерашнего вечера, потом на шесть, потом на двенадцать дня — может, и сотрем все, что натворили. Включим обратный ход — и все.

Она выдавила слабый смешок.

— Что ж, давай попробуем, — сказала она. — Что для этого нужно сделать?

— Лечь на спину, голову — на подушку, расслабиться и, глядя в потолок, начать беседу.

— С чего начнем?

— Закрой глаза и говори, что на ум придет.

— Только не про эту ночь, — сказала она. — Если мы на ней зациклимся, то увязнем еще больше.

— Не касайся последнего часа, — предложил он, — в крайнем случае, его можно вскользь упомянуть, а потом перейти к началу вечера.

Закрыв глаза и вытянув руки вдоль туловища, она сжала кулаки.

— По-моему, виной всему эти свечи, — произнесла она.

— Какие еще свечи?

— Напрасно я их купила. Напрасно зажгла. У нас с тобой впервые был ужин при свечах. А вдобавок шампанское вместо пива — это большая ошибка.

— Ужин при свечах, — повторил он. — Шампанское. Да, в самом деле.

— Время было позднее. Обычно ты так долго не засиживался. Мы расставались, а с утра пораньше шли на корт или в библиотеку. Но ты задержался дольше обычного, и мы открыли вторую бутылку шампанского.

— Больше никаких вторых бутылок, — сказал он.

— Свечи — в помойку, — продолжила она. — Но скажи, пожалуйста, каков был прошедший год?

— Супер, — ответил он. — У меня никогда не было такого приятного общества, такой теплой компании.

— У меня тоже, — сказала она. — Кстати, где мы познакомились?

— А то ты не знаешь! В библиотеке. Я целую неделю смотрел, как ты бродишь вдоль стеллажей — чуть ли не каждый день. Было такое впечатление, будто ты что-то искала. Причем не книгу.

— Может, и так, — согласилась она. — Может, я искала тебя. Ты подсматривал, как я бродила вдоль стеллажей, а я подсматривала, как ты штудировал книжки. Первая фраза, с которой ты ко мне обратился, звучала так: «Вам нравится Джейн Остин?» Совершенно не мужской вопрос. Мужчины обычно не читают Джейн Остин, а если читают, то никогда в этом не признаются и уж тем более не используют ее в качестве приманки.

— Никто и не собирался ловить тебя на крючок, — сказал он. — Просто мне показалось: вот идет любительница Джейн Остин, а может, даже Эдит Уортон. Вопрос был вполне естественный.

— С этого момента, — сказал она, — все и закрутилось. Помню, мы вместе пошли вдоль стеллажей, и ты снял с полки редкое издание Эдгара По, чтобы мне показать. Я всегда была довольно равнодушна к Эдгару По, но ты так его нахваливал, что совершенно меня покорил. На другой же день я начала читать этого мизантропа.

— Вот видишь, — сказал он. — Джейн Остин, Эдит Уортон, Эдгар По. Вполне подходящие имена для интеллигентного общества.

— А потом ты спросил, играю ли я в теннис, и я сказала «да». Ты сказал, что предпочитаешь бадминтон, но со мной готов и в теннис играть. Мы начали ходить на корт, это было такое удовольствие… Думаю, на этой неделе у нас была еще одна ошибка: мы впервые встали с тобой вдвоем против другой пары.

— Точно, это непростительная ошибка. Пока мы сражались друг против друга, у нас и в мыслях не было никаких ужинов с шампанским при свечах. Может, я слегка преувеличиваю, но мои вечные проигрыши как-то мешали нашему сближению.

Она тихо посмеялась.

— Что ж, тогда и я скажу. Когда мы с тобой вчера победили в паре, я почти сразу побежала в магазин и купила свечи.

— Надо же, — удивился он.

— Вот так-то, — сказала она. — Странная штука жизнь, верно? — Глядя в потолок, она помолчала. — Приближаемся?

— Куда?

— К тому моменту, с которого все началось. Год назад, месяц назад, неделю назад. Я склоняюсь к последнему.

— Давай дальше, — попросил он.

— Нет, теперь ты, — сказала она. — Не отмалчивайся.

— Ну ладно. Помню, как мы с тобой ездили в теннисный клуб и обратно. Ночевать не остались ни разу. Нам просто было в кайф мчаться в открытой машине, вдоль моря, с ветерком; я в жизни столько не смеялся.

— Да, — протянула она. — Это тоже существенно, правда? Когда начинаешь перебирать в уме своих знакомых и разные события, смешное вспоминается в первую очередь. А мы с тобой хохотали до упаду.

— А еще ты ходила на мои лекции и ни разу не заснула.

— Как можно? Ты блестящий оратор!

— Не преувеличивай, — сказал он. — Гений — возможно, но не блестящий оратор.

Она еще раз посмеялась.

— В последнее время ты чрезмерно увлекался Бернардом Шоу.

— А что, заметно?

— Еще как, но я не против. Хоть гений, хоть оратор, но в аудитории ты просто неподражаем.

— Как ты считаешь, мы продвигаемся? — спросил он.

— По-моему, приблизились вплотную, — сказала она. — Меня, можно сказать, отбросило на полгода назад. Если будем продолжать в том же духе, вернемся в прошлое на целый год. И тогда все, что между нами было сегодня, покажется не более чем яркой, милой и глупой игрой воображения.

— Красиво говоришь, — заметил он. — Давай дальше.

— И еще вот что, — продолжила она. — Сколько мы с тобой путешествовали — завтрак на взморье, обед в горах, ужин в Палм-Спрингс, — но к полуночи всегда возвращались домой: ты высаживал меня у дверей и ехал к себе.

— Совершенно верно. Отличные были поездки. Ну ладно, — сказал он, — а теперь-то какие у тебя ощущения?

— Мысленно я там, — ответила она. — Хорошая была задумка — включить обратный ход.

— Мысленно ты опять в библиотеке, бродишь туда-сюда в одиночку?

— Да.

— Скоро я к тебе присоединюсь, — сказал он. — Только уточним один момент.

— Какой?

— Завтра в двенадцать у нас теннис, но на этот раз мы сыграем одиночную игру, как прежде: я выиграю, а ты продуешь.

— Откуда такая уверенность? В двенадцать. Теннис. Как прежде. А больше ничего не хочешь?

— Если продуешь — с тебя пиво, не забудь.

— Пиво, — повторила она. — Ладно. Что еще? Или мы уже друзья?

— В каком смысле?

— Ну, мы с тобой друзья?

— Конечно.

— Вот и славно. Что-то я устала, в сон клонит, но мне полегчало.

— И мне, — сказал он.

— Тогда голову на свою подушку — и отбой, но у меня к тебе одна просьба.

— Какая?

— Можно взять тебя за руку? Просто так.

— Конечно можно.

— А то меня преследует ужасное ощущение, — объяснила она, — будто кровать завертится и тебя сбросит, а я проснусь и увижу, что мы не держимся за руки.

— А ты держись крепче, — посоветовал он.

Его ладонь нашла ее руку. Оба лежали навытяжку, не двигаясь.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Да, правильно, спокойной-преспокойной ночи.

Content

Рэй Дуглас Брэдбери
Обратный ход