Барбара Вуд

Остров забвения

Пролог

Пустыня Невада, май 1972

Незадолго до восхода солнца на безлюдном перекрестке у самого края света в телефонной будке дрожал мужчина, мысленно умоляя человека на другом конце провода снять трубку. Воздух пустыни был убийственно холодным, и горящие звезды не спасали положения.

У будки стоял старый пыльный «шевроле». В нем сидела женщина с младенцем на руках и уговаривала новорожденного пососать бутылочку. На заднем сиденье дремали еще три младенца, завернутые в одеяла и для безопасности переложенные подушками.

Все четыре младенца были украдены.

Наконец мужчина в телефонной будке услышал, что кто-то взял трубку.

— Это Будро, — тихо сказал мужчина, словно кто-то мог подслушать его в этом далеком от цивилизации месте. — Товар у меня.

Он слушал и кивал, ежась от пронизывающего ветра, который проникал сквозь трещины в будке.

— О'кей, — сказал мужчина, получив указания. — Мы будем там через час. Да, верно. Четыре. Все девочки. Все белые.

Он повесил трубку, бегом вернулся к машине, сел за руль и захлопнул дверь.

— Догадайся, что я сделал, Мюриэль! Заставил его добавить по тысяче баксов за каждого младенца!

— Можно было получить больше, — проворчала женщина. — Они с родословной. Все из богатых семей.

— Покупателям на это начихать. Их волнуют только раса и пол.

Мюриэль нахмурилась, положила бутылочку и наклонилась к младенцу, которого держала на руках.

— Эй, Спенсер, — сказал она. — Эта окочурилась.

— Что? Ты уверена?

Она прикрыла маленькое личико одеялом, и Будро ударил кулаком по баранке.

— Дерьмо! Тысяча баксов тю-тю!

1

Взгляды мужчины и женщины, сидевших по разные стороны прохода салона первого класса, встретились. Глаза мужчины говорили: кино кончилось, обед давно прошел, остальные пассажиры читают или храпят. А что еще делать на высоте в десять тысяч метров?

Он расстегивает ремень безопасности, встает и потягивается. Сшитая на заказ рубашка из бледно-голубого шелка обтягивает тугие мускулы. Нет, этот человек — не любитель гольфа. Он предпочитает экстремальные виды спорта.

Он оборачивается. При виде божественной выпуклости на его слаксах у Коко перехватывает дыхание.

В темных глазах незнакомца вспыхивает искорка, и он идет по проходу. Когда он проходит мимо кресла Коко, она ощущает запах чистого мужского тела. В окружающем ее воздухе потрескивает электричество, словно мимо прошествовало божество. Оборачиваться не нужно: она и так знает, что незнакомец пошел в туалет.

У Коко учащается пульс. Она никогда не занималась сексом в самолете. Хватит ли у нее смелости?

Она небрежно встает с кресла и выходит в проход. Догадываются ли люди, что замыслили эти двое и чем они собираются заняться?

Она не знает ни его имени, ни профессии, ни того, женат ли он. Это не имеет значения. Их влечет друг к другу первобытная страсть.

Подойдя, Коко видит, что мужчина проскальзывает в дверь, но замок не запирает.

Он ждет.

Она облизывает пересохшие губы. Она еще никогда не ощущала ни такого возбуждения, ни такого желания. Коко заходит внутрь и запирает дверь. Здесь так тесно, что они оказываются прижатыми друг к другу. Не говоря ни слова, они обнимаются и начинают целоваться. Горячий упругий член прижимается к ее животу. Руки мужчины скользят по ее бедру и забираются под юбку. Коко возится с «молнией», выпуская член наружу. Они целуются не переставая, горячие языки и губы льнут друг к другу. Трусики Коко соскальзывают после первого рывка. Сильные руки отрывают ее от пола и усаживают на край раковины. Он раздвигает ей ноги и…

— Еще стаканчик, мисс Маккарти?

Вздрогнув, Коко поднимает взгляд. Стюардесса смотрит на нее сверху вниз и улыбается.

— Э-э… Да, пожалуйста. Еще стаканчик — это замечательно. Посадка скоро?

Стюардесса смотрит на наручные часы.

— Мы прибываем в Лос-Анджелес через сорок пять минут.

— Двойной, пожалуйста.

Коко вздыхает и смотрит на красивого незнакомца. Тот сидит по другую сторону прохода и читает журнал. Она больше никогда не увидит его, не говоря о сексе на высоте в десять тысяч метров. Обычная история. Сексуальные фантазии и одна ночь с незнакомцем, который клянется в вечной любви, пока не узнаёт, чем она зарабатывает на жизнь. Впрочем, одна ее связь длилась целых полгода: они с Ларри даже съехались, и в воздухе маячила перспектива женитьбы. А потом раздался звонок из полиции, в квартиру пришли детективы из убойного отдела, и Ларри («я так больше не могу») стал историей.

Но сейчас все должно было измениться.

Коко ехала в место, которое называлось «Роща». Она никогда там не была, но много о нем слышала.

Таблоиды называли «Рощу» секс-клубом. Но они ошибались. «Роща» была оазисом в южнокалифорнийской пустыне, предлагавшим романтическую любовь, фантазии и бегство из мира обыденности; изысканную еду, коллекционные вина, импортные крепкие напитки; ароматерапию, маски для лица, ванны из минеральной воды; роскошные магазины, развлечения по высшему разряду, эскортное сопровождение; анонимность, уединение и полное отсутствие вопросов. Но большинство помнило только секс. Как писал один голливудский колумнист, «Роща» — это место, где секс элегантен, а элегантность сексуальна».

«Рощу» никто не рекламировал, ее номера не значились в телефонных книгах, о ней никогда не писали глянцевые журналы. Об этом месте узнавали только через друзей, которые могли подсказать, как позвонить администратору и найти неприметный аэродром. Именно туда и стремилась Коко. Всю дорогу от Нью-Йорка она думала только о том, как сядет на частный реактивный самолет, прилетит в «Рощу», остановится там и начнет свой недельный отпуск.

Она выиграла конкурс.

«Боинг-747» наконец приземлился, и Коко торопливо пошла к выходу, уныло покосившись на красивого незнакомца, который никогда и не узнает, каким жарким сексом занимался с ней в туалете авиалайнера. Она получила багаж и нашла такси, которое доставило ее к маленькому терминалу на другом конце аэродрома. Вывеску «Роща» украшали пальмы. На взлетной полосе стоял маленький реактивный самолет, люди в буфете отдавали должное коктейлям и изысканным закускам.

Приняв у бармена с лисьей физиономией стакан с крепким коктейлем, Коко посмотрела на двадцатиместный самолет, выкрашенный лазурной и зеленой краской; казалось, эта штуковина сделана из пальм и голубого неба. По взлетной полосе шел пилот с черной сумкой на плече. Высокий, широкоплечий, в умопомрачительной форме, на которой было написано: «Летим со мной».

Коко старалась не смотреть на своих спутников. Кинозвезды и прочие знаменитости лакомились «пинья коладас» и крабами в тесте.

И тут она застыла на месте, заметив мужчину в зеркальных летных очках, джинсах и черной кожаной куртке (все остальные были одеты непринужденно).

Этот человек держался в стороне, но был настороже. Инстинкт подсказал ей, что это коп. Нет, конечно, у него не было ни значка, ни пистолета, ни широкополой шляпы. Но Коко знала. Непонятно было одно — зачем этот коп едет в «Рощу». Ничего отпускного в нем не было: он не расслаблялся, не ел и не пил. Он выглядел в точности как коп при исполнении.

Какое задание мог выполнять коп в «Роще»? Коко представила себе этого человека мысленно и подумала: детектив. Убойный отдел.

— Здорово, правда?

Коко обернулась и увидела пару голубых глаз.

— Я про кинозвезд. Я — Сисси Уитборо. В Рокфорде, штате Иллинойс, нечасто увидишь кинозвезд. Как по-вашему, у них можно попросить автограф?

Хлопчатобумажное платье в талию и туфли на невысоком каблуке. «У нее на лбу написано, что она домохозяйка, — промелькнуло в голове Коко, — и ей тридцать с хвостиком, как и мне».

— Думаю, они рады возможности побыть в одиночестве, — сказала Коко.

— Я никогда не могла позволить себе такой отпуск, — тут же призналась Сисси. — Я выиграла конкурс.

Коко посмотрела на нее с удивлением.

— И я. Но не помню, чтобы я подавала заявку на участие. Терпеть не могу конкурсы.

— Мне они тоже не нравятся. Интересно, как это могло случиться? Судя по тому, что я слышала об этом месте, они не устраивают конкурсов и не разыгрывают путевки в качестве призов. Это дорогой курорт для избранных.

— Наверно, нам все объяснят.

— Я не собиралась ехать, — сказала Сисси, размешивая в стакане фруктовый коктейль со льдом, — но муж настоял. Сказал, что я заслужила отпуск. Странно, что путевка не на два лица. Только на меня. Я не хотела оставлять Эда и детей, но он сказал, что стыдно упускать шанс побывать на курорте, где отдыхают только знаменитости.

Пока миссис Уитборо разглагольствовала о кинозвездах, Коко еще раз покосилась на парня в зеркальных очках. Зачем она вообще приняла этот приз? И тут ей в голову пришла пугающая мысль: а вдруг это он?

Коко усмехнулась. Вот был бы номер, если бы мужчина, которого она искала, оказался копом!

Наконец объявили посадку. Сисси поставила стакан и тут же выронила сумочку.

— Вот она, — сказала Коко, нагибаясь. Но как только ее пальцы коснулись кожаного ремня, она ощутила удар тока.

Смерив Сисси любопытным взглядом, Коко решила промолчать. В конце концов, это не ее дело. Похоже, миссис Уитборо ожидало в «Роще» множество сюрпризов…

Пока они занимали места и застегивали ремни безопасности, мысли Коко понеслись по проходу и очутились в кабине, где красивый летчик проверял приборы перед взлетом.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Поднявшись в воздух, капитан корабля включает автопилот и выходит в салон, чтобы улыбнуться пассажирам. Летчик приближается к Коко, и его улыбка становится порочной и притягательной. Вблизи заметны морщинки у умудренных опытом глаз. Он выполнял задания во время войны в Заливе, летал на «Боингах» во Францию, гонял «кукурузники» над Австралией и трехмоторные самолеты над Амазонкой. Опытный пилот, который может летать задом наперед.

Тем самым задом, который Сисси была бы не прочь оголить.

— Леди и джентльмены, — прозвучал по интеркому голос капитана, — через несколько минут мы приземлимся. Пожалуйста, пристегните ремни…

Реактивное такси остановилось, дверь открылась, и на землю спустился трап. Коко взяла багаж, присоединилась к остальным и попрощалась с капитаном, который стоял у трапа и желал всем хорошего отдыха. Его серые глаза были самыми сексуальными на свете.

Когда Коко спускалась по трапу, в ее ушах звучала модная в семидесятых годах песня, которую пела Мария Малдор: «Полночь в оазисе. Пусть верблюды поспят…» В темном небе горели миллионы звезд, листья пальм шевелил ветерок. Воздух был свежим, прохладным и опьяняющим. Вокруг раскинулся фантастический новый мир. Ничто не напоминало Нью-Йорк.

Очутившись на гудроне, она заметила в конце посадочной полосы двух женщин под густой тенью бананов и пальм. Казалось, они не хотели, чтобы их заметили. Наверно, одна из них — владелица «Рощи», таинственная дама, о которой Коко так много слышала.

— Приятного отдыха, — сказала Сисси, когда они садились в разные машины.

— И вам, — ответила Коко. — Надеюсь, еще увидимся. — Она вспомнила ощущение, которое испытала, коснувшись сумочки Сисси, и добавила: — Если хотите, я предскажу вам судьбу. — Там, в буфете, она рассказала Сисси, кем работает. Женщины относились к этому более терпимо. А Коко чувствовала, что Сисси Уитборо понадобится помощь.

Вновь прибывших встречали симпатичные мужчины в белых бермудах и цветастых гавайках и женщины в саронгах. Они сажали гостей в маленькие крытые машинки, на которых ездят игроки в гольф, и отвозили к месту жительства — либо в роскошные «люксы» в главном здании, либо в уютные коттеджи и бунгало, разбросанные тут и там под сенью деревьев. Не было ни регистратуры, ни администраторов. Все бумаги оформили еще в Лос-Анджелесе сразу по прибытии.

Автомобильчики деловито разъезжали мимо искусно разбитых садов с цветущими мимозами и гибискусом, апельсиновых и кедровых рощ, водопадов, ручьев и прудов, которые наполнялись из собственных артезианских скважин «Рощи», пробуренных в каменистой почве. Каждого из прибывших поразила царившая в апартаментах тишина. Женщина, создавшая этот рай, была настоящим гением: невозможно было догадаться, что рядом находятся другие люди. Тщательно продуманный ландшафт и расположение жилищ обеспечивали отдыхающим полный покой. И почти полное уединение.

Идеальное место для того, чтобы пуститься во все тяжкие.

Когда автомобильчик вез ее по мощеным дорожкам, Коко с трудом сдерживала возбуждение. Мужчины были повсюду! В гавайках и шортах, в светлых слаксах и теннисках. Пожилые и молодые, высокие и короткие, толстые и худые.

И один из них был сужден ей.

Коко разместили в коттедже с собственным прудом в саду, обнесенном стеной. В коттедже можно было хоть сейчас устроить вечеринку. Мини-бар был больше ее домашнего холодильника, телевизор представлял собой настоящий домашний кинотеатр, а на диванах разместилась бы целая толпа футбольных болельщиков. И все это принадлежало ей.

Да, в ее жизни определенно что-то менялось.

Молодая особа в таитянском саронге предложила распаковать ее багаж, но Коко отказалась. Хватит и того, что люди постоянно спрашивают: «Кем вы работаете?» Видели бы они ее вещи…

Забирая у женщины чемодан, Коко на мгновение коснулась ее руки и тут же что-то почувствовала.

— Выходите за него, — не задумываясь, сказала Коко.

— Простите, что вы сказали?

— Не позволяйте его семье становиться на вашем пути. Это ваша жизнь, а не их.

Молодая женщина, широко раскрыв глаза, неловко улыбнулась, сказала «спасибо» и ушла. Коко пыталась бороться с этой привычкой. Не все хотели, чтобы им предсказывали судьбу. Не все искали совета экстрасенса. Но она ничего не могла с собой поделать. Ее осеняло — особенно в трудных ситуациях, — и она видела ответ яснее, чем тот, кто колебался, сталкиваясь с проблемой. Но иногда это не помогало, а вредило.

Она тщательно распаковала вещи, разобрав странной формы чемодан, сделанный на заказ и хранивший самое драгоценное, что у нее было, повесила одежду, убрала обувь в шкаф, отнесла в ванную туалетные принадлежности и косметику. Все было очень удобно и идеально подходило к содержимому «специального» чемодана.

Наконец она открыла сумку, достала кубический футляр из плотного бархата, поставила его на тумбочку, подняла крышку и достала инструмент, который был краеугольным камнем ее жизни.

— Чем вы зарабатываете на жизнь? — спрашивали мужчины на вечеринках, женщины в карточных клубах, продавщицы в кулинариях.

Коко перестала говорить правду много лет назад.

И уж подавно никому не говорила о хрустальном шаре.

Прежде чем начать, она пошла в ванную и плеснула в лицо холодной водой, смыв «паутину», затянувшую мозг после полета и выпитого алкоголя. Потом провела длинными ногтями по волосам, выкрашенным в красный цвет, отчего те завились еще сильнее, проверила макияж (никогда не знаешь, кто постучит тебе в дверь) и решила сменить дорожную одежду на удобную длинную юбку и цыганскую блузку.

После бокала «эвиана» она поняла, что готова.

Баюкая кристалл в ладонях, Коко отнесла его к дивану и положила на кофейный столик, где тот замерцал в лучах люстры изумрудно-бирюзовым светом. Затем она открыла дверь во внутренний дворик, впустила в комнату пустынный ветерок с одиноким призывом ночной птицы и обратилась к мерцающему шару. Коко сделала глубокий вдох, закрыла глаза и замурлыкала успокаивающую мантру. Почувствовав, что тело расслабилось, она открыла глаза и протянула руки к шару.

Когда из сада донесся аромат цветов, занавески зашевелились и в воздухе послышался крик гагары, Коко заглянула в сердцевину шара.

У нее было ощущение вины. Поступать так не следовало. «Твой дар должен помогать другим, а не тебе самой, — часто говорила ее мать, — используя свои способности в эгоистических целях, ты навлекаешь на себя беду». Но Коко ничего не могла с собой поделать. Она была в отчаянии. Годы бесплодных связей, ночи, которые не заканчивались ничем, люди, бросавшие на нее странные взгляды и крутившие пальцем у виска… Коко приехала в «Рощу», чтобы найти себе мужчину.

Не любого мужчину. А суженого. Своего Ромео, своего Антония, с которым ей суждено прожить целую вечность в любви и страсти.

Но сначала нужно было понять, кто он.

2

Стоя в тени роскошных бананов и папоротников, владелица «Рощи» тревожно следила за пассажирами, сходившими по трапу на гудрон, где их ждали персональные гиды. Она редко встречала вновь прибывших, но сегодня был особый случай.

Когда самолет остановился, Эбби Тайлер затаила дыхание. Дверь открылась, опустился трап, и по нему сошел первый гость. Ему принадлежала компания, выпускавшая игрушки для взрослых — порнографические головоломки и кроссворды, состоявшие из неприличных слов. Бизнес процветал, и владелец компании решил вознаградить себя. Прибывшая с ним женщина не была его женой (жена в это время отдыхала на Ямайке с личным тренером). За ними вышел знаменитый киноактер в больших темных очках и широкополой шляпе, скрывавшей следы недавней пластической операции: ему сделали подтяжку, удалили морщины у глаз и вставили косточку в подбородок. Следом появились два брата, сбежавшие от жен (те думали, что мужья отправились играть в гольф в Индиана-Уэллс). Далее шествовали выдохшийся писатель, ничего не написавший за последние четыре года и прибывший в пустыню за вдохновением; две сестры, которым не терпелось завязать роман (они начали флиртовать с беглыми мужьями уже в самолете); знаменитая певица, которой столько раз подтягивали брови, что ее лицо навсегда приобрело удивленное выражение; вдова, прилетевшая в «Рощу» в надежде реализовать фантазии, одолевавшие ее всю юность; парочка, прибывшая для любовных игр… Последними неуверенно шли две женщины, не понимавшие, как здесь оказались. Какой-то конкурс, в котором они участвовали, сами о том не подозревая…

— Коко Маккарти и Сисси Уитборо, — сказала Ванесса Николс. Ванесса была генеральным менеджером курорта и лучшей подругой Эбби Тайлер. — Офелия Каплан не прилетела.

Это поразило Эбби. Как можно было не воспользоваться возможностью пожить на роскошном курорте даром?

— Доктор Каплан — очень занятая женщина, — сказала Ванесса, прочитав мысли подруги.

Когда все двадцать вновь прибывших собрались на посадочной полосе, Эбби ждала, что дверь закроется. Но этого не случилось. Внезапно на трап вышел еще один гость. В списке значилось всего двадцать пассажиров. О двадцать первом Эбби не знала.

— Кто это? — спросила она.

Ванесса заглянула в свою дощечку с зажимом.

— Джек Бернс. Из Лос-Анджелеса. Появился в последний момент, когда самолет был уже полон, и занял место второго пилота.

— Почему мне ничего не сказали?

— Извини, Эбби. Я думала, ты знаешь.

Хозяйка «Рощи» смерила вновь прибывшего взглядом. Джинсы и кожаная куртка отличали его от остальных. Почему-то по спине Эбби побежали мурашки. Возможно, в этом были виноваты уставившиеся на нее зеркальные летные очки, холодно сверкнувшие в лунном свете. Джек Бернс долго следил за Эбби, а потом начал спускаться по трапу.

— Что-то случилось? — спросила Ванесса. Она знала, почему ее подруга так нервничает. Это не имело никакого отношения к неожиданно прибывшему незнакомцу в летных очках.

— Не знаю. Этот человек вызывает у меня странное чувство.

— Он тебе знаком?

Эбби покачала головой. Ее короткие темные кудри трепал ветер.

Ванесса присмотрелась к Джеку Бернсу и внезапно ощутила укол страха.

— О боже, Эбби, ты ведь не думаешь…

— Присмотри за ним.

Эбби хотела отвернуться, но Ванесса положила ладонь на ее руку и негромко сказала:

— Тебе вовсе не обязательно заниматься этим. Мы можем все прекратить. В любую минуту. — И снова речь шла не о двадцать первом пассажире.

Эбби посмотрела в серьезные глаза Ванессы и поняла, что подруга пытается ее успокоить. Но прекращать было нечего. Ощущение пришло и ушло. А то, что началось давным-давно, всегда оставалось с ней. Она знала, что в один прекрасный день это непременно случится. Так когда-то раскрывали карты при игре в покер.

— А как ты сама? Не передумала?

Ванесса улыбнулась.

— Ты меня знаешь. Я ничего не боюсь.

— Тогда будем готовиться. — Эбби повернулась и пошла к офису.

Но Ванесса снова остановила ее.

— Когда ты собираешься объяснить им, почему они очутились здесь? — Она говорила о двух «победительницах конкурса».

— Завтра, — ответила Эбби. — Я приглашу Сисси и Коко на ленч. Пожалуйста, свяжись с Офелией Каплан. Узнай, почему она не получила приз.

Вновь очутившись под защитой цветов и папоротников, Эбби Тайлер подумала о мисс Каплан. Почему Офелия не захотела воспользоваться бесплатным отдыхом? Требовалось найти способ убедить ее приехать. Все три женщины должны были присутствовать в «Роще» одновременно. Сисси, Коко и Офелия. Три женщины, относящиеся к трем разным классам и разному образу жизни: одинокая, замужняя, обрученная; еврейка, католичка и новоявленная язычница. Университетский профессор, полицейский экстрасенс и домашняя хозяйка. Если бы три эти женщины оказались в одной комнате, то решили бы, что у них нет ничего общего. До тех пор, пока не выяснилось бы, что все три родились в один и тот же день, тридцать три года тому назад.

Эбби вспомнила конверты из бурой бумаги, лежавшие в ее офисе. Конверты, в которых хранились сведения, собранные за последние тридцать лет, и моментальные снимки, сделанные телеобъективами издалека. Сисси Уитборо, Коко Маккарти и Офелия Каплан занимались своими делами, даже не подозревая, что их фотографируют.

Думая об этих трех лицах на фотографиях, разыскивая в них что-то знакомое, хотя бы малейший намек на сходство с собой, Эбби молча спрашивала: «Которая из них — моя дочь?»

Понедельник

3

Сексуальный официант с оливковой кожей в плотно обтягивающих брюках вкатил тележку во внутренний дворик Сисси Уитборо и накрыл завтрак. Он подмигнул наблюдавшей за ним Сисси, и сердце бедняжки вздрогнуло.

Мальчику было не больше двадцати, а ей — уже за тридцать!

Польщенная Сисси попыталась дать ему на чай, но мальчик сказал, что в «Роще» чаевые брать нельзя. Женщина подошла к тележке, наслаждаясь ярким утренним светом, свежим воздухом, цветами и деревьями, росшими в ее саду. Она радовалась тому, что воспользовалась призом, хотя и не знала, в чем заключался конкурс. Намазывая тост маслом, Сисси ощутила чувство некоторой вины. Эд сидит дома с детьми, а она здесь, в этой роскошной тишине… Радоваться было нечему, но она радовалась. Сисси снова вспомнила, что в последнее время ей чего-то не хватало. Она боролась с собой, потому что это было предательством по отношению к Эду, которого Сисси очень любила.

Сделав глоток апельсинового сока, она вдруг услышала принесенный ветром странный звук. Кто-то стонал!

Она осмотрелась. Казалось, стонали от боли. Сисси обошла сад, пытаясь понять, откуда донесся стон. Наконец ей стало ясно, что стонали за стеной сада. Но стена была слишком высокой, чтобы заглянуть за нее. И тут она увидела деревянную калитку, которая оказалась заперта с ее стороны. Сисси отодвинула засов и бросилась вперед.

Прошла минута, прежде чем она осмыслила происходящее. На шезлонге два человека, совершенно голые. Женщина лежит, раскинув руки и ноги, белые мужские ягодицы поднимаются и опускаются…

— Ох! — сказала Сисси. Мужчина поднял голову и улыбнулся, продолжая двигаться в том же ритме. Его партнерша даже не открыла глаз.

— Извините! — пролепетала Сисси, отпрянула, закрыла калитку и попыталась справиться с дыханием. Стоя у калитки, она слышала, что шезлонг продолжает скрипеть. Очарованная этим звуком, она не могла сдвинуться с места.

Женщина застонала снова, и ритм ускорился. Теперь она кричала, умоляя мужчину двигаться еще быстрее. Сисси затаила дыхание и слушала. Она поражалась себе самой, но уйти была не в силах. Чем громче скрипел шезлонг, тем сильнее стучал ее пульс. Она положила руку на грудь и почувствовала, что ее сердце стучит так же громко, как сердца любовников в соседнем саду.

Наконец женщина громко вскрикнула, а мужчина испустил гортанный стон. Потом оба засмеялись, и Сисси услышала, как один из них сказал «соседка». После этого она убежала, прижав ладони к пылавшим щекам.

Запыхавшаяся Сисси схватила тележку, завезла ее в комнату и задвинула за собой стеклянную дверь, словно это могло исправить допущенный промах. Залезть в чужой сад! Вежливая и воспитанная Сисси Уитборо из Рокфорда никогда такого не допускала. И никогда не видела, как другие занимаются «этим». Во всяком случае, в реальной жизни.

Наконец Сисси пришла в себя и вернулась к яйцам и тостам. Виновато подумав о том, что сосед занимался любовью намного дольше, чем это делал Эд, она увидела конверт между серебряной солонкой и перечницей. Похоже, в нем лежало какое-то приглашение.

На внешней стороне бело-розовой открытки было написано «Волшебные развлечения». Сисси раскрыла ее и с удивлением прочла: «Реализуйте свои фантазии в одной из наших специально обставленных гостиных: Дворцовой Башне, Испанской Светлице, Гостиной Роберта Ли… Познакомьтесь с Антонием и Клеопатрой, Робином Гудом и девой Мэриан… Предлагаем широкий выбор костюмов и специальных аксессуаров… Полная анонимность и уединение».

Сисси была шокирована. Сначала соседи, а теперь это… Куда она попала?

Вчера вечером Сисси, которой отвели очаровательный маленький коттедж, оформленный в ярко-оранжевых, пурпурных и желтых тонах и удачно названный «Райской Птицей», разбирала вещи, ее посетила управляющая «Рощей» мисс Ванесса Николс. Поздравив с приездом на курорт и пригласив на частный ленч с владелицей «Рощи» мисс Эбби Тайлер, который должен был состояться сегодня в полдень, мисс Николс объяснила, что недельное пребывание на курорте полностью оплачено и что миссис Уитборо может пользоваться всеми здешними услугами. Но пользоваться всеми здешними сомнительными услугами Сисси не собиралась. Не для того она сюда приехала. Конечно, этого она мисс Николс не сказала, но один вопрос все же задала: как можно победить в конкурсе, не зная, что ты в нем участвуешь?

Мисс Николс туманно ответила, что такое иногда случается.

Как бы там ни было, но от своего счастья Сисси отказываться не собиралась. У нее появилась прекрасная возможность составить семейный альбом. Наконец-то можно забыть об обязанностях перед детьми, мужем, многочисленными комитетами и клубами, членом которых Сисси являлась, и заняться делом, которое она так давно откладывала.

Именно этим она и решила заняться. Стояло чудесное утро. Яркий солнечный свет прорывался сквозь шторы из диафана, освещая остатки завтрака, но Сисси упрямо отправилась распаковывать привезенные с собой сокровища.

Собираясь в дорогу, она отвела для них отдельный чемодан, пошла в кабинет Эда, залезла в шкаф, куда складывали все, что хотели «когда-нибудь» привести в порядок, выгребла оттуда коробки, конверты, пакеты с фотографиями, сувенирами и открытками и сунула их в чемодан, собираясь рассортировать на другом краю света.

Эти фотографии и сувениры супруги собирали в течение пятнадцати лет, и они рассказывали о жизни. Хорошей, полной жизни.

Эд сделал удачную карьеру и стал директором станкостроительного завода, на котором работало больше тысячи человек. В городе его уважали, он был верным, преданным мужем и никогда не ворчал на стремление жены к роскоши и удовольствиям. Эд не скупился и на себя: недавно он стал членом очень дорогого мужского клуба «Ракетка». Это было сделано по предложению Хэнка Керли, нового начальника отдела сбыта, помешанного на фитнесе. Два-три вечера в неделю Эд и Хэнк играли в ракетбол[1], и результаты давали себя знать: раннее брюшко Эда исчезло, а на руках появились бицепсы. Как ни странно, эта перемена сделала его еще щедрее. Он купил новую спортивную машину и полностью сменил гардероб. Каждую субботу они обедали в загородном клубе. А если прибавить к этому прекрасный дом и троих чудесных детей, то о лучшем нельзя было и мечтать.

Но если так, то почему Сисси начала думать, что ей чего-то не хватает?

Она не могла выбросить из головы соседей, занимавшихся любовью на шезлонге. До сих пор Сисси видела половой акт только в кино. Ею овладело непонятное беспокойство. Она посмотрела на фотографии и записки, отобранные для семейного альбома, и внезапно это занятие показалось ей пресным и прозаическим. Кто станет составлять семейный альбом на таком курорте?

Хорошая мать, вот кто, сказала она себе. Все считали Сисси Уитборо хорошей матерью. В день, когда родилась Адриана, Сисси поклялась себе, что будет ей настоящей матерью, а не той холодной и высокомерной особой, которой была ее собственная мать. «Не порть мамину прическу. Не трогай мамин макияж». Женщиной, которая никогда не обнимала своего ребенка, не говорила, что любит его, не смешила своего малыша всякими глупостями. И не составляла семейный альбом.

— Ты лучшая мать на свете, — сказала ее лучшая подруга Линда, когда везла Сисси в аэропорт. — А теперь оставь семью дома и получи удовольствие! — Линда, разведенная мать двоих детей, была особой энергичной и слегка взбалмошной. Она вручила Сисси какой-то сверток и велела открыть его только тогда, когда подруга будет в комнате одна. Сисси развернула его еще вечером и обнаружила там ароматизированные презервативы, шоколадную краску для тела и искусственный член, завернутый в бумагу со «смайликами». На приложенной карточке было написано: «Мысленно с тобой!».

К сексу Линда относилась куда либеральнее Сисси. Услышав о том, что в Беверли-Хиллс открылся бордель для женщин, она полетела туда, чтобы убедиться в этом лично. Бордель на Родео-драйв под названием «Бабочка» она нашла, но он существовал только для членов клуба, а чтобы стать членом клуба, требовалась рекомендация. Линда вернулась домой разочарованная. Когда несколько месяцев спустя все газеты сообщили, что туда нагрянула полиция, она сказала «очень жаль», хотя в глубине души была рада, что не вступила в клуб. В Рокфорде скандалов не любили.

— Я бы не удивилась, если бы оказалось, что «Роща» принадлежит той же самой женщине, — задумчиво сказала Линда, следя за тем, как Сисси собирает вещи. — «Бабочка» приказала долго жить, но говорят, что хозяйка «Рощи» — дама скрытная и очень таинственная.

Внезапно Сисси услышала донесшийся снаружи смех и вспыхнула, вспомнив, как ей улыбнулся сосед, не отрывавшийся от дела. Улыбка была порочная; казалось, она приглашала Сисси присоединиться к ним…

Она тряхнула головой, сосредоточилась на альбоме и стала выкладывать на стол ножницы, пинцеты, липкую ленту, резиновые штампы, ручки, цветные карандаши и маркеры. Перед отъездом она опустошила местный магазин канцтоваров.

Интересно, как можно заниматься любовью втроем? Неужели один мужчина может удовлетворить двух женщин?

Эта мысль поразила ее. Воспитанная в строгом католическом духе, Сисси во время учебы в школе представляла себе секс только теоретически. Она потеряла девственность в день свадьбы и не знала другого мужчины, кроме мужа. Эд был внимательным любовником, занимался с ней сексом каждую субботу после обеда в загородном клубе и даже не всегда засыпал сразу после оргазма. Дух у Сисси от этого не захватывало, но она не верила, что женщины вообще способны получать от секса неземное наслаждение.

Она начала сортировать фотографии, театральные программки и маленькие вещицы, напоминавшие о счастливых моментах. Интересно, как их расположить? В хронологическом порядке или по темам?

Сисси нахмурилась. Где клей? Она перерыла все тюбики, но клея так и не нашла. Наверно, второпях сунула его куда-то в другое место… В коробках и конвертах из бурой бумаги тюбика тоже не было. Одна из папок — коричневая, сложенная гармошкой и перехваченная черной лентой — была ей незнакома. Она схватила эту папку в последний момент, когда все сметала с полки в шкафу. Должно быть, папка долго пылилась в задней части шкафа, если Сисси ее даже не помнила. Интересно, что за старье там лежит?

Она открыла папку и заглянула внутрь. Морщинка на лбу Сисси углубилась. Какие-то счета, квитанции… Чьи они? Эд всегда очень серьезно относился к финансовым документам, подшивал и хранил их в несгораемом шкафу. Может быть, они остались от прежних хозяев, продавших им дом шесть лет назад. Но даты на документах были недавние. И на всех стояла подпись Эда.

О боже, что все это значит?

Сисси присмотрелась к документам и поняла, что не видела ни одного из них. Счета из ювелирных и цветочных магазинов, дорогих ресторанов и даже отелей… Это какая-то ошибка. Да, конечно. Кто-то воспользовался именем Эда. Скорее всего, сейчас Эд судится с компанией кредитных карточек, но ничего не говорит Сисси, чтобы не волновать ее.

Она смотрела на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, видела плясавших в них зайчиков и испытывала очень странное чувство.

Сисси редко звонила мужу на работу, но это дело требовало объяснений.

— Прошу прощения, миссис Уитборо, — ответила секретарша, — но его нет. Ненадолго вышел в отдел снабжения.

— Передайте, пожалуйста, чтобы он позвонил мне. — Сисси продиктовала секретарше номер.

В одном из отделений папки хранились подколотые телефонные счета. Номер был незнакомый. Номер сотового телефона. Значит, у Эда был второй телефон, о котором она не знала? Сисси заметила, что один из номеров повторялся намного чаще других. Сисси набрала его. Просто из любопытства.

Ей ответил женский голос, низкий и чувственный:

— Привет. Это Тиффани. Чем могу служить? Тиффани?

— Эд у вас?

— Как скажешь, милочка. Чем мы с Эдом должны заняться?

Сисси нахмурилась.

— Я бы предпочла, чтобы вы ничем с ним не занимались.

— О'кей, милочка. Все ясно. Ты хочешь, чтобы Эд следил за тем, как мы с тобой занимаемся сексом? Скажи, что на тебе надето. Опиши мне свои груди…

— Мне нужен мой муж! Я нашла этот номер. Он звонит вам.

Последовало короткое молчание, а потом прозвучало:

— Иисусе! Так вы жена? — В голосе женщины не осталось и намека на чувственность.

— Где Эд?

— Послушайте, дорогуша, я понятия не имею, где ваш Эд, но за этот звонок вам придется заплатить.

В трубке послышались частые гудки, но Сисси продолжала держать ее в руках и хлопала глазами.

Наконец она нашла другой номер, набрала его и услышала автоответчик.

— Привет, я Бемби, — послышался нежный воркующий голосок. — Меня нет на месте. Я пошла покупать белье. Колготки без шва, которые тебе так нравятся. Но я очень хочу поговорить с тобой. Буду ждать и сгорать от нетерпения. Только оставь свой номер, и…

Сисси быстро нажала на рычаг. Она пробежала глазами номера, минуты и общую сумму в конце. За месяц набежало пятьсот с лишним долларов.

Сисси сама знала, что она не семи пядей во лбу, но тут не требовалось быть гением, чтобы понять, что к чему. У нее закружилась голова. Эд и секс по телефону?

Нет, это ошибка. Невозможно. Такое не в его стиле. Каждую субботу они с Эдом ходили в церковь. Эд тренировал местную детскую футбольную команду, был членом клубов «Кивани» и «Рыцарей Колумба», по уик-эндам устраивал походы для католической молодежи. Он никогда не смотрел на других женщин. Даже на рождественских корпоративных вечеринках, когда все упивались вдрызг и флиртовали напропалую. Они с Сисси были преданы друг другу все эти пятнадцать лет.

Сисси была уверена, что у кошмара, обнаруженного ею в складной папке, есть разумное объяснение.

Но когда обнаружилось, что в соседнем отделении лежит что-то еще, заглянуть туда она побоялась.

4

— Эбби! Ты спишь? У нас ЧП!

Эбби Тайлер открыла дверь. На ней был шелковый халат, волосы еще не высохли после душа.

— В чем дело?

— Беда! — Ванесса быстро вошла в комнату и закрыла за собой дверь. — Снова кухня. Утренним рейсом не доставили раков, а икру привезли не белужью. Кроме того, кто-то не поставил гусиную печенку в холодильник. Она простояла всю ночь и испортилась. Морис рвет и мечет.

Кухня была сердцем курорта, а шеф-повар Морис, обладатель множества международных наград, фирменным блюдом которого являлись перепела в винном соусе, обладал темпераментом, таким же жарким и переменчивым, как климат окружавшей их пустыни. Если бы он ушел, жизнь в «Роще» тут же замерла бы.

— Я поговорю с ним. — Эбби быстро вернулась в спальню, где выбирала наряд для ленча с Сисси Уитборо и Коко Маккарти. Увы, теперь встречу придется перенести на другое время. Разговор с Морисом может занять весь день. Тут не обойдется без психологии, дипломатии, экстренных телефонных звонков и отправки самолета в Лос-Анджелес за неотложной помощью.

Ванесса зашла в спальню вслед за подругой.

— Эбби, ты ужасно выглядишь. Что, не спала всю ночь?

— Глаз не сомкнула. — Коко и Сисси. Две из трех женщин, следы которых сумел найти частный сыщик. «Три младенца, похищенные тридцать лет назад от их матерей и проданные семьям, отчаявшимся иметь собственных детей».

Расчесывая щеткой короткие темные волосы, она смотрела на свое отражение в зеркале. Эбби было под пятьдесят, но выглядела она моложе благодаря тому, что тщательно избегала солнечных лучей и смога и скрывала лицо.

— Ты сумела связаться с Офелией Каплан?

— Вчера вечером я звонила ей домой, но не застала, а ответа еще не получила. Эбби, как быть, если она откажется от приза?

— Там что-нибудь придумаем. — Может быть, Эбби впервые за четырнадцать лет придется уехать из «Рощи». Она придумала конкурс для того, чтобы заставить всех трех приехать сюда, потому что не могла поехать к ним сама. Но если для того, чтобы узнать правду, придется встретиться с Офелией лицом к лицу, она пойдет на это.

Эбби потянулась за свитером.

— А как с мужчиной, за которым я просила тебя присмотреть? — Речь шла о неожиданном двадцать первом пассажире. Мистере Летные Очки.

— С Джеком Бернсом. Он еще ничего не требовал. Никаких специальных услуг. Не записался ни на минеральные воды, ни на теннис. Вчера вечером обедал в номере один. Бифштекс, жареная картошка. И бутылка «Черного Опала».

Это удивило Эбби. Мало кто из ее гостей разбирался в винах из Юго-Восточной Австралии.

— А как насчет женской компании?

— Никак.

Эбби устремилась к двери.

— Когда он заказал номер?

— Встал в очередь на резерв три недели назад. Когда кто-то отменил заказ, мы известили Бернса, и он тут же прилетел.

— Откуда?

— Из Лос-Анджелеса.

В том, что человек записался на возможный резервный номер, не было ничего необычного. Необычно было то, что он не воспользовался многочисленными предложениями курорта. Сюда приезжали не для того, чтобы ничего не делать.

— Папарацци? — предположила Ванесса. — Или охотник за знаменитостями? — Известных людей в «Роще» хватало. Тот, кто хотел «войти в дело», приезжал сюда, надеясь завязать связи. Служба безопасности бдительно следила за тем, чтобы гости не докучали звездам. Может быть, этот тип хотел продать сценарий, поделиться идеей, показать свои работы…

— Хочешь, чтобы наши люди заглянули в его номер?

Эбби покачала головой. Ее правилом номер один было уважение права на уединение. Она никогда не вторгалась в номера гостей и не собиралась этого делать. Выбросив Джека Бернса из головы, она сосредоточилась на мыслях о кухне и о том, как ублажить шеф-повара Мориса.

* * *

— Джек, нам нужны отпечатки пальцев, — сказал его друг, работавший в лаборатории судебно-медицинской экспертизы. Именно поэтому Джек оказался здесь. Ему были нужны отпечатки пальцев женщины, известной тем, что она никогда не встречалась со своими гостями. — Угости ее напитком и возьми стакан.

Это было легче сказать, чем сделать.

Но Джек дал клятву над гробом и теперь крутился здесь, изучая залитую утренним светом «Рощу» и придумывая способ, с помощью которого можно было бы получить отпечатки пальцев Эбби Тайлер.

Накануне вечером он видел, как эта женщина стояла на краю посадочной полосы и наблюдала за прибывшими пассажирами. Дама выглядела моложе, чем он ожидал. И привлекательнее. К удивлению Джека, она казалась беззащитной и смотрела на вновь прибывших с тревогой. Увидев его, Эбби вздрогнула и напряглась. Знала ли она? Догадывалась ли, почему он оказался здесь?

Высокие и гибкие пальмы соблазнительно покачивались на дувшем из пустыни ветерке, длинные зеленые листья вздымались в воздух, словно юбки «хула». Небо было синим до боли в глазах. Неподалеку журчал водопад. К Джеку подошла молодая женщина в саронге. Она несла поднос с разноцветными напитками, из которых торчали бумажные зонтики. Женщина подмигнула ему и кокетливо улыбнулась. Что это? Игра? Часть принятого на курорте развлечения гостей? Может быть, и нет. Джеку уже приходилось видеть такие улыбки. Дамы не раз говорили ему, что он «неплохо выглядит». Конечно, малость потертый, но разве можно ждать чего-то другого при такой работе? Нельзя годами разгребать городскую грязь и при этом не обзавестись «гусиными лапками» у глаз и парой морщин на лбу. Джеку было сорок семь, но он сохранял форму, вполне достаточную для того, чтобы при случае догнать карманника.

Он вежливо ответил на улыбку и пошел дальше. Отпускные романы были не по его части. Джек предпочитал серьезные чувства. Именно потому в последнее время его постель пустовала.

Наконец он увидел Эбби, быстро шедшую мимо клеток с экзотическими птицами.

Джек последовал за ней. Эбби шла энергичной, уверенной походкой, засунув руки в карманы шикарных слаксов, ее шелковая блузка развевалась на ветру, обтягивая упругую грудь, не заметить которую было невозможно. Он знал, сколько ей лет, но признал, что фигуру дама сохранить сумела. Его удивили цвета ее одежды. Джек думал, что женщина, которой есть что скрывать, старается быть незаметной. Но слаксы у Эбби Тайлер были темно-красные, а блузка горела как пламя.

Вчера вечером она казалась беззащитной. Однако внешность обманчива.

А потом он увидел на тропинке одну из горничных, сражавшуюся с кипой белья. Маленькая испанка в зелено-голубой форме, перегородив тропинку, боролась с мешком в собственный рост.

Джек знал, что произойдет дальше. Он уже видел такие сцены в других местах, где отдыхали очень богатые и разбалованные люди. Горничной прикажут убрать тележку с тропинки и больше не попадаться гостям на глаза. В некоторых гостиницах постояльцы вообще не замечают прислугу, которой велено оставаться невидимой.

Держась сзади, Джек следил за тем, как Эбби Тайлер и ее спутница, высокая женщина в длинном белом бурнусе, остановились и заговорили с горничной. Ветер доносил до него обрывки фраз. К удивлению Бернса, выговора не последовало. Тайлер взяла у женщины сверток, положила его на неудобную тележку и сказала:

— Не поднимай ничего тяжелого… подумай о ребенке… нужно было позвать кого-нибудь из мужчин.

Джек заметил округлившийся живот горничной и понял, что она беременна. Тайлер, называвшая женщину Марией, потрепала ее по плечу. Мария вспыхнула и улыбнулась. Потом Тайлер и ее спутница быстро пошли дальше.

Это заставило Джека призадуматься. Похоже, он неправильно представлял себе характер Эбби Тайлер. Он прибавил шагу и негромко окликнул:

— Мисс Тайлер…

Она обернулась. Застигнутая врасплох, женщина казалась расстроенной и озабоченной, но привычная маска тут же вернулась на свое место.

— Джек Бернс, — представился он и протянул руку.

Ответ оказался неожиданным. Эбби взяла его руку обеими руками и дружески пожала. А потом улыбнулась — лучезарно и уверенно, и это тоже удивило его. Когда она наклонила голову и озаренные солнцем кудри вспыхнули медью, Джек ощутил внутреннее тепло, скрывавшееся в этой женщине.

— Мы не встречались раньше, мистер Бернс? Ваше имя кажется мне знакомым.

— Возможно, — лаконично сказал он.

Пустынный ветерок донес до него нежный и женственный запах ее духов. Казалось, Эбби изучала его. Это смутило Бернса. Он знал, что Эбби редко общается со своими гостями, и не был готов к такой встрече. Джек снял летные очки, чтобы оказаться с ней на равных.

Эбби изучала его, стоя на ветру и гадая, откуда она может знать это имя. Сам Бернс был ей абсолютно не знаком: зеркальные летные очки, кожаная куртка, коротко стриженные волосы, похоже, не знакомые с расческой… Но тут она вспомнила о катастрофе на кухне и выпустила его руку.

— Надеюсь, вы довольны отдыхом. А теперь прошу прощения, но…

«Он осторожен. Не хочет, чтобы нас подслушали, и тщательно обдумывает следующую фразу», — подумала Эбби, разглядывая его подбородок, жилистую шею и коротко стриженные волосы с большими залысинами.

— Не позволите позже угостить вас чем-нибудь? — спросил он.

Этого она не ожидала.

— Благодарю, но я очень занята. Была рада познакомиться с вами, мистер Бернс. — Она пошла дальше.

Сделав несколько шагов, Эбби обернулась и увидела, что Джек смотрит ей вслед, снова надев зеркальные очки.

Эбби окатила новая волна страха; казалось, ее щек коснулся ледяной ветер. Этот человек явился по ее душу. Откуда она его знает? Хотелось спросить: «Вы никогда не бывали в Литл-Пекос, штат Техас?» Она стала рыться в памяти…

Летом 1971 года невинная шестнадцатилетняя девушка по имени Эмили-Лу Паган, жившая с дедушкой при закусочной на обочине техасского шоссе, встретила безымянного бродягу и влюбилась в него. Она ничего не знала об этом человеке, а сам он не горел желанием рассказывать о себе, поэтому девочка полюбила плод собственного воображения. Лежа в его объятиях под техасскими звездами, она не знала, что у этого человека черная душа и что он способен убить кого угодно за пятьдесят центов.

Бродяга угнал грузовичок ее деда, чтобы убить пожилую женщину и ограбить ее, а местный шериф арестовал Эмили-Лу, поверив, что именно она совершила это убийство.

Знал ли Джек Бернс о суде, на котором присяжные — двенадцать добрых христиан — признали девушку виновной на основании ненадежных косвенных улик не потому, что считали, что она убила старуху, а потому, что в ходе суда выяснилось, что она беременна. Разве жители техасской глуши могли оставить без наказания шестнадцатилетнюю девушку, забеременевшую вне брака?

Знал ли он, что пожизненное заключение, к которому приговорили Эмили-Лу, заставило ее дедушку умереть от сердечного приступа и оставить внучку одну на всем белом свете, если не считать ребенка, которого она носила под сердцем?

Знал ли Джек Бернс, что Эмили-Лу Паган, ставшая Эбилин Тайлер, владелицей «Рощи», скрывалась от полиции тридцать с лишним лет?

Голос Ванессы вернул Эбби к действительности.

— Думаешь, ему что-то известно? — спросила лучшая подруга.

Если да, то им обеим нужно бежать. Такое уже случалось, и не раз. Но теперь Эбби не хотелось бежать. Теперь, когда она могла обрести дочь, которую потеряла много лет назад…

5

Коко Маккарти слишком много выпила; наверно, поэтому она позволила чудесным рукам Родриго скользнуть под ее блузку и нащупать ее груди. Целовался он фантастически, и его тело было твердым всюду, а не только там.

Коко охватило пламя. Она мечтала о сержанте Родриго Диасе несколько месяцев, но не была уверена, что он знает о ее существовании. Выяснилось, что он это знал. Он застал ее под омелой и обольстил неотразимыми черными глазами.

Сейчас его руки лежали на ее бедрах и задирали юбку. Коко прильнула к нему и была бы не в состоянии сопротивляться, даже если бы захотела, потому что оказалась прижата к стене. О боже, на глазах у всех! Неужели он действительно собирается овладеть ею прямо здесь, в помещении 17-го полицейского участка, во время рождественской вечеринки?

Интересно, что капитан подмешал в пунш? Правая нога Коко сама собой поднялась вверх и обвила великолепный зад Родриго. Тонкие трусики поддались, и умелые пальцы сержанта проникли в нее.

Коко едва не теряла сознание от желания. Она чувствовала, что все глаза устремлены на нее. Копы, их подружки, арестованные, сидевшие в «обезьяннике», — все следили за тем, что собирался с ней сделать Родриго Диас. Это возбуждало ее еще сильнее.

— Да, — прошептала она в оливковое ухо. — Да, да-а…

Коко рывком открыла глаза и замигала. Где она, черт побери?

Она повернула голову и прищурилась от солнечного света, пробивавшегося сквозь штору. Что случилось? Она ушла с рождественской вечеринки вместе с Родриго? И теперь проснулась в его постели?

И тут она все вспомнила. Сейчас не Рождество, а апрель. Она выиграла конкурс. И находится в месте, которое называется «Роща».

Коко вздохнула. Родриго действительно был с ней, но только во сне. Они никогда не целовались под омелой. Она никогда не ощущала прикосновение этих чудесных пальцев к промежности. Все это было лишь в ее эротических фантазиях.

Но скоро все изменится, потому что она приехала в «Рощу» искать своего суженого!

Соскочив с кровати, Коко быстро набрала номер, заказала на завтрак копченую лососину, круасаны и сливочный сыр, а потом побежала в ванную и приняла бодрящий холодный душ.

«Он много путешествовал. Он знает мир».

Вот что вчера вечером сказал ей хрустальный шар — правда, не теми же словами и не человеческим голосом. Шар оперировал мыслями и образами. И говорил вовсе не шар, а подвластный Коко дух по имени Дейзи.

Но Коко требовались подробности. Первое сообщение поступило несколько недель назад, когда Коко пыталась найти исчезнувшего ребенка. Она смотрела в хрустальный шар, когда зазвонил телефон. Джерард, сообразительный темнокожий детектив, выглядевший как коп из фильма «Закон и порядок», сообщил, что не сможет прийти к ней на свидание.

Странно… Мужчины были от Коко без ума (она обладала веселым характером, соблазнительной фигурой и чудесной улыбкой), пока не узнавали, что она экстрасенс и работает в полиции. Джерард говорил, что сумеет справиться с этим: его бабушка тоже обладала даром и умела предсказывать грозы. Но когда Коко призналась, что во время своих «озарений» иногда видит не только простые вещи (вроде «твои ключи от машины валяются под шкафом»), но и нечто тайное, Джерарду стало не по себе. В тот вечер должно было состояться их первое свидание. Они собирались пообедать и сходить в кино. Но он придумал какой-то неуклюжий предлог и все отменил. Что ж, прощай, Джерард…

Расстроенная неудачной личной жизнью (Коко было уже тридцать три, и она начинала мечтать о домике с белым штакетником), она смотрела в хрустальный шар, который должен был подсказать, где бродит потерявшийся ребенок, и вдруг ей в голову пришла запретная мысль: «Спроси кристалл, есть ли на свете твой суженый».

Коко была экстрасенсом с детства, и мать, понявшая, что ее дочь обладает уникальным даром, умоляла Коко использовать свои таланты только на благо другим людям.

— Если ты будешь использовать его для себя, — много раз говорила она, — это кончится катастрофой.

До сих пор Коко следовала этому совету, но звонок Джерарда стал последней каплей. Она годами помогала полиции искать убийц, похищенных и потерявшихся детей; разве не пришло время получить что-то взамен? Разве ее можно обвинить в эгоизме? Тем более что Коко никогда не отказывала в совете друзьям и родственникам. Ее собственная сестра нашла своего суженого благодаря Коко и хрустальному шару. Так почему сама Коко не имеет права узнать у таинственных сил собственную судьбу? В конце концов, никто кроме матери не говорил, что это может навлечь на нее беду…

Поэтому Коко расслабилась, положила руки на шар, обратила внутренний слух к Дейзи и услышала ответ, четкий и ясный: «Да, твой суженый ждет тебя».

— Где? — спросила взволнованная Коко.

За закрытыми веками возникло видение: заходящее солнце.

Но ничего другого кристалл ей не сообщил. А потом пришел конверт, в котором лежало уведомление: она выиграла конкурс и получила приз — недельный отдых на курорте в калифорнийской пустыне. «Заходящее солнце»… Запад! Это не могло быть простым совпадением. Коко тут же приняла приглашение, отменила все приемы и сеансы, уведомила местную полицию, что она уезжает из города, и села в самолет, летевший на Западное побережье.

И вот она здесь, готовая впервые ступить на землю, по которой ходит ее суженый.

Во время долгого сеанса с кристаллом, в коттедже, Коко не удалось узнать ни имя этого человека, ни его внешность, ни вообще что-нибудь полезное. Послание, которое Дейзи передала через шар, гласило только одно: «Он много путешествовал».

Великолепно! Это могло относиться к любому здешнему обитателю. Люди, которые позволяли себе отдыхать в «Роще», имели возможность объездить весь земной шар.

Даром тратить время не имеет смысла. Кристалл может дать совет, но устроить встречу не в его власти. Все остальное должна сделать сама Коко. Если она не поторопится, то упустит свое счастье и больше никогда его не найдет.

Выйдя из-под душа и лихорадочно вытираясь, она поняла, с чего начать. Моррис Как Его Там, мужчина, с которым она флиртовала в баре «Гриль». У них что-то получалось, пока Коко не почувствовала, что отчаянно хочет спать. Вспомнив, что ее внутренние часы показывают на три часа больше, она извинилась и ушла. Сейчас она пойдет его искать. Вчера вечером он сказал, что пишет книги о путешествиях и объездил весь свет. Именно о таком человеке и сказала ей Дейзи.

Она была готова уйти, но тут зазвонил телефон. Местная управляющая Ванесса Николс сообщила, что ленч с Эбби Тайлер переносится на другое время. «Кое-что произошло». Коко это вполне устраивало. У нее появится больше времени найти мужчину своей мечты.

«Рощу» оглашало птичье пение. Оно доносилось не только из клеток, занимавших большую часть главной площади курорта, но и с высаженных здесь экзотических деревьев. Тенистая тропинка вывела ее к бассейну, где счастливые гости плескались, загорали и флиртовали на жарком пустынном солнце. Заняв место у стойки бара, Коко заказала «Кровавую Мэри» и дополнительную порцию соли. Первый же глоток поднял ей настроение.

Разыскивая взглядом Морриса, писавшего книги о путешествиях, она то и дело натыкалась на знакомые лица. К ней подошел сексуальный молодой человек с умопомрачительным задом; на его предплечье висела целая охапка полотенец. Когда он протянул ей полотенце, Коко ответила:

— Спасибо, но у меня аллергия на воду.

В молодости Коко любила бассейны, но когда она и ее талия достигли тридцати (лет и дюймов соответственно), спрятала купальник. Она со вздохом посмотрела вслед восхитительным ягодицам. Может быть, этот молодой человек хотел доставить ей удовольствие? Она много слышала об этом месте и необузданном сексе, которым здесь занимались.

— Прошу прощения…

Коко обернулась и увидела знакомое лицо. Ей улыбался мужчина, которого она вчера приняла за копа. Ей нравилась его внешность — волосы с проседью, морщинистое лицо, решительный взгляд. А что там у него под кожаной курткой? Не кобура ли?

— Да? — сказала она.

Он подбоченился и осмотрелся.

— Я искал киоск. Хочу купить газету. Но тут так просторно, что я то и дело теряюсь.

— Извините, я сама здесь новенькая.

— Потрясающий курорт. Никогда не видел ничего подобного. А вы?

Это звучало как предлог, но Коко чувствовала, что мужчине не до флирта.

— Я тоже. Хотите верьте, хотите нет, но я выиграла конкурс, в котором даже не участвовала! Недельный отдых в «Роще».

Он обвел взглядом бассейн, водопад и фонтаны.

— Должно быть, ее владелица очень богата.

Коко пожала плечами.

— Наверно… Я ничего о ней не знаю.

Мужчина уставился на нее сквозь зеркальные летные очки.

— Эбби Тайлер. Кажется, так ее зовут.

Коко сделала глоток из стакана, прикрытого бумажным зонтиком. Нет, это не он. Ему явно нет до нее дела. К тому же зачем ей еще один коп?

— Это место мне рекомендовала одна знакомая. Нина Бернс, — сказал он, ожидая реакции. Но никакой реакции не последовало. Либо Коко забыла про свой телефонный разговор с Ниной, либо Нина назвалась ей другим именем.

Он потянулся за пакетиком с арахисом. Когда рукав кожаной куртки коснулся ее руки, Коко озарило. Он был здесь по делу. Убийство.

— Надеюсь, вы поймаете его, — пробормотала она, удивив незнакомца. — Я экстрасенс. Работаю в полиции Нью-Йорка.

Он кивнул.

— Некоторые большие шишки считают, что это напрасная трата денег налогоплательщиков. Но я видел, как работают экстрасенсы и решают загадки, которые полиции не по зубам.

Они еще немного поболтали о курорте, его таинственной владелице, о том, почему люди приезжают сюда, пока незнакомец не сказал, что все же хочет найти газетный киоск. Коко проводила взглядом его тугой зад, а затем вернулась к своему напитку. И тут она увидела своего вчерашнего знакомца по имени Моррис.

На нем была симпатичная рубашка-поло от Джеффри Бина и дорогие на вид штучные брюки. То и другое было светлых пастельных тонов и выгодно оттеняло его загар.

— Привет! — окликнул он Коко, явно довольный встречей.

Моррис сел рядом и заказал «шприц». Коко ждала, когда на нее начнут действовать его чары. Он был бы неплох собой, если бы не водянистые красные глаза и одутловатый подбородок. Вчера вечером Моррис был приветлив и остроумен. Правда, они разговаривали в полутемном баре. Просто поразительно, насколько все меняет солнечный свет.

Но Дейзи и кристалл сказали ей, что ее суженый много путешествовал, а Моррис бывал в Египте и Антарктиде. Поэтому Коко решила дать ему шанс.

Пока они болтали, пили и обменивались красноречивыми взглядами, Коко ждала наития. Может быть, следовало протянуть руку, прикоснуться к нему и проверить, почувствует ли она укол. Но так происходило далеко не всегда. Коко вообще редко получала психические импульсы от мужчин. С женщинами это получалось чаще.

— Не прогуляться ли нам? — наконец спросил Моррис и слез с табурета.

Когда они обходили бассейн, он внезапно втолкнул Коко в кабинку и закрыл дверь. Коко тут же возбудилась: вокруг было полно людей! В крошечной кабинке было темно, жарко и очень тесно; лежать здесь было негде.

Они начали целоваться, но ничего особенного Коко не почувствовала. Моррис слишком торопился, и его губы не пришлись ей по вкусу. Он полез к ней в трусики, но слишком долго возился.

— Подождите… — начала Коко, с трудом освободив губы, но Моррис прижался к ней, прошептал «о, бэби» и задвигался вверх и вниз с таким пылом, что кабинка чуть не рухнула.

— Медленнее! — прошипела она. Но было слишком поздно. Внезапно тело Морриса свело судорогой, и через секунду Коко почувствовала, что перед ее платья стал мокрым.

— О боже! — воскликнул испуганный Моррис. — Раньше со мной такого не случалось.

Коко протиснулась мимо него, выскочила из кабинки, прикрылась сумочкой, бегом обогнула бассейн и помчалась по тропинке, которая вела к ее коттеджу.

* * *

Предложение принять участие в сафари выглядело заманчиво. Коко переоделась и пошла к павильону, у которого стояли машины.

Управляющая курортом Ванесса Николс записывала на дощечке фамилии гостей, садившихся в машины. Было видно, что она только что накрасила губы. Когда мисс Николс стряхнула пылинку со своего безукоризненного бурнуса, Коко осенило: Ванесса тайно влюблена в шофера, симпатичного пожилого мужчину по имени Зеб.

«Но почему тайно?» — ломала себе голову Коко, залезая в вездеход. Внешность у Зеба была экзотическая. Его улыбка казалась искренней. Может быть, дело в цвете кожи? Наверно, мисс Николс думает, что Зеб предпочитает женщин своей расы. Сама Коко таких предубеждений не разделяла. Мужчина есть мужчина.

Зеб (фамилии на его нагрудной табличке не значилось) был облачен в шорты цвета хаки, зеленые гольфы, ботинки и охотничью шляпу с лентой из меха леопарда. Но его просторная рубашка была сшита из цветной материи «канга», которую, как знала Коко, жительницы Танзании ткут вручную. Кроме того, на руке Зеба красовался браслет из слоновьей шкуры, приносящий счастье.

В брошюре говорилось, что Зеб, который ухаживал за дикими животными и птицами, обитающими в «Роще», родился и вырос в Кенни. Коко казалось, что он чем-то напоминает Хемингуэя. Но она почувствовала, что у этого человека есть тайна. Он сильно пьет. Когда Зеб смотрел на Ванессу, его одолевали смешанные чувства. Если цвет кожи тут ни при чем, то в чем дело? Самой Коко Ванесса казалась неотразимой: пышная грудь, широкие бедра, тугие ляжки, просторный марокканский бурнус, сандалии и длинные черные волосы, заплетенные в косички. Ирония судьбы: Ванессу называли африканкой, в то время как человек, родившийся и выросший в Африке, считался белым.

Коко заняла место у окна и жестами дала понять соседу, что не прочь поговорить. Но когда их руки соприкоснулись, ее снова осенило. У этого мужчины остался дома бойфренд.

Зеб сел за руль, с классическим восточноафриканским акцентом сказал «добро пожаловать», и они тронулись в путь.

Коко так настойчиво посылала флюиды всем мужчинам, сидевшим в вездеходе, что едва замечала скалы, кактусы, яркие полевые цветы и краснохвостых ястребов, паривших в небе.

— Эти гигантские скалы, которые вы видите впереди, — показывал рукой Зеб, — являются входом в многочисленные пещеры, в которых, по преданию, жили местные индейцы. — Затворы фотоаппаратов затрещали, как цикады весенней ночью.

— Друзья мои, хочу вас предупредить. Если мы встретим койотов, не забудьте, что они дикие. Не пытайтесь кормить или гладить их. Койоты не то что ваш верный Фидо; они могут быть опасными.

Коко прислонилась лбом к стеклу и поняла, что она совершила ошибку. Прошло всего десять минут, но было уже ясно, что ее суженого в вездеходе нет.

* * *

«Мистер Память! — гласило объявление на двери гостиной. — Испытайте его и получите фантастический приз!»

Наступил полдень, и Коко ощущала жажду.

После поездки в пустыню она обошла весь курорт (оказавшийся поразительно большим) и наконец очутилась у главного здания, которое выглядело бы как роскошная гостиница, если бы при нем была автостоянка и носильщики сновали туда-сюда, разнося багаж. Просторный прохладный вестибюль украшали фонтаны и пальмы; на шестках сидели крикливые попугаи.

Она подошла к дверям клуба «Ява» и увидела афишу предстоящего мероприятия, на которой было написано: «Мистер Память».

Коко всегда влекло к магам, ясновидящим, предсказателям будущего и гипнотизерам. Когда-то она и сама подвизалась на этом поприще, оказавшись в безвыходной ситуации… Распорядительница подвела ее к маленькому столику со свечой в рубиновом шаре. Коко заказала капуччино и обвела глазами зал. Все места были заняты. Значит, представление того стоило.

Ей принесли кофе, и в зале настал полумрак. Конферансье представил звезду, после чего на сцену вышел высокий светловолосый стройный мужчина в плаще и цилиндре. Он сказал, что может запоминать многое, а потом попросил публику составить список из двадцати слов. Только теперь Коко заметила, что на ее столике лежат блокнот и карандаш. Она следила за лихорадочно строчившими людьми и пыталась отгадать, что они надеются услышать. Ничего подобного Коко раньше не видела.

Дородная дама в цветастом платье встала и прочитала свой список:

— Иезавель, Магдалина, Елизавета, Ева…

Библейские женские персонажи, поняла Коко. Когда женщина закончила, Мистер Память повторил ее список слово в слово, ни разу не запнувшись. Публика захлопала.

Потом поднялся маленький лысый мужчина и что-то забубнил. Когда его попросили говорить громче, он произнес:

— Сокол, пингвин, канюк, павлин…

Коко была уверена, что на этот раз Мистер Память запнется. Но он отбарабанил двадцать слов на одном дыхании. Аплодисменты стали громче.

Любопытство Коко возрастало. Вставали другие люди и читали свои списки, все более и более заковыристые, но Мистер Память не пропускал ни слова, ни слога, ни ударения. Поразительно… Как он это делает?

Она взяла карандаш и начала писать.

Когда женщина не смогла посрамить Мистера Память списком из названий фруктов и овощей, Коко даже не стала поднимать руку. Она просто встала и заявила:

— Я следующая!

Коко оказалась в круге света, и все головы повернулись к ней. Она откашлялась и продекламировала:

— Кэт-фэт-рэт-бэт; уолл-болл-фолл-толл; телл-уэлл-селл-белл; билл-тилл-уилл-килл; кид-рид-бид-лид![2]

Когда она закончила, по залу прошел смешок — все были уверены, что этим артиста в тупик не поставишь. Но, подняв глаза, она увидела на лице Мистера Память то, чего не видели другие, — искорку восхищения.

Он бойко повторил ее список, но Коко заметила маленькую заминку между «билл» и «белл»; когда мистер Память закончил, аплодисменты были уже не такими восторженными.

Пока все вежливо хлопали, Мистер Память посмотрел прямо на Коко, стоявшую посреди полутемной многолюдной комнаты, и нашел ее глаза в свете свечи, горевшей в рубиновом шаре. При виде его понимающей улыбки ее сердце совершило сальто-мортале. И тут она увидела, что он не просто хорош собой, но по-настоящему красив, а черный фрак, плащ на красной шелковой подкладке и цилиндр делают его чертовски сексуальным. Может быть, это он?

Не тратя времени, после представления она прошла за кулисы и преградила дорогу артисту, возвращавшемуся в гримуборную. Он снял цилиндр, тряхнул светлыми волосами, вылизанными прибоем, улыбнулся, и Коко подумала: «Мальчик из соседнего двора».

— Вы молодец, — одновременно выпалили они и рассмеялись.

— Сначала вы, — сказал Мистер Память.

— Я еще никогда не видела таких представлений.

Он снял плащ, положил его на высокий табурет рядом с цилиндром и сказал:

— А мне еще никогда не задавали такой трудный список. Позвольте угостить вас кофе.

Большая часть публики разошлась, и в маленьком клубе было тихо и уютно.

— Меня зовут Кенни, — сказал он, когда им принесли капуччино.

Коко не могла смириться с тем, что в этом человеке все обыкновенно: его имя, внешность пляжного мальчика и непринужденная речь. Но в том, что он делал на сцене, не было ничего обыкновенного.

— Как вы это делаете? В смысле — запоминаете?

— Таким я родился.

— Врожденный дар?

— Или проклятие. Это как посмотреть. Я не умею забывать. Помню все, что читаю, вижу, слышу и переживаю. С самого детства. Никто не забыт, ничто не забыто. — Их взгляды встретились над рубиновым шаром, и колдовство начало действовать.

Она думала, что Кенни расскажет о своем даре еще что-нибудь, но вместо этого он сказал:

— Итак, Коко, вас назвали в честь мадам Шанель?

— Это сокращение, — ответила Коко, поняв, что продолжения не последует. Она и сама не любила говорить о своем даре-проклятии. — Вообще-то я Коллин, но моя старшая сестра — когда я родилась, ей было два года — не могла выговорить «Коллин». Она говорила «Коко», и эта кличка прилипла ко мне.

— Коко… — задумчиво сказал Кенни. Он не обращался к ней, просто повторял ее имя. — Напоминает название горячего сладкого напитка.

— А какой был приз?

— Приз?

— На афише было написано, что тот, кто выиграет у Мистера Память, получит фантастический приз.

— Ах, вот вы о чем! — Он засмеялся. — Первый приз — неделя отдыха во Фресно. А второй…

— Две недели отдыха во Фресно! — Они засмеялись одновременно, и Коко ощутила толчок. — Значит, вам понравился мой список? — Это означало нахально напрашиваться на комплимент, ну и что? Она следила за ним, сделав глоток из чашки.

— Вы заметили, что аплодисменты за повторение вашего списка были не такими бурными? Публика не поняла, что он был труднее остальных. — В его глазах горело восхищение. — Чем список труднее с виду, тем легче его запомнить. Слова — это сущности, которые создают мысленные картины. Большинство людей выбирает слова одного типа, но не отдает себе в этом отчета: библейские имена, птицы, драгоценные камни… Но ваш список, состоявший из бессмысленных односложных слов «фэт-рэт-бэт», было трудно разделить на части. Вы бросили мне одно слово из двадцати слогов. Очень умно. Как вы догадались?

— Предчувствие.

— И часто у вас бывают такие предчувствия?

Коко задумалась. Настал момент истины, когда большинство мужчин отворачивалось от нее. Она видела, как менялось выражение их глаз; интерес к ней сразу тускнел, и они начинали искать повод, чтобы уйти. Но ей было нужно знать правду.

— Я читаю мысли.

— В самом деле? — спросил он. — Интересно. — Только и всего.

Сердце Коко прыгнуло.

— И как вы это делаете? С помощью «уиджа»?[3]

Пять баллов!

— Я читаю людей. Обычно с помощью прикосновения. Это называется «психометрия». Я беру в руки предмет и читаю его историю. Могу и вам что-нибудь посоветовать при случае. — Она искала предлог, чтобы прикоснуться к нему. — К слову сказать, на самом деле «уиджа» не имеют никакого отношения к ясновидению. Это настольная игра девятнадцатого века, название которой составлено из двух слов: французского «oui», означающего «да», и немецкого «ja», означающего то же самое.

— Чем дальше, тем интереснее. — Когда Кенни улыбался, на его щеках появлялись ямочки, от которых таяло сердце.

— Что привело вас в «Рощу»? — спросил он. — Уж наверняка не желание навести красоту. Вам это ни к чему.

Все лучше и лучше.

— Я выиграла конкурс. И сегодня вечером мне предстоит обедать с вашим боссом. Кстати, кто такая эта Эбби Тайлер?

— Очень милая дама, которая выручила меня. Спасла жизнь. В буквальном смысле слова.

Коко ждала продолжения, но он отвернулся и уставился в чашку.

— Расскажу как-нибудь в другой раз.

Еще один мужчина с тайной. Коко так и притягивала к себе мужчин с тайнами. Если протянуть руку и прикоснуться к нему, узнает ли она его секрет? Коко откашлялась, размешала кофе и деланно небрежно сказала:

— Должно быть, вы объездили со своим шоу весь свет.

— Нет. Я никогда не уезжал с Западного побережья.

— Да ну?

— Родился в Сиэтле, вырос в Сиэтле, получил диплом инженера-электронщика и приехал работать в Силиконовую долину[4]. Выступал в одном из ночных клубов Сан-Франциско, а потом получил предложение поработать в «Роще».

— Вам хотелось бы совершить путешествие? Увидеть мир? — с надеждой спросила она.

— Зачем? Мне и здесь хорошо.

— Но вы любите книги о путешествиях и разных странах? — Ее надежда увядала на глазах.

— Вообще-то нет. Мое хобби — математика. Мне нравится решать трудные уравнения. А почему вы так интересуетесь путешествиями? Это ваше любимое занятие?

Коко была разочарована. Она возлагала на Кенни большие надежды, прониклась к нему теплыми чувствами, но это был не он. Нужно было задушить это чувство в зародыше, пока оно не дало ростки.

— Прошу прощения. — Она отодвинула кресло и встала. — Я совсем забыла про одно дело.

— Но…

— Спасибо за кофе, — сказала она и ушла. Покинув главное здание, Коко одолела несколько тропинок, по которым прогуливались смеющиеся люди, пробежала мимо деревьев и кустов, оказалась у своего коттеджа, захлопнула за собой дверь, бросила сумочку на диван и потянулась к хрустальному шару.

6

Это был чемодан беглеца.

Прошло тридцать три года, но Эбби так и не рассталась с ним. Чемодан был старый и потрепанный, с треснувшей ручкой, замененными замками и рваной подкладкой. Она годами хранила его как напоминание. Когда Эбби становилась слишком уверенной в себе и теряла осторожность, чемодан возвращал ее к действительности.

Но сейчас Эбби достала его с верхней полки шкафа не поэтому. Ее руки дрожали, сердце разрывалось от боли и воспоминаний. Старый чемодан извлекли на полуденный свет, лившийся в окно ванной, ради его содержимого.

День выдался слишком тяжелый. Морис грозил уволиться; Джек Бернс явно следил за ней; приехали Сисси и Коко, одна из которых могла оказаться ее дочерью. У нее были сотни забот, но эмоции взяли верх. Она сидела на кровати, рассеянно гладила потертую кожу и вспоминала…

* * *

Худую, как скелет, молоденькую негритянку со странным выражением глаз и наголо обритой головой, напоминавшей бильярдный шар, звали Мерси. Пока они шли через пыльный двор, Мерси не произнесла ни слова.

— Где мой чемодан? — спросила Эмили-Лу, когда они оказались в холодном и темном бараке. Шел 1971 год, суд закончился, присяжные признали ее виновной в преступлении, которого она не совершала, и теперь девушка находилась в тюрьме, где должна была отбывать пожизненное заключение. Ее привели в барак, и теперь она хотела получить чемодан, который собрал для нее дедушка Джерико.

Мерси не ответила, и только тут Эмили-Лу заметила, что у нее неладно со ртом.

Двенадцатый барак представлял собой длинный дощатый сарай с голыми окнами и крышей из рубероида. Внутри стояли два ряда коек, разделенных узким проходом. Некоторые койки были заняты. На них лежали и сидели женщины. Кто-то читал, другие играли в карты или шашки, а третьи просто смотрели в пространство.

— Вот твоя койка, — сказала Мерси, и Эмили-Лу увидела, что у нее нет зубов. Странно… На вид негритянке было не больше двадцати лет.

Когда Мерси повернулась и хотела уйти, Эмили-Лу сказала:

— Подожди, пожалуйста. Мой чемодан… Как я могу его получить?

— Нам не разрешают иметь личные вещи. — И Мерси ушла.

При тюрьме Уайт-Хиллс имелась фабрика верхней одежды, и заключенные получали за свою работу одиннадцать центов в час. Накопив нужную сумму, Эмили-Лу купила писчую бумагу, конверты, карандаши и все свободное время писала письма казенному адвокату, председателю суда, арестовавшему ее шерифу, окружному прокурору и даже издателю выходившей в Пекос газеты — всем, кто, по ее мнению, мог помочь добиться пересмотра ее дела. Она изо всех сил доказывала свою невиновность, но ни разу не упомянула бродягу, с которым у нее был короткий летний роман. Хотя ее уверенность в том, что именно этот человек убил Эйвис, росла с каждым днем, но сам он об этом не говорил, и доказательств у нее не было. Возможно, в глубине ее души все же теплилась надежда, что он не виноват. Девушка писала, что любила и очень уважала Эйвис, а отпечатки ее пальцев нашли на лопате, потому что она всегда пользовалась ею. В эти письма Эмили-Лу вкладывала всю свою душу, отправляла их каждую неделю, как голубей мира, и с надеждой ждала ответа.

Тем временем в ее чреве рос ребенок, которого она любила всем сердцем.

Эмили-Лу ненавидела слова «ублюдок» и «незаконнорожденный». Искусственные, придуманные людьми слова, не имевшие никакого отношения к законам природы. Как ребенок может быть незаконнорожденным? Разве может быть незаконнорожденным плод, возникающий в результате перекрестного опыления мужских и женских цветков? Или перед этим нужно заставить цветки пожениться? Даже в Десяти Заповедях нет запрета на рождение внебрачных детей. Другие заключенные говорили, что на поруки ее смогут выпустить только через пятнадцать лет и что ребенка у нее отберут. Поэтому Эмили-Лу писала письма своему дедушке и другим жителям Литл-Пекос, умоляя их позаботиться о малыше, пока ее не выпустят из тюрьмы.

Она писала письма в комнате отдыха, когда за Мерси пришли дюжие матроны с ножницами, бритвами и шампунем против вшей. Они гонялись за Мерси по комнате, потом схватили и начали соскабливать с ее головы «негритянскую кудель». Это делалось раз в месяц, и Эмили-Лу не знала, почему. Никого из других заключенных не брили наголо. Только Мерси.

Стоял холодный январский день. Эмили-Лу думала, что с волосами Мерси было бы теплее, но матроны делали свое дело, пока голова негритянки не стала гладкой. Никто не пришел к ней на выручку, а когда Эмили-Лу торопилась к Мерси, кое-кто бормотал «любительница ниггеров», но Эмили-Лу не обращала на них внимания.

Они порезали Мерси голову, поэтому Эмили-Лу взяла из ванной мокрое полотенце.

— Это потому что я негритянка, — сказала Мерси, вытирая нос рукой. — Им не нравятся новые законы против сегрегации, поэтому они меня и наказывают.

Было странно видеть молодую женщину без единого зуба во рту. То ли Эмили-Лу показалось, то ли Мерси действительно похудела за прошедшие четыре месяца еще сильнее.

— Тебе нужны зубы, — сказала Эмили-Лу, потому что кто-то должен был сказать это.

Мерси кивнула.

— Я связалась с плохим человеком. Казалось, он любил меня, но потом попытался сделать из меня проститутку. А я не шлюха. Когда он привел ко мне клиента, я так врезала этому типу по яйцам, что век не забудет. Мой «дружок» выбил мне за это все зубы и сказал, чтобы я больше никогда такого не делала. За это я его и убила.

— А разве ты не можешь сделать протезы? — Эмили-Лу знала, что некоторые женщины пользуются правом на бесплатные услуги тюремного дантиста.

— Есть у меня протезы, — печально сказала Мерси. — Но я не могу их носить. Мне больно. — Она растянула губы и продемонстрировала воспаленные десны. — Поэтому я не ем и ни с кем не разговариваю. Я похожа на мошенницу. Сама молодая, а выгляжу как старуха.

Эмили-Лу написала дедушке, попросила прислать журналы, жевательную резинку и одно лекарство, на котором велела написать «витамины», так как боялась, что тюремные власти его не пропустят.

Посылка пришла через неделю. Она вынула журналы и резинку и пошла за Мерси во двор. Негритянка стояла у самой колючей проволоки, за которой начиналась свобода.

— Мерси, я тебе кое-что принесла.

Чернокожая девушка дрожала на зимнем ветру.

— Уходи. Они все смеются надо мной. Говорят, что я околдовала добрую белую девушку.

— Вот. — Эмили-Лу протянула ей пузырек.

Мерси прищурилась.

— Что это?

— Настойка гвоздики. Мой дедушка сам готовит ее из гвоздичного дерева. Потрешь ею десны, и боль пройдет. А потом наденешь протезы и походишь в них минут пять. Будешь понемногу увеличивать этот срок, и скоро протезы станут такими же удобными, как пара старых туфель.

В начале апреля Эмили-Лу была в столовой. Она ела картошку и кукурузу, когда вдруг в столовой воцарилась тишина. Все уставились на Мерси, шедшую по проходу с гордо поднятой головой. Негритянка широко улыбалась, демонстрируя белоснежные зубы.

Девушка поступила так, как советовала ей Эмили-Лу: с помощью настойки приучила себя к протезам. Начала с каши и пюре, потом перешла к овощам и хлебу, пока не смогла носить новые зубы все время и есть что угодно.

Перемена была разительной. Щеки и губы больше не вваливались, Мерси ходила прямо и смотрела людям в глаза. Новая, сильная Мерси, которую отныне никто не смел обидеть. Даже дюжие матроны с их ножницами.

Теперь ничто не мешало ей говорить.

— Моя ма была уборщицей, — сказала она Эмили-Лу во дворе для прогулок. Эмили-Лу держалась за спину, потому что была на восьмом месяце беременности. — Может, работа у нее была грязная, но сама она была гордая и с чувством собственного достоинства, хотя и торговала своим телом, чтобы прокормить нас, малышей. Мужчины увивались за ней, потому что она была красивая. Но ма была доброй христианкой и говорила, что встает на колени только во время молитвы или когда моет полы, а не для того, чтобы удовлетворять потребности какого-то мужчины…

Они остановились у колючей проволоки и стали смотреть на безбрежную равнину, исчезавшую вдали.

— Эмми-Лу у тебя есть мечта? Что бы ты хотела сделать до того как умрешь? — Это говорила двадцатилетняя девушка. — Мне бы хотелось увидеть туман, поднимающийся над бухтой Сан-Франциско. Я родом из самого пыльного места в Техасе, где пыль забивается тебе под кожу и засыпает глаза. Я видела в кино рекламный ролик про Сан-Франциско. Там были холмы и канатная дорога. А потом со стороны океана пришло большое белое облако и проглотило тот большой красный мост. Завыла сирена, предупреждая о тумане, и мне показалось, что этот звук смыл с меня всю техасскую пыль. Он вошел сюда, — сказала она, приложив руку к груди, — и остался там, призывая меня когда-нибудь приехать туда.

А Эмми-Лу мечтала о том, чтобы выйти из тюрьмы до рождения ребенка. Она родит его на свободе, вернется в Литл-Пекос, они будут жить с Джерико и вдвоем учить малыша выращивать Божьи творения…

Эмми-Лу застегивала «молнии» на мужских тюремных робах, когда ей велели прийти в лазарет и сделать укол витаминов. Вскоре после этого начались схватки, и ей пришлось поставить поднос с едой на подоконник кафетерия. Она вскрикнула и зашаталась. Мерси подхватила ее. Именно Мерси отвела подругу в лазарет и вызвалась ухаживать за ней, потому что у санитарки лазарета был тонзиллит.

— Еще слишком рано! — воскликнула Эмми-Лу. Ох, как больно! До срока оставалось еще три недели. Может быть, с ней что-то не так? — Позвоните моему дедушке! Обещайте мне! Он должен приехать и забрать моего малыша!

Врач пообещал.

— Сообщи моему дедушке, — сказала Эмми-Лу Мерси, державшей ее за руку. — Скажи, что он должен приехать и взять ребенка. Не дай им отправить его в приют.

— Ни о чем не беспокойся, — ответила Мерси и потрепала ее по плечу, косясь на скальпель, зажимы, пинцеты и большие хирургические щипцы, разложенные на столе.

Эмми-Лу схватилась за живот.

— Пока не пора, малыш. Подожди. Останься со мной еще немного. Не торопись в этот мир.

— Дайте ей наркоз, — велел врач, и Эмми-Лу вцепилась в сильную руку Мерси.

Когда лекарство начало действовать, Эмми-Лу ощутила острую боль. Потом боль исчезла, перед глазами опустился темный бархатный занавес, и она перестала видеть, слышать и чувствовать.

Очнулась она на больничной койке. По одеялу бегали солнечные зайчики. Медсестра мерила ей пульс.

— Мой… ребенок?

— Он умер, милочка. Это был всего лишь кусочек мяса, еще не полностью сформировавшийся.

В Уайт-Хиллс не было своего кладбища. Когда умирал кто-то из заключенных, из Амарилло приезжал гробовщик и забирал тело. Если у покойника не было родных, которые могли бы позаботиться о похоронах, умершего отвозили на Горшечное Поле. Именно там и зарыли ребенка Эмми-Лу. В безымянной могиле.

Она лежала на койке и пыталась представить маленькую могилу, крошечный деревянный ящик и ребенка, одиноко лежащего в холоде и темноте. Почему он умер? Что она сделала неправильно или не сделала вообще? Если бы она больше ела, может быть, ее ребенок был бы жив? Могла бы она спасти его, если бы молилась усерднее, дольше спала, яростнее доказывала свою невиновность и написала еще одно письмо?

Мысли Эмми-Лу были мрачными, как тучи над техасской равниной, печаль окутывала ее, как серое больничное одеяло. Почему она все еще здесь, в этом ужасном месте? Почему ее наказывают за преступление, которого она не совершала? Почему мир забыл о ней?

Последней каплей стало письмо, полученное из дома. Соседка написала: «Мне очень жаль, но должна сообщить, что твой дедушка умер от сердечного приступа. Я бы приехала и сама сказала тебе об этом, если бы не мой артрит. Да и до твоего Амарилло путь неблизкий. После твоего отъезда Джерико сильно сдал. Люди перестали приходить в закусочную. Дело пришло в упадок. Банк забрал закусочную и все имущество в счет долга, и Джерико умер с горя. Он не оставил тебе ничего».

Эмми-Лу уснула, и ей приснилось, что она горит в аду. Там было жарко и дымно. Она всегда думала, что в аду пахнет серой, но это был скорее запах смолистой бумаги. А потом дьяволенок схватил ее когтистой лапой за плечо и начал трясти.

Она рывком проснулась и увидела в темноте широко открытые глаза Мерси, склонившейся над кроватью.

— Вставай! — прошипела негритянка. — Бежим!

Спросить «куда» Эмми-Лу не успела. Мерси крепко схватила ее за запястье (благодаря новым зубам она сумела не только набрать вес, но и обзавестись мускулами) и стащила с кровати. Эмми молча заковыляла за ней между рядами коек, на которых спали женщины, и выбралась во двор, оказавшийся полным дыма.

— Сюда! — сказала Мерси и повела Эмми-Лу туда, где та ни разу не была: к спальням охранников. Девушка оглянулась и увидела языки пламени над главным зданием и людей, с хриплыми криками выбегавших на улицу в ночных рубашках. Но горело не только в одном месте: клубы дыма поднимались над столовой, швейной фабрикой и офисом начальницы тюрьмы.

Они нырнули за здание; тем временем тюремщики выбегали из спален, на ходу натягивая штаны, отпирая запертые ворота и спеша к старым деревянным баракам и хижинам, на которые с жадностью накинулось пламя.

Мерси бросилась к открытым воротам, и только тут Эмми-Лу заметила, что негритянка несет чемодан.

Добравшись до автостоянки охраны, они бегали от машины к машине, пока не нашли незапертую. Мерси бросила чемодан на заднее сиденье, прыгнула за руль, нашла за щитком ключи и крикнула:

— Садись!

Эмми-Лу забралась в машину, и Мерси тронулась с места еще до того, как закрылась дверь. Когда они миновали стоянку, проехали по пыльному проселку и очутились на шоссе, Мерси сказала:

— Оглянись и посмотри, не едет ли кто-нибудь за нами.

Эмми-Лу оглянулась. Пылавшая тюрьма становилась все меньше и меньше, пока не скрылась из виду, но за ними никто не гнался. Шоссе было пустынным; ни фар, ни сирен. Потом испуганная до полусмерти девушка посмотрела вперед. Машина мчалась в кромешной тьме.

Они долго ехали молча. Наконец Мерси остановилась на крошечном безымянном перекрестке, по сравнению с которым Литл-Пекос казался большим городом. Но там была автобусная остановка, на которой значилось «Грейхаунд». Это значило, что они миновали границу Техаса и очутились в Нью-Мексико.

Было еще темно, но приближался рассвет. Мерси наконец заговорила — впервые после побега.

— Я устроила этот пожар, потому что хотела выбраться оттуда, а другого способа не было. И взяла тебя с собой, потому что благодаря тебе могу есть и улыбаться. Эмми-Лу Паган, я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. Ты помогла мне вернуть прежнюю гордость и воинственный дух, вспомнить, что я человек, а не животное, и я поняла, что должна сжечь это место дотла. Но здесь мы должны расстаться. Ты пойдешь своей дорогой, а я своей. Я сброшу эту машину в кювет и поеду на восток. А ты сядешь на автобус. Мы должны расстаться. Но я никогда не забуду тебя. Ты — первый белый человек, который отнесся ко мне с уважением.

Мерси протянула руку, взяла чемодан, поставила его на переднее сиденье, и Эмми-Лу с удивлением узнала в нем свою вещь.

— Я взяла его перед тем как устроить пожар. Я знала, насколько он для тебя важен.

Эмми-Лу открыла его и увидела журналы, мелочь для автомата, писчую бумагу, марки, жевательную резинку, испортившиеся леденцы, губную помаду и фотографии матери, которая умерла, когда Эмми была маленькой. В отдельном конверте лежала тысяча долларов мелкими купюрами. Все это любовно собрал дедушка перед ее отправкой в тюрьму.

Она протянула деньги Мерси, но та отвела ее руку.

— У меня есть деньги. Достала из письменного стола начальницы. Решила, что она передо мной в долгу за насильственную стрижку. А теперь послушайся моего совета. Смени имя. Они будут искать Эмми-Лу Паган.

— Нет, — сказала Эмми-Лу. — Я вернусь в тюрьму.

— Что?!

— Я невиновна. Дед умер от стыда за меня. Я обязана оправдаться. Если я пущусь в бега, то не смогу сделать это.

— Если ты вернешься, тебя продержат за решеткой до конца жизни.

— Мерси, я должна бороться с ними. Найму адвоката. И добьюсь своего.

Больше говорить было не о чем. Эмми-Лу потянулась к ручке двери. По обе стороны шоссе лежали большие камни. За ними можно было спрятаться и сменить тюремную ночную рубашку на одежду, лежавшую в чемодане, а потом дождаться автобуса, который отвез бы ее обратно в Уайт-Хиллс.

— Я должна сказать тебе еще кое-что, — промолвила Мерси. — У тебя вызвали преждевременные роды. Я слышала, как они говорили об этом. Тебе вкололи не витамины, а лекарство, которое вызывает схватки. Им не терпелось забрать у тебя ребенка.

Эмми-Лу уставилась на нее.

— Почему?

— Потому что он не был мертвый. Девочка родилась живой и здоровой и орала во всю глотку. Десять пальцев на руках и десять на ногах. Мы считали. Ее отдали человеку, который приехал в тюрьму и забрал девочку. Начальница велела мне держать язык за зубами, а не то она позаботится, чтобы их у меня больше не осталось.

Эмми-Лу сидела как каменная, широко раскрыв глаза. Голос Мерси смягчился.

— Милая, не знаю, куда увезли твоего ребенка. Но я слышала, как начальница сказала доку: «Бейкерсфилд торопится».

Эмми-Лу с трудом перевела дух.

— Бейкерсфилд? Это фамилия?

— Может быть. Или кличка. Вроде «малый из Бейкерсфилда».

— Где это?

Мерси пожала плечами.

— На машине был калифорнийский номер. Я вынесла ребенка, завернутого в одеяло. Надсмотрщица отдала ее этому человеку. Рядом стояла белая «импала» с калифорнийскими номерами. Впереди сидела женщина, а на заднем сиденье лежали два младенца. Шофер передал твою девочку женщине, у которой была бутылочка. Вот и все, что я знаю.

Эмми-Лу посмотрела сквозь лобовое стекло на ленту шоссе, которая тянулась до самого горизонта. Все сразу изменилось. Ее ребенок жив. Она не может вернуться в Уайт-Хиллс. Пока не найдет свою девочку.

Мерси положила ладонь на руку Эмми-Лу. Ее взгляд был не по годам мудрым.

— Запомни на всю жизнь… Правила устанавливают мужчины. Мы с тобой попали в тюрьму, потому что мы женщины, посмевшие ослушаться этих правил. Они делают нам детей, потом наказывают нас за то, что мы их родили, а потом отбирают их. Я убила мерзавца, а ты вообще никого не убивала. Нас осудили не за это. Нас осудили, потому что мы женщины и хотели сами распоряжаться своими телами.

Обе плакали, вытираясь рукавами. Эмми-Лу полезла в «бардачок» за салфетками, и оттуда вывалилось что-то черное и тяжелое.

— О боже… — пробормотала Мерси.

Эмми-Лу уставилась на пистолет, принадлежавший тюремщику, машину которого они угнали. Девушка осторожно подняла его, положила на место и захлопнула дверцу.

— Я буду ее искать, — сказала она, подразумевая свою дочь.

— Будь осторожна. Тебе придется сталкиваться со многими мужчинами и нарушать их правила, а они этого не любят. Люди, которые крадут и продают людей, не святые. Они опасны. А мы теперь беглянки, не пожелавшие сидеть в тюрьме, куда нас бросили мужчины. Так что будь осторожна. И смени имя, — снова сказала она.

Эмми-Лу посмотрела на фотографию матери, положенную в чемодан Джерико. Ей улыбалась молодая женщина с золотисто-рыжими волосами — такими же, как и ее собственные. Тайлер-Эбилин Паган, названная в честь городка, в котором она родилась и выросла, трагически погибла в автокатастрофе вместе с мужем. Эмми-Лу примет имя матери.

— Я никогда не забуду этого, Мерси. И в один прекрасный день отплачу тебе.

Они обнялись, поцеловали друг друга в мокрые щеки, затем Эмми-Лу вышла и смотрела вслед машине, пока та не исчезла в лучах рассвета. А потом она повернулась лицом к западу. К Калифорнии и городу Бейкерсфилду.

Стоя на пустынном шоссе, где на много миль вокруг не было ничего, кроме кактусов и ветра, шестнадцатилетняя Эмили-Лу Паган, ныне Эбилин Тайлер, решила, что никого не полюбит до самой смерти, и дала две клятвы: найти своего ребенка и больше никогда не становиться жертвой…

Обе клятвы она сдержала и теперь, тридцать три года спустя, смотрела на потертый чемодан, готовая воспользоваться им еще раз. В нем лежали смена одежды, туалетные принадлежности, зубная щетка и билет на самолет в один конец. Еще до конца недели Эбби уедет из места, которое она создала с такой любовью, и никогда сюда не вернется.

7

— Ох, да! — простонала девушка. — Да! Быстрее!

И Фоллон внял ее мольбе. Он задвигался быстрее, входя в нее все глубже и глубже. Портнихе — Фоллон не знал ее имени — захотелось, чтобы он овладел ею сзади. Это его вполне устраивало, потому что ее зад напоминал контрабас.

Он зашел к Франческе по дороге в пентхаус на верхнем этаже лас-вегасского отеля-казино, но обнаружил в комнате только портниху. Девушка стояла на коленях и подкалывала булавками подол свадебного платья. Она сказала, что все ушли на ленч, а потом стрельнула в него глазами, как делала каждый раз, когда он присутствовал на примерках, так что Фоллон прекрасно знал, что у нее на уме. Он никогда не связывался с женщинами своего круга, боясь, что позже ему начнут предъявлять какие-то требования. Но в субботу состоится свадьба, а после нее портниха станет историей. К удивлению Фоллона, заниматься сексом посреди девственных кружев, шелка и нижних юбок оказалось очень эротично.

Майклу Фоллону, владельцу самого большого и шикарного казино в Лас-Вегасе, исполнилось пятьдесят восемь лет. Он был богат, красив и похож на итальянца. Его матерью была незамужняя лас-вегасская официантка, родители которой, ирландские иммигранты, приехали в Неваду в поисках работы. Ее отец строил дамбу Гувера и утонул, упав в озеро, которое впоследствии стали называть озером Мид. Миссис Фоллон умерла с горя, бросив восемнадцатилетнюю Лис на произвол судьбы. Красота и свежесть девушки помогли ей получить работу в новом отеле «Фламинго», с помпой открывшемся в декабре 1946 года. Однажды она имела дело с самим знаменитым Багси Зигелем. Когда следующим летом у нее родился ребенок, незамужняя двадцатилетняя Люси работала официанткой в казино-отеле «Колесо телеги» на Девяносто первом шоссе.

Она окрестила мальчика в католической церкви, каждую субботу водила к мессе, а в восемь лет Майкл принял свое первое причастие. Она никому, даже сыну, не говорила, кто был его отцом, и у мальчика с самого начала возникли проблемы с родословной.

На вопрос: «Ма, кем был мой отец?» — она неизменно отвечала: «Ты еще слишком мал, чтобы понять это». Видимо, дорасти до понимания Майклу Фоллону было не суждено, потому что он не знал имени своего отца по сей день.

— Если так, то откуда ты знаешь, что наполовину итальянец? — однажды спросил Майкла его лучший друг Ури Эделстейн.

— Я так чувствую, — ответил Фоллон. И это было правдой. В 1946-м в Лас-Вегас хлынули толпы европейских иммигрантов. Молчание матери означало, что она стыдится случившегося, потому что легла в постель с гангстером.

Майклу не нравилось делать всю работу, поэтому он отстранился от широкобедрой портнихи и лег на спину, чтобы она могла сесть на него верхом и показать свои упругие груди.

Впрочем, личность отца не слишком интересовала Майкла; он окунулся в преступную жизнь, работая на главаря местной мафии. Но потом родилась Франческа. Это заставило Фоллона круто изменить свою жизнь и остепениться. Все эти годы он упорно работал, создавая себе новый имидж. Теперь Майкл Фоллон был уважаемым бизнесменом, членом нескольких благотворительных комитетов, старостой церкви, но его высшим достижением должна была стать субботняя свадьба, после которой Фоллону обеспечен доступ в высший свет Невады.

И уж тогда все будет шито-крыто.

Его тревожило не столько имя собственного папаши, сколько подвиги юности, когда он мечтал возглавить лас-вегасскую мафию и всеми способами сколачивал деньги, не брезгуя похищением детей в соседних штатах.

— Ох, мистер Фоллон! — простонала скакавшая на нем портниха.

Пора было заканчивать. Он взял портниху за бедра, снял с себя, нагнул ей голову и приказал:

— Соси. — Его мозги были заняты другим. Фоллон ждал важного звонка. Когда его член оказался во рту девушки, Майкл вплел пальцы в ее волосы, затем выбрался из-под нее и сказал: — Берись за работу, куколка. — На полу лежали еще целые ярды белых кружев, которые следовало пришить к платью.

Он быстро оделся, вынул бумажник и достал оттуда кредитку в сто долларов.

— Держи, милашка. — Майкл протянул портнихе деньги, подмигнул и улыбнулся.

Фоллон пошел к двери, но остановился, увидев фату. Сшитая из итальянских кружев и украшенная бисером, она была такой тяжелой, что нести ее могли только три «цветочные девочки».

Когда Майкл прикоснулся к ней, его рука дрогнула. Он вспомнил ночь, когда родилась Франческа. Ночь, после которой его жизнь круто изменилась. Красавица Гаянэ лежала мертвая на окровавленных простынях, а на его руках покоился беспомощный младенец. Именно тогда в Фоллоне что-то щелкнуло, и он сделал первый шаг к исправлению.

Он застал Карла Бейкерсфелта дома. Тот как раз готовился сбыть с рук трех незаконно добытых младенцев.

В тот вечер Майкл вошел к нему, держа в руках сигару.

— Поздравь меня, я стал папочкой.

— Угу, — ответил Бейкерсфелт, принимая «гавану». Он слышал, что жена Фоллона Гаянэ Симонян должна вот-вот родить. Эта встреча должна была принести ему нечто большее, чем сигара. Но Майкл вел себя странно.

И тут прозвучало:

— Гаянэ умерла. Родила мне дочь, но заплатила за это собственной жизнью.

— Мне очень жаль, — ответил Карл Бейкерсфелт, который произвел на свет больше детей, чем мог сосчитать, но никогда не интересовался, что стало с их матерями.

В другой обстановке взгляд Майкла насторожил бы Бейкерсфелта. Но тут все было ясно. У человека умерла жена, вот и все.

— Она кричала, Карл. Там было столько крови… Доктор сказал, что может спасти только одного из них — или жену, или ребенка. Что мне было делать?

— И ты выбрал ребенка, — сказал Бейкерсфелт, гадая, зачем вообще Майкл пришел к нему. Пусть побыстрее переходит к делу. Его ждут люди.

— Я выхожу из игры, Карл, — наконец сказал Майкл. — Хочу начать сначала. Я держал в руках это маленькое создание, и у меня таяло сердце, как шоколадка в августе. Я поклялся, что начну честную жизнь.

Карл улыбнулся и полез за зажигалкой.

— Это на тебя отцовство так подействовало… Ладно, я больше не буду привлекать тебя. Найду другого парня на все руки.

— Дело вот в чем, — осторожно сказал Фоллон, еще не зная, как воплотить в жизнь созревшее у него судьбоносное решение. — Могу ли я быть уверенным в том, что старые дружки не станут напоминать мне о прошлом?

Золотая зажигалка замерла в руках Карла.

— Майкл, мне ты можешь доверять.

— Понимаешь, какая штука. Я пару раз работал на Джоя Франкимони… Не думаю, что он будет молчать. Особенно сейчас, когда «федералы» заставляют его продать казино и уехать из города. Он может наговорить лишнего.

— Да, — кивнул Карл. Джой Носатый, получивший свою кличку за то, что вообще не имел носа, славился своей болтливостью.

— Так вот, я зашел к Джою час назад и подсыпал ему соли. — Это означало, что Майкл запихнул ему в глотку таблетки хлористой ртути — любимого яда мафии.

— Поддерживаю, — сказал Бейкерсфелт. — Ты можешь рассчитывать на меня.

— Вот и хорошо. Я просто хотел, чтобы ты дал слово. Я теперь отец и должен стать уважаемым человеком. Никаких связей со старыми дружками. Никаких грязных делишек. Моя девочка скоро вырастет, а я не хочу всегда волноваться из-за того, что мое прошлое выйдет наружу. Понимаешь, о чем я?

Бейкерсфелт кивнул. Он действительно понимал, что имеет в виду Фоллон. Он нажал большим пальцем на колесико зажигалки и поднес ее к прекрасной гаванской сигаре. Взрыв снес ему половину головы. На письменный стол брызнули кровь, осколки кости и хлопья черного пороха.

— Вот теперь я в тебе уверен, — сказал Майкл. Потом он обошел дом с канистрой бензина, особенно щедро полив шкафы, в которых хранились записи о подпольной торговле людьми.

Хватило одной спички. Дом вспыхнул, как охапка соломы, и в небо взвился пепел с именами молодых матерей и приемных родителей, местами и датами рождения, маршрутами и полученными суммами. Не осталось ни одного свидетельства о том, что Бейкерсфелт годами торговал похищенными младенцами. Но главное было в другом: не осталось ни одного свидетельства, что к этому бизнесу имел отношение Майкл Фоллон.

Это случилось много лет назад, и Фоллон считал себя в безопасности. Но недавно выяснилось, что убрать концы в воду не удалось и кое-кому стало известно о его связях с Бейкерсфелтом.

Он оставил портниху, поднялся в пентхаус, сбросил с себя одежду и прошел в просторный душ, облицованный мрамором. Растирая мускулистое тело, Фоллон вспоминал конец шестидесятых — начало семидесятых, когда он снабжал крадеными младенцами все западные штаты. Дельце было легкое и денежное. Водитель и няня забирали младенцев у других водителей. Никто не знал, откуда родом украденные дети, а потом их отдавали в новые семьи. Выяснить их происхождение было невозможно, и Майкл Фоллон утешался тем, что никто не сможет доказать его участие в этих преступлениях.

Но не тут-то было. Одна пронырливая сука по имени Эбби Тайлер, владелица курорта неподалеку от Палм-Спрингс, что-то пронюхала…

Выйдя из душа, Фоллон надел халат и подошел к окну, за которым открывался вид на Лас-Вегас. Вдалеке дома и трава встречались с краем огромного моря цвета охры. Пустыня…

Майкл Фоллон ненавидел пустыню, потому что она напоминала ему о бесконечности. Она просто продолжалась и продолжалась, не имея ни начала, ни конца, ни цели, ни смысла. От пустыни у него по спине бежали мурашки, потому что ее нельзя было ни узнать, ни понять, ни поладить с ней, ни одолеть, потому что пустыня всегда побеждала. Поэтому он бежал в объятия стекла, железобетона и дешевых ковровых дорожек отелей-казино, вдыхал в себя кондиционированный воздух так же, как альпинисты пьют воздух гор, и блаженствовал в жарком свете прожекторов так же, как большинство людей блаженствует в лучах солнца.

Он налил себе виски. Когда же зазвонит этот гребаный телефон?

Карл Бейкерсфелт был всего лишь первым. Майкл составил список людей, которые слишком много знали, и мало-помалу заставил замолчать почти всех. Сегодня, за несколько дней до свадьбы, в этом списке оставалось пятеро.

У него была история с издателем одной невадской газеты. Через день после свадьбы Фоллона (тогда двадцатипятилетнего) с Гаянэ Симонян этот человек написал: «Грегори Симонян, известный как основатель знаменитого «Стрипа», пользовался хорошей репутацией из-за своего отказа иметь дело с гангстерами. «Колесо телеги» считалось единственным казино, не связанным с мафией. Но вчерашняя свадьба свидетельствует, что мистер Симонян, сделав своим зятем Майкла Фоллона, сменил курс».

В разгар ночи Фоллон с охранниками ворвался в дом издателя и вытащил его с женой из постели. Мужчину привязали к креслу, и когда тот спросил, что они собираются делать, Фоллон издевательски ответил:

— Конечно, щелкнуть тебя. Ведь именно так поступают гангстеры, верно?

Потом Майкл заставил жену издателя снять ночную рубашку и встать перед ним на колени. Когда один из его подручных приставил пистолет к виску издателя, Фоллон расстегнул брюки, вынул напрягшийся член и сказал стоявшей на коленях женщине:

— Поцелуй его. — Когда она отказалась, Майкл проронил: — Даю тебе еще один шанс. А потом мой друг нажмет на спусковой крючок.

Испуганная женщина повиновалась, и когда ее губы встретились с тугой плотью, комнату залил ослепительный свет. Фоллон оправился, застегнул брюки и показал на Ури Эделстейна, державшего в руках фотоаппарат. Потом погрозил пальцем издателю и сказал:

— Если в твоем поганом листке обо мне появится еще хоть одно слово, эту фотографию расклеят по всем гребаным Соединенным Штатам. — Он пошел к двери, но у порога насмешливо улыбнулся и добавил: — Я же сказал, что собираюсь щелкнуть тебя.

Но сейчас Фоллона тревожил не издатель — тот давно умер, — а малый, который держал пистолет у виска издателя, один из старых дружков Майкла. Этот тип еще обитал где-то в Соединенных Штатах, и Майкл боялся, что он может увидеть объявление о предстоящей свадьбе и попытаться заняться шантажом.

Вторая история произошла в 72-м. Пустыня. Рокко Гусман, зарытый по шею в песок.

Пара стервятников сидела на ближайшем кусте и следила за другой группой стервятников в брюках, пальто и шляпах, стоявших вокруг беспомощного Гусмана. В радиусе нескольких миль больше не было ни души. Вдалеке виднелись башни детской игровой площадки всего западного мира — Лас-Вегаса, прозванного «Городом греха».

Но эти люди приехали сюда не для игры. Хотя все здешние гольф-клубы принадлежали им.

— Где деньги, Рокко? — спросил Майкл Фоллон. Это было еще до рождения Франчески, когда он работал на Синдикат и пока не решил пройти очищение.

Зарытый мужчина с красным лицом едва мог говорить: песок сдавливал ему грудную клетку и сжимал горло. Его хорошо зарыли. А для надежности связали руки и ноги электрическим проводом. Он что-то выдохнул.

Фоллон наклонился к нему.

— Что, Рокко?

Плосконосый Гусман не мог выдавить из себя ни слова. Стервятники ждали добычи.

Впрочем, Майкл Фоллон в длинном черном кашемировом пальто и старомодной широкополой шляпе, предмете всеобщего восхищения, и не ожидал ответа от своего бывшего подручного. Деньги, которые украл Рокко, были возвращены. Фоллон привез его сюда, чтобы дать урок остальным. Тот, кто работает на Майкла Фоллона, может заниматься чем угодно — наркотиками, проституцией, вымогательством, рэкетом, — но он обязан быть честным.

Дав знак своим людям, он отвернулся и пошел к одному из черных седанов, припаркованных в дюнах. Раздался беспорядочный треск, но в легких Рокко осталось еще достаточно воздуха, чтобы несколько раз вскрикнуть. Потом настала тишина. Фоллон не боялся, что кто-нибудь найдет труп. Стервятники, сидящие на кусте, сделают свое дело.

Но сегодня, в понедельник, когда Майкл собирался спуститься по ступенькам казино, он вспомнил этих любителей гольфа. Двое из них умерли своей смертью, одного убили во время бандитской перестрелки, но остались еще двое, которые могли заговорить. Фоллон приказал о них позаботиться.

Однако главной брешью в его доспехах была мать, жившая в Майами, в доме для престарелых. Как Майкл ни просил, ни умолял, ни грозил, мать не хотела говорить о его отце. Не открывала его имя. Но теперь ей придется сделать это…

Наконец раздался звонок. Частная линия.

— Фоллон слушает. — Новости были хорошие. О троих позаботились. Теперь помешать ему могли только двое.

Его мать. И Эбби Тайлер.

8

— Джек, нам нужны отпечатки пальцев, — сказал его друг, работавший в лаборатории судебно-медицинской экспертизы. — Угости Эбби Тайлер напитком. Пообедай с ней. А когда она отвернется, возьми стакан. Без ее отпечатков мы ничего не сможем сделать.

Джек вернулся в свой номер, чтобы проверить факс и выяснить, нет ли новой информации об Эбби Тайлер. Но полицейский участок Голливуда молчал.

Он провел пальцем по взятым с собой компакт-дискам, выбрал один, вставил его в плейер, и спустя мгновение комнату огласили звуки Шопена.

Зайдя в ванную вымыть руки, Джек посмотрел в зеркало и начал изучать глядевшего на него незнакомца. Две глубокие морщины, спускающиеся от уголков рта, ранняя седина и видевшие слишком много карие глаза.

Ночью ему приснился все тот же сон, и утром Бернс проснулся в холодном поту. Когда эксперт перевернул труп женщины на спину, он упал в обморок. Получив вызов, Джек думал, что это обычное расследование. Очередная наркоманка, сказали ему по радио. И это действительно была наркоманка. В ее предплечье торчала игла, а по белой коже текла струйка героина.

Джек смотрел на бледное лицо и думал, что откуда-то знает его. Оно казалось странно знакомым.

— Нина… — наконец прошептал он. Затем колени Джека подогнулись, пол вздыбился и ударил Бернса в лицо с такой силой, что он скорчился и долго лежал рядом с обнаженным трупом.

Но сейчас его пугал не собственный шок при виде тела сестры, а сообщение, которое она оставила на автоответчике всего за несколько часов до смерти: «Джек, я сумела войти в контакт с некоторыми людьми из моего списка. Один в Нью-Йорке, другой в Иллинойсе, третий в Санта-Барбаре. Я сказала, что пишу статью и хотела бы поговорить с ними лично. Как ни странно, двое из них ответили, что уезжают в отпуск, потому что выиграли приз — неделю отдыха на курорте под названием «Роща». Эти женщины не знают друг друга; причем обе никакой заявки на участие в конкурсе не подавали. Джек, я думаю, что это как-то связано с владелицей «Рощи». Похоже, там готовится что-то важное. Не хочу ничего говорить, пока не встречусь кое с кем сегодня вечером. Он говорит, что будет разговаривать со мной только при соблюдении полной анонимности. Все расскажу за завтраком. Пожелай мне удачи!»

Это были последние слова сестры.

Он с ожесточением вытер руки, накинул кожаную куртку, надел зеркальные очки, вышел из номера и отправился искать Эбби Тайлер.

* * *

Эбби рассматривала свое отражение в зеркале. Смогут ли ее узнать?

Время от времени Ванесса принималась уговаривать подругу сделать пластическую операцию и изменить внешность, но Эбби и слышать об этом не хотела.

— Когда-нибудь я найду свою дочь, — говорила она, — встану вместе с ней перед зеркалом и скажу: «Мы похожи».

Самой Ванессе повезло. Теперь никто не узнал бы в ней бродяжку, совершившую дерзкий побег из тюрьмы. Смена прически, зубные протезы и набранный вес изменили ее внешность так, что никто не узнал бы в Ванессе Николс девушку, которая когда-то была жертвой тюремщиц-садисток.

Ванесса вспоминала 1985 год, когда Эбби нашла ее через тринадцать лет после памятного расставания на пустынном перекрестке в Нью-Мексико. Единственной ниточкой Эбби была мечта, о которой однажды рассказала Мерси. Она нашла Мерси (в ту пору уже Ванессу Николс), когда та сидела на смотровой площадке у моста Золотых Ворот и следила за тем, как на город наползает туман. К тому времени Мерси сменила имя, получила фальшивое удостоверение личности и свидетельство о рождении, днем мыла полы, а по вечерам ходила в школу. Она работала в большой больнице, убирала палаты, и в тот туманный день 1985 года, когда Эбби нашла ее, доросла до должности помощника заведующего хозяйственным отделом.

Эбби попросила Ванессу переехать к ней в Лос-Анджелес, сказала, что скучала по ней, что Ванесса — единственный человек на свете, которому она может доверять, единственная подруга, которая присутствовала при рождении ее ребенка. Ванесса находилась в таком же положении. Она была совершенно одинока. Народу вокруг много, а поговорить не с кем… Но она колебалась.

— Мы все еще в бегах, а если окажемся вместе, то шансов поймать нас будет вдвое больше.

— Наоборот, вдвое меньше, — поправила ее Эбби. — Потому что мы будем прикрывать друг другу спину.

С тех пор они так и стояли — спиной к спине.

Особенно сейчас. Когда Ванесса увидела взгляд Эбби, устремленный в окно, ее глаза наполнились болью. Она понимала, что на уме у той только одно: побежать к Сисси и Коко и выяснить, которая из них ее дочь.

— Эбби, — предупредила Ванесса, — не торопись. Ты идешь по канату. Одно неверное движение, и ты потеряешь все — этот курорт, свою дочь, свою свободу и даже жизнь! У тебя нет права на ошибку. И у стен есть уши. А тут еще этот чертов Джек Бернс, которому я не верю ни на грош. Эбби, ты ждала тридцать три года, так потерпи еще один день.

Когда Эбби отвернулась от окна и посмотрела на подругу, в ее глазах стояла такая боль, что Ванесса невольно отшатнулась.

— Разве мать может не признать свое дитя, даже если они никогда не встречались? — с жаром спросила Эбби.

— Знаешь, ни одна из них не похожа на тебя… — пробормотала Ванесса, прекрасно зная, что ее слова ничего не значат. Сестра Ванессы по имени Руби ничем не напоминала ни родителей, ни братьев и сестер, но зато была точной копией своей двоюродной бабушки со стороны матери.

— Дело не в этом, — сказала Эбби. — Я говорю об инстинкте. О том, что ты знаешь в глубине души.

— Ты уже придумала, как подойти к ним?

Что можно сказать дочери, которая не знает, что ее удочерили другие люди? Как она поведет себя, узнав, что ее удочерили незаконно, украв у родной матери, приговоренной к пожизненному заключению за убийство?

* * *

Джек Бернс зашел в павильон, где несколько уезжавших ждали воздушного такси. Веселые и оживленные, гости беседовали, смеялись, обменивались рукопожатиями и поцелуями с остающимися, ничем не напоминая отдыхающих в конце отпуска, обычно усталых и выжатых как лимон. Эти люди выглядели так, словно приняли сильный допинг. Впрочем, судя по широким улыбкам и мечтательным глазам (особенно у женщин), так оно и было.

Джек миновал главную площадь, прошел мимо вольеров с разноцветными экзотическими птицами и очутился у меньшего из бассейнов «Рощи»; окруженный скалами и густым папоротником, тот напоминал настоящую лагуну. Бернс неохотно признался, что он с наслаждением стащил бы с себя джинсы и кожаную куртку и нырнул в бассейн.

На травянистой полянке рядом с лагуной были расставлены шезлонги и столы. Люди прислушивались к словам мужчины в топе и шортах, чересчур громко рассказывавшего о том, как «манит красоток» недавно полученная им статуэтка «Оскара».

— Говорю вам, они просто млеют! Подходят к каминной полке, смотрят на статуэтку и спускают трусики. Так и тянутся к ней, ей-богу!

Джек знал этого человека. Ивар Магнуссон был знаменитым кинооператором и снимал блокбастеры, битком набитые спецэффектами. Он славился тем, что завязывал страстный роман с каждой исполнительницей главной роли и бросал ее после окончания съемок. Однажды он даже женился на звезде фильма-катастрофы, побившего все рекорды кассовых сборов, но сразу после премьеры развелся, заявив, что «она перестала быть героиней и снова превратилась в обычную женщину».

Джек уже хотел уйти, когда появилась официантка с подносом в руках. Один из мужчин протянул руку и попытался ущипнуть ее за зад. Девушка шарахнулась, потеряла равновесие и наклонила поднос.

Холодные напитки, лед и бумажные зонтики полетели во все стороны.

На колени Магнуссона вылился ледяной «май-тай». Оператор вскочил, схватился за ширинку и начал метаться из стороны в сторону, топча траву сандалиями за двести долларов.

— Дерьмо! — крикнул он официантке. — Из-за тебя все подумают, что я обоссался!

Вспыхнувшая официантка схватила со стола салфетку и попыталась вытереть его шорты.

— Отвали от меня, сука! — Магнуссон оттолкнул девушку с такой силой, что она упала.

Джек подбежал и помог ей подняться.

— Вы в порядке?

Заплаканная официантка кивнула Бернс повернулся к Магнуссону. Тот чертыхался и отчаянно пытался высушить шорты.

— Извинитесь, — лаконично сказал Джек. Оператор уставился на него непонимающим взглядом. — Что?

— Извинитесь перед дамой.

— Хрен ей!

Джек пожал плечами, сокрушенно посмотрел на официантку, схватил Магнуссона за запястье, заломил ему руку за спину и повторил:

— Извинитесь.

— Хрен тебе в задницу!

Хватка Джека усилилась. Магнуссон скорчил гримасу, побагровел и завопил:

— Отпусти, сломаешь!

— Отпущу, когда вы попросите у дамы прощения.

Из сени деревьев появились два охранника, за которыми шла Эбби Тайлер.

— Что случилось?

— Эта сука… — начал мужчина в мокрых шортах. Но Джек перебил его:

— Этот джентльмен поднял руку на одну из ваших служащих. Я прошу его извиниться.

Эбби обвела взглядом испуганную официантку, серьезные лица гостей, свекольно-красные щеки человека, которого мертвой хваткой держал Джек Бернс, и, наконец, самого Бернса, хладнокровно удерживавшего своего пленника, который истошно орал: «Да ты знаешь, кто я такой?»

— Пожалуйста, отпустите его, мистер Бернс, — спокойно сказала Эбби.

— Отпущу, когда извинится, — лаконично ответил он.

— Пожалуйста, мистер Бернс.

Бернс увидел ее уверенный и ожидающий взгляд и неохотно выпустил вырывавшегося Магнуссона.

— Что, съел? — крикнул разъяренный оператор, растирая руку. — Выкиньте отсюда этого идиота! — приказал он охранникам, показывая на Джека.

Но они не шелохнулись.

— Эй, вы что, оглохли? — окликнул их Магнуссон.

Ему ответила Эбби.

— Мистер Магнуссон, мы с удовольствием вернем вам деньги и забронируем место на ближайший рейс в Лос-Анджелес.

Мужчина уставился на нее во все глаза.

— Что?

— Я вижу, что вы недовольны нашим обслуживанием. Вам полностью возместят все расходы. Мои служащие проводят вас в номер и помогут собрать вещи.

— Вы с ума сошли! — На шее Магнуссона набухли жилы. Но непреклонный взгляд и уверенная поза хозяйки заставили его прийти в себя. Он нахмурился, попытался осмыслить происшедшее, а потом сказал: — Ладно, черт побери, я уеду. Но можете не сомневаться, весь Голливуд узнает, что творится в вашем вертепе.

Магнуссон размашисто зашагал прочь.

Когда он исчез из виду, Эбби повернулась к Джеку.

— Спасибо. Это было… впечатляюще.

Бернс посмотрел на нее с удивлением. Он был уверен, что хозяйка начнет улещать обиженного гостя и пообещает выгнать официантку. Ему уже приходилось видеть такое в других местах.

— М… мисс Тайлер…

Эбби посмотрела на девушку. Та разговаривала со своей работодательницей, но продолжала во все глаза смотреть на Джека. Было ясно, что она видит перед собой рыцаря на белом коне, со щитом в одной руке и копьем в другой, блестящий шлем которого украшает великолепный плюмаж.

Некоторые женщины влюбляются с первого взгляда.

— Все в порядке, Робин. До конца дня можешь быть свободна.

Когда официантка исчезла в тени деревьев, Джек сказал:

— Ваши люди быстро прибыли на место происшествия.

— Все наши служащие имеют при себе маленькие пейджеры, которые посылают сигнал в случае возникновения ЧП. Стоит нажать на кнопку, как охрана реагирует.

— И вы всегда приходите на место происшествия со своими людьми?

— Когда прозвучал сигнал тревоги, я была в помещении охраны. — Эбби сняла темные очки и снова посмотрела Джеку в глаза. — Мистер Магнуссон получил по заслугам.

Он пожал плечами.

— Я привык иметь дело с такими людьми.

— Да?

— Я коп, — сказал Джек, внимательно следя за ее реакцией.

Она не моргнула глазом.

— Мистер Бернс, надеюсь, вам у нас понравится. Или лучше называть вас «лейтенант»?

— Всего-навсего детектив. Полиция Лос-Анджелеса. У Эбби приподнялся уголок рта.

— Ясно.

Откуда-то взявшаяся пчела облетела сначала Джека, потом Эбби, принюхалась к запаху ее духов, а потом с жужжанием унеслась прочь.

— Хорошее у вас здесь убежище, — сказал он, намеренно употребив это слово.

Она не отвела взгляда.

— Да, настоящее убежище для моих гостей. Я очень забочусь о них. Но всему есть предел.

Джек почувствовал невольное восхищение. Он бывал во многих роскошных отелях, главным образом по делам службы, и видел администраторов, готовых лизать задницу каждому «оскароносцу». Но Эбби Тайлер к их числу не относилась. Надо признать, у нее было чувство собственного достоинства.

— Позвольте угостить вас чем-нибудь. Может быть, выпьете со мной чашечку кофе?

Эбби насторожилась; инстинкт подсказывал ей, что это предложение не случайно. Тем более что оно звучало уже во второй раз. Почему ему так хочется с ней выпить?

— Мистер Бернс, я с удовольствием выпью с вами кофе. Приходите вечером в мое бунгало. Скажем, часов в десять. Согласны?

Он пообещал, что придет.

9

Шокированная Сисси Уитборо стояла посреди маленького книжного магазина. Она небрежно перебирала книги по путешествиям и кулинарии, как вдруг наткнулась на «Секс для начинающих», «Радость секса», «Книгу мировых рекордов секса» и «Секс и замужнюю женщину».

Сделав неприятное открытие о том, что муж занимается сексом по телефону, она отложила папку. А вдруг там найдется что-нибудь еще? Торопиться с выводами не следовало. Скорее всего, эти счета и квитанции не имели к Эду никакого отношения. После телефонного звонка все выяснится, и можно будет снова сосредоточиться на альбоме.

Но сидеть в номере и ждать звонка Эда было невозможно, сосредоточиться на альбоме она тоже не могла, а тем более не могла слышать скрип шезлонга, доносившийся из-за забора; соседи занялись этим снова. В довершение несчастья ее ленч с Эбби Тайлер перенесли на другое время. Поэтому Сисси связала свои светлые волосы в конский хвост, натянула «капри» и свитер с воротником-хомутом и вышла подышать свежим воздухом, пройтись и снять напряжение. За дверью обнаружилась страна чудес, которую Сисси еще не видела; самолет прилетел вечером, и ее тут же усадили в маленький карт. Теперь вокруг раскинулась буйная зелень, через джунгли вели извилистые тропинки, парочки миловались в бассейнах, барах и прямо посреди дороги.

Сисси хотела отвернуться от этих мерзких книжонок, но тут в ней проснулось любопытство. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто за ней не следит, миссис Уитборо сняла с полки том и начала его листать. Иллюстрации заставили ее вспыхнуть. А от одной картинки она застыла на месте и широко раскрыла глаза. Сисси и в голову не приходило, что люди могут вытворять такое…

Эд для экспериментов в области секса не годился. Честно говоря, его поведение в постели было слишком предсказуемо. Кто бы мог подумать, что в нем скрывается Казанова?

Собственные мысли пугали Сисси. Совесть заставляла поставить книгу на место, но руки не слушались. Страницы мелькали одна за другой, голые люди занимались любовью… Ее любопытство все возрастало, в животе разливалось странное тепло.

И тут ей в голову пришла еще более стыдная мысль. Купить эту книгу.

Черт возьми, а почему бы и нет? Она была взрослой женщиной, женой и матерью. Кончилось тем, что Сисси купила все четыре.

Вернувшись в коттедж, она увидела мигавшую лампочку автоответчика. Звонил Эд!

Но это было послание от Ванессы Николс. Управляющая извинялась за перенос обеда с Эбби Тайлер на другое время, и надеялась, что это не доставит гостье слишком больших неудобств. Честно говоря, Сисси была так встревожена тайным телефонным сексом Эда, что совсем забыла о встрече с мисс Тайлер.

А Эд так и не перезвонил ей.

В Рокфорде было уже девять вечера; секретарша наверняка сообщила ему о звонке жены. В груди Сисси возник холодок.

Она позвонила в обслуживание на дому, заказала бекон, латук, ржаной тост с помидорами, салат, половину жареного цыпленка, вышла во внутренний дворик и стала думать, что делать дальше. Всходила весенняя луна. Отовсюду доносились звуки музыки и аромат цветов. Сисси чувствовала себя персонажем чужого сна. Ее реальная жизнь — дети, муж, подруги — находились за тысячи миль отсюда, в другом мире.

Она поняла, что прислушивается к звукам из соседнего сада и надеется снова услышать любовные стоны.

Когда принесли обед, Сисси села за стол, но не могла отвести глаз от телефона. Секретарша Эда была очень ответственным человеком и сказала ему о звонке Сисси. Почему он не перезвонил?

Эта тайна лишала ее аппетита. Наконец Сисси проявила инициативу, позвонила домой и с удовольствием услышала голос четырнадцатилетней дочери:

— Мама! Как ты отдыхаешь? Уже видела кого-нибудь из кинозвезд?

Сисси назвала несколько имен и услышала, как Адриана заскулила от зависти. А потом позвала Эда.

— Папы нет. Есть бабушка.

— Пожалуйста, позови ее к телефону… Мама! — Это была не ее мать, а мать Эда. У матери Сисси не было времени на внуков. Ничего удивительного; у нее никогда не было времени даже на родную дочь… — Почему вы здесь?

— Эд попросил меня посидеть с ребятишками.

— Когда?

— Пару часов назад. Позвонил с завода и попросил забрать детей из школы. Сказал, что поедет прямо в клуб. С этим своим другом, Хэнком Керли.

— Спасибо. Я позвоню туда.

На самом деле Хэнк Керли вовсе не был другом Эда. Он занимал пост начальника отдела сбыта и работал под руководством Эда три года. Именно Хэнк убедил Эда вступить в рокфордский мужской клуб «Ракетка», очень шикарное место, и с тех пор они ездили туда два-три раза в неделю.

Сисси набрала номер секретаря директора клуба и только тут вспомнила, что никогда не звонила Эду в клуб. Но дело было срочное. Ей не давало покоя, что муж за весь день не нашел времени позвонить.

— Алло, — сказала Сисси, услышав женский голос. — Мне нужно поговорить с мужем. Он играет у вас в ракетбол.

— Конечно. Его имя?

— Эд Уитборо. — Она повторила по буквам.

Дожидаясь ответа, Сисси услышала, как мимо окна кто-то прошел. По асфальту процокали высокие каблуки, а затем послышался знакомый смешок. Должно быть, соседи куда-то выходили, а теперь вернулись. Может быть, теперь они займутся любовью при луне?

— Мне очень жаль, но среди членов клуба человека по имени Эд Уитборо нет.

Она захлопала глазами.

— Он вступил в клуб три года назад.

— Мне очень жаль.

Сисси задумалась. Наверно, она неправильно запомнила название клуба.

— А другой ракетбольный клуб в Рокфорде есть?

— Нет, мэм.

Может быть, он ездил туда как гость Хэнка? Эд говорил, что Хэнк был одним из основателей клуба, созданного девять лет назад.

— Тогда поищите, пожалуйста, Хэнка Керли. Это довольно срочно.

Дверь в соседнем коттедже открылась, затем захлопнулась, и настала тишина.

— Прошу прощения, — ответили на другом конце провода. — Хэнка Керли в наших списках нет тоже.

Сисси нахмурилась.

— Пожалуйста, проверьте еще раз. Он — один из членов-основателей.

— Мне очень жаль.

Сисси положила трубку и уставилась на телефон. Следующие пятнадцать минут она потратила на звонки во все фитнес-клубы Рокфорда. Ни в одном из них понятия не имели об Эде и Хэнке.

Где ее муж?

Она снова позвонила домой и попросила свекровь найти номер домашнего телефона секретарши Эда.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила миссис Уитборо.

— О нет… Просто я перепутала даты, — не придумав ничего лучшего, пробормотала Сисси. Следовало спросить: «Эд точно сказал, что поедет в ракетбольный клуб?», но это только еще сильнее встревожило бы его мать и вызвало бы ненужные подозрения. Она была уверена, что все в порядке. Наверно, Эд сейчас сидит дома у Хэнка и просит разрешения воспользоваться телефоном, чтобы позвонить жене.

Секретарша Эда была дома.

— Привет, Сьюзен, это Сисси Уитборо. Извините, что беспокою, но не могли бы вы сообщить мне домашний номер Хэнка Керли?

— Кого?

Сисси стиснула трубку.

— Хэнка Керли. Начальника отдела сбыта.

— Прошу прощения, миссис Уитборо, но я не знаю никакого Хэнка Керли. Нашего начальника отдела сбыта зовут Джим Фелан. Он занимает этот пост уже шесть лет.

Сисси уставилась в стену. Ее отделяли от соседей кирпич, доски, слой краски, полоска травы между коттеджами, еще один слой краски, доски и кирпич, но она знала, что парочка снова занимается любовью.

— Миссис Уитборо, вы меня слышите?

Она извинилась, положила трубку и набрала номер справочной службы. Человека по имени Хэнк Керли не было ни в Рокфорде, ни в Иллинойсе, ни в соседних штатах.

Сердце Сисси бешено заколотилось, дурное предчувствие усилилось. Она начала кое-что вспоминать. На корпоративной рождественской вечеринке Эд сказал: «Милая, ты разминулась с Хэнком. Ему пришлось уйти. Кто-то из его детей поскользнулся на льду…» Когда они устраивали у себя барбекю, Эд ждал Хэнка, а потом пошел в дом, сказав, что услышал звонок. Затем муж вернулся и сказал, что Хэнк не придет. «Разминуться» с Хэнком ей доводилось еще не раз, но Эд скормил ей немало сведений о своем друге («Я завидую его пышным волосам… У Хэнка отличное зрение, так что, в отличие от меня, он очков не носит…»). Этого было вполне достаточно, чтобы убедить Сисси в знакомстве с человеком, которого она на самом деле ни разу не видела.

Ошеломляющая правда стала для нее ушатом холодной воды: Хэнк Керли, с которым Эд последние три года якобы играл в ракетбол два-три раза в неделю, на самом деле никогда не существовал.

Сисси взяла папку в виде гармошки, тряхнула, и ее содержимое посыпалось на кровать, как осенние листья. Вот они, новые доказательства: счета из ресторанов, корешки авиабилетов, квитанции о взятых напрокат машинах, погашенные чеки с безошибочно узнаваемой подписью Эда. Сисси внимательно рассматривала их, все еще надеясь обнаружить ложь, украденное удостоверение личности, мошенничество или стоявшее за этим какое-то страшное преступление. Но в конце концов до нее дошло, что преступником был сам Эд. Его удостоверения личности никто не крал. У мужа имелся секретный банковский счет, на котором он держал утаенную от семьи сумму и расплачивался секретными кредитными карточками.

Первые уведомления о состоянии счета начали поступать пять лет назад.

«Когда я вынашивала близнецов».

Сисси закрыла глаза. Секс по телефону, счета за цветы и гостиницы. Эд садится на диету, меняет стиль одежды, покупает спортивную машину. Эд настаивает, чтобы она съездила в «Рощу», и чуть ли не сам собирает ее вещи. «Ты заслужила отпуск. Я останусь охранять форт».

Классические признаки.

Глаза застилали слезы, но Сисси присмотрелась к счетам и увидела даты, когда Эд якобы ездил в Сиэтл и Сент-Луис. А счета были из Чикаго. Все становилось на свои места. Уезжая в командировку, Эд звонил каждый вечер и каждое утро и рассказывал, чем он занимался. Может быть, это делалось, чтобы Сисси и в голову не пришло позвонить ему самой? В таких случаях муж не раз оставлял ей номер телефона, по которому его можно будет найти, и добавлял: «Позвони мне, если соскучишься». Но сообщил ли он хоть раз название гостиницы? Она всегда слышала одно и то же: «Толком не знаю. Секретарша всегда заказывает мне номер в одном из отелей сети «Мариотт» или «Холидей-Инн». Они все похожи, как близнецы».

Но, судя по счетам, в Чикаго Эд неизменно останавливался в гостинице «Палмер-Хаус».

У Сисси закружилась голова.

А потом ею овладел гнев.

Руки тряслись так, что нужный номер она смогла набрать только с третьей попытки. Линда сняла трубку, и Сисси выпалила ей все, что сумела узнать.

— Не могу поверить, что Эд меня обманывает!

— Подруга, все мужчины время от времени морочат нам голову, — сочувственно ответила Линда. — Они по-другому не могут. Натура у них такая. Советую ответить ему тем же. Как говорится, отплатить той же монетой.

— Я не смогу!

— Судя по тому, что я слышала, сейчас ты находишься в самом подходящем для этого месте. Шито-крыто, безопасно, анонимно… Господи, как я тебе завидую!

Что ж, Эд получил бы по заслугам. Найти себе мужчину и обойтись с мужем так же, как он обошелся с ней. Но Сисси знала, что ничего подобного она не сделает.

Положив трубку, Сисси поняла, что Линда говорила с ней необычно. Словно что-то утаивала. Это было не в стиле подруги. Чушь! Нервы и игра воображения…

Пить вино Сисси не собиралась. Она никогда не пила. Она пошла к мини-бару за водой и вдруг увидела маленькую бутылочку бургундского. Достав ее, Сисси отвернула пробку и начала пить прямо из горлышка.

После нескольких глотков ей захотелось заплакать. А еще через несколько глотков она вышла из себя.

Как он смел! Звонить незнакомым женщинам, вести с ними грязные разговоры, устраивать шашни за ее спиной — это еще куда ни шло, но он выдумал какого-то друга, начальника отдела сбыта, и проводил два-три вечера в неделю неизвестно где! А эти счета из гостиниц! Уик-энды, якобы проведенные в лагерях для христианской молодежи! Поездки в Вашингтон на ярмарку! Совещания станкостроителей в других штатах! А он все это время был в «Палмер-Хаусе», в ста пятидесяти километрах от дома!

Она бросилась одеваться. Выдернула из шкафа платье без рукавов, провела щеткой по волосам, которые упорно называла «рыжими», а снисходительные подруги — «белокурыми». Потом запудрила веснушки, схватила сумку и бутылочку и выскочила за дверь. Было прохладно, вовсю трещали цикады, ухала сова, и ветер шелестел сухими пальмовыми листьями. Сисси понятия не имела, куда она направляется. Глаза щипало от слез. Как он мог? За что ее так бессовестно обманывали? И тут Сисси увидела поразительно красивую сцену, которая заставила ее остановиться и вытереть слезы.

Тропинка заканчивалась горбатым деревянным мостиком в японском стиле. Мост возносился над прудом, таким тихим, что вода была похожа на стекло. Луна, отражавшаяся в этой воде, напоминала безупречную светлую жемчужину, лежащую на черном бархате. Мост и пруд были скрыты кустами и высокими деревьями. Сюда не доносилось ни звука. Даже дуновения ветра не чувствовалось. Это место застыло во времени.

Сисси дошла до середины моста, перегнулась через перила и стала смотреть на воду, в которой время от времени вспыхивало золотое сияние чешуи экзотической рыбки.

Ее мир рухнул. Эд оказался мерзавцем. Лгал ей. Отели, ювелиры, цветочные магазины… Тратил деньги на других женщин. Она чувствовала себя обманутой и страшно злилась.

Слезы полились снова. Сисси ничего не могла с собой поделать. А поскольку она была одна, то дала себе волю и заплакала в голос.

— Что вас так опечалило? — раздался звучный голос, и Сисси шарахнулась, увидев перед глазами идеально выглаженный и сложенный носовой платок.

Она подняла голову и увидела пару пытливых глаз. Мужчина был старше ее; в темных волосах виднелась седина, а рот красиво обрамляла пара зрелых морщин. Безупречный синий блейзер, белая рубашка, коричневый галстук и просторные серые слаксы. Настоящий джентльмен. Сисси взяла платок с монограммой и вытерла глаза.

— Что вас опечалило? — снова спросил он.

«Потому что муж меня обманывал». Господи, ну почему она такая дура? Прошло целых пять лет, а она не имела об этом ни малейшего понятия.

— Мне очень жаль, что вы опечалены, — мягко сказал красивый незнакомец.

Голос у него был чарующий. И глаза такие синие, что в них хотелось утонуть. Сисси не могла вымолвить ни слова. У нее перехватило дыхание.

— Такая прекрасная дама не должна плакать.

Сисси протянула ему мокрый носовой платок. Кончики их пальцев встретились. Единственными мужчинами, которых касалась Сисси, были ее родственники или близкие друзья. Странно… Откуда он взялся? Материализовался из лунного света и блеска воды?

— Меня зовут Алистер, — сказал он, протягивая руку.

К собственному удивлению, Сисси приняла руку и схватилась за нее, как за спасательный круг. Она попыталась назвать свое имя, но от этого прикосновения у нее перехватило горло.

От него приятно пахло.

— Может быть, расскажете, что случилось?

— Я… кое-кого потеряла, — пролепетала Сисси.

— Угу… — Он кивнул с таким видом, словно это все объясняло. Во взгляде незнакомца отразилась боль, и Сисси подумала: «Он тоже кого-то потерял».

Увидев его глаза в лунном свете, Сисси невольно вспомнила мальчика, с которым училась в старших классах, еще до Эда, когда она была девушкой. Тот мальчик хорошо целовался. Она посмотрела на губы мужчины, гадая, умеют ли они целовать. Потом инстинктивно поднялась на цыпочки и прижалась губами к губам. Он не вздрогнул, не отпрянул, не нахмурился, даже не удивился. Просто чарующе улыбнулся, наклонил голову и ответил на поцелуй.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Я замужем, и мне не следовало пить.

Мужчина прижал палец к ее губам.

— Жалеть не о чем, — негромко сказал он. — Здесь нужно быть счастливым.

— Вы приехали сюда за этим? — Сисси не могла поверить, что она осмелилась задать такой нескромный вопрос совершенно незнакомому человеку. Но это было ей необходимо.

— Я приехал сюда, потому что… — начал он, но вдруг таинственно умолк и обвел глазами окружавшую пруд ночную тьму, словно разыскивая призраков.

— Мне очень жаль, — снова сказала она. Незнакомец снова посмотрел ей в глаза.

— Вы продолжаете просить прощения.

— На этот раз нет. Я жалею о вашей потере.

— Вы поразительная женщина.

— Поразительная?

— Только что на ваших глазах блестели слезы, а теперь вы жалеете совершенно незнакомого человека. Это редкое качество. — Мужчина всмотрелся в ее лицо. — Я приехал сюда искать счастья.

— И нашли?

— Теперь, кажется, да.

Его голос ласкал слух, сам собой проникал в мозг, а потом спускался ниже, в живот, где начал работать маленький нагревательный приборчик. Она испытывала такое ощущение только во время первых свиданий с Эдом.

Элегантный темно-синий блейзер Алистера напоминал о яхтах, океанах и свободе. Ах, как хорошо было бы уплыть куда-нибудь…

Сисси подняла лицо, и Алистер снова прильнул к ее губам. Она обвила руками его шею, и незнакомец привлек ее к себе. Объятия крепли, поцелуй становился все более страстным. В этот миг Сисси Уитборо была готова на что угодно. От его прикосновений боль ушла. Внезапно вспыхнувшее желание прогнало гнев и заставило забыть случайно сделанное ею страшное открытие. Боже, какой дурой она себя чувствовала, настаивая, что ее муж является членом ракетбольного клуба. Но этот мужчина не считал ее дурой. Наоборот, говорил, что она поразительная…

Алистер погладил ее по спине, а она вплела пальцы в его волосы. Его тело было твердым, и внезапно Сисси ощутила желание лечь на землю и отдаться ему под звездами. Она никогда не была с другим мужчиной. Это было чудесно, восхитительно, и голова кружилась от выпитого.

Он на мгновение отстранился; в глазах цвета морской воды появилось вопросительное выражение.

— Да, — прошептала Сисси, ощущая такой жар, словно в пустыню внезапно пришло лето.

Алистер взял ее за руку и увел с моста. Они миновали рощу и очутились на маленькой уединенной поляне, заросшей прохладной травой. Жар в крови становился все сильнее. Она понимала, что потеряла голову, но желание было сильнее голоса рассудка. Когда Алистер опустил Сисси на траву, она притянула его к себе и поцеловала так, словно умирала с голоду. Мужские руки коснулись ее обнаженного тела и начали ласкать и возбуждать. Новые руки. Руки другого мужчины. И их прикосновение сводило ее с ума.

Она расстегнула его рубашку, а он — ее блузку. Он приподнял ее юбку, а она расстегнула его брюки. Полностью раздеваться они не стали, но Сисси это казалось еще более эротичным: их тела соприкасались только в самых главных точках, все остальное было лишним. Ощущать в ладони его пенис было странно, но приятно. А когда тугая головка коснулась ее влагалища, это оказалось еще страннее и еще приятнее. В этот момент Сисси больше всего на свете хотелось ощутить мужской член внутри себя, почувствовать, как он наполняет влагалище, и подставить губы его пламенным поцелуям.

Она направила член в себя и крепко держала, пока Алистер мерно двигался вперед и назад. Глаза Сисси были закрыты; она не видела ни луны, ни звезд, ни деревьев, погрузившись в собственные переживания и ощущая лишь нежное место, в котором Алистер развел костер, угрожавший сжечь ее заживо.

Оргазм застал Сисси врасплох. Она широко раскрыла глаза, увидела внимательный мужской взгляд, сказала «да, да, да», а когда теплая волна начала расти, еще крепче стиснула Алистера. «О боже!» — подумала она, когда гребень дошел до предела, а потом обрушился и поляну огласил крик, которого миссис Сисси Уитборо не издавала ни разу в жизни.

Когда судороги утихли, Сисси вновь ощутила прикосновение травы и ветра, увидела собственные обнаженные груди, раздвинутые ноги и нежную, таинственную улыбку Алистера. И тут ощущение реальности вернулось. «О Господи, — с ужасом подумала она. — Что я натворила?»

10

— Доктор Каплан, так вы утверждаете, что люди по своей природе полигамны?

Офелия пыталась скрыть раздражение. На ток-шоу должны были обсуждать ее книгу, а не ее теории о том, как совокупляется человечество.

— Ну, Джон, — ответила она, — есть археологические свидетельства того, что наши пещерные предки жили не парами, а отдельными смешанными группами. Но это не имеет никакого отношения к моей…

— Значит, кое-кто частенько шнырял из одной группы в другую? — снова прервал ее ведущий. — Должно быть, эти пещеры были довольно уютным местечком!

Публика, сидевшая в студии, захихикала. Офелия с трудом себя сдержала. Вступительная речь ведущего, которую она видела по монитору, сидя в знаменитой «Голубой гостиной», разозлила ее с самого начала.

— Сегодня у нас в гостях доктор Офелия Каплан, — провозгласил Джон, — которая одним махом превратила американцев в неандертальцев.

Аудитории шутка понравилась, но Офелии сразу же захотелось встать и уйти. Впрочем, она никогда не уклонялась от борьбы, а потому начала объяснять этому пошляку свою теорию.

— Джон, люди поняли, что мужчина имеет отношение к продолжению рода, всего каких-нибудь двадцать тысяч лет назад. Рождение было исключительно женским делом. А совокупление являлось одной из простых физиологических потребностей и редко доставляло кому-то удовольствие.

Ведущий повернулся к публике.

— Судя по вашим словам, за двадцать тысяч лет мало что изменилось.

Раздался новый смешок; похоже, хихикали над доктором Офелией Каплан, которая относилась к своим ученым занятиям слишком серьезно. Что он делает, этот сальный тип? Ее пригласили на телевидение не для того, чтобы обсуждать спорные теории о роли полигамии в жизни человечества. Но когда на сцену вышла новая участница шоу, Офелия поняла, что будет дальше, и вспыхнула от негодования. Ее обвели вокруг пальца; впрочем, этого следовало ожидать.

Но ее мозг был занят другим.

Следующей гостьей оказалась исполнительница песенок в стиле «сальса», женщина лет тридцати с хвостиком, только что бросившая мужа номер четыре и уже разгуливавшая по Голливуду с новым другом (типом, прославившимся исполнением главных ролей в романтических комедиях). Певичка славилась размахом своих выступлений; она никуда не ездила без свиты человек в восемьдесят. Сидя в «Голубой гостиной», Офелия сама видела, как одна гримерша занималась бровями певицы, в то время как другая обрабатывала ее ресницы.

Когда аплодисменты утихли, ведущий наклонился к гостье и сказал:

— Магдалена, надеюсь, вы видели начало передачи. Как вам нравится теория доктора Каплан о том, что стремление к максимальному количеству сексуальных партнеров сидит у нас в генах?

— Ну, Джон, не знаю, что об этом думает доктор Каплан, но лично я предпочитаю искать секс не внутри джинсов.

Когда смех утих, ведущий сказал:

— Кстати, о джинсах. Доктор Каплан, я где-то читал, что вы отрицательно относитесь к обуви. Это верно?

— Я имела в виду высокие каблуки. Они неестественны. Мы обрекаем себя на плоскостопие. Заставляем тело испытывать ограничения, для которых оно не предназначено.

— А как насчет лифчиков? — спросил Джон, покосившись на грудь певицы. — Они тоже неестественны?

— Вам бы он не помешал, — огрызнулась Офелия, намекая на тучность Джона.

— Куда ты? — час спустя спросил Дэвид, когда Офелия начала яростно швырять в чемодан одежду и туалетные принадлежности. — Послушай, шоу прошло совсем не так уж плохо. Каждому известно, что этот Джон Саймон все выворачивает наизнанку. Так что дело не в тебе.

Офелия повернулась, и Дэвида изумило ее лицо, белое как мел.

— Именно во мне. Это было не шоу.

— А что же?

«Где были мои глаза? Это атака на мои теории. Все вывернуть наизнанку. Раньше я замечала такие вещи».

— Ничего. Не обращай внимания. — Она захлопнула крышку чемодана.

Дэвид положил ладонь на ее руку.

— Офелия, — негромко сказал он, — я тебя знаю. Тебя что-то тревожит. Уже пару недель. Я не хотел быть любопытным. Просто ждал, что ты сама мне все расскажешь.

Она посмотрела в темные глаза Дэвида и вспомнила день, когда соблазнила его.

— Сначала я должна кое в чем разобраться.

— Как же ты будешь разбираться, если уезжаешь? Офелия, ты никогда не бегала от трудностей. Что станет с твоими студентами, лекциями, банкетом по случаю премии?

— Я их отменила. Мне нужно уехать, чтобы как следует подумать. И принять жизненно важное решение.

— Ты говоришь про тот приз за участие в конкурсе? — спросил он, имея в виду заказное письмо, доставленное три недели назад. Эта история казалась Дэвиду подозрительной. Какой роскошный курорт станет бесплатно раздавать путевки?

Три недели назад Офелия небрежно отложила конверт, сказав, что у нее нет времени, а сейчас неожиданно передумала. Дэвид взял ее за плечи и отвел от кровати.

— Нет, — сказала она, поняв его намерения и пытаясь освободиться. Дэвид зажал ей рот поцелуем, но Офелия отстранилась. — Я не настроена.

— Есть только один способ. — Дэвид привлек ее к себе, прильнул к губам, и Офелия ответила ему с неожиданным пылом. Он начал стаскивать с нее одежду, оторвав пуговицу. Офелия расстегивала на нем рубашку, царапая ногтями грудь; гнев только усиливал желание.

Когда блузка соскользнула с ее плеч, Дэвид высвободил из кружевного лифчика грудь Офелии и припал к ее соску.

Офелия просунула руку в его джинсы, и Дэвид застонал. Она обожала его член; второго такого не было на свете. Однажды Дэвид пошутил; мол, это единственное, что ей в нем нравится. Что ж, он был недалек от истины. Офелия любила вкус, ощущение, форму и размер его члена, а все остальное в служило было лишь приложением к его крайней плоти.

Офелия опустилась на колени и устроила себе пир. Но когда почувствовала, что любовник близок к оргазму, легла на ковер, привлекла Дэвида к себе и раздвинула ноги. Стоило ему проникнуть в нее, как она обхватила голенями его бедра.

Сначала он довел до оргазма ее: Дэвиду нравилось смотреть на ее лицо в этот момент. Офелия закинула голову, ее ресницы затрепетали, она издала страстное рычание.

А когда Офелия сдавила его член кольцом мышц, он кончил и сам.

Как всегда после занятий сексом, Офелия задремала. Рядом вытянулся обнаженный Дэвид. Проснувшись, она тихо, стараясь не разбудить его, соскользнула с кровати, приняла душ, оделась, упаковала чемодан, взяла «ноутбук» и ушла.

* * *

— Значит, я опоздала?

— Мне очень жаль, доктор Каплан, — сказала хорошенькая администраторша, сидевшая в офисе частного терминала «Рощи». В помещении было тихо и безлюдно. — Сегодня вечером рейса больше не будет. Самолет останется на курорте и вернется только утром. А пока могу предоставить вам комнату…

— Тогда я поеду на машине. Только скажите, куда.

— На машинах не…

— Послушайте, я знаю, что вам не положено разглашать эту информацию. Но мне совершенно необходимо оказаться в «Роще» именно сегодня вечером.

— Мне очень жаль, мэм. Мы будем рады предоставить вам ночлег в здании аэропорта, а завтра утром отправим в «Рощу» первым же рейсом.

В брошюре, приложенной к билету и письму с поздравлением, было написано, что курорт находится в пятидесяти километрах к северо-востоку от Палм-Спрингс. Неужели его так трудно найти?

Машина мчалась по ночному шоссе на восток, но гнев Офелии не остывал. Наоборот, с каждым метром становился все сильнее. Она не хотела тайком убегать от Дэвида, не хотела отстранять его, но ей требовалось побыть одной и решить, что делать. Жизнь Офелии разлетелась на куски, и она не могла сложить осколки.

Она поняла, что попала в точку, когда увидела на обочине шоссе щит с надписью: «Индейская резервация Моронго».

Первые две попытки оказались неудачными. Дважды ей пришлось возвращаться в Палм-Спрингс и начинать все сначала. Местные бюро справок о «Роще» не давали, но хозяин на автозаправочной станции, где она наполнила бак, сказал, что «Роща» находится в двадцати километрах за индейской деревней.

— На самом краю света, — добавил он. — Пыльный, разбитый проселок. Ехать по нему трудно. Особенно ночью.

Она мчалась под звездами, как маньяк, огибая рытвины и подпрыгивая на ухабах. Что будет, если она проколет шину? Ладно, как-нибудь обойдется…

А потом она увидела впереди ограду из колючей проволоки и запертые ворота с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД». Офелия осмотрела замок, гадая, можно ли его открыть с помощью булавки, а потом увидела приближавшийся свет фар.

Из машины вышли двое мужчин в аккуратных блейзерах и фланелевых слаксах и открыли ворота. Они уже знали, с кем имеют дело. Администраторша аэропорта позвонила и предупредила.

— Пожалуйста, следуйте за нами, доктор Каплан.

Ее встретила управляющая Ванесса Николс. По ее словам, здесь были очень рады тому, что Офелия передумала. Мисс Николс посадила ее в открытый автомобильчик и повезла к главному зданию курорта.

— У нас очень уютные отдельные номера, — сказала она.

Офелия молча сидела рядом с Ванессой, не обращая внимания ни на пустынный ветер, трепавший ее короткие черные волосы, ни на взгляды гостей, с удивлением смотревших на ее майку. На узкой черной майке, заправленной в потертые джинсы, было белыми буквами написано: «Homo erectus[5] — это не смешно». Майку ей подарила секретарша на день рождения. Фраза была цитатой из лекции, которой Офелия открывала курс физической антропологии, и означала, что никаких сальных шуток она у себя в аудитории не потерпит.

Номер Офелии назывался «Мария Антуанетта». Это был роскошный будуар в бело-золотых тонах, обставленный мебелью в стиле Луизы IV и напоминавший о пудреных париках и маскарадах. Когда мисс Николс раздвинула тяжелые шторы, Офелия испытала потрясение. За окном была панорама Парижа с Эйфелевой башней невдалеке.

— Пожалуйста, чувствуйте себя как дома и пользуйтесь всеми нашими услугами и развлечениями, — сказала управляющая, пожелала ей спокойной ночи и ушла.

Офелия мысленно попеняла хозяевам за анахронизм (в эпоху Марии. Антуанетты никакой Эйфелевой башни не было и быть не могло), но потом вспомнила слова сестры («И не надоела тебе твоя наука? Неужели нельзя просто расслабиться?»), отошла от окна, достала из сумки бумажный пакет, второпях купленный в круглосуточной аптеке Палм-Спрингс, и пошла с ним в ванную, отделанную золотом и мрамором. Там она достала из пакета коробочку и, не открывая ее, положила рядом с раковиной.

Эта коробочка вызывала у нее ужас. В ней лежал «тест на беременность». В этом и заключалась причина ее беспокойства, ночных кошмаров, тайн от Дэвида и рассеянности, позволившей толстому ведущему ток-шоу застать ее врасплох.

Она смотрела на коробочку и думала: «Я не беременна». Это было невозможно.

11

Всю вторую половину дня Коко провела с кристаллом, но не получила от этого ничего, кроме головной боли. Дейзи, ее дух-поводырь, молчала.

Пришло время действовать. Поскольку обед с Эбби Тайлер перенесли, вечер у нее был свободен. Натягивая потертые джинсы и мешковатую майку, Коко решила еще раз обойти курорт и поискать мужчину своей мечты. Советуясь с хрустальным шаром, она старалась не думать о Мистере Память, симпатичном Кенни, сказавшем, что ей ни к чему наводить красоту. Нет, сегодня на вечернее представление в клуб «Ява» она не пойдет — это уж точно…

Но когда Коко вышла из коттеджа и заперла за собой дверь, в свете уличного фонаря блеснули светлые волосы. — Привет, — сказал Кенни.

Сердце предательски вздрогнуло.

— Как вы меня нашли?

— Внутренний голос, — усмехнулся Мистер Память. Бежевые слаксы и голубая рубашка, пришедшие на смену сценическому костюму, делали его совсем мальчиком. «Интересно, сколько ему на самом деле», — подумала Коко. — До моего шоу еще целый час. Я хотел пригласить вас выпить.

Заметив замешательство Коко, он добавил:

— Вы так быстро ушли, и я подумал…

Он что, пытается пробудить в ней чувство вины? Но его глаза смотрели прямо и открыто. Игрой тут не пахло.

— Извините, — сказала она. — Я просто вспомнила про срочное дело.

— Понимаю. — Он поднял светлую бровь. — Так как насчет выпивки?

Они нашли открытый бар рядом с великолепным птичником. За столами сидели парочки, занятые собой. В воздухе висели капли влаги от водопада; казалось, Коко и Кенни сидели на берегу океана, хотя до него отсюда было полтораста километров.

— Как вы стали Мистером Память? — спросила Коко, раздираемая противоречивыми чувствами. Ей хотелось посидеть с ним и в то же время не терпелось отправиться в путь.

— Выступления в ночных клубах — это не моя профессия.

Ответ был туманный.

— А что же тогда ваша профессия?

— Я пишу коды.

— Тайные коды? Боже, как интересно! «Толкователи ветра» из племени навахо. «Ультра» времен второй мировой войны. Зашифрованные послания, ведущие к Святому Граалю…

Он откашлялся.

— Вообще-то, я составляю коды для программного обеспечения.

— Я догадалась. — Она глотнула коктейля с текилой. — Но как же вы стали Мистером Память?

Он пожал плечами.

— Мою удивительную память нужно было как-то использовать. А как вы читаете людей?

Уклончивые ответы Кенни возбуждали ее интерес. Так же, как золотистые волоски на предплечьях. У него были красивые руки. Интересно, каков он в постели?

— У меня есть дух-поводырь по имени Дейзи, — сказала Коко, не сводя с него глаз. Именно после этих слов мужчины говорили, что им нужно купить пачку сигарет, и больше не возвращались. — Ей шестнадцать лет. Она умерла в Лондоне в 1868 году во время пожара. И впервые заговорила со мной, когда мне было восемь лет.

— Наверно, это было страшновато. Держу пари, ваши родители решили, что вы говорите с невидимой подругой.

— Так и было. — Она крутила в пальцах бумажный зонтик. Коко предпочла бы прикоснуться к чему-то другому, но Кенни был здесь не один, и проявлять инициативу ей не хотелось. — Если вы пишете компьютерные коды, то каким ветром вас занесло сюда? «Роща» довольно далеко от Силиконовой долины.

— Со мной заключили договор. Ванесса Николс увидела мое выступление в ночном клубе и предложила мне контракт.

— А как к этому относятся ваши родители?

— С этим нет проблем, — все так же неопределенно ответил он. Секрет Кенни был спрятан глубже, чем она думала. Во всяком случае, пока Коко было до него не добраться.

— Так вы родились с хорошей памятью? — Коко почувствовала, что ее влечет к нему. В Кенни чувствовалась какая-то незащищенность, хотя этот парень был ростом за метр восемьдесят и наверняка умел за себя постоять.

— С хорошей памятью? — переспросил он. — Мне казалось, что вы поняли… — Кенни уставился в чашку кофе, который едва успел пригубить, и на мгновение его взгляд стал мрачным. — Я помню всё, Коко. И плохое, и хорошее. Большинство людей умеют вытеснять плохие воспоминания и забывать ужасные события из своего прошлого. А я — нет. Каждый момент моей жизни записан вот здесь, — он постучал себя пальцем по виску. — Я перепробовал все — лекарства, гипноз, лечение… Провел шесть месяцев в швейцарском институте памяти имени Карла Юнга, где за мной наблюдали, измеряли и тестировали. Они сделали из меня лабораторную крысу и в конце концов вынудили сбежать.

Коко не знала, что сказать. Она еще никогда не встречала такого мужчину.

— Я думала, такая память человеку только на пользу. Никогда не забываешь про чей-нибудь день рождения или юбилей…

— В том-то и беда. Я встречался с одной женщиной, знал, когда у нее день рождения, и знал, каким он будет, потому что помнил все ее прошлые дни рождения. Но у меня было по горло работы, я дни и ночи проводил в лаборатории и приходил домой только спать. Я пришел к ней без подарка. Она знала, что я помнил про ее день рождения, но ничего не сделал. А это еще хуже, чем просто забыть… Была еще одна дама. Мы как-то поссорились, и она назвала меня мошенником. Потом мы поцеловались и помирились, но на следующее утро она сказала: «Ты никогда не забудешь об этом, верно?» Она не могла смириться с этим, потому что со мной невозможно «забыть и простить». Я могу простить человека, но ничего забыть не могу.

Коко никогда не слышала более грустной истории. Щебет птиц и болтовня парочек тут же куда-то исчезли, и она не слышала ничего, кроме тихого голоса Кенни.

— Я сменил множество мест, потому что был вынужден уезжать. Всюду одно и то же. Рано или поздно про мой дар узнавали, парни начинали заключать пари и мечтали, чтобы я опростоволосился. Я был любимым развлечением на вечеринках. «А сейчас Кенни перечислит все элементы таблицы Менделеева задом наперед!» Они клали деньги на стол и начинали улюлюкать.

Коко закрыла глаза. В ушах зазвучали голоса: «Ну же, Коко, скажи, когда мы выйдем замуж… Кто поведет нас на прогулку? Примут меня в университет Лос-Анджелеса или нет? Эй, смотрите, что она делает с этим шаром… Так нечестно!» Слова Кенни были знакомы до боли.

— А как это происходит у вас? — спросил он, размешивая свой кофе. — Что значит быть… как это… психометром, да?

— Кто-то много лет назад убедил меня, что я должна делиться своим даром с миром, иначе это эгоизм. Поэтому я повесила на двери табличку и начала заниматься предсказаниями. Как правило, они сбывались, моя слава росла и от клиентов не было отбоя. Но тяжелее всего ощущение, что ты нужен всем и каждому. «Получу ли я работу? Женится он на мне или нет? Что у меня, рак?» Люди, которые хотели услышать это от своих начальников, бойфрендов и врачей, приходили ко мне, потому что не могли ждать, не могли вынести неопределенности. Вместо того чтобы дожидаться телефонного звонка и доброй или худой вести, они приходили ко мне и бросались грудью на амбразуру. Мои пророчества были довольно точными, но никого не удовлетворяли. Если я говорила: «Нет, это не рак», они приставали ко мне: «Вы уверены?» А если я говорила: «Да, это рак», они начинали вопить: «Откуда вы знаете, вы не врач!» Если я сообщала людям плохие новости, они начинали меня ненавидеть, а если хорошие, им хотелось большего. Довольных не было. Дело кончилось тем, что я сняла вывеску и нашла способ использовать свой дар во благо.

— И что же это за способ?

— Я нахожу пропавших людей.

— Звучит достойно.

— Кроме того, я занимаюсь убийствами. Помогаю полиции искать преступников.

Кенни немного помолчал, а потом сказал:

— Ясно.

— Мой округ — Манхэттен. Иногда приходят запросы из Нью-Джерси и даже из Бостона. Дальше я не захожу, а то мне будут звонить день и ночь.

— Должно быть, вы хорошая предсказательница.

— Так и есть, — уныло призналась Коко. — К сожалению.

— Вы когда-нибудь пытались избавиться от своего дара?

— Сотни раз. Убегала, пряталась, даже глотала лекарства… — Она покачала головой.

— У нас с вами много общего, — сказал Кенни. — Вы видите то, что не хотите видеть, а я помню вещи, которые не хочу помнить.

Коко уставилась на него во все глаза. У нее давно не находилось с мужчинами ничего общего. Да и было ли вообще?

— Кто-нибудь еще в вашей семье обладает таким талантом? — спросил он.

— Нет. Когда я была маленькая и еще не знала о своем умении, мать всегда говорила, что я особенная. Я не понимала, почему. Может быть, она знала про мой дар.

— Вы похожи на нее?

— Я не похожа ни на мать, ни на отца. Сестра похожа на мать, брат — на отца, а мои гены так перемешались, что я не похожа ни на кого.

Кенни взглянул на часы:

— Скоро представление. Пойдете со мной?

— Вообще-то, мне нужно кое-куда сходить, — ответила Коко и встала.

— Вы уже говорили это сегодня днем. Таинственная вы женщина. — Он прикоснулся к ее руке — Коко словно пронзило током. Ей стало не по себе.

А потом нахлынули чувства. Одиночество, боль, желание, стремление…

Она наскоро попрощалась и ушла. Лучше подавить чувство в зародыше, чем дать ему прорасти.

* * *

Она очнулась на окраине курорта, у взлетно-посадочной полосы. В пустынном павильоне не было ни одного пассажира; в лунном свете самолет казался бледным и призрачным. Как авиалайнер из «Сумеречной зоны», подумала Коко.

Она боролась с собственными чувствами. Кенни остался у птичника, на его лице было написано разочарование. Но она всю жизнь связывалась с мужчинами, которые в конце концов бросали ее. Она просто защищала себя. Нет, их обоих.

Коко пошла в сторону помещения, откуда доносились голоса. Беседовали двое мужчин. Один из них, в комбинезоне, вытирал руки тряпкой. Во втором Коко узнала того самого пилота, о котором мечтала в воскресенье вечером. Мужчина, который много путешествовал.

Высокий, худой, с идеальной осанкой, этакое олицетворение чести мундира… Клин клином вышибают, подумала Коко и стала ждать. Механик, попрощавшись, ушел, а пилот взял сумку и направился к выходу.

Коко вышла из темноты.

— Привет. Кажется, я заблудилась. — Она покосилась на его левую руку. Кольца не было. Такие типы всегда носят обручальные кольца. Конечно, если они женаты.

— С удовольствием помогу вам, — сказал он тоном профессионала. Вежливо, но властно. Что ж, все верно. Именно так и следует разговаривать со скучающими дамочками.

Вблизи он казался еще более привлекательным. Стремительный взгляд из-под козырька; белая фирменная рубашка с капитанскими полосками на плечах. «Он пережил множество приключений, — подумала Коко. — Не раз спасался от смерти сам и спасал других. Этот короткий маршрут между Лос-Анджелесом и «Рощей» — всего-навсего перерыв между двумя опасными заданиями».

— Куда вас проводить? — спросил он.

Коко показала на самолет.

— Мне хотелось бы увидеть вашу кабину.

Летчик удивленно приподнял брови, а потом прищурился.

Трап еще не убрали. Капитан предложил Коко подняться первой. Кабина оказалась маленькой и тесной. Коко смотрела на все эти циферблаты, выключатели и приборы и думала о том, что в его руках находится огромная сила.

— Вы всегда остаетесь здесь на ночь? — спросила она и почувствовала, что к щекам прихлынула кровь.

— Нас двое, — ответил летчик, провел рукой по ее спине снизу вверх и положил ладонь на плечо. «Этот человек даром времени не теряет», — подумала она. — Мы водим самолет по очереди. И отдыхаем тоже.

Она повернулась к нему и подставила губы для поцелуя. Неизвестно, что ее ожидало, но было ясно одно: такими вещами он уже занимался.

Развернуться было негде. Летчик усадил Коко на приборную доску, и женщина почувствовала прикосновение его твердого члена.

Коко положила руку ему на грудь и, почувствовав в кармане сорочки что-то маленькое и круглое, отпрянула.

— Что это?

Капитан густо покраснел.

Коко запустила пальцы в карман, выудила оттуда золотое кольцо, и, наконец, до нее дошло: в Лос-Анджелесе у пилота жена и дети, а по прибытии в «Рощу» он снимает кольцо.

— Извините, — сказал он.

Хотя извиняться следовало самой Коко.

12

Джек прошел по мощеной дорожке, очутился у входа в бунгало Эбби Тайлер и увидел в окнах свет. Его ждали.

Он постучал. Дверь открыла Ванесса и пригласила его войти. Гостиная была обставлена со вкусом: старинные вещи, произведения искусства… Ничего бросающегося в глаза, скромно, но стильно. Абсолютно в духе жившей здесь женщины.

Внимание Бернса тут же привлекла прекрасная картина, висевшая над каминной полкой. Пунцово-оранжевые рассветные облака… Гостиная была оформлена в теплых персиковых тонах; казалось, изображенный на картине рассвет отбрасывал на нее свое сияние.

В комнату вошла Эбби, облаченная в розовый шелковый халат, и улыбнулась, увидев его. Джек снова ощутил скрывавшееся в ней сдержанное внутреннее тепло. Интересно, что будет, если этот огонь вырвется на свободу?

Внезапно он разозлился на себя. Джек всегда гордился своей решительностью. Коллеги называли его гончей: если Бернс брал след, то шел по нему до конца. Но Эбби Тайлер все время петляла.

— Извините, детектив, — сказала она, протягивая руку. — У меня был трудный день. Пришлось помогать на кухне. — Она пробыла там всю вторую половину дня и вечер, потому что Морис был сильно не в духе. Эбби выбилась из сил и с удовольствием отдохнула бы, но таинственный Джек Бернс вызывал ее любопытство. Он был полицейским, однако вряд ли приехал сюда в отпуск. Ох, неспроста это…

Она пригласила Джека сесть. Тем временем Ванесса принесла кофе на серебряном подносе и деликатно ушла.

— Гавайский ореховый, — сказала Эбби, протянув ему китайскую фарфоровую чашку. — Надеюсь, вам понравится.

Джек добавил в чашку сливки, сахар и стал задумчиво размешивать напиток. В записке, найденной среди бумаг сестры, имя «ЭББИ ТАЙЛЕР» было написано большими буквами и обведено красным кружком. За ним следовали три восклицательных знака. Но больше ничего Нина не написала. Не была ли мисс Тайлер тем анонимным лицом, с которым сестра должна была встретиться в день собственного убийства?

— Как вам здесь нравится, детектив?

— Называйте меня Джек, — сказал Бернс, следя за ее реакцией. — Честно говоря, мисс Тайлер, я здесь не в отпуске. Расследую дело.

Она поднесла чашку к губам.

— Какого рода?

— Убийство.

Не прикоснувшись к кофе, она опустила чашку и сказала:

— Неужели вы подозреваете кого-то из моих гостей?

— Скорее ищу ниточку, которая ведет к подозреваемому. Пока ничего конкретного сказать не могу. Я предпочел бы, чтобы об этом никто не знал. Можно сказать, я здесь тайно.

— Конечно, детектив. — Наконец Эбби пригубила напиток, но Джек заметил в ее глазах тревогу. — Когда произошло это убийство?

Вопрос заставил его насторожиться. Большинство людей спрашивает, как и где это случилось. Когда? Может быть, у нее на уме какое-то конкретное убийство?

— Несколько недель назад.

Казалось, Эбби слегка успокоилась. Значит, это было какое-то другое убийство. То, к которому она имела отношение?

— Жертвой стала некая Нина Бернс, — добавил он, следя за реакцией хозяйки.

— Это имя должно быть мне знакомо?

— Она была деловой женщиной, хорошо известной в своем кругу. И заодно моей сестрой.

Эбби снова отставила чашку.

— О боже, какой ужас! Примите мои соболезнования… Нет, я никогда о ней не слышала. И вы надеетесь найти ниточку к убийце здесь, на моем курорте?

Джек не хотел говорить ничего лишнего; к тому же он видел, что хозяйка устала. Он пил кофе, сделал несколько замечаний о погоде, о висевших на стенах картинах, о том, как умело Эбби управляет курортом, а потом встал и стал прощаться.

Бернс украдкой покосился на чашку в руках Эбби и понял, что не сможет получить отпечатки пальцев. Он надеялся встретиться с мисс Тайлер в одном из ресторанов, а потом незаметно забрать ее чашку или стакан. Что ж, придется повторить попытку.

Как ни странно, мысль о новой встрече с Эбби Тайлер пришлась ему по душе.

— Не могу ли я чем-нибудь помочь вам? — спросила она, проводив его до дверей.

— Честно говоря, можете, — ответил Джек, пытаясь не обращать внимания на то, как облегает ее тело шелковый халат со слегка распахнутым воротником, обнажавшим намек на ложбинку между грудями. — Я хотел бы попросить у вас разрешения осмотреть курорт и поговорить кое с кем из служащих. — Увидев, что хозяйка встревожилась, он быстро добавил: — Я буду действовать скрытно. Никому не скажу, что речь идет об убийстве и что я коп. Просто побеседую с людьми, и все.

Она на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Что ж, я дам вам пропуск для охраны. Подождите минутку. Я сейчас.

Эбби ушла в другую комнату и закрыла за собой дверь. Ожидая ее возвращения, Джек обошел просторную гостиную. На старомодном письменном столе с вращающейся крышкой лежали ручки, блокноты и…

Он застыл на месте, увидев стопку папок. На трех папках, лежавших сверху, было написано: «Офелия Каплан», «Коко Маккарти» и «Сисси Уитборо». Имена трех женщин, с которыми хотела поговорить Нина. Трех женщин, которые родились на той же неделе, что и она сама.

Он быстро оглянулся и кончиком пальца передвинул папки так, что стали видны сделанные на них надписи, и окаменел, прочитав на одной из них: «Нина Бернс».

Эбби Тайлер солгала ему.

Услышав щелчок замка, он быстро отошел от стола. Эбби протянула ему карточку, запечатанную в пластик.

— Детектив, с этим пропуском вы сможете пройти всюду. Я только прошу вас действовать скрытно.

Он взял карточку.

— Что-то не так? — спросила Эбби.

— Нет. Все в порядке. Спасибо за кофе, мисс Тайлер. Спокойной ночи.

Закрыв за ним дверь, Эбби вернулась к Ванессе и призналась:

— Этот Джек Бернс заставляет меня нервничать.

— Не волнуйся. Если бы он приехал сюда, чтобы арестовать тебя, то уже давно сделал бы это.

Эбби заставила себя забыть о Джеке Бернсе. У нее были другие заботы. Офелия Каплан приехала и разместилась в «Марии Антуанетте». Теперь можно было приступить к выполнению плана.

Но следующий шаг следовало сделать очень осторожно. Одно неверное движение, и все пропало. Эбби подошла к вмонтированному в стену сейфу, отперла его и достала свернутый в трубочку пожелтевший плакат с дырками в уголках. Она вспомнила день, когда сорвала его с доски объявлений почтового отделения. Это было тридцать три года назад…

Она приехала в Бейкерсфилд, штат Калифорния, потому что Мерси слышала, как начальница тюрьмы сказала врачу: «Бейкерсфилд торопится». Шел 1972 год; юная и испуганная Эмми-Лу Паган, сменившая имя, молилась, чтобы полиция не нашла ее и не отправила обратно в тюрьму. Она перерыла телефонную книгу и выписала оттуда адреса всех адвокатов и агентств, занимавшихся усыновлениями, отчаянно надеясь найти мужчину и женщину, которые уехали с ее ребенком. А потом приступила к осторожным расспросам: говорила, что беременна и нуждается в деньгах. Это должно было помочь ей выйти на подпольный рынок торговли детьми.

Но приближалось Рождество, а мужчину из белой «импалы» и собственную дочь, которой уже исполнилось полгода, она так и не нашла. Эбби не могла обратиться за помощью к властям, потому что после пожара в тюрьме ее все еще могли искать. Полиция наверняка думала, что это именно она устроила поджог.

С каждым новым днем, прожитым в одиночестве, страх Эбби становился все сильнее. Где ее девочка? Кто ее удочерил? Что за люди усыновляют детей, приобретенных на черном рынке? Эбби пыталась выяснить это, когда посещала адвокатов и говорила им, что беременна.

— Я хочу, чтобы мой ребенок попал в хорошие руки.

— Мы тщательно изучаем своих клиентов, — дружно отвечали ей. — Убеждаемся, что у усыновителей надежная семья, надежное финансовое положение и крепкое душевное здоровье.

Крепкое душевное здоровье! Раньше Эбби и в голову не приходило, что психически неуравновешенных людей, желающих иметь детей, могут пустить на порог официально зарегистрированного агентства. Именно поэтому такие люди прибегают к незаконным способам, покупая младенцев у тех, кого интересуют только деньги, а не благополучие их детей.

Эбби сходила с ума от тревоги. Неужели ее ребенок попал в руки каких-то психов?

Она шла в агентство, адрес которого обнаружила в местном справочнике, и вдруг хлынул дождь. Эбби забежала на почту, чтобы переждать грозу, и там увидела нечто такое, от чего ее мир перевернулся вверх дном.

Над прилавком с открытками и бланками висела доска объявлений «Их разыскивает ФБР». Среди фотографий мужчин, разыскивавшихся за вооруженный грабеж, убийства и изнасилования, красовалось одно очень знакомое лицо. Под фотографией было напечатано жирными буквами:

«Эмили-Луиза Паган. Разыскивается за убийство, поджог с покушением на убийство, угон автомобиля, вооруженный грабеж и побег.

Другие имена: Эмми-Лу Паган.

Дата рождения: 3 июня 1955. Место рождения: Литл-Пекос, Техас.

Волосы: золотисто-рыжие.

Глаза: зеленые.

Рост: 170 см. Вес: 62 кг.

Пол: женский.

Раса: белая.

Род занятий: неизвестен.

Особые приметы: крупные веснушки на лице.

Примечания: Паган любит садоводство и огородничество, часто посещает питомники и другие места, где выращивают и продают растения. Ее может сопровождать негритянка по имени Мерси.

МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ: ЭМИЛИ-ЛУИЗА ПАГАН БЕЖАЛА ИЗ ТЮРЬМЫ, УСТРОИВ ПОЖАР В ПОМЕЩЕНИИ. С ПОМОЩЬЮ СООБЩНИЦЫ УГНАЛА КАЗЕННЫЙ АВТОМОБИЛЬ И ВОСПОЛЬЗОВАЛАСЬ ПОЛИЦЕЙСКИМ ОРУЖИЕМ ПРИ ВООРУЖЕННОМ ОГРАБЛЕНИИ, ВО ВРЕМЯ КОТОРОГО ПОГИБЛИ ДВА ЧЕЛОВЕКА. ВООРУЖЕНА И ОЧЕНЬ ОПАСНА. ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ КАКИЕ-ЛИБО СВЕДЕНИЯ ОБ ЭТОМ ЧЕЛОВЕКЕ, ПОЖАЛУЙСТА, СООБЩИТЕ ИХ В МЕСТНОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ФБР ИЛИ В БЛИЖАЙШИЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ УЧАСТОК».

За информацию, которая приведет к аресту Эмили-Луизы Паган, ФБР предлагало награду в 50 000 долларов.

Вторник

13

Эбби шла к нему сквозь туман, облаченная в просторные белоснежные одежды. Ее волосы были длиннее, чем ему казалось. Они волнами падали на плечи, а когда женщина подошла ближе, Джек увидел, что воротник ее одеяния распахнулся, обнажив белую грудь.

Они находились в лесу. Джек ощущал запах земли и сырости и слышал доносившееся сверху птичье пение. Все вокруг застыло в неподвижности, как будто время остановилось. Поняв, что он по пояс голый, Джек опустил глаза и увидел на себе кожаные штаны и меховые унты.

Он был диким. Первобытным. И хотел только одного.

Когда Эбби подошла к нему, ее волосы уже достигли талии, одеяние спустилось на бедра, но обнаженная грудь скрывалась под длинными темными прядями.

Женщина улыбалась, однако в ее улыбке скрывалась тайна, а в глазах стоял туман. Она подняла молочно-белые руки, и Джек шагнул к ней. Когда кончики его пальцев прикоснулись к ее прохладной плоти, она закрыла глаза и запрокинула голову, обнажив белую шею. Воздух был морозным. На земле лежал снег. Ему хотелось согреть ее.

Она плавно скользнула в его объятия, подставила губы для поцелуя и прижалась к нему. Ее губы были холодными, поцелуй — бесстрастным. Это задело Джека: теперь он знал, что внутри Эбби таится жар, и хотел вызвать его.

На его плечах появился меховой плащ. Джек бросил плащ наземь и опустил на него Эбби. Ее улыбка была безмятежной. Она не сводила с него глаз, но оставалась недоступной, как сама Тайна.

Джек лег рядом и стал ласкать тело, напоминавшее слоновую кость, пытаясь разжечь в нем пламя. Эбби загадочно улыбалась, словно дразня его, и это только подстегивало его пыл. Он стянул одеяние с ее бедер и продолжил ласки, пока не нашел чувствительное место. При первом же прикосновении к нему Эбби застонала. Тут лес исчез, и они очутились на вершине песчаной дюны; вокруг до самого горизонта тянулась пустыня, а на западе горел ослепительный закат.

Эбби обвила руками его шею, и Джек почувствовал, что ее кожа стала горячей. Влажные губы заалели и раздвинулись, обнажив дразнящий розовый язычок. Он страстно поцеловал ее, и в это мгновение подул жаркий ветер. Когда он протянул руку к одеянию, внезапно ставшему гранатовым, Эбби раздвинула ноги, и его накрыла волна жара.

Он взял в ладони ее груди, и пальцы ощутили тепло. С губ Эбби снова сорвался стон, ее шея стала красной, как от ожога. Она алчно впилась в его губы, словно хотела съесть их, и обвила голенью его бедра, заставляя Джека проникнуть в ее огненное чрево.

Он чуть не кончил после первого же рывка, а когда Эбби вскрикнула, эхо этого крика отдалось в красных пустынных каньонах…

Джек проснулся в холодном поту. Он долго лежал размышляя. Во-первых, давно прошли те времена, когда ему снились эротические сны; во-вторых, при чем тут Эбби Тайлер?

Когда вчера вечером Бернс обнаружил в бунгало досье Нины и вернулся к себе, у него долго сосало под ложечкой. Она нагло врала, что не знает его сестру. Эбби не только знала Нину, но и обладала папкой, в которой, как он успел заметить, лежали несколько листков бумаги и фотографии. Джеку стало неприятно. Эта Тайлер сумела улестить его; мужская реакция оказалась сильнее инстинкта полицейского. Что ж, отныне он станет осторожнее и перестанет доверять кому бы то ни было. А Эбби Тайлер особенно.

«Вспомни, зачем ты здесь. Не поддавайся чарам этого места».

Да, конечно, дело не в Тайлер, а в курорте. Он обольщает тебя, проникает в душу, а когда ты спохватываешься, бывает слишком поздно.

На продолжение сна рассчитывать не приходилось, хотя он проспал всего четыре часа. Джек Бернс уже несколько недель не спал дольше четырех часов подряд. С того самого дня, когда его вызвали на место преступления и он упал в обморок при виде трупа.

Хотя это был далеко не первый труп, который он видел.

Джек принял холодный душ (который вновь заставил тело повиноваться хозяину, но так и не заставил его выбросить из головы Эбби Тайлер), подошел к проигрывателю и поставил компакт-диск с записью Бетховена. Когда воздух наполнили страстные звуки «Апассионаты», Бернс повернулся к стоявшей на тумбочке фотографии. Нина…

Он до сих пор не отошел от шока, который испытал четыре года назад. Они с Ниной сидели у постели умиравшей матери и услышали пугающее признание.

— Джек, тебе было четырнадцать лет, — еле слышно сказала Моника Бернс перед тем как испустить последний вздох, — и ты учился в закрытой частной школе. Я хотела еще одного ребенка, но не могла зачать. Поэтому мы пошли в агентство по усыновлению. Там сказали, что мы слишком старые и что младенцев отдают более молодым парам. Мы нашли адвоката, занимавшегося тем, что он называл «особыми случаями». Он сказал, что сможет подыскать для нас ребенка, но это будет дорого стоить. С деньгами вопрос уладили, и нам привезли тебя, Нина. Когда я взяла тебя на руки, ты перестала быть моей приемной дочерью и превратилась в родную. Именно поэтому я ничего тебе не говорила. А когда ты, Джек, вернулся из школы, то поверил, что я была беременна. Я не стала тебя разубеждать. Но теперь ясно, что жить мне осталось недолго, и поэтому я решила сказать вам правду…

Нина начала свое расследование на следующий день. Она перерыла все бумаги матери и нашла адвоката, который занимался усыновлением, а теперь ушел на пенсию и жил в Фениксе. Сообщил он не так уж много, но этого было достаточно, чтобы Нина изъездила всю страну. Когда нашли старые записи об усыновлении, у нее оказалась в руках ниточка. Она расспросила людей о событиях тридцатитрехлетней давности и по кусочкам восстановила картину.

Открытие потрясло Нину: ее купили через подпольную сеть, занимавшуюся нелегальными усыновлениями.

Она пришла в ужас. Значит, ее похитили? Заставили несовершеннолетнюю мать отказаться от ребенка? Может быть, настоящая мать до сих пор ищет ее? Через четыре года лихорадочных поисков состоялся последний заочный разговор Нины с Джеком. Это случилось несколько недель назад. Она не понимала, что общего у Коко Маккарти, Сисси Уитборо и Офелии Каплан и почему они поехали на курорт, о котором ничего не знали. В сообщении, записанном на автоответчик, Нина говорила, что вечером должна кое с кем встретиться и узнать что-то очень важное.

А на следующий день ее нашли убитой…

Джек смотрел на папки, разложенные на письменном столе. Эти папки были итогом изматывающей работы сестры по расследованию преступлений, совершенных больше тридцати лет назад. К несчастью, ее заметки ничего не объясняли. Она крупно написала «ЭББИ ТАЙЛЕР» и обвела это имя красным кружком.

Почему?

И с кем Нина встретилась в тот вечер, когда ее убили?

Джек навел справки об Эбби Тайлер и выяснил, что так зовут владелицу курорта, приглашения на который выиграли три упомянутые Ниной женщины. Потом он попытался восстановить прошлое Эбби Тайлер, но почти ничего не выяснил. История этой женщины начиналась лишь с 1974 года. Именно поэтому ему требовались отпечатки ее пальцев.

К фотографии Нины была подколота глянцевая брошюра о некоем чудесном месте, которое называлось винодельня «Хрустальный ручей». Джек сделал это, чтобы не забывать о своей цели. Винодельня продавалась, и Нина позвонила как раз в тот момент, когда Джек вел переговоры с ее владельцем. Винодельня была его заветной мечтой; он выйдет в отставку, будет жить на полицейскую пенсию, выращивать виноград и делать вино. Эта брошюра лежала у Бернса в кармане, когда он потерял сознание. Переговоры с владельцем так и не продолжились. В тот миг, когда Джек упал рядом с трупом Нины, его жизнь остановилась, как часы. Винодельня, соревнования по стрельбе из лука, планы путешествий — все это застыло на месте и могло сдвинуться с него только тогда, когда он найдет ответы.

Джек не знал покоя. Он был весь на нервах. Нужно было убраться из этого таинственного места, подальше от ведьмы, околдовавшей его. Сквозь стеклянную дверь, отделявшую комнату от внутреннего дворика, было видно, что из-за далеких гор начинает всходить солнце. Джек решил, что это добрый знак.

Он надел под куртку кобуру с полицейским револьвером и перечитал брошюру здешнего экскурсионного бюро. «За пределами «Рощи» раскинулась пустыня. Там много приятных романтических мест, которые находятся в полном распоряжении отдыхающих. Однако мы просим тех, кто собирается покинуть территорию курорта, предварительно известить об этом администрацию. Кроме того, мы советуем учитывать прогноз погоды, поскольку здесь бывают ливни и песчаные бури. Если вы хотите отправиться в поездку по пустыне, пожалуйста, позвоните в бюро обслуживания».

* * *

Спустя двадцать минут он слушал Зеба. В Африке можно отлично поохотиться, — говорил тот, ведя внедорожник по пустынной дороге.

Солнце, поднявшееся над горизонтом, окрашивало пейзаж в умопомрачительный розово-золотой цвет. Весенние полевые цветы лежали желто-голубыми коврами и наполняли утренний воздух экзотическим ароматом.

Джек оставил реплику Зеба без внимания. Охота его не интересовала. Заметив на руке Зеба браслет из слоновьей шкуры, он решил, что этот человек тоскует по Африке. По сравнению с тамошними жирафами, львами и носорогами здешние звери должны были казаться ему ручными.

— Ну, сэр, вот мы и приехали. Индейские скалы. — Перед ними лежали огромные круглые камни, выглядевшие так, словно были специально отлиты в каком-то природном цеху. Повсюду висели предупредительные знаки: «ВНИМАНИЕ! ПЕЩЕРЫ ОПАСНЫ! НЕ ВХОДИТЬ!»

Джек обвел взглядом окрестности — все было пустынно. Ни здания, ни дороги, ни человеческого жилья на несколько километров вокруг.

Замечательно.

— Сэр, сотовый телефон у вас с собой? — спросил Зеб, когда Джек вышел из машины.

— Да, а что?

— На всякий случай. — Зеб протянул ему карточку с номером службы безопасности курорта. — Эта линия работает двадцать четыре часа в сутки.

Джек прищурился и посмотрел на камни и песок.

— По-моему, здесь совершенно безопасно.

— В последнее время койоты ведут себя очень активно. Мы думаем, что на северном склоне этих скал у них что-то вроде логова. Прислать за вами машину с шофером?

Джек оглянулся на плотные ряды деревьев, над которыми поднимались белые купола. Сколько до них? Километров пять?

— Я вернусь пешком.

— Что ж, если передумаете, позвоните, — сказал Зеб, дружески помахал ему рукой и уехал.

Хотя песчаную равнину заливал ослепительный солнечный свет, ветер был просто ледяным. Он прорывался сквозь мощные скалы, свистел в прогалинах и трещинах, забирался под одежду, кусал лицо и руки. Место казалось древним и священным. Джек почувствовал себя последним оставшимся на земле человеком.

Развернув портативную мишень, которая была устроена так, чтобы стрелы не разлетались в стороны, Джек закрепил ее между двумя скалами. Потом он отошел на тридцать метров к месту, где лежало остальное снаряжение, снял куртку и бросил ее на скалу, оставшись в джинсах и майке, туго облегавшей тело из соображений безопасности и повышения точности стрельбы. Свободная одежда была помехой для лучника и могла сбить прицел. Наплечную кобуру с револьвером Бернс тоже снял.

Отметив направление ветра и угол падения солнечных лучей, Джек надел на правую руку перчатку для стрельбы, прицепил к поясу колчан и взял лук с уже надетой на него тетивой.

Стрельбой из лука Джек увлекся еще в детстве, отдыхая в дорогих летних лагерях, куда его неизменно отправляли богатые родители. Именно в такие лагеря обычно ездили дети кинозвезд. Лук и стрелы тут же овладели его сердцем. Смотришь на мишень, натягиваешь тетиву, отпускаешь ее, хлоп — и стрела торчит в «яблочке»! Иногда Джек даже участвовал в соревнованиях, стремясь проверить себя и показать свое искусство (его любимым видом была стрельба с неотмеченной дистанции), но выступал только в личном зачете. Джек Бернс был лучником-одиночкой.

Его лук фирмы «Хатфилд» имел натяжение в тридцать килограммов, ручной работы держатель для правой руки, отшлифованные до зеркального блеска противовесы и усиленные наконечники для быстрой стрельбы.

Теперь Бернс очутился в своей стихии, где существовали только он и мишень, а пустынный окружающий мир простерся до самого горизонта. Вся жизнь и вселенная теперь заключались в луке, тетиве, стреле, остром глазе, сильных мышцах Джека и его желании попасть в «десятку».

— Паршивое дело, детектив, — сказал рядовой коп. — Она молодая и красивая.

Он встал, нацелил носок левого ботинка на мишень, а носок правого отвел в сторону.

Она была голая и лежала лицом вниз в луже собственной рвоты.

Он выбрал стрелу и поставил ее на тетиву.

— Похоже, на ее ляжках и ягодицах сперма, — сказал парень из отдела коронера, соскребая образцы в пластиковый мешок. — Перед смертью она занималась сексом.

Теперь выпрямить спину, вскинуть голову, поднять лук и повернуться к мишени.

— Причина смерти?

Вытянуть руку, напрячь плечо и расслабить локоть.

— Трудно сказать. Судя по деталям, скорее всего, наркотики.

Натянуть тетиву и прижать ее к подбородку.

— Случайная передозировка? — спросил Джек, следя за тем, как коронер тянется к холодному плечу девушки, чтобы перевернуть ее на спину.

Прицелиться. Почувствовать напряжение в спине. Смотреть на мишень. Сконцентрировать сознание и тело.

Когда труп перевернули на спину, с лица девушки упали светлые волосы, и он увидел свою сестру.

Он отпустил тетиву.

Джек Бернс рухнул как подкошенный.

Стрела блеснула в воздухе и вонзилась прямо в центр мишени. Но поскольку он приехал в «Рощу» с целью схватить убийцу, для Джека это было не «яблочко», а человеческое сердце.

Сердце того, кто убил Нину.

* * *

Вошла Ванесса — как всегда, в развевающемся бурнусе, потряхивая бусами и благоухая мускусом.

— Я обо всем договорилась. Сегодня вечером ты обедаешь с Коко Маккарти.

Эбби хотела пообедать со всеми тремя одновременно, но Офелия отклонила приглашение, сказав, что предпочитает побыть в одиночестве. Сисси заявила, что ждет важного телефонного звонка, но с удовольствием придет в другой день. Тревога Эбби росла. Она была готова пойти к ним, постучать в двери, посмотреть в глаза Коко, Сисси и Офелии и понять, знают ли они. Но Офелия Каплан казалась расстроенной, Сисси — запутавшейся в своих личных делах, и Эбби не хотела им мешать.

Ванесса налила себе чашку только что сваренного кофе и сказала:

— Эбби, я по-прежнему думаю, что тебе нужно сделать анализ ДНК. — Это все упростило бы. Прядь волос, тайком взятых из трех головных щеток, сравнение с собственной, и дело в шляпе.

Но Эбби была непреклонна. Она ни за что не станет так поступать. Даже ради того, что для нее важнее всего на свете. Много лет назад она поклялась, что не станет обходиться с другими людьми так же, как они обошлись с ней…

Шестнадцатилетнюю Эмми-Лу арестовали на глазах у подруг и бросили в тюрьму, полиция рылась в ее личных вещах, читала ее дневник, прокурор на суде тряс принадлежавшими ей книгами — невинными путеводителями по зарубежным ботаническим садам, журналами мод и любовными романами, — стараясь доказать всему свету, какая она дрянь. Он зачитывал вслух жуткие названия романов и говорил присяжным, что деньги Эйвис Йокум были нужны Эмми-Лу для отъезда за границу, потому что Соединенные Штаты недостаточно хороши для нее, испорченной девицы, которую часто видели с каким-то бродячим хиппи.

После вынесения приговора ее привезли в тюрьму Уайт-Хиллс, заставили пройти унизительный ректальный осмотр, смазали задний проход зеленым мылом, засунули туда резиновую кишку, а потом был медосмотр. Врач, не глядя Эмми-Лу в глаза, спросил, на каком она месяце, причем говорил так равнодушно, что девушка даже не поняла, к кому он обращается. Эмми-Лу лежала на спине, засунув ноги в стремена, а пальцы врача ее ощупывали. Потом прозвучало «примерно два месяца», после чего раздался треск стаскиваемых резиновых перчаток и голос: «Здорова. Может работать».

Последним оскорблением стало то, что ей отрезали длинные золотисто-рыжие косы «в гигиенических целях», сунули поношенное нижнее белье, мешковатое хлопчатобумажное платье и с тех пор заставляли мыться в открытой душевой кабинке на глазах у мужчин-тюремщиков и пользоваться туалетом без дверей.

Нет, Эбби не станет нарушать право Коко, Сисси и Офелии на уединение и проводить анализ ДНК без их согласия.

Она знала об этих трех женщинах очень немногое: только то, что удалось собрать частному сыщику. Они действительно были приемными детьми. Этот факт не подлежал сомнению. Но знали ли об этом они сами? В 1972 году все было по-другому: тогда записи об усыновлении были засекречены, и настоящие матери не имели никакой возможности найти своих детей. Ограниченный доступ к старым записям открыли лишь лет десять назад. И тут люди узнали потрясающие вещи. Многие приемные родители верили, что они имеют дело с официально действующими адвокатами и агентствами и что матери добровольно согласились на усыновление их детей другими людьми. Они понятия не имели, что им отдали похищенных детей или младенцев, проданных матерями, оказавшимися в отчаянном положении.

Слово «проданный» пугало Эбби много лет. Проданный для чего? Как будто ее ребенок был мебелью или собакой. Ее преследовали кошмары. И чувство вины. Она была обязана знать, что ее ребенок родился живым. Была обязана бороться за него. Требовать помощи юриста. Знать свои права. Ее невежество и наивность обернулись тем, что теперь ее ребенок обречен на жизнь в невзгодах и нищете. Однако судя по тому, что она знала об Офелии, Сисси и Коко в их новых семьях, ее тревоги были напрасными. Слава богу, ничего такого в реальности не было.

Но Эбби продолжала преследовать другая страшная мысль: девочке сказали, что ее отдали приемным родителям, потому что родная мать была осуждена за убийство. Эбби хотелось, чтобы приговор был пересмотрен.

Следя за борьбой, отражавшейся на лице подруги, Ванесса поняла, что той овладела мучительная нерешительность и беспокойство. Эбби создала место, где люди могут найти покой, но самой ей это не удалось.

— Кстати, — неожиданно сказала она, — я позвонила в управление полиции Лос-Анджелеса. Все в порядке. Джек Бернс значится в их списках.

Эбби вскинула голову.

— Что?

— Он действительно детектив.

— И расследует убийство своей сестры?

— Этого они не сказали. Эбби, ты ему веришь? А вдруг это только прикрытие, а на самом деле он приехал сюда совсем по другому делу?

Эбби вздрогнула от дурного предчувствия. Неужели он в самом деле приехал за ней? И то, чего она всегда так боялась, все-таки случится?

«Только не теперь! — едва не закричала она. — Не теперь! Подожди немножко. Дай мне встретиться с дочерью на свободе!»

14

Ури Эделстейн был невидим.

Главный бухгалтер и лучший друг Майкла Фоллона сидел в пуленепробиваемом кабинете своего босса на втором этаже лас-вегасского казино-отеля «Атлантис» и следил за происходившим внизу по системе видеонаблюдения.

Он видел красивого и обаятельного Майкла в великолепно сшитом черном костюме, серой сорочке, шелковом жемчужно-белом галстуке и туфлях из кожи ящерицы за тысячу долларов. Его темные волосы были гладко причесаны, а на пальцах сверкали золотом и бриллиантами два крупных перстня. Фоллон здоровался с постояльцами гостиницы и завсегдатаями казино так, словно они были его близкими друзьями, пожимал им руки и говорил: «Добро пожаловать в «Атлантис»!»

Фоллон был всеобщим любимцем. В 1976 году умер Грегори Симонян, создавший первое казино в Стрипе, и «Колесо телеги» досталось его зятю. После этого Майкл внедрил в казино политику открытых дверей; каждый недовольный мог прийти в кабинет босса и высказать свою обиду. Иногда он лично заходил в казино и выдавал некоторую сумму тем, кто проигрался дотла. Если в Лас-Вегасе убивали полицейского, находившегося при исполнении обязанностей, Фоллон неизменно посылал семье погибшего щедрый чек. Он тратил миллионы на благотворительность и каждое воскресенье посещал церковь. Фоллон был на короткой ноге со сливками здешнего общества, видными политиками и влиятельными людьми. Они хлопали его по плечу и говорили: «Майкл, что мы можем для тебя сделать?»

Нынешний Лас-Вегас был совсем не похож на город, в котором выросли Майкл и Ури. Пик организованной преступности пришелся на шестидесятые годы; затем Роберт Кеннеди объявил крестовый поход против невадских гангстеров, и парням пришлось уносить ноги. Но ни один федерал не смог доказать причастность Майкла Фоллона к синдикату, на который он когда-то работал. В ту ночь, когда родилась Франческа, Майкл стал законопослушным гражданином. Он сделал это для дочери. Субботняя свадьба, на которую были потрачены сотни тысяч долларов, должна была окончательно поставить крест на его прошлом.

Но внезапно она оказалась под угрозой.

На бандитские разборки Ури смотрел сквозь пальцы; дело житейское. Но торговля детьми стала для него шоком. Он не знал, что Майкл имел к ней отношение. Это выяснилось, когда Фоллон пришел к нему и рассказал жуткую историю о человеке по имени Бейкерсфелт, который много лет назад создал подпольную сеть для организации незаконных усыновлений, а теперь эту старую историю начала ворошить женщина по имени Эбби Тайлер.

— Ури, она раскопает мое имя. Я не могу этого позволить. Если Ванденберги узнают…

Богачи Ванденберги были некоронованными королями Невады. Субботняя свадьба Франчески позволяла Фоллону породниться с этой семьей; так что он автоматически становился членом высшей касты, в которую так мечтал попасть.

После этого разговора Ури сделал несколько телефонных звонков и сейчас ждал ответа.

На экране был виден зал со столами для рулетки. Майкл стоял рядом с крупье средних лет по имени Джулио и обменивался с ним любезностями. Фоллон улыбался, а Джулио смеялся над какой-то шуткой. Потом Фоллон показал на потолок, дружески похлопал Джулио по спине и ушел.

Ури знал, что означает этот жест. Джулио было велено подняться в кабинет.

* * *

Фоллон вошел в свой личный лифт, подмигнул Джулио, улыбнулся и нажал на кнопку.

Когда дверь лифта тихо закрылась, улыбка Майкла тут же исчезла. В последние дни от улыбок у него болело лицо.

Но именно эта улыбка сделала Фоллона тем, кем он был в настоящий момент.

Ни женитьба на дочери Симоняна, ни унаследованное «Колесо телеги» не дали ему доступа в высшее общество. Что бы он ни делал, как бы ни старался понравиться, как бы ни расточал свои чары, для особ голубой крови он продолжал оставаться разбойником с большой дороги. Когда родилась Франческа и жизненные цели Майкла изменились, он посмотрел на себя в зеркало и отметил ряд недостатков. Быть умным, красивым и безжалостным недостаточно. Ты должен обладать харизмой. Той самой харизмой, которой обладают все, кому удалось достичь успеха.

Поэтому он полетел в Голливуд и нанял стилиста, личного тренера, кинорежиссера и специалиста по этикету. Они приехали и начали его изучать. Заставляли ходить, говорить, есть, а сами наблюдали за ним и советовались. Потом взялись за него скопом и стали переучивать. Приказывали дефилировать перед зеркалами, снимали на пленку и показывали снятое на большом экране. Именно тогда он узнал, сколько нужно труда, чтобы казаться искренним.

Работа была адская. Им требовалось найти некую особенность личности, которая могла бы стать фирменной маркой Фоллона, она должна была заставлять мужчин терять осторожность, а женщин — прыгать к нему в постель. Они пришли к выводу, что этой чертой должен стать его смех. Но смеялся он редко; и тут пришлось измениться. Его дрессировали как собаку, учили краснеть по желанию и закатывать глаза, словно в дешевом балагане. Приводили актеров, которые показывали ему, как это делается, и очень скоро Майкл Фоллон научился смеяться многозначительно, с таким видом, словно насмехался над самим собой. Это было забавно, сексуально и так противоречило его сущности, что даже он сам с суеверным ужасом смотрел на парня, отражавшегося в зеркале. Конкуренты никогда не узнают, что он думает на самом деле, и ни одна женщина не сможет ему отказать.

Фоллон вернулся в Лас-Вегас другим человеком. Разбойник с большой дороги исчез; ему на смену пришел обольститель.

— Полный зал, — сказал он Ури, войдя в кабинет. Эта фраза звучала каждый вечер; публика валила в «Атлантис» валом.

Ури заметил, что друг взглянул в позолоченное зеркало, висевшее над баром. Фоллон никогда не забывал смотреть на свое отражение. Даже после того как слетал в Голливуд и вернулся оттуда с новой улыбкой и новой пружинистой походкой.

— Ну, теперь они у меня попляшут, дружище, — сказал он, вернувшись из Калифорнии тридцать лет назад. В его глазах горел новый свет; казалось, Майкл промыл себе мозги. Его переполняла энергия, словно Фоллон подключился к динамо-машине. — Я не верю в удачу, — сказал новый Майкл Фоллон, — не то, что эти болваны в моем казино. Тот, кто надеется на удачу, всегда оказывается в проигрыше. Я проберусь в этот мир, отрежу от него здоровенный кусок и преподнесу его Франческе на тарелке из платины. — Даже Ури, который знал Майка как облупленного, подпал под магию его новых чар и решил, что его друг задумал покорить сердце какой-нибудь кинозвезды.

— Я пригласил наверх Джулио, — сказал Фоллон, налив себе виски. Ури решил, что он хочет вручить крупье премию. Майкл делал такое, когда чувствовал припадок щедрости, и это заставляло служащих ходить перед ним на цыпочках.

Судя по улыбке на лице вошедшего Джулио, крупье думал то же самое.

— Хорошо работаешь, Джулио, — сказал Фоллон, похлопав его по плечу. — Я хочу, чтобы ты знал это.

— Спасибо, — скромно пробормотал Джулио, по бокам которого стояли два телохранителя Фоллона (никто не встречался с ним наедине). Но в его глазах горел лихорадочный блеск. Только на прошлой неделе Мэнни Розенблум получил новенький «кадиллак» за то, что разоблачил шулера. Мало ли что…

— Эй, — сказал Фоллон, ткнув Джулио в диафрагму. — Что это? Лишние килограммы?

— Сами знаете.

Фоллон покраснел, засмеялся и похлопал себя по животу.

— Что ж, Джулио, мы с тобой уже в том возрасте, когда обзаводятся жирком!

Джулио развел руками и засмеялся. Фоллон пригубил виски.

— Послушай, Джулио… Я видел, что сегодня утром ты разговаривал с моей дочерью.

Джулио пожал плечами.

— Я с ней поздоровался. Вы сами видели.

— Ты положил ладонь на ее руку.

— Серьезно?

— Она была в платье для тенниса. Без рукавов. Ее предплечье было обнаженным. Ты прикоснулся к нему.

— Серьезно? — Внезапно на лбу Джулио проступили капли пота. — Не помню. Майкл, в этом не было ничего плохого, сами знаете. Я просто не подумал…

— Конечно, — любезно ответил Фоллон. — Я понимаю. Все мы иногда делаем что-то, не подумав. Но мне не нравится, когда кто-то прикасается к моей дочери.

Он кивнул телохранителям так незаметно, что Джулио не успел среагировать. От удара его голова откинулась в сторону, изо рта полетели зубы. Второй удар вышиб из него дух и заставил согнуться пополам, а от третьего Джулио рухнул на колени. Телохранители по очереди били его кулаками и с отвратительным глухим стуком пинали ногами. Джулио сначала всхлипывал, а потом умолк. Кости трещали до тех пор, пока бедняга не потерял сознание. Из его рта, носа и ссадин на лице текла кровь.

— Отвезите его в пустыню, — небрежно сказал Фоллон, потом одернул манжеты и повернулся к Ури. — Держи меня в курсе насчет этой Эбби Тайлер. Я поднимусь наверх. Пожелаю Франческе спокойной ночи. — Это было предусмотрено ежевечерним ритуалом. Но у дверей он остановился и спросил: — Что?

Ури поднял брови.

— У тебя странный вид, — сказал Фоллон.

— У меня?

— Тебе не нравится, как я обошелся с Джулио?

Ури увидел его взгляд и впервые за сорок лет дружбы почувствовал укол страха.

— Ничего подобного, Майкл.

— Эй… — Фоллон положил руку на плечо Ури. — Мы с тобой знакомы не первый год, верно? — Фоллон попросил Ури стать крестным отцом его дочери. На пышные крестины, устроенные в католической церкви, Ури пришел в ермолке и спел над купелью еврейскую молитву. Священник был слегка сбит с толку, но всем остальным понравилось, а Майкл Фоллон заплакал от умиления.

Но теперь рука, лежавшая на плече Ури, была тяжелой.

— Никаких проблем, — повторил он, впервые в жизни неуютно чувствуя себя под взглядом друга.

Пауза затянулась. Кадык Ури поднялся и опустился. Наконец лицо Фоллона озарила солнечная улыбка.

— Ну и хрен с тобой! — Он хлопнул старого друга по спине, засмеялся и ушел.

Ури достал платок и вытер лоб. Он никогда не возражал против жестоких мер Фоллона, но считал, что Джулио не заслужил такого избиения. Ох уж эта свадьба! В последние дни нервы у Майкла были на взводе. Оставалось надеяться, что больше никто не попадется ему под горячую руку.

* * *

В старших классах Франческу считали отчаянной, а однокурсницы по Гарварду прозвали ее «мисс Спок», по имени героини фильма «Стар Трек». И в самом деле, это было недалеко от истины.

Что бы сказали ее подруги, если бы увидели ее сегодня вечером на кинопремьере рядом с женихом? Наверняка стали бы гадать, почему она выходит за него…

Она не первая дочь в истории, которая выходит замуж, чтобы избавиться от опеки слишком заботливого папаши. Утешение одно: она сама выбрала Стивена. Слава богу, жених отцу понравился. Все ее предыдущие связи он не одобрял.

В Гарварде Франческа получила степень магистра юридических наук. Отец мечтал, чтобы его дочь изучала административное право. Если у Франчески и была какая-то собственная мечта, то она давно о ней забыла. Она познакомилась со Стивеном через их общего клиента по фамилии Фезерстоун, который хотел создать в стране сеть женских фитнес-центров. Когда она сказала мистеру Фезерстоуну, что проект потребует больших вложений, он пригласил в дело капиталиста из Карсон-Сити Стивена Ванденберга. Они несколько месяцев работали вместе, составляя юридические документы; именно тогда возник и расцвел их роман.

Но сейчас, когда до свадьбы оставалось всего четыре дня, Франческу грызли сомнения. Любит ли она Стивена? До сих пор ее чувства ничего не значили по сравнению с чувствами отца. Другой родни у них не было — ни дядьев, ни теток, ни двоюродных братьев и сестер. Своего деда, Грегори Симоняна, она не помнила: тот погиб в результате несчастного случая, когда ей было четыре года. Все, что делала или чувствовала Франческа, было неотделимо от дел и чувств отца. У нее не было возможности узнать себя.

Она понимала, чем вызван новый приступ сомнений. Отец подарил ей и Стивену новый дом в закрытом квартале, рядом со своим собственным.

Франческа надеялась, что они с мужем переедут в Рино, станут независимыми от родителей и начнут новую жизнь. Увидев, что дочь не пришла в восторг от подарка, отец сильно расстроился, и она махнула на свои планы рукой. Что ж, придется остаться в Лас-Вегасе…

«По крайней мере, я сама выбрала Стивена», — уже в который раз напомнила она себе. Это было одно из немногих решений, принятых ею самостоятельно. Вполне достаточная причина, чтобы выйти за него замуж.

Или нет?

* * *

Поднимаясь на верхний этаж гостиницы, Фоллон думал о том, как близок он был к тому, чтобы потерять все. Тогда Франческа была маленькой девочкой.

Согласно легенде, один чокнутый армянин по имени Грегори Симонян в 1941 году возвращался из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас и остановился на обочине, чтобы отлить. Окропив песок, он заметил, что по шоссе одна за другой несутся шикарные машины. Казалось, все калифорнийские хлыщи стремились в «Сверкающее ущелье» на Фримонт-стрит, чтобы проиграть там свои денежки. И тут Симоняна осенило: если бы кто-то построил казино прямо здесь, в четырех милях к югу от деловой части города, на этой полоске пустынного шоссе, то перехватил бы хлыщей еще до того, как они доберутся до Фримонт-стрит. Когда Симонян объявил, что хочет построить казино-отель где-то на задворках, все решили, что он помешался. Но дельце выгорело. Люди приезжали в «Колесо телеги», останавливались и играли, а Симонян богател. По его примеру другие тоже стали строить казино на так называемых задворках; в результате на безымянной обочине лос-анджелесского шоссе возникло то, что теперь называлось Стрипом[6].

Когда Майкл был молод, он видел, как все уважали Грегори Симоняна. Именно о такой жизни и мечтал Майкл. Но звания зятя Симоняна ему было недостаточно. Майкл хотел иметь в Лас-Вегасе собственное лицо. «Колесо телеги» — оно и есть «Колесо телеги»… А ему требовался шикарный отель-казино, которому все остальные не годились бы в подметки.

В то время его тесть жил в собственном доме, расположенном в фешенебельном районе города, с орошаемым газоном и гаражом на шесть машин. Когда Майкл приехал обсудить с ним изменения, касавшиеся «Колеса телеги», старик смотрел по телевизору бокс. К тому времени Гаянэ уже четыре года как умерла, и связывала мужчин только маленькая Франческа.

Планы перестройки «Колеса телеги» Симоняна не интересовали, но Майкл был упрям.

— Ты был в «Сверкающем ущелье», — сказал он в тот день старику, сидевшему у телевизора, — и видел детей, которые ждут на улице родителей, занятых игрой. Мы должны создать место внутри казино, где родители будут оставлять своих чад. Малыши могли бы там играть и есть.

Симонян, не сводя глаз с экрана, покрутил пальцем у виска.

— И работяг на дороге больше, чем хлыщей. Нужно приманивать не богатеньких, а фабричных и шоферов.

— Ты рехнулся.

— Я знаю, сколько можно наварить на играющих по маленькой.

Как всегда, Симонян продолжал качать головой, и это продолжалось, пока Майкл не предложил увеличить число автоматов. Тут Симонян вышел из себя, вскочил и закричал:

— Тебе что, нравится платить тем, кто берет «джек-пот»? Совсем обалдел!

— Брось, Грегори. Мы оба прекрасно знаем, что счастливчики никогда не уходят из казино. Это горячка. А мы ее только подогреваем. Пусть выигрывают. Все выигранное тут же отправится обратно в автоматы. Так что в результате выиграем мы.

Симонян посмотрел на него с отвращением.

— Знаешь, что говорят о таких, как ты? Умная голова, да дураку досталась.

Лицо Фоллона потемнело.

— Может, Гаянэ уже нет на свете, но я все еще отец твоей внучки и требую уважения.

— Уважения? Черта с два! — крикнул Симонян. — Я сделал тебя управляющим казино, чтобы присматривать за тобой. Чтобы ты не вернулся к своим старым дружкам. И все ради того, чтобы моей маленькой Франческе ничто не грозило.

— А о ком я, по-твоему, забочусь? Ты же не хочешь, чтобы ей досталось какое-то третьеразрядное казино, правда? Я стремлюсь превратить «Колесо» в шикарное место. Самое заманчивое в Вегасе.

— Ты — сукин сын, — сказал Симонян, ткнув Фоллону пальцем в лицо. — Ты не получишь мое казино. Ни гроша ты у меня не получишь!

Он посмотрел на экран телевизора, полюбовался мощным ударом, а потом снова повернулся к зятю.

— И еще одно, мистер Гангстер. Не надейся избавиться от меня, как ты избавился от всех остальных. Я знаю, что ты торговал детьми, которых крал на всем Западном побережье. У меня есть документы, доказывающие это. И эти документы находятся даже не у одного, а у двух надежных людей. — Он поднял вверх большой палец. — Один из них — мой адвокат. А второй — мой священник. — К большому пальцу добавился указательный. — Документы лежат в запечатанных конвертах, поэтому они не знают, что там. Это моя страховка. У них есть указания. Если меня застрелят, зарежут, отравят или я исчезну, они тут же передадут эти бумаги федералам и тебе — крышка. Что, понял теперь?

Майкл понял.

Семь месяцев спустя, 16 мая 1977 года, у вертолета компании «Нью-Йорк Эйруэйз», севшего на площадку «Пан-Америкен», внезапно сломалось правое шасси. Вертолет, винты которого еще вращались, перевернулся и рухнул на пассажиров, ожидавших посадки на борт. Национальный совет по безопасности полетов пришел к выводу, что причиной катастрофы стала усталость металла стойки правого шасси.

Среди пострадавших оказался и мистер Грегори Симонян, владелец отеля в Лас-Вегасе. Он потерял голову. В буквальном смысле этого слова.

Эта история дорого обошлась Майклу. Механик вертолета до сих пор припеваючи жил в тропиках за его счет. Но дело того стоило. Ни поверенный Симоняна, ни отец Тигран Папазян из армянской церкви Лас-Вегаса не могли обвинить Майкла в том, что катастрофа вертолета — его рук дело. В результате конверты с документами, обличавшими Фоллона в похищении детей, остались нераспечатанными.

Впрочем, месяц спустя Фоллон на всякий случай позаботился о том, чтобы поверенный и священник тоже отправились на тот свет — естественно, порознь. Два не связанных между собой несчастных случая. Никто не доложил о том, что из их контор пропали важные документы, потому что никто другой о них не знал. Тайна осталась тайной, так что теперь ничто не могло помешать Фоллону стать королем Лас-Вегаса. А Франческе — его королевой…

Майкл негромко постучал в двойную дверь ее номера. Иногда в это время Франческа уже спала, а он не хотел ее будить. Но сегодня она еще не ложилась: сказала, что просматривала какие-то контракты. Это было типично для его деловитой, уравновешенной дочурки. Другая бы сейчас нервничала из-за списка гостей, цветов и мест подружек невесты, но для Франчески Фоллон на первом месте всегда была работа.

Как всегда, при виде дочери Майкл вспомнил ночь, когда она очутилась у него на руках. Мертвая Гаянэ лежала на окровавленных простынях. Он прижимал к себе новорожденного младенца и сам плакал как младенец. Его слезы капали на маленькое розовое тельце и попадали девочке в рот, так что первым ощущением малышки на этом свете стал вкус отцовских слез.

Фоллон не был готов к любви. Она обрушилась на него, как смерч в пустыне, оторвала от земли и закрутила так, что он все забыл.

Теперь Майкл знал, что родной отец не бросил его. Теперь Фоллон понимал, что такое отцовская любовь и какова ее подлинная глубина. Во всем виновата мать, это она лишила его отца. Поняв это, он люто возненавидел старуху. В ночь, когда родилась Франческа, он пошел в маленький домик посреди поля, где мать гладила свою униформу официантки, и сказал, что она переезжает во Флориду. Франческа выросла, так и не узнав, что ее ирландская бабушка по имени Люси Фоллон живет в Майами.

Есть ли на свете другие Фоллоны, Майкла не волновало. Он презирал ирландскую половину своей крови, но зато пылко превозносил итальянскую и пытался передать это дочери. Он учил Франческу читать на ночь итальянскую молитву и показывал, как следует заказывать еду в итальянском ресторане. Крупье стола, на котором играли в баккару, однажды сказавший невинную фразу о том, что у девочки армянские глаза, был немедленно уволен.

Майкл не сказал дочери только одного: что ее итальянский дедушка, скорее всего, был бандитом. В то время, когда был зачат Фоллон, итальянцев в Лас-Вегасе было пруд пруди. Майкл Корнеро, король западных контрабандистов рома, и его правая рука Пьетро Сильваньи. Вито Бассо и Карло Беллагамба из Чикаго. Парни из Флориды, Анджело Сицилиано и Франк Талья. И свой, невадский — Джой Франкимони по кличке Носатый. Майкл был бы горд назвать отцом кого-нибудь из них. За исключением Франкимони, которому так хотелось выгнать из Лас-Вегаса евреев, что его антисемитизм оскорбил лучшего друга Майка, Ури Эделстейна.

Конечно, теперь все они мертвы или удалились на покой. А вот он, Майкл, жив, забрался на самый верх, и никто не может сказать о нем ни одного плохого слова.

Кроме двух человек. Точнее, двух баб.

— Папа, выпьешь что-нибудь? — спросила Франческа, встав из-за стола. Высокая, стройная, с роскошными каштановыми волосами, падающими на плечи. Великолепный юрист с очаровательной улыбкой. Само совершенство. А после субботы уже никто не посмеет назвать Майка Фоллона «вонючим ублюдком», как много лет назад дразнили его одноклассники. Майкл молча поздравил себя. Он хорошо поработал. Франческа и не догадывалась, что встречу со Стивеном ей устроил отец. Выбрав Стивена Ванденберга из списка двадцати самых завидных женихов, Фоллон придумал план: создать туповатого клиента, который придет к Франческе с идеей создать сеть фитнес-центров. Затем «мистер Фезерстоун» привел Стивена Ванденберга; как и надеялся Фоллон, сладкая парочка два месяца работала бок о бок, и природа взяла свое. «Ай да Майк Фоллон, ай да сводник!» — с улыбкой подумал он.

— Плесни мне шотландского, милая, — сказал он и опустился в стеганое кресло.

Тут зазвонил телефон, и Франческа сняла трубку.

— Это тебя, — сказала она, протягивая ему аппарат. — Дядя Ури.

— Да, Ури. — Слова Эделстейна заставили его расплыться в улыбке. — Отличная работа. Держи меня в курсе.

Работа была действительно отличная. Ури сумел заслать в «Рощу» своего человека. Того самого, который уже позаботился о других и сумел упрятать концы в воду. Фоллону достаточно дать сигнал, и Эбби Тайлер перестанет представлять для него угрозу.

15

Сисси казалось, что она сменила кожу. В новой коже было больше нервных окончаний, электричества и… голода. Алистер, прошлой ночью.

Она впервые испытала оргазм с мужчиной. Обычно ей приходилось делать это самой, чаще всего в душе — единственном месте, где ей не могли помешать. Именно в душе она и находилась во вторник утром. Намыливаясь, она закрывала глаза и смаковала ощущение, представляя себе, что ее касается Алистер. Она мылила груди и соски, потом перешла к животу и спустилась ниже. Сисси учили, что это грех, но она ничего не могла с собой поделать. Воспоминание об Алистере еще не изгладилось из ее памяти, губы еще чувствовали прикосновение его губ. Через несколько секунд она довела себя до оргазма, схватившись за вешалку для полотенец, чтобы не упасть.

Что же это за место такое? Может быть, здесь что-то подливают в кофе или распыляют в воздухе?

А был ли Алистер? Она оставила его там, на полянке, и убежала к себе. Сгорающая от стыда, испытывающая чувство вины и сбитая с толку. И сон ее был неспокойным, полным эротических видений.

Растирая себя полотенцем, она думала о событиях вчерашнего вечера. Как странно чувствовать тело другого мужчины… Член Алистера был немного длиннее и уже, чем у Эда. И целовал он по-другому, колдовал над ее сосками, чего Эд никогда не делал, а когда Сисси сжала ладонями его обнаженные ягодицы, они показались ей более полными и твердыми. Она думала, что все мужчины в темноте одинаковые. Но это оказалось ошибкой.

Может быть, с Эдом случилось то же самое? Может быть, ему надоела обыденность, он захотел узнать, как выглядит тело другой женщины, и решил поэкспериментировать?

Она завернулась в роскошный халат с эмблемой «Рощи», вышла в гостиную, увидела мигавшую на телефоне лампочку и включила запись.

Это был Эд.

«Привет, милая. Секретарша сказала, что ты вчера звонила. Только что передала мне твое сообщение. Извини. Вчера вечером была сильная гроза, и мы с Хэнком заночевали в клубе. Сегодня весь день проведу с потребителями. Позвоню вечером. Надеюсь, ты довольна отдыхом. Целую».

Сисси нахмурилась. Тон Эда был искренним. Неужели она совершила ужасную ошибку? То, что секретарша не знала Хэнка Керли и что Хэнка не было в телефонной книге, еще не означало, что такого человека не существует. Может, она сама перепутала название клуба…

Под ложечкой возникло мерзкое сосущее ощущение. Она изменила Эду.

Если бы она услышала звонок, то могла бы все выяснить. А теперь придется ждать до вечера.

Но что она будет делать до тех пор?

Вспомнив про лучшую подругу, она набрала номер Линды, но напоролась на автоответчик. Сисси хотелось с кем-то поговорить, однако признаваться в своих подозрениях другим подругам было бы унизительно. А мать Эда — женщина понимающая и сочувствующая, но если бы она услышала, что ее сына обвиняют в обмане, тут же бросила бы трубку. Оставалась только мать самой Сисси. Но делиться личными проблемами с матерью? На это у нее никогда не хватало духу.

Выйдя во внутренний дворик, залитый золотым светом, Сисси снова услышала стоны и смешки, доносившиеся из-за забора.

Он ощутила зависть.

И тут же удивилась этому. Сисси никогда никому не завидовала. В старших классах Эд был капитаном футбольной команды; казалось, этому молодому человеку должна была улыбнуться удача. Девушки так и вешались ему на шею, но он выбрал Сисси. Эд никогда не забывал про ее день рождения или годовщину их свадьбы и регулярно, как часы, по субботам занимался с ней любовью (правда, это всегда происходило при выключенном свете и было очень предсказуемо). Сисси считала себя счастливейшей из женщин. У нее был красивый дом, чудесные дети, и Эд выполнял все ее просьбы. Но в последнее время она испытывала какое-то странное ощущение… казалось, ей чего-то не хватает.

А теперь она чувствовала зависть.

— Где ты нашел такой большой вибратор? — простонала женщина в соседнем саду, и Сисси быстро ушла в гостиную. Это было мерзко. Мерзко, бесстыдно и вульгарно.

«Они занимаются этим в собственном саду, а не посреди улицы», — возразила она себе.

Но ее любопытство продолжало расти. Однажды Линда показала ей вибратор, без которого никуда не ездила, и Сисси пришла в ужас. Зачем сексуально активной женщине еще и вибратор? «Купи и попробуй», — ответила Линда, но Сисси вполне хватало регулярных суббот с Эдом, а потому ни в каких вибраторах она не нуждалась.

Она повернулась к стеклянной раздвижной двери и, прищурившись, посмотрела на залитый солнцем дворик. А что если заняться этим под открытым небом и днем?

Интересно, где сейчас Алистер?

Сначала эта мысль потрясла Сисси, а потом напугала. Неужели у нее хватит нахальства искать его? Она отвернулась от стеклянной двери и разложила на журнальном столике все нужное для альбома. Взгляд Сисси привлекло то, что наверняка выпало из коричневой папки-гармошки: счет ювелирного магазина.

Сисси уставилась на него.

Счет на дорогие дамские часы. Выписан неделю назад.

Ну и что? У нее скоро день рождения. Наверно, Эд решил сделать ей дорогой подарок. Или у него действительно был кризис среднего возраста, но теперь он прошел и Эд решил объясниться с ней. Часы с бриллиантами — неплохой способ попросить прощения. Нужно было положить счет обратно в папку и сделать вид, что она не видела ни этой бумажки, ни всего остального. Но рука не слушалась.

Скомкав бумажку в ладони, она расхаживала по толстому голубому ковру, потом подошла к ало-золотистой шторе и выглянула в сад. Хотя стеклянная дверь была закрыта, но Сисси услышала смех и слова женщины:

— Отойди от меня с этой штукой! Ты хочешь меня убить?

Сисси подошла к телефону. Она посмотрела на аппарат так, словно это скорпион, прокравшийся из пустыни. Будет ли звонок ювелиру признанием того, что она не доверяет собственному мужу?

Она потянулась к трубке, но тут кто-то постучал в дверь. Сисси вздрогнула. Соседи решили пригласить ее заняться сексом втроем!

Но это была всего лишь Ванесса Николс. Приветливо улыбаясь, она извинилась за вторжение.

— Я пришла сообщить, что мисс Тайлер приглашает вас на обед сегодня вечером.

Сисси, подумавшая о соседях, с ужасом поняла, что разочарована.

— Да, чудесно. Буду с нетерпением ждать возможности познакомиться.

Но как только дверь закрылась, Сисси тут же забыла обо всем, кроме одного. Она схватила телефон и набрала номер, который был написан на счете.

— Да, мадам, — раздался гнусавый голос на том конце провода. — Часы готовы. Гравировка уже сделана.

Гравировка!

— Не могли бы вы ее прочитать?

— Конечно, — ответил гнусавый голос. — Читаю. «Линде, сделавшей меня новым человеком. Эд».

16

Офелия влюбляться не собиралась.

Она плохо спала, с трудом сосредоточивалась и быстро выходила из себя. Виной тому слишком плотное расписание лекций и только что вышедшая из печати книга, которую требовалось рекламировать и подписывать. Кроме того, ей, как активисту, приходилось устраивать демонстрации у клиник, делавших аборты, составлять и распространять листовки. Коллеги-антропологи критиковали ее теорию, противоречившую общепринятым взглядам. По мнению Офелии, десять тысяч лет назад секс был редким, случайным, полигамным и противоречившим людским законам. Оппоненты Офелии обвиняли ее в призыве к промискуитету, в том, что она считала брак на всю жизнь «неестественным», и требовали, чтобы она объяснила, как это согласуется с законами Бога, которым она должна следовать. В довершение всего один студент подал университетскому начальству жалобу, что доктор Офелия Каплан занизила ему оценку, потому что он мужчина.

Как ни странно, самую большую дискуссию вызвало название ее книги — «Хлеб убивает». Больше всего Офелию поразила реакция ее родных. Мать строго напомнила ей, что хлеб — самая распространенная еда, которая всегда присутствовала во время трапезы. Хлеб священен, это дар Господа. А брат процитировал Солженицына: «Хлеб — это надежда, хлеб — это поощрение, хлеб — это сила. Хлеб никогда не говорит о могиле, никогда не вызывает отчаяния. Даже затхлая тюремная пайка таинственным образом, крошка за крошкой, ведет отчаянную войну против истощения».

Все выглядело так, словно Офелия нападала на Бога, иудаизм и своих предков.

Она думала, что сходит с ума.

По настоянию матери и сестры (а также декана, издателя и коллег-профессоров) Офелия согласилась обратиться за помощью. Она не верила в знахарей и целителей, считая, что те нужны только слабым людям. Раньше она всегда сама справлялась со своими трудностями. Но начинала страдать ее работа. Она меньше встречалась со студентами, ворочалась по ночам, а в фитнес-клубе занималась упражнениями так усердно, что доводила себя до изнеможения. Подруга порекомендовала ей «хорошего человека».

Несколько недель Офелия делилась с этим человеком своими болями и страхами, исповедовалась в недостатках и слабостях и под конец стала совершенно беззащитной (что было абсолютно несвойственно ей). А он оказался таким чутким и понимающим, что Офелия Каплан в какой-то момент с испугом поняла: целитель превратился в возлюбленного.

Это не было обольщением, твердила себе Офелия, завершая пятидесятый круг в самом большом бассейне курорта. Она сделала это нечаянно. Или нет? Что за женщиной нужно быть, чтобы обольстить собственного психоаналитика?

Сначала она стала наряжаться: блузки вместо свитеров, юбки вместо брюк. Затем сменила обычные сандалии на изящные туфельки. Словом, посылала сигналы, пока в один прекрасный день он не клюнул. Визит заканчивался, шел дождь, от которого кабинет казался еще уютнее; это была раковина, в которую хотелось спрятаться от большого, страшного и требовательного мира. Он встал с кресла, протянул руку, чтобы помочь ей подняться с дивана, но вместо этого привлек ее к себе и обнял. Ласкал и гладил, пока она не застонала. Его прохладные пальцы проникли в ложбинку между грудями, коснулись затвердевших сосков, а потом им на смену пришли губы. Руки Офелии опустились сами собой и начали ласкать его член, пока тот не напрягся.

В тот дождливый день он отстранился, начал бормотать, что он сожалеет, что это неправильно, неэтично, но Офелия была настроена решительно. До сих пор она по-настоящему не влюблялась, так как всегда держала себя в узде. Ей приходилось бороться за место под солнцем в жестком мужском мире, в результате весь университет считал ее фригидной сукой. Но с ним она могла быть хрупкой и беспомощной, противопоставить свою женственность его вызывающей мужественности; это чувство было таким эротичным, что стало ее манией.

Наступил еще один дождливый день; на этот раз он развел в камине огонь. На улице было холодно, но Офелия пришла в легкой блузке, сквозь которую просвечивало голубое белье. Заметив, что на ней нет колготок, он прижал ее к себе. Все произошло очень быстро. Офелия была сильно возбуждена, и позже он описывал это так: «Горячий нож скользнул в мягкое масло». Они лежали на пушистом ковре, и, когда он снова вошел в нее, на сей раз бережно и нежно, Офелия вскрикнула от радости, которой никогда раньше не испытывала. Наконец-то Дэвид принадлежал ей!

Это было год назад, а теперь она носила его обручальное кольцо и с ужасом думала о том, что носит его ребенка.

Закончив круги, Офелия вышла из бассейна на искрящийся утренний свет. Всё, передышка закончена. Нужно вернуться в номер и проделать тест. Вчера вечером она не решилась: было поздно, и она чувствовала себя измотанной после дурацкого ток-шоу и долгой поездки. А сегодня утром не стала открывать коробочку, потому что хотела поплавать.

Офелия выругала себя. Она презирала свою нерешительность. Ведь для этого она сюда и приехала. Пора взглянуть в лицо фактам.

Вытирая короткие черные волосы, Офелия заметила двух женщин, лежавших в шезлонгах и читавших ее книгу. Она изумленно покачала головой. Никто, абсолютно никто не верил, что написанная ею книга не посвящена модной диете.

Ну, Дэвид, конечно, верил. Но Дэвид не в счет. Он любит ее.

Доктор Офелия Каплан, преподаватель университета, профессор антропологии, три года назад, сама того не желая, вызвала сенсацию, опубликовав книгу под названием «Хлеб убивает». В этой яростной диатрибе против потребления мучных продуктов она сравнивала зубы доисторических людей с зубами древних египтян. Мумии свидетельствовали, что обитатели долины Нила страдали заболеваниями десен, кариесом и воспалением надкостницы. А сопутствующие болезни и другие признаки указывали на широкое распространение диабета.

Офелия задалась вопросом: что могло вызвать столь резкое и радикальное изменение в состоянии здоровья, которое произошло между первобытнообщинной эпохой и эпохой фараонов? Ответ был только один: хлеб.

«Физиология человека, — писала она в диссертации, — возникшего больше четырех миллионов лет назад, приспосабливалась к окружающей среде. Наши человекообразные предки ели яйца, ящериц, птиц, корни, семена и ягоды. Иногда им удавалось убить более крупное животное. Наш кишечник, наша поджелудочная железа и наш обмен веществ эволюционировали в соответствии с продуктами, которые мы ели. А потом — всего лишь десять тысяч лет назад — мы внезапно стали печь хлеб, есть мед и пить алкоголь. Три этих яда — очищенная мука, сахар и этанол — люди никогда раньше не употребляли. Десяти тысяч лет нашей пищеварительной системе недостаточно, чтобы адаптироваться и приспособиться к этим веществам. Вот почему сегодня мы страдаем избыточным весом и множеством сопутствующих заболеваний, вот почему так стремительно увеличивается число больных диабетом-2. Мы рождаемся с пищеварительным трактом собирателей и охотников. Возможно, за четыре миллиона лет наша поджелудочная железа и система накопления жира научатся справляться с избытком сахара (в который со временем и превращается мука), но до тех пор мы будем травить сами себя».

Книга была необычно маленькой, научной и не предназначенной для массового читателя. Первое издание называлось «Переход от охотничье-собирательского общества к сельскохозяйственному и его влияние на здоровье людей бронзового века». Тираж предназначался только для университетских книжных магазинов, но среди студентов распространился слух, который вскоре дошел и до других слоев общества, потому что, ко всеобщему изумлению, те, кто перешел на доисторическую диету, обнаружили, что очень быстро избавились от лишнего веса.

Университетское издательство тут же переиздало книгу в новой обложке и под другим названием. Раньше так называлась одна из глав, вызывавшая наибольший интерес читателей. Книгу Офелии по очереди прокляли общество «Врачи за ответственную медицину», Американская ассоциация врачей-кардиологов, главный хирург Соединенных Штатов и Министерство здравоохранения, обвинив автора в том, что он не врач и даже не диетолог. Офелия отвечала, что она писала книгу не по медицине иди диетологии, а по истории. Если люди хотят использовать ее как рекомендацию по изменению своего рациона, это целиком на их совести…

Когда Офелия вернулась в свою роскошную «Марию, Антуанетту», оформленную в стиле рококо, у нее заколотилось сердце.

Тест на беременность. Это пугало ее. Коробочка лежала посреди туалетных принадлежностей; по иронии судьбы, рядом с ней стоял пузырек с противозачаточными таблетками.

Что делать, если я действительно беременна?

Держи себя в руках, Офелия. Ты сильная, ты — боец.

Она позвонила в группу обслуживания номеров, заказала ленч, затем приняла душ, оделась и наконец взялась за тест.

Офелия посмотрела на себя в зеркало. Жилистое тело, ни грамма жира. Стройная и мускулистая. Если возьмет в руку дубину, то получится вылитая женщина-австралопитек из долины Олдуваи. Она могла бы сражаться с саблезубыми тиграми.

Увидев собственные дрожащие руки, открывавшие коробочку, она обругала себя. Сейчас не время для иррациональных страхов. Она обязана относиться к предстоящему как к обычному лабораторному анализу.

На вкладыше было написано: «С помощью данного теста можно определить наличие гормона беременности еще за три дня до ожидаемого наступления менструации. Количество этого гормона со сроком беременности возрастает».

Это означало, что ждать месяц до следующей менструации совсем не обязательно.

«Анализ можно проводить в любое время суток».

Прекрасно. Значит, и сейчас тоже.

«Две розовые полосы — беременность, одна розовая полоса — отсутствие беременности».

Может, еще не поздно помолиться, чтобы розовая полоса оказалась одна?

«Ответ будет готов через три минуты».

Самые длинные три минуты в ее жизни.

Офелия развернула палочку и прочитала инструкцию: «Подержите палочку в струе мочи пять секунд. Положите палочку на плоскую поверхность прозрачной стороной вверх. Вы увидите, как к прозрачной верхушке приближается розовая полоска; это показывает, что процесс идет. Через три минуты прочитайте результат».

Офелия никогда в жизни так не нервничала. Ни когда читала отрывок из Торы перед своей конгрегацией в синагоге Бат-Мицвах, ни когда выступала с научным докладом на семинаре одного из самых знаменитых антропологов мира, ни когда защищала докторскую диссертацию. Но страх увидеть две розовые полосы был сильнее всего на свете.

Она закрыла глаза и вспомнила слова сестры, сказанные по телефону пять лет назад: «Офелия, малышка Софи перестала ползать! И больше не тянется за всем подряд. На прошлой неделе она была очень активной, а сейчас…»

Во рту пересохло, и Офелия снова отчитала себя за малодушие. Это простой химический тест, только и всего.

Сделай вид, что ты находишься в лаборатории и проводишь анализ ископаемых костей…

Она сняла трусики, встала над унитазом и расставила ноги. Потом дрожащей рукой опустила палочку и…

Уронила ее.

Прямо в унитаз.

— Нет! — вскрикнула. Офелия, отпрянула от фаянсового унитаза, еще не успев закончить мочиться, и с ужасом уставилась на плававшую в воде пластмассовую палочку. Она потянулась к палочке, но остановилась, вспомнив о микробах. Вода, может, и чистая, но чистый ли унитаз?

Она вернулась в гостиную, ругая себя беспощадно. В лаборатории такого никогда не случилось бы! Неужели у нее действительно затряслись руки? Это у нее-то, никогда не терявшей контроля над собой? Или это был бессознательный акт саботажа? Офелия схватила справочник для гостей и начала лихорадочно листать его, гадая, где можно заказать тест на беременность.

Этот курорт специализировался на любви и сексе. В меню номерного обслуживания значились краски для тела и конфеты в виде сексуальных игрушек, но есть ли у них наборы для определения беременности? Вот оно! «Всегда к услугам гостей аптека, расположенная в Вилидже».

17

Проснувшись, Коко первым делом вспомнила Кенни. Боже, какой сексуальный, домашний невинный мальчик! И этот удар тока…

Лежа на чистых крахмальных простынях, слушая пение птиц во внутреннем дворике и нежась в зыбком царстве между сном и бодрствованием, она закрыла глаза…

Я открываю дверь, а там стоит Кенни. На нем сексуальный смокинг, но я вижу, что под пиджаком нет рубашки. «Мне нужна ваша помощь, — покраснев от смущения, говорит он. На вешалках висят три рубашки. — Не знаю, которую из них надеть на вечернее выступление».

Я впускаю его в коттедж. Когда Кенни проходит мимо, я чувствую аромат его одеколона. Он только что из душа. Наверно, кожа еще влажная. Светлые волосы торчат вихрами там, где их не коснулась расческа. Я подхожу и кончиками пальцев приглаживаю ему вихры.

Удивленный Кенни поворачивается ко мне и краснеет.

— Какую рубашку? — спрашивает он.

Я притворяюсь заинтересованной, но на самом деле меня интересует, что у него под смокингом.

— Скажу, когда примерите.

Кенни снимает пиджак. Он стройный и бледный. Ни следа пляжного загара, который мне представлялся. Но бледность возбуждает меня; она заставляет думать о заключенных, которым не терпится вырваться на свободу.

Когда я вижу, что «молния» не застегнута до самого верха и пояс под пупком слегка разошелся, у меня перехватывает дыхание. У него красивый живот. Твердый. Неужели и все остальное такое же твердое?

Кенни надевает светло-розовую рубашку с рюшами, но не застегивает ее, так что бледная грудь видна по-прежнему.

— Что скажете?

Мне нужно удостовериться, что рубашка хорошо сидит. Я запускаю руки под накрахмаленную ткань, потом соединяю пальцы на его спине, и мы с Кенни стоим грудь к груди. Я с ужасом вспоминаю, что так и не успела одеться! На мне только лифчик и трусики. Неудивительно, что он вспыхнул, когда я открыла дверь.

— Кажется, сидит неплохо, — бормочу я, чувствуя, как его прохладное, пахнущее мятой дыхание касается моей щеки. — А вот насчет брюк не уверена. Думаю, вам нужен размер поменьше.

Мои руки скользят ниже, а когда я обхватываю ладонями его упругие круглые ягодицы, у Кенни вырывается стон.

Его руки начинают изучать мое тело как остров, еще не нанесенный ни на одну карту. Я со свистом втягиваю в себя воздух. Он умеет ласкать спину женщины — вверх, к застежке лифчика, а потом вниз, заставляя меня думать, что он собирается выпустить мои груди на свободу. И то, что этого не происходит, возбуждает меня еще сильнее.

Я готова умолять его снять с меня лифчик, но он делает шаг назад и говорит:

— Наверно, нужно примерить другую рубашку.

Я разрешаю ему снять розовую рубашку, но останавливаю, когда он тянется за голубой.

— Брюки неподходящие, — говорю я, берусь за пояс, и тут он смущенно отвечает:

— На мне нет трусов…

Я знаю. Именно поэтому и хочу снять с него брюки.

— Подождите, — пятясь, говорит он. — Я пришел не за этим. Я решил, что в моем номере должна участвовать ассистентка. Не хотите поработать?

— А что мне придется делать?

— Только хорошо выглядеть и надевать вот это. — Тут я вижу, что вместе с вешалками он принес сумочку.

— Что это?

— Костюм ассистентки мага. Если он окажется вам впору, место за вами.

Он достает два крошечных лоскутка ткани, украшенные блестками. Это что, шутка? В такой костюм и мышь не влезет. Но в его тоне слышится вызов, и будь я проклята, если уступлю!

— Ладно, — говорю я, — но закройте глаза. Чур, не подглядывать. — Конечно, можно уйти в ванную или просто повернуться спиной, но мне нужно его проверить. Если Кенни будет подглядывать, то он не джентльмен. Но я натыкаюсь на препятствие.

Крючки лифчика не поддаются. Груди у меня большие, и выдержать их тяжесть могут только четыре крючка. Длинные акриловые ногти мешают мне справиться с застежкой.

Глаза Кенни все еще закрыты. Я прижимаюсь к нему и шепчу:

— Расстегните мне лифчик. Но не смотрите. Если будете подсматривать, мне придется наказать вас.

Его пальцы возятся с крючками и наконец делают свое дело. Я бросаю кружевной лифчик на пол, продолжая смотреть ему в глаза.

До сих пор Кенни не подсматривал, но теперь его веки трепещут: он явно борется сам с собой.

Костюм невозможно мал. Я снимаю трусики и начинаю натягивать украшенный блестками лоскуток, но он застревает у меня на бедрах. Этот чертов костюм впору только Твигги!

Я сдаюсь, выпрямляюсь и вижу, что Кенни открыл глаза. Теперь я буду просто вынуждена его наказать…

— Bay! — воскликнула Коко.

Это не к добру. Время идет, а она так и не может найти мужчину своей мечты.

После холодного душа и горячего завтрака Коко постаралась выбросить из головы Кенни, его электрическое прикосновение, тихий голос, печальную историю и сексуальные руки и посоветовалась с кристаллом.

— Дейзи, не огорчай меня, — сказала она, сев на солнышке и надеясь, что аура пустыни откроет мир духов и поможет ей. — Расскажи еще что-нибудь о мужчине, которого мне предстоит здесь найти.

Она закрыла глаза и раскрыла ладони над искрящимся шаром. Задержала дыхание, расслабилась и постепенно что-то почувствовала. Казалось, Дейзи пыталась пробиться к ней.

— Назови имя… или хотя бы особую примету… Дзынь-нь-нь!

Коко чуть не упала с дивана. Она злобно покосилась на проклятый аппарат, мечтая выбросить его в окошко, но потом все же ответила.

Это был Кенни. Он приглашал ее вечером на коктейль. Хотя от его голоса у Коко таяло сердце, она нахмурилась. Сейчас утро. Разве можно так далеко заглядывать в будущее? Но Кенни был настойчив, любезен, вежлив и искренен. Черт побери, а Коко так влекло к нему, что она согласилась. В конце концов, ничего не случится, если она выпьет с ним пару коктейлей. К тому же времени у них будет немного, потому что оттуда она отправится прямиком на обед к Эбби Тайлер.

Она вернулась к кристаллу. О Кенни следовало забыть, но в глубине души Коко была рада его звонку и предвкушала встречу с ним, хотя и осуждала себя за это. Ее раздирали противоречивые эмоции. С трудом восстановив спокойствие, она снова воззвала к Дейзи.

И ответ последовал!

На самом деле не было ни слов, ни образов. Ничего вещественного. Скорее слабое ощущение. Небольшое уточнение того, что Дейзи сказала накануне. Не «знает мир», а «хорошо разбирается в делах мира».

Коко открыла глаза и уставилась на кристалл. Разбирается в делах мира! Это не то же самое, что паспорт, испещренный штампами. Человек может ездить по всему миру и при этом понятия не иметь о глобальных проблемах, стоящих перед человечеством.

На мгновение она подумала о Кенни, но была вынуждена исключить его. Он не казался ни умудренным опытом, ни склонным к решению мировых проблем. Он составляет коды и пытается не вспоминать.

Полная оптимизма, она встала, взбила волосы (и кудри, и их винный цвет были результатом работы парикмахера), тронула щеки румянами, накрасила брови и покрыла губы четырьмя слоями помады, чтобы они выглядели сексуальнее. Потом надела сандалии, цыганскую юбку, блузку с открытыми плечами и вышла из дома.

На тропинках и мощеных дорожках «Рощи» было полно мужчин. Бодрых и потертых, тщеславных и скромных, одетых со вкусом, блекло, броско и так, словно они одевались в темноте. Они улыбались Коко, они кивали, они смотрели в глаза. Но Коко не обращала на них внимания. Она знала, что эти парни помешаны на сексе, а секс Коко не интересовал. Это было слишком просто. Все, что от тебя требовалось, это покрутиться в местах, где собирались мужественные типы — копы, пожарные, фельдшеры — и партнер в постели был тебе обеспечен.

Миновав пышные заросли бананов, она увидела мужчину, сидевшего на чугунной садовой скамье, выкрашенной зеленой краской и читавшего газету. Рядом с ним лежали «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк Таймс» и «Интернэшнл трибюн». Коко тут же поняла, что он умен, хорошо образован и умудрен опытом. Желтые «чинос» и мадрасская рубашка с воротником на пуговицах. Университетский профессор. Специалист по внешней политике. Хорошо разбирающийся в делах мира.

Мужчине было за сорок, волосы редковатые, но подбородок решительный, за очками в проволочной оправе скрывались проницательные глаза. Точно, профессор. Если бы день был прохладным, он надел бы твидовую куртку с заплатками на локтях.

Он поднял взгляд. Симпатичная улыбка.

— Привет, — сказала Коко.

Он представился ей как доктор Чарльз («но все зовут меня Чарли») Барнхарт, геолог из компании «Калтек», заведующий отделом землетрясений.

Радар Коко замигал. Он не только интересуется земными проблемами, но и поездил по миру!

Чарли пригласил ее присесть, и они очень мило побеседовали. Коко понравились его глаза и голос. Интересно, какие у этого башковитого сейсмолога из «Калтека» планы на ленч? Но тут Чарли спросил:

— Хотите увидеть кое-что интересное?

Они обогнули маленький пруд, миновали рощу, парк и шли по безлюдным тропинкам до тех пор, пока Коко не решила, что ее ведут в Палм-Спрингс. Но тут он внезапно остановился и воскликнул:

— Вот!

Коко подняла глаза. За краем зеленого курорта лежал желтый песок, тянувшийся до самого горизонта, а посреди песка красовалось сверкающее озеро, наполненное золотисто-солнечной водой.

— Какое чудо! — ахнула она.

— Оно не настоящее.

— Как это?

— Мираж. Я ездил туда вчера. Там только песок. Знаете, что является причиной миража? Отражение света от слоев воздуха разной плотности.

Чарли так успешно заморочил ей голову, что когда он поцеловал Коко, та автоматически ответила ему. У него были умелые руки, хорошо знавшие свое дело. Фигуру портило небольшое брюшко, но даже оно могло быть сексуальным. Пока сейсмолог расстегивал ее блузку и его губы проделывали влажную дорожку к ее соску, она следила за пустыней из-под опущенных век. Мираж мерцал и подрагивал; она ощущала его жар. Эрекцию доктора Барнхарта она ощущала тоже, и это заставляло мерцать и подрагивать ее самое. Он умело овладел ею, и хотя все продолжалось не так долго, как надеялась Коко, но в грязь лицом Чарли не ударил. Коко сумела незаметно опустить руку и заставить себя кончить. В следующий раз придется его кое-чему поучить.

Они оправили одежду, пригладили волосы и с опозданием осмотрелись по сторонам. А вдруг за ними кто-то наблюдал? Но никого вокруг не было. Если не считать миража, который продолжал таинственно мерцать в нескольких милях от края курорта.

— Чарли, мне хотелось бы знать о вас больше, — сказала Коко, когда сейсмолог взял ее под руку. — Какое у вас хобби?

— Я коллекционирую старинные научные приборы. У меня есть одна из первых шкал Рихтера. Ранняя модель. В отличном состоянии. Стоит уйму денег.

Коко посмотрела на него, заморгала, внезапно ощутила холодок под ложечкой и освободила руку.

— Знаете, насчет ленча я передумала.

— Что-то не так?

Она грустно покачала головой.

— Чарли, вы действительно ученый?

У него порозовели щеки.

— А что?

— То, что вам следует поработать над своей легендой. Чарли, шкала Рихтера — это не прибор, а уравнение!

18

Эбби следила за его приближением. Зеб сказал, что Джек Бернс ездил в пустыню стрелять из лука. Это удивило ее. А теперь Джек шел ей навстречу. Огромный лук, перекинутый через плечо, прикрепленный к поясу колчан со стрелами и майка в обтяжку делали его похожим на первобытного охотника, властным и очень сексуальным.

Она познакомила Джека со своим спутником.

— Это Элиас Саласар, начальник охраны «Рощи». Я рассказала ему о вашем задании. Если потребуется помощь, он всегда к вашим услугам.

— Спасибо, — сказал Джек, удивленный тем, что она поторопилась с организацией помощи. Ему хотелось спросить о досье на сестру, о том, откуда Эбби знает Нину и почему солгала ему. Но раскрывать карты раньше времени не следовало.

Поблагодарив мисс Тайлер и мистера Саласара, он вернулся в свой коттедж. Странно… Эбби охотно помогает ему и в то же время явно что-то скрывает. Привлекательная женщина, черт побери! Разве ее можно в чем-то подозревать?

Он прошел в ванную и плеснул себе в лицо холодной водой. Картина места преступления преследовала Джека с самых Индейских скал, где он вновь пережил чувства, испытанные у трупа Нины.

Тот, кто убил Нину, сначала изнасиловал ее, а потом инсценировал передозировку наркотика. Наркотики! Нина даже аспирина не принимала. Когда Джек представлял себе ее последние минуты, у него темнело в глазах.

На ее похоронах он не плакал. Ради Нины он будет держать себя в руках. Соберется с силами и найдет убийцу. Более того: теперь, когда ему поручили расследование, он найдет настоящую мать Нины. Если понадобится, он будет искать эту женщину до самой смерти.

Прежде чем выйти из номера, он еще раз просмотрел папки, которые изучал вчера вечером. Папки с документами, собранными Ниной. Джек знал, что Офелия Каплан все-таки прибыла на курорт. Об этом судачили люди возле главного бассейна. Книга о древней диете сделала доктора Каплан знаменитостью. Можно разыскать ее и светски побеседовать — так же, как он поступил с Коко Маккарти. Его напарник и другие копы участка не жалели сил, пытаясь расследовать убийство Нины («не волнуйся, Джек, мы здесь камня на камня не оставим»); допрашивали свидетелей, изучали место преступления, устанавливали, что делала Нина в дни, предшествовавшие убийству. Но Джека привел в «Рощу» другой след. Тот след, по которому шла Нина.

Ответы были здесь. Он в этом не сомневался. Надевая куртку и солнечные очки и собираясь найти Сисси Уитборо и Офелию Каплан, Джек снова подумал о досье, которое нашел на письменном столе Эбби Тайлер. Что этой Тайлер известно о его сестре? Не следует ли позаимствовать папку без ведома хозяйки?

Очутившись на полуденном солнцепеке, он подумал о Коко Маккарти и их короткой вчерашней беседе. В словах этой женщины не было ничего необычного и подозрительного. Она вела себя именно так, как должен был вести себя человек, приехавший на курорт, чтобы хорошо провести время. Но Джек не мог отделаться от впечатления, что псевдоконкурс, который якобы выиграли Коко и две другие женщины, был лишь поводом, чтобы заманить их сюда. Зачем? Объединяло этих женщин только одно: все три были приемными детьми. И что у них общего с Эбби Тайлер? Согласно сведениям Нины, Коко, Сисси и Офелия родились в том же году и на той же неделе, что и сама Нина. Отыскивая их родителей, она надеялась найти своих собственных. Но жизнь Нины оборвалась еще до того, как она сумела найти ответы.

Бернс обошел главную площадь, заглядывая в витрины магазинов и улыбаясь шедшим навстречу. Наконец ему повезло. Миссис Уитборо задумчиво бродила между стеллажами маленького бутика.

Он сунул очки в карман кожаной куртки, вошел в уютный магазин, небрежно направился в отдел мужской одежды и стал следить за Сисси Уитборо с помощью маленького зеркальца.

Светло-рыжие волосы, собранные в конский хвост, белые трикотажные «бермуды» и полосатая рубашка-поло делали ее типичной отдыхающей. Однако когда Джек пригляделся к ней, то понял, что вид у женщины рассеянный, а глаза распухшие, словно она только что плакала.

Сняв с вешалок две рубашки, он подошел к Сиси:

— Прошу прощения, вы не могли бы мне помочь? Я приехал сюда второпях. Был тут неподалеку, а мне позвонили и сказали, что есть одно свободное место на ближайший рейс. Пришлось лететь в чем есть. Я вижу, у вас на пальце кольцо; значит, вы помогаете мужу выбирать одежду. — Он протянул ей рубашки. — Что скажете? Какую выбрать?

— С пальмами, — даже не взглянув на него, ответила Сисси.

— Обычно мне помогает жена, но, увы, она не смогла поехать со мной.

Сисси вежливо улыбнулась.

— Осталась дома с детьми?

— У нас нет детей. Но мы подумываем об усыновлении. — Он покачал головой. — Не знаю… Говорят, таких детей любят не меньше, чем собственных…

Если Сисси Уитборо и знала, что сама приемный ребенок, то не подала виду. Просто рассеянно улыбнулась и пошла к выходу.

Джек умудрился подойти к кассе одновременно с ней. Пока продавщица занималась его кредитной карточкой, он любезно сказал Сисси:

— Замечательный курорт. Наверняка им владеет какая-нибудь знаменитость. Не знаете, кто именно?

Сисси покачала головой.

— Мне известно только одно: я выиграла конкурс и рада этому… Желаю вам счастья в новой рубашке, — добавила она и ушла.

19

Официально это называлось репетицией свадебного обеда. Но для Майкла Фоллона это был лишний повод устроить грандиозное барбекю в своем просторном имении неподалеку от Хендерсона, стоившем десятки миллионов. Здесь было больше еды, чем можно было съесть, живая музыка в исполнении квинтета и лившееся рекой шампанское. Солнце клонилось к закату, но продолжало ярко освещать веселую и нарядную толпу.

И глава местных владельцев казино, превративший Лас-Вегас в настоящий рай для игроков, Майкл Фоллон, в белых слаксах и рубашке с распахнутым воротом, обнажавшим оливково-смуглую грудь, с черными волосами без намека на седину, хотя через два года ему должно было исполниться шестьдесят, смотрел на происходившее с законной гордостью. Клятва, которую он дал в день рождения дочери, наконец была исполнена. Он и Франческа стали властелинами мира.

— Ах, какая красавица, — сказала стоявшая рядом блондинка в красивом бело-голубом матросском костюме с золотыми звездочками на груди. Фоллон смутно помнил, что спал с ней. Блондинка была необузданной, ненасытной и не выпускала изо рта его член. Он подарил ей кольцо с редким опалом и сказал, что второй такой женщины не встречал.

Фоллон смотрел на Франческу, которая обменивалась шутками с епископом Лас-Вегаса, облаченным в длинную черную рясу с пунцовым поясом. Епископ обещал лично провести венчание, а Фоллон собирался после этого сделать щедрое пожертвование на строительство нового здания католической школы.

Каштановые волосы Франчески сверкали в лучах заходившего солнца. Франческа — центр вселенной для Фоллона. В субботу она выйдет замуж за Стивена Ванденберга Третьего и будет причислена к особам королевской крови.

После перестройки «Колеса телеги» — его переименования в «Атлантис» — и превращения в самое прибыльное казино Стрипа Фоллон понял, что одних денег недостаточно. Люди типа Ванденбергов смотрят свысока даже на мультимиллионеров, если у этих мультимиллионеров сомнительное происхождение. Именно тогда он понял, что единственный способ войти в их мир — брак. Теперь этим снобам придется принять его, потому что у них не будет другого выхода.

Фоллон поискал в толпе своего будущего зятя: он увлеченно беседовал с членом Верховного суда. Судя по жестам, речь шла о гольфе. Родителей Стивена на вечеринке не было. Они жили в огромном родовом особняке в Карсон-Сити и не смогли ради какого-то барбекю изменить свои планы. Но Фоллона это не волновало. Как не волновало и то, что они не одобряли брак сына. Черт с ними. Тут они бессильны.

Последний раз Фоллон беспокоился шесть лет назад, когда Франческа влюбилась в профессионального парашютиста и призналась отцу, что нашла своего суженого. Этот малый не имел гроша за душой и зарабатывал на жизнь участием в воздушных шоу. Если бы не «несчастный случай» с парашютом, Майклу Фоллону пришлось бы до конца своих дней называть этого молодого человека «сыном». Пара ножниц в умелых руках обошлась ему всего в пять тысяч.

Франческа горевала по своему парашютисту так, что Майкл запаниковал. Он не думал, что ее чувство было настолько серьезно. Но еще больше его напугала клятва дочери никогда не выходить замуж. Это полностью разрушало планы Майкла Фоллона. Дочь была его пропуском в высшее общество, куда он так стремился.

К счастью, когда у Фоллона назрел план выдать дочь за рантье Стивена Ванденберга Третьего, Франческа забыла парашютиста и влюбилась снова.

Фоллон оставил кокетливую блондинку и пошел к гостям, приветствуя их, как король крестьян. В толпе были телохранители. Франческа об этом не подозревала. Он знал, как дочь относилась к его навязчивой опеке. Несколько лет назад Майкл сделал вид, что сдался и решил предоставить ей свободу. Но на самом деле его клевреты стали работать тайно.

Фоллон не понаслышке знал, как легко украсть ребенка.

Проходя через толпу и наслаждаясь теплом предзакатного солнца, он увидел Ури Эделстейна. Тот сидел в одном из открытых баров и беседовал с мэром Лас-Вегаса. Фоллон заметил, что жена мэра не сводит с Ури глаз. Несмотря на свои пятьдесят семь, Эделстейн был в хорошей форме, а очки в роговой оправе придавали ему вид интеллектуала. Но Ури не обращал на кокетливые взгляды никакого внимания. Его сексуальная жизнь изумляла Майкла. Неужели можно столько лет прожить с одной женщиной? Как он это выносит? Где тайна? Женщины — как орех с сюрпризом; никогда не знаешь, что внутри. Но разве можно разгрызть один и тот же орех дважды?

Майкл добрался до вершины. Или почти добрался. Субботняя свадьба подтвердит это официально. Если только до тех пор никто не узнает о его прошлом. Он годами затыкал рты тем, кто мог проговориться. Остались двое. Эбби Тайлер, с которой Фоллон не сводил глаз, и его мать, по-прежнему хранившая тайну, которая могла разрушить всё.

Франческа до сих пор не знала о бабке, ирландке по имени Люси Фоллон, сосланной во Флориду. И уж подавно не догадывалась о том, что ее отец мог быть незаконным сыном лас-вегасского бандита. Много лет назад Майкл придумал легенду, объяснявшую происхождение их фамилии.

— Когда мой прадед приплыл в Америку, его звали Антонио Фальконелли. Но глухой, слепой и неграмотный сотрудник иммиграционной службы на острове Эллис написал в документе вместо Фальконелли — Фоллонелли.

Внук Антонио, мой отец, превратил ее в «Фоллон», чтобы она звучала по-американски. Так что ты, детка, принадлежишь к древнему роду Фальконелли, насчитывающему несколько веков, — заверил он.

Внезапно Фоллон заморгал, словно ослепленный солнцем. Должно быть, мысли об отце вызвали у него галлюцинацию. Не будь он уверен, что это невозможно, Майкл поклялся бы, что у ворот стоит и спорит с вооруженными охранниками не кто иной, как Джино Гамбони, призрак из прошлого.

Иисусе… Это и в самом деле Гамбони.

Майкл подошел к воротам и велел охранникам впустить гостя. Они обнялись. От Джино Гамбони пахло нафталином. Он был бледен как покойник, губы стали бесцветными. Беда Джино заключалась в том, что он продолжал работать на чикагскую мафию даже тогда, когда у Майкла хватило ума завязать. В 74-м его арестовали, признали виновным в мошенничестве, и с тех пор он практически не вылезал из тюрьмы.

— Вот, опять на свободе, — сказал старик, сделав первый глоток виски за пять лет. — Ты был прав, Майкл. Еще тогда понял, что Вегас меняется. Знал, что скоро федералы очистят город. Спилотро и остальные не знали, что их дни сочтены. А ты знал. — Он протянул стакан за добавкой.

Бармен налил ему щедрую порцию.

— Дочь у тебя красавица, Майкл. Настоящая принцесса. — Он посмотрел на столы, ломившиеся от равиоли, спагетти и пармской ветчины. — Целую вечность не пробовал итальянской кухни.

Фоллон сочувственно кивнул. Что за жизнь без лазаньи и кьянти? Но он думал, что Гамбони умер. Требовалось срочно что-то придумать.

— Как дела, Джино? Тебе есть где остановиться? Ты наверняка без гроша в кармане.

— С делами хреново, Майкл. Хуже некуда. Мир больше не нуждается в таких парнях, как мы с тобой.

Фоллон молча полез в карман, вынул платиновое портмоне, битком набитое стодолларовыми купюрами, отсчитал десять штук и сунул их в руку старого товарища.

— Тебе нужна работа, — сказал он. — Придешь завтра. Мои друзья в этом городе просить милостыню не будут.

Гамбони пустил слезу.

— Давно прошли те деньки, когда мы с тобой гнали сюда травку из Мексики, правда, Майкл?

Фоллон улыбнулся.

— Конечно, Джино. Это было сто лет назад. Гамбони залпом выпил содержимое стакана.

— А помнишь наши фокусы с новорожденными? Знаешь, что я однажды выкинул в шестьдесят восьмом? Приехал во Фресно с одним малышом и сказал счастливой паре, что цена поднялась вдвое. Сказал, что я тут ни при чем; мол, мне велели получить двадцать тысяч баксов. Они ужасно хотели ребенка. Я говорю: если у вас нет денег, то увожу его назад. И знаешь что? Они принесли еще десять «штук», я взял их, а этот ублюдок Бейкерсфелт так ничего и не узнал. Легкие были денежки… — с завистью добавил он.

— Эй, Джино, — сказал Майкл, похлопав его по спине. — Не налегай на виски, ладно? В конце концов, сегодня праздник в честь моей дочери. Послушай, я не сноб, сам знаешь. Но одет ты не для такого случая. Только не обижайся, ладно? Сам понимаешь.

— Да, Майкл, конечно.

— Послушай, я попрошу одного из своих парней отвезти тебя в «Атлантис» и поселить в «люксе». Можешь заказать в номер что хочешь. А потом спуститься в казино и сыграть… Ты что-то сказал?

Гамбони зарыдал в голос.

— Майкл, ты замечательный парень. Сама доброта!

* * *

Гамбони спал мертвым сном, но вдруг что-то заставило его проснуться. Вокруг было темно. Лишь через минуту он вспомнил, что находится не в тюремной камере, а в одном из роскошных номеров «Атлантиса».

— Что? — глухо пробормотал он. А потом зажегся свет.

Над ним стоял Майкл Фоллон.

— Слушай, ты, кусок дерьма! — сказал он, вытаскивая Джино из кровати. — Я взял тебя в дом и дал денег не для того, чтобы ты распускал язык. Что было, то сплыло, Гамбони. Теперь я не имею к этому никакого отношения. Не смей больше упоминать о прошлом. Ни при мне, ни — упаси Бог — при моей дочери. Ты понял?

Майкл подтащил хлопавшего глазами Гамбони к тележке с остатками сытного обеда. Не успел Джино опомниться, как Майкл прижал его руку к столу и вонзил в нее столовый нож. Гамбони взвыл.

— Ты понял меня, capisce[7]? Ни слова о прошлом. Тот, кто распускает язык, теряет не только руку. В следующий раз останешься без яиц. Тебе ясно?

Гамбони кивнул. Его губы плотно сжались, глаза зажмурились от боли, по побелевшему лицу катились слезы. Из руки, пригвожденной к столу, ручьями текла кровь.

Майкл кивнул двум охранникам, стоявшим у дверей.

— Отвезете его в больницу. Позаботьтесь, чтобы он не отдал концы до тех пор, пока не сообщит о случившемся своим старым корешам, которые еще не успели подохнуть.

20

«Линде, сделавшей меня новым человеком. Эд».

После разговора с ювелиром Сисси долго сидела молча, бессмысленно глядя на яркие цвета коттеджа «Райская птица» и отчаянно пытаясь убедить себя, что это ошибка.

Но в конце концов пришлось признать невыносимую правду: у Эда был роман с ее лучшей подругой.

Она набрала номер Линды, а когда снова услышала автоответчик, позвонила ей на пейджер, что делала редко, поскольку Линда была агентом по торговле недвижимостью и часто вела переговоры с клиентами. Сисси застала Линду в машине, услышала ее веселый голос и взорвалась. Она поклялась держать себя в руках, как подобает взрослому человеку, но не выдержала.

Линда остановила машину на обочине шоссе, дождалась конца гневной тирады, а потом сказала:

— Радость моя, может, я и самая большая сука в Иллинойсе, Висконсине и их окрестностях, но я никогда не смогла бы переспать с мужем своей лучшей подруги.

Сисси начала плакать. Если Эд действительно завел интрижку на стороне, она утешилась бы тем, что, по крайней мере, знает, кто эта женщина.

— Извини, что я так подумала, — сказала она, прижимая салфетку к глазам. — Когда тебя бросают, это так больно…

Она могла не продолжать. Линда знала, как глубоко укоренился в Сисси страх, что ее бросят. Это началось в день, когда Сисси узнала правду о своем происхождении.

— От меня отказалась родная мать! — причитала Сисси. — Какая мать может бросить своего ребенка? — Но это объясняло, почему приемная мать — женщина, которую Сисси много лет считала родной — воспитывала ее с таким холодным безразличием. Быть отвергнутой двумя матерями вполне достаточно, чтобы впасть в отчаяние, но думать, что ее муж… И тут она кое-что вспомнила.

— Линда… Вчера по телефону ты говорила как-то странно. Как будто что-то от меня скрывала.

В трубке слышался шум машин. Преодолевая его, Линда ответила:

— Ты права. В прошлом году ты говорила, что Эд в Сиэтле, а я видела его в Чикаго. Он сидел в ресторане с привлекательной блондинкой. Она не была похожа на оптового покупателя запчастей для станков.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Иногда лучше быть слепым и глухим. Ну, сбегал мужик налево… Подумаешь, какая беда. Зачем же из-за этого рушить семью?

Положив трубку, Сисси дала волю гневу. Она ругала Эда последними словами и била все, что попалось под руку. В результате пострадало несколько ни в чем не повинных ваз. Шум встревожил людей из соседнего коттеджа. Они прибежали и начали стучать в дверь, пока Сисси не открыла.

При виде соседей она моментально очнулась. На женщине была черно-белая форма французской горничной, обнажавшая грудь, на мужчине — рейтузы и сапоги, а в руках он держал хлыст. Они пришли проверить, все ли в порядке. Когда Сисси пришла в себя, вытерла глаза и сказала, что получила плохие вести из дома, они тут же успокоились и пригласили ее на ленч.

Но состояние их одежды и эмоциональное состояние самой Сисси заставило ее отклонить предложение. Вместо этого она пошла на главную площадь курорта, называвшуюся «Вилидж», и попыталась развлечься шопингом. Но из этого ничего не вышло. Она только помогла какому-то незнакомцу выбрать рубашку. Сейчас часы показывали восемь, а Эд так и не позвонил, хотя и пообещал утром.

Согласно распечаткам кредитной карточки, каждый раз, когда Эд якобы уезжал в командировку, он останавливался в чикагском «Палмер-хаусе». Сисси позвонила в справочную, узнала телефон этой гостиницы, позвонила туда и попросила соединить ее с номером Эда Уитборо. Последняя искра надежды угасла, когда портье сказал «минуточку». В глубине души Сисси ждала совсем другого ответа: мол, постояльца с такой фамилией у них не имеется.

Но такой постоялец у них имелся. Просто его в данный момент не было в номере. Поскольку оставлять голосовое сообщение не имело смысла, она молча повесила трубку.

На этот раз Сисси пить не стала. Она злобно стащила с себя одежду, залезла в горячую ванну и начала отчаянно скрести себя мочалкой, словно желала соскрести все прикосновения, оставленные на ней Эдом за пятнадцать лет брака. Она выскребла лицо, губы и окунулась с головой, чтобы даже волосы не хранили о нем памяти, как в песне из мюзикла «Южный Тихий океан».

Из пары привезенных с собой нарядных шелковых платьев она выбрала розовое, слегка накрасилась, не стала собирать волосы в обычный скромный пучок, а распустила их. Ощущать прикосновения прядей к шее было непривычно.

Гнев выгнал ее из дома. Она прошла мимо мерцавших фонарей, обогнула бассейн, где плескались и плавали люди, и очутилась у огромного птичника.

Сисси сама не знала, куда идет; она ощущала потребность двигаться. Не сознавая, что почти бежит, она свернула на тропинку и тут же врезалась в твердую теплую стену, которая сказала «уф!».

Она споткнулась и непременно упала бы на мощеную тропинку, если бы две сильные руки не подхватили ее.

— Стоп! — сказал суровый голос. — Где пожар?

Но мужчина улыбался. А когда смущенная Сисси извинилась, он рассмеялся в голос.

— Ничего, со мной случались вещи и похуже! — с протяжным южным акцентом сказал он. На мужчине была черная бейсболка с вышитой золотом надписью: «Морская пехота Соединенных Штатов». И одет он был в поношенную черно-зеленую камуфляжную форму. Сисси пришло в голову, что он собрался на костюмированную вечеринку к ее изобретательным соседям. Она высвободилась из его крепких рук, отпрянула, но чуть не упала снова.

Должно быть, она подвернула лодыжку.

— Позвольте помочь вам, мисс, — сказал мужчина, протягивая ей руку.

Но идти Сисси не могла.

— Вам нужно к медсестре. — Не успела Сисси опомниться, как повисла в воздухе параллельно земле. Она инстинктивно обняла мужчину за шею, чтобы не упасть, но тут же поняла, что такая опасность ей не грозит: держали ее крепко.

— Это ни к чему, — сказала она, чувствуя себя последней дурой и в то же время ощущая легкий трепет. От мужчины пахло лосьоном после бритья; Сисси видела его щетинистый подбородок.

— Я знаю окольный путь, — сказал он, поняв, что Сисси не хочет показываться на людях в таком виде. Пока они пробирались по тропинке, освещенной только лунным светом, мужчина представился, назвав себя лейтенантом Джоном Паркером.

— Пожалуйста, отнесите меня обратно в коттедж, — едва дыша, пролепетала Сисси. У него были внушительные брови — широкие, густые, нависшие над темными глазами. Было видно, что этот мужчина привык командовать. — Не нужно к медсестре.

Он улыбнулся, продемонстрировав великолепные белые зубы.

— Как пожелает дама.

Войдя в коттедж, лейтенант Паркер бережно положил Сисси на диван и по-хозяйски пошел к мини-бару за бутылкой холодной воды.

Он отвинтил крышку, протянул бутылку Сисси, опустился на колени, осторожно ощупал ее лодыжку и спросил:

— Что, больно?

Паркер снял черную бейсболку, и Сисси увидела по-военному подстриженные светлые волосы. Его форма была чистой и выглаженной: просторные брюки с накладными карманами, рубашка с подвернутыми рукавами и расстегнутым воротником. На воротнике красовались золотые буквы. Он объяснил, что недавно вернулся с опасного задания и был отправлен на курорт для кратковременного отдыха. Сисси вежливо спросила, где он был, но Паркер не ответил. Сказал, что не хочет вспоминать об этом. Сисси была очарована. До того она никогда не имела дела с военными. И вообще сталкивалась с мужчиной в форме лишь однажды: когда полицейский вручил ей квитанцию за переход улицы в неположенном месте. При мысли о том, что видел и пережил этот человек, у нее захватило дух.

Собственная реакция напугала ее. Сисси любовалась его щетинистым квадратным подбородком; наверно, этот человек был слишком занят своими проблемами, чтобы думать о бритье. Но он был чистым. От него пахло мылом. Правда, вид у Паркера был усталый. Его руки, лицо и шея, казалось, обожжены солнцем. «Буря в пустыне». Ближний Восток.

У нее заколотилось сердце.

Наконец он поднялся и посоветовал ей какое-то время не вставать. Потом пошел к двери, но у порога обернулся и пристально посмотрел на хозяйку. От него исходила такая сила, что Сисси стала хватать ртом воздух.

— Вы в порядке? — Голос Паркера приобрел грудной оттенок; казалось, он тоже не остался равнодушным к ее чарам. — Хотите, чтобы я остался?

«Нет! Уходите, скорее!»

— Да, — прошептала она.

Паркер сделал три длинных шага, легко взял ее на руки и поцеловал, крепко и властно. Все у него было сильное — спина, руки, ноги… Он отнес Сисси на кровать. Она думала, что он будет грубым, сорвет с нее одежду и бросится в бой, но Паркер ее удивил. Он стоял над ней, сначала раздевая глазами, потом опустил мозолистые пальцы, осторожно расстегнул платье и начал раздевать с такой мучительной медлительностью, что Сисси хотелось крикнуть: «Быстрее!»

Она лежала как загипнотизированная. Когда на Сисси не осталось ничего из одежды, он начал раздеваться сам. За рубашкой последовала зеленая майка, за той — до блеска начищенные высокие ботинки и брюки. Зеленые трусы не могли скрыть туго напрягшуюся плоть.

Полностью обнаженный Паркер возвышался над ней, как статуя, и улыбался. Сисси, сходившая с ума от желания, увидела его великолепный член, и внезапно ей захотелось сделать то, чего она не делала ни разу в жизни. Не успев опомниться, она потянулась к нему, обвила руками его скульптурные ягодицы и взяла член в рот.

Это ощущение тоже было новым и таким опьяняющим, что она пришла в неистовство. Несколько секунд Паркер еще стоял, но потом отпрянул и опрокинул Сисси на кровать. Он был высокий — выше Эда и Алистера — и тяжелый. Ощущение тяжести его тела было поразительно эротичным. Сисси обвила его руками, прижала к себе, раздвинула ноги и закрыла глаза, наслаждаясь новым способом любви. Ее военный больше не был ни медлительным, ни бережным. Он властно овладевал ею, с каждым разом вонзаясь глубже и глубже.

Он был воином, храбрым, опасным и мужественным. Его поцелуи обжигали, жизненная сила ошеломляла. Несколько раз Сисси казалось, что он вот-вот кончит, но Паркер продолжал двигаться, и она испытывала один оргазм за другим, пока не запросила пощады.

Сисси пыталась не уснуть, но усталость и удовлетворение взяли свое, и в конце концов она задремала в его объятиях. А когда очнулась, он уже ушел. Остался только запах на коже.

Зато боль в лодыжке бесследно исчезла.

21

Офелия обводила взглядом полки маленькой аптеки в центре «Рощи» и видела все — от глазных капель до присыпки для ног, — кроме набора для определения беременности.

— Я рада, что ты взяла отпуск, — сказала ей мать. — У тебя усталый вид, дорогая.

Дэвид придерживался того же мнения.

— Ты совсем загнала себя, Офелия. — Он спросил, знает ли она, почему так перенапрягается, почему изо всех сил стремится быть самой лучшей, самой быстрой и самой умной. С кем она соперничает? Офелия ответила, что так было всегда, замяла разговор, и больше он ни разу не возникал. Но настойчивый совет Дэвида провести неделю на курорте, расслабиться и подумать, как быть дальше, подразумевал, что вопрос так и остался открытым. Он хотел знать, что именно ею движет; мало того, он хотел, чтобы Офелия сама поняла это.

Как и положено завзятому трудоголику, она привезла в «Рощу» рукопись новой книги, которая называлась «В защиту наших предков». Ее теории до такой степени не понимали, принимали в штыки и высмеивали, что она считала своим долгом ответить ударом на удар. В «ноутбуке» Офелии хранились записи всех теле— и радиошоу, в которых она принимала участие, а также все упоминания о ее работе в печатных средствах массовой информации: статьи, рецензии и интервью. Дэвид предполагал, что название не соответствовало назначению книги: Офелия защищала не столько наших пещерных предшественников, сколько себя самое. Иногда Офелии казалось, что выйти замуж за психоаналитика фрейдистского толка может только набитая дура. Нельзя же анализировать все подряд!

Но это не имело никакого отношения к причине, которая заставила ее принять приз за победу в конкурсе, в котором она не участвовала.

За стойкой с аспирином и бальзамом для губ стояла молодая женщина.

— Чем могу помочь?

Когда Офелия попросила «тест на беременность», продавщица посоветовала ей обратиться в медпункт.

— У нас есть медсестра. Она работает у врача в Палм-Спрингс. Очень способная женщина и умеет хранить тайну.

Двухкомнатный медпункт размещался в главном корпусе, за административными зданиями. Медсестра была молодая и шустрая; она тут же заявила, что имеет не только диплом, но и лицензию, позволяющую ей ставить диагнозы и выписывать рецепты от имени врача, который приезжает на курорт два раза в месяц и проверяет медицинские карточки.

Когда Офелия сказала, что ей нужно, медсестра пошла в заднюю комнату и начала рыться в шкафу. С тревогой ожидая ее возвращения, Офелия думала о маленькой Софи, болезнь которой полностью изменила жизнь ее сестры и зятя. Теперь все их мысли и поступки — вплоть до выбора кинокартин и блюд, которые следовало приготовить на обед, — определялись поврежденным геном. У ее сестры это стало манией. Она не могла думать ни о чем, кроме болезни дочери.

— Мне очень жаль, — сказала медсестра, вернувшись в комнату, — наборов для определения беременности у нас нет. Но я могу послать запрос, и набор пришлют нам с вечерним рейсом.

С вечерним рейсом… Офелия посмотрела на часы. Был полдень. Что ж, время терпит. Она займется книгой. Поплавает в бассейне. Позвонит Дэвиду. В общем, будет вести себя нормально.

22

Он пришел ко мне попросить совета, какую рубашку надеть, а когда я сняла лифчик и трусики и попыталась влезть в этот дурацкий костюм с блестками, Кенни за мной подсматривал, хотя не должен был.

Тут я притворяюсь обиженной и говорю, что его придется наказать. «Вы наденете на меня этот дурацкий костюм, — приказываю я, — но при этом будете держать глаза закрытыми».

Он становится передо мной на колени и пытается натянуть трусики мне на бедра. Потом останавливается. Его руки начинают ощупывать мои бедра и ягодицы так, словно читают шрифт Брайля. Его дыхание касается моего паха. Потом руки снова возвращаются к лоскутку ткани, но тянут его не вверх, а вниз. Теперь уже я закрываю глаза и стою перед ним, наслаждаясь этими прикосновениями. Я знаю, что глаза Кенни открыты, потому что кожу щекочут его ресницы. Место там очень чувствительное; достаточно притронуться к нему, чтобы внутри вспыхнуло пламя.

Я меняю позу, чтобы ему было удобнее. Он раздвигает мне ноги и начинает дразнить меня языком. У меня кружится голова, я запускаю пальцы в его волосы. Я — богиня, а Кенни преклоняет колени у моего алтаря… Но его ласки сводят меня с ума. Еще одно прикосновение, и я кончу. Я хочу, чтобы он вошел в меня. Хочу лечь, раздвинуть ноги как можно шире, ощутить тяжесть его тела и яростные рывки, заставляющие меня воспарить до небес.

Я падаю на колени, впиваюсь губами в его губы и ощущаю вкус собственных выделений. Он обнимает меня и кладет навзничь; моя обнаженная спина прижимается к роскошному пушистому ковру, и чудесный петушок Кенни занимает свое законное место. Я хочу, чтобы это продолжалось всегда. От его глубоких и неторопливых проникновений по моему телу бегут мурашки…

Коко чуть не столкнулась с человеком, шедшим навстречу, опомнилась и захлопала глазами. Где она, черт побери? Оказалось, она прошла мимо своего бунгало и очутилась у вольеров с птицами. Как ни странно, ноги сами привели ее именно туда, куда нужно.

Кенни ждал ее.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала она и добавила, что не сможет остаться надолго, потому что идет на обед к Эбби Тайлер. На Кенни был смокинг для вечернего представления. «Вы выбрали розовую рубашку», — чуть не сказала Коко, но вовремя вспомнила, что все это происходило только в ее воображении.

Коко и Кенни осмотрели птичник, который был оформлен в виде джунглей и распространял запах сырой земли и первобытной жизни. Заговорили они только тогда, когда дошли до последнего вольера, в котором жили ночные ястребы. Кенни предложил что-нибудь выпить.

Они расположились в баре рядом с большим бассейном, где горел яркий свет, люди смеялись, плавали и оглашали воздух веселыми криками. Кенни заказал два бокала «шардонне».

Коко пила вино и следила за Кенни. Его губы не давали ей покоя. Мучительно хотелось, чтобы он поцеловал ее. Он что-то говорил, но она следила только за движениями его губ и представляла, что они прикасаются к ее рту, а потом к самым интимным частям тела. Будет ли он и в жизни вести себя так же, как в ее фантазиях?

— Кен, послушайте…

— Пожалуйста, зовите меня Кенни. Кен — это бой-френд Барби.

— Я приехала на этот курорт не просто так, а с целью…

Она не собиралась ничего ему рассказывать. Как и ее озарения, это желание пришло само собой. Но когда история с кристаллом и обещанием Дейзи, что она найдет своего суженого на западе, осталась позади, одна часть ее души надеялась, что Кенни вскочит и воскликнет: «Да! Я видел точно такой же сон! Вы ищете меня!» А другая часть надеялась, что он скажет: «Нет, это точно не я, так что позвольте откланяться».

Кенни задумчиво выслушал ее, а потом спросил:

— Откуда вы знаете, что это не я?

— Дейзи утверждает, что он много путешествовал и интересуется мировыми проблемами.

— Тогда давайте слетаем в Париж. О боже, как мне этого хочется…

— Коко, почему вы не можете относиться к этому просто, как делают другие люди?

— Я пыталась! Кенни, я мечтаю жить так же, как живут мои родители. И испытывать радости, которые они испытывают вместе.

— Это в нашей власти, — мягко ответил Кенни.

— Но у меня было столько неудач…

— Откуда вы знаете, что наши отношения закончатся так же, если даже не хотите попробовать? Послушайте, я мечтаю о том же. О семье. О любящих родителях. Но только причина у меня другая. Я — сирота.

Коко уставилась на него. До сих пор она не имела дела с сиротами.

— Родная мать не могла содержать меня, а люди, которые хотели меня усыновить, передумали, и я оказался в детском доме. С тех пор я жил у множества приемных родителей, но нигде надолго не задерживался и так и не успел ни к кому привязаться.

У Коко сжалось горло и защипало в носу. Впервые в жизни она не могла найти слов.

— Мисс Маккарти… — Коко вздрогнула. Это была Ванесса Николс, облаченная в потрясающий синий бурнус с золотой каймой. — Прошу прощения за беспокойство. Я пришла проводить вас к мисс Тайлер.

Коко и думать забыла про обед с хозяйкой. Она попрощалась с Кенни и ушла с Ванессой, а Кенни сидел за столиком и долго смотрел ей вслед.

* * *

Эбби нервничала. Она тридцать лет искала свою дочь. Неужели теперь они все-таки соединятся?

Сисси позвонила и сказала, что не сможет прийти. Голос у нее был расстроенный. Эбби хотелось узнать, что случилось, но лезть к ней в душу она не собиралась. А Офелия снова отклонила приглашение, сказав, что должна поработать. Так что оставалась только Коко.

Эбби перебирала один наряд за другим, желая произвести на гостью нужное впечатление, и вспоминала ночь, когда был зачат ее ребенок. Может быть, она и отдалась незнакомцу, но ее ребенок был зачат в любви. Неужели теперь, после стольких лет поисков и множества ложных надежд, кончавшихся крахом, она все же соединится со своей дочерью?

* * *

— Мы пришли, — сказала Ванесса, когда они оказались у бунгало Эбби. Негритянка смотрела на Коко сияющими глазами и думала: «Неужели ты та самая малышка, которую вынесли из тюрьмы тридцать три года назад?»

— Ни пуха ни пера, — сказала она Коко и постучала в дверь.

Коко начала размышлять над этими странными словами, но тут ее коснулся просторный бурнус Ванессы, и она ощутила озарение. В этой женщине было что-то очень странное. Она жила в вечном беспокойстве, не могла усидеть на месте и была всегда готова пуститься в бегство.

Вспомнив о том, что Ванесса тайно влюблена в Зеба, белого охотника из Африки, Коко едва не сказала, что перед расставанием она обязана открыться Зебу. Она не сомневалась, что надолго Ванесса здесь не задержится, что ей предстоит дальняя дорога и что если негритянка в самое ближайшее время не расскажет Зебу о своих чувствах, то потеряет его навсегда.

Но Коко решительно боролась с этой привычкой, а потому промолчала. Тем более что Ванесса могла не одобрить такое бесцеремонное вмешательство в ее личную жизнь.

Эбби Тайлер открыла дверь и тепло улыбнулась Коко. Они пожали друг другу руки, и тут Коко не выдержала: озарение было слишком сильным.

— Вас что-то тревожит, — сказала она.

— Да, — осторожно ответила Эбби, знавшая об экстрасенсорных способностях Коко, но не представлявшая себе, насколько они сильны. — Хозяйственные дела…

Коко смерила ее недоверчивым взглядом. Хозяйственные дела были здесь ни при чем. Эбби Тайлер волновалась из-за ребенка.

На столе уже стояли салаты из морепродуктов, охлажденное вино, свежий хлеб и масло. Свет люстры отражался в фарфоре и хрустале, стеклянные двери были раздвинуты и пропускали в комнату ароматный вечерний воздух.

— Расскажите мне об этом загадочном конкурсе, — сказала Коко, взяв бокал вина. — Я никогда не участвую в конкурсах. Как я могла выиграть такой сказочный приз?

— Человек, которому когда-то принадлежал этот участок земли, хотел создать здесь убежище для тех, кто ищет душевного покоя. Но этот человек был филантропом, и ему не давало покоя, что «Роща» будет доступна только для богатых людей. Поэтому он организовал что-то вроде лотереи.

Эбби старалась не смотреть на гостью. Кажется, разрез глаз Коко похож на ее собственный, а нос и подбородок — на нос и подбородок бродяги. Интересно, каков естественный цвет ее волос?

Разве мать может не узнать собственное дитя?

О Господи, как же затронуть тему усыновления? Знает ли Коко о том, что является не родной, а приемной дочерью?

Эбби спросила, нравится ли ей отдых, и Коко упомянула имя Кенни.

— Да, он очень талантлив, — сказала Эбби, но не добавила к этому ни слова, потому что такие дела Кенни должен был решать сам. Она нашла его во время одного из своих поисков. Частный сыщик, занимавшийся сиротами, разматывал ниточку, которая привела его в Сан-Франциско. Хотя Эбби знала, что родила девочку, но ее инстинктивно потянуло к Кенни, который тоже был украден. Затем Эбби узнала, что усыновители отказались от него, что он долго переходил из семьи в семью, и захотела ему помочь. Особенно когда узнала про его тайную страсть. С помощью Ванессы она пригласила молодого человека на работу в «Рощу».

Эбби задала Коко несколько случайных вопросов, нисколько не приблизивших ее к цели. Но она была обязана узнать правду. Тридцать три года она праздновала день рождения своей девочки, думала о ее первом зубе, первом шаге, первом слове. Представляла себе, как ее дочь пошла в школу. Фантазировала, что помогает ей делать уроки. Подумать только, что все эти радости выпали на долю другой женщины…

— Я решила принять этот приз как подарок, — сказала Коко. — У меня скоро день рождения.

— Да?

— Семнадцатого мая. Я родилась во Фресно.

В отчете частного сыщика значилось: «Девочка, родилась в Амарилло, штат Техас, 17 мая, продана семье Маккарти во Фресно, штат Калифорния».

— Кто-нибудь в вашей семье владеет даром ясновидения?

— Нет. Я с самого начала отличалась от других. С минуты своего рождения.

Внезапно Эбби встревожилась.

— Как это?

— Полидактилия. — Коко вытянула руки и растопырила пальцы, показав тонкие шрамы по бокам. — Шесть пальцев на каждой руке. Их удалили, когда я была маленькой. Представляете, какой пианисткой я могла бы стать?

В ушах Эбби эхом прозвучали слова Мерси: «Чудесная девочка. Десять пальцев на руках и десять на ногах. Мы считали».

Коко Маккарти не была ее дочерью.

23

В пустыне выли койоты.

Стоя у открытой двери во внутренний дворик, Джек думал, что эти дикие твари воют совсем рядом с курортом. Они злые и голодные.

Он отвернулся, прошел в комнату и взялся за работу.

Джек хорошо знал свое дело. Расследования ему удавались. Пару раз он удостаивался похвал и рукопожатия мэра города. Когда коллеги-детективы заходили в тупик, то спрашивали его совета. Но на этот раз в тупике оказался сам Джек.

Записки Нины сбивали его с толку. Казалось, она была уверена, что ключ к тайне находится в «Роще». Но Бернс не сумел его найти. Может быть, ключом была Офелия Каплан. Чтобы постучать к ней в дверь, требовался повод. К счастью, в этот поздний час маленькая курортная аптека была открыта, и он вышел в звездную ночь.

Удача не отвернулась от него. В здешнем магазине Джек обнаружил книгу доктора Каплан, от которой Нина была без ума; благодаря этой книге она не только сумела сбросить двенадцать лишних килограммов, но стала бодрее и энергичней. Это и был тот предлог, который искал Джек.

Он был готов позвонить начальнику местной охраны Элиасу Саласару и узнать, в каком номере остановилась доктор Каплан, как вдруг заметил, что доктор Каплан собственной персоной вышла из главного корпуса, чем-то явно расстроенная.

Подойдя поближе, Джек рассмотрел ее. Брюки на шнурке, топ… Эта женщина явно соблюдала правила, которые проповедовала. Здоровая, в отличной спортивной форме. А ее зубами можно было бы освежевать мамонта.

Однако ее душевное состояние заставляло желать лучшего. Что-то ее угнетало. Может быть, Эбби Тайлер и дела с усыновлением? Очень хотелось спросить, но засвечиваться не следовало. Он думал о сведениях, которые удалось получить Нине. Знала ли Офелия Каплан о своем необычном происхождении?

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал он, чтобы привлечь ее внимание. — Догадываюсь, что вам это до чертиков надоело, но не могли бы вы расписаться на вашей книге? Точнее, на моей книге, — с улыбкой поправился он.

Офелия вздрогнула и обернулась; казалось, она так погрузилась в свои мысли, что забыла об окружающем мире.

— Конечно. Это не проблема, — сказала она и взяла у него книгу.

— Я видел вас у Джея Лино. Вы разделали его под орех.

— Моя мать тоже так думает. — Офелия не могла забыть тот вечер, когда на глазах у миллионов телезрителей объясняла смысл своего главного тезиса:

— Джей, хлеб появился на свете всего десять тысяч лет назад. Наши тела не были приспособлены к его потреблению. Давайте представим себе, что сегодня появился новый, не существующий в природе продукт, к которому не готова наша физиология. Такой продукт разрушит нашу пищеварительную систему и вызовет массу органических расстройств и болезней обмена веществ. Особенно если мы начнем есть его тоннами и он станет основной частью нашего рациона. Думаете, нам хватит каких-то десяти тысяч лет, чтобы такой продукт стал здоровой едой?

Тут Джей Лино наклонился вперед и спросил:

— Доктор Каплан, вы говорите о «Твинкис»?..

Она открыла обложку и показала ручкой на титульный лист.

— Что я должна написать?

Джек вздрогнул. Разве можно дарить книги мертвым? Но если бы Нина была жива, она была бы рада иметь такую книгу.

— «Нине, — негромко продиктовал он, — самой замечательной приемной сестре, о которой может мечтать брат».

В глазах Офелии мелькнуло недоумение. Затем она переписала услышанное, поставила подпись и отдала ему книгу.

— Я совсем недавно узнал, что сестра, которую считал родной, на самом деле приемная, — как можно небрежнее и дружелюбнее добавил Джек.

Офелия смотрела на него. Казалось, слово «приемная» не произвело на нее никакого впечатления. Потом она моргнула, сказала «прошу прощения», решительно повернулась и ушла.

Некоторое время Джек смотрел ей вслед, увидел, как она провела рукой по коротким черным волосам, понял, что снова попал в тупик, свернул с дорожки и стал бесцельно бродить между папоротниками, прудами и журчащими фонтанами. Странные дела здесь творятся… Три женщины приезжают на курорт, получив фальшивый приз, и даже не догадываются об этом. Они не знают Эбби Тайлер, и все же между ними есть какая-то связь, потому что так написано в заметках Нины. Но в чем заключается эта связь?

А что если Тайлер отдала своего ребенка подпольным торговцам и искала его? Но в таком случае достаточно сделать простой анализ ДНК? Именно так поступила бы Нина. Зачем заманивать сюда трех женщин под фальшивым предлогом? Нет, тут должно быть что-то еще.

Может быть, Эбби как-то пронюхала о расследовании Нины? Узнала, что Нина собирает имена давно похищенных младенцев? В бунгало Тайлер лежало досье на Нину. Непонятная женщина… Она явно скрывалась здесь. Джек пытался выяснить ее прошлое, но ни в желтой прессе, ни в колонках светской хроники о ней не нашлось ни слова, что для человека ее богатства и положения в обществе было странно. Интересно, от кого она прячется?

Стоп… Эбби спросила, когда было совершено убийство. Это было неожиданно. Другой на ее месте спросил: «Кого убили?» Так о каком же убийстве она думала?

Он остановился и посмотрел на звезды, такие крупные и близкие, что казалось, до них можно достать рукой.

Нина, ты сможешь когда-нибудь простить меня? Я не должен был отпускать тебя одну на то позднее свидание. Я должен был знать, что это опасно!

Поняв, что он снова поддался скорби, Джек взял себя в руки и не дал воли слезам, потому что плачущий детектив — это уже не детектив. Он оплачет сестру только тогда, когда найдет ее убийцу.

24

Сквозь открытую стеклянную дверь во внутренний дворик в комнату проникали аромат вистарии, жимолости и далекий вой бессонных койотов. В переднюю дверь постучали. Наконец-то! Это пришел массажист со своим раскладным столом.

Ванесса посмотрела на стройного смуглого красавчика в белой тенниске. Он был на курорте новеньким.

— Ты похож на француза, — сказала Ванесса, впустив молодого человека. — Я права?

Он приподнял брови.

— Oui, madame. Замечательно! У вас наметанный глаз.

— Как тебя зовут?

— Пьер.

— Ну что ж, Пьер. Сегодня у меня был тяжелый день. Должно быть, все мышцы завязались узлом. — Она смерила его оценивающим взглядом. — У тебя хорошие руки. Не сомневаюсь, что они способны творить чудеса.

Ванесса отвернулась, развязала пояс халата, сбросила шелковый халат на пол и осталась совершенно обнаженной. Пьеру понадобилось лишь мгновение, чтобы разложить массажный стол, накрыть его белой простыней и положить чистую подушку.

Пока он доставал из сумки свои масла, кремы и лосьоны, Ванесса легла на стол лицом вниз и положила голову на руки.

Он начал с плеч, смазав их нагретым маслом с ароматом пионов. Почувствовав прикосновение сильных рук к телу, Ванесса закрыла глаза. Чем ниже спускались пальцы Пьера, тем быстрее уходило напряжение трудного дня. Закончив массировать ягодицы, он перешел к бедрам и лодыжкам. Когда Пьер начал разминать ей стопы, не пропуская ни одного крохотного желвака, Ванесса испустила глубокий вздох.

Казалось, бремя свалилось не только с ее тела, но и с души. Она плыла на облаке, безразличная ко всему на свете, кроме прикосновений рук Пьера.

Он снова начал массировать ее лодыжки и бедра, на сей раз медленнее и легче; кончики пальцев слегка поглаживали пропитанную маслом кожу, не столько массируя, сколько лаская. Сначала бедра, потом ляжки — медленно, мучительно медленно… Ванесса раздвинула ноги. Ладони Пьера подчинились призыву. Они скользили вверх и вниз, пальцы касались увлажнившегося влагалища.

Затем они снова вернулись к ляжкам, бережно размяли желваки на ягодицах, двинулись к талии, плечам и начали ласкать внутреннюю сторону предплечий, словно гладя мурлыкавшую кошку. С каждым разом они спускались немного ниже, медленно приближаясь к грудям.

Ванесса слегка выгнулась, давая ладоням Пьера возможность обхватить ее груди. Он массировал их, играл сосками, нежно поглаживая маслянистую кожу.

Когда Пьер снова занялся ее бедрами, Ванесса дала волю фантазии: они с Зебом занимаются любовью под африканскими звездами… Она раздвинула ноги еще шире, и палец Пьера проник внутрь. Он двигался мучительно медленно, и нетерпение Ванессы возрастало. Когда по ее телу прошла судорога, Пьер убрал палец. Негритянка застонала. На сей раз его пальцы проникли глубже, нашли другую точку, и Ванесса чуть не вскрикнула. Он играл на ней как на музыкальном инструменте, исполняя самые нежные мелодии. Дыхание Ванессы участилось. Ее кожа горела огнем.

Она представила себе, что над ней склоняется обнаженный Зеб, его сильные руки раздвигают ее колени как можно шире, а потом он овладевает ею, бережно, но властно… Тем временем Пьер ускорил ритм. От прикосновений его большого и указательного пальцев по телу бежали мурашки; но это был не Пьер, а Зеб, вонзавшийся в нее все глубже и глубже…

Когда начался оргазм, она вцепилась в края стола. От кончиков пальцев к бедрам потекла горячая волна, достигла живота и рухнула там, разбившись на миллионы горячих брызг. К удовольствию Ванессы, на этом дело не кончилось. За первой волной последовали вторая, от которой тело обволокло мягким покалывающим теплом, третья и четвертая… Пока Пьер накрывал ее простыней и собирал свои бутылочки с маслами, Ванесса лежала пластом.

Наконец она села, протянула руку за халатом, повернулась к терпеливо ждавшему Пьеру и улыбнулась.

— Ты молодец.

— Спасибо, — ответил он, на сей раз без всякого французского акцента.

— Когда сможешь приступить к работе?

— Хоть сейчас.

Пьер уже прошел медосмотр, сдал анализ крови и получил разрешение на работу от местного врача. Без этого в штат «Рощи» не принимали никого.

Ванесса была довольна. Парень оказался сметливым. Она сказала, что он похож на француза, и он сразу понял, чего от него ждут. Его произношение было безупречным; кроме того, правильно истолковав слова о том, что его руки способны творить чудеса, он сообразил, что торопиться с сексом не следует. Некоторые гостьи «Рощи» были слишком стыдливы или скромны, чтобы прямо сказать о своих желаниях, а потому изъяснялись намеками. Прислуга в «Роще» была опытная, понимала такие намеки с полуслова и ошибалась редко, так что жалоб практически не было. Ванесса всегда проводила испытания претендентов на романтический эскорт лично и объясняла им правила, принятые в «Роще». Женщин с сексуальными талантами набирали в лучшем агентстве Лос-Анджелеса; девицы свое дело знали и в руководстве Ванессы не нуждались. Но с мужчинами это было необходимо. Когда «Роща» начала оказывать интимные услуги дамам, на первых порах были проблемы. В основном жаловались на то, что «он кончает через две секунды, потом засыпает и храпит; ведет себя так, словно делает большое одолжение». Поэтому Ванессе пришлось взять дело в свои руки и регулярно проводить экзамены, подобные сегодняшнему.

Пока Пьер собирал аксессуары, Ванесса любовалась его упругими круглыми ягодицами. Экзамен еще не кончился. Главное было впереди. Она красноречиво посмотрела на его ширинку, улыбнулась и сказала: — А вид у тебя целомудренный, как у сэра Галахада. Пьер понял намек и улыбнулся в ответ.

* * *

Пьер вышел из бунгало Ванессы через час, оставив хозяйку довольной и сонной. Пьер, подумал он. Что ж, пусть будет Пьер. У него было столько псевдонимов, что иногда он с трудом вспоминал собственное имя.

Удостоверившись, что на тропинке никого нет, Пьер достал аппарат спутниковой связи и нажал на кнопку автоматического набора. Услышав ответный сигнал, он решил, что новое поручение начинает ему нравиться. Он уже работал под прикрытием, но работать при этом под одеялом ему еще не приходилось.

Пьер пока не знал, кого из гостей курорта ему придется убить, но надеялся, что приказ придет не слишком быстро. Здесь было полно роскошных кинозвезд, знаменитостей и богатых сук. Хотелось сначала получить удовольствие, а уже потом взяться за выполнение задания.

Когда на том конце провода откликнулись, Пьер тихо сказал «я внедрился», дал отбой и засмеялся. Ему не терпелось приступить к работе. Какой бы она ни была.

Среда

25

Она не собиралась читать про любовь втроем. Просто книга «Тридцать шагов к лучшему сексу» сама раскрылась на этой главе. А когда Сисси посмотрела на шокирующие иллюстрации, она просто не смогла отвести взгляд.

«Так вот как это делается», — думала она, глядя на множество рук, ног, губ, грудей, ягодиц и мужских/женских половых органов. Глядя на книгу, Сисси ощущала не только чувство вины, но и возбуждение. Сама не желая того, она дала волю фантазии…

Раздается звонок в дверь. Это соседка из ближайшего бунгало. На ней черный кожаный корсет, приподнимающий груди так, что видно соски, черный пояс с резинками, ажурные чулки и туфли на высоких каблуках, лобок выбрит. Она пришла пригласить Сисси в гости. Шокированная Сисси хочет закрыть дверь, но женщина берет ее за талию, порочно улыбается и выводит на тропинку, ведущую к соседнему коттеджу.

На мужчине черный кожаный поводок, прикрепленный к строгому ошейнику. Он улыбается так радушно, что страхи Сисси бесследно исчезают. В момент прихода соседки на Сисси был только купальный халат, и теперь ее просят снять его. Она вспыхивает. Хотя передняя дверь заперта, а сад огорожен глухим забором, Сисси боится, что их могут увидеть.

Соседи помогают ей раздеться. Когда они стаскивают халат с ее плеч и рук, их пальцы касаются ее кожи. Она инстинктивно прикрывает груди, и женщина смеется. «Не стесняйся», — шепчет она, отводит руки Сисси и начинает ласкать ее соски.

Сисси тут же охватывает пламя.

Они кладут ее на шезлонг, обитый ярко-розовым шелком. Женщина прижимает Сисси спиной к подушкам и говорит: «Раздвинь ноги, милая. Шире».

Мужчина нагибается, рассматривает ее и с улыбкой говорит: «Отлично».

Они завязывают Сисси глаза шелковой повязкой, надевают мягкие наручники, приковывают ее запястья к изголовью шезлонга и приступают к делу.

Сисси не может догадаться, к какой части ее тела они собираются прикоснуться и насколько нежным или грубым будет это прикосновение. Не знает, кто ее касается — мужчина или женщина. Губы одного из них ласкают один ее сосок, губы другого — второй. Пальцы изучают ее увлажнившуюся промежность. Что-то прикасается к ее рту и хочет войти в него. Она раздвигает губы и ощущает вкус шоколада. Сисси открывает рот и понимает, что это клубника в шоколаде. Она медленно жует ягоду, а тем временем что-то трепещущее дразнит ее голые ляжки.

Потом это «что-то» вонзается в нее, заполняя влагалище, и тут же начинает вибрировать. У Сисси вырывается крик. Она еще никогда не испытывала такого блаженства. «О боже, боже, боже!», — кричит она, содрогаясь в оргазме…

Книга с шумом упала на пол, и Сисси очнулась. Она сидела в кресле, разгоряченная, возбужденная, и поражалась самой себе.

Никогда в жизни она не испытывала более разноречивых чувств. Если говорить об эмоциях, то шашни Эда злили ее и причиняли боль. Но физически… Сисси казалось, что ее тело битком набито сигнальными ракетами. А сейчас ей приходили в голову вещи, о существовании которых она и не подозревала.

Сисси тоже совершила супружескую измену, хотя всю жизнь думала, что она на это не способна. Бедняжка была уверена, что такой грех заставит ее испытывать мучительные угрызения совести. Но ничего подобного она не ощущала. Она не любила тех двух мужчин, с которыми занималась сексом. Может быть, в этом и разница? Если не отдаешь свое сердце, это не измена? Любил ли Эд свою Линду?

Сисси понимала, что именно это причиняло ей боль. Но если это был всего лишь секс…

Собственные мысли изумляли ее. Если бы она узнала об измене Эда до отъезда в «Рощу», то никогда не сказала бы: «Это всего лишь секс». Супружеская измена — смертный грех, и точка. Но теперь, когда Сисси совершила этот грех сама, она видела разницу. Секс с незнакомцем — одно, а любовь — совсем другое.

Эд позвонил вчера вечером, когда ее не было в коттедже. В тот момент представитель доблестной морской пехоты Соединенных Штатов нес ее на руках, потому что она подвернула лодыжку. Она увидела мигающую лампочку только утром, когда проснулась.

«Жаль, что не застал тебя. Наверно, развлекаешься. У нас все нормально, так что можешь не беспокоиться».

Все нормально, да?

Идиот! Он что, не был дома? Разве мать не сказала ему, что звонила Сисси?

На смену боли и гневу пришли досада и раздражение. Эду и в голову не приходило, что жена может его разоблачить. Ну что ж, утро стоит прекрасное, ей предстоит прожить на этом роскошном курорте еще четыре дня, а потом она вернется в Рокфорд и подумает над тем, как ей жить дальше…

Выйдя из дома, Сисси прошла мимо стоявшей в дверях соседской пары. Она вспомнила свои фантазии и смутилась. Они что, прочитали ее мысли? На блондинке были босоножки с высоким каблуком, юбочка, едва прикрывавшая чулки, и пояс с резинками, сквозь тонкую блузку были видны громадные груди без лифчика. Сисси подумала, что если бы эта женщина появилась в таком виде на улицах Рокфорда, штат Иллинойс, ее бы арестовали.

И только тут до Сисси дошло, что человек, стоявший в дверях, был совсем не тем мужчиной, который улыбнулся Сисси в понедельник, а вчера пришел в рейтузах. Но было понятно, что эта парочка уже успела хорошо узнать друг друга. Женщина подмигнула Сисси, кокетливо помахала рукой (словно и в самом деле прочитав ее мысли). Потом оба хихикнули и ушли в бунгало.

Сисси смотрела им вслед. Она думала, что это молодожены, но теперь вспомнила про «эскортные и компаньонские услуги», предлагавшиеся курортом, и подумала, что на самом деле ее соседка является секретаршей из Детройта или медсестрой из Сент-Луиса, целый год копившей деньги в надежде осуществить свои сексуальные фантазии в «Роще». В другое время это ее шокировало бы. Но за последние два дня многое изменилось.

Она подумала об Алистере на японском мостике. Холеный, ухоженный, с безукоризненной сексуальной техникой. Честно говоря, даже слишком безукоризненной. Искусно управился с презервативом. Может быть, он работал в «Роще» и японский мостик был его участком, где он поджидал расстроенных одиноких женщин, чтобы утешить их? А лейтенант из морской пехоты, такой мужественный, решительный и властный, словно все должны спрашивать у него разрешения ступать по этой земле? Он тоже надел презерватив еще до того, как сама Сисси успела подумать об этом. Фантастические сексуальные партнеры?

А даже если и так, какая разница? Главное в том, что она в обоих случаях испытала наслаждение. Она хотела не серьезной связи, а простого и приятного физического разнообразия. Мужчины делали это тысячи лет.

Но любовь — совсем другое дело. Если Эд любит Линду, то рано или поздно он бросит Сисси, а Сисси бросали уже дважды. Этого она просто не вынесет.

Она позвонила в отдел обслуживания гостей и попросила передать сообщение мисс Коко Маккарти. Сисси помнила слова, сказанные Коко в аэропорту Лос-Анджелеса: эта женщина — экстрасенс и может увидеть ее будущее.

Женщина из отдела обслуживания пообещала сделать это немедленно, поэтому Сисси осталась ждать у телефона. Когда раздался звонок, у Сисси заколотилось сердце. Она поняла, что возлагает на Коко очень большие надежды.

Но это была не ее подруга по участию в таинственном конкурсе, а Ванесса Николс, спрашивавшая, не хочет ли она прийти на ленч в бунгало мисс Эбби Тайлер.

Однако до тех пор Сисси требовалось кое-что выяснить.

— А нельзя заменить ленч обедом? — спросила она.

— Конечно, можно, миссис Уитборо. Я заеду за вами в семь часов и провожу.

Сисси хотела уйти, но тут снова зазвонил телефон. На сей раз это действительно была Коко. Она сказала, что с удовольствием погадает ей, и пообещала прийти через полчаса.

* * *

— Я не могу командовать своим даром, — объяснила Коко, когда они расположились на диване в оранжево-голубой гостиной Сисси. — Я пыталась, но из этого ничего не вышло. По какой-то причине, которой я не знаю, мне легче гадать женщинам, чем мужчинам.

— Может быть, женщины вообще более открыты духовно и восприимчивы, — внезапно занервничав, предположила Сисси. Стоит ли ей заниматься такими вещами? Разве католическая церковь не осуждает экстрасенсов, медиумов и всех, кто имеет отношение к сверхъестественному?

— Когда в воскресенье вечером я подняла вашу сумочку в зале ожидания, — сказала Коко, — почувствовала, что вам предстоит пережить здесь сильное потрясение.

— Так и было. Но мне нужно знать больше. — Сисси начала рассказывать, в чем состоит проблема, однако Коко остановила ее.

— Пусть гадание будет независимым. Тогда предубеждения не помешают мне понять смысл послания… Ладно, дайте мне какой-нибудь предмет, который можно держать в руках. Предмет, имеющий отношение к вашей проблеме. — Хрустальный шар Коко оставила у себя в номере. Она пользовалась им только для себя. И ни для кого больше.

Сисси протянула ей счет ювелира за часы.

Наступила тишина, нарушавшаяся только шелестом утреннего ветерка и далеким смехом. Коко закрыла глаза и расслабилась.

Сисси сплела пальцы и закусила губу.

Коко негромко вздохнула. Ветер касался ее лица и трепал волосы. В голове роились образы и ощущения. Наконец она сказала:

— Дельгадо.

Сисси ожидала большего.

— И это все? — спросила она.

— Увы, да. — Коко отложила счет.

— Это имя?

— Не знаю.

— Может быть, Дельгадо — фамилия Линды?

— Понятия не имею. Знаю только, что именно это слово пришло мне на ум. Оно может ничего не значить. Жаль, но больше ничем не могу помочь. — Она встала.

— Спасибо, что пришли, — пробормотала Сисси.

После ухода Коко Сисси посмотрела на телефон, стоявший у кровати, и поняла, что нужно сделать. Она позвонила в справочную службу и как можно более равнодушным тоном попросила сообщить ей номер телефона Линды Дельгадо, проживающей в Чикаго, штат Иллинойс.

26

Он стоял среди деревьев, обнаженный как Адам.

Но когда Ванесса подошла ближе, то поняла, что раздет Зеб только до пояса. Его мощное туловище блестело от пота. Это заставило Ванессу вспомнить день их первой встречи.

— Я нашла человека, который сможет позаботиться о дикой природе, — сказала Эбби год назад, когда ветеринар, присматривавший за экзотическими птицами, пустынными черепахами, домашними кошками, которые не давали размножаться мышам, а также лисами и койотами, иногда забредавшими на курорт, женился и уехал. Эбби обратилась в агентство по трудоустройству в Сан-Диего, те нашли Зеба и прислали Эбби его внушительное резюме. — Идеальная кандидатура. Он устраивал охоты в Кенни.

— Так он африканец? — с жаром спросила Ванесса, с детства мечтавшая о любовном романе с уроженцем Африки.

Эбби прервал телефонный звонок, и она успела сказать подруге только одно: этот человек прилетит вечерним рейсом. Представляя себе Сиднея Пуатье, Дензела Вашингтона и других африканцев, которых могла вспомнить, Ванесса два часа готовилась к встрече, перебирала наряды и в конце концов остановилась на марокканском бурнусе с золотой вышивкой. Пусть знает, что она его «сестра».

Когда Ванесса увидела негра, сошедшего с трапа самолета в пустынный вечер, ее сердце совершило кувырок. Пышные черные усы и солидная борода делали его еще красивее, чем ей представлялось. Не успел он ступить на землю, как Ванесса протянула ему руку и пылко приветствовала; мол, она очень рада, что отныне он станет частью здешней семьи. Она не давала бедняге вставить слово, пока сбитый с толку неф не вырвал у нее руку и не сказал, что он много слышал о здешнем гостеприимстве, но это уже чересчур. Тут за спиной негра появился другой мужчина, белый, и сказал: «Мисс Николс, наверно, вы ищете меня». Только после этого она поняла, что пала жертвой другого вида расовых предрассудков. В конце шестидесятых в Техасе Ванессу и ее друзей отказывались обслуживать в закусочных, предназначенных только для белых. Существовали даже отдельные питьевые фонтанчики. Нет, она не держала обиды на всех белых, потому что те тоже выходили на демонстрации, несли плакаты и помогали изменить дискриминационные законы. Но бедняжке и в голову не приходило, что цвет кожи имеет для нее большее значение, чем казалось. Африканец — значит чернокожий. Как может быть африканцем белый человек?

Скоро она узнала, что Зеб родился в Кенни в семье английских колонистов. Он не уезжал учиться в Англию, как дети других колонистов, а сидел рядом с местными детьми в школе миссии Ньери. Он говорил на суахили, носил рубашки, сшитые из ткани «канга», и рассказывал о плоскогорьях Кенни так, словно был туземцем. Впрочем, Зеб действительно был им.

От этого голова у Ванессы пошла кругом. Ее никогда не привлекали белые мужчины. Она не воспринимала даже светлокожих афро-американцев, предпочитая своих — черных, молчаливых, сильных и опасных. Во всяком случае, по внешнему виду. А тут перед ней стоял коренастый незнакомец пятидесяти семи лет от роду, с редкими волосами, но все еще очень мужественный, и пел дифирамбы континенту, который она обожала и мечтала когда-нибудь туда попасть.

Зеб не принадлежал к типу «сильных и молчаливых». Впрочем, нет: сильным он был, но далеко не молчаливым. Он любил поговорить, и его истории очаровывали многих гостей «Рощи». Но Ванесса чувствовала, что за красноречием Зеба скрывается какая-то тщательно оберегаемая тайна. Как этому человеку, умевшему непринужденно говорить и смеяться, удавалось создавать впечатление таинственности?

Ванессу интересовало именно то, о чем он не говорил.

Она вспомнила вечер, когда поняла, что любит его.

Он был пьян, сильно пьян. Его расстроила заметка в утреннем выпуске «Лос-Анджелес Таймс». На ярмарке в Нигерии было обнаружено девять тысяч фунтов незаконно добытой слоновой кости.

— Двадцать лет назад, — уныло говорил он, сидя за бутылкой виски, — в мире было больше миллиона слонов. Сегодня их осталось меньше половины. В некоторых странах — например, в Сенегале и Кот-д'Ивуаре — их истребили вчистую. Скоро их не останется вообще.

Он пришел в неистовый гнев, кричал, стучал кулаком по столу, а потом заплакал, вспоминая лучшие дни и Африку, которая ушла навсегда.

— Нас, белых охотников, называли убийцами. Но мы были единственными, кто наблюдал за порядком в национальных парках. Мы устанавливали правила — заказчики могли убивать только самцов, но не самок. Мы уважали свою добычу. Не разрешали бессмысленных и случайных убийств. Мы не церемонились с браконьерами и узнавали их с первого взгляда. А потом нас объявили вне закона, браконьеры хлынули в саванну, и теперь им некому помешать!

Эти слова тронули Ванессу до глубины души. Если он так переживает, то почему не возвращается в Африку и не борется за спасение животных? Это тоже было частью его тайны.

Она подглядывала за Зебом, стоявшим в листве у главного птичника. Он поднял шапочку, чтобы вытереть пот со лба. Это была бейсболка американской команды «Доджерс». Бейсбол был страстью Зеба. С апреля по октябрь он не пропускал ни одной игры. Эта его черта тоже казалась Ванессе очаровательной. Она поняла, что за всю жизнь никого так не любила. И никогда не была так несчастна.

Она никогда не сможет рассказать ему правду о себе.

Пройдя по тропинке, петлявшей среди вольеров, она остановилась рядом с цветущим гибискусом. Ее тело и душа ныли от желания, а в мозгу вертелась неотступная мысль: «Почему я не могу рассказать правду?»

Внезапно она вспомнила, что Эбби собирает вещи и готовится уехать, что детектив из отдела убийств всюду сует свой нос и что эта глава их жизни, кажется, кончается. Они с Эбби тридцать три года наслаждались относительной свободой, но теперь это время подошло к концу и никто из них не знает, что им принесет завтрашний день.

Может быть, ей предоставляется последний шанс поговорить с Зебом. Почему не рассказать ему правду о себе и своем прошлом?

При мысли об исповеди перед Зебулоном Армстронгом у нее заколотилось сердце. Неужели человек, который свято хранит свою тайну, не посочувствует ей? Он не склонен к тому, чтобы осуждать других. Кроме того, ее преступление было давним, и совершила она его в порядке самообороны.

«Да, — внезапно подумала Ванесса, ощутив прилив присущей ей смелости, — я все расскажу ему! Прямо сейчас, в этом укромном месте среди экзотических птиц и цветов, в солнечных лучах, пробивающихся сквозь листву, которая защищает птичник, в этом саду, нетронутом и неиспорченном, как Эдем, и чистом, как сама Африка! Расскажу сейчас, потому что завтра все может измениться и такой возможности уже не будет!»

Но когда Ванесса сделала шаг к Зебу, стоявшему к ней спиной и не догадывавшемуся, что она рядом, в конце тропинки появился кто-то, пришедший от северного входа в птичник. К Зебу устремилась длинноногая блондинка и закричала:

— Так вот где ты! Я проснулась утром, а тебя нет! — Курортница обвила руками его шею и крепко поцеловала в губы. Шокированная Ванесса следила за тем, как Зеб, не протестуя, поцеловал ее в ответ.

Она тихонько пятилась, пока не скрылась в гигантских папоротниках и не оказалась за пределами слышимости. Мало ли что наговорят друг другу эти двое…

Что за чушь пришла ей в голову? С чего она взяла, что между ней и Зебом может что-то быть? Они принадлежат к разным мирам, разным расам. Она напомнила себе, что Зеб — человек строгой морали, свято почитающий закон. Как объяснить, что человек, которого она убила, был мерзавцем и сутенером и что она сделала это, пытаясь защитить себя? Как объяснить, что она сожгла тюрьму Уайт-Хиллс, потому что там охрана издевалась над заключенными? Очень вовремя появилась эта блондинка. Она не дала Ванессе опростоволоситься.

27

Эбби снился все тот же сон.

Он начинался со стука в дверь.

— Мисс Тайлер?

— Да.

— Я из офиса окружного прокурора. — У человека всегда был техасский акцент, хотя одежда могла меняться. — Мы пересмотрели ваше дело и пришли к выводу, что вы невиновны в убийстве Эйвис Йокум. Приговор отменен. Вы реабилитированы.

Но вчера ночью этот сон впервые изменился. Она открыла дверь и увидела Джека Бернса. Он сообщил ей, что приговор отменен, а потом взял за руку.

— Куда ты меня ведешь? — спросила она.

— К свободе, — ответил Джек. Выйдя в дверь, Эбби поняла, что стоит на берегу моря.

Они шли босиком по влажному песку, путь им указывал лунный свет, а на берег обрушивались волны с серебристыми барашками. Эбби поняла, что на ней только ночная рубашка из прозрачной ткани, льнущая к коже. Это ощущение пробуждало в ней чувственность.

Когда Джек сбросил свою кожаную куртку? Где его рубашка? Его кожа была влажной, словно он только что вышел из воды; на скульптурных мышцах искрился звездный свет. Ей хотелось слизать соль с его кожи.

Внезапно он обернулся, привлек ее к себе и страстно поцеловал. Она поцеловала его в ответ. Прибой льнул к их лодыжкам, пытаясь увлечь за собой и сделать морскими созданиями.

Джек сделал шаг назад, неторопливо снял с себя джинсы и оказался в великолепной наготе. Потом он потянулся к ее подолу, мокрому от воды, снял ночную рубашку через голову и изучил взглядом каждый дюйм ее обнаженного тела. Затем за глазами последовали руки, исследовавшие каждую выпуклость и впадинку. Она тоже касалась его жилистых рук стрелка из лука, мускулистой груди и подбородка, который так и просился, чтобы его поцеловали.

Он снова взял Эбби за руку, повел в прохладный прибой и нырнул в набегавшую волну, держа ее в объятиях. Океан бережно покачивал влюбленных, а их губы сливались в обжигающем поцелуе. Сильные руки Джека поддерживали Эбби, ее голени обхватывали его бедра. Он овладел ею в воде, лунный свет сверкал на их волосах и плечах, течение уносило их все дальше и дальше от берега, и они плыли по Тихому океану, не размыкая объятий.

— Давай уплывем на край света, — прошептал он ей на ухо.

И она сказала:

— Да…

И тут Эбби проснулась. Простыни были свернуты жгутом, а ночная рубашка обвилась вокруг талии. Желание продолжало сжигать ее даже теперь, через несколько часов, когда она стояла у дверей бунгало Джека.

Он удивил ее, позвонив утром и пригласив на завтрак. Эбби хотелось и принять предложение, и отклонить его. Ей не нравилось влияние, которое на нее оказывал этот человек. Ни один мужчин не заставлял ее чувствовать себя такой слабой и уязвимой. Но ей было нужно знать, зачем он прилетел в «Рощу». Эбби узнала, что он беседовал с Коко, Сисси, а вчера вечером — и с Офелией. Это тревожило ее. Если он расследует убийство своей сестры, то зачем ему разговаривать с ними?

Она постучала.

Рукава его голубой рубашки были закатаны, воротник расстегнут, а короткие волосы торчали во все стороны так, словно он не успел причесаться. Эбби смотрела на его губы и гадала, целуют ли они в жизни так же страстно, как во сне.

— Привет! — сказал он, пропуская ее в комнату. Джек не видел Эбби со вчерашнего полудня, когда она представляла его начальнику охраны Элиасу Саласару. Он думал, что встретится с ней после, но застать Эбби оказалось трудно. У мисс Тайлер были очень плотный рабочий график и бившая ключом светская жизнь. Он пытался позвать Эбби на обед, но у нее уже были планы на этот вечер. Джеку хотелось знать, почему Эбби собирала досье на его сестру и что именно она сумела выяснить. Поэтому утром он первым делом позвонил ей и пригласил на завтрак. К его удивлению, она согласилась.

Теперь она была в его бунгало, но Джек думал не об информации о сестре, которой владела эта женщина, а о том, что утром Эбби выглядит ничуть не хуже, чем в другое время суток.

Он увидел, что Эбби смотрит на его перчатки.

— Я занимался своим инвентарем, — сказал он, показывая на большой лук, прислоненный к стене, и стрелы, разложенные на газете. Эбби удивила звучавшая музыка. Брамс или Шуман. Почему-то ей казалось, что Бернс должен любить джаз.

Джек жил в коттедже «Сьерра-Невада», внешне похожем на все остальные, расписанные по штукатурке в яркие пустынные тона. Но его интерьер напоминал интерьер горной избушки; тут был большой каменный камин, мебель, обтянутая телячьей кожей, индейские циновки и картины с лосями и медведями-гризли. Эбби подумала, что такая обстановка очень подходит для бывалого человека типа Джека Бернса.

Она посмотрела в сторону спальни, где стояла широкая кровать из мореного дуба, застеленная старомодным лоскутным одеялом, и увидела, что простыни разворошены. Значит, горничная сюда пока не приходила. Подушка еще хранила вмятину от головы Джека. Эбби представила его в постели и тут же вспомнила теплое океанское течение, увлекавшее их переплетенные тела…

— Мне еще не доставили завтрак, — сказал он, опустился на колени и стал завинчивать бутылочку с какой-то остро пахнущей жидкостью.

Лук и стрелы заинтриговали Эбби. Они очень хорошо смотрелись в этом жилище охотника.

— Я делаю стрелы сам, — сказал Джек, собирая плоскогубцы, нож, наждачную бумагу, воск и краски. — Это успокаивает. Люблю запах кедра, прикосновение дерева к пальцам. Люблю гребневать их в собственные цвета. И оперять по-своему.

— Гребневать? Оперять? Он закрыл ящик с инструментом.

— Рисовать цветные кольца на древке и приклеивать к нему перья.

Увидев, что Эбби не сводит глаз с лука, Джек вспомнил их вчерашнюю встречу после возвращения из пустыни, и тут его осенило. Он пробыл на курорте уже два дня и три ночи, но так и не сумел получить отпечатки ее пальцев. Теперь ему предоставлялась великолепная возможность сделать это.

Не снимая тонких рабочих перчаток, он достал тряпочку для полировки и взял лук.

— Никогда не приходилось держать такую штуковину? — спросил он, тщательно вытирая деревянный держатель.

— Мне даже видеть их не приходилось, — ответила она.

— Тогда давайте попробуем. — Он что-то вынул из кармана и протянул ей. — Если вы правша, то наденьте это на правую руку.

Она натянула перчатку.

— Тут не хватает пальцев.

— Чтобы натянуть тетиву, нужны только три пальца. Точнее, вот эти фаланги, — сказал он, слегка притронувшись к ее руке.

Ощутив удар тока, Эбби слегка опешила. «Зачем я это делаю?» — подумала она.

Но Джек уже протянул ей лук, и она приняла его. Лук оказался удивительно легким; он весил около килограмма, хотя был длиной почти с нее.

— Боже, какой большой! — ахнула она.

«Иисусе, как сексуально. Может быть, я совершил ошибку», — подумал Джек, вспомнив, как во сне занимался с ней любовью в пустыне. Сон был слишком реальным, и Бернсу пришлось напомнить себе, что на самом деле он вовсе не прикасался к ее интимным местам и не целовал до потери сознания. Даже сейчас ему слышался крик ее экстаза, эхом отдавшийся от стен каньона.

— Так вот, — сказал он. — Чтобы натянуть тетиву, требуется применить усилие в тридцать килограммов. Вам понадобится помощь.

Стоя позади, Джек положил руку на руку Эбби и взял лук так, что их левые предплечья вытянулись параллельно полу. Потом потянулся за ее правой рукой и положил пальцы Эбби На тетиву. Эбби почувствовала, что его грудь прижалась к ее спине. Вдохнув аромат ее волос, Джек ощутил возбуждение.

— Натягивайте тетиву не рукой, а спиной. — Его голос был тихим, губы едва не касались ее уха. Интимность этого момента ошеломила Эбби. Романтическая музыка, гостиная, залитая золотистым светом, и прижавшееся к ней твердое тело Джека Бернса. Точно как в ее сне. Неужели и все остальное было бы таким же?

— Нужно достичь максимального натяжения, иначе стрела полетит неправильно. — Джек оттянул предплечье Эбби, удерживая ее пальцы на тетиве. Его грудь еще теснее прильнула к ее спине, их кисти касались друг друга, его предплечья обнимали ее.

Притянув тетиву к лицу Эбби, он сказал:

— Каждый выбирает свою точку. Нужно выяснить, какая из них вам удобнее. — Его пальцы слегка коснулись ее щеки. — Здесь, — пробормотал Джек, — или здесь. — Он притронулся к ее подбородку. Ее кожа была теплой и напоминала об огне, который, как подозревал Джек, скрывался внутри этой женщины.

Они прицелились в стену, окружавшую сад. Эбби едва могла говорить; близость Джека действовала на нее опьяняюще.

— А это не опасно?

— Ничуть. Мы же стреляем в стену. — Ее запах был нежным и сладким. Казалось, духи тут ни при чем; Эбби напоминала цветок, выросший в ее собственных садах. Что он делает, черт побери? Да, Джек хотел узнать об Эбби Тайлер больше, но не до такой степени. Запах ее волос, тепло кожи… Это было опасное знание.

Нужно было остановиться. Теперь можно было остановиться: отпечатки ее пальцев остались на полированном держателе лука. Но вместо этого Бернс сказал:

— Теперь толкайте рукоятку ладонью, расслабив пальцы. — При этом его теплое дыхание коснулось ее щеки.

Внезапно лук вильнул, и Эбби засмеялась. Джек засмеялся вместе с ней, наслаждаясь этим мигом и на мгновение забыв, зачем он сюда прибыл.

— Когда захотите выстрелить, просто разожмите пальцы. Не дергайте.

Они освободили тетиву одновременно. Стрела полетела в сад, и отдача отбросила Эбби на Джека. Какое-то мгновение он держал ее в объятиях, крепко прижав к себе. При этом голова Эбби оказалась лежащей на его плече. Потом раздался громкий стук стрелы о камень, и женщина подняла голову.

— Мы во что-то попали? — Тут Джек опустил руки, сделал шаг в сторону и отпустил ее.

Бернс злился на себя. Почему он позволил этому случиться? Как только на держателе остались ее отпечатки, он должен был забрать лук, сказать, что у нее недостаточно сильная рука, а потому следует начать с лука полегче. Но ему приспичило устроить демонстрацию. Почему? Он знал, почему. Это был повод оказаться рядом. Прикоснуться к ней.

Джек взял лук за верхний и нижний изгибы, чтобы не смазать отпечатки, и положил его на кровать. В конце концов он добыл отпечатки пальцев Эбби. Полный набор.

— Странно, — внезапно встревожившись, пробормотала Эбби. Она посмотрела на часы. — Горничная опаздывает. Неужели на кухне снова что-то случилось?

Теперь Джеку хотелось, чтобы она как можно скорее ушла. Как только это случится, он позвонит в группу обслуживания и закажет билет на первый же рейс. Отвезет лук в штаб-квартиру, там его посыплют порошком, снимут отпечатки пальцев, прогонят через базу данных ФБР и…

— У вас водопад не работает.

— Что?

— Водопад в вашем саду. Он должен работать.

— Я его отключил, — ответил Джек. — Он отвлекал меня.

Эбби задумалась, а потом сказала:

— Это не приходило мне в голову. Я всегда думала, что журчание воды успокаивает. А вдруг другие тоже считают, что водопады и фонтаны их отвлекают?

Она вынула из кармана бежевых слаксов маленький диктофон:

— Вызвать Гордона насчет включения и выключения фонтанов и водопадов. — Потом она сунула аппаратик обратно и улыбнулась: — Мне нравится внедрять усовершенствования. Конечно, если это в моих силах.

Джек переступил с ноги на ногу. Он не мог дождаться, когда она уйдет. И в то же время хотел, чтобы она осталась.

— Вы спроектировали это место?

— Я — ландшафтный архитектор. Во всяком случае, была им, пока не стала хозяйкой курорта. — Она работала на трех работах, ходила в вечернюю школу и получала диплом только с одной целью: найти своего ребенка. Хорошие частные детективы стоили недешево. — Что вы так смотрите на меня, детектив?

Видя, что он замялся, Эбби продолжила:

— Я вас понимаю. В этом бизнесе не так уж много женщин. Когда я получала лицензию, найти работу было невозможно. Тогда известные ландшафтные архитекторы не хотели брать на работу женщину, а тот, кто соглашался, не давал мне творческой свободы и не слушал меня, когда я говорила, что что-то делается неправильно. — Юность, проведенная в закусочной деда, научила ее тому, чему не учат ни в одном университете. Но кого это волнует?

— Поэтому я решила основать собственное дело и искать клиентов самостоятельно. — Она вспомнила тот день, когда остановилась у тротуара в квартале Бел-Эйр и стала наблюдать за сценой. Это воспоминание заставило ее улыбнуться. — Разбивали ландшафт у нового дома, — сказала она Джеку, — и рабочие посадили деревья не с той стороны участка. Нужно было высадить их вдоль бульвара Сансет, чтобы уменьшить шум уличного движения. Дорожку к бассейну сделали прямой, в то время как она должна была петлять, создавая последовательность зрительных впечатлений: кусты, цветы, поилка для птиц, скамейки. А цветы! Полгода в этом месте дует западный ветер, а полгода — восточный, в сторону океана. Но они посадили цветы так, что весь запах уносило к соседям, а владельцу дома ничего не доставалось!

Джек заметил, как она оживилась, рассказывая о цветах и преобладающих ветрах, и подумал о винодельне «Хрустальный ручей», которую когда-то мечтал купить. Тут раздался звонок в дверь, и Эбби прервала свой рассказ. Он открыл дверь официанту. Тот извинился за опоздание с завтраком и густо покраснел, увидев своего босса. Когда мужчина ушел, Джек спросил:

— И что было дальше? Вы переделали их работу? — У него были ее отпечатки. Он мог уехать. Зачем он вообще брался за это дело?

Из-за Нины. Да, из-за Нины.

— Я нашла владельца и сообщила ему о своих наблюдениях. Он ответил: «А если это мои собственные идеи?» И тут я сказала ему прямо: «Когда все будет закончено, вы не обрадуетесь». Он высмеял меня. Тогда я заявила, что он расположил влаголюбивые растения под засухоустойчивым деревом. Растения придется обильно поливать, в результате чего дерево погибнет. А дерево было очень дорогое.

Эбби взяла серебряный кофейник, наполнила чашку и протянула ее Джеку с таким видом, словно находилась у себя дома.

— Мы ходили по участку целый час, а когда закончили, он уволил архитектора и нанял меня. Этот человек стал моим первым клиентом. А за ним последовало много других.

Она не сказала Джеку Бернсу главного: ее первым клиентом был Сэм Страйкер, богатый риэлтер. Именно Сэм шестнадцать лет назад привез Эбби в пустыню и показал ей свою землю.

— Купил по дешевке, — сказал Сэм. — Друзья говорили мне, что я чокнутый, но я нанял геолога, и он нашел под пустыней воду. Оставалось пробурить артезианские скважины. Я это сделал, а потом посадил деревья.

Эбби несказанно удивилась. Во все стороны тянулась голая пустошь, а здесь царила буйная растительность, словно перенесенная с берегов Нила.

— Запасы воды здесь огромные, — продолжил Сэм. — Геолог сказал, что их хватит лет на сто, а то и больше. Я хочу создать здесь свое убежище. Эбби, выходи за меня замуж. Я сумею защитить тебя. — К тому времени они с Сэмом уже были любовниками, и он знал ее историю. — Охотники за наградой никогда не найдут тебя. Мы построим здесь нечто необыкновенное.

— Сэм, — сказала она в тот день шестнадцать лет назад. — Я люблю тебя, но мой ребенок…

Он прижал палец к ее губам.

— Я знаю. Ребенок для тебя важнее всего. Я не стану тебе мешать. Наоборот, помогу в поисках. Но мне хочется позаботиться о тебе. Ты принесла в мою жизнь красоту и спокойствие. Позволь ответить тебе тем же…

Джек обвел взглядом тележку с завтраком. Яйца, фрукты, булочки…

— Значит, гонорары ландшафтного архитектора позволили вам приобрести такой участок?

— О нет. Эта земля принадлежала моему мужу. Он повернулся и посмотрел на Эбби.

— Я не знал, что вы были замужем.

— Я вдова. После смерти мужа участок достался мне, и я решила превратить его в убежище от беспокойного мира.

Джек обратил внимание на то, что она не называет имени мужа. Но теперь у него появилась новая ниточка. Он пороется в окружном земельном архиве и выяснит, кто был владельцем этого участка до Эбби Тайлер.

— Прошу прощения, — сказала вдруг Эбби, доставая сотовый телефон. — Мне очень жаль, в фитнес-клубе возникло ЧП, требующее немедленного вмешательства. — Ей не хотелось уходить. Эбби приняла приглашение на завтрак, потому что надеялась больше узнать о Джеке и убийстве, которое он якобы расследовал.

Она пошла к двери, но внезапно остановилась и спросила:

— Это ваша сестра?

Джек повернулся и проследил за направлением ее взгляда. На тумбочке стоял цветной портрет в оловянной рамке. Прелестная молодая женщина с длинными светлыми волосами. Любимая фотография Джека, на которой Нине было двадцать лет.

— Красивая, — сказала Эбби.

Внезапно Джека охватил лютый гнев. Он позволил себе поддаться чарам этой ведьмы! Стоит и нагло врет ему в глаза, притворяясь, что не знает Нину!

Но как приятно было держать ее в объятиях, когда они вместе натягивали тетиву…

Джек был вне себя. Он проявил слабость. Забыл, зачем он здесь!

Увидев его исказившиеся черты, Эбби подумала о статьях, которые заказала в Палм-Спрингс и попросила переслать в «Рощу». Она прочитала их, перед тем как прийти в бунгало Джека. Этот заказ был сделан после того как Ванесса, подозревавшая, что Джек Бернс прибыл сюда под фальшивым предлогом, сказала: «Откуда ты знаешь, что он расследует убийство сестры? Он мог приехать сюда за тобой». Прочитанное потрясло Эбби.

Оно до некоторой степени объясняло тайну Джека. Этот человек похоронил свои чувства. Смерть сестры была слишком недавней, рана — слишком свежей. Он сохранял видимость жизни, но жить так было опасно. Даже невозможно.

— Может быть, расскажете? — мягко спросила она.

— Вам пора идти, — сдавленным голосом сказал Джек. — ЧП в фитнес-клубе.

Эбби, расстроенная внезапной переменой, пошла за ним к двери. Что случилось с его сестрой? Он разговаривал с Офелией, Сисси и Коко. Может быть, Нину тоже удочерили? Может быть, она искала свою родную мать? Эбби хотелось рассказать Джеку, что она тоже занимается поиском усыновленных детей, но это значило бы рассказать ему про убийство, побег из тюрьмы и награду, объявленную за ее голову. Она не сомневалась, что Джек предан своей работе и ни за что не нарушит кодекс полицейского. Как только он узнает, что Эбби разыскивает ФБР, ему останется только арестовать ее.

— Детектив, когда вы сказали, что расследуете убийство сестры, мне из Палм-Спрингс прислали копии статей. Я прочитала их. Мне очень жаль. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Чем тут поможешь? — он сказал это с такой болью, что у Эбби сжалось сердце.

— Ладно, — сказала она, — но если вы передумаете…

— Сестра была очень дорога мне. Я был на четырнадцать лет старше и всегда заботился о ней. Защищал. Она полагалась на меня. А я ее подвел.

Этот тон был хорошо знаком Эбби. Джек винил себя в смерти Нины.

— Мы не всегда можем спасти тех, кого любим, — сказала она, положив ладонь на его руку.

Джек смерил ее гневным взглядом.

— Нина подвергала себя опасности, а я пальцем не пошевелил, чтобы помочь ей! Она оставила на моем проклятом автоответчике сообщение о том, что вечером должна встретиться с кем-то, кто пожелал остаться неизвестным… — с трудом выдавил он. — Сказала, что обнаружила что-то важное, сказала… Я пришел домой поздно и уснул на диване. Был на деле и измотался. Прочитал сообщение только утром, когда было слишком поздно… — У него сорвался голос.

— Она оставила сообщение? Если так, то вы ничем не могли помочь ей. Джек, это не ваша вина. Она не знала, когда вы прочитаете это сообщение.

Джек распахнул дверь настежь, и в комнату ворвались солнечный свет и ветер из пустыни. У него есть отпечатки пальцев. Больше ему здесь делать нечего. Он улетит ближайшим рейсом.

— Джек, в своем сообщении она просила помощи? Бернс молча стоял у дверей. На его лице была написана боль.

— Я знаю, как осуждают себя в таких случаях. Испытывают чувство вины. Но вы ничего не могли сделать. Я знаю это по себе.

Он напрягся, и Эбби поняла, что Джек пытается взять себя в руки. Эбби хотелось сказать ему, что гибкие пальмы переживают бурю, которая ломает и выворачивает с корнем крепкие дубы.

Она переступила порог и обернулась.

— Если захотите поговорить, я всегда на месте. — Чем она сможет ему помочь? Тем более что времени осталось совсем мало. Джек улетит из «Рощи» в субботу.

А вслед за ним отправится в путь и она сама.

28

Полеты со скоростью тысяча километров в час были страстью Майкла Фоллона.

Мысль о том, что он пересекает пространство в самолете, имеющем форму фаллоса, не давала ему сосредоточиться на словах секретарши.

Секретарша была красоткой. Каштановые кудри склонялись над стенографическим блокнотом, одна стройная нога была закинута на другую; когда девушка что-то записывала, ее шелковистая голень покачивалась в воздухе. Расстегнутый воротник блузки обнажал ложбинку между грудями. У нее были узкая талия и широкие бедра; именно такие женщины нравились Майклу. Он тряхнул головой, пытаясь собраться.

— Так на чем мы остановились, мисс Джонс?

— Губернатор с супругой. Сенатор Уотсон с супругой. Арнольд Шварценеггер и Мария… — Они заново просматривали список очень важных персон, приглашенных на прием по случаю свадьбы Франчески.

— Я дам вам миллион баксов, если вы расстегнете блузку, — сексуально улыбнувшись, сказал Фоллон. Частный реактивный самолет летел в густых облаках, а внутри роскошно убранного салона играла тихая музыка. Неподалеку дремал Ури Эделстейн; в полете его всегда укачивало. А вот Майкла не укачивало никогда. Внезапно у него затвердело в паху.

Мисс Джонс негромко засмеялась, отложила блокнот, неторопливо расстегнула пуговицы шелковой голубой блузки и дала боссу насладиться зрелищем могучей груди, едва помещавшейся в кружевном лифчике. На самом деле ее звали Ингрид, и до приобретения профессии стенографистки она была стриптизершей в лас-вегасском ночном клубе.

Майкл встал и пошел в заднюю часть самолета. Секретарша последовала за ним. Он задернул штору, отгораживавшую туалет, и прислонился к стене. Ингрид знала, чего от нее ждут. Искусство секретарши было только частью ее работы. Она встала на колени, расстегнула «молнию», вынула восставший член босса, немного поласкала и сунула его в рот. Майкл не двигался, позволяя ей все делать самой. Он даже не прикасался к ней. Просто закрыл глаза, погрузился в мысли о реактивных самолетах и быстро кончил.

Секретарша вернулась на место, а Майкл зашел в маленький туалет, чтобы привести себя в порядок. Именно в сексе проявлялась утонченность его натуры. Он мыл руки и думал, что надо купить секретарше во Флориде какую-нибудь побрякушку вроде браслета с бриллиантами, когда раздался голос капитана:

— Сэр, мы приземляемся через несколько минут.

Фоллон летел в гости к матери.

* * *

Фоллон не знал своего отца, но он, по крайней мере, знал, когда и где его зачали: в отеле «Фламинго» во время торжественного открытия последнего в 1946 году. «Я родился одновременно с Лас-Вегасом», — любил хвастаться он. В славные дни разгула преступности и таких великих людей, как Лаки Лучиано, Мейер Лански и Багси Сигел. Вот были времена! Они приезжали в город с мешками денег, заработанных на наркотиках из Мексики и героине, и строили казино; каждого, кому это не нравилось, подкупали, запугивали или по-тихому убивали. Красота! Багси Сигел собственноручно убил тридцать человек, а его подручные убивали без счета. Багси пролил столько крови, что уже не считал убийство преступлением, если совершал его сам.

Майкл никогда не встречался с этим человеком, но восхищался им, хотя Сигел итальянцем не был: Багси один создал и построил отель «Фламинго». Если бы не «Фламинго», сейчас Фоллон не ходил бы по этой земле.

Как-то десятилетний Майкл рылся в украшениях матери, надеясь найти вещь, которую можно продать. Но там оказались только дешевые подделки; денег у Люси было не густо. И вдруг он обнаружил фишку. Сопливый пятиклассник, он уже знал, что означает пестрая игральная фишка. Кто-то подарил его матери тысячу баксов. Фишка была из «Фламинго». На ней даже стояла дата — декабрь 1946; это означало, что она была сделана специально для открытия нового казино. Мать так и не обратила ее в наличность. Сохранила как сувенир. На память о ночи, когда она переспала с кем-то из больших шишек, решил Майкл.

В пятнадцать лет он прочитал книгу о Лаки Лучиано. Хотя в 46-м этот гангстер не был в Лас-Вегасе, а скрывался на Кубе, юный Майкл фантазировал, что Лучиано тайком пробрался в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на великом открытии «Фламинго», и оставался там достаточно долго, чтобы как следует повеселиться с маленькой официанткой по имени Люси Фоллон. Потом его поймали федералы и выслали обратно в Италию.

Фоллон много лет страстно коллекционировал все заметки об открытии знаменитого казино, которые мог найти. Один репортер назвал это открытие «пышными похоронами главы всех американских бандитов», иронически намекая на то, что семь месяцев спустя Багси Сигел был убит; снайпер, стрелявший в окно дома Багси на Беверли-Хиллс, попал ему в голову так точно, что полиция нашла правый глаз Сигела в пяти метрах от трупа.

Подружка Багси Вирджиния Хилл, которая проходила в ФБР под кличкой Таинственная Красотка, до того как оказаться в постели Багси, переспала со всеми ведущими мафиози страны. Именно в честь длинных ног Вирджинии, от которых Сигел был без ума, казино и назвали «Фламинго». Она была наглой как танк. Когда в 1951 году комиссия Кифовера расследовала рэкет и мошенничество в Лас-Вегасе, Хилл вызвали на допрос в качестве свидетеля. На вопрос почтенного сенатора, в чем секрет ее успеха, Вирджиния ответила: «Черт побери, сэр, я сосу лучше всех в мире».

У Майкла был тайный альбом, в котором он хранил вырезки статей о знаменитых гангстерах, пытаясь вычислить, кто из них был его отцом. Самая последняя, полученная всего несколько недель назад, была некрологом по случаю смерти старого лас-вегасского бандита по имени Карло Беллагамба, высланного федералами из Невады в 1970-м. Он умер от сердечного приступа в Чикаго (по слухам, в публичном доме, пытаясь трахнуть двух женщин одновременно). Фоллон смотрел на фотографию молодого Беллагамбы из старых полицейских досье, пытаясь найти в его итальянских чертах сходство с собой, и молча спрашивал: «Не ты ли был моим отцом?»

Дежурная медсестра тепло поздоровалась с ним и повела по коридору, забитому койками, креслами на колесиках и стариками, находившимися на разных стадиях маразма.

Больше пятидесяти лет Майкл пытался узнать тайну матери. Может быть, на этот раз удастся ее убедить. В конце концов, Люси уже семьдесят восемь, и недавно ее перевели в хоспис, потому что она упала и сломала шейку бедра. Она была напичкана лекарствами и могла ходить только с помощью костыля. Может быть, мысль о том, что она скоро предстанет перед Создателем, развяжет ей язык. Да и альбом поможет. Он будет переворачивать страницы и спрашивать: «Этот? Это он?» Так он облегчит ее задачу.

Мать лежала в отдельной палате, обложенная подушками: на ее тощих плечах висела розовая пижама.

— Майки! — обрадовалась старуха и посмотрела на него сияющими глазами. Ее красавец сын. Уже под шестьдесят, но все еще подтянут и черноволос.

— Ма, — тихо сказал он, — кто был моим отцом? Назови мне его имя. — Если бы это действительно было какое-нибудь чудовище вроде Лаки Лучиано, Майкл мог бы сказать, что ее изнасиловали. Но для начала ему требовалось имя.

Люси плотно сжала губы. Она ничего не говорила ему из гордости. Неужели он не понимал? Она думала, что сын давно забыл об этом. Какая разница, кто был его отцом? Люси хотела сохранить достоинство. Не произнося имя этого человека, она сберегала свою честь.

— Майки, послушай меня. Это никак не изменит твою жизнь. Ты многого добился. Богат. Пользуешься влиянием. Так оставь мне хоть каплю самоуважения. Пожалуйста.

Когда Фоллону говорили «нет», он понимал это. Было ясно, что мать ему ничего не скажет.

Свадьба должна была состояться через три дня. Слишком многое стояло на кону. Не только богатство Майкла Фоллона, но и сама его жизнь. Он не мог рисковать. А вдруг у его сентиментальной старой матери развяжется язык? Как бы Франческа и Стивен ни любили друг друга, если Ванденберги почуют запах скандала — дед невесты был знаменитым гангстером! — они тут же отменят свадьбу, как бы ни сопротивлялся Стивен (Фоллон хорошо знал людей его типа).

Даже не попрощавшись, он вышел из палаты, нырнул в нишу и достал сотовый телефон. У него еще имелись связи во Флориде. Все нужно было сделать немедленно. Детали его не интересовали: убийца мог замаскироваться под посетителя или врача, мог воспользоваться подушкой или смертельной дозой лекарства. Майкла волновало только одно — чтобы это случилось быстро и выглядело как смерть от естественной причины.

29

— Доктор Каплан, так вы хотите сказать, что проституция не является первой древнейшей профессией?

Голос радиоведущего на кассете заставил ее снова сжать кулаки, как это было во время интервью в эфире. Офелия записала их неофициальную беседу и теперь вставляла этот эпизод в свою новую книгу «В защиту наших предков».

Сосредоточившись на работе, она спасалась от мысли о возможной беременности. Но узнать правду можно будет только тогда, когда доставят тест.

— Мне очень жаль, доктор Каплан, — сказала медсестра накануне вечером, — но аптека в Палм-Спрингс неправильно поняла заказ. Мне пришлось повторить его. Но, уверяю вас, его доставят первым же утренним рейсом…

Офелия посмотрела на часы. Почти восемь. Самолет должен прибыть с минуты на минуту. Она подняла лицо к голубому небу. Какое оно бездонное и бесконечное… Под таким же небом жили люди миллионы лет назад.

— Так что же тогда первая профессия, если не проституция? — Голос ведущего уносил душистый ветер. Офелия сидела в одном из садов курорта, благоухавшем цветами. Она слушала свой ответ и одновременно набирала текст на клавиатуре «ноутбука».

— Археологические раскопки показывают, что обитатели пещер жили группами, выделявшимися по половому признаку. На одном конце пещеры — женщины и дети, на другом — мужчины. Женщины не нуждались в том, чтобы мужчины или партнеры кормили и защищали их. Они имели свою группу и не были обязаны «продавать» свои сексуальные услуги. Половые связи осуществлялись так же, как у диких животных. Женщина стала нуждаться в мужчине как защитнике и кормильце только тогда, когда люди начали создавать пары. После этого секс стал играть роль бартера. Но до того уже существовали более важные профессии. Например, целитель или шаман. Собиратель лекарственных трав. Хранитель огня. Без них племя могло погибнуть, поэтому такие члены группы пользовались в клане большим уважением и льготами…

— Доктор Каплан?

Офелия перестала печатать, прищурилась и посмотрела на женщину, стоявшую перед ней. Это была медсестра.

— Самолет только что прибыл. Я иду его встречать. Через несколько минут заказ будет получен. Если вы зайдете ко мне в кабинет…

— Нет, — быстро ответила Офелия. — Я предпочитаю провести тест сама. — В конце концов, именно из-за этого она сюда и приехала. Чтобы во всем разобраться вдали от Дэвида, матери и сестер. Есть вещи, которые следует делать в одиночку.

Молодая женщина улыбнулась.

— Отлично. Раз так, я зайду к вам в номер минут через пятнадцать и оставлю посылку. Договорились? — И она ушла, энергично размахивая длиной черной косой.

Еще пятнадцать минут. Тогда Офелия узнает свою судьбу. И судьбу своего брака.

— Я рад, что мы смотрим на эту проблему одинаково, — сказал Дэвид, когда они впервые заговорили о браке. Дэвид не хотел детей. — Слишком опасно, — сказал он, имея в виду поврежденный ген, реакция на который оказалась у него положительной. — У нас есть мы и наша работа. — Офелия согласилась. Когда ее племянница Софи родилась неизлечимо больной и умерла, не дожив до пяти лет. Офелия поклялась не иметь детей и была безумно рада, что нашла мужчину, который ее поддержал.

«Я зайду к вам в номер минут через пятнадцать…»

Офелия выключила диктофон, закрыла крышку «ноутбука», собрала вещи и встала с мраморной скамьи. Тут потянуло ветерком, и внезапно до нее донесся аромат, которого она раньше не ощущала.

Офелия зашаталась и схватилась за фонарный столб, чтобы не упасть. Запах был одуряющим. Чересчур приторным. Она не знала названия этого цветка и в то же время знала его! Откуда донесся этот аромат? И что он означает?

Внезапно перед ее внутренним взором предстала другая картина: больничная палата, наполненная цветами, прихожая, забитая людьми, и она сама, маленькая, задыхающаяся и испуганная.

Воспоминание? Но о чем?

Она пошла по запаху и вскоре обнаружила в саду высокий белый цветок. На табличке было написано, что это нарцисс. Его аромат вызывал у нее тошноту. И страх. Внезапно Офелия покрылась холодным потом и ощутила головокружение. Она доковыляла до мраморной скамьи, быстро села и прижалась лбом к коленям.

Через несколько минут приступ прошел, но Офелия вся взмокла, и ноги ее не держали. Когда она все же встала, в ее мозгу всплыло еще одно воспоминание. Вся семья в сборе. Офелия сидит на коленях у дедушки. Дедушка еще не старый; у него пышные черные волосы и зычный смех. Она еще очень мала. Но что-то случилось. Дед Авраам сказал или сделал нечто такое, что причинило ей боль. Она выкинула это из памяти. Дэвид пытался помочь ей вспомнить и даже предлагал воспользоваться гипнозом, но все было тщетно. Он считал, что агрессивность Офелии и ее стремление к победе любой ценой возникли именно в этот момент.

Что же сделал ее дедушка?

Офелия быстро ушла из сада, спасаясь от своего прошлого, от голоса ведущего, который обвинял ее в склонности к промискуитету, и от пугавшего ее отвратительного запаха.

Упаковка уже лежала в ее номере. Догадливая медсестра заказала два набора.

Когда Офелия открывала первую коробочку, у нее гулко колотилось сердце.

— Болезнь Тая-Сакса вызвана отсутствием жизненно важного энзима, который называется гексоаминидаза-А… — Ошеломленные Офелия и ее сестра молча слушают холодный и бесстрастный голос врача, словно читающий лекцию о жизненном цикле лягушки. — Носителей болезни можно идентифицировать с помощью простого анализа крови на активность гексоаминидазы-А. Больной ребенок рождается в том случае, если носителями являются оба родителя. Если и отец, и мать являются генетическими мутантами по содержанию этого энзима, вероятность того, что у каждого рожденного ими ребенка будет болезнь Тая-Сакса, равняется двадцати пяти процентам.

— Каковы шансы? — спросила Офелия. Они с сестрой сидели за письменным столом напротив врача. Офелия пришла поддержать сестру, потому что ее зять не смог освободиться. Почти все из изложенного они уже знали: пятилетняя Софи умерла именно от болезни Тая-Сакса. Есть ли гарантия, что это не случится опять?

— Вероятность того, что человек является носителем данной болезни, значительно повышается, если он или она — потомок восточноевропейских евреев, или ашкенази. Как я понимаю, это именно ваш случай. Приблизительно один из двадцати семи евреев, проживающих в Соединенных Штатах, носит в себе ген болезни Тая-Сакса.

Они вышли от врача расстроенные. Через шесть месяцев сестру бросил муж.

А потом Офелия встретила Дэвида, который тоже был потомком ашкенази и уже знал, что является носителем данного гена. Он прошел проверку несколько лет назад, когда чуть было не женился.

— Я не хочу детей, — сказал он, когда их связь стала серьезной. Офелия ответила, что тоже не хочет и что карьера для нее дороже. При этом она сама не знала, кривит душой или нет. Она любила Дэвида и хотела сделать карьеру. Тогда дети были для нее лишь туманной тенью на обочине. Тем более что на могиле Софи она дала клятву: «Со мной такого никогда не случится».

Поэтому она не стала проводить генетический тест. Она принимала противозачаточные таблетки. Ее шансы забеременеть были ничтожными. Однако все говорили, что тест пройти нужно. Когда люди спрашивали, почему она этого не сделала, Офелия отвечала только одно: «В этом нет необходимости». Но Дэвид был уверен, что Офелия не хочет чувствовать себя ущербной. Ей требовалось быть совершенством во всем. Дефектные гены — это не для нее.

Она собрала образец мочи, дрожащими руками развернула палочку, жалея, что так и не прошла тест. Неужели зачатому ею ребенку суждено умереть, не дожив до пятилетнего возраста?

Офелия окунула палочку в мочу и стала следить за тем, как она окрашивается. В отличие от предыдущего набора, где доказательством беременности были две розовые полоски, здесь на палочке появлялся текст.

Через шестьдесят секунд на палочке постепенно проступили мелкие черные буквы: «Вы беременны».

30

Коко сидит в своем шатре гадалки на благотворительной ярмарке и ждет следующего посетителя. Наконец штора отодвигается, пропуская солнечный свет, и в шатер входит смуглый незнакомец.

Он задвигает штору, и вновь настает уютный полумрак, нарушаемый лишь пламенем свеч. Он садится напротив Коко и молча ждет. Она удивлена. Мужчины редко приходят к предсказательницам судьбы. Интересно, почему он здесь?

Он красив на средиземноморский манер. Наверно, его зовут Карло или Димитриос.

— Дайте мне руки, — говорит она, уже возбужденная его внешностью и близостью. Но когда Коко берет в ладони его руки, оба ощущают внезапное взаимное влечение.

Она пытается сосредоточиться, но смуглый незнакомец отвлекает ее своими глазами Рудольфа Валентино.

— Жарко здесь, правда? — с акцентом говорит он.

— Да, — шепчет она в ответ.

Он снимает пиджак и остается в рубашке с распахнутым воротником, не скрывающим курчавых волос на груди. Коко снимает цыганскую шаль, надетую для пущего эффекта, и чувствует, как его взгляд скользит по ее обнаженным плечам и спускается к груди. Расстегнутый воротник ее крестьянской блузы обнажает внушительную ложбинку между грудями.

— Вы — страстный мужчина, — бормочет она, ощущая зов его мужественности.

Он смотрит Коко прямо в глаза, потом начинает раздевать ее взглядом, задерживаясь на интимных местах, которые тут же начинают гореть огнем.

— Вы должны стать моей, — отрывисто говорит он. Незнакомец встает, и внезапно шатер Коко начинает казаться тесным. Коко бросает в дрожь. Она знает, что это будет чудесно, но осмелятся ли они? На ярмарке столько людей; в любую минуту может кто-то войти…

Ну и пусть! Она падает в его объятия, тает в его сильных руках и прижимается губами к его рту, чувствуя вкус чеснока и вина.

Он сметает со стола карты таро и волшебный кристалл, сажает на стол Коко, задирает цыганскую юбку и раздвигает ей ноги.

— Подождите, — смущенно говорит она, поняв, что утром забыла надеть трусики.

Но он не ждет. Спускает с нее блузку, обнажает груди и начинает ласкать их.

Его поцелуи становятся все более страстными, член каменеет.

Теперь она рада, что не надела трусики. Ее пальцы жадно тянутся к «молнии», и член вырывается наружу.

Его пальцы раздвигают половые губы Коко. Она обвивает руками шею незнакомца, пылко целует его и вдруг широко раскрывает глаза.

Его темные волосы превращаются в светлые. Его смуглая кожа становится белой.

Кенни!

И тут он говорит:

— Кто-то стоит у двери.

Коко открыла глаза.

Мало того что она неравнодушна к нему, так он еще сумел проникнуть в ее фантазии!

Черт побери, она должна найти мужчину своей мечты.

Вернувшись утром от Сисси Уитборо, Коко целый час просидела у кристалла, пока тот наконец не выдал новую информацию о ее суженом. Более тонкая настройка на мир духов позволила выяснить, что он вовсе не обязательно много путешествовал или интересовался мировыми проблемами. На самом деле он мудрый.

Это было не столько слово, сколько ощущение. Казалось, Дейзи привела в мозг Коко какого-то мудрого старого духа и показала его, словно желая сказать: «Вот тот, кого ты ищешь. Кто-то вроде него». Она представляла себе Шона Коннери, Махатму Ганди, Альберта Эйнштейна.

Но не Кенни.

Однако когда Коко была готова положить хрустальный шар обратно в футляр, она позволила себе помечтать. Почему бы ее либидо не поиграть немного с миром духов?

Она во второй раз услышала стук, заставивший ее очнуться от транса.

Наверно, пришла горничная. В коттедже Коко было не убрано.

Увы, это оказался Кенни. Он стоял на полуденном солнце, облаченный в «бермуды» и рубашку с пальмами. Коко была и рада ему, и не рада. А вдруг он догадается о ее нескромных мыслях?

— Я хочу рассказать вам о себе, — серьезно сказал он. — Есть место, где мы можем поговорить?

Коко хотела сказать «нет», но вдруг заметила на его рубашке каплю засохшего яичного желтка, напоминавшего елочную игрушку на пальме. Ей стало жалко его. Кенни помнил любой известный человечеству факт, но, когда ел яйца всмятку, забывал пользоваться салфеткой.

В Вилидже было симпатичное открытое кафе, где отдыхающие наслаждались омлетами и круассанами под журчание фонтана.

— Вы заглядывали в шар? — спросил Кенни, прожевав кусок сандвича с авокадо и бобовыми ростками.

Коко уже пожалела, что рассказала ему о своих поисках суженого. При ярком солнце, в окружении нормально выглядевших людей это казалось смешным.

— В кристалле нет ничего особенного. Я получаю сигналы в виде ощущений. Но иногда попадается какая-то более-менее конкретная деталь. В прошлый раз я искала пропавшую девочку. Мне дали ее плюшевого мишку. Я сразу почувствовала, что она сидит в темноте связанная, и так напряглась, что едва не пропустила намек. В моем ремесле это самое важное. Сохранять спокойствие.

— И в чем же заключался намек?

— В звуке. Иногда мне везет, и я становлюсь ясновидящей. Я услышала фабричный гудок, и полицейские смогли найти это место. Девочка была еле жива, но все же жива.

Коко глотнула вина.

— Вы хотели мне что-то рассказать. — Солнечный свет удивительно преображал волосы Кенни — они становились золотистыми. Интересно, что она ощутила бы, если бы провела по ним пальцами? Коко вспомнился страстный поцелуй из ее грез, после которого Димитриос превратился в Кенни. Будет ли он таким же страстным и в жизни?

Он полез в карман, достал оттуда фотографию и сказал:

— Я хочу показать вам то, чего никогда никому не показывал. Это напоминание.

Коко посмотрела на снимок. Молодой человек, стоящий рядом с кабинкой подвесной канатной дороги в Сан-Франциско. Но по сравнению с ним кабинка казалась карликовой.

— Кто это? — спросила она.

— Я. Только тогда я весил сто семьдесят килограммов. Именно так я выглядел, когда меня разыскала Ванесса Николс.

Брови Коко удивленно взлетели.

— Так это вы?

— Я был сладкоежкой. Парни на работе заключали пари на то, сколько я смогу запомнить. По вечерам я приходил домой и утешался шоколадом.

Он взял сандвич и сунул его в рот.

— А потом в один прекрасный день родился Мистер Память. Я уволился с работы и начал выступать на сцене.

Мой внешний вид не мешал шоу, потому что я и так был выродком. Я зарабатывал приличные деньги и все тратил на сладости. Однажды вечером Ванесса Николс увидела мой номер в Сан-Франциско. Мы поговорили, и она предложила мне выступать здесь. Она сказала, что в «Роще» мне помогут избавиться от этой обузы. — Солнечный свет заставил его прищуриться. — Я ей не поверил. Но это место действительно творит чудеса. — Он снова устремил на Коко сияющие карие глаза. — Здесь волшебный воздух и волшебная вода. Уже в первые недели я понял, что сам разрушаю свое здоровье и должен что-то с этим сделать. Это было три года назад.

Коко смотрела на красивые пальцы, взявшие сандвич и изящно отправившие его в красивый рот Кенни.

— О боже… Вы потрясающе выглядите.

— Мне до сих пор приходится бороться с собой. Иногда я испытываю лютый голод… — Он долго смотрел на Коко, повертел в руках вилку, отодвинул стакан чая со льдом, откашлялся и наконец сказал: — Честно говоря, я трус. Я только скрываюсь здесь, но не живу. Боюсь вернуться в мир. Боюсь снова привыкнуть к сахару.

Он протянул руку, положил ее на руку Коко, и у бедняжки перехватило дыхание. Ее захлестнули эмоции — Кенни и ее собственные, переплетенные в один клубок. Но руку она не отняла.

— Я говорил вам, что лежал в швейцарском институте Карла Юнга. Они до сих пор пишут мне. Хотят, чтобы я помогал им. Думают, что мой уникальный мозг позволит решить загадку памяти и разработать лекарство от таких страшных недугов, как болезнь Альцгеймера. Коко, я тоже хочу помочь им, но боюсь, что снова стану весить два центнера.

Коко переполнили чувства, и она не могла вымолвить ни слова. Грудь сдавило, горло сжалось. Жалость чуть не заставила ее вскочить с места. Ее не просто влекло к Кенни: она влюбилась в него по уши.

— Мистер Память!

На них упала тень, заставив обоих вздрогнуть. Коко подняла глаза и увидела двух рядом молодых женщин. Они нервно хихикали и таращились на Кенни.

— Вчера вечером мы были на вашем представлении! — воскликнули обе и окружили Кенни, не обращая на Коко никакого внимания. Этим загорелым красоткам в бикини и шортах было лет по двадцать. — Это просто фантастика! Как вы это делаете? Позвольте угостить вас чем-нибудь!

Они подтащили стулья и набросились на Кенни с таким жаром, словно готовы были его изнасиловать.

— Леди… — начал смущенный и польщенный Кенни. Девица ростом повыше прижалась к нему и с придыханием сказала:

— Вы такой умный!

Коко раскусила их сразу. Именно такого пошиба девицы торчали в барах для полицейских и ждали, когда их подцепят. Она отодвинула кресло, пробормотала «спасибо за ленч» и сбежала, не дав Кенни сказать ни слова. Отойдя на приличное расстояние, она обернулась: Кенни расписывался на салфетке, а одна из девиц что-то шептала ему на ухо.

31

Джек еще никогда не ощущал такой боли.

Даже на похоронах Нины. После ее смерти он сделал все, чтобы подавить свои чувства. Правда, по ночам они вырывались наружу в виде кошмаров, но днем ему удавалось держать себя в руках.

Пока на сцене не появилась Эбби Тайлер. Он помогает ей натянуть тетиву, и при этом его руки обнимают ее. Так на него не действовала ни одна женщина. В ней чувствовались и сила, и беззащитность. И сострадание: казалось, ей можно было рассказать все и не услышать в ответ ни слова осуждения. Можно было положить голову ей на колени, излить свою боль, а она взяла бы эту боль на себя и подарила тебе мир.

Ах, если бы это было возможно! Его сестру жестоко убили, изнасиловали и выставили наркоманкой. Он не мог смириться с этим и, наверно, не сможет никогда. Уцелеть можно было только одним способом: зарыть чувства как можно глубже и делать вид, что ты жив. Но в Эбби таилось нечто такое, что воскрешало его чувства. Ему пришлось уйти не только из своего коттеджа, но и с курорта. Найти успокоение в луке со стрелами.

Зеб только что привез из пустыни очередную группу отдыхающих. Когда Джек спросил, есть ли свободная машина, Зеб посмотрел на часы и сказал:

— У нас не любят, когда гости ездят куда-то одни. Это слишком опасно. Но я буду рад подвезти вас, сэр. Куда вам нужно?

— Как можно дальше отсюда, — ответил Джек и погрузил лук в багажник внедорожника.

Он положил руку на спущенное стекло, закрыл глаза и подставил лицо сухому теплому ветру. Получив отпечатки пальцев Эбби, Джек хотел оставить курорт. Но на ближайших рейсах все места были заняты, а нанять частный самолет не удалось. В группе обслуживания сказали, что из Палм-Спрингс можно вызвать лимузин. Но тут Джеку пришло в голову, что отпечатков пальцев Эбби в базе данных может и не быть. Поэтому он позвонил в окружной земельный архив и узнал, кто был владельцем «Рощи» до Эбби Тайлер. Эбби сказала, что участок достался ей в наследство от покойного мужа; это позволило бы Джеку узнать, как звали человека, за которого она вышла замуж. Затем он собирался позвонить в бюро записи актов гражданского состояния и без труда получить доступ к тщательно охранявшемуся прошлому Эбби Тайлер.

Но боль казалась невыносимой, и справиться с ней можно было только одним способом: настрелявшись в цель до изнеможения.

Пока они мчались по безбрежной пустыне, Джек не видел вокруг ничего, кроме дюн, кактусов, саксаула и нескольких пустынных черепах.

— Едва ли это похоже на Африку, — сказал он своему спутнику.

— Во всяком случае, на ту часть Африки, в которой жил я, — ответил Зеб. Он не сводил глаз с пустыни, разноцветных скал и лазурного неба, а сам думал о единственном человеке на свете, который понимал его, когда Зеб говорил о контрабанде слоновой кости и убитых слонах. Ванессе Николс, образ которой являлся ему в беспокойных снах и потом не давал уснуть до утра.

Утром он заметил, как Ванесса быстро ушла прочь. Может быть, она видела, как его целовала блондинка? Нет, только не это! Но если Ванесса их видела, оставалось надеяться, что она слышала слова, сказанные им блондинке: «Милая, ночь была приятная. Но не обижайся: повторения не будет». Зеб не искал случайных связей. Просто иногда это происходило само собой, как часто бывает на курортах и во время морских круизов.

Честно говоря, его сердце было уже занято. Причем отдал он его не по доброй воле. Покидая Кению, он считал, что уже никогда не полюбит другую женщину так, как любил Мириам. И даже никогда не влюбится. За прошедшие годы у него было несколько партнерш, но до серьезной связи дело не доходило. Однако если в других местах ему влюбляться не доводилось, то здесь Зеб влип по уши.

Ее лицо африканской принцессы, большие раскосые глаза, высокие скулы, безукоризненно белые зубы под полными губами, которые отчаянно хотелось поцеловать, напоминали Зебу Африку.

Напоминали до боли.

Зебулону Армстронгу, бывшему белому охотнику, а теперь надсмотрщику за птицами и отдыхающими на пустынном калифорнийском курорте, нестерпимо хотелось вернуться домой, ступить на красную почву Восточной Африки, глотнуть разреженного воздуха горы Кения, снова оказаться среди своих, но надежды на возвращение, увы, не было.

Он начал работать в «Роще» год назад. Когда Ванесса напомнила Зебу Африку и пробудила теплые воспоминания, сначала ему это понравилось. Но теперь и эти воспоминания, и ее близость становились слишком болезненными. Пора было уносить отсюда ноги.

— Мистер Бернс… Я слышал, что вы расследуете убийство.

Джек вздрогнул и посмотрел на Зеба.

— Мне сказал об этом начальник охраны Элиас Саласар. Мы с ним — заядлые бейсбольные болельщики. Вместе ездим на матчи и дружески пикируемся. Не понимаю, что он нашел в этих «Гигантах». А вы любите бейсбол, мистер Бернс?

— Предпочитаю более азартные виды спорта.

Зеб засмеялся.

— Ясно. Многие не понимают прелести этой игры.

— А в чем она?

— В ожидании! В ожидании следующего сильного удара. Мистер Бернс, наслаждение доставляет не само действие, а его ожидание.

Джек поднял брови. Казалось, Зеб говорил о сексе.

— Так как идет ваше расследование, мистер Бернс?

Вопрос был задан небрежно, но Джек понимал, что небрежностью тут и не пахнет. Он вспомнил человека, с которым Эбби познакомила его накануне. Тогда Бернсу показалось, что этот Саласар умеет хранить тайны. Да и Эбби заверила его, что на его сдержанность можно положиться. Так что вряд ли Зеб узнал о миссии Джека от начальника охраны.

Может быть, за ленивыми расспросами Зеба скрывается Эбби? Это бы его не удивило. Она хотела знать, какие убийство он расследует, но еще больше ее интересует, что именно он нашел.

— Пока еще рано говорить, — сказал Джек, прищурился и посмотрел на круживших в небе стервятников. Видно, там лежала какая-то падаль.

Внезапно мотор чихнул и закашлял, после чего машина замедлила ход и остановилась. Вокруг не было ни души.

— Что случилось? — спросил Джек. Зеб почесал в затылке.

— Надо посмотреть. — Он вылез из машины, поднял капот, посмотрел на горячий мотор и издал несколько неодобрительных звуков.

— Что там? — Джек вышел и тоже заглянул под капот.

— То, что всегда случается в пустыне. Песок делает свое дело. Не беспокойтесь. Через несколько минут все будет в порядке.

Бернс огляделся по сторонам. Куда ни глянь, всюду одно и то же: песок и кактусы.

— Что это за звук? — внезапно воскликнул он, почувствовав, что по спине побежали мурашки.

Зеб остановился и прислушался. Из недалеких скал доносилось тявканье.

— Койоты… Судя по голосам, мать общается с щенками.

— Они опасны?

— Могут стать опасными, если сочтут, что их щенкам что-то грозит. Поэтому к скалам лучше не подходить.

После этого Джек погрузился в свои мысли, а Зеб — в мотор. Он вынул из кармана рубашки маленький радиоприемник и настроился на волну спортивной станции: на стадионе имени Чавеса играли «Доджерсы». Однако впервые за много лет он не смог сосредоточиться на игре. Все мысли Зеба занимала Ванесса. Он желал ее так, что не мог спать по ночам. Нельзя сказать, что она не отвечала на его чувство. Но держалась дружелюбно, не более того. Вежливая, деловитая. Впрочем, Зеб и не надеялся на связь с ней. Больше никаких романов.

А тем более с Ванессой Николс. Поняв, что ему снова придется принимать судьбоносное решение, Армстронг чертыхнулся, взял гаечный ключ и свирепо набросился на топливный насос.

Пока Зеб сосредоточенно работал, Джек чувствовал прикосновение пустынного ветра к лицу, слышал крик коршуна и пытался справиться с болью, которая рвалась наружу.

Когда капитан и коллеги-детективы выражали ему сочувствие, когда соседи говорили, как они скорбят о смерти Нины, — короче, когда все на свете поминали его сестру, Джек всегда мог справиться с собой.

Но только не в присутствии Эбби Тайлер.

— Красивая, — сказала она, посмотрев на фотографию Нины, и душевные раны Джека тут же вскрылись.

— Я боюсь, Джек, — сказала Нина во время одного из их последних обедов. Это было в Санта-Монике, у Марио. Они ели лингини в сладком соусе — любимое блюдо Нины. Она искала свою родную мать уже три года и накопила гору сведений — увы, относившихся к другим людям.

Родители оставили Джеку и Нине кое-какие деньги, но Нина неплохо зарабатывала в рекламном агентстве и могла позволить себе нанять не одного частного сыщика. Они с Джеком часто встречались, и Нина рассказывала ему о своих последних находках.

— Джек, сколько имен, сколько людей, оторванных от близких. Я нашла веб-сайты, куда могут посылать сведения усыновленные и кровные матери. Дети ищут своих матерей, а женщины — своих детей.

Глядя в окно на бурный Тихий океан и не прикасаясь к еде, Нина сказала:

— Мысль о боли, горе и страхе, которые испытывают эти люди, терзает мне душу. Джек, кем была моя родная мать? Молоденькой девушкой, которую заставили отказаться от своего ребенка? Или она на мгновение отвернулась, а когда заглянула в коляску, ребенка там уже не было? Я должна знать. Должна найти ее.

— Ты найдешь ее, сестренка, — сказал Джек. Они знали, что на самом деле Нина ему вовсе не сестра, но ничто на свете не могло разорвать их родственные узы. Джек помогал ей чем мог, использовал полицейские базы данных, а в свободное время тоже участвовал в поисках. Но этого было недостаточно. «От меня требовалось большее».

Ветер ударил в лицо, и на глазах Джека проступили слезы. Он достал платок.

— Вы в порядке? — спросил Зеб.

— Песок, — ответил Джек.

— Все верно. Когда поднимается ветер, нужно защищать глаза.

Джек подумал, что мишень вполне можно поставить здесь и обуздать эмоции. Но потом решил: «Нет, нельзя терять концентрацию. Нужно делать свое дело».

— Вам нравится работать в «Роще»?

Зеб выпрямился и вытер лоб.

— Эбби Тайлер — лучший босс за всю мою жизнь. Она обращается со своими служащими так же, как с гостями. Даже лучше — как с родными детьми. Дело не в возрасте. Я думаю, она родилась такой. Кормилицей, если вы понимаете, что я имею в виду. Если служащий заболевает, Эбби посылает ему цветы.

Теплая нотка, прозвучавшая в голосе Зеба, заставила Джека задуматься. Может быть, они состояли в интимных отношениях? Может быть, у Эбби есть постоянный любовник? Или она пользуется услугами собственного курорта?

«Черт побери, куда ты лезешь?» — обругал себя Бернс. Джек всегда умел отделять личное от общественного. Работа — одно, романы — другое. Но Эбби Тайлер нарушала границы и мешала ему сосредоточиться. Он приехал сюда искать убийцу, а не любовь.

— Когда я увидел ее впервые, — сказал Зеб, — меня заинтересовало ее произношение. Люди говорили, что у меня странный акцент, но, на мое кенийское ухо, Эбби тоже говорит не так, как местные.

Джек удивился, а потом задумался. Он не заметил никакого акцента. Или заметил? Теперь ему казалось, что, когда в понедельник вечером они пили кофе в ее бунгало, она действительно говорила с легким акцентом. Как и в то утро, когда они одновременно отпустили тетиву и Эбби рассмеялась. Может быть, она скрывала его, а когда уставала или теряла осторожность, акцент прорывался наружу? Может быть, это и есть та брешь, которую он надеялся найти?

— Откуда она родом? — деланно небрежным тоном спросил он.

— Не знаю. Я не специалист. Но думаю, откуда-то с американского Юга. — Зеб закрыл капот. — Готово! Можно ехать дальше.

— Знаете, я передумал. Если не возражаете, то давайте вернемся. — Нужно найти мисс Тайлер, заговорить с ней и на этот раз прислушаться к ее произношению. Он не хотел встречаться с Эбби и показывать ей свою уязвимость, но ради Нины был готов на все.

Зеба его слова только обрадовали. Джек приехал сюда не отдыхать, а делать дело. Пора было улетать. Бернс принял решение: завтра утром он сообщит Эбби Тайлер о своем отъезде.

32

Офелия знала, когда это случилось. Не только день, но и час.

Дэвид был известным психиатром с большой практикой и профессором университета, а потому суд часто пользовался его услугами эксперта, когда речь шла об убийствах. Шесть недель назад он сыграл ключевую роль в сенсационном процессе; защита требовала, чтобы обвиняемого признали невменяемым, и все зависело от того, что скажет доктор Дэвид Мессер.

Офелия сидела в переполненном зале суда и следила за тем, как ее красивый жених хладнокровно отвечал на вопросы сначала обвинения, а потом защиты. Офелия слушала его звучный голос, завораживавший зрителей, и видела, как сладострастно смотрели женщины на Дэвида, и присяжные, и те, кто сидел в зале. Это ее возбуждало. Дэвид, полностью владевший собой и вниманием публики, в полосатой тройке, с идеально подстриженными черными волосами, был просто неотразим. Следить за ним и знать, что все женщины в зале желают его, было невыразимо приятно.

Тем временем страсти накалялись, и атмосфера в зале начала меняться.

— Доктор Мессер, вы признаете, что обвиняемый слышит голоса?

— Да.

— Эти голоса кажутся ему реальными?

— Да.

— И вы признаете, что эти голоса приказывают ему убивать людей?

— Да. Но он не должен слушаться этих приказов.

— Возражаю!

— Ваша честь, прошу слова!

За этим последовала короткая, но жаркая дискуссия, а затем взгляды всех присутствовавших — судьи, адвокатов, присяжных, судебных репортеров, приставов и зрителей — обратились к эксперту, вызвавшему фурор. В эту минуту Дэвид был вождем племени, и Офелию охватило пламя.

Когда объявили перерыв, она нашла Дэвида в многолюдном коридоре. Тот был окружен репортерами и женщинами, пожиравшими его глазами. Увидев ее румянец и тайную улыбку, он тут же прервал беседу, схватил Офелию за руку и повел за угол. Добравшись до первой незапертой двери, он распахнул ее, пропустил даму, закрыл дверь и, даже не удосужившись ее запереть, быстро задрал Офелии юбку и спустил с нее трусики. Это был малый конференц-зал. Стоявший здесь овальный полированный стол был достаточно велик, чтобы Офелия могла лечь на него. Дэвид тут же овладел ею; при этом оба думали о незапертой двери и толпе в коридоре.

Вот тогда-то все и случилось. Почему-то таблетки Офелии сплоховали, и произошло зачатие…

Стоя в пышном псевдофранцузском номере «Рощи», Офелия открыла второй набор и повторила анализ. Надеясь и молясь, чтобы в первом случае произошла ошибка.

Но и второй анализ показал то же самое. Ошибки не было.

Ее мир накренился, зашатался и рухнул. Этой сильной женщине, возглавлявшей марши протеста и произносившей речи перед огромными толпами, нужно было на что-то опереться.

У нее пересохло во рту. Сердце стучало. «Что мне делать?»

Офелия пошла к телефону и позвонила своему врачу.

— Я беременна. Как это могло случиться? Я принимаю таблетки.

Доктор Камминс расстроилась совсем не так, как рассчитывала Офелия. Разве она не понимала, что случилось?

— Офелия, таблетки не дают стопроцентной гарантии. Сбои происходят редко, но все же случаются. Вы принимали какие-нибудь новые лекарства после своего последнего визита?

— Конечно, нет. Но офтальмолог прописал мне тетрациклин от конъюнктивита.

На том конце провода последовала пауза.

— Офелия, тетрациклин снижает действие некоторых противозачаточных таблеток. Ваш офтальмолог должен был спросить, пользуетесь ли вы оральными контрацептивами.

— Он сказал только то, что тетрациклин усиливает чувствительность к солнечным ожогам. В результате вместо презервативов я пользовалась кремом от загара.

— Офелия, я понимаю, вы расстроены. Послушайте меня. Нужно сделать анализ амниотической жидкости. Если результат окажется положительным, мы тут же положим этому конец.

Конец!

— Нет.

— Пока что это всего лишь эмбрион. Еще не плод.

Плод.

Это ребенок! Мой сын или дочь! А не то, что ты резала в своем анатомическом театре! Она положила трубку.

Взгляд Офелии упал на резной журнальный столик со стеклянной столешницей, где лежала рукопись ее последней книги. «В защиту наших предков». Внезапно она возненавидела своих предков, этих древних евреев, передавших потомкам свою гнилую кровь. Именно из-за них Офелия зачала ребенка, обреченного на смерть.

Аборт был невозможен. Он противоречил законам Природы и законам Бога. Если доисторическая женщина пыталась вызвать у себя выкидыш, племя предавало ее остракизму, потому что смерть ребенка означала смерть племени. Единственным законом было выживание. Сколько абортариев пикетировала Офелия? Она раздавала листовки. Держала плакаты. Ругала приходивших туда женщин. Называла их убийцами, так как отказывалась верить, что в беременности есть «другая сторона».

И вдруг она сама оказалась в их числе.

Офелия яростно расхаживала между креслами в стиле Людовика XIV и ломала руки.

Как она справится с беременностью?

Теперь Офелия радовалась тому, что выиграла таинственный конкурс и приехала в «Рощу». В этой проблеме она должна была разобраться сама, без помощи своей предвзято настроенной семьи. И без удушающего сочувствия Дэвида.

Решив сделать несколько кругов в бассейне, чтобы прочистить мозги, она пошла за купальником, сохшим в ванной, и тут снова ощутила аромат белого нарцисса. Что за чушь! В ее номере никаких цветов не было.

Цветов не было, а запах ощущался — сильный, приторный и вызывавший тошноту. Она лихорадочно пересмотрела стоявшие на полке масла, лосьоны и гели для душа, вылила их в раковину и сполоснула флаконы. Потом перерыла все шкафы и полки: а вдруг предыдущий постоялец оставил где-нибудь букет белых цветов, пропитавших воздух сладким ароматом смерти?

Но букета не было. И тут Офелия, наконец, поняла, что этот запах существует у нее в мозгу. Но почему? Что означали эти белые нарциссы?

Дед Авраам, тот день из далекого прошлого. Офелия сидит у него на коленях. Что случилось?

— Она с детства была бойцом, — гордо сказала миссис Каплан Дэвиду, когда он стал встречаться с Офелией. — Всегда стремилась быть лучшей. Даже в шесть лет.

Борясь с запахом, от которого ей было плохо, Офелия поняла, что ее агрессивность возникла именно в тот момент, когда она сидела на коленях у дедушки.

Внезапно у нее перехватило дыхание. Нужно было выйти на свежий воздух и подумать. Она не хотела терять Дэвида. Единственного мужчину, с которым могла быть слабой и беззащитной. Единственного мужчину, который сумел разглядеть за бравадой амазонки потерявшуюся маленькую девочку. Если Дэвид узнает, что она беременна, он убежит за тридевять земель.

Моля небо подсказать, как ей быть, Офелия взяла купальник и полотенца, надела темные очки и открыла дверь. На пороге с чемоданом в руке стоял Дэвид.

33

Сисси не хотелось идти на обед к Эбби Тайлер. Хотелось сесть на самолет, улететь в Чикаго, войти в номер Эда в «Палмер-хаусе» и спросить Линду Дельгадо, как она смеет красть чужого мужа.

Она узнала номер телефона Линды Дельгадо. Этот номер часто встречался в счетах за тайные телефонные разговоры Эда, даты которых точно совпадали с его остановками в «Палмер-хаусе». Получалось, что Эд звонил ей вечером накануне приезда в город.

Сисси никак не воспользовалась этой новой информацией. Вместо этого она пошла в Вилидж с тайной кредитной карточкой Эда, совершила налет на тамошние магазины, купила новые экзотические товары, на которые раньше и не посмотрела бы, и вернулась в свой коттедж с сумкой, полной шоколадок «Годива», шарфов фирмы «Гермес», духов и ювелирных изделий. Потом она еще немного всплакнула, вытерла глаза и поклялась, что по возвращении домой во всем разберется.

Ясно было одно: детей она Эду не отдаст. Две матери бросили Сисси, но она им не уподобится. Адриана и близнецы будут знать, что такое материнская любовь. Но сначала нужно пообедать с этой Эбби Тайлер. После этого Сисси начнет планировать свою новую жизнь.

Точнее, после того как она переспит с еще одним из здешних фантастических партнеров. Или двумя.

* * *

В отчете частного сыщика было написано: «Ребенок женского пола, родилась в Одессе, штат Техас, 17 мая 1972, продана семье Джонсонов в Рокфорде, Иллинойс. Получила имя Сисси. В 1990 вышла замуж за Эда Уитборо из Рокфорда, Иллинойс».

Обед состоял только из холодных блюд. На столе стояли салат из креветок и мускусной дыни с тайским ореховым соусом, охлажденный картофельный суп и яйца с томатной пастой. Все было сделано для того, чтобы прислуга не могла помешать разговору. Наконец Ванесса привела в бунгало Сисси, представила их друг другу и ушла.

Эбби с колотящимся сердцем смотрела в глаза Сисси и видела глаза бродяги-хиппи тридцатитрехлетней давности. У Сисси была такие же улыбка, смех и ямочки на щеках, как у Джерико, любимого дедушки Эбби, безвременно умершего из-за позора внучки.

Эбби откупорила бутылку охлажденного белого вина и пригласила Сисси за стол. Фарфор и хрусталь искрились; от стоявшей в центре стола вазы с цветами доносился нежный аромат.

— Мисс Николс намекнула, что у вас семейные проблемы, — сказала Эбби, сев рядом и расстелив салфетку. — Надеюсь, ничего серьезного?

— Еще не знаю. Думаю, муж мне изменяет. — Сисси не привыкла делиться своими трудностями с незнакомыми людьми, но в Эбби Тайлер было нечто особенное. Она слушала тебя так, словно это имело для нее значение, и предлагала облегчить душу. — Я знаю, это ужасная новость для любой женщины, но для меня она ужасна втройне.

— Почему?

— Меня удочерили в грудном возрасте. Вилка Эбби застыла на полпути ко рту.

— Удочерили?

Сисси выбрала креветку побольше и окунула ее в ореховый соус.

— Мне сказали об этом довольно рано, но подробности сообщили только тогда, когда я стала старше. Когда мне исполнилось восемнадцать, мать решила, что я должна знать правду. Это многое объясняло. Моя мать была женщиной холодной. Точнее, моя приемная мать. Это не ее вина. Она не могла иметь детей и надеялась, что приемный ребенок пробудит в ней материнский инстинкт. Но этого не случилось. Я всю жизнь чувствовала себя отверженной. И, конечно, первой меня отвергла родная мать.

— Вы этого не знаете, — осторожно сказала Эбби, положив на колени дрожавшие руки.

— Знаю. Моя мать сказала, что меня удочерили незаконным путем.

Эбби сидела как каменная.

— Мать сказала, что в тот день, когда меня привезли мужчина и женщина, мужчина потребовал доплатить, и это возбудило у моего отца подозрения. Родители думали, что удочерение было законным. Но мужчина не отдал им ребенка, пока мой отец не заплатил еще пять тысяч долларов. Он пошел в банк и взял сумму наличными. А потом попытался выведать у этой пары подробности — где я родилась, почему мать решила отказаться от меня, и прочее. Все было тщетно. Но через неделю женщина вернулась и сказала, что еще за пять тысяч сообщит интересующие их сведения…

Она сделала глоток вина; тем временем Эбби изо всех сил старалась сохранить спокойствие. «Скажи мне, — думала она, — скажи, что ты моя дочь!»

Сисси продолжила:

— Женщина дала моему отцу адрес в Одессе, штат Техас, и он полетел туда искать мою родную мать. Там был приют для незамужних матерей, но она уже вернулась домой. Отец заплатил еще и узнал ее адрес. Девушке было всего шестнадцать лет, и родители заставили ее отказаться от ребенка.

Эбби почувствовала, что ее надежда тает, но остановила себя. Они имели дело с торговцами детьми, а таким людям соврать — раз плюнуть.

— Отец не назвал им своего имени и адреса. Сказал только, что не хочет, чтобы девушка передумала и впоследствии предъявила права на ребенка. Она заверила его, что этого не сделает.

— И что же? — не в силах сдержаться, спросила Эбби. — Почему вы так уверены?..

— Когда мне исполнилось восемнадцать, мать сообщила мне все, в том числе и имя моей настоящей матери. Сказала, что не станет меня ругать, если я захочу встретиться с ней. Я так и сделала.

Эбби широко раскрыла глаза.

— Я нашла ее в Далласе. Когда она открыла дверь и увидела меня, я подумала, что она упадет в обморок. Она впустила меня, но из счастливого воссоединения ничего не вышло. Мать была замужем и имела других детей. Она показала мне их фотографии. Ее дочери были очень похожи на моих близнецов. Показала мне свой портрет в возрасте восемнадцати лет; казалось, что на нем я. Но кроме внешнего сходства у нас не было ничего общего. Она никогда не любила меня и не скучала по мне. Поэтому я уехала и больше не вспоминала о ней.

— Мне очень жаль, — сказала Эбби, жалея себя не меньше, чем Сисси. Эта женщина не была ее дочерью.

— Ничего, все к лучшему. За время пребывания в «Роще» я узнала о себе много нового. Оказывается, я сильнее, чем думала. Мисс Тайлер, я не знаю, каким образом сумела выиграть этот конкурс, но ужасно рада, что решила принять приз.

Эбби предложила десерт — шоколадный торт с горячей подливкой, — но Сисси отказалась. Сказала, что съест десерт позже, у себя в коттедже.

После ухода гостьи Эбби съела кусочек торта в одиночестве, чувствуя себя разочарованной и в то же время обрадованной. Сисси — не ее дочь. Значит, остается Офелия. Судя по тому, что знала Эбби, сходство у них имелось.

Но Офелия отклоняла все приглашения, даже приглашение выпить кофе. Эбби посмотрела на часы, решила зайти к Офелии в номер, но тут же вспомнила, что к той приехал жених. Он позвонил утром и попросил зарезервировать ему место на самолете. Сказал, что хочет сделать невесте сюрприз. Поэтому вторжение было нежелательным. Во всяком случае, сегодня. Но можно будет позвонить утром и пригласить обоих на завтрак.

Она отнесла тарелку на кухню, вернулась в гостиную и обнаружила на полу конверт. Его просунули под дверь.

Обычный белый конверт, без имени и адреса. Запечатанный. Эбби хотела открыть его, но тут кто-то постучал в дверь.

Это был Джек. При его появлении Эбби ощутила уже знакомый удар тока.

— Это от вас? — спросила она, подняв нераспечатанный конверт.

— Нет.

Она осмотрела дорожку.

— Вы никого не встретили?

Бернс покачал головой.

— А что?

— Не знаю. Я только что нашла его под дверью. Пожалуйста, входите.

Но он остался стоять на пороге.

— Я хотел извиниться за свое утреннее поведение. Нельзя было так обращаться с вами. Я рассердился и сорвал зло на вас.

По возвращении из поездки в пустыню Джек хотел отправиться прямо к Эбби и послушать ее акцент. Но хозяйка курорта занималась неотложными делами, требовавшими ее внимания, а вечером с кем-то обедала.

Может быть, она нарочно избегала его?

Оставалось только одно. Он пошел к ее бунгало и постучал в дверь.

Теперь она смотрела на него снизу вверх. В ее глазах мерцал лунный свет. «Теплый лунный свет, — подумал Джек. — Только Эбби Тайлер способна сделать лунный свет теплым».

— Вам не за что извиняться, — ответила она. — С вашей сестрой случилось ужасное несчастье. Я понимаю, как вам тяжело говорить об этом.

Да, Зеб был прав; в ее речи чувствовался едва заметный южный акцент. Складывалось впечатление, что Эбби пыталась от него избавиться.

В коттедже Джека ждал факс из окружного архива, сообщавший, что прежнего владельца «Рощи» звали Сэмом Страйкером. За этим последовал короткий телефонный звонок в бюро записи актов гражданского состояния, и Бернс получил все, что ему требовалось. Сэмюэл И. Страйкер и Эбилин Тайлер. Поженились в магистрате округа Лос-Анджелес в 1988 году.

В качестве места ее рождения был указан Бейкерсфилд, штат Калифорния, но звонок в тамошний магистрат позволил выяснить, что рождение ребенка с таким именем у них не зарегистрировано. Должно быть, она родилась в каком-то другом месте, которое держала в тайне.

Она советовала ему с кем-нибудь поговорить о Нине, говорила, что знает замечательного утешителя, а Джек вслушивался в ее слова. В слова человека, который преодолел свой акцент. Нет, это не южный акцент, решил он. Не совсем. Он готов был поклясться, что так говорят в техасском захолустье. И внезапно все встало на свои места.

Эбилин. Тайлер. Два техасских городка.

— Ну, вот и все, — сказал он. — Я только хотел попросить прощения. — Когда Эбби пригласила его войти, он снова заметил письменный стол с лежавшими на нем папками. Почему она продолжает лгать, что не знает Нину? Она не только знала его сестру, но собирала на нее досье. Хотелось задать вопрос в лоб, но это могло помешать его расследованию. А вдруг Тайлер связана с убийцей? Она предупредит этого человека, а потом ищи-свищи…

Поэтому Джек сказал «спокойной ночи» и ушел. Ему не терпелось избавиться от ее чар, но в то же время хотелось остаться и поддаться им. Эбби смотрела ему вслед и думала о своей растущей тяге к Джеку, желании помочь ему излечиться, об Офелии, которая была ее дочерью, о том, что через два дня она улетит из «Рощи», и о том, что ее ждет пугающее и незнакомое будущее.

Она закрыла дверь и только тут вспомнила про таинственный конверт. Вскрыв его, Эбби обнаружила вырезку из свежей газеты. Она нахмурилась и прочитала:

«Как нам сообщил в понедельник департамент исправительных учреждений штата Калифорния, Даррел Джексон, бежавший из тюрьмы тридцать два года назад, был арестован на прошлой неделе в Мэриленде».

Когда смысл статьи дошел до нее, Эбби бросило в холодный пот.

«Шестидесятидвухлетний Джексон был одним из самых долго разыскивавшихся беглецов. Он отсидел немногим больше пяти месяцев из полученного срока в пятнадцать лет…»

Эбби пробежала взглядом заключительные строки статьи:

«Теперь остались только два человека из калифорнийской тюрьмы, которые скрываются дольше Джексона. Один сбежал в 1965-м, а другой в 1966-М. Согласно официальным данным, полиция разыскивает еще 296 бежавших».

Когда Эбби увидела внизу сделанную красными чернилами надпись: «ТЫ СЛЕДУЮЩАЯ», в ее жилах застыла кровь.

34

— О мужчине можно судить по тому, как он обращается с женщиной в постели. Поверь мне, Коко, этот малый — псих!

Внезапно Коко проснулась и уставилась в темноту, пытаясь понять, где она находится. Нащупав выключатель лампы на тумбочке, она зажгла свет и посмотрела на часы. Восемь вечера. И тут Коко все вспомнила: она задремала, пытаясь избавиться от головной боли. Но сон заставил ее вспомнить неприятный случай, который казался давно забытым. Сестра как-то рассказала ей о мужчине, с которым встречалась. Этот человек делал с ней в спальне ужасные вещи. Коко затошнило от одного воспоминания.

И тут она подумала: «Кенни себе такого не позволил бы».

Она пошла в ванную. Нужно было решить, где пообедать, но у нее из головы не выходила фотография Кенни весом в сто семьдесят килограммов, стоящего рядом с кабинкой фуникулера и ничуть не похожего на нынешнего.

Измученный человек, боящийся мира и собственной слабости. Человек, в отличие от всех прочих, не способный избавиться от отвратительных воспоминаний… Коко представила себе, что она помнит все гадости, все плохое и страшное, что с ней было, и похолодела от ужаса. Это свело бы ее с ума. Ей захотелось обнять Кенни и сказать ему, что все будет в порядке. Она будет всю ночь и все оставшиеся дни заниматься с ним любовью, нежно и неторопливо, и целовать не отрываясь.

Но Кенни никогда не уедет отсюда. А какое у них здесь будущее?

Стоя под душем, Коко приняла решение. Сегодня вечером она плюнет на несговорчивый кристалл и пойдет искать Кенни. Угостит его кофе и объяснит, почему продолжает избегать. Даст совет, заставит вернуться в мир, отправиться в Швейцарию и помочь открыть средство от болезни Альцгеймера.

Почувствовав себя намного лучше (было приятно снова владеть собой), Коко вытерлась, просушила волосы, слегка подкрасилась, надела просторные парусиновые леггинсы, трикотажный топ и набросила сверху тунику, расшитую бисером.

Она была готова.

* * *

Кенни, надеялся, что Коко придет, и искал ее в переполненном фойе, как вдруг заметил парочку на другой стороне искусственного водопада. Парочка самозабвенно целовалась.

«Мы будем целоваться не рядом с водой, а под ней».

Эта мысль удивила его. Обычно Кенни пытался не фантазировать, потому что иногда фантазии тоже становились воспоминаниями. Но он ничего не мог с собой поделать. Он четко видел, как это произойдет.

Он идет через лес в направлении Сан-Франциско. Тишина, вокруг ни души. Внезапно впереди слышится шум, грубый хохот и треск моторов. Пробравшись сквозь деревья, он видит поляну, на которой три байкера колесят вокруг пешей туристки. Она размахивает палкой, но это только еще больше веселит мерзавцев.

Ее шляпа слетела, обнажив густые кудри винного цвета. Эта женщина может постоять за себя, но с тремя хулиганами ей не справиться. В ту же секунду Кенни сбрасывает с плеч рюкзак и бросается на них. Он — обладатель черного пояса по карате и без труда расправляется с бандитами. Те бросаются наутек. Потом он поворачивается к женщине, которая стоит на коленях и потирает ушибленный локоть.

— Позвольте помочь вам, — говорит он, тая при виде ее полных губ.

— Как я могу отблагодарить вас? — шепчет женщина, принимая протянутую руку. Ее зовут Коко. Она говорит, что осталась жива только благодаря его храбрости.

Они покрыты грязью и облеплены листьями, а день становится все более жарким. В лесу влажно и душно. Кенни знает место, где они могут искупаться.

До бухты рукой подать. Когда они добираются туда, Коко без стеснения сбрасывает себя одежду и бежит к воде. Ее большие груди покачиваются в такт движениям, и это возбуждает Кенни. Она оборачивается и манит его к себе. Соски у нее розовые, талия узкая, а бедра широкие и соблазнительные. Настоящая Мать-Земля. При виде его восставшего члена ее глаза расширяются. Кенни идет к ней, медленно входит в воду, пока та не скрывает его по пояс.

Коко протягивает к нему руки и говорит:

— Я еще никогда не встречала такого сильного и смелого мужчину.

— Пустяки, — отвечает он, привлекает ее к себе и наслаждается прикосновением твердых сосков к обнаженной груди. Под водой член проникает между ее ляжками; Коко ахает и улыбается.

— Я никогда не видела такого владения боевым искусством, — говорит Коко, поглаживая его мускулистую грудь. Ее дыхание учащается, на щеках появляется румянец.

Кенни обхватывает ладонями ее пышные ягодицы и прижимает Коко к себе.

— Искусством любви я владею не хуже, — говорит он.

Она смеется и вдруг целует его, крепко и властно, проникая языком в рот. Длинные красные ногти вонзаются в его спину. Это несказанно возбуждает Кенни. Он чувствует себя диким животным.

Внезапно Коко вырывается из его объятий, погружается в воду и берет его член в рот. Контраст между холодной водой и теплыми губами настолько силен, что Кенни ахает. Это так эротично, что можно сойти с ума. Она выныривает, чтобы сделать глоток воздуха, и только тут Кенни тоже переводит дух. Ее груди — настоящее пиршество; он мог бы ласкать их весь день.

Но они плывут к водопаду, ледяные капли которого приятно охлаждают разгоряченную кожу. Кенни ласкает ее пальцем. Внезапно Коко выпрыгивает из воды, обхватывает ногами его бедра и тянет в другой мир, под гремящие струи водопада. Ее груди прижимаются к его лицу…

— Эй!

Кенни пришел в себя. Он стоял у дверей клуба «Ява», где только что закончилось представление, и смотрел на шедшую к нему Коко.

— Я надеялся, что вы придете, — пробормотал он. Лицо Кенни пылало. А вдруг Коко настолько проницательна, что сможет понять, каким фантазиям он только что дал волю? — Меня немного смутило то, как мы расстались. Нас прервали те молодые женщины…

— Все в порядке, — ответила Коко, ощутив его флюиды и внезапно почувствовав ответное покалывающее тепло.

— Это магия сцены. — Кенни откашлялся и отошел на шаг назад, как будто ему не хватало воздуха. — Такие представления оказывают на людей сильное действие. Женщины обожают артистов. Но если бы я был водопроводчиком, они сказали бы друг другу: «Ну и шнобель у этого малого!»

Коко засмеялась. Смокинг не успевшего переодеться Кенни напомнил ей о костюме с блестками, так что смех прозвучал слегка истерически. А вдруг этот артист способен проникнуть в ее мысли?

Он предложил ей руку.

— Позвольте угостить вас чем-нибудь.

Они пошли к бару, расположенному как раз напротив двойных дверей с вывеской «Церемониальный зал». Увидев изумленные глаза Коко, Кенни сказал:

— По заказу клиентов сюда приезжает мировой судья и проводит обряд бракосочетания. Именно это сейчас и происходит.

Коко заказала большой стакан «май-тай» и задумалась. С чего начать? Она не хотела, чтобы Кенни считал это свиданием и рассчитывал на нечто большее. Она пришла объясниться.

— Кенни, вы никогда не уезжаете из «Роши»? — спросила она, пытаясь облегчить себе задачу.

— Хотите услышать страшную историю? — сказал он, глядя на ее буйные кудри так, словно желал прогуляться в них как в джунглях. — Три года назад я приехал сюда на собственной машине. А потом никуда не ездил шесть месяцев, потому что сидел на диете и сбрасывал вес. Затем я решил взять выходной, съездить в Палм-Спрингс, сходить в кино и пройтись по магазинам. Но вместо этого очутился в кондитерской. Как заправский алкоголик. Потом я сидел в машине и обжирался шоколадом и орехами в сахаре. Окончательно потерял над собой власть. С тех пор я никуда не выезжал. Моей машиной пользуются другие служащие. Потому что я боюсь.

— Но вы можете помочь себе. Можете уехать, отправиться в Швейцарию и достойно использовать свой дар.

Он негромко засмеялся.

— Кенни, вы мудрый? — внезапно спросила Коко.

— Что?

— Вы считаете себя мудрым человеком?

— Странный вопрос… Почему вы его задаете?

— Потому что таков мой суженый. Он мудр. Это сказал мне кристалл.

— Вы шутите?

— Если бы! Кенни, вы мне нравитесь. Мне давно так никто не нравился. Но у нас нет будущего. Если бы оно было, я бы знала! Послушайте, — заторопилась она, стремясь как можно скорее покончить с этим делом, — у меня был жених. Мы жили вместе и были обручены. Строили планы, подбирали себе дом и даже придумывали имена будущим детям. В общем, все было серьезно. Ему предстояла командировка в Лондон. Я заглянула в хрустальный шар, увидела, что самолет падает в океан, и стала умолять его отказаться от поездки. Встреча была очень важной. После нее моего жениха ожидало большое повышение. Но я так испугалась и устроила такую истерику, что он поверил мне и никуда не полетел.

Кенни ждал продолжения. Тут двери раскрылись, и из церемониального зала донеслась музыка.

— Самолет не упал, — громко сказала Коко, перекрывая звуки «Свадебного марша» Мендельсона. — Благополучно долетел до Лондона. Мой жених не получил повышения, и мы расстались. Не из-за повышения, а потому что он сказал, что не может жить с человеком, который каждый день предсказывает будущее и строит свою жизнь в соответствии с указаниями какого-то куска хрусталя. Я не могла его винить. Эта история стоила мне очень дорого. После нее я дала клятву не заводить прочных связей.

— Значит, вы собираетесь прожить в одиночестве до конца жизни? — Из дверей зала начали выходить люди с пакетами конфетти.

Коко покачала головой.

— Это решит кристалл.

— Коко, ваш кристалл — такая же пагубная привычка, как моя привычка к сладкому.

— Нет. — Она встала и отошла от стойки. Когда из церемониального зала вышли новобрачные, в фойе раздались аплодисменты. — Кенни, меня тянет к вам. Когда вы прикасаетесь ко мне, я чувствую удар тока, но вы — не он.

Кенни разозлился.

— Забудьте вы про этот проклятый кристалл!

— Не могу! Человеку, которого я ищу, суждено прожить со мной до самой смерти. А наша связь рано или поздно закончится. Но еще одного разрыва я просто не вынесу.

— Ради бога, Коко, все когда-то кончается — любовь, жизнь и даже само время. Нельзя же из-за этого отказываться от жизни!

Коко отвернулась. Кенни хотел ее удержать, и в это время их окружила толпа, высыпавшая из зала. Люди смеялись, выкрикивали поздравления и обсыпали новобрачных конфетти.

— Коко, пожалуйста, не уходите. Мы еще недоговорили. Она потянулась к нему, но их разделила веселая толпа.

Кенни рванулся к ней. Испуганную и смеющуюся Коко оттеснили в сторону.

Кенни добрался до нее только тогда, когда толпа рассосалась.

— Наверно, хорошая будет пара… — начал он. Тут мимо Коко протиснулся какой-то мужчина, столкнулся с ней плечами и быстро ушел. А потрясенная Коко застыла на месте.

— Что случилось? — спросил Кенни.

— Один из этих людей… Этот человек… — Глаза Коко стали огромными. — Этот человек хочет кого-то убить!

— Что? — Кенни посмотрел вслед толпе, большая часть которой уже вышла на улицу. — Какой человек?

— Не знаю. Все произошло так быстро… Но я почувствовала это. Я уверена. Он собирается совершить убийство. Кенни, мы должны кому-то сказать об этом!

Через пять минут они сидели в помещении охраны. Коко держала в руках бокал с бренди, ее зубы стучали от страха.

— Я никогда не ощущала ничего… более ужасного… Эбби и руководство охраны выслушали ее рассказ с недоумением.

— Вы уверены? — спросил Элиас Саласар. — Может быть, вы что-нибудь случайно услышали и…

— Я почувствовала. Никаких слов не было.

— Мисс Маккарти — экстрасенс, — объяснила Эбби. — Она сотрудничает с полицией. — Ее лицо было бледным от страха, от обычного румянца не осталось и следа. Но рассказать о газетной вырезке и словах «ты следующая» она не могла. Неужели Коко столкнулась с человеком, который сунул конверт ей под дверь?

— Мне стало ужасно холодно, — сказала Коко. Кенни стоял рядом, положив руки ей на плечи. — Казалось, я проснулась в чьем-то кошмарном сне.

Саласар сел, посмотрел ей в глаза и мрачно сказал:

— Вы уверены, что у него на уме было убийство? Может быть, он просто разозлился на кого-то до такой степени, что ему захотелось убить этого человека?

Коко покачала головой и двумя руками поднесла бокал к губам. Бренди приятно согревал пищевод и желудок.

— Там не было гнева. И вообще никаких эмоций. Все было рассчитано. Как в мозгу профессионального киллера.

— Вы можете сказать, кто является его целью? Коко снова покачала головой, и ее затрясло.

— Нам может помочь любая мелочь. Вы не почувствовали, как он собирается совершить убийство?

— Думаю, с помощью пистолета… Да, пистолета.

Саласар посмотрел на Кенни.

— Вы видели этого человека?

— Нет, но я могу описать всех, кто выходил из зала.

Саласар знал о даре Кенни.

— Мне понадобится составить список гостей.

— Я не уверена, что он вышел из зала, — пробормотала Коко. Она была измучена. Иногда прозрения полностью лишали ее сил. — Теперь я могу вернуться в свое бунгало?

— Да, конечно, — сказала Эбби. — Вас проводит один из охранников.

— Нет, не нужно, — буркнул Кенни. — Я сам провожу мисс Маккарти.

Они молча пошли к коттеджу, а когда добрались до входной двери, Коко сказала:

— Мне плохо. Едва я почувствовала его мысли, как мне показалось, что я сама задумала убийство.

Они с Кенни стояли в свете фонаря, не замечая спрятавшегося в кустах человека, который шел за ними следом, а теперь наблюдал и слушал. Человека с пистолетом.

Лицо Коко было белым, как у призрака, глаза напоминали два темных отверстия. Она дрожала. Кенни подумал, что теперь она ничем не напоминает ту женщину, которая встала во время представления и дерзко сказала: «Я следующая».

— Эй, — пробормотал он, привлек ее к себе и крепко обнял. Руки Коко мертвой хваткой вцепились в его рубашку. Она дрожала в его объятиях, как испуганный котенок. И тут Кенни не выдержал. Он не собирался целовать Коко, пользуясь ее беззащитностью, но тело его не слушалось. И Коко ответила на его поцелуй. Ее губы были горячими и влажными, руки сами обвили его шею и заставили Кенни опустить голову.

— Я боюсь, — прошептала она.

Кенни бережно взял ее лицо в ладони и сказал:

— Коко, я нашел решение нашей проблемы.

— Решение?

— Выходи за меня замуж, — сказал он, не догадываясь об улыбке, появившейся на губах человека, который прятался в тени.

35

Эбби Тайлер хотела угостить ее шоколадным тортом со взбитыми сливками и горячей подливкой. Вернувшись в свое бунгало, Сисси решила позвонить в группу обслуживания и заказать такой же. Добавив к заказу бутылку «Кристалла», она пошла в ванную и открыла горячую воду.

Вскоре заказ доставили. При виде торта у Сисси потекли слюнки, и она решила: «Гулять так гулять, черт побери!»

Убедившись, что ванна наполнена, она зажгла свечу, открыла бутылку шампанского, наполнила два бокала и поставила их на мраморный бортик. Когда Сисси была готова сбросить с себя пеньюар и залезть в воду, послышался какой-то звук. Она обернулась и увидела на пороге незнакомца. Дьявольщина, как он сумел войти?

Она затаила дыхание, глядя на мужчину, стоявшего на другом конце комнаты. Мужчина в черном костюме в полоску, высокий, стройный, смуглый, казался опасным.

— Кто вы?

— Сотрудник службы безопасности, — сказал он, обвел взглядом ее тело и уставился на грудь. — Начальство прислало проверить, все ли у вас в порядке. — Он расстегнул пиджак, и Сисси ахнула, увидев заткнутый за пояс пистолет.

Когда незнакомец подошел ближе, она заметила темные зрачки карих глаз, длинные ресницы и пышную темную шевелюру. На мускулистую шею падала тень лепного подбородка. Сисси посмотрела на пистолет, у нее заколотилось сердце.

— Такая красивая женщина, — твердо и властно сказал он, — не должна принимать ванну в одиночестве. Всякое может случиться.

Он протянул руку и распахнул ее пеньюар. Ощущение было настолько эротичным, что у Сисси захватило дух. Мужчина взял бокал с охлажденным шампанским, сделал глоток, а потом протянул второй бокал ей. Пока женщина пила, он наклонил свой бокал так, что вино потекло на ее обнаженные груди. Холод заставил ее вздрогнуть; соски инстинктивно напряглись.

Незнакомец сделал шаг назад и, не сводя с нее глаз, расстегнул пиджак и рубашку. При этом пистолет продолжал торчать за поясом. Сисси не могла отвести от него взгляд. До сих пор она видела оружие только в кино. Когда рубашка упала на ковер, мужчина расстегнул ремень и «молнию». Брюки упали сами собой, но пистолет незнакомец подхватил. Несколько секунд он держал оружие в руке, словно раздумывая, не воспользоваться ли им, но потом положил на пол. Наконец он спустил трусы, переступил через них, и сильные бедра отразили пламя свечи. При виде его восставшего члена сердце Сисси остановилось.

Одним плавным движением он обнял ее за талию, привлек к себе, прижался губами к губам, снял с нее пеньюар и бросил его на ковер. У его губ был вкус дорогого шампанского. «Неужели у всего остального вкус такой же?» — невольно подумала Сисси.

Сильные мужские руки подхватили ее и опустили в горячую воду, язык проник в рот. Вода перелилась через край ванны и потекла на толстый розовый ковер, он прижал Сисси спиной к мраморной стенке, раздвинул ей ноги, встал на колени между ними и взял ее сосок в рот. Она застонала. Пальцы Сисси впились в его мускулистую спину. Она закрыла глаза и представила себе копов, которые гоняются за убийцами по мокрым улицам, а по ночам допрашивают арестованных в темных прокуренных помещениях.

Губами и языком она помогла ему надеть презерватив, розовый, с клубничным вкусом.

Мужчина взял Сисси за талию, овладел ею и двигался до тех пор, пока их не окутал ароматный пар. Она обхватила его руками и ногами, закрыла глаза и полностью отдалась наслаждению. Пистолет лежал совсем близко. Он и пугал ее, и очаровывал. Когда Сисси выгнула спину и испустила крик, незнакомец тоже позволил себе кончить; они сжали друг друга в объятиях и достигли оргазма одновременно. Потом, тяжело дыша, Сисси разжала руки и опустилась в воду.

Незнакомец оделся, взял пистолет и ушел, не сказав ни слова. Счастливая Сисси закрыла глаза и довольно улыбнулась.

Так вот каких фантастических любовников сулила ей «Роща»!

* * *

Возвращаясь в общежитие для служащих, Пьер жалел, что не может остаться на ночь в одном из коттеджей для отдыхающих. Но такова была цена работы под прикрытием. Он насвистывал какую-то мелодию и надеялся, что на этот раз заказчик не станет торопиться с сигналом. Пьер выполнил множество заказов своего босса, но ни один из них не был таким приятным.

Что ж, по крайней мере, теперь он знал, кто станет его мишенью. Эбби Тайлер. Увидев у ее дверей охранника, он улыбнулся. Это старушке не поможет. Интересно, что было в конверте, который он сунул ей под дверь, перед тем как зашел в ванную к даме? Наверно, это было что-то важное, потому что теперь Эбби Тайлер стояла у слабо освещенного окна и смотрела на звезды. «Наверняка думает о послании в конверте», — решил Пьер и пошел дальше.

Четверг

36

— Ты уверена, что все будет в порядке? — спросила Эбби, встревоженная решением Ванессы остаться в «Роще».

Разговор шел о вырезке из газеты, которую сунули под дверь Эбби. «Ты следующая». Ее обнаружили. Рано или поздно анонимный отправитель придет к ней с требованием денег или ордером на арест. Эбби уже собрала свой старый чемодан и была готова отправиться в путь в любую минуту. Ее всегда утешала мысль о том, что Ванесса сумеет позаботиться о «Роще».

Но сейчас это было слишком опасно.

— Полиция знает, что я сбежала с негритянкой, — сказала Эбби, замазав тени под глазами. Она не спала всю ночь. — Все знают, что мы с тобой дружим много лет. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы обо всем догадаться. Им нужно только одно: твои отпечатки пальцев. Ты не сможешь доказать, что не находилась за рулем, когда кто-то ограбил винный магазин и убил двух человек. Как ты докажешь, что в тот момент тебя в машине уже не было? — Эбби положила ладонь на руку подруги. — Пожалуйста, Ванесса, ради меня. Бежим вместе.

Но Ванесса скрестила руки на груди и вздернула подбородок.

— Никуда я не поеду! Ты создала этот курорт, и я не позволю руководить им чужим людям. Они камня на камне не оставят. — Затем ее тон смягчился. — Но тебе здесь делать нечего. Это слишком опасно. Уезжай, пока есть такая возможность. Я обо всем позабочусь.

Эбби покачала головой. Она должна встретиться с Офелией Каплан. Если Каплан не знает, что ее удочерили, Эбби ничего ей не скажет. Ей будет достаточно и того, что ее дочь живет хорошо, что она счастлива и окружена любовью. А потом Эбби уедет из «Рощи» и даже не оглянется напоследок.

— Ладно, я иду к Офелии. Пожелай мне удачи. — Они обнялись.

* * *

Всю ночь Офелия и Дэвид то спорили, то занимались любовью. Измученный Мессер уснул только на рассвете.

Офелия изложила ему все свои страхи, все доводы против абортов, обвиняла себя, обвиняла его и своих предков. Но так и не решила, что ей делать с беременностью.

Дэвид предлагал поехать прямо к врачу Офелии и сделать амниоцентез. Если ребенок нормальный, то пусть живет. У них родится мальчик или девочка, вот и все.

— А если результат анализа на синдром Тая-Сакса окажется положительным? — крикнула она.

Дэвид предпочел отделаться поговоркой «там видно будет».

В открытое окно врывались первые рассветные лучи (слава богу, она выяснила, что голограмму Эйфелевой башни можно выключить), а Офелия стояла и смотрела на Дэвида, спавшего в роскошной кровати.

Увидев его вчера на пороге своего номера, она рассердилась и в то же время испытала облегчение.

— Когда в понедельник вечером ты умчалась на машине, я понял, что тебя что-то тревожит, — сказал он. — И на мои звонки ты не отвечала.

Офелия не заметила лампочку автоответчика. Она извинилась за невнимательность, но поняла, что Дэвид вкладывает в это более глубокий смысл. Она хотела сказать ему, что все в порядке, и отправить восвояси, но этот мужчина, который сумел проломить окружавшую ее стену, был таким красивым и таким заботливым, а Эбби Тайлер так старалась забронировать ему место на вечерний рейс из Лос-Анджелеса («Удивительно любезная дама», — сказал о ней Дэвид), что Офелия наконец сдалась и впустила его.

Он выслушал новость о беременности спокойно и внимательно, как подобает психоаналитику, спросил, что об этом думает Офелия, а потом изложил собственное мнение. Если Дэвид и испугался, то не показал виду. И если подозревал в случившемся подсознательное желание Офелии забеременеть (Офелия всегда читала инструкции к лекарствам и должна была знать, что тетрациклин Ослабляет действие оральных противозачаточных), то не высказывал их. Он не стал выяснять, почему Офелия не прошла генетический тест, как сделали все остальные члены их семей (именно тогда Дэвид и узнал, что он является носителем); однажды он уже намекнул, что Офелия не хочет признать себя несовершенной. Ночью об этом было сказано очень мало, но сейчас, когда Офелия стояла над ним, следила за тем, как он спит, когда ее кожа еще помнила его прикосновения, ей казалось, что Дэвид прав. Наверно, она действительно боялась показаться дефективной. Возможно, он был прав и насчет подсознательного саботажа. Может, и так, какая разница?

Офелия была готова спросить Дэвида о том, почему запах белых нарциссов, который она случайно вдохнула вчера вечером, стал мерещиться ей повсюду. Но эту проблему можно было отложить до другого раза.

Сейчас намного важнее была беременность.

И что с ней делать.

Офелия спокойно почистила зубы, умылась, надела выцветшие джинсы, рубашку с длинными рукавами (по утрам в пустыне было холодно), туристские ботинки, темные очки и шляпу и ушла, оставив ему записку: «Мне надо подумать. Скоро вернусь».

С тех пор прошло шесть часов, а ее все еще не было.

* * *

— Эбилин Тайлер, — сказал Джек по телефону своему другу из судебно-медицинской лаборатории. — Думаю, она родилась в Техасе. Поищи тех, кто родился в 50-х годах в Эбилине и Тайлере, штат Техас.

Джек положил трубку, посмотрел на утреннее солнце, заливавшее светом обнесенный стеной сад, и задумался.

Он получил отпечатки пальцев Эбби, но не улетел в Лос-Анджелес и теперь пытался понять причину, помешавшую ему. Джек твердил себе, что сделал это ради Нины, но пришло время посмотреть в лицо фактам. Причиной того, что он остался здесь, была сама Тайлер. Она притягивала его, и справиться с этим было невероятно трудно.

Но сейчас это было необходимо. Что бы ни нарыл его друг из лаборатории, Джек немедленно отвезет сведения в полицейский участок Лос-Анджелеса. Там он и восстановит свое душевное спокойствие.

Он сунул пистолет в кобуру, надел кожаную куртку и пошел искать Эбби Тайлер.

* * *

Думая об Офелии, она быстро шла по дорожке, свернула за угол птичника и едва не столкнулась с Джеком.

— Детектив! — О Джеке она думала тоже. Этому человеку было плохо, и ей хотелось помочь ему.

— Как хорошо, что я вас встретил, — сказал он. — Меня срочно вызывают, так что я уезжаю.

— Но коттедж забронирован за вами до субботы, — возразила она, думая, что потом она больше никогда его не увидит.

Он отвел глаза.

— Ничего не поделаешь. Буду очень признателен, если вы отправите меня ближайшим рейсом.

* * *

Дэвид сходил с ума от беспокойства. Где Офелия?

Нацарапав записку на случай, если она вернется в его отсутствие, он пошел искать дежурного. Дежурный проводил его к Эбби Тайлер, которая стояла у птичника и разговаривала с мужчиной в кожаной куртке.

— Доктор Мессер? — удивилась она.

— Мисс Тайлер, я волнуюсь. Боюсь, с моей невестой что-то случилось. Офелия рано утром ушла на прогулку и до сих пор не вернулась. Это на нее не похоже.

Эбби испугалась, но не подала виду. Зеб говорил, что в последние дни койоты ведут себя непривычно активно.

— Я уверена, что все в порядке. Маршруты в окрестностях курорта безопасны и хорошо размечены.

— Вы меня не поняли. Она беременна.

Эбби вынула из кармана рацию и сказала Ванессе:

— Передай Зебу и охранникам. Пусть возьмут все транспортные средства, которые смогут найти, и отправляются на поиски. — Эбби повернулась к Джеку. Ее лицо побледнело, голос дрожал. — Детектив, я забронирую место, как только смогу.

— Не к спеху, — ответил он. — Я присоединяюсь к поисковой группе.

37

Проснувшись, Сисси улыбнулась и потянулась. Еще никогда в жизни ей не было так хорошо.

Вчера вечером Сисси пообедала с Эбби Тайлер, вернулась к себе в бунгало и заказала два особых десерта: шоколадный торт и охранника с пистолетом. И проснулась солнечным утром в четверг с мыслью о предстоящем вечере. Может, попробовать что-то новенькое? Например, сходить в одну из этих фантастических гостиных?

Но сначала нужно кое-что закончить.

Она хладнокровно набрала номер телефона. Трубку сняли после первого гудка.

— Линда Дельгадо.

— Мисс Дельгадо, это Сисси Уитборо. Жена Эда. — Она сделала паузу, позволяя собеседнице переварить новость. — Я знаю, что Эд встречался с вами.

Последовало легкое замешательство.

— Да.

— Так вот, я хочу, чтобы вы знали. Можете забирать его. Я подаю на развод. — Сисси положила трубку, ощущая грусть и облегчение одновременно. Она все еще любила Эда: нельзя выбросить на помойку пятнадцать лет любви, брака, общих детей и общие воспоминания. Но на дворе стояло новое утро, а она была новой Сисси. Телефон зазвонил почти сразу. Это был Эд.

— Мне только что позвонила Линда. О боже, Сисси, как ты узнала?

— Тайные банковские счета, распечатки с кредитных карточек, квитанции отелей. Ты думал, я никогда не узнаю? — Он был ей отвратителен.

— О Господи…

— Эд, ответь мне только на один вопрос. У тебя с ней был роман?

— Сисси…

— Скажи честно. Да или нет.

— Да… Был…

Она с трудом проглотила слюну.

— Тогда нам с тобой больше говорить не о чем. Не сейчас. Не по телефону. Поговорим, когда вернусь.

— Сисси, подожди…

Телефон звонил весь день, но Сисси в бунгало не было. Она ходила по курортным магазинам и за все расплачивалась тайной кредитной карточкой Эда.

38

Черт побери, куда ее занесло?

Офелия, погруженная в свои мысли, шла быстро и вдруг обнаружила, что она далеко от «Рощи». Так далеко, что курорта не видно. А солнце стоит прямо над головой, так что понять, где север, юг, восток и запад, невозможно.

Решив отдохнуть, она села посреди необычных скал и открыла бутылку с водой. Как только солнце выйдет из зенита, она сориентируется и вернется на курорт.

Офелия с удивлением поняла, что испытывает сексуальное возбуждение — то ли разбуженные беременностью гормоны, то ли пустыня. Все вокруг выглядело так, словно она совершила путешествие во времени. Она представила себе американских туземцев, тысячу лет назад устремившихся на запад в поисках воды и пастбищ. Считалось, что племя анасази таинственно исчезло. А вдруг это не так? Она закрыла глаза и подняла лицо к небу. Тело требовало отдыха. Молодая женщина сбросила рюкзак, поставила рядом бутылку с водой, расстегнула рубашку и обнажила плечи.

Дыхание ветра было эротичным. Оно заставляло ее думать о Дэвиде, вспоминать прикосновения его пальцев. Груди заныли. Офелия сняла лифчик, закрыла глаза и позволила солнцу и пустыне заключить ее в древние объятия. Внезапно ей захотелось раздеться догола, побегать среди дюн и ощутить, как на обнаженную кожу падает тень краснохвостого ястреба. Захотелось, чтобы у нее были длинные волосы, падающие на голую спину и щекочущие ее во время бега. Представив себя такой, она встала, запрокинула голову, закрыла глаза и раскинула руки, открывая себя злым и добрым духам и сексуальной энергии земли.

Перед ней возникает Дэвид — другой Дэвид, пришедший из первобытной эпохи, меднокожий, длинноволосый, в набедренной повязке из оленьей шкуры. Этот воин ничего не знает о костюмах в полоску и кушетках психоаналитиков. Он привязан к земле и живет в ладу с природой. Его потребности просты и примитивны: охотиться и спариваться.

Он держит копье с окровавленным наконечником и тяжело дышит, словно пробежал марафон. Смотрит на Офелию голодным взглядом, пригвождая ее к месту.

Да…

Запах его пота, острый и сильный, щекочет ее ноздри. И еще один запах — животный. Она никогда не ощущала такого желания.

Дэвид срывает с себя набедренную повязку, и Офелия видит, насколько он мужествен. Что ж, она покажет ему, насколько она женственна. Она заставляет Дэвида лечь на горячую землю, сбрасывает с себя рубашку из оленьей шкуры, садится на него верхом, следит за его лицом и опускается на мужской член. Дэвид стонет от наслаждения. У нее такие сильные ляжки, что она может скакать на нем вечно.

Но Дэвид снимает ее с себя, кладет на спину и перехватывает инициативу.

Он кладет ладонь на ее живот, словно поклоняясь живущему там волшебству. Они создали жизнь. Они близки богам. Нежность воина удивляет ее. Это не то неистовое совокупление, в результате которого был зачат ребенок; теперь Дэвид мягок и заботлив. Мерно двигаясь взад и вперед, он опускает руку, касается волшебного места, доводит ее до оргазма, а затем кончает сам. После этого оба смеются, обнимаются и благодарят богов за солнце и небо.

Офелия открыла глаза, прищурилась и обвела взглядом безбрежные желтые пески, испещренные скалами, кактусами и саксаулом. Ее любовь к Дэвиду стала еще сильнее: этот мужчина не только ее равноправный партнер, но еще защитник и воин. Теперь она понимает, что жизнь устроена очень просто и даже примитивно. Она позволила себе включиться в гонку, которая не стоила того, чтобы в ней участвовать. Теперь Офелия знала, почему она приехала в «Рощу». Потому что все ответы на ее вопросы находились здесь.

Офелия потянулась за рубашкой и посмотрела на горизонт. Насколько далеко она зашла? Тут не было ни телеграфных столбов, ни дорог, ни указателей. Нужно было оглядеться по сторонам. Она полезла на скалу, но поскользнулась, потеряла равновесие и полетела головой вниз между скалами, которые были старше самого времени.

39

Через три часа поисковая группа вернулась ни с чем. Офелия как сквозь землю провалилась.

Кенни знал о пропавшей курортнице и хотел присоединиться к поискам, но его тревожила Коко. Вчера вечером она проникла в сознание хладнокровного убийцы. Когда Кенни уходил от нее, она была так измучена, что он провел бессонную ночь, беспокоясь за нее.

Вооруженный человек, который вскоре пришел из офиса охраны и терпеливо ждал, пока они попрощаются, больше не стоял у ее коттеджа. И на звонок в дверь она не отвечала.

Где же она?

Вчера вечером, стоя на этой ступеньке, он сделал ей предложение. Сначала она была ошарашена и сказала, что он сошел с ума. Но, поняв, что он говорит серьезно, нахмурилась. Потом пожелала ему спокойной ночи, заверила, что все будет в порядке, что она хочет побыть одна, и ничего не ответила.

Но Кенни сдаваться не собирался.

Пробившись сквозь кустарник, окружавший маленький коттедж, он нашел окно с незадернутыми шторами, заглянул в него и увидел Коко, выходившую из ванной в махровом халате. Ее волосы были влажными после душа.

Кенни двинулся вдоль стены, обнаружил незапертую калитку и незаметно прошел в нее. Тут беднягу бросило в пот. Хотелось вернуться, но отступать было нельзя. Ему предстояло принять самое важное решение в жизни.

Когда он в прошлый раз уехал из «Рощи», то отправился в кондитерскую и едва не потерял все, чего добился. После этого он не выезжал за пределы курорта два с половиной года, боясь, что история повторится. Но Коко нуждалась в его помощи.

Он постучал в стеклянную дверь, заставив Коко вздрогнуть. Под ее глазами были круги, но она улыбнулась, открыла дверь и сказала:

— Кенни! Как тебе не стыдно!

Он взял ее за предплечья и посмотрел в лицо.

— Как ты себя чувствуешь?

— Мне не спалось. А потом я пошла на прогулку. Этот человек еще здесь. Я чувствую его. — Она посмотрела в тревожные глаза Кенни. Вчера вечером он предложил ей руку и сердце. Он называл это решением проблемы, но Коко знала, что, если они поженятся, это только испортит дело. Свяжет их узами, которые рано или поздно они оба захотят разорвать.

— Я пришел поговорить с тобой о моем предложении.

— Сейчас я не могу связно мыслить.

— Тогда давай уедем отсюда. Она широко раскрыла глаза.

— Ты готов пойти на это ради меня? Уехать из «Рощи»? — Но вид у нее был неуверенный. Когда Коко посмотрела на хрустальный шар, стоявший на деревянной подставке, Кенни сказал:

— Коко, хоть раз в жизни прими решение самостоятельно. Мы съездим в Палм-Спрингс. Туда и обратно. — Он уже думал о кондитерской на Палм-Кэньон-драйв, о кафе-мороженом на Мекка-авеню и аптеке с огромным выбором конфет. И все они пугали его.

Через двадцать минут они ехали по шоссе. Навстречу им попались две принадлежавшие курорту машины, на которых возвращались члены поисковой группы. Солнце ужа садилось, на пустыню опускался вечер. Коко и Кенни почти не говорили. Она думала про свой вчерашний страх и мечтала о лекарстве, которое могло бы излечить ее от проклятия, а у Кенни, покинувшего свою тихую пристань, безудержно колотилось сердце. Он включил печку и нашел радиостанцию, передававшую нежные мелодии. Коко откинула голову на спинку сиденья и скоро уснула.

* * *

— Проснись, Коко, — тихо сказал кто-то и положил руку на ее плечо.

Женщина открыла глаза и на мгновение растерялась. Где она? И только потом поняла, что сидит в машине. Но машина не двигалась. А Кенни не держал в руках руль; он сидел, повернувшись к ней, и слегка потряхивал, заставляя проснуться.

— Что случилось? — потягиваясь, спросила она. — Мы в Палм-Спрингс? — Тут Коко услышала странный рокот, странный запах и рывком села. — Где мы? Она посмотрела в лобовое стекло и захлопала глазами, увидев пляж, озаренный лунным светом, волны, набегавшие на берег, а за ними — Тихий океан, раскинувшийся до самого горизонта.

— Впервые слышу, что Палм-Спрингс стоит на берегу океана. По-моему, мы куда-то не туда заехали.

— Это Малибу.

— Ты привез меня сюда нарочно?

— Я похитил тебя.

— Зачем?

— Затем, что тебя нужно было оторвать от твоего кристалла. А другого способа и придумать не смог.

— Отвези меня назад.

— Бензина у меня хватит только на десять миль. А эта колонка ночью не работает.

Она посмотрела в стекло за спиной Кенни и увидела внушительные скалы, автозаправочную станцию, магазин товаров первой необходимости и маленький придорожный мотель.

— Нам повезло, — сказал Кенни. — Достался последний свободный коттедж.

Домик был маленький, сельский, но чистый, со сверкающей ванной и маленькими кусочками мыла в обертке. А вот кровать была только одна, причем размера далеко не королевского.

Коко стояла посреди крошечной комнаты. За окнами было темно; тишину нарушал лишь шепот океана. Кенни, сидевший на краю кровати, выглядел глуповато.

— Если ты отвезешь меня обратно, я дам тебе плитку «Херши», — сказала Коко.

Он улыбнулся.

— Я вижу, ты не утратила чувства юмора.

— По-твоему, я шучу?

Их глаза встретились. Пауза затягивалась. В комнату проникал соленый запах моря, в ушах отдавался мерный рокот прибоя…

Они потянулись друг к другу одновременно. Кенни сделал два шага, оказался рядом, и их губы нашли друг друга, руки переплелись, объятия стали тесными. Пальцы Коко вплелись в золотистые волосы, а пальцы Кенни изучали упругую грудь с твердыми сосками. Они жадно набросились друг на друга, потому что изголодались и знали, что для нежных ласк у них впереди целая жизнь. По щекам Коко текли горячие слезы; наконец-то она нашла мужчину, с которым проживет до самой смерти, а Кенни плакал, потому что это было первое из многих чудесных воспоминаний, которые отныне будут годами храниться в его памяти.

Позже, когда они лежали в объятиях друг друга, Коко сказала:

— Может быть, наши суженые совсем не такие, какими мы их себе представляем. Может быть, мы их не находим, а создаем.

— Хочешь посмеяться? — Кенни вылез из постели и пошел к стулу, на котором висели его брюки. Тем временем Коко любовалась его обнаженной спиной. Он был стройным и не слишком мускулистым. Кенни сказал ей, что в детстве мечтал стать чемпионом по карате, но не дошел даже до красного пояса, потому что у него плохая координация движений. И все же она никогда не видала таких точеных ягодиц. Эти ягодицы еще хранили следы ее пальцев. Коко оставила их, когда Кенни раз за разом вонзался в нее. От одной мысли об этом в ней снова вспыхнуло пламя.

Тут Кенни вернулся в постель, и глаза Коко устремились на его чудесного петушка, который, в отличие от всего остального, за годы пребывания в «Роще» ничуть не похудел.

У Кенни в руке был бумажник.

— Помнишь, вчера вечером ты сказала мне, что ищешь мудрого человека? А я спросил, не шутишь ли ты. — Он протянул ей бумажник, в котором лежало водительское удостоверение.

У Коко расширились глаза и отвисла челюсть.

— О боже, — прошептала она. — Кенни Уайзмен[9]? Почему же ты мне ничего не сказал?

— Потому что хотел, чтобы твое решение шло от души, чтобы ты приняла его сама, а не по совету своего кристалла.

Коко обвила руками его шею и крепко поцеловала.

— Кенни Уайзмен, — повторила она, любуясь звуком этого имени. — Ты считал себя трусом, спрятавшимся в «Роще», боящимся вернуться в мир, боящимся своей тяги к сладкому. Но ты не трус. Ты поступил храбро, избавил меня от безумия и вернул в реальный мир. Привел меня туда, где мне и следовало быть. Кенни, я хочу познакомить тебя с моими родными. Я знаю, что они будут обожать тебя. — И больше ты никогда не будешь чувствовать себя одиноким.

— А потом мы улетим в Швейцарию, — продолжила она. — Пусть они изучают тебя и найдут лекарство от болезни Альцгеймера.

— Это серьезное решение, — ответил Кенни, и Коко поняла, что именно он имеет в виду.

Вспомнив свои сексуальные приключения в «Роще», Коко поняла, что каждое из них могло превратиться в серьезную связь. Но в каждом из них она находила недостаток. Может быть, она делала это намеренно, потому что в глубине души желала именно Кенни?

— Я больше не стану советоваться ни с Дейзи, ни с кристаллом, — сказала она. — Теперь я сама знаю, чего хочу. Хочу уехать с тобой в Швейцарию.

— И будешь там счастлива? А как же твоя работа в полиции? Как ты без нее проживешь?

Коко улыбнулась и потянулась к нему.

— Может быть, швейцарской полиции тоже нужен хороший экстрасенс.

40

Они называли это «соком». Соком были власть, деньги, положение в обществе и тому подобное. В Лас-Вегасе соком обладал тот, кто сумел выжить и преуспеть. В свое время соком обладал Грегори Симонян.

Много лет назад — еще до того как жена издателя газеты целовала его член, до того как газета этого человека назвала его «гангстером», до того как он женился на Гаянэ Симонян — холостой Майкл Фоллон играл в «Колесе телеги» в блэкджек. Он крупно выигрывал. Крупье решили, что он плутует, доложили об этом Симоняну, и тот велел вышвырнуть Фоллона из казино. Майкл посмеялся над этим, но молча поклялся отомстить.

Жениться на дочери Симоняна и завладеть казино.

Подойдя к отделанному золотом и мрамором бару, занимавшему всю стену гостиной пентхауса, Майкл налил себе шотландского и улыбнулся, вспомнив тот давний день, когда Грегори Симонян вышвырнул его из «Колеса телеги».

— Албанец траханый, — сказал Майкл, оказавшись на тротуаре. Ему было двадцать два года, и он чувствовал себя оскорбленным.

— Я думаю, он армянин, — сказал закадычный друг Ури, стоявший рядом.

Албанец, армянин, какая разница? Симонян мог считать себя покойником.

Но затем Майкл узнал, что у Симоняна есть дочь, и ему в голову пришла мысль получше.

Грегори отправил дочь в академию Баррингтона для молодых леди и думал, что там она будет в безопасности. Может быть, от обычных людей, но не от Майкла Фоллона. Он собрал на девушку досье, включавшее ее фотографии, любимые занятия, имена подруг и перечень того, что ей нравится и не нравится. Девушка была неплоха собой. Соблазнить ее было бы приятно. Майкл подстерег Гаянэ в том месте, где она любила гулять. Сначала он флиртовал с ней взглядом, а потом перешел к более серьезным вещам. Майкл всегда был обольстителем: он очаровывал женщин, красиво ухаживал за ними, а потом был щедр. Сначала он подумывал обрюхатить Гаянэ и заставить Симоняна согласиться на скоропалительную свадьбу, но потом решил действовать менее нахраписто; в один прекрасный день это могло пригодиться.

Майкл не просто ожидал, что Симонян будет возражать против их отношений, но рассчитывал на это. Фоллон знал главную черту женщин; запретный плод для них сладок вдвойне. Гаянэ пригрозила отцу, что выйдет замуж без его благословения (в конце концов, это была Невада), и Симонян, оказавшийся между молотом и наковальней, решил уступить дочери, но в то же время не спускать глаз с ублюдка Фоллона, дав ему работу в казино.

В первую брачную ночь Майкл обращался с Гаянэ бережно — не из-за любви или нежности, а чтобы она не нажаловалась папочке, что ее брак был ошибкой. Союз без любви не беспокоил Фоллона: это был первый шаг к осуществлению его цели — овладению «Колесом телеги».

Но затем его ослепила любовь. Стрела Амура поразила Майкла в тот момент, когда он ожидал этого меньше всего на свете. Стоя с младенцем на руках, он совсем забыл про мертвую Гаянэ, лежавшую на окровавленных простынях.

За Франческу он готов был убить кого угодно.

И убивал.

После субботней свадьбы Фоллон собирался приглядывать за Стивеном. Если этот малый не сделает Франческу счастливой, пусть пеняет на себя…

* * *

Они занимались любовью на шелковых простынях цвета персика и солнечного заката. Теперь Франческа лежала и мечтала о будущем.

Стивен был чудесным любовником — внимательным, неторопливым и заботившимся о том, чтобы она испытала удовлетворение. Обычно Франческа просыпалась первой и любила наблюдать за тем, как он спит. Однако сегодня все было по-другому. До свадьбы оставался всего один день, но Франческа продолжала колебаться. «А вдруг я делаю это только для того, чтобы доставить удовольствие папе?»

Франческа и Майкл были очень близки, и это продолжалось так долго, что она уже не понимала, где кончается ее личность и начинается его. Если как следует подумать, то многие желания, которые она считала своими собственными, на поверку оказывались желаниями отца. Например, Франческа вовсе не горела желанием поступать в юридическую школу, но поступила туда по настоянию отца и впоследствии убедила себя, что мечтала об этом всю жизнь.

А теперь эта свадьба…

Она любила Стивена. Хотела быть с ним. Но чувство к жениху так переплеталось с чувством к отцу, что она больше ни в чем не была уверена. Франческа надеялась, что с приближением свадьбы она будет все больше убеждаться в том, что поступает правильно. Но наступил четверг, свадьба должна была состояться послезавтра, а Франческа убедилась только в одном: она делает это не для себя, а для отца.

— Это мой долг перед ним, — сказала она своему психоаналитику. — Папа очень хочет, чтобы его приняли в круг Ванденбергов.

— И поэтому вы решили принести ему в жертву свою жизнь? — спросила доктор Фридман.

Отец не знал, что она посещает психоаналитика. Если бы он это обнаружил, то вышел бы из себя. И советы отца Себастьяна ей не помогали.

— Брак — это не только физическая любовь, — говорил священник. Человек, который никогда не был женат.

— Я отняла у него мою мать, — сказала Франческа доктору Фридман. — Она умерла, рожая меня. Я должна ему чем-то отплатить.

Осторожно встав с кровати, чтобы не разбудить Стивена, Франческа неслышно прошла по толстому ковру к трельяжу, где стояла фотография ее матери. Гаянэ Симонян был двадцать один год. Она была ослепительной красавицей. И умерла при родах.

— Мне пришлось выбирать, — сказал ей отец. — Врач сказал, что он не сможет остановить внутреннее кровотечение, пока не извлечет ребенка. Он может спасти Гаянэ, но тогда ребенок умрет. Или может спасти ребенка, но тогда умрет Гаянэ.

Когда Франческе исполнилось пятнадцать, она убежала из дома. Приближался день ее рождения, и она увидела в углу отцовского кабинета гору подарков. Там были куклы, чайные сервизы и даже лошадка-качалка. Отец был занят своим казино, денежными делами и не замечал, как растет его дочь. Девочка, решив, что отец не любит и не замечает ее, убежала. Но она ошибалась. Прошло немало времени, прежде чем Франческа сумела избавиться от чувства вины. К тому времени она была достаточно взрослой и понимала, что мать умерла, рожая ее. Когда люди Фоллона привезли Франческу обратно в Лас-Вегас, отец не наказал ее. Только спросил, почему. Он дал ей все. Франческа никогда ни в чем не нуждалась. Она была его принцессой. Тут она разрыдалась и сказала, что не могла смириться с мыслью о том, что виновата в смерти матери.

Франческа никогда не забудет ошеломленное лицо отца в тот миг, когда она бросила ему:

— Тебе наплевать на меня! Потому что я напоминаю тебе о смерти мамы!

— Это не так, Франческа, — наконец с трудом выдавил он. — Я люблю тебя. Разве я не давал тебе все, что ты хотела?

— Вещи! — крикнула она. — Ты приставляешь ко мне чужих людей и даришь мне вещи! Я тебя совсем не вижу. И знаю, почему. Ты думаешь, что я убила маму!

Тогда он обнял ее, и они поплакали вместе. А потом все изменилось. Никаких телохранителей и компаньонок. Никаких гувернанток, уроков и строгих правил. Она больше не сидела в пентхаусе с чужими людьми, пока ее отец находился внизу и руководил казино. После этого они все делали вместе и не разлучались. Он взял ее с собой в атлантический круиз, а потом три месяца провел с ней в Италии, где Франческа узнала о своих корнях. Снова и снова убеждал в том, что она не виновата в смерти матери. Что все было в руках Господа, что иногда природа поступает по-своему, не обращая на нас никакого внимания.

Франческа смирилась, но иногда по ночам выходила на балкон, смотрела на безмолвную черную пустыню, отделенную от нее морем света, и думала…

— Милая…

Она обернулась. Стивен сидел на кровати. Его волосы были растрепаны, как у мальчишки, глаза слипались.

— Спи, — мягко сказала Франческа и отогнала воспоминание, которое часто приходило ей на ум в такие моменты. Эрик. Парашютист, которого она безумно любила шесть лет назад. Она думала, что никогда не опомнится после его смерти. Одно время ей страшно хотелось отомстить. Эрик всегда очень тщательно складывал парашют; кто-то нарочно перерезал стропы. Но кто? Либо конкурент, либо тайный враг из прошлого. Но потом Франческа поняла тщетность своих попыток и смирилась с тем, что доказать ничего нельзя. Где гарантия, что он не сам виноват? Парашютизм — спорт рискованный, и несчастные случаи в нем не редкость.

Стивен спортом не занимался. Он был человеком умственного труда. И она любила его. «Но достаточно ли этой любви, чтобы выйти за него замуж? — думала она, глядя на огни Лас-Вегаса. — Как узнать, хочешь ли ты прожить с этим человеком до конца жизни?» Отец говорил, что полюбил свою Гаянэ с первого взгляда. Он даже не знал, кто эта девушка, не знал, что она дочь Грегори Симоняна. А когда узнал, то испугался, что отец Гаянэ этого не одобрит. Но Симонян встретил Майкла Фоллона с распростертыми объятиями. Франческа жалела, что не присутствовала при этом и не знала ни свою мать, ни деда. Ей очень нравились рассказы отца о том времени. Как жаль, что дедушка погиб из-за аварии вертолета! Отец говорил, что очень переживал его смерть и смог оправиться только через несколько месяцев.

Именно тогда и был создан «Атлантис».

— Я так переживал смерть твоего дедушки, что с головой ушел в работу. Только это меня и спасло. Работа и ты.

У Франчески и отца была одна общая страсть — любовь к полетам.

В первый раз Франческа поднялась в воздух в кабине его реактивного самолета, потому что была дочерью босса. Она сразу же полюбила небо. В то время она была еще мала и не понимала, что причиной этой страсти к полетам является ее жизнь в четырех стенах под постоянным присмотром сверхбдительного отца, больше всего на свете боявшегося, что его дочь могут похитить. Другие маленькие девочки коллекционировали кукол, а Франческа собирала модели самолетов. Они склеивала их и подвешивала к потолку спальни. Майкл Фоллон регулярно снимал их, говоря, что маленькие девочки не должны так себя вести. Он дарил ей мягкие игрушки, кукольные домики, пластмассовых кукол и плюшевых медведей, но Франческа украдкой приносила очередную модель и клеила крошечные «бичкрафт-бонанзы» и «грумман-уайлдкэты».

Но больше всего на свете ей хотелось летать самостоятельно.

Она добилась своего после побега из дома. Испуганный отец пообещал, что как только Франческе исполнится шестнадцать, она начнет учиться водить самолет, а в восемнадцать подарил ей собственный «пайпер-каб». После этого Франческа, учившаяся сначала в колледже, а потом в юридической школе, все свободные часы проводила в воздухе. Только там она чувствовала себя свободной и спокойной.

— Не могу уснуть, — сказала она Стивену.

Обнаженный Стивен встал с кровати, подошел к ней и обнял за талию.

— Это у тебя предсвадебная лихорадка.

Франческа закрыла глаза и прижалась лицом к груди жениха, чтобы он не увидел ее слез.

— Ты дрожишь.

— Мне холодно. — «Я боюсь».

Может быть, она согласилась выйти за Стивена, потому что для него дети — не главное? Он сказал, что не станет возражать, если детей у них не будет вообще, потому что для них обоих важнее бизнес. Может быть, Стивен говорил то, что она сама хотела услышать? Потому что в глубине души Франческа боялась повторить судьбу матери. При мысли о детях у нее останавливалось сердце, хотя врач говорил, что она совершенно здорова. Но ведь Гаянэ тоже была совершенно здорова, правда?

— Стивен, — внезапно сказала она. — Давай убежим. — Что?

— Давай уедем. Прямо сейчас. В Мексику или Канаду. Найдем церковь в каком-нибудь маленьком городке, о котором никто не слышал, и обвенчаемся там, где не будет никого, кроме нас с тобой. — Эти слова сорвались с языка сами собой. Удивленная Франческа задумалась и вдруг поняла, что они действительно могут начать новую жизнь. Поселиться в какой-нибудь горной деревушке и забыть о бизнесе. Тогда у них останется время на путешествия и полеты…

Стивен привлек ее к себе и крепко обнял.

— А что скажет твой отец? — негромко засмеявшись, спросил он.

И ее мечта тут же испарилась.

41

— Не нравится мне это, — пробормотал Зеб, вцепившись в баранку. Вокруг машины зловеще завывал ветер. Если разразится песчаная буря, они никогда не найдут Офелию Каплан.

Ванесса сходила с ума от тревоги. Офелия исчезла несколько часов назад. Солнце зашло, пустыня погрузилась во тьму, а поднявшийся северо-восточный ветер грозил затянуть небо тучами песка.

Кроме того, они слышали лай койотов. Не тявканье, напоминавшее смех маленьких девочек, и не вой, иногда казавшийся музыкальным. Нет, это был злобный лай родителей, охраняющих свое потомство. На всякий случай Эбби велела всем взять оружие.

Почему Офелия ушла с курорта? Жених сказал, что она должна была принять важное решение и пошла прогуляться, чтобы проветрить мозги. Ванесса вспомнила, что доктор Каплан приехала в «Рощу» чем-то сильно расстроенная. Может быть, собственной беременностью?

К страху Ванессы примешивались возбуждение и надежда. Эбби наконец нашла свою дочь и могла рассчитывать на внука или внучку.

Ах, если бы это было настоящее воссоединение, если бы Эбби могла всем сказать, что Офелия — ее дочь! Увы, Офелия могла не знать, что ее удочерили. Если она счастлива, то Эбби не станет раскрывать ей глаза. Тем более что будущее самой Эбби было туманным. Собранный чемодан и билет в один конец не предполагали совместную жизнь с дочерью. Или с кем-нибудь еще.

Ванесса видела, как вспыхивали щеки Эбби при виде Джека Бернса. Подруга годами избегала мужчин, а теперь любовь сама свалилась ей на голову. Но слишком поздно.

Ванесса смотрела на суровый профиль Зеба, рыскавшего по темной пустыне в поисках Офелии. Сегодня он был необычно молчаливым. Тревожился из-за пропавшей курортницы? Или тут крылось что-то еще? Когда вчера вечером он привез на курорт последнюю группу любителей сафари, то не пошел опрокинуть стаканчик на ночь, как делал всегда, а холодно попрощался с Ванессой и ушел к себе. Может быть, что-нибудь случилось по дороге? Хотелось спросить, в чем дело, но раньше она никогда не вторгалась в его личную жизнь и не собиралась нарушать это правило.

— Что это? — внезапно спросил Зеб, указывая вперед. Ванесса прикрыла глаза от ветра и прищурилась. Вдалеке блеснула вспышка!

Зеб вывернул баранку и устремился на этот неверный свет. Когда они подъехали ближе, фары выхватили из темноты нагромождение скал.

— Кажется, там человек! — взволнованно воскликнула Ванесса.

Зеб резко остановил машину и выскочил из кабины раньше, чем Ванесса успела открыть дверь.

— Слава богу, — устало сказала Офелия. — Я видела ваши фары… — Она снова включила брелок-фонарик, прикрепленный к ключу. Ее лицо и одежда были грязными, волосы спутались. — Я поскользнулась и не могла освободиться. Думала, умру здесь.

Зеб тут же опустился на колени и осмотрел ногу Офелии, застрявшую между камнями. Вокруг свистел ветер, вздымал в воздух песок и швырял его в глаза. Пока Зеб ходил за ломиком и раздвигал валуны, Ванесса по рации сообщила в офис охраны и всем поисковым партиям, что они нашли Офелию и везут ее домой.

— Доктор Каплан получила травму! — ей приходилось перекрикивать ветер. — Сообщите медсестре!

Зеб пулей примчался на главную площадь, где их уже ждали Эбби и Дэвид. Они засунули Офелию в автомобильчик и повезли в медпункт. Зеб и Ванесса поехали следом.

Взволнованная Эбби сидела рядом с Офелией, и не хотела уходить. У нее на коленях лежало письмо, написанное дочери много лет назад. Эбби была готова прочитать его Коко, а потом Сисси. Но теперь она знала, что письмо было предназначено Офелии.

Однако медсестра сказала:

— Мисс Тайлер, мне нужно осмотреть больную. Я сообщу, когда вы сможете ее увидеть.

Эбби замешкалась. Уйти сейчас, после стольких лет поисков и бессонных ночей? Она посмотрела на пожелтевший от времени конверт и вдруг вспомнила о другом страдавшем человеке, которому требовалось утешение.

Эбби оставила Офелию на попечение Дэвида и пошла к бунгало Бернса. Тем временем Ванесса и Зеб вышли из главного корпуса в ночь и остановились, глядя на гнувшиеся вершины деревьев.

— Не нравится мне это, — снова проворчал Зеб. — Бури не миновать. Нужно накрыть птичник.

— Я помогу, — сказала Ванесса.

Птичник напоминал сделанный из проволоки пчелиный улей и был покрыт сеткой, создававшей впечатление, что птицы живут под открытым небом. Его защищал брезентовый занавес, который опускали перед песчаной бурей или другим неблагоприятным явлением природы. Но когда Зеб нажал на кнопку, ничего не вышло. Механизм заело.

— Я вызову ремонтников, — сказала Ванесса. Но Зеб остановил ее.

— Времени нет! — крикнул он, глядя на верхнюю часть вольера, где экзотические птицы отчаянно боролись с ветром и бились о сетку. — Они сломают себе крылья!

Зеб осмотрел клетку и понял, что лезть на нее опасно, но другого выхода не было; только так можно было освободить застрявший чехол.

— Я наверх! — прокричал он. Ванесса с замиранием сердца следила за тем, как он карабкался по прутьям. Зеб преодолевал дюйм за дюймом, а птицы оглушительно кричали и хлопали крыльями. Когда у Зеба соскальзывала нога, Ванесса в ужасе зажимала себе рот.

Казалось, это продолжается целую вечность. Ветер усиливался, и Ванесса выворачивала себе шею, пытаясь разглядеть исчезнувшего в темноте Зеба. Птицы оглушали настоящей какофонией, к которой присоединялся рев ветра. Внезапно раздался громкий треск.

Ванесса вздрогнула, когда упал брезентовый занавес. Птицы тут же умолкли.

Наконец Зеб спрыгнул на землю.

Ванесса бросилась к нему.

— Вы целы?

Он засмеялся.

— Жить буду.

Ванесса испытала такое облегчение, что инстинктивно обняла его.

— Вы, просто герой! — воскликнула она и, не успев опомниться, прильнула к его губам.

Зеб прижал ее к себе. Давно он не чувствовал себя героем. Это было очень приятно.

Но внезапно он стал серьезным и отстранился.

— Ванесса, я должен вам кое-что рассказать.

Его лицо было таким мрачным, что Ванессе захотелось заткнуть уши, но она молчала и не мешала ему говорить.

— Я ухожу из «Рощи». Завтра подам заявление.

И тут ее чувства вырвались наружу. Она отшатнулась.

— Куда вы? Обратно в Африку?

Он покачал головой.

— Я никогда не вернусь в Африку.

Ванесса ждала. Ветер трепал ее одежду и длинные волосы. Папоротники клонились к земле; казалось, буря даже звезды смела с неба. Зеб взял Ванессу за руку, подвел ее к каменной стене и с жаром сказал:

— Я хочу рассказать вам то, чего никогда никому не рассказывал. — Их лица были совсем рядом. — Когда охоту в Кенни объявили вне закона, я стал проводником и устраивал фотосафари. Но увидев зверства, которые творили браконьеры, уничтожавшие животных, я возмутился и начал публично критиковать политику правительства. Друзья предупреждали, что нужно замолчать, но я не мог. Я был вне себя. Потом мне стали присылать анонимные угрозы, но это меня тоже не остановило… Ванесса, я был женат. Когда моя жена внезапно погибла в подстроенной автомобильной катастрофе, я возненавидел всех и уехал из страны. Я не могу вернуться.

Ванесса чуть не заплакала. Ей очень хотелось утешить Зеба.

— Почему вы так думаете? Ведь это случилось двадцать лет назад.

Зеб посмотрел на гнущиеся верхушки деревьев. Ветер буйствовал, но каменная стена надежно защищала их.

Он опустил глаза, протянул руку и прикоснулся сначала к волосам, а потом к щеке Ванессы.

— Жена предупреждала меня, чтобы я помалкивал. Говорила, что даже у стен есть уши. Но я не слушал. Не думал, что именно она станет жертвой тайной полиции.

— Мне очень жаль, — сказала Ванесса.

— Теперь вы знаете, почему я не могу вернуться. Вы меня понимаете, правда?

— Я знаю, что такое убийства и что такое полиция. — И тут слова посыпались из нее как горох. Слова, копившиеся целый год, жгли ей губы и ждали момента, чтобы вырваться наружу. Она рассказала ему о сутенере, который вышиб ей зубы и получил бейсбольной битой по голове, об осуждении на пожизненное заключение, о годе, проведенном в тюрьме Уайт-Хиллс, пожаре и побеге. Она умолчала только о девушке по имени Эмми-Лу, ставшей Эбби Тайлер, потому что Зеба это не касалось. Но Зеб должен был узнать правду о ней самой, а если он отвернется — что ж, чему быть, того не миновать. Но он не отвернулся, он слушал ее с изумлением. Едва она закончила страстный монолог словами «с тех пор я в списке тех, которых разыскивает ФБР», как Зеб поцеловал ее в губы.

Ванесса ответила на его поцелуй и крепко обняла. Она была одинока тридцать три года. У нее не было никого, кроме Эбби. Однажды она ездила в Техас, но узнала, что ее мать умерла, а все сестры вышли замуж и уехали в другие города. От прежней Мерси не осталось и следа. Эта глава ее жизни закончилась; оглядываться было не на что.

Но сейчас, после поцелуя Зеба, в ее крови вспыхнул огонь, и она поняла, что начинается новая глава.

— О боже, — пробормотал он, глядя на Ванессу во все глаза. — О боже…

— Зеб, ты уверен, что это дело рук тайной полиции?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты сказал, что твоя жена погибла в автокатастрофе.

— Они ее подстроили.

— Откуда ты знаешь?

Зеб заморгал, открыл рот, потом закрыл его и впервые в жизни подумал, что истинный виновник аварии ему неизвестен.

— Может быть, это простое совпадение, — мягко сказала мудрая Ванесса. — Иногда мы думаем, что вселенная вращается вокруг нас, что весь мир говорит только о нас и интересуется всем, что мы думаем и делаем. Но в действительности миру на нас наплевать; он озабочен только самим собой. Иногда, — серьезно добавила она, — автокатастрофа — это действительно просто автокатастрофа.

Зеб ощутил неимоверное облегчение. Мысль о том, что смерть Мириам произошла не из-за него, ослабила чувство вины, которое мучило его долгие годы. Полностью это чувство не исчезло, но он почувствовал, как оно проходит.

Ветер усилился так, что не спасала даже стена. Они взялись за руки и побежали к Зебу, жившему в небольшом двухкомнатном коттедже за административным корпусом.

Ванесса оказалась у Зеба впервые и теперь с удивлением осматривала комнату. Она ожидала увидеть здесь маски, барабаны и охотничьи трофеи из Восточной Африки. Но одну стену комнаты занимали полки с приключенческими и научно-фантастическими романами в бумажных обложках, на другой висели фотографии знаменитых бейсболистов, афиши с автографами, перчатка кетчера в рамке, а под лампой лежал на подставке бейсбольный мяч с одной-единственной подписью.

— Знаешь, что это за мяч? — с гордостью спросил Зеб. — На нем расписался знаменитый Сэнди Коуфакс, чемпион мира 1959 и 1963 года, он был трижды признан лучшим игроком лиги. Жемчужина моей коллекции. — Он заглянул ей в глаза. — Но я без сожаления отдам ее за ночь с тобой.

Они поцеловались снова, теперь нежнее. На смену буйному ветру пришел полумрак, из проигрывателя полилась негромкая музыка. Они целовались, изучая тела друг друга, наслаждаясь контрастом белого и черного, твердого и мягкого; их противоположность была такой эротичной, что они не сумели добраться до спальни.

Зеб зарылся лицом в ее щедрые коричневые груди и почувствовал, что боль в сердце начинает рассасываться. Эта женщина была не Мириам и не Африкой, а самой собой, Ванессой — решительной, но полной любви и сострадания. А когда Ванесса открылась ему, она открылась и Африке. Его губы, целовавшие тело Ванессы, превращали ее в нового человека. Он бормотал ласковые слова на суахили. Она закрыла глаза и представила себе, что они занимаются любовью на горе Килиманджаро.

— Я хотел сделать это с того самого вечера, когда мы познакомились, — сказал Зеб позже, когда они лежали в объятиях друг друга.

— Зачем же было так долго ждать? Эх ты, глупый белый мужчина.

— А ты — прекрасная черная женщина. — Зеб заглянул в раскосые миндалевидные экзотические глаза и изумился этому необыкновенному созданию, которое отвело его от края пропасти и заставило снова почувствовать себя мужчиной.

И тут ему представилась картина: саванна цвета львиной шкуры, раскинувшаяся под экваториальным солнцем, колючие деревья, безбрежные пастбища, заснеженная вершина Килиманджаро вдали, а рядом — невероятная женщина, которая привела его домой.

42

Ванесса и Зеб заботились о птицах, курортники искали спасения от ветра, служащие накрывали бассейны, закрепляли мебель и закрывали бары под открытым небом, а Эбби быстро шла к коттеджу «Сьерра-Невада».

Она не хотела оставлять Офелию, но Офелия страдала от изнеможения, обезвоживания и боли в ноге. Медсестра пообещала позвонить Эбби, как только Офелия придет в себя.

Поэтому Эбби решила на прощанье повидаться с Джеком. Сегодняшний вечер был ее последним шансом. После угрожающей записки «ты следующая» она решила ускорить свой отъезд из «Рощи». Кто-то знал правду о ней. Эбби хотелось воссоединиться с дочерью до того, как все обнаружится. С минуты на минуту могут прибыть федералы с ордером на арест и наручниками. Завтра в это время она будет за тысячи миль отсюда.

* * *

Джек осторожно разобрал лук, отделил держатель и, положив его в пластиковый мешок для вещественных доказательств, запечатал. Он улетал из «Рощи» первым утренним рейсом.

Бернс думал об Эбби. Странно, что она оказалась такой. Эбби Тайлер уважала право своих гостей на уединение, не осуждала за их странные требования, не сплетничала, ни о ком не говорила гадостей. Не заискивала перед богатыми и знаменитыми. Выращивала деревья и цветы, пользуясь водой из артезианских скважин. Казалось, сама пустыня дала ей разрешение устроить здесь оазис; казалось, она заключила договор с самой Землей.

И она была полна тепла. Джек мало знал об Эбби Тайлер, но чувствовал ее внутренний огонь. Так знойное полдневное солнце клонится к закату, но продолжает сиять и греть. Его влекло это тепло. Оно могло согреть всю его жизнь.

Но она что-то скрывала. И лгала.

Оставшиеся части лука, стрелы, колчан и мишени уже лежали в футлярах. Он начал обходить коттедж и собирать свои вещи. Фотография Нины стояла на каминной полке, прикрепленная к брошюре о винодельне. Их связала судьба. Брошюра лежала в кармане Джека в ночь смерти Нины. На следующий день он должен был встретиться с владельцем виноградника. Но эта встреча так и не состоялась.

Джек посмотрел на продуваемый ветром сад. Он надеялся найти убийцу Нины и после этого начать новую жизнь. Это ему не удалось. Винодельня продолжала оставаться туманной мечтой, которой так и не суждено сбыться. Сможет ли он когда-нибудь вернуться к жизни? Вряд ли.

Когда раздался стук в дверь, Джек решил, что ветер принес к его порогу сломанную ветку. Но стук повторился.

— Мисс Тайлер!

— Надеюсь, я не слишком поздно?

Бернс уставился на нее во все глаза. Можно было ожидать, что она оденется по погоде. Но на Эбби была блузка солнечного цвета, заправленная в красно-оранжевые слаксы; казалось, она принесла с собой рассвет.

— Как себя чувствует доктор Каплан? — спросил он.

— Отдыхает. Медсестра сказала, что она скоро оправится… Детектив, я хотела вам кое-что показать.

Увидев в ее руке конверт, Джек насторожился, но отошел в сторону и пропустил гостью. Вместе с ней в комнату непрошеным гостем ворвался ветер, прошмыгнул мимо Эбби и Джека, облетел всю комнату, обставленную в стиле охотничьей избушки, и врезался в полку над каменным камином.

Джек закрыл дверь, но бумаги, лежавшие на полке, уже посыпались на пол под ноги Эбби. Бернс хотел поднять их, однако Эбби его опередила.

Увидев брошюру винодельни «Хрустальный ручей», она подняла брови. Изображенный на глянцевой обложке виноградник казался зеленым и обильным. Заинтригованная Эбби прочла описание. Тридцать акров винограда, винодельня, производящая десять сортов вина, погребок и магазин, расположенные на склоне холма, с вершины которого открывается величественная панорама раскинувшейся внизу долины. Расположенный между Лос-Анджелесом и Сан-Диего «Хрустальный ручей» входил в число пятнадцати виноделен, охотно посещавшихся любителями винных туров. Место было отличное.

На брошюре было написано чернилами несколько цифр со знаком доллара, а ниже красовались слова «минимальная цена».

— Детектив Бернс, — сказала она, ставя на место фотографию и брошюру, — я хочу, чтобы вы кое-что прочитали. Я сама написала это письмо много лет назад. До сих пор никому не показывала. Но думаю, что оно вам поможет.

Эбби снова смотрела на него тем же взглядом — спокойным, немигающим, видящим и понимающим все на свете.

— Я ничего не собираюсь читать.

— Меня тревожит ваше душевное состояние.

— Это касается только меня. — Тут Джек заметил, что из ее прически выбился темный локон, и сделал движение, которое удивило их обоих: протянул руку и бережно заправил локон за ухо Эбби.

Эбби тихо ахнула. Бернс почувствовал, что у него загорелись щеки. Движение было совершенно импульсивным. Но кончики пальцев Джека ощутили тепло ее кожи.

Эбби, изумленная собственной реакцией на это прикосновение, откашлялась и протянула ему конверт.

— Пожалуйста, прочитайте. Это поможет. Джек смерил ее яростным взглядом.

— Вы хотите помочь? Тогда расскажите мне о Нине. Признайтесь, что вы ее знаете!

— Почему вы говорите со мной таким?..

— Черт побери, Эбби, я видел досье! Я знаю о нем. Так что перестаньте лгать и скажите мне правду!

— Джек, я не понимаю, о чем…

— Перестаньте, — отвернувшись, сказал он. — Если вы не хотите быть со мной честной, то уходите.

Обиженная Эбби смерила его сердитым взглядом, потом повернулась и пошла к двери. Это удивило Джека. Он не думал, что эта женщина так легко сдастся. Но когда Эбби начала набирать цифры на пульте рядом с дверью, он бросился к ней, схватил за руку и крикнул:

— Что вы делаете?

— Набираю секретный охранный код. — Она выдернула руку, нажала на последнюю кнопку, после чего прозвучал резкий зуммер. — Теперь мы заперты.

— Что?! — Он попытался набрать собственный код.

— Это не поможет, — сказала Эбби, пошла к дивану и села с таким видом, словно пришла навсегда. — Я хочу, чтобы вы прочитали это стихотворение. — Она протянула ему конверт. — А когда прочтете, решайте сами, лгала я вам или нет.

Джек с опаской посмотрел на конверт.

— Нет, — сказал он.

— Ладно. Тогда я сама прочитаю его вам.

Он пытался не слушать — пусть эта женщина не думает, что им можно манипулировать, — но ее голос был уверенным и решительным и привлекал его, как пламя привлекает мотылька.

— «Моей дорогой девочке, — читала Эбби, — где бы ты ни была. / Я ждала, когда смогу сосчитать/ Десять маленьких пальчиков на руках и ногах, / Взять тебя на руки, поцеловать твои сонные глазки / И сказать: «Я люблю тебя. Я — твоя мама». / Но ты так и не пришла. Тебя не было. / Я кричала: «Где мой малыш?» / Мне сказали, что ты умерла, но они лгали. / Ты жила. Ты была сильной».

Джека невольно потянуло к ней, и он сел на диван. За окном свистел ветер, а в комнате звучали нежные слова:

— «Мой путь одинок, но ты всегда рядом. / Ты в каждом биении моего сердца. / Чужие люди нас разлучили. / Я долго винила в этом себя, / Но нашла утешение в поисках. / Надежда придает мне силы, / И я никогда не сдамся».

Эбби прочитала заключительные строки:

— «Я любила тебя тогда, / Люблю сейчас, / И буду любить вечно». — Потом она подняла голову и посмотрела Джеку в глаза.

После ее слов воцарилась тишина, которую нарушал только вой ветра за окном. Джек с трудом проглотил слюну и стал следить за тем, как Эбби складывает лист бумаги и засовывает его обратно в конверт.

— Джек, когда-то мне было так больно, что я не могла жить. Но однажды ночью, дойдя до полного отчаяния, я взяла ручку, излила свои чувства в словах и записала их. Это немного помогло. Я носила это стихотворение с собой, перечитывала его, и постепенно оно стало бальзамом для моей раны. Человек, которому я написала это письмо, так и не прочел его, никогда не слышал этих слов, и я не уверена, что когда-нибудь это случится, но оно помогло мне справиться с душевной травмой, которая чуть не разрушила мою жизнь.

— Какое это имеет отношение ко мне? — с трудом выдавил Джек.

Эбби положила руку ему на плечо.

— Напишите Нине. Расскажите ей, как вы ее любите и жалеете, что не смогли защитить. Слова лечат, Джек.

— Я не поэт…

— Это не обязательно. Напишите ей письмо. Раскройте свою душу.

Внезапно Джек вспомнил все хорошее, что было в Нине. То, что он зарыл в душе, теперь вырвалось на волю, словно маленькие бриллиантовые солнца: как Нина никогда не могла закончить шутку, потому что начинала смеяться первой; как она любила животных и вечно притаскивала домой бродячих кошек; как щедро она открывала кошелек другу, оказавшемуся в нужде…

Он не выдержал и заплакал. Эбби сидела с ним рядом и ждала. Наконец Джек сдавленным голосом сказал:

— Когда Нине было восемь лет, мои родители попали в автомобильную катастрофу. Отец погиб, а мать была тяжело ранена. Она так полностью и не оправилась и не могла заботиться о ребенке. Я только что закончил колледж и вернулся домой помогать матери и Нине. Именно тогда мы и сблизились с ней. Думаю, я был для Нины не столько старшим братом, сколько отцом. Я жил дома, работал на нескольких работах, чтобы прокормить мать, Нину, а затем поступил в полицейскую академию. Потом Нина тоже закончила колледж и начала работать в рекламе, но мы всегда были близки и вместе заботились о матери…

Он сквозь слезы посмотрел на Эбби, а потом на конверт в ее руке.

— Кому посвящено ваше стихотворение?

— У меня была дочь, но ее похитили. Через час после рождения.

И тут до него дошло.

— Так вот почему вы интересовались подпольной торговлей детьми!

— Откуда вы это знаете?

— Благодаря Нине. Эбби, у вас есть ее досье. Оно лежало на вашем письменном столе. Я не открывал его, но видел, что там внутри несколько листов бумаги и что-то похожее на фотографию. Когда в воскресенье вечером вы вышли из комнаты за пропуском, я увидел папки, лежавшие на вашем столе. Нина пыталась найти свою родную мать. В ходе расследования она узнала имена и других усыновленных детей. Эти три женщины, Офелия, Сисси и Коко… У Нины были их имена. Вот поэтому я и приехал сюда. Я хотел выяснить у них что-нибудь. Я видел на столе их папки. И там же лежала папка Нины.

— У меня есть досье на Нину?

— Я думал, вы знаете. И поэтому считал, что вы лжете мне.

— Джек, мой частный сыщик изучил много ниточек, а потом сузил поиск до трех человек. Но я попросила его прислать мне все досье, которые он собрал. Эти люди не имеют ко мне отношения, но я хотела отправить эти сведения в одну некоммерческую организацию, которая пытается соединить похищенных детей с их настоящими родителями. Джек, я не смотрела другие папки. Мне и в голову не приходило, что в одной из них досье на вашу сестру.

Джек провел руками по лицу, посмотрел на Эбби, и она увидела в его глазах искреннее раскаяние.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Я не должен был обвинять вас во лжи.

Эбби хотелось обнять его, прижать к груди и утешить, но Джек был так опечален, что она просто положила ладонь на его руку и сказала:

— Джек, напишите Нине такое же письмо, какое я написала своей дочери.

Их пальцы переплелись, и Эбби ощутила мозоли от многолетнего общения с луком и стрелами. Внутри тут же вспыхнуло желание.

Джек привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы. Эбби охватило пламя. Да! Но когда его объятия стали крепче, она тут же подумала: «Нет!» — и отстранилась.

— Джек, я должна вам рассказать еще кое-что. То, о чем не знает никто на свете.

Эбби говорила быстро, боясь, что ей не хватит мужества, а Джек внимательно слушал рассказ о ее прошлом. Закончила она его следующими словами:

— Моя девочка родилась в тюрьме, и ее у меня забрали. Мне сказали, что она родилась мертвой, но позже я узнала, что начальница тюрьмы продавала детей подпольным торговцам. С тех пор я не переставала искать моего ребенка. — Рассказать остальное — побег из тюрьмы, объявление награды за ее голову — в данный момент она не могла. Джек был полицейским, и его долг заключался в том, чтобы арестовать ее. Может быть, потом, когда все кончится…

— Сначала круг поисков сузился до трех человек. Теперь остался один. Офелия Каплан.

Джек широко раскрыл глаза.

— Женщина, которая сегодня потерялась в пустыне?

— Я верю, что она моя дочь. Сама она этого еще не знает. У нас не было возможности поговорить.

Джек застонал. Ему хотелось поцеловать ее еще раз, лечь с ней в постель, заставить забыть боль и позволить утешить его самого. Но сила собственных чувств пугала его.

Ночной воздух разорвала молния, когда он с жаром сказал:

— Не отпускайте ее, Эбби. Я отдал бы все на свете, чтобы вернуть Нину. Не теряйте свою дочь. Идите к ней. Прямо сейчас. Расскажите ей правду!

— Не могу, Джек. Это было бы несправедливо по отношению к Офелии. Она — личность и имеет право на собственную жизнь. Ее счастье важнее моих потребностей и желаний.

И тут до Джека впервые дошло, что Нина тоже была личностью, что она имела право на выбор и что в один прекрасный день отцу — или старшему брату, заменившему отца — приходится позволить ребенку идти своим путем.

— Нина знала, что такое расследование — вещь опасная. Я умолял ее соблюдать осторожность. Но она меня не послушала.

— Джек, вы должны простить не только себя, но и Нину.

И тут Джек понял, что у них общего: он потерял сестру, она потеряла дочь. Два страдающих человека, винивших себя в том, что случилось с их любимыми.

— Эбби, я прибыл сюда не только для того, чтобы найти убийцу Нины, но и для того, чтобы узнать, кем были ее настоящие родители. Это мой долг перед ней.

— Я помогу вам всем, чем смогу. Я собрала тонны сведений, и они к вашим услугам.

— Вы поразительная женщина, — сказал он и протянул руку к ее волосам.

— Это надежда, — ответила она, испытывая жгучее желание поцеловать его, мечтая оказаться в крепких объятиях Джека и дать волю своему телу. — Цветок всегда тянется к солнцу. Куда его ни поставь, он непременно найдет, солнце. А люди тянутся к надежде. В любых обстоятельствах мы всегда тянемся к ней.

И Джек понял, что она права. Он потерял надежду. Но, может быть, сейчас найдет ее опять.

Он привлек Эбби к себе и снова поцеловал, на этот раз нежно, притронулся к ее шее, плечам, поразился тому, что эта женщина вошла в его жизнь, и почувствовал, что тепло проникает в его кожу, мышцы и доходит до сердца. А Эбби, готовая заплакать от радости, прислонилась к нему и ощутила, что в ее сердце вошла любовь — впервые за тридцать с лишним лет.

Когда зазвонил телефон, оба вздрогнули. Медсестра сообщала, что Офелия пришла в себя и может поговорить с Эбби.

— Иди к ней, — сказал Джек. Он не хотел отпускать Эбби, но понимал, что ей нужно вернуться. — Удачи тебе.

Эбби помедлила у дверей:

— Напиши письмо Нине. Представь себе, что она сможет это прочитать. Джек, расскажи ей все, что у тебя на душе, и ты начнешь выздоравливать.

Когда она вышла, Бернс встал, подошел к письменному столу, достал бумагу, ручку, придвинул стул, сел и начал писать…

43

Эбби прижала тыльную сторону ладони к губам, на которых еще горел поцелуй Джека.

Она еще никогда не испытывала такого чувства полноты жизни. Когда много лет назад Эбби поклялась не влюбляться, то думала, что сдержать эту клятву ничего не стоит. Даже с Сэмом Страйкером, к которому она со временем привязалась, она не чувствовала себя такой полной сил и живущей в ладу с миром.

Милый Сэм… На пятнадцать лет старше ее, лысый, больной. Новый сад должен был скрасить последний период его жизни, но ландшафтный архитектор, которого он нанял, все сделал неправильно. Тут пришла Эбби и создала цветущий рай с деревьями, кустами, беседками, прудами и водопадами. Это не избавило Сэма от рака, но продлило ему жизнь на срок, достаточный для того, чтобы вознаградить Эбби. Он был прав; ни одному копу не пришло бы в голову в чем-то подозревать жену богатого риэлтера Сэма Страйкера и связывать ее с беглянкой, за голову которой объявлена награда.

— В один прекрасный день ты полюбишь, Эбби, — говорил он в свои последние дни, когда строительство курорта в пустыне уже близилось к концу. — Надеюсь, этот счастливчик поймет, какое сокровище ему досталось.

Неужели Джек испытывал к ней то же, что она к нему: неожиданный взрыв страсти и желания? Эбби собиралась подумать над этим позже и разобраться в своих пугающе новых чувствах. Сейчас ее внимание было сосредоточено на более неотложных вещах.

Она ждала этого мига тридцать три года. Но за три десятка лет жизни под чужим именем, страхов быть пойманной, поисков дочери, боязни того, что ее ребенок умер, постоянного ношения в сумочке конверта со стихотворением, которое должно было доказать Офелии, что ее никогда не забывали, она так и не успела подготовиться к встрече. Когда она стояла у дверей «Марии Антуанетты», ее сердце бешено колотилось.

В бунгало ее ждал собранный чемодан, накрытый пальто; сверху лежала сумка. Она забронировала себе место в самолете. Следующие несколько минут с Офелией должны были положить конец жизни, которая, как всегда знала Эбби, не могла продолжаться вечно. Завтра она начнет ее заново, очень далеко от этого места.

Она постучала.

Дверь открыл Дэвид. Видный мужчина с волосами черными как смоль. Они пожали друг другу руки.

Офелия сидела, откинувшись на спинку розового шелкового диванчика с позолоченными ножками. «Если бы на ней было платье в стиле ампир, она была бы похожа на придворную даму из Версаля», — подумала Эбби. Но Офелия облачилась в обычный фланелевый халат и, судя по выражению лица, была очень довольна собой.

— Извините, мисс Тайлер, — выпрямившись, сказала Офелия. — Я доставила всем столько хлопот. Заставила поволноваться. Сама не знаю, о чем я думала… Садитесь, пожалуйста.

От этих слов у Эбби защипало в носу. Когда тридцать три года назад она очнулась от наркоза, ей сообщили, что ребенок умер. Лишь через несколько недель Мерси сказала ей, что девочка жива. С того дня и начались странствия Эбби. Она хотела вернуться в тюрьму и бороться за освобождение законными способами. Но желание найти свое дитя оказалось сильнее; она была вынуждена начать жизнь беглянки. Сейчас ее мечта могла стать явью, но Эбби не находила слов.

— Такое бывает, — сказала она, опустившись в кресло. — Мы очень рады, что все обошлось.

Глядя на Офелию, которую забрали у нее, даже не дав подержать в руках, Эбби думала обо всех пропущенных днях рождения, первых зубах, шагах и словах дочери, которые она пропустила. Неудержимо хотелось сказать ей правду. Но если бы она дала себе волю, пришлось бы рассказать и все остальное. Как сообщить этой женщине, что дипломированный финансист, известный благотворитель и филантроп Норман Каплан на самом деле чужой ей человек, а ее подлинным отцом является хладнокровный преступник, убивший старуху за пятьдесят центов?

Офелия начала теребить полу халата.

— Мне нужно было принять трудное решение. Я хотела остаться одна и подумать.

Трудное решение? Внезапно Эбби ощутила скопившееся в комнате напряжение. Что-то было не так. Она повернулась к Дэвиду:

— Доктор Мессер, вы позволите мне недолго поговорить с вашей невестой с глазу на глаз?

Дэвид посмотрел на Офелию, и та сказала:

— Я бы с удовольствием съела мороженого. Пустыня высосала из меня всю жидкость.

Когда он ушел, Эбби начала искать нужные слова. Она думала, что влюбленная, беременная и готовящаяся выйти замуж Офелия очень счастлива, и пребывала в уверенности, что ее дочь ждет чудесная жизнь.

— Надеюсь, вы смогли принять свое трудное решение, — осторожно сказала она, ожидая, что Офелия захочет объяснить случившееся.

— Прошу прощения, мисс Тайлер. — Офелия неуверенно встала с диванчика. Ее лодыжка была забинтована, стопа покраснела и опухла. — Мне бы не хотелось обременять вас своими личными делами. — Она подошла к резному шкафчику, украшенному пасторальными сценами, налила два бокала «эвиана» и сказала: — Лучше объясните, как я умудрилась выиграть конкурс, в котором не принимала участия.

Эбби хотела сказать Офелии то же, что уже сказала Коко и Сисси, и сослаться на благотворительность Сэма Страйкера, но здесь кривить душой было нельзя. Она должна была знать, в чем заключаются трудности дочери, и помочь ей справиться с ними.

Офелия молча протянула Эбби бокал и вернулась на диванчик. Похоже, характер у нее был упрямый и властный. Доктор Каплан тревожно посмотрела на закрытую дверь, и Эбби поняла, что на самом деле конкурс ее вовсе не интересует.

Выбора не оставалось. Эта женщина была ее дочерью. Тридцать три года Эбби ничем не могла ей помочь. Но сейчас все изменилось.

— Может быть, расскажете, в чем проблема?

Офелия посмотрела на хозяйку курорта. Кто-то говорил ей, что Эбби Тайлер — затворница. Она создала этот курорт четырнадцать лет назад и с тех пор ни разу не выезжала за его пределы. Ухоженная, привлекательная женщина под пятьдесят, со вкусом одетая, с прямым, открытым и добрым взглядом…

— Все дело в моей беременности, — тихо сказала она.

В пустыне, где не было ничего, кроме скал, ветра, песка и неба, Офелия пыталась найти ответ на мучивший ее вопрос, но вместо этого сделала потрясающее открытие.

Шагая под солнцем и слушая тишину, она думала, что невинный и нетронутый доисторический мир должен был породить таких же невинных людей, которые стали нашими предками. Ее обвевал ветер, шептал, дышал в лицо то холодом, то зноем, и Офелия чувствовала себя путешественницей во времени. Мир книг и телевидения тускнел, цвета пустыни становились ярче, и чувства Офелии обострились так, что она могла понять, о чем ей кричал паривший в небе краснохвостый ястреб.

Решив отдохнуть, Офелия расположилась в скалах и представила себя одетой в звериные шкуры, поедающей коренья и ягоды и заботящейся о своем потомстве. Кроманьонской женщиной, для которой не существовало ни вопросов, ни дилемм, ни необходимости принимать болезненные решения. Жизнь есть жизнь. Именно она составляла смысл существования этой женщины. Кроманьонке и в голову бы не пришло уничтожить жизнь, зревшую в ее чреве. Эта жизнь была священна и необходима для существования вида.

Что было бы, если бы она сама жила по законам первобытного мира? Однажды ведущий ток-шоу в шутку спросил Офелию, как бы выглядела ее пещера на Беверли-Хиллс и где бы она раздобыла мастодонта на Родео-драйв. В то время вопрос казался чисто абстрактным; мир доктора Каплан ничем не напоминал мир человекообразных предков людей.

Но теперь Офелия знала, что она смогла бы жить по древним законам. Дело не в одежде, не жилье и не в том, что у неандертальцев не было автомобилей. Дело в том, что у тебя внутри.

Теперь Офелия снова находилась в цивилизованном мире и говорила Эбби:

— Я ушла в пустыню, потому что должна была решить, что делать с ребенком. Я не собиралась заводить детей. Противозачаточные таблетки подвели. Мисс Тайлер, я еврейка. Потомок ашкенази. И Дэвид тоже. Он является носителем мутантного гена, который вызывает болезнь Тая-Сакса.

— Я слышала об этом.

— Тогда вы знаете, что случится, если этот ребенок появится на свет. Поэтому я думала об аборте.

Эбби поднесла руку ко рту.

— Но думала я недолго. Мисс Тайлер, я сохраню ребенка. Он или она может прожить очень недолго, но никому из нас не гарантирована долгая жизнь. Если мой ребенок будет жить, он узнает, что такое любовь, радость и счастье. Мы с Дэвидом об этом позаботимся.

Эбби удивилась. Может быть, Офелия все-таки не ее дочь?

— У вас положительный результат на болезнь Тая-Сакса?

— Я еще не проходила генетический тест. Но собираюсь сделать это сразу же, как только вернусь домой.

— Если результат окажется отрицательным… — а так оно и будет! — то вам не о чем беспокоиться.

Офелия покачала головой:

— Я не буду знать ни минуты покоя. Как можно доверять генетическому тесту, если нельзя доверять противозачаточным таблеткам? Я начну ходить от одного врача к другому, требовать гарантий, но никто полной гарантии мне не даст. Над моей головой всегда будет висеть дамоклов меч: а вдруг в лаборатории совершили ошибку и я рожу ребенка, который умрет, не дожив до четырех лет?

Но за ее словами скрывалось нечто большее. Для них с Дэвидом очень много значила спонтанность физической близости. Пока они следили друг за другом, ловя сигналы, их отношения оставались свежими и волнующими. Неужели все это будет утрачено? Неужели боязнь беременности заставит их соблюдать осторожность, следить за календарем и пользоваться презервативами?

Эбби встала с кресла и подошла к каминной полке, на которой стояли позолоченные часы и фарфоровые фигурки в стиле рококо. За окном свистел ветер, увлекая деревья и кусты «Рощи» в дикий полуночный танец… Она повернулась к Офелии.

— Доктор Каплан, а вдруг вы не потомок ашкенази?

— Но я действительно потомок ашкенази.

— Предположим, что это не так, — сказала Эбби. — Чисто гипотетически. — Момент настал. Она сделала глубокий вдох. — Доктор Каплан, я должна вам кое-что рассказать о себе. Когда мне было шестнадцать лет, — сказала она, снова сев кресло, — у меня был роман с молодым человеком, который пробыл со мной очень недолго.

Неожиданная смена темы разговора удивила Офелию, но она внимательно слушала.

— В нашем городке произошло убийство. Меня заподозрили и арестовали. Я никого не убивала, но защищали меня плохо; казенный адвокат пил не просыхая. Даже во время процесса… — Она откашлялась. — В то время я была беременна, но не знала этого. Когда это обнаружил тюремный врач, поднялся страшный шум. Это случилось в очень религиозном округе. Присяжные страшно возмутились. Меня признали виновной и посадили в тюрьму.

Эбби сделала паузу и выпила глоток воды. Офелия ждала продолжения, недоумевая, какое отношение эта история имеет к ней.

— Моя дочь родилась в тюрьме, и… — Эбби встретила взгляд Офелии и попыталась взять себя в руки. — Ее отобрали у меня и продали на черном рынке.

Она немного помолчала, давая собеседнице время переварить это известие. Теперь взгляд Офелии выражал не вежливое терпение или удивление, а глубокое сочувствие.

— Это ужасно, — сказала молодая женщина, думая о собственном ребенке, прожившем всего несколько недель, но уже обладавшем личностью и душой.

— Когда я вышла из тюрьмы, то начала искать ее. Много лет поиски вели частные сыщики. Это стоило очень больших денег. Я не раз шла по ложному следу, не раз оказывалась в тупике. Собирала факты, даты и имена и вводила их в базу данных. Подписывалась на вырезки из газет, в которых упоминалось о нелегальных усыновлениях и подпольной торговле детьми, об усыновленных, искавших своих родных матерей, о матерях, искавших отнятых у них детей. У меня скопились горы информации, но ничего не навело меня на след моей дочери.

Она сделала еще один глоток.

— Однако последнему из нанятых мной детективов вдруг повезло.

Эбби отставила бокал, встала с кресла в стиле Людовика Четырнадцатого и подошла к окну. Оно было закрыто, но рев ветра слышался и по эту сторону стекла. Казалось, мир рушился. Ее драгоценный, ухоженный курорт оказался во власти стихии.

— Он отыскал бывшую начальницу тюрьмы, в которой я сидела. Прежние сыщики пытались побеседовать с этой женщиной, но она не хотела говорить о прошлом. Однако теперь, — Эбби повернулась лицом к Офелии, — она умирала от цирроза печени и уже сама желала исповедаться. Она долго служила в техасских тюрьмах, участвовала во многих незаконных сделках и на пороге смерти решила облегчить свою совесть. Эта женщина дала моему сыщику ниточку.

Пока Офелия пыталась понять, куда она клонит, Эбби продолжала рассказ о том, как частный сыщик вышел на некоего Спенсера Будро. Этот человек жил в захудалой гостинице и был не прочь поболтать за бутылкой красного вина. Он признал, что в шестидесятых и начале семидесятых действительно «занимался детьми». Хотя подробностей этот Будро не помнил, но сказал, что у его напарницы хорошая память и она сможет кое-что рассказать. Мой сыщик нашел эту женщину, и она назвала другие имена. Сведения, полученные от этих людей, позволили сузить область поисков до трех детей, родившихся ночью 17 мая 1972 года.

Затем Эбби умолкла. Сердце билось так, что звенело в ушах. Еще можно было остановиться, уйти и скрыть от Офелии истинные обстоятельства ее рождения. Если бы не беременность Офелии и ее страх за ребенка, Эбби так и поступила бы. Но Офелии было нужно знать правду. Знать, что она не еврейка, а потому не может быть носительницей мутантного гена.

Офелия нахмурилась.

— Я тоже родилась семнадцатого мая тысяча девятьсот семьдесят второго года…

— Знаю, — ответила Эбби. Она достала из сумки папку с документами, которые прихватила на всякий случай. — Моя дочь родилась рано утром семнадцатого числа, а вечером семнадцатого ее доставили вот по этому адресу. У меня есть причина считать вас моей дочерью.

— Что?! — Офелия схватила папку, открыла ее и пробежала глазами текст.

— Мы знаем, что когда Будро приехал в тюрьму Уайт-Хиллс, в его машине уже находились два ребенка, — сказала Эбби. — Только до сих пор не могли определить, кто из трех был взят из тюрьмы. Я проверила две другие кандидатуры и обнаружила, что это не они. Так что остаетесь вы.

Офелия уставилась на нее во все глаза.

— Вы думаете, что я ваша дочь? — Она положила папку. — Это ошибка. Я знаю, кто мои родители.

— Доктор Каплан, никакого конкурса вы не выигрывали. Это был способ пригласить вас сюда…

— Мисс Тайлер, меня никто не удочерял. Ваш частный сыщик ошибся.

— Здесь все факты. — Эбби показала на папку. — Мне очень жаль. Я ничего не собиралась вам рассказывать. Зачем? У вас своя жизнь. Какое я имею право портить ее и жизни дорогих вам людей? Но обстоятельства изменились. Вы — не потомок ашкенази. Мои предки были шотландцами. Так что вашему ребенку никакая опасность не грозит.

— Это невозможно, — поднимаясь на ноги, — промолвила Офелия. — Мать бы мне рассказала… — И тут комната внезапно наполнилась ароматом белых нарциссов. Молодая женщина пошатнулась.

Эбби тут же вскочила.

— Что с вами?

Офелия ухватилась за стул.

— О боже…

Эбби ждала, затаив дыхание.

— Я кое-что вспомнила, — вдруг сказала Офелия. — То, что не вспоминала много лет. Но вчера я была в одном из ваших садов, ощутила запах белого нарцисса, и он пробудил мою память. Я пытаюсь вспомнить. Это было как-то связано с моим дедушкой. Я сидела у него на коленях…

Мне было семь лет. Вся семья собралась на какое-то торжество. Я помню, что пыталась обнять дедушку за шею. Но он отстранил мои руки, снял меня с коленей и поставил на пол. А потом сказал маме… — Взгляд Офелии стал безумным. — Он сказал: «Она не наша и никогда не станет нашей».

Она посмотрела на лист бумаги, лежавший на журнальном столике. «Ребенок женского пола доставлен 17 мая 1972 Розе и Норману Капланам по адресу 644 Дос-Падрес-драйв, Альбукерке, штат Нью-Мексико. Они назвали ее Офелией. В 1995 году закончила Калифорнийский университет по специальности «Антропология»…»

Часы на каминной полке негромко зазвонили. Подняв взгляд, Офелия увидела побелевшее лицо и полные боли глаза Эбби Тайлер.

Молодая женщина подошла к телефону, набрала номер и стала ждать ответа. Казалось, прошла целая вечность. Снаружи доносился треск и истошные крики птиц в вольере.

— Привет, папа, — наконец сказала Офелия и облизала пересохшие губы. — А мама далеко? Да, все в порядке. У меня странный голос? Да нет, просто связь такая. Я понимаю, уже поздно, но… Мне нужно минутку поговорить с мамой.

Дожидаясь, когда к телефону подойдет мать, Офелия положила руку на живот. Запах нарциссов душил ее. «Она не наша». Имена и адрес, приведенные в отчете частного сыщика, были неопровержимым фактом. Но это невозможно!

— Мама? Мне нужно спросить… Да, я в порядке. Слушай. Мне нужно спросить… Мама, я сказала, все в порядке. Так что слушай. Мне нужно кое о чем тебя спросить. — Она сделала глубокий вдох. — Мама… меня удочерили? — Она слушала. — Это не глупый вопрос, мама. Тут находится женщина, которая утверждает, что это она моя мать. У нее даже документы есть.

Офелия слушала. И хмурилась.

— Что там? — прошептала Эбби.

— Мать говорит, что нам нужно поговорить. Но не по телефону.

— Пригласите их прилететь сюда. Я пошлю за ними самолет.

— Мама, это правда? — сказала Офелия в микрофон и стиснула трубку так, что побелели костяшки. — Меня удочерили?

Она слушала и молча кивала. Увидев, что Офелия проглотила слюну, и вспомнив ее жалобу на сухость в горле, Эбби налила в бокал воды и протянула ей.

— Мама, она хочет послать за тобой и папой самолет. — В голосе Офелии послышались слезы. — Вы сможете… Вы сможете прилететь немедленно? Первым утренним рейсом? — Она посмотрела на Эбби, и та кивнула. Потом Офелия добавила: — Да, я знаю, что ты меня любишь. И я тебя тоже, мама. — Она протянула трубку Эбби. — Моя мать хочет поговорить с вами.

Эбби сделала паузу для храбрости и приложила трубку к уху.

— Миссис Каплан, это Эбби Тайлер, — спокойно сказала она. — Ваша дочь Офелия сейчас со мной. Я думаю… У меня есть причины считать, что она — моя дочь. Документы, которые мне передали… Прошу прощения, что вы сказали? — Она посмотрела на смертельно побледневшую Офелию. Да, Май семьдесят второго года. Через человека по имени… — Эбби закрыла глаза. — Да, Бейкерсфелт. Тот самый человек. Прошу прощения? Поняла, миссис Каплан. Мы поговорим об этом, когда вы прилетите. Моя помощница через несколько минут забронирует вам места. Спокойной ночи.

Повесив трубку, Эбби сказала Офелии:

— Они будут здесь завтра утром.

Голос Офелии больше напоминал шепот.

— Что сказала моя мать? Эбби с трудом находила слова.

— Сказала, что это правда. Они удочерили тебя тридцать три года назад.

Пятница

44

В то утро Сисси проснулась сама не своя.

Вчера вечером все происходило чудесно и очень живописно. Комната была оформлена как башня замка: рыцарские доспехи, каменные стены, гобелены… На Сисси был наряд с тугим лифом и пышными юбками, на голове кружевная шапочка, волосы спускались локонами на уши. Для развлечения ей дали вышивание, но когда Сисси подумала, что о ней забыли, в окно залез — нет, буквально влетел мужчина. Сисси вскочила, вскрикнула, но тут же заметила дублет, брыжи и великолепную шляпу с плюмажем. Незнакомец был дьявольски красив; черные волосы и беспечная улыбка делали его неотразимым. А когда он начал умолять не сообщать страже о визите «капитана королевских мушкетеров», Сисси тут же успокоилась и вошла в роль.

Ей хотелось попробовать что-нибудь из руководств по сексу. Может быть, показать ему картинку или объяснить словами, чего она хочет? Но оказалось, что в этом нет необходимости. Немного вина, немного флирта, несколько жестов, и все прошло как по маслу.

Когда вечером во вторник Сисси оказалась наедине с лейтенантом морской пехоты, она сделала то, чего не делала никогда в жизни, и ей это понравилось. Вчера вечером роли поменялись. Она лежала, нежась в блаженстве, а партнер ласкал ее языком. Она и не представляла себе, что это может быть так приятно. Оргазм был незабываемым.

Но приятнее всего оказалось то, что после орального секса партнер сумел ублажить ее обычным способом, заставив кончить еще раз с помощью великолепного члена.

Боже, какая чудесная неделя! Сначала Алистер на мосту, потом лейтенант морской пехоты, вернувшийся из боя; затем незнакомец с пистолетом в ванне, а вчера — сам неистовый гасконец! Сисси чувствовала себя так, словно возродилась в новом теле, каждая молекула которого пропитана энергией. Сегодня последний день, а она и не думает об отъезде!

Но в то же время она скучала по детям, не могла дождаться, когда сможет обнять их, услышать рассказы об их футбольных успехах, школьных отметках и увиденных фильмах. По Эду она скучала тоже и боялась неизбежного конфликта. Сисси твердо решила уйти от него, однако… Да, она переспала с четырьмя незнакомцами, но никому из них не отдала своего сердца.

Вытираясь после бодрящего душа, она пыталась сосредоточиться на настоящем. Нужно жить как Скарлетт О'Хара: Бог даст день, Бог даст пищу. Она проведет в «Роще» еще двадцать четыре часа и использует их на все сто.

Когда послышался стук, она решила, что принесли завтрак. Сисси заказала филе-миньон с яйцами всмятку, сок папайи, киви и потрясающе вкусный сырный хлеб, которого не было нигде, кроме «Рощи». Она потуже затянула поясок шелкового халата (под которым ничего не было), вспомнила об официанте, который приходил в прошлый понедельник и подмигнул ей, подумала, не пригласить ли его позавтракать с ней, и открыла дверь.

И остолбенела.

— Эд!

— Привет, Сисси. — Он вытаращил глаза. — О боже, ты замечательно выглядишь!

— Как ты сюда попал?

— Нам нужно поговорить. Можно войти?

Но Сисси стояла на своем.

— Как ты сюда попал?

— Ты весь день не подходила к телефону. Тогда я позвонил управляющей, мисс Николс, объяснил, в чем моя проблема, и она забронировала мне место на утренний рейс. Сисси, выслушай меня.

Появление Эда выбило ее из колеи. Он не утратил своего обаяния: ямочки на щеках, хохолок на макушке и роговые очки делали его похожим на мальчика. На нее нахлынули воспоминания, накопившиеся за пятнадцать лет: выпускной вечер; их свадьба и медовый месяц; рождение первого ребенка; все праздники Рождества и дни рождения; Эд, упавший в снег; свечи, горевшие на столе в их первый обед; четырехлетняя Адриана, освоившая скороговорку «на дворе трава, на траве дрова»… Было трудно поверить, что этот человек способен на обман, причинивший ей такую острую боль.

Она пропустил Эда в комнату. Как только дверь закрылась, он выпалил:

— Сисси, я люблю тебя! Я не любил никого другого. Это было всего лишь любопытство. Мне хотелось понять, не упустил ли я что-нибудь.

До сих пор Сисси сохраняла спокойствие, но тут ее чувства прорвались наружу. У нее защипало глаза.

— Все началось на холостяцкой вечеринке у Гарри. Ты помнишь? Кто-то пригласил двух стриптизерш, сначала одно, потом другое, и я понял, что мне понравилось. Это… возбуждало. Сисси, я пытался излечиться. Но это оказалось так же трудно, как отказаться от наркотиков.

— Спортивный клуб, — напрягшимся голосом сказала она. — Два вечера в неделю с Хэнком Керли.

Эд покраснел.

— На самом деле я ходил в то место… на шоссе, за городом. У нее отвисла челюсть.

— То самое, которое называют «клубом для джентльменов»?

— Меня рекомендовал один наш покупатель из Орегона, Хэнк Керли. Я уже не мог удержаться. Это называется «кризисом среднего возраста». Не знаю, Сисси… Я не горжусь собой. Но романов у меня не было. Я ни в кого не влюблялся.

Она сжала губы и вздернула подбородок. Щеки Эда заросли щетиной, под глазами залегли тени. Муж выглядел измученным. Но он был сам виноват.

— Понравились Линде ее часы? Он застонал.

— Сисси, мне очень жаль, что ты узнала об этом. — Эд полез в карман. — Ювелир подтвердит: я заказал эту вещь одновременно с часами. — Он достал красивый золотой браслет, на котором были выгравированы их имена.

Решимость Сисси слегка поколебалась.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Линда не приняла подарок. Она сказала, что это неэтично. — Эд достал из бумажника визитную карточку и протянул жене. — Линда Дельгадо — консультант по вопросам брака. Она сказала, что принимать подарки от клиентов у них не принято.

Сисси смотрела на карточку.

— Сисси, я запутался, — с трудом выдавил Эд. — Совсем перестал соображать, на каком свете я нахожусь. Знал только одно: я хочу вернуться к тебе… — то есть к нам. К этой женщине мне посоветовал обратиться отец Игнациус. Она консультирует католические пары. Я уезжал из города, потому что не хотел, чтобы об этом узнал кто-нибудь из наших друзей.

— Почему ты обратился к консультанту, а не ко мне? Он покраснел еще сильнее.

— Понимаешь, Сисси, мне было стыдно. Специальность Линды Дельгадо — сексология. Я не мог рассказать тебе об этом. Дело в том… Извини, Сисси, но наших субботних вечеров мне было мало. — Он нервно облизал губы. — Сисси, я люблю тебя и всегда буду любить. Я не ищу оправдания, но хочу, чтобы ты знала: это не было любовью. Это был только секс.

Эд умолк, посмотрел на жену и заметил, что она изменилась. Что случилось? Она сбросила вес? Или набрала его? Вывела веснушки? Загорела? Накрасилась по-другому? На Сисси был шелковый халат, которого он никогда не видел. Завязанный на талии поясок подчеркивал ее пышную грудь, твердые соски оттопыривали ткань. Он с трудом проглотил слюну и окончательно смутился. Сисси еще никогда не была такой… сексуальной.

— Прости меня, — пробормотал он. — Я понимаю, что для тебя это не «просто секс». Каждый, кто спит с другой женщиной, прелюбодей, даже если он делает это без любви…

Сисси приложила палец к его губам.

— Может быть, я способна понять выражение «просто секс». — Но уточнять она не собиралась. Знать об Алистере и остальных Эду вовсе не обязательно. Некоторые вещи лучше хранить в тайне.

Он взял ее руку в ладони.

— Сисси, я приехал, чтобы вымолить у тебя прощение и попросить дать мне еще один шанс.

Сисси улыбнулась и сказала:

— Эд, это не только твоя вина. Наверно, во мне чего-то не хватало, если ты не смог открыться мне. Я прощаю тебя и дам тебе еще один шанс, потому что сама хочу этого.

— Если так, то, может быть, мы сходим к доктору Дельгадо вместе? Я еще не вылечился. Мне еще требуется возбуждение…

— Эд, никакие сексологи нам не нужны. Сами справимся. И «Роща» — самое подходящее для этого место. — С этими словами она повела его в спальню. Теперь Сисси знала, чего ей не хватало в их жизни. Того же, что и мужу: возбуждения и романтики. Эда ждет сюрприз. Она приведет его в новый мир страсти и физической близости. Но если бы не «Роща», она никогда не простила бы мужа и не дала бы ему другого шанса. Она сама узнала этот вкус только тогда, когда отдалась Алистеру, морскому пехотинцу и еще двоим. Поняла прелесть занятий сексом с незнакомцами. Отныне они с Эдом тоже станут незнакомцами друг для Друга, начнут вместе изучать неизведанную страну эротической любви, и Сисси научит его играть роли, пользоваться костюмами и сексуальными игрушками.

В первый раз за неделю она подумала о том, чтобы продлить пребывание в «Роще». Конечно, с помощью кредитной карточки Эда.

45

К этому времени Эбби уже должна была оставить курорт, но она отложила вылет из-за Офелии.

Когда вчера вечером Эбби договорилась с Капланами, что они прилетят в «Рощу», Офелия сказала, что она хотела бы остаться с Дэвидом наедине. Эбби ее понимала. Им всем было о чем подумать. Она была рада, что Дэвид сможет поддержать и утешить Офелию. Она сама была готова отправиться за тем же к Джеку, но понимала, что сейчас он мысленно общается с сестрой и мешать ему не следует. Поэтому Эбби позвонила в бунгало Ванессы, но вместо голоса подруги услышала автоответчик. Похоже, ради разнообразия Ванесса ночевала не в своей постели. Поэтому Эбби провела ночь наедине со своими воспоминаниями и страхами, думая о прошлом, но не отворачиваясь от будущего. Она не могла уснуть и думала о людях, которые подсунули под ее дверь записку со словами «ты следующая». Эбби готовилась к продолжению, но его не последовало. Чего они ждали?

Наконец наступило утро. Эбби стояла у посадочной полосы, ожидая прибытия миссис Каплан. Миссис Каплан, у которой она хотела отнять дочь.

Ветер стих, в воздухе стояла прохлада. Курорт был засыпан пылью и песком, но служащие уже расчищали дорожки, вынимали из бассейнов ветки и поднимали брезент над птичьим вольером.

Шум моторов вслед за шумом моторов появился самолет. Эбби обхватила себя руками. Офелия стояла между Эбби и Дэвидом и ждала женщину, которую она тридцать три года считала своей матерью. В ее душе царила сумятица. После стольких лет перестать быть членом семьи, к которой она принадлежала… Сестры, брат. Множество тетушек, дядюшек и двоюродных. Дед Авраам, говорящий: «Она не наша»…

Но это означало, что ее ребенок тоже не их. Может быть, он даже и не еврей. И ему не грозит опасность умереть от болезни Тая-Сакса.

Самолет остановился, на землю спустили трап. Первыми по нему сошли Капланы.

Норману и Розе Каплан было под семьдесят. Плотная и седая Роза была ниже мужа. Когда они приблизились, Эбби протянула ей руку, но Роза Каплан обняла ее ладонями за щеки.

— Мать моей девочки, — сказала она с такой нежностью, что Эбби чуть не заплакала. — Мы хорошо заботились о вашей дочери. Любили ее как собственное дитя. Я сожалею, что ее отняли у вас. Мы не знали этого. Нам сказали, что она из еврейского детского приюта, что ее мать умерла.

Они доехали на автомобильчике до бунгало Эбби, где их ждал накрытый Ванессой стол.

Пока Ванесса разливала чай, к которому никто не притронулся, Эбби коротко рассказала о своем прошлом, последующих поисках ребенка и показала Капланам отчет частного сыщика. Мистер Каплан молча прочитал документы, положил их на стол и вздохнул.

— Поскольку нам сказали, что мать девочки умерла, мы не боялись, что в один прекрасный день она встанет из могилы.

Офелия смотрела на своих родителей. Дэвид сидел с ней рядом на диване и держал за руку.

— Значит, это правда? — спросила она.

Роза грустно посмотрела ей в глаза.

— Мы с твоим отцом были женаты пять лет, а детей все не было. Я обратилась к врачам. Они сказали, что я не могу иметь детей. Мы решили усыновить ребенка, но хотели, чтобы он был евреем. Наш адвокат сказал, что знает человека, который занимается такими делами. Мы были в приемной, и я случайно услышала, что он говорил по телефону с человеком, которого называл Бейкерсфелтом. Через неделю он позвонил и сказал, что одна еврейка умерла, родив здоровую девочку нашей крови. — Миссис Каплан комкала носовой платок. — А еще он сказал, что на этого ребенка существует очередь, и намекнул, что есть способ опередить других желающих.

— Деньги, — сказала Офелия.

— Он сказал, что это будет пожертвование приюту. Дело того стоит. Десять тысяч долларов пойдут на сирот. И мы заплатили…

— А через шесть месяцев после этого, — перебил жену Норман Каплан, — твоя мать обнаружила, что она беременна. Это была твоя сестра Дженет. За ней последовали Сьюзен и Бенджамин. Наверно, тебе уже приходилось слышать о том, что женщины, усыновившие детей, после этого начинают рожать. — Он грустно улыбнулся.

Лицо Офелии казалось высеченным из мрамора.

— Почему вы ничего мне не сказали?

— Мы хотели. Но все время откладывали. Боялись, что после этого ты перестанешь быть нашей. Во всяком случае, мои родители тебя своей не считали.

Тот день на коленях у дедушки… Офелия поняла, что его слова действительно были причиной ее агрессивности и желания доказать всем, что дед был не прав.

— А что означают белые нарциссы?

— Ты и это помнишь? Ты же была совсем маленькая… Твоя бабушка была больна и лежала в больнице. Люди приносили белые нарциссы, ее любимые цветы. Когда мы взяли тебя с собой, мой отец, Авраам, не разрешил тебе войти в палату. Он был против удочерения и говорил, что никогда не признает тебя. Я не знал, что ты это запомнила.

Настал трудный момент; каждый пытался справиться с новыми для него мыслями и чувствами.

— Мама… — сказала Офелия, сев рядом с Розой Каплан. — У меня есть новость. Я беременна.

Пожилая женщина ахнула, а потом порывисто обняла ее.

— Слава богу… — всхлипнула она.

Офелия начала рассказывала миссис Каплан о своем страхе перед болезнью Тая-Сакса, заставившем ее поехать в «Рощу» в одиночестве. Тронутая Эбби следила за обнявшимися женщинами. Роза Каплан плакала на плече у Офелии; сама Офелия тоже плакала, не желая расставаться с женщиной, которую так долго считала своей родной матерью.

Наконец миссис Каплан отстранилась и вытерла глаза платком. Потом она печально улыбнулась Эбби и сказала:

— Ирония судьбы. Мы хотели еврейского ребенка, но сейчас, слава богу, выяснилось, что это не так. Поэтому ребенку ничто не грозит… Вам с ней нужно многое наверстать, — добавила она.

Эбби посмотрела на Розу с ужасом. Она не думала, что все произойдет именно так.

— Я должна уехать, — сказала она.

— Надолго? — с тревогой спросила Офелия.

— Может быть, очень надолго. Я не собиралась врываться в твою жизнь. Но твоя беременность… Ты должна была знать, что твой ребенок в безопасности… — Слова застревали у нее в горле. — Но я должна уехать. Сегодня же. Возможно, мы больше никогда не увидимся. — Она не могла рассказать только что найденной дочери о своих дальнейших планах.

Видя, что все молчат и пауза затягивается, Дэвид встал и сказал:

— Думаю, нам нужно сделать передышку и переварить эту историю.

Все с облегчением согласились.

— Мы изо всех сил старались сделать Офелию нашей, — сказала Эбби миссис Каплан, когда они шли к дверям. — Даже изменили ее день рождения. Ну разве не глупо?

— Прошу прощения… Что?

Миссис Каплан полезла в сумочку и достала свидетельство о рождении, которое ей отдали вместе с девочкой.

— Мы решили считать днем рождения Офелии день, когда ее привезли к нам. Но посмотрите сюда… — Она протянула выцветшее свидетельство Эбби. — На самом деле она на три дня старше.

У Эбби округлились глаза. Документ был точно таким же, как у Коко и Сисси, родившихся 17 мая в окрестностях Амарилло. Но тут было написано: «Дата рождения — 14 мая, место рождения — Бостон, штат Массачусетс».

Офелия не была ее дочерью.

* * *

Через час она проводила всех четверых в Лос-Анджелес. Хотя Эбби предлагала им воспользоваться всеми услугами курорта, но Офелии хотелось вернуться домой вместе с родными. К мысли о том, что тебя удочерили, еще предстояло привыкнуть. В конце концов, Капланы были евреями. Даже если им солгали о происхождении ребенка и ее родная мать — не еврейка, это ничего не значит.

— Может быть, во мне и нет еврейской крови, но я остаюсь еврейкой по духу.

Офелия испытала сильный эмоциональный шок: сначала выяснила, что она случайно забеременела, а потом узнала, что ее удочерили. Это было уже чересчур. Нужно было оставить эмоции в стороне и разобраться во всем до конца. И тут впервые сказал свое слово Дэвид. Раньше он делал тонкие умозаключения, но в конце концов говорил: «Поступай так, как считаешь нужным». Теперь же он сказал:

— Нет. Не оставляй эмоции в стороне. Живи с ними. Хоть раз в жизни перестань быть ученым и стань нормальным человеком, у которого есть чувства.

Милый Дэвид. Как же она его любила!

— Я была предвзятой и высокомерной. Как ты мог это выдержать?

Он улыбнулся.

— Немного есть. Но ты еще и умная, смелая и принципиальная. И не веришь глупостям, в которые верит большинство.

Она получила и еще один урок. Однажды Офелия пикетировала клинику, где делали аборты, и кто-то сказал ей: «Посмотрим, что ты запоешь, когда окажешься на моем месте». Теперь Офелия действительно оказалась на месте той женщины и впервые в жизни кое-что поняла. У каждой обратившейся в клинику была своя история; никто не знал, через что они прошли и что привело их к этой роковой двери. Постороннему этого не понять. Каждый, кто осуждает таких женщин, становится между ними и Богом.

Воспоминание о словах деда тоже объясняло многое. Офелия не желала подвергаться генетическому анализу. Все спрашивали ее, почему, но она сама не могла объяснить этого. Дэвид считал причиной то, что она не хотела признать себя ущербной. Она должна была быть совершенством во всем. Но теперь Офелия поняла, что в глубине души испытывала страх перед словами деда «она не наша» и подсознательно была уверена, что генетический тест подтвердит это. Видимо, страстная любовь Офелии к изучению обитателей пещер тоже произрастала из того, что дед отвергал ее. Конечно, в то время его слова не могли оказать прямого влияния на пятилетнего ребенка, но семена были посеяны. В подсознании девочки утвердилось, что у нее нет истории. И она начала изучать людей без истории, потому что сама была такой же и стремилась найти место среди них.

Офелия попрощалась с Эбби, пообещала вернуться и пожелала ей найти свою дочь. Эбби и Ванесса долго смотрели вслед самолету. Эбби мысленно пожелала счастья Офелии и Дэвиду, а затем Ванесса спросила:

— И что теперь? Ты уезжаешь из «Рощи»?

Эбби молча покачала головой. Она не могла уехать. Разочарование от того, что никто из трех женщин не оказался ее дочерью, было очень горьким. Но она не собиралась сдаваться. Ее дочь все еще где-то живет, и Эбби обязательно найдет ее.

— Не понимаю, — сказала она, когда гул моторов затих. — Неужели частный сыщик что-то пропустил? — Эбби вспомнила, что именно этот человек говорил о пьянице Спенсере Будро, жившем от бутылки до бутылки. Может быть, его память за эти годы ослабела. А как же быть с семидесятилетней медсестрой, которая призналась, что развозила множество детей по разным штатам? И тут кое-что пришло ей в голову.

— Ванесса, ты уверена, что мой ребенок был девочкой? Ты это сама видела?

Ванесса, разочарованная не меньше подруги, повернулась к Эбби и сказала:

— До того я никогда не принимала роды. Было много крови. Мне стало плохо. Пришлось сесть. Я не видела, как родился ребенок. Начальница тюрьмы сама вымыла его, завернула в одеяло и сунула мне. Нет, сама я не видела, но могу поклясться, что тюремщица называла ребенка «она». — Ванесса потерла затылок. Она провела ночь с Зебом и почти не спала. — А впрочем… Нет, поклясться не могу. Эбби, это мог быть мальчик.

Эбби знала только одно: она не собирается тратить еще тридцать три года на поиски сына. Будро и других людей больше не было на свете, но она знала, что есть один человек, у которого имеется ответ.

Частный сыщик предупреждал, что это очень опасный тип, заставлявший людей исчезать. Но у Эбби не было выбора. Все ниточки, которые разматывал сыщик: Будро, медсестра, начальница тюрьмы и многие другие — были оборваны. Оставался только один человек, который был связан с подпольными торговцами детьми, похитившими ее ребенка.

Гангстер по имени Майкл Фоллон.

46

— Мистер Фоллон, — сказал ландшафтный архитектор, — то, что вы предлагаете, невозможно. Это пустыня, и мы…

— Плевал я на вашу пустыню, — ответил Майкл. Они ехали на заднем сиденье его длинного лимузина, разложив между собой чертежи. — Если вы не можете с этим справиться, я найду кого-нибудь другого.

— Очень хорошо, мистер Фоллон, — кивнул его собеседник. — Можете приступать к поискам немедленно.

Тут машина остановилась, и архитектор вышел.

План Фоллона разбить рядом с казино огромный тропический лес потерпел очередную неудачу. Цены на воду были астрономическими, а без воды деревья существовать не могли. Климат и почва пустыни просто не позволяли такого. Это заставило Фоллона возненавидеть пустыню еще сильнее. Но он решил настоять на своем. Тропический лес должен был стать отличительной чертой «Атлантиса», приманкой для туристов, которой обладало каждое крупное казино. У «Луксора» был сфинкс, у «Острова сокровищ» — пиратские корабли. Но «Атлантис» был обязан иметь что-то свое, причем самое лучшее. То, что не стыдно поместить на обложке «Тайм» и описать в «Нэшнл Джиографик». Портрет Майкла Фоллона появился на обложке «Пипл»; «Форбс» включил Майкла в число четырехсот самых богатых людей Америки, оценив его состояние в 200 миллионов. Он был неофициальным королем Стрипа.

Именно поэтому в пятницу утром настроение у Фоллона было хуже некуда. Чертовы Ванденберги! Они должны были бы почитать за честь, что его дочь выходит замуж за их сына. Однако они демонстрировали свое недовольство тысячей разных способов: не пригласили Фоллона на прием в честь обручения, где присутствовало все высшее общество Невады. Миссис Ванденберг намекала на то, что жениху и невесте стоило бы как следует подумать. «Провести отпуск врозь», — сказала эта сука. А Стивен-старший, председатель организационного комитета благотворительного турнира по гольфу, на который были приглашены профессионалы и знаменитости, намеренно не включил Майкла Фоллона в список гостей.

Они тряслись над своим драгоценным сыночком так, словно тот был самим Христом. Но, по мнению Фоллона, в тридцатитрехлетнем Стивене не было ничего особенного. Он выбрал этого мальчишку за его происхождение и за то, что им, похоже, можно было командовать. Майкл Фоллон собирался воспользоваться браком дочери, нравится это Ванденбергам или нет. Эта свадьба состоится во что бы то ни стало, как бы хитро ни противодействовала ей миссис Ванденберг.

У Майкла Фоллона была гарантия. Он знал тщательно хранившийся секрет Ванденбергов, связанный с их единственным сыном.

Лимузин свернул к краю тротуара и остановился. Фоллон ехал на исповедь, но решил по дороге закончить одно небольшое дело.

Кабинет доктора Рейчел Фридман находился на четвертом этаже. Медсестры у психоаналитика не было. Она сама открыла дверь.

— Здравствуйте, мистер Фоллон, — сказала она и протянула руку.

— Спасибо, доктор, за то, что согласились меня принять. Я знаю, вы очень занятой человек. — Майкл пожал ей руку и посмотрел в глаза. Красивая женщина, холеная и зрелая. Когда они обменялись рукопожатиями, Фоллон заметил, что у нее инстинктивно сжались пальцы. А когда на шее доктора забилась жилка, он подумал, что с удовольствием лег бы с этой дамой в постель.

— Садитесь, пожалуйста. Чем могу служить? — Доктору Фридман казалось, что она уже знакома с этим человеком. Ее пациентка Франческа во время сеансов почти все время говорила о своем отце. И в городе о нем говорили тоже. В жизни Майкл Фоллон был красив не меньше, чем на фотографиях, и обаятелен так, как об этом рассказывали. Но в этом человеке было нечто большее. Мужчина, сидевший в кресле напротив, излучал энергию. Она сочилась из его пор так же, как из пор других мужчин сочится пот. «Интересно, каков он в постели», — подумала психоаналитик.

— Знаете, — сказал он, нервно усмехнувшись и одернув манжеты, — когда я узнал, что моя девочка ходит к психоаналитику, то не представлял себе, что встречусь с такой красивой женщиной. Ожидал увидеть кого-то постарше и посерее. Позвольте сказать, док, вы настоящая красавица.

Рейчел понимала, что на нее пытаются произвести впечатление, но все равно была польщена.

— И умница тоже. — Он присвистнул, увидев развешанные на стенах дипломы. — А вот я даже среднюю школу не закончил. — Затем Майкл помрачнел. — Док, речь пойдет о моей дочери. Я волнуюсь за нее.

Доктор Фридман промолчала.

— Я знаю, что она бывает здесь.

— Она сама вам об этом сказала?

Фоллон покраснел и смущенно засмеялся.

— Я ее выследил. Я отец и защищаю своего ребенка. Раз в неделю она куда-то ездит, регулярно как часы. Понимаете, я встревожился. Когда мне сказали, что она посещает психиатра — прошу прощения, психоаналитика, я испугался. С ней все в порядке?

— Мне очень жаль, мистер Фоллон, но это конфиденциально. Я не могу разглашать врачебную тайну.

— Вы уверены? Я ее отец. И я волнуюсь. Понимаете, мне не нужны подробности. Только главная проблема, которая заставила ее обратиться к вам.

Она подбодрила его улыбкой.

— Поговорите с Франческой сами. Думаю, она будет только рада этому.

Майкл обвел взглядом кабинет и забарабанил пальцами по ручке кресла.

— Не знаю… У меня такое чувство, что она чего-то не договаривает. Завтра она выходит замуж.

— Об этом написано во всех газетах.

— Пышная свадьба, — с улыбкой сказал Майкл. — Для моей девочки. Может быть, вы позволите мне заглянуть в ее досье? Тогда получится, что вы мне ничего не говорили, правда? — Он подмигнул. — Пусть это будет наш маленький секрет, ладно?

— Мистер Фоллон, информация, которая содержится в моих досье, тоже конфиденциальна.

Он кивнул.

— Я понял. Что ж, попытка не попытка. Отцу это простительно. — Фоллон умолк и снова принялся стучать пальцами по ручке кресла. Огромный изумруд в его перстне отражал свет люстры. Глаза Майкла потемнели, стали бесстрастными, и Рейчел ощутила укол возбуждения. Ее учили не обращать внимания на капризы пациентов; она годами имела дело как с робкими, так и с чрезвычайно агрессивными личностями. Но Майкл Фоллон не подпадал ни под одну категорию. В холодном профессионале проснулась женщина и заставила ее скрестить ноги так, чтобы юбка поднялась выше колена. Рейчел смотрела на него с ожиданием. Она знала, что Фоллон непредсказуем, и это возбуждало ее.

— Спасибо, что не пожалели на меня времени, — наконец сказал Майкл и поднялся. — Честно говоря, мне нравится, что вы так защищаете право своих клиентов на конфиденциальность… Знаете, замечательная картина. Она настоящая?

— Да.

— Должно быть, стоит уйму денег. Значит, бизнес идет неплохо? — Он протянул руку. — Нет, не то слово. Вы доктор, вы помогаете людям. А вот я, — он прижал руку к груди, — бизнесмен. И, могу похвастаться, неплохой. В настоящее время расширяю дело. Как говорится, меняю направление.

Рейчел встала, чтобы проводить его до дверей. Рейчел нравился его высокий рост, запах дорогого одеколона и смущенная улыбка.

— И в каком же направлении вы расширяетесь, мистер Фоллон? — Доктор Фридман с удивлением обнаружила, что разочарована краткостью его визита.

— В направлении чистки ковров… Нет, серьезно. Сейчас я вам кое-что покажу. — Он открыл дверь в приемную и сделал знак коренастому мужчине, который проскользнул в кабинет и закрыл за собой дверь.

— Тони, — сказал он, — дай-ка мне немного того очистителя для ковров. Может быть, док увидит, как он действует, и пожелает вложить деньги в мою новую компанию.

Человек полез в карман пальто и достал оттуда маленькую бутылочку с коричневой жидкостью.

— Вот, — сказал Майкл, откручивай пробку, — это самое радикальное чистящее вещество на свете. Тут же выводит любые пятна. Видите это пятно?

Рейчел вгляделась в ковер и нахмурилась. Никакого пятна не было. Ковер был новый.

— Следите за мной, — сказал Майкл и вылил несколько капель на пол.

Доктор в ужасе отшатнулась. На ковре образовалась шипящая черная дыра.

— Какого черта? — крикнул Фоллон своему человеку. — Ты подсунул мне концентрат! Мы испортили доктору ковер!

— Все в порядке, — пробормотала Рейчел и помахала ладонью у себя перед носом. Вонь была нестерпимая.

— Прошу прощения, док. Эту штуку нужно было разбавить перед употреблением. — Он взмахнул бутылочкой, и доктор Фридман попятилась. — Основу этого препарата составляет кислота. Она разъедает все, даже человеческую плоть. Нужно быть уверенным, что она не попадет на кожу, иначе возможен летальный исход… Позвольте купить вам новый ковер, — с обезоруживающей улыбкой добавил он.

Рейчел Фридман застыла от ужаса, глядя на красивое и любезное лицо Майкла, зажатую в его руке бутылочку и коренастого типа, преградившего ей дорогу к двери.

— Хорошенькое я произвел на вас впечатление… — Фоллон завинтил крышку, передал бутылочку своему спутнику и покачал головой. — Пришел поговорить о моей дочери, а кончил тем, что испортил ваш ковер. Пожалуйста, позвольте заменить его.

Он продолжал смотреть на нее и улыбаться, но теперь Рейчел от его улыбки бросало в дрожь.

От страха у нее захватило дух. Доктор Фридман отошла от Фоллона еще на шаг и сказала:

— Бог с ним, с ковром. Не беспокойтесь.

— Последние дни я только и делаю, что беспокоюсь. Хлопоты со свадьбой и все прочее…

— Мистер Фоллон, знаете, по-моему, не будет большого вреда, если вы увидите досье своей дочери… — пролепетала Рейчел, кляня себя за трусость и за то, что согласилась иметь дело с дочерью бандита. Утром она позвонит Франческе и скажет, чтобы та искала себе другого психоаналитика.

— Спасибо, док, — сказал он, приняв папку. — Давайте как-нибудь пообедаем с вами. Что скажете?

* * *

Лимузин остановился у церкви, и Майкл Фоллон театрально поднялся по ступенькам, постаравшись, чтобы это видело как можно больше народу. Однако когда он оказался внутри, то посмотрел на исповедальню с опаской.

В детстве мать заставляла его ходить на исповедь каждый субботний вечер, чтобы утром в воскресенье он мог принять причастие. Она этого не знала, но маленький Майки Фоллон всегда лгал священнику. Разве можно было сказать правду человеку, который наверняка наябедничает матери или еще того хуже — копам? Когда Майклу исполнилось восемнадцать, он вообще перестал посещать церковь и начал снова ходить туда только после рождения Франчески. Правда, исповеди он избегал.

Но сейчас это было необходимо. Завтра состоится самое грандиозное венчание по католическому обряду, все добрые католики выйдут в проход причащаться, а он, отец невесты, будет сидеть на скамье, как грешник? Конечно, со времен его детства обряд исповеди изменился (теперь его называли ритуалом священного примирения), но пройти его следовало все равно. Несколько человек ожидало своей очереди: в основном пожилые люди, которые верили, что отпустить человеку грехи может только священник. Если бы его мать была жива, она тоже стояла бы здесь, преклонив колени и накрыв голову платком. Но Люси была мертва. Вчера вечером Фоллону позвонили из Майами и сообщили, что у Люси случился сердечный приступ.

Вместе с ней умерла и тайна его происхождения. Ну что ж, зато Франческа никогда не узнает правду, а Майкл и жил на свете только для того, чтобы защищать Франческу от ее прошлого.

Когда пришла его очередь, он отодвинул занавеску, вошел в тесную и душную будку и стал ждать. Стенка отодвинулась, и Майкл Фоллон, увидев контур отца Себастьяна, перекрестился и прошептал:

— Отче, благословите грешника. Я не исповедовался сорок лет. Вот мои грехи…

Вчера вечером Фоллон честно и откровенно обдумал свою жизнь и пришел к выводу: все, что он сделал, было сделано ради Франчески. Но поймет ли это священник? Можно ли считать грехом то, что ты делаешь для своего ребенка?

— Пару раз я пропустил воскресную службу. Несколько раз ругался. Часто поминал всуе имя Господа, но только потому что меня к этому вынуждали. — Об остальных своих грехах — кражах, прелюбодеяниях, лжи и убийствах — он не упомянул. Все это было связано с его бизнесом.

Тут зазвонил его сотовый телефон.

— Прошу прощения, отче, — пробормотал он и нажал на кнопку.

— Иисусе! — наконец на всю исповедальню воскликнул Майкл. Ему звонила Эбби Тайлер. Она хотела встретиться.

Беседа оказалась короткой. Он сказал, что прилетит на своем самолете. Закончив разговор, Фоллон позвонил тому, кто должен был связаться с человеком, внедренным в «Рощу», и отменить задание. Он решил, что сам обо всем позаботится. Так же, как потом позаботится о Ванденбергах.

Затем он позвонил в аэропорт имени Маккаррана, велел подготовить его самолет и вызвать летчика. В «Атлантис» Майкл возвращаться не собирался. Он хотел избавиться от последнего свидетеля. Причем сделать это лично.

47

В этот миг Джеку больше всего хотелось оказаться рядом с Эбби. Обнять ее, поцеловать и сказать, как он ей благодарен. На его письменном столе лежало недописанное письмо Нине. Получалось не слишком хорошо, но это было только начало. А больше всего Джеку хотелось сказать Эбби, что он не сможет с ней расстаться. Но Эбби встречалась со своей дочерью после многолетней разлуки, и он не хотел ей мешать.

Распаковывая лук, Бернс думал о будущем и о том, как все изменилось. Его переполняли новые чувства, в которых нужно было разобраться. Джек чувствовал, что пять дней назад приехал в «Рощу» совсем другим человеком, но он слишком долго жил в горе и гневе, и не знал, как от них избавиться. Даже когда он начал писать письмо Нине, в душе еще оставалось то, от чего было невозможно избавиться. В последнее время гнев стал его кровью, а месть — дыханием. Когда он вернется домой, то примирится со смертью Нины и придумает, что делать дальше. Может быть, сдаст свой значок и пистолет, купит «Серебряный ручей», пригласит к себе Эбби и уговорит ее остаться…

Он хотел поделиться с Эбби своим прошлым, своими страстями и узнать о ней как можно больше. Как сложилась ее жизнь после рождения ребенка в тюрьме, как она сумела оправдаться и что чувствует человек, прошедший такие испытания.

Поразительная женщина! Она сумела возродить в нем вкус к жизни. По возвращении в Лос-Анджелес он первым делом позвонит в «Хрустальный ручей» и узнает, не продали ли винодельню за это время. Если продали, он найдет другую или создаст свою собственную. Снова думать о будущем было странно и непривычно, но ради этого стоило жить.

Протирая держатель — отпечатки пальцев ему больше не требовались, — Джек прислушивался к свисту ветра за окном. Ветер был крепким, утренним. А потом он услышал другой звук: писк факса. Машина ожила, и из нее выполз лист бумаги.

Это была записка от его друга из лаборатории: «Джек, твоя догадка о городах Эбилин и Тайлер гениальна. Я нашел Тайлер Эбилин, родившуюся в Эбилине, штат Техас, в 1938 году, которая в свою очередь родила в Литл-Пекос в 1955 году дочь по имени Эмили-Луиза Паган. Все даты и другие подробности совпадают. Джек, ты не поверишь, но за ее голову была объявлена награда».

За первым листом выполз второй: плакат ФБР с объявлением о розыске девушки по имени Эмили-Луиза Паган.

Ошеломленный Джек уставился на портрет. Там ей было шестнадцать лет, но сходство имелось. Любимые занятия — садоводство и цветоводство. Тоже совпадает. А потом он прочитал остальное…

В ушах Джека звучали слова «ложь» и «предательство»; казалось мир перевернулся.

Эбби рассказала ему далеко не все! Она подожгла тюрьму, сбежала на краденом автомобиле и убила двоих людей во время налета на винный магазин. Утаила все это, притворяясь честной.

Бернс испустил яростный крик. По его груди будто колотили кувалдой. Хотелось пробить стену кулаком. Он попался на самый древний крючок в мире: польстился на красивое личико. Гнев и горечь, еще не успевшие улечься, снова вырвались наружу и стали еще сильнее.

Джек сцепил зубы и принял решение. Выбора нет. Она уже сто лет в бегах. А он — офицер полиции. В день окончания полицейской академии ему прикололи значок к новому мундиру, он поднял руку, повторяя слова присяги: защищать, служить и соблюдать законы страны и города Лос-Анджелеса.

Он взял значок, надел кобуру с пистолетом, сложил плакат с заголовком «Разыскивается», сунул его в карман, вышел из коттеджа и отправился искать Эбби Тайлер.

48

Миссис Ванденберг вела себя странно. Мать Стивена была женщиной очень сдержанной и не любила показывать свои чувства. И все же Франческа, стоявшая перед высоким зеркалом и ждавшая, когда спохватившаяся в последнюю минуту портниха закончит подкалывать шлейф, была готова поклясться, что ее будущая свекровь, наблюдавшая за этой тонкой операцией, чем-то сильно возбуждена.

— Повернись, дорогая, — сказала миссис Ванденберг, смерив критическим взглядом свадебное платье за двадцать тысяч долларов. — Белое тебе не очень к лицу, так ведь?

Говорить такое новобрачной! Франческа боролась с досадой. Стивен, хорошо знавший свою мать, обещал, что не позволит ей вмешиваться в их личную жизнь.

Но свекрови умеют переубеждать своих сыновей…

Их прервал стук в дверь. Вошла девушка-посыльный и принесла пакет, адресованный отцу Франчески. На нем стояла пометка «срочно». Франческа посмотрела на обратный адрес.

Майами, штат Флорида, больница такая-то. Она отложила пакет в сторону и осторожно сняла платье. Когда миссис Ванденберг и портниха ушли, Франческа вернулась к пакету и нахмурилась.

Ее отец улетел по делам. Дядя Ури улетел с ним. Они должны были вернуться только вечером. А вдруг на письмо требуется ответить немедленно? Если так, она может взять это на себя: Франческа часто замещала отца. Она вскрыла пакет.

Внутри лежали два документа: свидетельство о смерти некоей женщины по имени Люси Фоллон и запечатанный конверт с тщательно сделанной надписью «Передать моему сыну Майклу Фоллону, Лас-Вегас, штат Невада, после моей смерти».

У Франчески полезли глаза на лоб. Папина мать?

Решив, что произошла ошибка, она взяла телефон и набрала номер, указанный в заголовке письма. Трубку взяла дежурная медсестра. Франческа попросила соединить ее с врачом, подписавшим свидетельство, но ей ответили, что тот уехал на уик-энд.

— Я хотела получить справку о миссис Фоллон и обстоятельствах ее смерти.

— Вы ее родственница?

— Майкл Фоллон — мой отец, — сказала Франческа, надеясь, что сестра скажет: «Это имя нам незнакомо. Видимо, речь идет о другой миссис Фоллон».

Но женщина ответила:

— Мы пытались связаться с мистером Фоллоном. Доктор надеялся, что он успеет прибыть вовремя. Мать просила послать за ним.

Франческа положила трубку. Мать ее отца все эти годы находилась во флоридском приюте? У нее была бабушка, а она об этом не знала? Почему?

И тут ей в голову пришли другие вопросы, еще более темные. Слухи, которые она слышала годами. Шепот о том, что ее отец много лет назад был связан с Синдикатом. Она всегда считала это местным мифом. Таким же, как вера в то, что Элвис Пресли еще жив. Но пакет заставил ее задуматься…

Отец не сказал, куда полетел, и даже не оставил номер телефона, по которому его можно было бы найти в случае крайней необходимости. И обратиться за помощью к дяде Ури тоже было невозможно, потому что тот сопровождал отца.

Оставался только один способ. Франческа позвонила вниз, велела подогнать к подъезду ее машину, взяла ключи, сумочку, запечатанный конверт и поехала в аэропорт имени Маккаррана.

Ее спортивная «Сессна-172» стояла в том же ангаре, что и отцовский реактивный самолет. Механики, знавшие Франческу, сказали, что ее отец и мистер Эделстейн полетели в пустыню Моджейв, в место под названием «Роща». Франческа слышала о нем. После тщательной подготовки самолета она поднялась в воздух и взяла курс на юг, сама не зная, зачем она это сделала. Неужели нельзя было подождать до вечера?

Нет, подождать было нельзя. Завтра свадьба. У нее не должно быть от Стивена никаких секретов.

* * *

Стивен Ванденберг остановил свой «мазератти» у ангара. Франческа уехала на аэродром, а у него было к ней срочное дело. Но механики сообщили, что она улетела в какую-то «Рощу». Решение следовало принять немедленно.

Дело было неотложное.

Сверившись с картой, Стивен прикинул, что если поторопиться, то можно добраться до «Рощи» часа через три. Конечно, Франческу он не обгонит, но если повезет, то перехватит невесту еще до того, как она успеет встретиться с отцом. Эту весть он должен был сообщить ей сам.

* * *

Франческа была недалеко от места назначения, когда подул сильный встречный ветер. Она запросила метеоцентр военно-морской базы Твентинайн-Палмс. Ей ответили, что с востока идет ураган, и посоветовали повернуть.

Но ветра Франческа не боялась. Ей уже доводилось летать в такую погоду. А до «Рощи» было рукой подать. Она поблагодарила метеостанцию и продолжила двигаться тем же курсом.

Но тут в воздух поднялась пыль, и ориентиры внизу заволокло пеленой. Франческа посмотрела налево и увидела картину, от которой кровь застыла в ее жилах.

Со стороны пустыни надвигалась огромная коричнево-желтая стена. Песчаная буря! И «сессна» летела прямо в нее.

49

Фоллон любил парить над землей, словно божество. Глядя на ненавистную пустыню из своего реактивного самолета, он и впрямь считал себя властелином мира.

Настроение у него было приподнятое. Все становилось на свои места. Он всю жизнь мечтал стать членом высшего общества, и через двадцать четыре часа его мечта сбудется. Бедное детство, клеймо незаконнорожденного, годы преступлений, выполнение грязной работы за других, не желавших пачкать руки, а уже в бытность уважаемым бизнесменом презрение светских женщин, смотревших на него сверху вниз, — все это позади. Завтра Майкл Фоллон и впрямь станет властелином мира.

Для этого было достаточно простого письма Ванденбергам. Письма, сообщающего им, что он знает тайну их драгоценного сыночка, которую они ревностно хранили много лет, и намекающего на то, что любые попытки расстроить свадьбу закончатся публичным раскрытием этой тайны.

Оставалось последнее препятствие: Эбби Тайлер. Он замел следы и позаботился о молчании всех, кто хоть что-то знал о его прошлом. С исчезновением Тайлер исчезнет и его прошлое. Он начнет с нуля, с чистой страницы, на которой напишет слова «здоровье, власть и положение в обществе».

Фоллон громко засмеялся от удовольствия. Что бы ни знала о нем Эбби Тайлер, она уже никому ничего не успеет сообщить. Майкл в этом не сомневался. Он приготовил для нее сюрприз.

* * *

Стивен Ванденберг мчался по скоростному шоссе, молясь, чтобы его не остановила дорожная полиция. Он ехал в «Рощу», потому что узнал шокирующую новость и хотел, чтобы Франческа услышала эту новость именно от него. Но он торопился и по другой причине: по радио сообщили, что в пустыне Моджейв разыгралась сильная песчаная буря. А Франческа летела туда на хрупкой «сессне».

О боже, лишь бы ей хватило времени повернуть и облететь бурю! Стивен вдавил педаль газа в пол, и «мазератти» стрелой помчался вперед.

* * *

Джек приближался к бунгало Эбби, настроенный мрачно, но решительно. Ему не хотелось делать это, но она сбежала из тюрьмы. Он был обязан исполнить свой долг.

Открыв дверь, взволнованная и рассеянная Эбби тут же сунула что-то в карман, но Джек успел заметить билет на самолет. Он пришел вовремя. Желая как можно скорее покончить с неприятным делом, он потянулся за спину за висевшими на поясе наручниками, но Эбби сказала:

— Как хорошо, что ты пришел… Джек, оказалось, что Офелия Каплан — вовсе не моя дочь. Сюда летит один человек… Я думаю, у него есть сведения о моем ребенке.

Рука Бернса застыла в воздухе.

— Какой человек?

— Из Лас-Вегаса. Майкл Фоллон, владелец отеля «Атлантис».

Джек уставился на нее. Знает ли она, кем был Фоллон? Крутым типом, тесно связанным с синдикатом «Убийство инкорпорейтед».

— Послушайте, Эбби… — Его прервал сигнал пейджера. Охрана сообщала, что самолет с ее гостями прибыл.

* * *

Фоллон и Ури Эделстейн вышли из самолета и пригнули головы, спасаясь от сильного восточного ветра. Их тут же доставили в личное бунгало Эбби Тайлер. Сказать, что эта дама неплохо выглядела, было бы сильным преуменьшением. Сложись обстоятельства по-другому, Фоллон лег бы с ней в постель. К удивлению Майкла, с ней были только два человека: чернокожая женщина в арабском бурнусе и незнакомый мужчина в кожаной куртке. Если бы встреча проходила в «Атлантисе», Майкла окружала бы целая команда охранников.

Нет, недооценивать ее он не собирался. Эбби Тайлер водила за нос федералов тридцать с лишним лет. Кем-кем, а дурой она не была. К тому же встреча проходила на ее территории. Нужно выяснить, что ей о нем известно, а затем убедиться, что информация не просочилась наружу. Он собирался управиться с делом за час, а потом вернуться в Лас-Вегас.

Эбби овладела собой. Хорошо, что Джек рядом. Ее предупреждали, что этот человек опасен. Когда Фоллон вошел в гостиную, он действительно излучал опасность. Красивый, уверенный в себе, в модном костюме, на пальцах платиновые перстни с изумрудами, на запястьях браслеты с бриллиантами… Этот человек был воплощением властности. И обаяния. Эбби знала таких людей и знала, что им нельзя доверять.

Предисловий не потребовалось. Не успела Эбби открыть рот, как Фоллон сказал:

— С чего вы взяли, будто я знаю, где находится ваш ребенок? Что за чушь?

Эбби протянула ему толстую стопу бумажных листов, скрепленную в верхнем углу. Это были копии отчетов частного сыщика. Фоллон быстро перелистал ее; каждое движение запястья сопровождалось блеском часов за тридцать тысяч долларов.

Время шло, и напряжение в комнате возрастало с каждой минутой. Даты, имена родных матерей, описания украденных детей, маршруты доставки, имена и адреса приемных родителей и полученные от них суммы. Имя Майкла Фоллона попадалось практически на каждой странице.

Бернс следил за Фоллоном с отвращением. Если верна хотя бы половина того, что он слышал о преступлениях этого человека, его следовало бы вздернуть. Но больше всего Джеку не нравилось то, с каким видом Фоллон вошел в комнату. Он вел себя как хозяин здешних мест, был самоуверен и смотрел на Эбби сверху вниз.

Ванесса смотрела на него с трепетом. Она тоже ощущала силу Фоллона. Тем более что он явился на встречу совершенно спокойным. Даже сейчас, читая гору свидетельств против себя, которые могли стоить ему жизни, Фоллон и глазом не моргнул. Интересно, сколько он знает? И кого прихватил с собой?

Фоллон бросил бумаги на журнальный столик.

— Записано со слов алкоголиков, неудачников и людей, которые давно на том свете, — презрительно сказал он. — Во всем этом правды ни на грош.

— Мистер Фоллон, где мой ребенок? — спросила Эбби.

Майкл смерил ее взглядом. Хребет у этой дамы оказался крепче, чем он ожидал. Если сказать ей, что ребенок из тюрьмы Уайт-Хиллс был на борту четвертым, но умер и был похоронен в пустыне, сдастся ли она или продолжит борьбу? Он решил пока придержать эти сведения.

— Допустим, я что-то знаю, — сказал он. — Я не говорю, что это так, но если бы у меня была такая информация, что бы вы дали мне взамен?

— Что вы имеете в виду?

— Я бизнесмен и не привык отдавать даром то, что стоит денег.

— Вы украли моего ребенка, на что не имели никакого права. Говорите, где он. Или она.

Фоллон промолчал. Ветер завывал так, что по спине бежали мурашки.

Молчание нарушил Джек.

— Скажите леди то, что она хочет узнать.

— Все в порядке, детектив, — успокоила его Эбби. — Я сама справлюсь.

Фоллон захохотал. Детектив! Нашла чем напугать! Он стал изучать свой маникюр.

— Не понимаю, о чем вы говорите.

Эбби показала на стопку бумаги.

— Тут написано, что ночью семнадцатого мая из техасской тюрьмы Уайт-Хиллс был взят ребенок. Мой ребенок. Куда его увезли?

Майкл пожал плечами и сказал:

— Понятия не имею. — Он наслаждался моментом. Интересно, до чего дойдет эта женщина, требуя от него информации? Это напоминало рыбную ловлю. Поиграй с рыбой, клюнувшей на крючок, измотай, потом вытаскивай, вспарывай брюхо и бросай на сковородку.

— С вами работал человек по имени Спенсер Будро. Он сказал моему сыщику, что вы когда-то хвастались, будто храните записи о всех усыновителях. И говорили, что это ваша страховка.

Майкл одернул манжеты крахмальной рубашки за четыреста долларов.

— Мне нужны эти записи, — сказала Эбби. Фоллон снял пушинку с рукава темного пиджака.

— Ох уж эта так называемая информация, которая якобы обличает меня в подпольной торговле детьми… Мисс Тайлер, вы понимаете, что разглашение этой информации только подставит под удар вас саму? Все узнают, что вы, осужденная за убийство, родили ребенка в тюрьме, сбежали и попали в список разыскиваемых ФБР. Вас немедленно арестуют.

Теперь Эбби знала, кто прислал ей газетную вырезку с угрозой. Значит, у Фоллона был в «Роще» свой агент! Раньше это не приходило ей в голову.

Увидев выражение ее лица, Майкл подтвердил:

— Да, я знаю, кто вы такая.

— Мне нужны эти записи, мистер Фоллон, — решительно сказала она.

Ванесса нервно переминалась с ноги на ногу. Она лучше умрет, чем вернется в тюрьму. А Джек напрягся, пытаясь понять, кого привел с собой Фоллон. Это мог быть адвокат, бухгалтер или представитель закона.

Фоллон заговорил, смакуя слова. Приятно видеть, как женщина умоляет о пощаде.

— Вы сказали, будто я хвастался, что эти записи являются моей страховкой. Да, верно, страховка у меня есть. Но не такая, как вы думаете. — Он сунул руку в нагрудный карман и достал белый конверт. — Вот федеральный ордер на ваш арест. Мисс Тайлер — точнее, Эмили-Луиза Паган, — я прибыл, чтобы отправить вас обратно в тюрьму.

* * *

— Наземная служба «Рощи»! Говорит «сессна-1277»! Дайте пеленг! — крикнула Франческа в микрофон, ругая себя последними словами. Растяпа! Она выросла в пустыне и именно там училась летать. Просто весть о неизвестной бабушке выбила ее из колеи. Почему отец скрывал от нее существование Люси Фоллон? Теперь она попала в песчаную бурю и не может выбраться. Франческа сменила частоту. — «Сессна-1277» вызывает курорт «Роща». Я в пяти милях к югу. Прошу разрешения на посадку!

Скорость ветра была 65 километров в час. Видимость упала до нуля. Франческа включила прожектор, но земли не увидела.

— «Роща», это «сессна-1277»! Нужна помощь!

Она включила бортовые огни и стала искать взглядом посадочную полосу. Бесполезно. Вокруг раскинулось бурое море. Самолет подпрыгивал и дрожал. В его переднюю часть ударился какой-то тяжелый предмет. Увидев пламя, Франческа потеряла самообладание.

— SOS! SOS! Я горю! Я падаю! «Роща», вы меня слышите? «Роща»…

* * *

Ветер за окнами выл, лампочки мигали, деревья в саду гнулись до земли. Эбби сказала Фоллону:

— Раз так, арестуйте меня. — И протянула ему руки.

Глаза всех присутствовавших устремились на Майкла. Тот не изменился в лице.

— Я говорю серьезно, — сказал он, уверенный, что противник блефует.

— И я говорю серьезно, — ответила Эбби. — Тут имена детей, даты и места их рождения, сведения о родных матерях и приемных семьях. Сведения о сотнях детей. И все указывают на вас, мистер Фоллон, — сказала она, указывая на фотокопии. — Я предам их гласности.

Он засмеялся.

— Кто поверит женщине, которую разыскивает ФБР?

— Не имеет значения. Я отправлю эти сведения во все газеты страны. На телевидение, в передачу «60 минут». Организациям, которые занимаются воссоединением украденных детей с их настоящими родителями. Мне они могут не поверить, но поверят фактам. С первого взгляда видно, что это правда.

Фоллон поджал губы.

— Вы понимаете, что в Техасе существует смертная казнь? Вас посадят на электрический стул.

Эбби страстно ответила:

— Вы украли у меня ребенка и продали его чужим людям! Вы терроризировали женщин по всей стране! Вы обращались с детьми как с товаром! Если я не смогу воссоединиться со своим ребенком, то сделаю все, чтобы этого добились другие. Если меня и казнят — что ж, по крайней мере, я буду знать, что моя жертва принесла кому-то пользу!

Майкл заморгал и откашлялся.

— Вы что, считаете меня дураком? Какая мне от этого корысть?

— Отдайте мне ваши записи, — с силой сказала она. — Я объединю их со своими и вычеркну все упоминания о вас, Карле Бейкерсфелте, Спенсере Будро и других людях, которые могли бы косвенно указывать на вас.

Фоллон посмотрел на кольцо с рубином, украшавшее его правую руку, поправил запонки с видом Монблана и подумал о Ванденбергах, которые должны были открыть ему дорогу в политику. Быть простым бизнесменом ему надоело; Майкл Фоллон метил в кресло губернатора.

— Ваш ребенок в транспорте от семнадцатого мая был четвертым. Но он умер, — деловито промолвил Майкл.

— Ублюдок, — прошептала Ванесса.

— Мне нужны доказательства. — Эбби держалась прямо, хотя по ее спине бежали мурашки. — Покажите запись.

— У меня есть идея получше, — сказал Фоллон, вспомнив о внедренном в «Рощу» агенте, который всю неделю ждал сигнала, чтобы покончить с этой женщиной. Этот сигнал будет подан, как только они с Ури поднимутся в воздух. — Отдайте мне оригиналы этих фотокопий, и я не стану вас арестовывать.

Эбби вздернула подбородок.

— Отдайте мне ваши записи, и я никому о вас не скажу. Он приподнял брови.

— Вы согласны вернуться в тюрьму, предстать перед техасским судом и подвергнуться смертной казни ради кучки каких-то незнакомцев?

— Я могу не знать этих детей, их усыновителей и родных матерей, но зато знаю, что им довелось пережить. Знаю их мучения. Если я никогда не смогу обнять своего ребенка, то буду утешаться тем, что это сделают за меня другие.

Фоллон злобно уставился на нее. Такого он не ожидал. На доске был цугцванг. Каждый стоял и ждал, что противник сделает первый ход, а Ванесса, Джек и Ури молча следили за ними. Тем временем ветер завывал, стекла дрожали, в стены бились какие-то предметы, создавая какофонию, от которой хотелось заткнуть уши. Когда внезапно распахнулась дверь, все вздрогнули. На пороге стоял Зеб, прикрывавший лицо носовым платком.

— Эбби! В районе Индейских скал только что упал частный самолет! Пилот сообщил по радио, что его зовут Франческа Фоллон.

— Что?! — Фоллон оттолкнул Эбби и бросился на улицу.

— Подождите! — крикнул вслед Зеб, но ветер унес его слова. — Эбби, там песчаная буря. Он пропадет.

— В каком направлении от Индейских скал упал самолет?

— Неизвестно.

— Ладно. Зеб, пусть поисковые бригады прочешут местность к северу и востоку от скал. Вы с Ванессой отправляйтесь на запад. Я возьму на себя юг.

— Тебе туда нельзя, — сказал Джек, положив ладонь на руку Эбби.

— Почему? Я знаю эту местность как свои пять пальцев. Кроме того, мне уже доводилось попадать в песчаную бурю. Да и если на моем курорте кто-то пострадает, отвечать буду я.

— Я поеду с вами, — впервые подал голос Ури. Видя, что Эбби хочет возразить, он добавил: — Франческа Фоллон — моя крестница.

Зеб махнул ему рукой.

— Ладно, можете поехать со мной.

Джек и Эбби прошли через засыпанный песком курорт к месту парковки, вскочили в машину и помчались навстречу буре. Бернс сидел за рулем, а Эбби распаковывала аварийные комплекты, которыми были оснащены все машины «Рощи».

— Ни черта не видно! — крикнул Джек. В лобовое стекло летели камни, щебень, песок и куски кактусов.

Эбби открыла коробку с хирургическими марлевыми повязками — в комплект для выживания в пустыне входил также запас продуктов, воды и лекарств — и стала молиться за здравие несчастной Франчески Фоллон.

— Послушай, Эбби, этот человек опасен. Он славится тем, что умеет заставлять людей исчезать и держит свое прошлое в тайне. Говорят, один крупье как-то упомянул о его связях с Синдикатом… — Внедорожник подпрыгнул на булыжнике, пролетел по воздуху и с грохотом приземлился. — Через месяц его труп вытащили из озера Мид.

Автомобиль наехал на другой камень и забуксовал. Пришлось остановиться. Передние колеса зарылись в песок. Вокруг выла буря.

— Я пойду пешком! — крикнула Эбби, взяв чемоданчик первой помощи. — А тебе, Джек, лучше остаться здесь. Я знаю эту местность.

Но Бернс схватил марлевую повязку, фонарь и тоже выпрыгнул из машины.

Сначала они держались вместе, но потом разделились.

— Джек! — Эбби обернулась, пытаясь увидеть его в туче песка. Она с трудом дышала. Песчаная пыль забивалась под солнечные очки и колола глаза. — Джек!

Эбби пробивалась сквозь ветер, валивший ее с ног. Буря дышала то жаром, то холодом и несла в лицо пыль и обломки. Она споткнулась о камень и выронила чемоданчик. В клубах песка иногда трудно было разглядеть собственные пальцы. Через мгновение металлический ящик исчез под кучей песка.

Эбби поднялась на ноги и еще раз окликнула Джека, но ветер тут же заглушил ее крик.

Наконец она увидела какое-то темное пятно и устремилась вперед. Это была упавшая «сессна». Молодая женщина с окровавленным лбом лежала, перевесившись через борт тлевшего самолета. Эбби усадила ее и попыталась осмотреть, но вокруг было темно как в могиле, и фонарь не спасал положения. Раненая застонала и спросила:

— Где я?

— Все в порядке, мисс Фоллон! — перекрикивая ветер, сказала Эбби. — Я отведу вас в убежище.

Она помогла Франческе выбраться из кабины и остановилась, пытаясь почувствовать ветер. Эбби определила, откуда он дует, куда летят песчинки, прислушалась к свисту и поняла, где находятся Индейские скалы.

Они побрели сквозь бурю; при этом Эбби поддерживала Франческу. Ветер ревел и выл, трепал их одежду и волосы, не давал дышать. Когда они добрались до каменной стены, Эбби принялась лихорадочно ощупывать ее. Вскоре она нашла углубление и затащила туда терявшую сознание молодую женщину.

Но укрытие оказалось не слишком надежным. Пещера была мелкой, тесной, а потом луч фонаря выхватил что-то из темноты, и у Эбби застыла кровь в жилах. Кости мелких животных, остатки фруктов и ягод.

Они находились в логове койотов.

* * *

Фоллон яростно пробивался сквозь песчаную бурю, пока не наткнулся на обломки «сессны». Дверь была открыта настежь, на лобовом стекле застыли капли крови. Где Франческа? И тут он увидел на сиденье конверт со штампом «ФедЭкс». Ветер тряс маленький самолет, угрожая засыпать песком и его, и самого Фоллона. Майкл с трудом разобрал обратный адрес и понял причину прилета Франчески.

Фоллон прикрыл рот платком, прищурился и увидел неподалеку свет фонаря. Он достал из кармана пистолет и снова бросился навстречу ветру.

* * *

Напуганная мыслью о койотах, Эбби сказала:

— Здесь оставаться нельзя. Тут неподалеку есть маленький тоннель, который ведет в скалы. Вы можете идти?

Франческа прижала ладонь к окровавленному лбу.

— Голова кружится… но да… могу…

Эбби обняла молодую женщину за талию и повела к проходу.

— Я в «Роще»? — с трудом вымолвила Франческа. — Мой отец здесь?

Эбби не ответила. Она освещала тропу, думая о змеях и скорпионах, которых песчаная буря могла выгнать из их убежищ. Проход был узким и низким. Им приходилось пригибаться. Каменистые стенки раздирали ладони, на головы сыпался песок.

— Подождите, — сказала Франческа, когда они, кашляя и хватая ртом воздух, выбрались на открытое пространство. — Я должна сесть. Голова…

Эбби помогла ей сесть, потом сняла маску и очки и осветила их убежище.

Они находились в маленькой пещере с несколькими проходами. Эбби задумалась. Несколько лет назад они вместе с Сэмом изучали эти пещеры с проводником-индейцем. Из этого подземного убежища был выход, но где он находился? В случае неправильного выбора они оказались бы в заброшенных шахтах, вход в которые был запрещен еще несколько десятилетий назад.

Внезапно на дальней стене появился кружок света.

— Сюда! — Голос Эбби эхом отдавался от каменных стен. — Джек? Зеб?

Но это был Фоллон, державший фонарик из «сессны». Он подбежал к Франческе и крепко обнял ее.

— Детка, слава богу! Ты в порядке?

— Папа, прости меня!

Майкл стер кровь с ее лица шелковым носовым платком, а потом посмотрел на Эбби.

— Вы знаете, как выбраться отсюда?

Она прислушалась к свисту ветра, дувшего в пещере, определила его направление, понюхала воздух и прикоснулась к стене, проверяя ее влажность. Индейские скалы находились в сейсмически опасной зоне; именно это было причиной существования артезианских источников, питавших «Рощу». Но вода могла быть не только благом. Один из тоннелей вел к подземному озеру.

Наконец она сказала:

— Туда.

Он пошла вперед, освещая путь неверным лучом фонаря. Свод то и дело опускался, и им приходилось пригибать головы; пол был неровным. Воздух становился все более душным. Уши закладывало.

Эбби услышала какой-то звук и жестом остановила спутников.

— Что там? — бросил Фоллон, поддерживая опиравшуюся на него Франческу. Его тревожила рана дочери.

— Слушайте! — сказала Эбби. — Это?..

Нет, это была не галлюцинация. Кто-то окликал их.

— Джек! Сюда! Мы здесь!

Шаги приблизились, и внезапно пещеру затопил свет, показавшийся им ярче солнечного. Франческа вскрикнула и закрыла глаза. Джек выключил флуоресцентную лампу, взятую из машины.

— Слава богу! — устремившись к нему, воскликнула Эбби. — Я испугалась, когда потеряла вас в бурю. — Она заглянула ему за спину. — А где остальные?

— Не знаю. — Он подозрительно посмотрел на Фоллона.

— Я думаю, этот проход выведет нас к северной стороне скал, — сказала Эбби. — Дайте мне фонарь. Со светом намного легче. — Она повернулась к Джеку спиной. — Сейчас я посмотрю…

Раздался оглушительный выстрел. Франческа вскрикнула. Джека отшвырнуло назад, и он ударился спиной о стену.

Эбби круто обернулась, увидела в руке Фоллона пистолет и бросилась к Бернсу.

— Вы в порядке? — спросила она, расстегнув его рубашку и осматривая пулевую рану.

— Жить буду, — с гримасой ответил тот, думая о пистолете под курткой. — Какого черта?..

Рана в плече была глубокой и сильно кровоточила. Эбби быстро сняла с себя блузку, скомкала ее и сунула под окровавленную рубашку. Увидев ее белую кружевную комбинацию, Джек криво улыбнулся и буркнул: — Простудитесь…

— Что случилось? — спросила Франческа, опустив руки, прикрывавшие глаза. Свет фонаря был слишком ярким. От него болела голова. Она увидела отцовский пистолет и незнакомого мужчину, лежавшего на полу. — Ты выстрелил в него?

— Пришлось, детка. Он полез за пушкой.

— Я не… — выдавил Джек.

— Ничего не понимаю. Папа, что здесь происходит? Зачем ты сюда прилетел?

— Детка, я не хотел тебя пугать. Эти люди шантажировали меня. Они грозят опубликовать фальшивку о моем прошлом, составленную много лет назад. Лично я плевал на них, но они могли повредить тебе. Я прилетел, чтобы договориться с ними. Они требуют пять миллионов долларов.

— Это неправда! — воскликнула Эбби.

— Но… зачем было стрелять? Папа, ты мог убить его.

— Детка, я должен был защищаться. Если бы не помог шантаж, они собирались похитить тебя. — Он взял Франческу за руку. — Пойдем отсюда. Тебя нужно показать врачу.

— Мы не можем бросить его! Фоллон посмотрел на Джека.

— Ты права. Их нужно сдать в полицию. — На самом деле он собирался рассчитаться с этой парочкой еще до выхода из подземелья.

Они плелись по северному тоннелю. Эбби шла впереди, поддерживая Джека. Фоллон вел Франческу, но не выпускал из руки пистолет.

Наконец молодая женщина выбилась из сил.

— У меня кружится голова, сказала она. — И пить хочется.

— Вода здесь рядом, — откликнулась Эбби, крепко державшая Джека.

Они добрались до подземного ручья с холодной и чистой водой. Пещера была просторной, наполненной свежим воздухом. Пока Эбби занималась раной Джека, Франческа спросила:

— Папа, кто такая Люси Фоллон?

Он улыбнулся и пригладил ей волосы.

— Это одна старая дама, живущая в приюте. Руководство приюта пыталось найти ее родных. Несколько недель назад они звонили мне, но я сказал им, что у меня нет таких родственников. Тем более что моя фамилия вовсе не Фоллон, а Фальконелли. Произошла путаница. Вот и все.

— Но на конверте написано «Моему сыну Майклу Фоллону, Лас-Вегас».

— Это ошибка, милая. Они ищут другого Майкла Фоллона. Мне очень жаль эту бедную старушку. Но, увы, я не ее сын.

Эбби пристально посмотрела в лицо Джека, бледное как мел, потом достала из кармана слаксов носовой платок и бережно вытерла пыль с его щек и лба.

— Джек, почему он выстрелил в вас?

— Не имею понятия. Я не лез под мышку. Он даже не знает, что у меня есть пистолет.

Эбби оглянулась через плечо, думая, как выбраться из тоннелей и улизнуть от Фоллона.

— Схожу за водой, — пробормотала она и ушла.

При виде ее белой спины и точеных плеч, перехваченных узкими бретельками шелковой комбинации, у Джека заныло внутри. Эбби Тайлер, сильная и беззащитная одновременно…

Он отвел глаза и увидел Франческу, повернувшуюся к фонарю.

— О боже… — У Джека отвисла челюсть. Все тут же встало на свои места. Теперь ясно, почему Майкл Фоллон прилетел в «Рощу» и выстрелил в него.

Он снова посмотрел на Эбби и задумался. Судя по всему, она еще не успела понять правду. Но как только она узнает, кто такая Франческа, ее чувства вырвутся наружу. Фоллон все поймет, и тогда за их жизнь никто не даст и пенса.

Бернс громко застонал. Эбби бегом вернулась к нему, держа ладони ковшиком. — Что?

— Пуля зашевелилась. — Джек привлек ее к себе и прошептал на ухо: — Притворись, что осматриваешь рану. Фоллон не должен видеть, что я говорю с тобой.

Эбби посмотрела на Майкла, расхаживавшего из стороны в сторону.

— Эбби, — хрипло прошептал Джек. — Франческа… — Что?

— Не реагируй. Фоллон не должен догадаться…

— О чем?

— Франческа… твоя дочь.

Эбби нахмурилась.

— О чем ты говоришь?

— У меня в кармане… сложенный плакат о розыске. Эбби, там твой портрет… Вылитая Франческа. И описание цвета твоих волос. Золотисто-рыжие, как у Франчески…

Эбби быстро посмотрела через плечо и увидела Франческу при свете фонаря. Волосы молодой женщины действительно отливали золотом. И тут она вспомнила слова, когда-то сказанные ее дедом: «Эмми-Лу, я помню тот день, когда твоя мама принесла тебя домой. Тебе была всего неделя от роду, а ты уже улыбалась, и волосы у тебя сверкали как медь. Люди говорили: видно, кто-то чистил монеты, а заодно почистил и твою голову».

Франческа Фоллон — ее дочь? Неужели это возможно?

— Я не вижу пулю, детектив, — дрожащим голосом сказала она.

— Эбби! — яростно прошептал Джек. — Держи себя в руках! Фоллон выстрелил в меня, потому что собирается убить нас. Он понимает: как только мы увидим Франческу, правда выплывет наружу. Пока Фоллон думает, что мы еще ничего не заметили, у нас есть шанс. Но если поймет, что мы обо всем догадались, тут же убьет.

— Джек, если ты прав… Я должна сказать, что мы не собираемся причинять ей вред. Джек, она должна знать!

Ее голос прозвучал слишком громко. Фоллон смерил их взглядом. Джек притянул к себе лицо Эбби и крепко поцеловал в губы.

Майкл снова повернулся к Франческе.

— Детка, ты можешь идти? Пора выбираться отсюда.

Она кивнула.

Фоллон взмахнул пистолетом.

— Эй вы, вставайте!

Эбби хотела подняться, но Джек шепнул ей:

— Подожди. — Он зачерпнул пригоршню пыли и испачкал Эбби щеки. Она поняла. Франческа еще толком не видела ее лица. Но как только увидит, заметит поразительное сходство и начнет задавать вопросы. Что тогда будет делать Фоллон?

«Решится ли он убить Франческу, чтобы сохранить свою тайну?»

Эбби боролась с чувствами. Увидев Франческу при свете фонаря, она поняла, что та действительно ее дочь. Глаза Франчески были похожи на глаза дедушки Джерико, рот — на рот матери Эбби, золотисто-рыжие волосы были точной копией ее собственных. А точеный прямой нос был носом бродячего хиппи, который украл и разбил ее сердце.

Эбби отчаянно захотелось броситься к дочери, обнять ее и не выпускать. После стольких лет… «Моя дочь!» — пела ее душа.

Когда она потянулась к Джеку, Фоллон сказал:

— Нет. Он останется здесь. А вы пойдете с нами. Эбби начала возражать, но Фоллон показал ей пистолет и сказал:

— Если вы не бросите этого человека, я его пристрелю.

— Папа!

— Не бойся, детка. Все будет хорошо. Друзья найдут его. А эту женщину мы возьмем с собой для страховки. Пока она с нами, они не причинят тебе вреда.

— Я не брошу Джека, — сказала Эбби.

— Если я убью его, бросите.

— Иди, — сказал ей Бернс.

— Послушайте, — обратилась к Фоллону Эбби. — Возьмите свою дочь и идите вперед. Следуйте вдоль ручья. Он приведет вас к водосбору. Там находится водонапорная станция. Я обещаю, что вы… — у нее сорвался голос, — никогда больше о нас не услышите.

— Я не хочу рисковать. Вставайте и берите фонарь.

— Иди, — снова прошептал Джек. — Все будет в порядке.

Она быстро опустилась на колени, поцеловала Бернса в губы и присоединилась к Фоллонам.

— Мы пойдем другой дорогой, — безапелляционно заявил Майкл.

— Вы что, с ума сошли? Нужно идти по ручью! — воскликнула Эбби.

— И найти в его конце ваших друзей? Таков был ваш план, да?

— Никакого плана у меня не было! Это не я вызвала песчаную бурю и аварию самолета. Мистер Фоллон, послушайте меня…

Майкл навел на нее пистолет.

— Я могу с таким же успехом сделать это и здесь.

Франческа тяжело привалилась к отцу. Ее лицо посерело.

— Ладно, — сказала Эбби. — Будь по-вашему. Но нужно торопиться. Вашей дочери требуется медицинская помощь.

Она в последний раз посмотрела на Джека и пошла в тоннель, унося фонарь и оставляя Бернса в полной темноте. Потом их шаги стихли, я наступила тишина.

* * *

— Мистер Фоллон, поверьте мне, так мы никуда не придем, — через несколько метров сказала Эбби.

Он не ответил. Когда на лицо Майкла упал свет фонаря, Эбби заметила выражение его глаз, и это выражение ей очень не понравилось.

Франческа застонала и потеряла сознание. Эбби бросилась к ней.

Фоллон стоял над двумя женщинами, следил за Эбби, слышал в ее голосе тревогу и страх и видел, как нежно она прикасается к Франческе.

— Что это значит? — негромко спросил он.

И тут Эбби поняла, что выдала себя. Она подняла взгляд.

— Четвертый ребенок не умер, правда? — Фоллон промолчал. — Почему? — с болью в голосе спросила она. — Почему вы забрали моего ребенка?

Майкл посмотрел на Франческу, лежавшую с закрытыми глазами и дышавшую глубоко и медленно, задумался и наконец принял решение.

— Мне был нужен ребенок. — Эбби Тайлер имела право знать, почему она умрет. Он выведет отсюда Франческу и скажет ей, что два преступника нашли заслуженный конец.

Его голос звучал еле слышно; казалось, говорил призрак, скрывавшийся в этой пещере.

— Я женился на Гаянэ Симонян, чтобы завладеть казино ее отца. Когда она забеременела, я должен был защитить ее. У меня были враги. Если бы я отправил Гаянэ в больницу, они могли бы до нее добраться. Поэтому я предпочел, чтобы она рожала дома…

Фоллон смотрел на стену пещеры так, словно на ней показывали старое кино.

— Когда Гаянэ умерла при родах, а через несколько минут за ней последовал и ребенок, я понял, что теряю все. Поэтому я позвонил человеку, с которым раньше работал, и спросил, нет ли у него новых поступлений. Он сказал, что есть четверо из Техаса, и сообщил мне название придорожного мотеля. Я завернул в одеяло своего мертвого ребенка, поехал туда, выбрал младенца и расплатился с ними….

Он закрыл глаза и вспомнил новорожденных, лежавших на кровати мотеля. Все они были девочками, одна с лишним пальцем на каждой руке, вторая слишком маленькая и тихая, третья — еврейка; во всяком случае, так сказал водитель. Фоллон решил, что она сможет сойти за итальянку, но тут заметил четвертую. Медсестра, не имевшая опыта обращения с младенцами, решила, что девочка умерла, но та всего лишь заснула. Теперь она голосила во всю мочь и отчаянно боролась за жизнь; маленькие ручки мелькали в воздухе, хватаясь за соломинку. Ее волосы отливали золотом, глаза смотрели прямо на него.

«Она из тюрьмы Уайт-Хиллс, — сказал шофер. — Мать схлопотала пожизненное». Фоллон выбрал именно эту девочку и назвал ее Франческой. Вернувшись в «Колесо телеги», он расплатился с акушеркой и врачом и отослал их, ничего не сказав о подмене. А потом показал девочку своему тестю Грегори Симоняну, который признал ее своей внучкой.

Держа малышку на руках и ощущая сквозь одеяло ее нежное тельце, Фоллон, до того не знавший любви, испытал странное новое чувство. С годами он забыл, что это не его дочь, забыл про маленький труп, закопанный в пустыне. Но ничего этого он Эбби не сказал. Франческа принадлежит ему. И ничто на свете не заставит его расстаться с ней.

— Будро сказал, что вы получили пожизненный срок за убийство. Начальница тюрьмы заверила меня, что родных у вас нет и что за все время заключения в Уайт-Хиллс вас не навещали. Поэтому я знал, что права на ребенка предъявлять никто не станет. А тем более вы, сбежавшая из тюрьмы и включенная в список разыскиваемых ФБР. Но я недооценил вас.

Эбби с трудом поднялась.

— И что вы собираетесь делать дальше?

— Я не могу позволить вам остаться в живых.

— Я отдам вам все документы об усыновлениях, — быстро сказала она. — Все, что у меня есть. И никому ничего не скажу. У меня в кармане лежит билет на самолет, вещи собраны. Я исчезну.

Голос Фоллона донесся откуда-то издалека, и в жилах Эбби застыла кровь.

— Этого недостаточно. Вы представляете собой слишком большую угрозу. Завтра Франческа выходит замуж. Она — мой билет в мир, куда я стремился попасть с детства. Я сам выбрал человека, за которого она выходит замуж, и потратил на это годы. — Он мрачно смотрел на стену, где показывали еще один эпизод из его прошлой жизни. — Понимаете, она едва не вышла замуж за нищего парашютиста, но я позаботился об этом.

Он поднял пистолет, и Эбби приготовилась к самому худшему.

* * *

Джек брел в темноте на ощупь; проклятый Фоллон забрал фонарь. В плече пульсировала боль. Он шел против течения ручья, хотя знал, что спасение находится в другой стороне. Но бросить Эбби было нельзя.

Голени становились ватными, земля уходила из-под ног. «Так вот что такое смерть?» — подумал он.

Внезапно пещеру залил свет, и Джек услышал голос Зеба Армстронга:

— Детектив, вы в порядке? — Затем его обхватили чьи-то нежные руки, и Ванесса воскликнула:

— Он ранен!

Через несколько минут Джеку стало лучше. Вода и препарат из аптечки первой помощи сделали свое дело. Ванесса промыла и забинтовала рану, остановила кровотечение и дала ему болеутоляющее.

— Фоллон держит Эбби на мушке.

— В какую сторону они пошли?

— Вверх по ручью. Но это еще не все. Франческа Фоллон — дочь Эбби.

— Что?!

— Их нужно догнать. Теперь, когда его тайну раскрыли, Фоллон способен на все.

— Идти сможете?

— Смогу.

Джек двинулся в ту сторону, куда Фоллон увел двух женщин. Но вскоре им пришлось остановиться, потому что дальше тоннель разветвлялся на три.

— Мистер Армстронг, вы знаете, куда они ведут? Зеб покачал головой.

— Именно поэтому местные индейцы называют пещеры заколдованными. Люди заходят в них и не возвращаются.

— Welcome to the hotel «California»[10], — пробормотал Джек, глядя на три лежавших перед ними прохода.

— Можно разделиться, — предложил Зеб. — Но у нас только один большой фонарь и один маленький. Это значит, что мы сможем обследовать только два тоннеля.

Ванесса заглянула в каждый проход и осветила фонариком каменистые стены.

— Что это? — Она наклонилась и осмотрела свежие отметки на камне.

Зеб провел пальцами по царапинам.

— Оставлены недавно. На уровне талии.

— Эбби воспользовалась своими наручными часами!

Они осторожно двигались по тоннелю, натыкаясь на новые отметки, и слышали шум ветра, указывавший, что выход находится где-то неподалеку. Вскоре им встретилась еще одна развилка. Джек вгляделся во тьму и вспомнил все, что ему было известно о районе Индейских скал.

Представив себе, что он участвует в соревнованиях лучников с неотмеченного расстояния, Джек прислушался к ветру, определил его скорость, направление проходов, мысленно оценил дистанцию…

— Выход недалеко, — сказал он, вспомнив, как искал улетевшую стрелу и обнаружил отверстие в скале. — Потом мы сюда вернемся. А сейчас за Фоллоном. Вперед!

* * *

— Папа…

Фоллон резко обернулся и увидел, что Франческа сидит.

— Это правда?

Майкл смотрел на нее сверху вниз, сжимая в руке пистолет.

— Ты женился на моей маме, чтобы получить казино? Это правда? — Она с трудом поднялась на ноги. — А Эрик? Это ты убил его? — «Нищий парашютист»…

Она посмотрела на Эбби и увидела то, чего не могла заметить в большой пещере: их поразительное сходство.

— Пожалуйста, не убивай ее. — Франческа протянула к нему руки. — Ты все еще мой папа. Как я стала твоей дочерью, не имеет значения. Ты удочерил меня. Давай улетим и забудем этих людей. Я выйду замуж за Стивена. И все останется как есть.

— Нет, — сказал он. — Ей нельзя доверять. Если она откроет рот, все рухнет. Поверь мне, малышка, от нее нужно избавиться. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ради этого я и жил на свете. — Он протянул руку, прикоснулся к щеке дочери, и Эбби этим воспользовалась. Она швырнула фонарь в голову Фоллону, схватила Франческу за руку и бросилась бежать.

* * *

— Мы заблудились? — через несколько минут спросила Франческа. Она не могла прийти в себя от потрясения. Отец признался, что украл ее в младенчестве, сказал, что убил Эрика… Все выглядело как в кошмарном сне.

Эбби поворачивала то вправо, то влево, затем определила направление ветра и сказала:

— Выход впереди.

Они одолели еще несколько метров, и вдруг Франческа насторожилась.

— Что это за звук?

Они затаили дыхание и прислушались.

— Тявканье, — сказала Эбби. — Самка койота зовет своих детенышей.

И тут койотиха появилась прямо перед ними. Ее пышный хвост торчал горизонтально. Это означало, что она настроена агрессивно.

— Не двигайся, — сказала Эбби. — Если здесь щенки, то и самец может быть неподалеку. Медленно отходи назад, — приказала она, облизав пересохшие губы и прикрывая собой Франческу. — Следи за походкой. Не торопись. И не делай резких движений.

Животное уперлось лапами в землю и застыло, готовясь к прыжку. Женщины осторожно попятились.

— Она не пойдет за нами, — заверила Эбби. — Просто защищает свое логово.

Потом они долго шли по проходам, пробивались через густую паутину, наступали на старые кости, пока не обнаружили проход, явно проделанный людьми с помощью каких-то орудий. Эбби вспомнила, что в тридцатых годах здесь что-то добывали. Потолок еще поддерживали трухлявые столбы.

Когда они услышали какой-то звук, то решили, что койотиха все же пошла за ними. Но их обнаружил другой пустынный хищник.

Фоллон.

* * *

— Я слышу шум ветра! — воскликнула Ванесса. — Должно быть, выход совсем рядом.

— Кажется, буря улеглась, — сказал Джек.

— Что это там впереди? Похоже на… О боже!

* * *

Фоллон навел на них пистолет.

— Франческа, иди сюда.

Но Франческа всю жизнь прожила с чувством вины за смерть матери. Сейчас ей представился шанс все изменить.

— Нет. Я не позволю тебе сделать это.

— Ты меня слышала? Иди сюда, — сурово сказал Фоллон, прицеливаясь в Эбби.

А затем послышался окрик:

— Бросай оружие! — Джек Бернс стоял, расставив ноги и держа табельный пистолет обеими руками.

Фоллон стремительно повернулся и выстрелил. Пуля попала в гнилой столб и расщепила его. Потолок тут же дал трещину. Эбби схватила Франческу за руку и побежала к Джеку. Услышав угрожающий треск и оглушительный грохот, они инстинктивно прикрыли головы. Когда пыль осела, стало ясно, что тоннель завален камнями. Фоллон был замурован с той стороны.

Эбби упала в объятия Джека.

— Слава богу, с тобой все в порядке, — сказал Бернс и перевел дух.

— Джек, мы должны помочь Фоллону. Там нет другого выхода.

Но Зеб схватил Ванессу за руку.

— Потолок сейчас рухнет! Быстрее! Сюда!

* * *

Фоллон яростно разгребал песок и камни, отрезавшие его от мира и замуровавшие в маленькой нише. Разгребал, пока из-под ногтей не пошла кровь. Здесь было жарко; он задыхался. Майкл снял с себя пиджак и отбросил его в сторону. Когда в воздухе повисло густое облако пыли, Фоллону послышался голос матери. Но это было невозможно. Вчера ему позвонили из Майами и доложили, что задание выполнено. Как это сделали? Отравили? Или задушили подушкой? Знала ли Люси, что ее приказал убить собственный сын?

Песок сыпался с потолка, а Фоллон вспоминал Рокко Гусмана, закопанного по шею и побагровевшего. Он думал о множестве других могил, разбросанных в пустыне вокруг Лас-Вегаса.

И об одной маленькой. В которой лежал мертвый ребенок Гаянэ, зарытый за дешевым мотелем на 91-м шоссе.

Он схватил фонарь, направил луч на кучу камней, пытаясь определить, где следует рыть, и вдруг увидел какой-то белый предмет, лежавший на полу. Это был конверт, который он нашел на пассажирском сиденье «сессны». Майкл совсем забыл о нем.

Фоллон разорвал конверт и при тусклом свете фонаря рассмотрел его содержимое. Там лежали свидетельство о смерти, игральная фишка ценой в тысячу долларов и письмо.

То были последние слова Люси Фоллон, продиктованные медсестре три месяца назад:

«Дорогой сынок, я уже старая и долго не проживу. Священник слышал мою исповедь. Я готова предстать перед Господом. Эту фишку я получила в ту ночь, когда зачала тебя. Ее мне дал твой отец. Я скрывала от тебя его имя, так как не хотела, чтобы ты пошел по его стопам. Но ты и так сделал это. Ты очень похож на этого очаровательного дьявола. Я не пытаюсь оправдаться за то, что случилось в ту декабрьскую ночь во время торжественного открытия отеля «Фламинго». Я была молодой, глупой и наивной. Он соблазнил меня.

Тебе хотелось бы, чтобы я сказала, что твоим отцом был Бобби Бавакуа или Тони Кузамано. Спору нет, люди они знаменитые. Но человеком, который зачал тебя, был бандит Бенджамин Сигел, которого все звали Багси. Когда я сказала ему, что ношу его ребенка, он засмеялся и прогнал меня».

Фоллон с изумлением смотрел на письмо, не замечая, что песок сыпется все сильнее.

Багси Сигел, краса и гордость еврейского народа! Он засмеялся. Майкл Фоллон в костюме от Джорджио Армани, туфлях от Бруно Мальи, итальянском галстуке, при итальянских часах и стрижке, сделанной парикмахером по фамилии Скорсезе, Майкл Фоллон, всю жизнь считавший себя итальянцем и гордившийся этим, теперь думал: «Черт побери, надо же, какого я дал маху. Все эти годы ходил не в ту церковь».

Внезапно обвалилась часть потолка, и на голову Фоллона посыпались песок и камни.

— Нет! — крикнул он и снова начал яростно разгребать кучу камней, песка и щепок. Но вскоре обессилел. Майкл заплакал. «Франческа!» Легкие забила пыль, грудь пронзило болью. «Мы уедем вместе и забудем все, что здесь случилось…»

Рухнул еще один кусок потолка и ударил его в затылок. У Фоллона посыпались искры из глаз. Он упал на растущую кучу пыли. Алая струйка орошала песчаный холмик, на котором лежала его голова, во рту были кровь и песок, фонарь погас, и вокруг сомкнулась темнота.

Погружаясь во тьму могилы и чувствуя, как легкие заполняет песок, Майкл ничуть не удивлялся этому. Он всегда ненавидел пустыню, сражался с ней пятьдесят семь лет, но в конце концов она взяла над ним верх.

* * *

Песчаная буря прошла. Помощники шерифа округа Риверсайд и поисковые бригады прочесывали пещеры в поисках Майкла Фоллона. Среди их добровольных помощников был и служащий «Рощи», работавший там под именем Пьера. Когда ему позвонили и сообщили, что задание отменяется, он отнесся к этому философски, решив остаться на курорте и бросить ремесло киллера; ублажать здешних дам было намного безопаснее, приятнее и прибыльнее.

Медсестра осматривала рану Франчески. Ванесса сидела рядом и вспоминала ночь, когда родилась эта девочка. А теперь она наконец здесь со своей матерью.

Ванесса смотрела на Эбби, отчитывавшуюся перед шерифом, и думала: «Ирония судьбы. Моя подруга спокойно разговаривает с представителем закона. Что ж, мы многого добились со времен Уайт-Хиллс. Просто диву даешься, какие чудеса иногда случаются в жизни».

Они с Зебом собирались лететь в Африку. После бурной ночи влюбленные до рассвета говорили о саванне и страстном стремлении Зеба защищать дикую природу. Ванесса вновь вспомнила свою старую мечту. Через несколько дней они отправятся в Кению, и оба «вернутся на родину».

Шериф закончил допрос, поблагодарил Джека и Эбби и ушел.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Джек, когда они остались одни. Его рука была в лубке, испорченную блузку Эбби сменила аккуратная повязка. На Эбби набросили одеяло, но одна из бретелек шелковой комбинации по-прежнему выбивалась наружу.

Эбби не могла на него наглядеться. Лицо Джека было грязным, в волосах застряла паутина. Просто удивительно, что еще пять дней назад она не знала этого человека.

— Нормально, — ответила она. — А ты, Джек?

Бернс думал о том, что из Эбби получится замечательная хозяйка винодельни «Хрустальный ручей». Но требовалось еще кое-что выяснить.

— Эбби, в твоем бунгало я видел чемодан. На нем лежали пальто и сумочка. И я видел билет на самолет.

— Да, — сказала она. — Я улетаю. Он ждал продолжения.

— Джек, вчера вечером я не успела закончить рассказ. Меня не освобождали из тюрьмы. Я бежала оттуда. Меня до сих пор разыскивает ФБР. За мою голову назначена награда. Вот почему я пряталась здесь.

— А сейчас хочешь снова пуститься в бега?

— Нет. Когда меня несправедливо осудили, я хотела добиться пересмотра приговора. Но не могла взяться за это, пока не найду свою дочь. Это было для меня главным. Я должна была найти ее и убедиться, что она счастлива. После этого я собиралась сама пойти в полицию и бороться за свое оправдание. Когда частный сыщик сообщил, что нашел моего ребенка, которого похитили торговцы детьми, я связалась с хьюстонским адвокатом по уголовным делам. Он согласился защищать меня. Его помощники стали изучать судебные протоколы и искать свидетелей.

Адвокаты Эбби уже нашли людей, которые сидели в придорожной закусочной во время убийства Эйвис Йокум. Это были туристы, которых назначенный судом прокурор не удосужился найти. Они хорошо помнили закусочную, потому что это был День труда и девушка с золотисто-рыжими волосами сфотографировала их перед огромным кактусом сагуаро по имени «Рогатый Сэм».

Кроме того, они отыскали водителя автобуса компании «Грейхаунд». Тот давно ушел на пенсию, но помнил то утро, когда на пустынном перекрестке в Нью-Мексико в автобус села девушка, потому что он в первый раз увидел на остановке пассажира. Это снимало с Эбби подозрение в налете на винный магазин и двух убийствах. Когда ее спросили, что случилось с чернокожей девушкой по имени Мерси, она ответила, что не имеет об этом представления.

— Джек, Эбби Тайлер покидает «Рощу» и никогда не вернется. Вместо нее вернется Эмили-Луиза Паган.

Джек восхищался ее мужеством. Эбби могла взять себе другое имя и исчезнуть снова. Но она собиралась бороться за свою невиновность.

Он вынул плакат с заголовком «Разыскивается», порвал на мелкие кусочки и вложил их в руку Эбби.

— Все равно я не сумел бы тебя арестовать. Особенно после того, что мне довелось узнать за последние дни. И самое главное открытие заключается в том, что нельзя хорошо соображать, когда у тебя стиснуты кулаки.

Ее глаза наполнились слезами.

— А я сделала другое открытие. Сердце не имеет границ. Я много лет думала, что в моем сердце есть место только для дочери. Но оказалось, что оно намного просторнее.

Джек поправил ей прядь волос.

— Эбби, мы с тобой жили не в настоящем, а в странной смеси прошлого и будущего. Мы откладывали жизнь на завтра. И поступали так всегда. Знаешь, нам придется научиться жить сегодняшним днем. А завтрашний пусть сам позаботится о себе.

Он обнял ее и поцеловал под палящим пустынным солнцем, на глазах у Зеба, Ванессы, Ури Эделстейна, Франчески и помощников шерифа.

Эбби посмотрела на пещеры, из которых выходили усталые люди с пыльными лицами.

— Как ты думаешь, его когда-нибудь найдут?

Джек покачал головой.

— Его забрала пустыня. — Бернс был уверен, что убийство Нины организовал именно Майкл Фоллон. Теперь, когда у него есть подозреваемый, он сможет добыть улики и доказательства. Недаром в заметках Нины была нерасшифрованная пометка «МФ». Все нити ведут к Фоллону. После этого дело Нины можно будет закрыть, а самой Нине дать упокоиться с миром.

Джек перевел взгляд на Франческу, лоб которой был обмотан бинтом. Он предвкушал долгую и счастливую жизнь с ней и с Эбби.

Поблагодарив медсестру, Франческа повернулась к давнему другу ее отца и спросила:

— Дядя Ури, ты знал? — Но при этом она не сводила глаз с Эбби, а Эбби не сводила глаз с нее. Обе думали об одном и том же: как сократить разделявшее их расстояние.

Ури Эделстейн пытался сражаться с бурей, но был вынужден отступить и просидел в укрытии, пока все не кончилось. Он был измучен, покрыт пылью и к тому же потерял лучшего друга.

— Что ты не его дочь? Нет. Он никому не говорил об этом. Но несколько месяцев назад у меня возникли подозрения. Это случилось, когда нам по секрету сообщили, что прошлым Майкла интересуется женщина по имени Эбби Тайлер. Мы раздобыли ее старую фотографию. Я заметил сходство, но никому ничего не сказал. А когда мы прилетели сюда и я увидел Эбби лично, то сразу понял, в чем дело. И понял, почему существование Эбби Тайлер угрожало планам Майкла.

Джек и Эбби подошли к нему.

— Мисс Тайлер, — промолвил Ури, — в «Атлантисе» у Майкла есть особый сейф. Не знаю, что в нем лежит; Майкл никогда мне не показывал. Он называл это страховкой и велел мне в случае его смерти сжечь содержимое сейфа, чтобы эти сведения не попали в руки других людей. Мисс Тайлер, я чувствую, что это те самые записи об усыновлениях, которые вы ищете. Я немедленно перешлю их вам.

— Спасибо, мистер Эделстейн.

Эбби повернулась к Франческе. Боже, какая красавица!

— Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, уже лучше. Медсестра мне что-то дала. — Она не сводила с Эбби зеленых глаз. — Не могу поверить, что вы — моя мать…

— А если я покажу портрет, на котором тебе шестнадцать лет, поверишь?

Франческа посмотрела на нее с удивлением.

Эбби подняла волосы, сняла с шеи золотую цепочку с кулоном и положила ее на ладонь. Она открыла кулон и показала портрет смеющейся девушки. У Франчески округлились глаза.

— Где вы это взяли?

— Это ведь ты, правда?

— Да. У меня был такой. Но как-то летом он утонул в озере Мид…

Эбби покачала головой.

— Это не ты, Франческа, а моя мама. Твоя бабушка, которая умерла, когда я была совсем маленькой.

Франческа не сводила глаз с портрета.

— Прости, — прошептала Эбби. — Тебя украли, но я все это время искала. — Она протянула руку и прикоснулась к золотисто-рыжим волосам Франчески. — Под черной краской мои волосы остались такими же, как твои. Только с сединой, — улыбнувшись, добавила она.

Франческа, на глаза которой навернулись слезы, протянула кулон Эбби, но та сказала:

— Сохрани его.

— Расскажите мне… Расскажите о моем настоящем отце, — набравшись храбрости, внезапно попросила Франческа.

Эбби посмотрела ей в глаза. Вот и настал момент, о котором она думала тридцать три года, прокручивала в уме, писала и репетировала, пробуя разные варианты. «Твой отец был хладнокровным убийцей»… Это было бы правдой и в то же время отражало бы ее чувства. «Твой отец был красивым и неотразимым»… «Я была знакома с твоим отцом всего несколько недель, спала с ним, но так и не узнала его имя»… Наконец Эбби сказала:

— Я его очень любила. — Это было правдой. Но давно. Франческа подставила лицо ветру. День был солнечным, небо — голубым, буря давно закончилась.

— Не могу поверить, что мой отец крал детей. Впрочем, он не был моим настоящим отцом. — Все становилось на свои места. Сплетни, которые она слышала много лет, жестокие и обидные слова других детей… Ее отец — гангстер…

Внезапно вся ее жизнь превратилась в ложь. У нее отняли все. Но, как ни странно, вместо этой жизни появилась другая, новая. Словно не успела захлопнуться одна дверь, как открылась другая.

Эта женщина… сильная, смелая женщина… ее мать. И тут они бросились друг другу в объятия. Эбби наконец-то обняла свою дочь, и Франческа сразу ощутила материнскую любовь и тепло, которых она никогда не знала. Они плакали, смеялись, потом слегка отстранились, потрогали волосы друг друга и заглянули в глаза. Слезы текли ручьем, а потом Франческа закрыла лицо руками и сказала:

— Папа умер. — Тут Эбби обняла ее и стала утешать.

— Франческа!

Они оглянулись и увидели быстро приближавшийся «мазератти». Водитель махал в воздухе рукой и кричал.

— Стивен!

Они бросились друг к другу и обнялись так, что затрещали кости.

— Франческа, слава богу, с тобой все в порядке… Я так волновался! Мчался сюда как сумасшедший, но пришлось переждать бурю. О Господи, я чуть с ума не сошел! — Стивен крепко поцеловал ее, прижал к себе, потом отстранился и посмотрел на повязку, закрывавшую лоб Франчески.

— Я в порядке… Стивен, как ты сюда попал?

Он быстро и бессвязно рассказал о письме, которое его родители получили от ее отца. Если они будут препятствовать свадьбе, писал Фоллон, то он раскроет кое-что из их прошлого.

— Франческа, мне безразлично, что думают об этом мои родители. Я все равно женюсь на тебе, нравится им это или нет. — Стивен взял ее лицо в ладони. — Когда я учился в колледже, меня арестовали за наркотики. Дело не стоило выеденного яйца, но в мое досье внесли соответствующую запись. Мои родители — люди чопорные и считали, что если об этом кто-нибудь узнает, случится конец света. Твой отец боялся, что моя мать заставит меня отменить свадьбу…

Франческа закрыла ему рот поцелуем.

— Я тоже должна многое тебе рассказать, — сказала она. — О моей матери. И о моем отце тоже. — Пока они стояли обнявшись под жарким солнцем, Франческа кое-что поняла. Оказывается, главным страхом, который она испытала в подземелье, был страх потерять Стивена. Нельзя сказать, что она убедилась в своей безоговорочной любви к Стивену, но зато ее перестало мучить подозрение, что она выходит за него ради отца. Одновременно она рассталась с еще одним страхом: теперь можно было не бояться умереть от родов, как умерла ее мать.

Джек взял Эбби за руку, отвел ее в сторону и сказал:

— Я буду продолжать поиски настоящих родителей Нины. А когда я их найду и выясню, что Нина действительно была похищена, то расскажу им, каким чудесным человеком она была и как хотела разыскать их.

Потом он вынул брошюру с описанием винодельни «Хрустальный ручей».

— Чарльз Дарвин говорил, что выживает не самый сильный и не самый умный вид, а тот, который больше других готов к переменам. Когда Нина умерла, я умер вместе с ней. Я не жил. Но сейчас хочу выжить. Точнее, жить. Начать новую жизнь. С тобой.

Эбби любовалась Франческой, золотисто-рыжие волосы которой сверкали на солнце, и обнимавшим ее красивым молодым человеком, думала о Джеке Бернсе, самом замечательном мужчине на свете, и знала, что жизнь Эмили-Луизы Паган, отложенная на тридцать три года, вот-вот начнется снова.

1

Упрощенная разновидность тенниса. — Здесь и далее прим. перев.

2

Кот-жир-крыса-бита; стена-мяч-падение-высокий; говорить-хорошо-продавать-звонок; счет-пока-желание-убивать; козленок-избавляться-приказывать-крышка! (англ.).

3

Планшетка для спиритических сеансов.

4

Центр научных исследований в области электроники, расположенный неподалеку от Лос-Анджелеса.

5

Человек прямоходящий (лат.).

6

Полоска (англ.).

7

Болван (ит.).

8

Знаменитый голливудский киноактер 1930-х годов в Америке.

9

Wiseman — мудрый человек (англ.).

10

Добро пожаловать в отель «Калифорния» — строка из рок-хита конца 1970-х о гостинице, из которой не возвращаются.

Content

Барбара Вуд
Остров забвения

Пролог

1

2

Понедельник

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Вторник

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Среда

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Четверг

36

37

38

39

40

41

42

43

Пятница

44

45

46

47

48

49

1