ВАДИМ ПАНОВ

ГОРЕВЕСТНИЦА

– Алло, добрый день.

– Здравствуйте.

– Будьте добры Анну Тимофеевну.

– Это я.

Голос старческий, но бодрый. Перед глазами сразу же встает образ крепкой, еще не уставшей жить старушки с ясными живыми глазами. Такая не жалуется товаркам на дочь, «оставившую на нее детей», а охотно занимается с маленькими хулиганами чтением и рисованием, водит их в бассейн или школу танцев…

– Я должна вам сообщить, что Степанида Андреевна Курочкина умерла.

– Боже, вы шутите?

– Нет.

– Ох… – Короткая пауза. – Стеша… она ведь… Погодите! Она ведь на пять лет меня младше! А когда…

«Не она!!»

Старушка удивленно посмотрела на трубку, начавшую издавать короткие гудки, и медленно положила ее на аппарат.

А Катя поставила крестик рядом с фамилией Анны Тимофеевны, легким движением руки отбросила со лба волосы и набрала следующий номер. – Алло, добрый день.

– Добрый.

– Будьте добры Евгения Ивановича.

– Одну секунду.

«Папа, это тебя!»

«Кто?»

«Какая‑то девушка».

«Девушка?»

Послышались шаркающие шаги: тапочки по паркету.

– Да!

Можно поспорить – отставной военный: короткое, рубленое «да» говорит само за себя. К штатскому «алло» старик не приучен.

– Евгений Иванович?

– У аппарата.

– Степанида Андреевна Курочкина умерла. «Он? Или нет? Пожалуйста, нет!»

Снова пауза, но Катя понимала, что на этот раз тишина в трубке вызвана другими обстоятельствами. Мужчина не переживает печальное известие, а пытается вспомнить, о ком идет речь. Перебирает в памяти бывших сослуживцев, друзей, родственников. При этом дыхание старика осталось спокойным: в армии, особенно в действующей армии, учат относиться к смерти без лишних эмоций. А Евгений Иванович, скорее всего, в действующей армии был.

– Степанида Андреевна?

– Да, Степанида Андреевна, – подтвердила девушка.

«Папа, кто это?» Интересно, кто подошел к телефону: дочь или невестка? Хотя какая разница?

– Степанида Андреевна. Так точно, помню. Вдова полковника Курочкина. Якова Алексеевича. Очень печально. Когда похороны?

Катя положила трубку.

Она отчаянно боялась, что вновь попадет на «него». Набирая номер, поднося к уху трубку, разговаривая с незнакомыми людьми, девушка с трудом подавляла дрожь. Дрожь в пальцах, дрожь в голосе, дрожь в душе. Страх заставлял кусать во время разговора губы. Страх появлялся на лбу капельками липкого пота. Страх требовал никотина, она курила едва ли не каждые десять минут – выбегала на лестничную площадку, садилась на грязные ступеньки и пускала дым, не отрывая застывший взгляд от разрисованной маркерами стены.

Она боялась очередной встречи с «ним».

Боялась, но ничего не могла поделать: снова и снова набирала телефонные номера. Давила на кнопки телефона и говорила…

– Тетя Стеша? Жаль… обязательно расскажу маме.

Твердый баритон, ни капельки не грустный, ни капельки не расстроенный. По всей видимости – взрослый сын старой приятельницы полковничихи Курочкиной.

«Не он!»

– Девушка, а вы кто будете…

Катя поставила очередной крестик. Вновь откинула волосы, тыльной стороной ладони вытерла пот, перелистнула очередную страницу потрепанной записной книжки. Буква «Т», а «он» еще не появился. Может, сегодня повезет?

«Он» появлялся всегда, но она все равно надеялась.

– Будьте добры Маргариту Львовну.

– Это я.

– Я звоню вам сообщить, что умерла Степанида Андреевна.

– Кто?

– Степанида Андреевна.

– Мне ни о чем не говорит это имя.

Сердце ухнуло куда‑то вниз. Далеко‑далеко. В холодную черную пропасть. Руки и ноги стали ватными, чужими. И не осталось сил, чтобы прятать дрожь голоса.

– Степанида Андреевна, – с трудом сдерживая слезы, пробормотала Катя. – Вдова полковника Курочкина. Якова Алексеевича.

– Понятия не имею, кто это.

– Может, ваши родители знают?

– Мои родители живут в другом городе, – спокойно ответила женщина. – Вы ошиблись. Я не знаю никакой Степаниды Андреевны.

– Может, вы снимали у нее квартиру? Или комнату?

«Да вспомни же ты! Вспомни хоть что‑нибудь! Откуда ты могла знать умершую старуху! Вспомни!» Бесполезно.

– Я понимаю, вы расстроены смертью близкого человека, – мягко произнесла женщина. – Но поверьте: я не знаю никакой Степаниды Андреевны. До свидания.

На этот раз короткие гудки достались Кате. Каждый телефонный разговор заканчивается короткими гудками.

Девушка медленно положила трубку на аппарат и ногой отодвинула от кресла журнальный столик.

«Будь все проклято!»

Плакать она не собиралась. Зачем? Говорят, слезы смывают с души горечь, делают легче навалившуюся тяжесть. В обычной жизни так и есть: мелкие обиды можно выплакать. Но тоску, что появляется после разговора с «ним», слезами не возьмешь. Ее вообще ничем не возьмешь. С нею можно только мириться.

Вздохнуть несколько раз, стиснуть зубы и проверить: не ошиблась ли? Взгляд в записную книжку: «Топоркова Маргарита Львовна, двести семьдесят два…» Нажать кнопку на телефонной трубке, вызвать на экран последний набранный номер.

Триста семьдесят шесть…

Катя знала, что это не ошибка – она всегда предельно внимательно набирала телефоны. Она звонила Топорковой, а дозвонилась до Маргариты Львовны с неизвестной фамилией.

Дозвонилась до «него».

Машинально записала номер на листок бумажки, оставила рядом с телефоном. Вернулась в кресло, уселась, подобрав под себя ноги, и сделала то, что позволяла себе крайне редко, в исключительных случаях: закурила в комнате.

Когда на душе плохо и пусто, можно попробовать заполнить ее дымом.

Он обманщик. Он вьется вокруг, рисуя причудливые образы, и никогда не остается таким же, каким был мгновение назад. В каждую секунду – он разный. И так до самой смерти. До того, как растворится в тебе или вокруг тебя.

Ты забудешься или задумаешься. Ты завороженно любуешься игрой проказника, не в силах отвести взгляд от призрачных образов. Ты успокаиваешься.

Но дым не может тебя спасти. Рано или поздно вы расстанетесь. Обманщик умрет, оставив после себя лишь горечь.

Звонок раздался в тот самый момент, когда Катя затянулась в последний раз.

Тлеющий огонек добрался до фильтра и слегка обжег пальцы. Дым тоже оказался горячим, резанул по губам, заставил инстинктивно облизнуться.

Звонок повторился.

Катя бросила окурок в чашку с остатками кофе, которую использовала в качестве пепельницы, и взялась за трубку.

– Алло?

Она старалась говорить как можно спокойнее. Не хотела, чтобы на том конце телефонного провода уловили ее слабость.

– С каждым разом у тебя получается все лучше и лучше.

Катя никогда не видела эту женщину с таким приятным, глубоким голосом. Никогда не встречалась и не хотела встречаться. Но она отчетливо представляла себе ее.

Высокая, довольно крупная, но при этом – изящная. Широкие бедра, тонкая талия, довольно большие плечи, не массивные, делающие ее похожей на метательницу молота, а просто кость такая. Лицо круглое, но не простоватое. Твердые скулы, узкие губы, небольшие, очень темные глаза, маленький нос. И брови вразлет черные, длинные. И пышная копна вьющихся черных волос.

– Пожалуйста, оставьте меня в покое, – прошептала девушка.

– Ты же знаешь, что не могу.

– Почему?

Сколько раз она задавала этот вопрос: пять? Десять? И поражалась терпению собеседницы: женщина всегда отвечала одними и теми же словами, с одной и той же интонацией – спокойно и немного грустно.

– У тебя талант, Катерина.

Нам нравится, когда нас хвалят.

Теплые слова заставляют улыбаться…

Иногда мы не в силах отличить похвалу от лести. Иногда цель нашего существования – жажда признания. Мы забываем обо всем и посвящаем свою жизнь поиску теплых слов. Неважно от кого – раз хвалят, значит, признают. Иногда слова заменяют мир. Становится не важным, кто ты на самом деле. Ты не видишь себя со стороны. Ты просто слушаешь слова и веришь им.

Становишься рабом теплоты.

Но бывают мгновения, когда хочется убить человека, признавшего твой талант.

И хочется убить себя.

– Как прошел день?

Мама сидела за маленьким столом на маленькой кухне и читала принесенные с работы бумаги. Видимо, завтра опять отчет. Или представление проекта. Или доклад. Или… Владелец небольшой частной фирмы, в которой работала мама, был помешан на бумагах. Ему бы следовало родиться в семье преуспевающего бюрократа, закончить престижный институт и до конца дней перебирать никому не нужные папки в каком‑нибудь никому не нужном министерстве, надуваясь спесью от собственной важности. Но судьба распорядилась иначе. Вырос он в обычном московском дворе, дорогу наверх прогрыз себе сам, мужиком был хватким, деловым, и тяга к бумагомарательству оставалась едва ли не единственным его недостатком. Даже самый простой доклад он требовал оформить в письменном виде, и маме приходилось частенько брать документы домой.

– Ты выглядишь расстроенной.

– Устала, – слабо улыбнулась Катя, включая электрический чайник. – Сделать тебе чай?

– Да.

Мама снова погрузилась в бумаги.

Они до черточки, до жеста походили друг на друга: мать и дочь, сидящие за столом, над которым нависала дешевая люстра с пыльным пластиковым абажуром. Худые, стройные, у обеих прямые темные волосы, только мама стриглась довольно коротко, а у Кати каре до плеч. Обе узколицые, большеглазые. Только у мамы морщинки. И взгляд чаше всего усталый. Трудно одной тянуть семью.

– Как дела в школе?

– Нормально.

– Выпускной класс, – пробормотала мама, – надо хорошо учиться.

– Я помню, – ровно произнесла девушка.

О том, что начался последний школьный год, мама повторяла едва ли не каждый день. Начиная с июня. Все каникулы испортила. «Я не смогу платить за твое образование, надо стараться самой». А с началом занятий эта мантра стала основным законом.

«Ты совсем не занимаешься! Ты слишком много времени проводишь с друзьями! Пойми, конкурс на бесплатные места огромный!»

Катя не винила маму, понимала, что она заботится о ней, беспокоится о будущем дочери, но иногда, когда забота плавно перетекала в придирки, девушка не выдерживала.

– Где была?

– Гуляла.

Мама бросила взгляд на часы – половина десятого – нормально, как раз то время, о котором они договаривались.

– Уроки сделала?

– Конечно…

Тихий семейный разговор, венчающий тихий семейный вечер, оборвал телефонный звонок. Мама сняла трубку, заулыбалась:

– Геннадий, здравствуй. – Машинально поправила прическу. – Ты вернулся?

Катя молча взяла кружку с чаем и направилась в свою комнату.

Мама еще не старая, ей нужен друг. Лучше всего – постоянный друг. А лучше‑лучше всего – муж. Маме плохо одной. Но при этом она никогда не приводила знакомых мужчин домой. Пообещала себе и Кате, что познакомит дочь только с «серьезным вариантом», и держала слово.

И за эту твердость Катя была маме бесконечно благодарна.

– Сегодня? Ну, дорогой, если ты заедешь…

Девушка закрыла дверь в комнату, сбросила тапочки, забралась с ногами на покрытый пледом диван, забилась в уголок, сделала маленький глоток обжигающе горячего чая. Посидела, бездумно глядя в темень за окном, протянула руку и щелкнула переключателем висящего над диваном ночника. Подождала пару секунд. Выключила.

Включила вновь.

Желтый свет падал на старый, оставшийся еще от деда письменный стол, на потертое кресло, отражался от зеркальной дверцы шкафа и монитора компьютера.

Очень хотелось курить.

Деда Катя совсем не помнила – бравый летчик умер, когда девочке не исполнилось и четырех. А вот бабушка ее, можно сказать, вырастила. Алевтина Васильевна научила внучку читать, считать и писать, за что первая учительница сильно хвалила родителей на собрании. Мама благодарно улыбалась, но признаваться, что ее заслуги в достижениях дочери нет, не спешила. Бабушка укладывала Катю спать, читала ей сказки, утешала после ссор с друзьями и учила готовить настоящий борщ. Алевтине Васильевне Катя доверяла все на свете. У нее были тайны от мамы, но не от бабушки.

И ей казалось, что бабушка останется с ней всегда.

Дети не задумываются о том, что часы отсчитывают время не только до ужина или следующего мультфильма.

Алевтина Васильевна умерла год назад, и ее смерть внучка переживала гораздо сильнее дочери.

Впрочем, в такие минуты кому‑то приходится оставаться сильным: слишком много проблем наваливается, слишком много дел надо сделать, и за этой страшной текучкой не остается времени на слезы. Или их не хочется показывать. Мама занималась похоронами, поминками, и все, о чем она попросила Катю, – оповестить знакомых Алевтины Васильевны о ее смерти.

Маленькая записная книжка в красном дерматиновом переплете до сих пор пряталась в выдвижном ящике письменного стола. И врезалось в память число тридцать шесть – столько раз девочке пришлось набирать телефонные номера и через силу произносить страшные слова: «Здравствуйте, Алевтина Васильевна умерла…»

В ту ночь Катя узнала, что такое нервный срыв.

* * *

– Доча, я уезжаю. – Мама впорхнула в комнату, подошла к дивану, присела, поцеловала Катю в щеку. – Будь умницей, веди себя хорошо. Хорошо?

– Постараюсь.

– Вот и хорошо.

Рассмеялась. От нее пахло любимыми духами, терпкий и сладкий аромат которых Катя терпеть не могла. Умело наложенный макияж, одно из «выходных» платьев, дорогие сережки в ушах. И глаза блестят.

– Я сразу на работу, так что увидимся завтра вечером.

– Хорошо.

– Все в порядке?

– Да.

Мама улыбнулась, снова поцеловала Катю в щеку, собралась подняться с дивана и вдруг остановилась, вновь потянулась к дочери:

– Прости меня. – И глаза на мгновение стали усталыми‑усталыми, больными. Жалкими. – Не обижайся, ладно?

«Как же хочется курить!»

– Я все понимаю.

– Правда?

– Честное слово.

– Ты у меня умница.

И вновь веселые искры в карих глазах. Упорхнула. Щелкнул замок входной двери. Если выглянуть в окно, можно увидеть, что у подъезда остановилась машина. У Геннадия, кажется, «Форд»… или нет? Неважно.

Катя достала из нижнего ящика письменного стола пачку сигарет, зажигалку, открыла окно, вдохнула холодную сентябрьскую свежесть, закурила, подумала и вытащила мобильный телефон:

– Леша?

– Привет!

– Ты еще не дома?

– Нет, с пацанами гуляю.

Девушка помолчала.

– А у меня мама уехала.

Дым обманщик, дым шутник. Он не убьет пустоту в душе. Чтобы справиться с ней, нужно больше, гораздо больше. Нужно, чтобы кто‑то оказался рядом. Взял за руку. Заглянул в глаза. Улыбнулся тебе, именно тебе, и никому больше.

Ничто другое не спасет от пустоты.

Потому что остальное – дым.

* * *

Беда не приходит одна. Эта противная тетка любит оставаться надолго. Вертится рядом, дышит в затылок, толкает под локоть, сжимает сердце. Жадно ищет повод, цепляется за любую возможность побыть еще чуть‑чуть. Еще минуточку. Еще часик. Еще неделю…

Беда не любит, когда о ней забывают слишком быстро.

Через два месяца после смерти Алевтины Васильевны умер ее брат, Петр Васильевич. Инфаркт убил его на даче, как раз в те выходные, когда у старика гостили Катя с мамой. Сын Петра Васильевича помчался за врачом, его жена плакала на кухне, боясь заходить в дом, почерневшая мать – только тогда Катя поняла, как переживала она смерть бабушки, – сидела на скамейке в саду и курила одну сигарету за одной. А Катя…

Катя даже себе не могла объяснить, что побудило ее вернуться в дом.

Девушка торопливо, не глядя на диван, где лежало тело Петра Васильевича, миновала веранду, поднялась в комнату старика и, словно зная, что где лежит, уверенно нашла на одной из полок записную книжку. Потрепанный алфавитный указатель, с заполненными разноцветными чернилами страничками. Катя спрятала его под рубашку и выбежала из дома в сад.

Вечером они вернулись в Москву.

А на следующий день, когда мать ушла на работу, девушка уселась в кресло, положила на колени телефон и раскрыла записную книжку умершего старика…

* * *

– Тебе пора.

– Не хочу, – буркнул Лешка, переворачиваясь на спину.

Худой, жилистый, самый высокий в классе. Баскетболист. Они знали друг друга еще с детского сада. Вместе пошли в школу, все одиннадцать лет сидели за одной партой. Случалось, ссорились – не без этого. Не разговаривали по неделе. Катя флиртовала с другими мальчишками, он приглашал на дискотеки других девчонок. Но с прошлой весны, когда они стали близки, на сторону никто из них не смотрел.

Хотя и планов на будущее не строили.

– Родители будут скандалить.

– Пусть.

– Какой ты смелый, – усмехнулась девушка.

– Я смелый, – подтвердил Лешка.

– Я знаю. – Катя потянулась и поцеловала друга в щеку. – Но лишние неприятности ни к чему. Иди домой.

Лешка погладил девушку по плечу.

– А твоя мать надолго уехала?

– Обещала завтра вечером быть.

– Жаль…

Катя рассмеялась:

– Успокойся. Геннадий из командировки вернулся, значит, на выходные они наверняка куда‑нибудь смотаются. Или она у него зависнет.

– Классно!

Лешка попытался схватить девушку в объятия, но Катя вывернулась:

– Тебе пора.

Тепло любимого человека остается надолго. Пусть даже ты еще не знаешь, насколько серьезны отношения. Пусть сомневаешься. Пусть говоришь себе, что произошедшее «всего лишь секс». Пусть легкомысленно пожимаешь плечами при словах «твой парень».

Ваши минуты все равно наполнены нежностью лаской.

Наполнены любовью.

Убей одиночество, и ты убьешь пустоту внутри.

Что заставило ее украсть записную книжку Петра Васильевича? Что заставило обзвонить друзей старика? Ответов на эти вопросы Катя не знала. Не звучал в ее голове властный, повелительный голос, не являлись демоны, не просил расстроенный дядя Гриша. Да и сама она не испытывала никаких странных чувств? Действовала так, словно совершала обыденные, вполне естественные поступки: проникла в комнату покойного, украла записную книжку, дождалась, когда останется дома одна, и принялась сообщать друзьям старика печальную новость. Она не была возбуждена, не находилась в приподнятом настроении, не получала удовольствия от происходящего – она просто делала это. Механическим голосом. Без эмоций. Спокойно и собранно. Она сообщала о смерти Петра Васильевича и сразу же клала трубку. Набирала следующий номер.

И не знала, что такое дрожь в душе.

Не знала до тех пор, пока не наткнулась на «него».

Так стала называть Катя этих людей независимо от пола.

«Он».

Наверное, потому, что первым оказался мужчина.

И первый разговор с «ним» девушка запомнила дословно.

«Позовите, пожалуйста, Николая Александровича».

«Это я».

«Петр Васильевич умер».

«Какой Петр Васильевич?»

«Горелов».

«Я не знаю такого».

Тогда Катя еще не знала, что нет смысла продолжать беседу, что надо бросать трубку, избавляя себя от лишних переживаний. Впрочем, она до сих пор пыталась заставить «их» вспомнить хоть какой‑нибудь факт, связывающий «их» с покойными. До последнего надеялась, что произошла ошибка.

И никогда не ошибалась.

«Горелов Петр Васильевич, ваш номер был в его записной книжке. Мы обзваниваем друзей, чтобы…»

«Девушка, я не знаю никакого Петра Васильевича».

«Вы Николай Александрович Фомичев?»

«Шепталов, – поправил Катю мужчина. – Моя фамилия Шепталов».

«А‑а… – Она решила, что в электрическом чреве телефонной станции щелкнул не тот тумблер и ее неправильно соединили. – Извините».

«Ничего страшного. Приношу свои соболезнования».

Мужчина положил трубку.

Удивленная девушка послушала короткие гудки, а затем посмотрела последний набранный номер: сто семьдесят два…

Ничего общего с телефоном Фомичева.

– Ты чего после школы делаешь? – поинтересовался Лешка на последней перемене.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай сразу к тебе, а?

«Торопится, боится, что мать останется на выходные дома».

Катя улыбнулась:

– Сразу не получится, мне надо в одно место по делам съездить.

– Что за место? Хочешь, я с тобой прокачусь?

– Не надо, – покачала головой девушка. – Но за предложение спасибо.

– А что за место?

В голосе молодого человека послышались ревнивые нотки: Катя его девушка, какие могут быть секреты?

Она хорошо знала Лешку, чтобы понять: не отстанет. А врать не хотелось.

– Мне к отцу надо съездить.

– А‑а… – Он понимающе кивнул: – Пока матери нет?

– Да.

Мама не одобряла ее визиты в чужой дом. Не скандалила, но Катя видела – ей это неприятно, и поэтому старалась видеться с отцом днем, когда мать на работе.

– Позвонишь, когда освободишься?

– Обязательно.

– И… – Лешка почесал в затылке. – Вечером увидимся?

– Посмотрим.

* * *

Катя записала телефон Шепталова. На маленьком клочке бумаги. Машинально. Подсознательно догадываясь, что рано или поздно он ей понадобится.

И забыла о нем.

Но друзьям Петра Васильевича девушка больше не звонила. Не тянуло ее к старым страницам, словно отрезало. Она сожгла записную книжку и почти на неделю выбросила произошедшее из головы. Будто бы ничего и не было. Будто странные ее действия – случайность. Нелепая прихоть, о которой несерьезно даже вспоминать.

Будто от этого можно избавиться.

А спустя шесть дней Катя вскочила среди ночи и принялась лихорадочно рыться в ящиках письменного стола, перетряхивать книги и тетради. Страшный сон, кошмарное видение, не оставившее после себя ясных образов – лишь ощущение дикого ужаса, – заставил ее искать телефонный номер Шепталова. Искать с таким отчаянием, словно от этого зависела вся ее жизнь.

Бумажка нашлась в записной книжке Кати, которую она сохранила, несмотря на то что все нужные телефоны давным‑давно перекочевали в память мобильного телефона. Аккуратно сложенный клочок лежал на первой странице, терпеливо дожидаясь, когда хозяйка вспомнит о его существовании. Девушка внимательно прочитала номер – странно, но, когда она развернула сложенную пополам бумажку, дурное настроение, вызванное диким сном, пропало – и включила компьютер. Через сорок минут блужданий по всемирной информационной помойке Катя нашла базу МГТС за девяносто пятый год, а в ней – домашний адрес Николая Александровича Шепталова.

* * *

Бывает так, что маленькая душа маленького еще человека вдруг наполняется такой пустотой, что даже тепло одного любимого не способно ее заполнить.

Бывает так, что ты ищешь поддержки от всех, кто тебя любит. Или от всех, кто, как ты думаешь, тебя любит. Словно нищий, словно больной, ходишь ты между людьми и жадно собираешь их взгляды, их голоса, их прикосновения. Любое слово может стать главным, может стать той самой соломинкой, что переломит хребет верблюду пустоты. Может стать тем глотком воды, что утолит жажду.

В такие минуты не думаешь, как выглядишь со стороны. Ты ищешь тепла, ищешь любви и знаешь: случись любимым обратиться к тебе – не откажешь.

Новая квартира отца находилась недалеко от дома Кати: три остановки метро и десять минут пешком. Хотя какая новая? В двухкомнатной «хрущобе» отец жил восемь лет, с тех пор, как ушел от них с мамой.

– Катюха! Вот неожиданность! Заходи!

Как обычно, от отца попахивало коньяком. Сколько помнила себя Катя, от него всегда попахивало коньяком. Иногда вином, иногда водкой, но чаще всего именно коньяком. Отец считал этот напиток благородным и обязательно пропускал хотя бы рюмашку в день.

– Ларочка, у нас гости!

– Кто? – послышался жеманный голос из кухни.

– Катюха!

– Катенька? Ой, как здорово! – Крашеная Ларочка выскочила в коридор и расцеловала девушку в обе щеки. – Я так соскучилась!

Ее наивная уверенность в том, что Кате приятно целоваться с посторонними бабами, умиляла. И раздражала.

– Мы как раз обедать собирались. Покушаешь с нами?

– Конечно покушает! – провозгласил глава семьи. – Катюха, ты ведь прямо из школы, да?

Девушка кивнула.

– Значит, голодная!

– Папа, я хочу сказать…

Это был импульс. Внезапный, неосознанный. «Рассказать отцу о „них“! Прямо сейчас! Немедленно! Пусть даже при его дуре…»

– Катюха! – Он поднял вверх указательный палец. – Марш мыть руки! Потом поговорим!

Когда Катя вышла из ванной, стол уже накрыли: три тарелки куриного супа из пакетиков и бутылка белого вина. Готовить Ларочка не умела и даже гадость быстрого приготовления ухитрилась сварить комками. Иногда складывалось впечатление, что она портит все, к чему прикасается, все, что попадает ей в руки. Оказалась под руками Катина семья – и ее испортила. Проехала, как на бульдозере, разорвала. Когда‑то, давным‑давно, девушка ненавидела крашеную женщину, заходилась от злобы при одном упоминании ее имени, мечтала о ее смерти. Маленькой Кате казалось, что все случилось именно из‑за нее, из‑за хитрой, крашенной под блондинку Ларочки, из‑за дешевой певички, подвизавшейся в недорогих кабаках. Кате казалось, что, не будь ее, отец никогда бы…

Двадцать лет назад он считался подающим надежды музыкантом, будущим Полом Маккартни или Андреем Макаревичем. На втором курсе Гнесинки у отца вышел дебютный альбом, и он бросил учебу – разве состоявшейся звезде нужно сидеть за партой? И завертелась карусель. Гастроли, пьянки, снова гастроли, похвальные вопли собутыльников: друзей‑критиков и просто друзей – и опять гастроли. Через пять лет, когда Катя уже родилась, отец засел писать второй альбом – раньше времени не было. И через полгода работы выяснил, что его песни никому не нужны. Знаменитый продюсер, в свое время начинавший работать с группой, давно исчез с горизонта, и выпущенный карликовым тиражом диск остался пылиться на полках музыкальных магазинов. Даже пиратских копий не появилось. Громкие обещания собутыльников оказались мыльным пузырем, и жизнь, еще вчера такая красочная, повернулась спиной. Несколько месяцев они жили только на мамину зарплату. Отец ждал, что вот‑вот ему предложат гастрольный тур, обеспечат переполненные стадионы и личный самолет, а затем, уступив требованиям матери, согласился петь в ресторанах и клубах средней руки.

Наверное, этого он ей и не простил.

Ларочка, в отличие от мамы, не говорила: «Если ты такой умный, то почему ты не богатый?» Ларочка шептала: «Милый, еще чуть‑чуть, и о тебе снова заговорят. У нас все будет. Мир ляжет к твоим ногам». Стареющей певичке было страшно остаться одной. Отец оказался в ее постели, некоторое время жил на два дома, а потом съехал окончательно. И с матерью развелся.

С тех пор они с Ларочкой пытались стать знаменитыми.

А Катя с мамой пытались жить.

– Я звонил Иосифу, – со значением произнес отец, – он сказал, что сейчас пока рановато. Но месяцев через шесть он подумает насчет тура.

– Это все «Фабрика», – подала голос Ларочка. – Телемальчики клонированные. Оккупировали все приличные площадки в стране. Ужас!

– Бездарности!

– Тупицы!

Суп съеден, вина в бутылке осталось лишь на донышке, и покрасневший отец оседлал любимую тему.

– Все карты спутали, мерзавцы! Пипл тупой, хавает всякую дрянь. «Ла‑ла‑ла». «Уси‑пуси». Тьфу! Концептуальная музыка никому не нужна! Смысл в текстах не ищут, уроды!

– Твой отец гений, – заявила Ларочка. – Как раз вчера он сочинил потрясающую песню.

Катя вежливо улыбнулась.

– Я еще не репетировала, но для тебя могу спеть.

– Это завистники! И бездарности! Лезут из всех щелей.

– Там такой припев…

– Конечно, у них деньги на раскрутку. По ящику – они. В рекламе – они. Конечно, их знают.

– Великие строчки! Гениальный текст!

– Песни, что на «Фабрике» поют, я за пять минут пишу! И выбрасываю! Потому что мне стыдно их показывать приличным людям. Я – художник…

Старый кирпичный дом, в котором жил Николай Александрович Шепталов, Катя нашла не сразу. Во‑первых, она вообще с трудом ориентировалась в незнакомых местах, а во‑вторых, шестой корпус Шепталова оказался довольно далеко от улицы, и девушке пришлось побродить по дворам, путаясь в лабиринте сквериков, детских площадок, гаражей, неожиданно появляющихся заборов и помоек. В какой‑то момент она даже собралась плюнуть на все, но упрямство, а также неприятные воспоминания о ночном кошмаре заставили ее двигаться вперед. Катя понимала, что, если она бросит свою затею на полпути, страшное видение вернется. И это понимание помогло ей продолжить поиски спрятавшегося среди кленов и тополей шестого корпуса и в конце концов найти его.

И найти Шепталова.

Гроб как раз вынесли из подъезда и принялись грузить в автобус. За происходящим внимательно наблюдала небольшая группа родственников в траурных одеждах. Одна из женщин плакала, лысый мужчина негромко руководил погрузкой, остальные собравшиеся молчали.

Приближаться к ним Катя не стала. Медленно прошла через детскую площадку и остановилась за спинами зевак.

– Молодой совсем, – вздохнула старушка в черном платке.

Традиционная фраза, обязательно звучащая при известии о смерти. Сколько бы ни было покойнику лет, найдется среди провожающих такой, кто сочтет своим долгом напомнить: «Молодой какой, ему бы еще жить да жить…»

– Сорок девять, – добавила тетка в красном плаще.

– А что случилось? – Это другая тетка, с пакетом в руке. Шла из магазина и заинтересовалась.

– Рак у него был, – поведала старушка. – Неоперабельный, потому что нашли поздно. Мучился Коля, мучился да и помер. Кто‑то далее говорит: облегчение ему вышло. Вот.

– Страшное дело, – вздохнула тетка.

– Кошмар, – согласно кивнула старушка и перекрестилась.

Гроб погрузили, родственники заняли места в автобусе, и печальный кортеж выехал со двора.

– В последний путь, так сказать…

– Ни детей, ни жены, – продолжила вздыхать старушка. – Был Коля Шепталов, и нет его.

– К нему вроде женщина какая‑то ходила?

– Медсестра.

– А квартиру он приватизировать успел?

– Вряд ли, – подумав, бросила тетка в красном, – а то с чего бы это родственникам такими хмурыми быть? Теперь непонятно, кому жилплощадь достанется.

– Знамо кому: новому русскому какому‑нибудь. Район у нас видный, сразу налетят, вороны…

Слушать разворачивающуюся дискуссию о квартирах, бандитах и взяточниках из префектуры Катя не стала. Закурила, развернулась и побрела к метро.

«Я позвонила, и он умер».

«Я позвонила, и он умер».

Думать о чем‑то другом девушка не могла.

«Я позвонила, и он умер».

А вечером она впервые услышала в телефонной трубке глубокий голос незнакомки:

«Катерина?»

«Да».

«Не стоит пугаться того, чего не изменить. Прими свой дар как должное».

«О чем вы говорите?»

«Ты знаешь, о чем».

«А если не знаю?»

«В таком случае я говорю о том, что ты видела сегодня возле шестого корпуса…»

Катя выключила все находящиеся в доме телефоны  и, сжавшись в уголке дивана, просидела без сна почти до утра.

Включая и выключая ночник.

Изредка всхлипывая.

А на следующий день, вернувшись из школы, Катя нашла в почтовом ящике небольшую бандероль, отправленную на ее имя. В пакете, который она вскрыла прямо возле ящика, оказалась записная книжка и клочок бумажки с наспех нацарапанными словами: «Людмила Викторовна Засорова».

Судя по датам рождения и смерти, Людмила Викторовна скончалась накануне.

* * *

– Оба‑на! Кого я вижу!

Черная «шестерка» с тонированными стеклами резко остановилась, преграждая Кате дорогу к дому.

– Кэт!

Виталик всегда называл ее так: «Кэт». С претензией на знание английского.

– Как дела, Кэт? Гуляешь?

– Домой иду.

– Прокатиться не хочешь?

Виталик покинул водительское сиденье и подошел ближе, почти вплотную. Крепкий, широкоплечий, на полголовы выше девушки. Его побаивались. Его и Сулеймана из седьмого дома, что раскатывал по дворам на подержанном «бумере». Эти двое были последними людьми, которых Катя хотела бы встретить на пустынной вечерней улице. И вот на тебе – повезло.

– Поехали?

– Не хочу.

– Почему?

– Кэт, чего ты мнешься? Поехали на шашлык, пока погода хорошая! Зима скоро!

Это Олег с переднего сиденья крикнул. И ухмыльнулся. А за его спиной, на заднем сиденье, Катя увидела улыбающуюся Зинку, держащую в руке банку с «Отверткой». И еще одного парня, Вовку, наверное, эти трое всегда вместе болтаются.

Однокласснички, блин…

Виталька верховодил, потому что его папаша владел двумя магазинами, двумя автостоянками и дружил с местным депутатом. Отсюда у сыночка и наглость: хвастался даже, что его менты боятся трогать, потому что у папаши связи и родственники. Правда это или нет, но случай с Зинкой, которую Виталька с приятелями еще в том году затащили на чердак, показал, что доля истины в его словах была, во всяком случае, жаловаться Зинка побоялась. А им только этого и надо. Впрочем, с другой стороны, этот случай не показателен: у Зинки отец пьет, мать забитая, защитить девчонку некому, лакомая добыча для уродов вроде Виталика. А вот когда Сулейман попытался затащить на «загородную прогулку» Ольгу, у которой старший брат только‑только из армии вернулся, закончилось все тем, чем и должно было: Сулейман неделю, пока синяки с лица не сошли, из дому не показывался, а гипс с левой руки ему сняли только через месяц. И папашка сулеймановский, хозяин трех крупных палаток на рынке, связи свои поостерегся использовать, понял, что брат Ольги весь район, если надо, поднимет, а рынок – место уязвимое, неподвижное, его в карман не положишь и в родные горы не увезешь. Папашка сказал, что он без претензий и уважает мнение уважаемого брата уважаемой девушки.

Сильных всегда уважают.

Бегала, правда, по подъездам журналистка какая‑то, искала следы «межнациональных столкновений», но ей доходчиво объяснили, что стравливать людей не надо. А что подрались молодые, так это дело житейское, молодые часто дерутся, кровь у них горячая.

Кстати, о горячей крови, которая уже начинала закипать.

– Поедешь с нами? – поинтересовался Виталик.

– Нет.

– А если я тебя ОЧЕНЬ попрошу?

– Все равно не поеду.

– Не нравлюсь?

«Черт! Не зря, выходит, говорили, что он давно на Лешку зуб точит!»

На мгновение Кате стало страшно: стемнело, вокруг никого, только дружки из «шестерки» ухмыляются да Зинка пьет. Улыбаться перестала, пьет «Отвертку» не отрываясь. На Катю не смотрит. О чем думает?

А о чем Виталик думает? Затащит сейчас в машину, да на «шашлыки». Их трое, все друзья, забитая Зинка ничего не скажет или подтвердит, что Катя добровольно в «Жигули» села.

И вдруг накатила ярость. Бешеная ярость.

– Да, не нравишься! И что?!

– Почему не нравлюсь?

На его лице отразилось неподдельное удивление. Парень стал похож на обиженного ребенка – он не верил, что его можно вот так, открыто, «послать».

– Потому что ты скотина.

Виталик ударил Катю по лицу. Не кулаком – пятерней. Даже не ударил, наверное, резко и сильно оттолкнул, так, что девушка не устояла на ногах. Из машины выскочил Олег, схватил за правое плечо, рывком поднял. Виталик вцепился слева.

– Давай ее назад, к Вовке.

– А орать начнет?

– Он ей врежет.

Открылась задняя дверца. Шаг. Еше шаг.

И тут опомнившаяся Катя закричала.

А дальше – кутерьма. Слышались удары, хриплые возгласы, кто‑то ругался, кто‑то стонал. Звон разбитого стекла. Бешеные крики. И снова удары. Все это прошло мимо, осталось за границей восприятия. Ухнуло неприятным сном.

Записную книжку Людмилы Викторовны Засоровой Катя сожгла. Не заходя в квартиру, отправилась в небольшой парк, что находился рядом с домом, и там, в укромном уголке, страничку за страничкой превратила память о неизвестной женщине в пепел.

И долго сидела возле пятачка выжженной земли.

Не думала ни о чем. Просто сидела, глядя, как подхватывает ветер черные обломки страниц.

Через пять дней пришла еще одна бандероль, которую Катя сожгла, не раскрывая.

И следующую тоже.

А на четвертой сломалась. Не устала сопротивляться неизбежному, не поддалась упорному давлению неизвестного отправителя, а поняла, что должна звонить. Что не может не перебирать друзей умерших людей, не может не рассказывать им страшные новости.

Ведь кто‑то должен это делать.

И кто‑то должен выискивать «их»…

* * *

Она очнулась от собственного крика. Подскочила, запуталась в пледе, упала, вновь зашлась в крике – еще не поняла, где находится, перепугалась.

– Катя!

Слезы и бессвязные слова.

– Катя!!

Девушка согнула ноги в коленях, подтянула к груди, съежилась, словно ожидая удара, попыталась закрыться пледом.

– Катя…

Лешка встал на колени, наклонился к подруге.

– Не трогайте меня!

– Катя, это же я – Леша. Мы у тебя дома. Катя! Катя, все хорошо.

– Леша? – Она открыла глаза, с надеждой посмотрела на друга. – Леша?

– А кто же еще? – Он улыбнулся. – Мы у тебя дома. Все в порядке.

– Все в порядке? – Катя боялась посмотреть на себя – одета ли? – не сводила взгляд с глаз Лешки. – Правда?

– Все хорошо, – повторил парень. – Мы с пацанами гуляли неподалеку, успели.

Только сейчас она заметила ссадину на его скуле.

– В общем, все нормально. Виталик сказал, что он просто пошутил. И за стекло, сказал, не в обиде.

– За какое стекло?

– Ну, мы ему лобовуху разбили.

– Случайно?

– Нет, просто так.

– Хулиганы… – Катя вздохнула с притворной грустью. – Кругом одни хулиганы.

– Я не хотел тебя домой нести, чтобы мать не волновать, – продолжил рассказ Лешка. – А потом позвонил – никто трубку не берет. В общем, пришел, а на кухне записка. Вот.

Девушка развернула бумажку: «Буду в воскресенье. Целую. Мама». Подозрительно покосилась на друга:

– Прочел?

Тот – по лицу видно – хотел соврать, но передумал, рассмеялся, кивнул:

– Ага! И родителям уже сказал, что у Пашки переночую.

– Правильно сказал, – улыбнулась Катя.

Бандероли с записными книжками приходили нечасто: один раз в два‑три месяца. На следующий или прямо в день смерти владельца. Под обложкой всегда лежал листок бумаги с именем и датой.

И Катя садилась за телефон.

И всегда натыкалась на «него», на человека, который ничего не знал о покойном. На случайного человека, телефонный номер которого выскакивал на аппарате сам собой.

И проверки, которые несколько раз проводила Катя, показали, что «они» обязательно умирали в течение недели после ее звонка.

От естественных причин.

Потому что пришло их время.

Эта мысль оказалась настолько простой и ясной, что Катя удивилась, как не додумалась до нее раньше. Ведь все так просто. Конечно, получится ли ее замысел, предсказать невозможно, узнать это можно только опытным путем, но попробовать стоило.

Обязательно!

Дождавшись, когда Лешка крепко уснет – его дыхание стало ровным и спокойным, Катя выскользнула из‑под одеяла, осторожно, стараясь не шуметь, отыскала свой мобильный и нашла в памяти номер Виталика. Звонить девушка решила со стационарного аппарата – на нем стоял подавитель запроса, мешающий определению номера. Переминаясь босыми ногами – на полу кухни лежала плитка, холодно – Катя быстро нажала на кнопки и, услышав длинные гудки вызова, затаила дыхание.

«Еще не поздно все отменить!»

Но вспомнилась пятерня, грубо ткнувшаяся в лицо, вспомнились приближающиеся «Жигули» с распахнутой дверцей. И Зинка вспомнилась, безучастно пьющая «Отвертку». Забитая Зинка, промолчавшая, даже когда Виталик показывал в школе ее фотографии.

«Еще не поздно все отменить!»

«Не хочу!»

Девушка крепко сдавила трубку.

«Еще не поздно…»

– Алло! – Заспанный голос Виталика.

«Не поздно!!»

– Я хочу вам сообщить, что Степанида Андреевна Курочкина умерла, – громко произнесла Катя.

Странно, но голос не дрожал. И пальцы не дрожали. И на душе было спокойно.

– Какая еще Курочка? Ты кому звонишь, дура?

Она положила трубку. Улыбнулась. Вернулась в комнату и всем телом прижалась к Лешке. Согрелась – топить еще не начали, и по ночам в квартире было прохладно, – заснула.

И улыбалась во сне до самого утра.

* * *

Катя не поняла, почему Лешка не проснулся. Почему не сбежались соседи.

Почему никто не услышал ее крик.

Такой громкий, что, казалось, мог перебудить весь район.

Наполненный таким ужасом, что любой услышавший его человек должен был или поспешить на помощь, или броситься прочь, как можно дальше от наполненного невозможным горем вопля.

Девушка резко поднялась и пару мгновений озиралась, пытаясь понять, где она и что происходит.

Ночь.

Глубокая ночь.

У стены посапывает Лешка. На его скуле свежая ссадина. Дыхание ровное, спокойное.

«Я не могла ТАК поступить!»

Катя встала с дивана, подошла к столу и вытащила из сумочки мобильный. Посмотрела дату на экране. Время.

С облегчением вздохнула:

«Приснилось!»

– Конечно, приснилось. Ты ведь не могла ТАК поступить.

Глубокий женский голос.

Очень приятный. Знакомый. Страшный.

Голос беды.

Катя не вздрогнула. Не удивилась. Набросила на плечи халатик, застегнула пару пуговиц и устроилась на диване напротив сидящей в кресле незнакомки.

– Привет.

– Доброй ночи, Катерина.

Она выглядела именно так, как представляла себе девушка. Довольно крупная, но при этом – изящная. Длинная темная юбка облегает широкие бедра. Сверху вязаная кофта. Когда затягивалась, огонек сигареты освещал лицо – круглое, но не простоватое. Твердые скулы, твердые, узкие губы, небольшие, очень темные глаза, маленький нос. И брови вразлет черные, длинные. И пышная копна вьющихся черных волос.

– Это был сон? – тихо спросила Катя.

– Сон, – эхом подтвердила женщина.

– А сейчас? Сейчас тоже сон?

– Если тебе проще так думать, то да – сон.

– А если я хочу знать правду?

– Правду ты знаешь.

Катя дотянулась до своих сигарет, прикурила, выпустила облако дыма.

– Кто ты?

– Такая же, как ты.

– Имя у тебя есть?

– Зачем оно тебе?

Обманщик‑дым строил между ними призрачную стену. Извивался, играл. Дым торопился жить, ему недосуг заниматься чужими проблемами.

– Это ты присылаешь мне записные книжки?

– Нет, – покачала головой женщина. – Не я.

– Кто?

– Те, кому нужна твоя помощь.

– Моя помощь? – не поняла Катя. – Но в чем? Что я могу сделать?

– Бывает так, – негромко ответила гостья, – что чьи‑то часы нужно остановить раньше срока. Редко, но бывает. Даже те, кто присылает нам записные книжки, не могут предусмотреть всего. Мы помогаем…

– Чем помогаем?!

– У тебя талант, Катерина, ты безошибочно находишь людей, чье время пришло.

– И убиваю их!

Пауза, длиной в несколько затяжек. Катя не мешала женщине курить. Молчала.

– Помнишь Шепталова? Первый из «них».

– Помню, – кивнула девушка.

– У него был неоперабельный рак. Но Николай Александрович оказался крепким мужчиной, он бы протянул еще год. На постоянных уколах. Сходя с ума от дикой боли. Ненавидя всех и вся.

– То есть мы…

Но женщина не позволила себя перебить.

– Григорий Семенович Штыль, которому ты дозвонилась два месяца назад. Банкир. Его сына должны были похитить. Штыль заплатил бы выкуп, но мальчика бы все равно убили. Григорий Семенович застрелился бы. А так – инфаркт. Планы бандитов сорваны, мать увезла ребенка в Швейцарию. Вчера ты дозвонилась до Маргариты Львовны Петровской. Завтра днем она попадет в автокатастрофу, мгновенная смерть. Если бы не это, то через два дня она бы обварилась кипятком и мучилась в течение суток.

– То есть я для них что‑то вроде эвтаназии?

– Не все заслуживают того, что им уготовано по первоначальному плану. Своими поступками человек способен изменить будущее, и, если это происходит, мы ему звоним.

И снова тишина.

– А если… я не хочу? Если я не хочу звонить?

Слезы, те, что появились после страшного сна, она давно вытерла. Но пришли новые.

Горько.

Или обманщик‑дым пошутил, забрался в глаза, защипал?

– Хочешь ты того или нет, тебе с этим жить. – Женщина вздохнула. – Сейчас тебе предлагают честный вариант. Тебе рассказали правду и обеспечили такие условия, при которых ты не видишь «их». Безликие голоса в телефонной трубке. Поверь, это очень хорошие условия. Ведь избавиться от своего таланта ты не можешь. И если откажешься от предложения, то останавливать часы тебе придется лицом к лицу с «ними». Ты будешь смотреть в «их» глаза, будешь знать «их» биографию, будешь чувствовать боль «их» родных и близких. Ты станешь очень жестокой. Или сойдешь с ума. А люди станут избегать тебя и шептаться за твоей спиной.

– Прекрати!

– Люди никогда не поверят, что ты не виновата.

В молчании они докурили сигареты. Затем гостья снова щелкнула зажигалкой, а Катя, справившаяся с подкатившим к горлу комком, глухо спросила:

– А мой сон?

– Последний? – уточнила женщина.

– Да.

– Если захочешь, он станет явью. – В глубоком голосе появился холодок. – Тебе надо просто позвонить. И очень сильно захотеть.

– И я смогу остановить его часы?

– Сможешь.

– И часы любого человека?

– Любого.

– Но это неправильно, – помолчав, произнесла девушка. – Ты говорила, что я… мы… Что мы помогаем. Не решаем.

– Рассматривай данную возможность как небольшую премию от тех, кому мы помогаем, – улыбнулась гостья. Холодно улыбнулась. – Авиакомпании предоставляют сотрудникам бесплатные билеты, провайдеры – время в Интернете, мясокомбинаты – колбасу по льготным ценам. Мы с тобой тоже своего рода сотрудники и имеем определенные привилегии.

– Выбирать тех, кого пожелаем?

– Не каждый день, разумеется. Есть ограничения.

– Они будут указаны в контракте?

Женщина рассмеялась.

– Ты молодец. Ты можешь шутить.

– Я уже все пережила, – сказала Катя. – Все передумала. Все поняла. – Пауза. – Перебоялась.

– Значит, я пришла вовремя.

Остановить часы любого человека. Указать, что его время пришло. Просто позвонить. Просто…

Вспомнился сон, вспомнились пустые глаза Зинки и раскрытая дверца «шестерки». Набрать номер Виталика? И что? И почему Виталика? На его месте мог оказаться и Сулейман, не меньший любитель «шашлыков». Ему тоже звонить? Или Ларочке? Ненавистной крашеной певичке, сломавшей Кате жизнь. А сломавшей ли? Не будь Ларочки, нашлась бы Машенька или Светочка. Какая разница? Дело не в женщине. Дело в так и не повзрослевшем, зацикленном на самом себе отце. Ему тоже позвонить? Отомстить за слезы в подушку, хихиканье одноклассников и щемящую тоску, пронзающую сердце, когда Лешка говорил: «Сегодня мы с отцом…»

Позвонить?

Даже в шестнадцать лет можно найти много людей, чей номер хочется набрать.

«Ты станешь жестокой. Или сойдешь с ума…»

И маленькая привилегия – первый шаг к беспощадному безумию. К пустым глазам, глядящим поверх голов. К холоду в душе. К нежеланию жить.

– Не думаю, что я буду кому‑нибудь специально звонить, – тихо сказала Катя.

Женщина понимающе улыбнулась:

– Я за двадцать лет тоже не собралась. Все по‑другому решалось. Или сама справлялась, или помогали. – Она глубоко затянулась. – Я принесла тебе кое‑что. – На письменном столе лежала потертая записная книжка. – Позвонишь?

Катя помолчала, затем кивнула:

– Позвоню.

– Вот и хорошо.

Гостья поднялась с кресла, вдавила окурок в пепельницу, сделала таг к дверям комнаты, но задержалась и, не глядя на Катю, произнесла:

– Будь счастлива, горевестница.

Content

ВАДИМ ПАНОВ
ГОРЕВЕСТНИЦА