Николай Погодин

ПОЭМА О ТОПОРЕ

Пьеса в трех действиях с прологом и эпилогом

ДЕЙСТВУЮТ

Рудаков.

Переводчица.

Глеб Орестович.

Кваша.

Знаменский.

Екатерина Петровна

Евдоким.

Облом.

Митрофан.

Елизар.

Анка.

Степан.

Баргузин.

Давид.

Илюша.

Имагужа.

Директор.

Секретарь.

Лиза.

Мать.

Гипс.

Дуванов.

Пентюхов.

Продавец.

Хрусталев.

Рабочий седой.

Рабочий рябой.

Первый инженер.

Второй инженер.

Третий инженер.

Четвертый инженер.

Иностранцы.

Женщины в очереди.

Работницы.

Представитель театра.

Мартеновцы.

Рабочие.

Первая работница.

Вторая работница.

Кузнецы.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ПРОЛОГ

Перед занавесом представитель театра с газетой в руках.

Представитель театра. Жесткая действительность. Сухие факты. Мы читаем газетный очерк. (Читает.) «За горой Таганай, между сопками, над прудом, как на пятаке, расположен главный город Южного Урала — Златоуст. Там давным-давно ходил Пугачев с башкирцами, с чувашами, с поволжским людом, одним словом, громить и жечь пушечные заводы царицы Екатерины. Так что, ежели мы с вами назовем Златоуст старинным рабочим городом, нас за это историки не упрекнут в ошибке. От крепостных плавильщиков, кузнецов, слесарей, от крепостного народа и до сей поры, от поколения к поколению передается высокий опыт златоустовских мастеров. Над выплавкой, закалкой, проковкой какой-нибудь стали работали прадеды и правнуки их, может быть, через полстолетия открывали секрет мастерства. Поэтому на весь мир златоустовские мастера сделали единственную булатную сталь. Это страшный металл, который может быть крепким, как рельсы, острым, как бритва, и изгибающимся, как пружина. А теперь, в наши дни, когда выйдешь на Александровскую сопку и оттуда поглядишь вниз, на горный рабочий город, то вот что представится тебе. Какая-то библейская речушка, которую называют рекой „Ай“, образует пруд, как осколок зеркала, отражающего облака, солнце и синие уральские леса. А потом на запад — плотина, мост, музейная доменная печь, какую еще жег Пугачев, и сизый дым металлургических заводов. Иногда, в особенности по ночам, полыхает пламя, густое, красное, как кумач, и туда на гору, далеко на простор, долетает гул адовой работы доменных и мартеновских печей. А вокруг — веером по пригорью, как-то трогательно-близко к заводам — расположились люди под своими кровлями. Так вот сидишь на сопке вдали от города и видишь, как на самом деле нарисована жизнь. Ты видишь своими глазами, что самое существенное для людей — это печи, пламя, станки, металлы, завод. Ты вдруг начинаешь понимать, что тут начало и конец всему, и если однажды в стране остынут ее печи, то возникнут ужас, голод, мор. И дальше и выше ты видишь, что люди, хозяйствующие у печей, по единственно справедливому праву, по великому праву, утверждают, что владыкой мира будет труд. И теперь, в наши дни, высокое мастерство златоустовских пролетариев обрело иное содержание. Простые вещи теперь не так просты, как можно думать о них. И в примерах простых дел Златоустовского или какого-нибудь другого завода вы без особого труда раскроете международные проблемы и поймете, что от этих простых заводских дел очень недалеко стоят сложные планы дипломатических комбинаций, действия шпионов, предателей, классовых врагов, проповеди римского папы или работа генеральных штабов буржуазных государств… интервенция. Потомки крепостных златоустовских мастеров стали теперь в авангарде диктатуры пролетариата. И вот так стоишь на вышине сопки, вдали от старинного горного города металлистов, и думаешь: кто знает, может, это пламя какой-то плавильной печи отражается заревом в Париже?.. Кто знает? А так все воистину просто. За горой Таганай, между сопками, над прудом расположен главный город Южного Урала — Златоуст».

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ

Сквер, скамейки. На скамейке сидит Рудаков. Он задумался. В руках трость. Сидит согнувшись, глядя в какую-то точку гравия. Одет дорого и просто. Летнее светлое пальто. Вдруг встает со скамейки порывисто, но идет спокойно-лениво, прогуливается, насвистывает. Взглянул на часы, снова сел. Идут Екатерина Петровна и переводчица.

Екатерина Петровна. Рудаков! Рудаков! А вот и мы! То есть я. То есть мы вместе. То есть Рудаков! У меня адски бурное настроение. Брому! Брому! Я должна пить бром. Представьте себе — вы!

Рудаков. Я.

Екатерина Петровна. Вы! Глебка… (Переводчице.) Мой муж, инженер Глеб Орестович, приходит домой и начинает хохотать, как громкоговоритель. Он кричит: «Катя! Петька-то, Петька Рудаков, дружок по институту, Петро Рудаков приехал к нам главным уполномоченным из Москвы. Обед! Самый пышный обед!» И дальше… Представьте себе, я купаюсь и вдруг вижу ее… Извиняюсь! Познакомьтесь: Паяцова. Женя Паяцова — в ореоле иностранного окружения. Подруга по гимназии, восемь лет рядом сидели, переводчица, языки… ах, чорт возьми! Мы целуемся, я плачу, она меня знакомит с иностранцами… Такие совпадения бывают раз в жизни. Вы… она… Нет, я должна пить бром.

Переводчица. Катя, пойдем. (Рудакову.) Простите — старые подруги, воспоминания, юность, грозы… Катя, пойдем!

Екатерина Петровна. Рудаков! Вы не забывайте старых друзей. В любое время обедать, ужинать, завтракать… Ждем! (Воздушный поцелуй.). Да приходите сегодня.

Рудаков. Нет, сейчас у меня совещание — доклад вашим властям.

Екатерина Петровна. Перед докладом вы организуете плавное течение мыслей?

Рудаков. Организую плавное течение.

Переводчица. Гражданин, вы какую-то бумажку потеряли.

Рудаков. Спасибо. Пустяк.

Но как только женщины скрылись, Рудаков быстро поднял со скамейки нечто, покачал головой — это не пустяк. Издали слышен иностранный говор, смех. Рудаков сел, принял прежнюю позу. Глядит в одну точку. Никто из прошедших здесь иностранцев не взглянул на Рудакова, и сам Рудаков не поднял головы. Но вот от группы отделился один, замедлил шаг, закурил, подошел к Рудакову, не здороваясь, взял его под руку. Тихо разговаривая, они идут по аллее в глубину сцены. Повернулись, идут обратно.

Гипс (с легким акцентом, но свободно говорит по-русски. Беззаботен и ласков, с долей наглости).

На воздушном океане

Без руля и без ветрил

Тихо плавают в тумане

Хоры стройные светил…

Да… Поэт горной природы. Уважаю горы, горные города и в особенности горную промышленность. Мне нравится походка русских женщин и крымское вино… О, чорт возьми! Мистер Рудаков, как дела?

Рудаков. Не блестяще, но не плохо.

Гипс (хохочет). Сказка про белого бычка… А мы говорим просто: стальной концерн ДВМ хочет знать, что будет дальше. Мы платим, надеюсь. Но мы говорим удивительно просто. Что есть топор? Кусок стали. Мы говорим дальше: что есть сталь? Сталь — это металлургическая проблема страны.

Они остановились. Рудаков передал Гипсу пакет, затем бумагу, которую Гипс пробегает глазами. Затем подает Гипсу телеграмму. Тот читает ее.

Уже сделка подписана? Наши топоры сейчас грузят в Россию? Пока забираю свои слова в карман. (Хохочет. Вдруг перестал смеяться.)

Мгновенно оба повернулись и разошлись в разные стороны. Явился Степан с гармонией. Играет, покусывая губы.

Степан. Дураки мы все, близорукого характера! Такие клещи потерять! Знал бы я, какой обормот, какой аполитичный элемент, какой сукин сын спер эти клещи, я б ему… Нет в нас культурного ума — факт. Мозги — как студень в котле. Котел! Такие клещи потерять! (Посмотрел в зрительный зал, туда, сюда, плюнул и ушел.)

ЭПИЗОД ВТОРОЙ

Мартеновский цех. Евдоким, Анка.

Евдоким (догоняя Анку, пугает). Я — тигра морская!.. Испужал? Ага!.. Анютка, ты брось по лесам плутать. Медведь спортит. С одной кержачкой медведь полтора года жил, и родилось у них дитё — половина зверь, половина человек, а говорит на японском языке.

Анка. Завел… алкоголик!

Евдоким. Анюта, не спорю, две профессии имею. Первая профессия — кузнец, вторая профессия — пьяница. И по обеим профессиям я ударник. Я… вот видишь, я… ну посмотри же ты на меня умильными глазами! Я из себя телосложенный мужчина?

Анка. Собак пугать.

Евдоким. Не скажи. Я, брат, был приговорен к ордену Красного Знамени, но не выдержал…

Анка. Запил?

Евдоким. Воспитание такое. Эх, Анюта, да ежели бы Евдоким не пил, то женился бы он на тебе, родила бы ты двенадцать пролетариев, работали бы они на заводе, приносили бы нам полторы тысячи в месяц, я бы сидел и пельмени варил, а ты бы в очереди за водкой стояла. Не жизнь, Анюта, а социализм на полный ход!

Анка. Дурак! При социализме водки не будет.

Евдоким. Ну, это еще посмотрим!

Анка. Евдоким!

Евдоким. Ну?

Анка. Ты, наверно, ничего еще не слыхал… оттого и дурачишься.

Евдоким. А ты что слыхала?

Анка. Я, друг, и слыхала и видала. Ступай-ка в цех сейчас.

Евдоким. У меня к Степану дело есть.

Анка. В цех иди. Тебя Баргузин спрашивал… Иди, медведь! (Толкает.) Иди. Тебя там выдвигают.

Евдоким. Выдвигают?.. Куда?.. (Встал.) Винной лавкой заведовать?

Анка. А, чорт! Нешуточные дела начинаются… Нешуточные, понял? Ты человек или баран?

Евдоким. Человек… Ну, какая ты сердитая!.. Пойду. Пошел. (Ушел.)

Анка. Как же это так?.. Вот — он… Что ему? Бросит и уйдет с завода. Бросит и уйдет пчел разводить? Да? Медом торговать? Да?

Проходит Степан.

Степка! Степашка!

Степан (остановился). Ну?

Анка. Ты что же никогда не ходишь в кино? Ну?

Степан. Ну?

Анка. А я вчера была, картину смотрела из монгольской жизни, «Потомок Чингис-хана». Хороша! Степан, ну?.. Я… вчера у вас дома была. Ты что, спал?

Степан. Ничего.

Анка. Да я спрашиваю — ты спал?

Степан. А тебе какое дело?

Анка. Ты посмотри на себя: ты чистый мертвец.

Степан. Мертвец? Не может быть!

Анка. Значит, ты и ту и эту ночи не спал? И опять ты молчишь, как утюг. Именно, ты утюг, а не человек. Ты думаешь, если ты здесь умрешь, то я отравлюсь?

Степан. Зачем?

Анка. О чем ты думаешь сейчас? Куда ты смотришь?

Степан (в сторону, куда-то вверх кричит, жестикулируя). Облом! Давай медь!.. Облом, сукин сын!.. (Анке.) Иди сюда. Кваша ко мне опять идет, сейчас технический разговор будет.

Анка. Я шла тебе сказать…

Степан. Ну?

Анка. Цех наш становится.

Степан. Зачем?

Анка. Паника. Ты понимаешь? Слух какой-то… Точильщики берут расчет.

Степан. Не верь слухам. Иди.

Анка. Дурак ты, Степан, вот что!

Степан. Ага. Иди…

Анка плюнула.

До свиданья!.. (Пошел.) Облом, сукин сын. (Делает знаки.) Э-э!.. О-о!..

Идет Кваша.

Кваша (стал перед Степаном, выразительно жестикулирует, явно ругаясь про себя). Что?

Степан. Не знаю.

Кваша. Как?

Степан. Не знаю.

Кваша. Сукин ты сын! Разве тебя надо убивать?! Тебя надо жарить на примусе! Вот, вот — таланты, гении… Азия! Левша какой нашелся! (Подходит.) Тебе учиться надо, сукин ты сын!(Отошел.) Он клещи сделал, в кислотных ванных работать… клещи, которые не подвергаются окислению. Взял и сварил кислотоупорную сталь, нержавеющую сталь. Ты понимаешь хоть как-нибудь, что ты сделал, нахальный подлец? За тебя, за дурака, миллионы рублей в любой стране заплатят. Ты же дал металл, всеми качествами превосходящий золото. Неужели ты никак ничего не понимаешь! (Сел.) Как ты варил эту сталь?

Степан. Да варил я ее, дьявола… в тигле сам варил. А как варил — не помню.

Кваша. Где эти клещи?

Степан. Какой-то охломон спер.

Кваша. Сам ты охломон!

Вошли Знаменский и Глеб Орестович.

Знаменский. Привет! Глеб Орестович. Здравствуйте, сталевар! Как плавка?

Кваша. Он сам не знает, что варит… Ты расскажи, как было дело.

Степан. Ну, чего ты ругаешься, товарищ Кваша? Вроде я виноват или вредитель… Ну, хорошо, ну, при чем я?.. Приходит ко мне Дрызгун: «Так и так… Свари, — говорит, — мне, Степка, сталь какую-нибудь такую, чтоб ее кислоты не могли взять, а то, — говорит, — в ваннах клещи рвутся. Что ни день — подавай новые». Я говорю: «Пару пива поставишь?» — «Поставлю. Идет?» — «Заметано!» Ну, я, между прочим, помарковал. Дело вроде на интерес. Ну, значит, как говорится, составил шихту… (Смотрит на Квашу.) Ну, чего вы меня ругаете? Сварил ее, дьявола! Действительно… клещи — во! На большой палец. Дрызгун мне пару пива поставил, а клещи сперли. Дрызгун опять ко мне приступает: «Так и так… сперли, гады. Свари». Я говорю: «Пару пива поставишь?..»

Кваша. Видите?

Степан. Ну, второй раз мне уже не подвезло. Ни черта не получилось, и Дрызгун тоже на меня осерчал.

Знаменский. И пару пива не поставил?

Степан. Нет. Не поставил.

Кваша. Пару пива ему поставил Дрызгун!.. За пару пива мировое открытие сделал! Сек бы я тебя розгами.

Степан. Чего вы на меня наступаете?.. Ну, ладно… ну, сварим… Мой отец только по-церковно-славянски царя Давида нараспев умел читать, а булатные стали варил какие! Сварим ее, в Америку занимать не пойдем.

Знаменский. Америка не владеет этим секретом.

Степан. Америка?.. Не может быть.

Глеб Орестович (подходит). Вот что, сталевар… Мы образуем тройку. Я (указывает на Знаменского), товарищ Знаменский, вы — химик, термист, практик-мастер. Вы согласны?

Степан. Это даже здорово.

Глеб Орестович. Мы не можем так это дело оставить. Никон Владимирович, вы химик, ваше знание языков…

Знаменский. Кое-что даст, конечно, английская литература, но… после выплавки соберемся в лаборатории. Начнем систематическую работу. Вы… Степан, верите в успех этой выплавки?

Степан. Вроде верю, вроде не верю.

Знаменский. Будем смотреть… Во всяком случае, я готов работать. (Ушел.)

Кваша (отходя с Глебом Орестовичем). Какой анализ вчерашних слитков?

Глеб Орестович. Абсурд! Вот… (Вынул записную книжку.) Посмотрите, что вышло… Но есть идея… Хром дает себя знать. Видите?

Они, усевшись, тихо разговаривают, рассматривая записки. Вбегает плавильщик Облом.

Облом (Степану). Мастер… Пом-маешь? (Делает жест, точно забрасывает в печь шихту.) Пом-маешь? (Изображает, как он сквозь очки следит за плавкой.) Пом-маешь? (Дал знак, чтоб закрыли печь.) Пом-маешь? Стою… (Показывает, что он закурил.) Пом-маешь? Не впервой… и бум-трам! Душу, сердце… Пом-маешь?

Степан (очень спокойно). Не может быть.

Облом. Факт.

Степан (подошел). Сгорел?

Облом. Пом-маешь? (Показал, что печь сгорела.)

Степан. Раскрыл свой паяльник… Пом-маешь?.. (Пошел.) Обязьяна сибирская! Угробил!

Облом (горестно). Загнал. (Пьет воду из бака.)

Степан идет в одну сторону. Облом — в другую.

(Кричит сверху.) Э-э!.. (Опять пьет воду.) Вот пом-маешь… (Ушел.)

Идет директор с топором в руках, за ним Баргузин, Хрусталев.

Директор. Ну, хозяева, сели… На, товарищ технорук, пощупай… Сели. (Подает Кваше топор.) Получили с испытания. Москва сообщает, после испытания подписан генеральный договор со стальным концерном ДВМ. Так-то, металлурги! Иностранная зависимость. Топора путного сделать не умеем, а хорохоримся. Сковородки делать будем или урильники.

Кваша. Глеб Орестович, что же это значит?

Глеб Орестович. Такой же вопрос я вам могу задать.

Кваша (директору). Заграничные образцы прислали?

Директор. Вам в кабинет сложили.

Кваша. Надо посмотреть.

Директор. Идите, посмотрите.

Глеб Орестович. Необходимо тщательное изучение.

Директор. Изучайте.

Кваша. Невероятно!

Глеб Орестович. Но факт.

Кваша. Факт.

Кваша и Глеб Орестович идут. Кваша рассматривает топор. Директор, Хрусталев, Баргузин поднимаются вверх, в комнату заводской редакции, где работает редактор Давид. Он беседует с Рудаковым.

Наверху.

Рудаков. А в заключение моей беседы для вашей заводской газеты я бы сказал так, просто и ясно, чтобы рабочий-читатель понял мою мысль. Ну, что ж! Постигла нас неудача с топором. Мы теперь вынуждены для рубки наших лесов выписывать продукцию концерна ДВМ. Тяжело. Дорого. Невыгодно. Знаем. Но своей продукции нет. Возникает вопрос: что же делать? На этот вопрос я отвечаю… И вот тут, товарищ, надо осторожно написать, чтобы сразу не пугать людей. Примерно так: здесь будут необходимы сложные и крупные мероприятия, может быть, капитальные строительства… не знаю. Во всяком случае, мы во имя общих наших задач должны будем жертвовать частными интересами этого завода. Вот и все.

Хрусталев. Ну?

Директор. Как здорово нам заграница-то по морде дала! А? Помню, на Алтае вот так же нас Колчак двинул. Я вам скажу, и бил же, по морде, по морде… Молодец!

Давид. Кто?

Директор. Колчак. Выучил! А то мы тоже хорохорились. На знамя буквы нашили: «Шестая часть земли». А какая там, к чорту, шестая, ежели вся завоеванная территория была только под ногами!

Хрусталев. Что же будет, директор?

Директор. Урильники делать надо, урильники. Ходовой товар. Стальные урильники для ответственных работников, вроде нас с тобой.

Внизу.

Женщины несут на носилках землю.

Первая женщина. Им что! И весь завод спалят.

Вторая женщина. Спалят.

Первая женщина. Сукины дети!

Вторая женщина. Не сукины дети, а вредители.

Первая женщина. Факт.

Ушли. Идут мартеновцы. Возбуждены.

Голоса. Говорю гадам: «Смотрите, гады!», но не слушают, гадовые души!

— Остановят цех!

— А ты думал…

— Пожгут электропечи, а потом за мартен возьмутся.

Имагужа. Бульно никураша… Бульно никураша. Зачим мастир Аблум себе брал планка давать? Зачим, говорю, Аблум выдвигалка даешь? Давай мине выдвигался. Аблум — дурак-башка. Ему выдвигалка дает, рабочий разговор ни делает. Бульно никураша. Директор звать давай, на участок сажать, тюрьму сажать, сукин сын, подлюка!

Ушли. Наверху.

Директор (просматривая записи беседы с Рудаковым). Рано, товарищи, рано такие вещи опубликовывать. Панику на заводе поднять легко, а вот тушить ее кому?

Баргузин. Не сдаемся! Партколлектив в таком духе и резолюцию вынес. Не сдаемся!

Директор. Спланировать останов завода…

Рудаков. При чем здесь партколлектив? При чем здесь «спланировать»? Моя задача весьма проста — найти выход из создавшегося положения. Что же, мы предлагали вам производить такую продукцию, которая не удовлетворяет потребителя? Поэтому я рекомендую не бросаться словами относительно планирования. Сами говорите — сели. А я не уеду отсюда до тех пор, пока не проведу намеченных мероприятий, ибо не имею права уехать. Поэтому не рано опубликовывать мою беседу. Я не привык работать за спиной у общественности, тайком от рабочих. (Встал.)

Директор. Так. Дуете, значит, под гору? Дуйте.

Рудаков вышел.

Хрусталев. А мы, значит, на гору.

Директор. Ну вот, треугольник, видели?.. Дела! С одной стороны, я Рудакову ничего не могу возразить. Человек с головой, дело понимает.,

Баргузин. Вот тебе прямая директива, директор, — молчи. Пускай он шурует, составляет планы, приказывает, а ты молчи. Отношение с ним не обостряй, но втихомолку мы будем делать свое.

Директор. Саботаж?

Баргузин. Плевать!.. (Горячо.) Формально он прав, а по существу, что тебе твое чутье говорит? Что нам ударники скажут по существу? Нам воевать надо. Я сегодня ночью войну обдумал… Нет. Воевать будем за свой топор, за свои металл, за свою индустрию. Газетка твоя плохо зовется. Называй ее так: «В бой». Нет. Не «В бой» — «В атаку». «В атаку». Как смотришь, директор? Посидели — хватит. Массу мобилизуем, директор, до чернорабочего доведем боевые задачи, ярость подымем — прямо, конкретно, против концерна ДВМ. В чем дело? А?! Оборона. Чем не тезис?

Директор (Хрусталеву). Ну, завком, наваливаться надо… Переходи жить в свой кабинет.

Баргузин (директору). Сегодня, в десять ночи, бюро в расширенном составе и с привлечением ударников. Пошли!.. Давид, ты эту беседу не печатай.

Хрусталев. Набери, пошли корректурку… поволынь.

Баргузин. Без моего разрешения не печатай. (Уходит.)

Звонит телефон.

Давид. Редакция… А чорт, не слышно!.. (Дует в трубку.) Ну, редакция… Ну, здесь… Да.(Директору.) Петр Семенович, в мартеновский цех вас экстренно зовут. Какой-то кричит… Плавка…

Хрусталев. Плавка?.. Сейчас должны были закончить третью плавку… Так и есть, двенадцать с четвертью. Наверно, получили нержавеющую. Ах, чорт те возьми!

Директор (выходя). Нержавеющая?.. Подняли бы завод. Думаешь, выплавили? Баргузин!

Появляется Баргузин.

Баргузин. Тебя ищут. Экстренно. Что-то есть…

Директор, Баргузин, Хрусталев спускаются вниз, где уже человек двадцать рабочих и работниц окружили Степана и Облома.

Имагужа. Зачим Аблум выдвигалка давал? Печка каюк, шихта путал, казел варил, убытка давал, ты отвечать будешь.

Рабочий седой. Вредительство и есть, как желаете. Какие могут быть опыты, когда печь сожгли?

Рабочий рябой. Анжинера тоже!

Вторая работница. Черти сопливые!

Шум. Крики толпы.

Рабочий седой. Как это так?!

Степан. Ну… ну, чего вы бузу трете? Я сжег — я отвечаю.

Первая работница. Чем? Портками?

Имагужа. Тюрьму надо, суд давай! Шутка играешь. Моя двадцать лет плавка делал, моя твоя чистый вода водить будет. Аблум, сукин сын, зачим спина мастир стоишь? Стой, морда здесь!

Шум.

Директор. Что за шум? Что такое? О чем митинг, мартен? Как дела, мастер?

Степан. Угробили.

Директор. Козел?

Степан. Хуже.

Директор. А?

Степан. Первую электропечь сожгли.

Облом (выскочил). Пом-маешь, Петр Семеныч? Я, пом-маешь…

Степан. Катись! Я виноват.

Директор. Тридцать тысяч убытка. Две недели из строя вон. (Рабочим.) А вы что? Ага… Ну, сожгли — значит, сгорело. Так, дядя Федор?

Рабочий седой. Сгорело, конечно, так надо глядеть.

Директор. А с кем ты у нас свод-то в мартеновской сжег? С Демой плавили, помню. Ты, мастер, опыты переноси на вторую. А вас, ребята, очень я прошу всячески помогать опытам. Знаете, какую сталь плавим?

Рабочий седой. Мало что с Демкой! Не моя вина в том была.

Рабочий рябой. Опытов на копейку, а убытков…

Первая работница. И цех спалят.

Рабочий седой. Не знаем мы, каки-таки опыты.

Вторая работница. Да прекратить, и все тут.

Рабочий рябой. Кому надо эту сталь?..

Рабочий седой. Простой стали нехватает.

Шум.

Баргузин. А ну, дай-ка…

Первая работница. И давать нечего.

Рабочий рябой (Баргузину). Нет, ты скажи — кому?

Баргузин. Что — кому? Что — кому?

Рабочий рябой (Баргузину). Нет, ты скажи — кому?

Баргузин. Тебе.

Шум.

Дай сказать-то… Ну, товарищи, это мура. Чорт вас знает, где у вас память! Не я ли с вами вот тут подробно все обсудил? Толковали, толковали! Дали обязательство всем цехом поддержать опыты? Дали.

Рабочий рябой. Печи жгут.

Баргузин. Первая неполадка, а вы — караул! Какие же мы, к чорту, тогда большевики?.. Вот что: шум во время работы подымать нечего. Вы хотите взять свою резолюцию обратно? Ну?.. Эх, друзья, вдумчивей думать надо… Неужели мне вас агитировать?

Директор. Окупятся убытки. Верное слово. Очень прошу, бросьте вы это самое… неверие, как говорится. А?.. А ты что, Имагужа?

Имагужа. О, зачим Аблум выдвигалка давал, зачим Имагужа молод считают? Имагужа пять штук детей делал. Одна штука на практика работает.

Директор. Пять штук? Сам?.. Мастер!

Смех.

Ты, Степан, бери его в плавильщики… Но неграмотен ты, Имагужа.

Имагужа (выхватил из кармана газету, прочитал). Га-зе-т… (Понюхал газету.) Си-во-днишний.

Смех.

Директор. Конечно, ребятки! Поволынили — хватит. Плавь, Степан, я отвечать буду. На места, народ, на места!.. (Шлепнул вторую работницу пониже спины. Та, отходя, оглянулась.)

Вторая работница. Не играй.

Расходятся. К директору и Баргузину подошел Кваша.

Директор. Ну, техрук, седохом и плакахом…

Кваша. На электростанции авария?

Директор. Ясно. Плавильщик электропечь сжег.

Кваша. Сукины дети! Какую?

Баргузин. Опытную.

Кваша. По нержавеющей?

Баргузин. Да.

Кваша. И там, и здесь, и кругом. (Отходит, ругается.)

Директор. Воевать будем, старик… (Кому-то грозится.) Мы вам дадим знать про нас, про лесных дураков, про древлян!

Прибежал секретарь, за ним идут иностранцы, человек семь.

Секретарь (торопясь). Петр Семенович, они, эти иностранцы-туристы, желают сейчас осмотреть наше производство.

Директор. Нашли время!.. А где ж у них переводчик?

Секретарь. С ними Знаменский говорил, а на каком языке — не знаю.

Директор. Отшить их надо..

Кваша. Терпеть не могу этих гостей с Запада! За анекдотами ездят — ла-рюсс!

Директор. Гм… Как же сказать-то?.. Сэры, мистеры, катитесь колбасой, не до вас тут! Так, что ли?

Секретарь. Неудобно. Товарищ Кваша, вы владеете английским языком, вы проведите их…

Кваша. Я владею тремя языками: русским, английским и матерным. Так гони ты их к…(Уходит.)

Гипс (кланяется Кваше). Ол-райт!

Переводчица. Я, конечно, могу перевести, но…

Директор. Не надо. Ладно. (Секретарю.) Зови Знаменского… пусть ведет. (Уходит влево.)

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ

Водная станция у пруда. Открытый буфет. Кооперативный магазин. У магазина очередь.

Женщина в красном платке (подходя). За чем очередь, бабы?

Первая женщина. Поди у советской власти спроси — за чем.

Женщина в красном платке. Постой за меня в череду — сбегаю.

Вторая женщина. Ты, бывает, не делегатка, мадама?

Женщина в красном платке. Просилась — не выбирают.

Вторая женщина. Жалко.

Женщина в красном платке. А что?

Вторая женщина. Нам бы сюда делегатку какую-нибудь. Агитацию охота послушать.

Третья женщина. Господи боже мой, соберутся и мелют… Языки у людей, как хвосты собачьи!

Первая женщина. А у тебя какой язык?

Третья женщина. Такой.

Вторая женщина. Какой — такой?

Третья женщина. Какой бог послал.

Вторая женщина. Божественная какая нашлась! По всему видать — с бусорью.

Третья женщина. Сама дура!

Вторая женщина. У-ух!.. Милитриса Кирбитьевна! Малахольная!

Екатерина Петровна. Ну, пошло!

Из магазина вышли иностранцы. Екатерина Петровна прячется за других.

Вторая женщина. Кто они такие могут быть? Как черти, понимаете, на автомобилях летают и сами колесами правят.

Первая женщина. Охотятся по лесам.

Вторая женщина. И в пруде плавают утром.

Четвертая женщина. Туристы какие-то заграничные. А эта при них за переводчицу служит… как бы сказать, разговорами заведует.

Вторая женщина. Кержакам по двадцатке в день платили, когда на медведей охотились.

Толстая женщина. Медведь ушел, а денежки ёкнули.

Третья женщина. То-то деньги девать некуда.

Первая женщина. А ты не видишь?.. Буржуи.

Четвертая женщина. Своих свергли — чужие ездят.

Лиза (вдруг). Какого чорта стоим? Кто в очередь первый стал? Эй ты, тетя, за чем становилась?

Толстая женщина. А я знаю?.. Иду, очереди нету, дай, думаю, зайду.

Лиза. Чем думаешь? Тебе, может, жир сбавлять надо, а нам…

Толстая женщина. А тебе мои жиры мешают?

Четвертая женщина. Я у них спрошу. Эй вы, иисусики!

В дверь выглянул продавец.

Лешегон мордастый, чего зубы выскалил?

Продавец скрылся.

Вторая женщина. Стекла бы им побить, они бы разговорчивей стали.

Четвертая женщина. Вали в лавку гуртом! Я — первая.

Толстая женщина. Стой! Я тебе дам такую первую…

Вторая женщина. Конечно. Куда лезешь?

Третья женщина. А сама куда? Панику создадут, а сами… Не пускайте, не пускайте их!..

Четвертая женщина (толстой). Ты чего толкаешься, наседка?

Толстая женщина. Ничего.

Четвертая женщина. Нет, ты скажи! (Схватила толстую, отбросила в сторону.)Толкнулась? Да?

Толстая женщина. Матушки! Порвала! Батистовую… Ах ты, ах ты! Я тебя растребушу!(Вынула из кошелки бутылку.)

Вторая женщина. Что ты?

Женщина в красном платке. Держите их!

Явился продавец.

Продавец. Граждане!..

Общая тишина.

Наш магазин мясо не выдает. Мясо выдает номер первый, на Октябрьской площади.

Толстая женщина с бутылкой побежала вперед, за ней четвертая женщина, вторая и т. д. Очередь разбежалась. Екатерина Петровна осталась одна. Идет переводчица.

Екатерина Петровна. Вот ужас! Как противно, как отвратительно все!

Переводчица. Катюша… класс! Я шла к тебе! Класс! Почему ты прячешься? Я тебя не узнаю… Мисс Джебс, мисс Альверити, мистер Гипс… класс! Просят… Вообрази, подводы, патефоны, спиртовки, финь-шампань, фокстрот в глуши леса… Хочешь, я тебе подарю чулки? Чистый шелк. Цвет голой Венеры, стрелки, Париж… Класс!

Екатерина Петровна. Ой! Ой! Ой!..

Переводчица. Что значит «ой»? Если ты пользуешься успехом здесь, то ты бы могла закружить весь Париж… весь Париж у ног… Классически! Катька, я не могу вернуться к ним без тебя. Я дала слово. Дело принципа! Масса удовольствий, ручная киносъемка, яичница с ветчиной, Абрау-Дюрсо, английский виски, консервированные ананасы… Хочешь, я тебе подарю целую банку консервированных ананасов? Идея!.. Классически!

Екатерина Петровна. Постой, постой, постой!.. (Увидела Глеба Орестовича.) Глеб, ты куда?

Глеб Орестович (не останавливается). На завод.

Екатерина Петровна. Опять?! У тебя же день отдыха.

Глеб Орестович. После скажу… Там у нас…

Екатерина Петровна (вслед). Но обед-то тебе готовить?.. Ты будешь?

Глеб Орестович. Не знаю… Нет, в столовой пообедаю. (Ушел.)

Екатерина Петровна. Вот видишь, какой у меня муж?!

Переводчица. Плюнь!

Екатерина Петровна. Действительно, чем сидеть одной в берлоге… пойдем.

Переводчица. Плюнь!.. Класс! Переодевайся…

Идут.

Я над тобой произведу косметические упражнения, томность взгляда, легкая матовость, цвет спелой вишни… Хочешь, я тебе подарю парижское средство для уничтожения лишних волос «Мечта богинь»?

Уходят. Возвращаются женщины.

Толстая женщина (схватила Анку за грудки). Что ты меня агитирываешь? На что ты меня агитирываешь? Я же вся несчастная женщина. Я же вся измученная женщина.

Анка (хохочет). Ну, ты… ты… ты…

Третья женщина. Я тебе тыкну! Ишь ты, красная работница!

Шум.

Вторая женщина. Где жизнь? Нету жизни!

Четвертая женщина. Мы «несознательные»… Морду им побить!

Третья женщина. Кого учишь?.. Матерей своих учишь!

Анка вырвалась из окружения, отскочила в сторону.

Анка. Бить меня, бабы, тяжело — кулаки обобьете. Факт! А я… я, значит, не так к вам подошла. Агитировать буду все равно. (Второй женщине.) У тебя жизни нету?

Вторая женщина. Нету жизни.

Анка. Я кто такая?

Вторая женщина. Дура.

Анка (отошла). С одной улицы с тобой, и твой папаша моему папаше кум.

Шум.

Стойте, бабы! Ну, давайте я стану на карачки, а вы меня лупите… Я подожду. А потом будем разговаривать.

Толстая женщина. Пускай с тобой разговаривает сам чорт. (Плюнула и ушла.)

Женщина в красном платке. Что ты мелешь, Анка? Развела, действительно, какую-то агитацию. Народ теперь нервнобольной, а ты ему разные непутевые слова говоришь. Ты в этих словах сама-то что-нибудь понимаешь?

Анка. Бабы… ей богу, понимаю!

Вторая женщина. Ты скажи! Чего ты к нам пристала, как банный лист к… В чем дело? Чего тебе нужно?

Анка (сидя). Ведь вот ты, я говорю… что же я такое говорю? Ну, да… (Встала.) Да-да…(Отошла.) Про иностранную зависимость я говорю, про империализм… Ведь вот газета, которую мы составляем на заводе. Видите?.. Лиза, видишь? Твой же муж, Евдоким, дает тут всеобщее коллективное обязательство. И мы, и я… Тут написано: «ситу-ация»… сложная… Си-ту-ация!.. Вы подумайте только!

Женщина в красном платке. Ну тебя к чорту!.. Пойдем, бабы!

Анка (испуганно). Не понимаете?

Лиза. Никто тебя не поймет.

Анка (со слезами). Ну, как же вы не понимаете?.. Точилка у меня разбежалась. Топоры точить некому… И я говорю директору, говорю главному инженеру… (плачет) говорю: баб соберу, говорю… (Плачет, детски захлебываясь слезами, утирая кулаками глаза.) Завод — наш… ты, я… мы все… а вы меня за грудки хватаете. За что?.. Все же у нас погибнет, если мы… будем за грудки…

Лиза (тихо). Бабы, цыц!

Анка. Завод у нас станет… Мы же там начинаем делать… Мы просто обалдели все…

Шум.

Лиза. Бабы, цыц!

Анка. Сейчас, завтра мне в точилку надо людей… которые свои, которые не шкурники.

Шум.

Лиза. Цыц, цыц, цыц!..

Анка (шопотом). Я по городу пошла… Я вас в точилку ко мне звать пошла… Ведь вы подруги мои, соседи… и вы меня за грудки… Эх, вы!.. (Последний всхлип.) Сволочи вы!

Вторая женщина (совершенно серьезно). Это другой разговор.

Лиза. Завод станет?

Вторая женщина. Которые не шкурники.

Четвертая женщина. Нюшка, ты не надо… ты говори просто…

Анка. Я же говорю… директору говорю… баб…

Вторая женщина. Анка!

Анка. Ну?

Вторая женщина. Не стрекочи.

Анка. Ну, не стрекочу.

Вторая женщина. Ну, а рабочий паек нам дадут?

Анка. Ясно.

Женщина в красном платке. И в союз нас запишут?

Анка. Ясно.

Лиза. Придем!

Анка. Ясно.

Лиза. Ты, Анка, вот что… Не ходи нигде и не стрекочи, а то ты плохой, можно сказать, агитатор. Мы сами… поняла? Сами как-нибудь баб подберем… Иди, не волнуйся.

Женщины расходятся.

Анка. Эх, Лизута, время-то какое!

Лиза. Ладно. Знаю. Не стрекочи. Ты не бегай и не стрекочи. И все будет хорошо.

Анка (вслед). Лиза, может, мне еще по Демидовке похо…

Лиза. Уймись! Никуда не ходи… (Идет.)

Анка. А на Демидовку я все-таки пойду. Какую-нибудь несознательную гадину пришпилю к стене и стану агитировать… «Не стрекочи!» Ну, ладно!.. Нет! Мне нужно еще один десяток, и они у меня будут такими сознательными пролетарками, каких сам Сталин не придумает.

Входит Рудаков.

Не стрек… В чем дело? А я буду стрекотать! А на Демидовку я все-таки пойду… А? (Увидала Рудакова, ушла.)

Рудаков.

О, родина!

Какой я стал смешной.

На щеки впалые сухой летит румянец.

Язык сограждан стал мне, как чужой,

В своей стране я точно иностранец!

Входят Кваша и Гипс.

Кваша (отдуваясь). Вот… познакомьтесь! Иностранец. Турист. Любитель природы и чорт его знает чего. По-русски — ни бельмеса! Узнал, что я ду спик инглиш… По заводу его водил… а теперь пристает с разговорами. Познакомьтесь (Представляет Рудакова, говоря по-английски. Извинился и хочет уйти.)

Рудаков. Позвольте, я что же — козел…

Кваша. Ладно. Отошьете. (Ушел.)

Оставшись одни, Рудаков и Гипс усмехнулись, глянули по сторонам, отходят дальше от магазина.

Гипс. Любопытно! Будем знакомы!.. Мистер Рудаков, я гляжу моими глазами там и здесь, и мои глаза с коварной точностью фиксируют действительность… (Подал газету.) Газета на заводе. Завод делает газету. Через каждые три строки повторяется концерн ДВМ. Мистер Рудаков, как дела?..

Рудаков. Я ручаюсь, что топор…

Гипс. Что значит топор? Здесь ведутся опыты мирового значения, сэр. Вы, мистер Рудаков, знаете, что означает нержавеющий и кислотоупорный металл? Дурак не поймет его значения. Простите, я вообще говорю.

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ

Точильное отделение. Прессовая кузница. Мартеновский цех. В точильном производится переоборудование. Точильные установки стоят в беспорядке. Идет уборка. Анка и женщины из очереди.

Анка (запевает).

Повязалась я платочком,

В лес от маменьки ушла.

Я в лесочке, под кусточком,

Себе милого нашла.

Все (хором).

Я в лесочке, под кусточком,

Себе милого нашла.

Анка. Слушайте, товарищи, вы не беспокойтесь: вы не чернорабочие. Ни-ни-ни-ни! Вот это, вот то, что мы делаем, называется на техническом языке «подготовка технологического процесса». Это мне вчера объяснили. Завтра придет главный инженер… Вы не беспокойтесь, что он похож на злого кота, хотя он ругается. Но не как все ругается, вслух, а вот как. (Жестикулирует.) Очень симпатичный человек. Фамилия его Кваша, рабочие его называют Каша. Но он не вредитель, имейте в виду. Он нам даст план беспрерывного движения. Понимаете? Мы будем топоры точить, по фордизму. А фордизм… нет, я сейчас вам покажу, что такое фордизм. Я сейчас буду представлять. Смотрите… (Вытянулась, руки по швам.) Лиза, гуди.

Лиза. Чем же мне гудеть?

Анка. Гуди из рота.

Лиза подражает гудку.

Гудок! Рабочий приступает к работе. Тишина. Вот он включает мотор. Три взгляда налево, два-направо. Там — инструмент, тут — материал.

Возникает пантомимическое действие. Анка подражает работе на токарном станке. Сделать это можно примерно так: нагнулась над воображаемым станком, глядит в одну точку. Руки наготове. Вдруг четко берет на себя воображаемый рычаг. Станок стал. Играя с воображаемыми вещами, с той стороны, где показала, будто ладит материал, берет нечто, ставит на станок, отдает рычагом, становится в позу наблюдения и снова останавливает рычагом станок, и снова берет материал, повторяя такую операцию несколько раз, в бешеном темпе, но с исключительной точностью.

Анка. И весь ты становишься, как стальной трос, и глаза у тебя, как электричество, и зад твой сделается, как пружина… Так работают по фордизму, бабы, а по нашему языку — ударно, честное слово!

Вторая работница. Анка!

Анка. Ну?

Вторая работница. А зачем же… зад, как пружина?

Анка. Погоди… А теперь я покажу тебе, как у нас работают по-расейски… Лиза, гуди.

Лиза. Ну, гудю. (Гудит.)

Анка. Гудок. А рабочие не приступают к работе. Никакой тишины. Наоборот. Я же знаю все.(Сделала руки рупором, и кричит вверх, подражая.) «Гаврюша!» (Сама же отвечает.) «Ва-а!» — «Гаврюша! Как твоя Матрена Харитоновна — родила аль не родила?!» — «А?..» — «Не слышно!.. Родила?.. Спасибо! Какого пола дитё? Мужеского?.. Спасибо!.. Гаврюша, гад, когда пол-литровку ставишь? Сегодняшний день? Спасибо!..» Теперь он приступает к работе. «А выпить охота. Эх!..»(Потянулась, со вкусом чмокнула губами.) Включил мотор. (Показывает, как рабочий закуривает.) Три взгляда налево, два — направо? Ничего подобного! Я же знаю! Глядит он куда-то, и чорт его знает, куда он глядит. А станок вертится, рычит… «Позволь, а где же у нас матерьял?.. Сукины дети, не заготовили!» (Кричит.) «Мастер, Сидор Иваныч, где может быть металл?» А мастер отвечает: «Туды вашу в душу…» И пошла дискуссия… Ну, ладно. Вот он работает.

Здесь все движения предыдущей пантомимы контрастируются шаржем — все наоборот.

И весь ты — как блин, и глаза у тебя — как совиные гляделки, и зад твой становится вот такой вот, вот такой вот… широкий зад, с разговорами, как гармония… Так вот работают, бабы, без всякого фордизма, по-расейскому и без всякой ударности, честное слово! (Второй женщине.)Поняла, почему нужен зад, как пружина?

Вторая женщина. Ну тебя к чорту! Поняла.

Анка. Бабы, на заводе будет весело. (Запевает.)

В косу черную, подружки,

Надо ленты завязать.

С ним в избушке, на опушке

Будем ночи коротать.

У дверей стали пять кузнецов. Среди них Митрофан, Илюша, Елизар.

Женщины.

С ним в избушке, на опушке

Будем ночи коротать.

Анка.

Не ругай меня, мамаша,

Не ходи ты по сватам, —

Сердце девичье наше

Я за деньги не продам…

Илюша. Ребята, гляди, концерт-кабаре, нет спасения! Откуда вы взялись, голубушки?

Анка. Проходи, проходи, заводиловка!

Илюша. Вы, быть может, комоды сюда привезли? Кадры социалистической индустрии. Не могу, мне весело!

Митрофан. Кого я вижу? Лизавета Ивановна, каким путем вы попали сюда?

Лиза. Тем же…

Митрофан. Евдоким — ударник, жена — ударница…

Елизар. Барышня, а барышня, возьми веник, смети пудру с носа.

Первая работница. Я не пудрюсь, врешь. Это, может, твоя жена пудрится.

Елизар. У меня жены нет. Я вдовый.

Анка. Вот что: летите, ребята, отсюда к чертям!

Илюша. А ты что, за мастера у них?

Анка. Да-с!

Елизар (сел). Нет, нам поговорить охота, опять же обзнакомиться, — в одном цехе состоим. Может, вы нас на соревнование вызовете, бабочки?

Первая женщина. Тут тебе «бабочек» нет. Не на улице.

Митрофан. Елизар, не мешай, не мешай! Видишь, люди промышленность подымают. Особливо вон та, небольшого росту, и нос у нее пятаком.

Вторая работница (Анке). Ну, чего они дражнются?.. Вот еще прилезли!

Елизар. Ой, смотри, соску дома забыла!

Женщина в красном платке. Я б на вашем месте молчала.

Илюша. Почему, кума?

Женщина в красном платке. Потому, кум! Завод-то довели… Два дня чистим — очистить не можем. Свинятник, а не цех!

Митрофан. Спасибо, вы явились, а то бы мы погибли.

Елизар. Большая нам опасность без вашего присутствия угрожала.

Вторая женщина. Угрожала! Я говорю, угрожала — значит, угрожала. Ты над нами не смейся, чорт черномазый, мы тебе не куклы, а одной фамилии род. И пришли и заступили. Что? Стыдно? Почему-то ваших товарищей, охломонов деревенских, от ворот не берут. Кто они такие?(Говорит на «о».) «Подработать пойду до Покрова…» Такие и бросают все. А нам не бросить — наше. Муж тут, я тут и дети тут. Случись что — заступим, а вы гавкаете. Ну, чего глазами хлопаешь?.. Вали, покуда в шею не дали! Вам сказано! (Анке.) Нюрочка, бери круг, долго они тут будут… Девки, вперед!

Появляется директор.

Директор. Бей их, бей их чем попало!

Вторая женщина. А ты кто такой?

Директор. Нет, я не с ними. Я отмежевываюсь.

Илюша. Ребята, отступай! Мы можем пострадать. Больше не будем, честное слово!(Уходит, за ним — двое.)

Директор. А крыть-то нечем, кузня?

Елизар. Пошутить с ними невозможно… Вот разошлись!

Митрофан. С ними шутишь, а они на самом деле… (Ушел.)

Директор. Анка!

Анка. Слушаю.

Директор. Поди сюда.

Анка. Иду.

Директор. Как?

Анка. Хорошо.

Директор. Чернорабочих дать?

Анка. Не надо.

Директор. А почему?

Анка. Настроение такое.

Директор. Понятно. Смотри, Анна, через неделю производство пускаю.

Анка. Инструкторов дашь?

Директор. Дам. Будут… У тебя народу мало.

Анка. Народ будет.

Директор. Договорились. (Указал на вошедшего Давида.) Теперь с редактором, может, договоритесь. Он временно завкомом орудует… Давид, есть вопросы?

Давид. Есть.

Директор. Ну, вы говорите, а я пойду… (Ушел.)

Давид. Кто здесь профуполномоченный?

Анка. Я.

Давид. А профактив?

Анка. Я.

Давид. ОДН?

Анка. Я.

Давид. Производственная комиссия?

Анка. Я.

Давид. Рабкоры есть?

Анка. Я.

Давид. Изобретатели?

Анка. Я.

Давид. А мастер здесь кто?

Анка. Я.

Давид. Товарищ, я с вами не на сцене. Мы не комедию здесь устраиваем.

Анка. Верно. Не серчай, скоро постареешь. Я здесь — вся профсоюзная масса в одном лице. Выяснил? Наше отделение — из пришлых.

Давид. Неужели все ушли?

Анка. Все. Выяснил? Иди и думай. Через пару недель будешь делать доклад молодым металлистам. Две недели новые кадры будут расти. Жди! Целую! (Идет, запела.)

Три бутончика-цветочка

Я на сердце приколю.

Черноглазого дружочка

Я не знаю, как люблю!

Все.

Черноглазого дружочка

Я не знаю, как люблю!

Затемнение. Кузница. Пусто, черно. С раскладным аршином в руках стоит Евдоким.

Евдоким. Значит, так: пять метров сюда, пять метров сюда… Пять и пять будет десять. Эх, математика! Десять!.. (Чихнул.) Воздражение в носу… Десять метров, пять станин. Пять станин — агрегат. Разрешите представиться, могу ли вам понравиться, иду… Тут печь? Или не тут?

Явился Кваша, наблюдает.

Нет, не тут… (Вытащил из кармана кальку.) Нарисовал мне Кваша — без водки не разберешь. Гад усатый! Вроде тут будет термическая печь. Значит, начали! Раз… пошел! Топор! Два… пошел! Три… пошел! Четыре… пошел! Пять… пошел! Застыл?.. Конечно. Что «конечно»? Застыл! А я говорю, не застыл! Брешешь! Сам дурак! Как же он может застыть, ежели темп? И кто будет гавкать, тому морду… (Шагнул.)

Кваша. Евдоким!

Евдоким (вздрогнул). А!

Кваша. Ну, брат, никогда в жизни не видал, чтобы так разрешались технологические процессы.

Евдоким. А я, думаешь, видал? (Утерся.) Думаю, как слон, и ничего не могу придумать. Пойдет с одного нагрева топор или не пойдет?

Кваша. Ты, значит, топором себя вообразил сейчас?

Евдоким. Такое время… пойдет с одного нагрева?

Кваша. Пойдет-то пойдет, лишь бы ребята скорость развили.

Евдоким. Значит… в чем дело? Победа!

Кваша. Ничего не значит. А «Мофей»?

Евдоким. «Мофей»? А что «Мофей»?

Кваша. После пресса «Арбога» ты, позволь тебя спросить, в агрегате ставишь что?.. Молот «Мофей»?

Евдоким. Ну, «Мофей».

Кваша. Пресс «Арбога» даст за смену полторы тысячи, а «Мофей» больше восьмисот не возьмет. Пресс «Толеда» на обрезке тоже даст полторы тысячи, по бородкам — тоже, правка — тоже, а «Мофей»… (жестикулирует) восемьсот! И стоит эта сволочь на второй операции, на проковке. Весь агрегат мы из-за него пустить на полный ход не пустим. Молот «Мофей» есть наше узкое место.

Евдоким. Скажут же — узкое место! (Плюнул.) Ах ты, «Мофей»-Тимофей! Вот стерва! Восемьсот? (Чихнул.) Правильно. Восемьсот. За каким же чортом я восемь дней мокрого в рот не беру? Воздражение в носу получилось. А? Я агрегат составлял, один нагрев придумал.

Кваша (задумчиво). Вы, господа хорошие, дураки.

Евдоким. Одного уезда с вами.

Кваша. Ты, Евдоким, кто?

Евдоким. Архимандрит печерский.

Кваша (вдруг жестикулирует). Я б на вашем месте… Господствующий класс… Я бы на вашем месте показал господствующий класс! (Оглянулся. Значительно.) Нажмите на инженерно-техническую секцию. Сидят, резолюцию проектируют… Сынки знаменитых папаш. Ставь к стене; в трое суток молот «Мофей» переконструировать. Ты меня понял?

Евдоким. Понял.

Кваша. Я тебе ничего не говорил. Понял?

Евдоким. Ага… Понимаю.

Кваша. Прямо в газете ставьте: или — или. Трое суток — и «Мофей» дает полторы тысячи. Дура ты! Твой проект одного нагрева все производство, в самом принципе, перебрасывает на десять лет вперед, а тебе дают «Мофей»… Ты и сел на заднее место, выпучил глазищи и барахтаешься, а ты имеешь право приказать. Понял? Я тебе ничего не говорил. Действуй! Мы за месяц весь завод приведем к единой системе. Ты знаешь, что это будет? Тут у нас зазвучит поэма… поэма о топоре.(Ушел.)

Евдоким. По-э-ма… Во, брат, разговор какой, ни черта не поймешь: чи он тебя похвалил, чи он тебя выругал. Поэма! Эй, вы, помощнички, по-э-ма!

Издали слышно: «Раз, два, взяли!.. Раз, два, взяли!»

Подогревай задочки, браточки, подогревай! (Про себя.) Теперь мы всю астрономию узнали: по-э-ма!.. «Мофей»! «Тимофей»!

Пятнадцать кузнецов выкатили на бревне чугунный фундамент пресса.

Здравия желаю, благородные короли!

Елизар. Здоров, туз!

Евдоким. Вижу, ребята, у вас мигрень: есть охота, работать лень.

Дуванов. Вон у Митрошки желудок слабый: что ни съест — мало.

Евдоким. Народ нежный, что и говорить. Пять агрегатов — двадцать пять станин… Это когда же, богатыри, мы их с вами установим? Раз-два… раз-два… завыли, как дьячки с похмелья. Пятнадцать душ над станиной ходят, как мордовскую невесту торгуют. Милая, родная, где ж тебя пощупать, где ж тебя почесать?.. Ударники!

Митрофан. Тяжело.

Евдоким. Ударнику не может быть тяжело.

Дуванов. Евдоким, ты эту братию на три бригады разбей, а то мы друг на друга любуемся — красота необыкновенная.

Илюша. Ты, Евдоким, председатель коллектива, тебе и планы составлять.

Евдоким. Корпус, разделяйся на три дивизии! Брысь по пяти!.. Брысь, говорю, брысь, брысь, брысь!

Елизар. Вот чорт! Что мы тебе — кошки на крыше?

Дуванов. Мы берем «Мофей»… (Евдокиму.) «Мофей» — второй в агрегате?

Евдоким. Второй… Илюша, разговор есть. Займись-ка.

Илюша. Есть, капитан.

Кузнецы ушли.

Евдоким. Как бы это выразить? Эй-эй, Баргузин, подь сюда! Я ни с кем не говорил. Мне, значит, самому, значит, вроде как во сне, пришла в голову такая мысль, что инженерно-техническую секцию надо поставить к стенке.

Илюша. Ты, Евдоким, как?.. Проснулся?

Евдоким. Ты меня не дурачь. Не в том смысле. Как бы это выразить?.. Понимаешь, надо приказать нажать… к стенке! Или-или!.. Сам Кваша открыл мне… Стой! Кваша ничего не говорил… Да ну ее, дипломатию!.. Товарищи, вы знаете, что такое молот «Мофей»?

Баргузин. А-а… Знаем. Узкое место!

Евдоким. Кваша говорит: «Жмите, давите, бейте, к стенке жмите — и в три дня переконструируют». Сам. «Я, — говорит, — ничего не говорил».

Баргузин. Это он так сказал?

Евдоким. Да.

Баргузин (Давиду). Понимаешь?

Давид. Ясно.

Евдоким. Как быть? А?.. Думаю всем моим коллективом навалиться. Илюша напишет статью, мы все подпишемся и через «Атаку» опубликуем.

Давид. Ясно. Целую полосу. Кто пишет? (Илюше.) Ты? Пиши. Иди в редакцию.

Евдоким. Пиши, душа из тебя вон! Пиши, вот так… Так и… по-эма!..

Илюша. О чем писать, люди добрые?

Евдоким. «Мофей»…

Илюша. Ну, «Мофей»…

Евдоким. Да какого ты чорта белки выкатил? Молот «Мофей» не знаешь? Восемьсот пропускает, надо в два раза.

Давид. Установка под углом вызова инженерно-технической секции на соревнование.

Илюша. Набрано. (Ушел. За ним идет Давид.)

Евдоким. Ну и работка! Одно сковырнешь — на тебе другое, другое сковырнешь — на тебе третье. Эх, жизня-борьба.

Баргузин (оглянувшись). С частями плохо. Выкупать нечем.

Евдоким. Чего ж там в кассе труба?

Баргузин. Тут, Евдоким, крылья опускать не черта. Нам надо подсобрать твой актив и подумать. Больно ударил по заводу прорыв с топором. Мы в тресте за счет других заводов жить стали. Нахлебники! Кумекаешь? На чужой шее сидим. А опыты с нержавеющей… стоят чего-нибудь?.. Директор самовольно векселя давал и завяз. Уполномоченный к нам приехал. Слыхал?

Евдоким. Видал… Тоже лазают тут!

Баргузин. Он свое сообщает куда надо. А нам кредиты закрыли. Партийное руководство считает, что тут надо безболезненно закончить все. Надо… Мы видим, в чем дело. А им сверху видать хуже. Неважно. Крылья опускать нечего. Ты знаешь, нынче партийное собрание постановило отдать половину месячной заработной платы взаймы заводу. Подсчитали — сумма, а все-таки на выкуп всех частей нехватает. Сам знаешь — хозрасчет. Жесткое дело!

Евдоким. Выходит, детали не получим?

Баргузин. Не знаю. Скорее всего — нет.

Евдоким (показывает вокруг себя). Зачем тогда эта богадельня? Одно сковырнешь — на тебе другое… Угу… (Сел на чугун.) Угу… Погодь-ка, товарищ Баргузин… Что-то у меня сердце слабое стало. Чай пью, а чай — вредный для сердца напиток… Ну-ка! (Встал.) Пять длинных, два коротких — тревога по коллективу! (Подошел к колоколу, дал сигнал, захохотал.) Тревога!

Баргузин. Что ты делаешь, Евдоким?

Евдоким. Тревога в первом ударном коллективе… Армия! Сподвижнички! Сюда!

Гул. Бегут люди.

(Звонит пять длинных, два коротких. Кричит.) Тревога!.. Оборона!.. Сигнал на бой!..

Затемнение. Часть цеха. Похоже на красный уголок. Здесь все кузнецы и точильщицы. Евдоким на столе.

Спрашиваете, почему тревога? Сейчас скажу, дайте подумать. (Баргузину.) Ты поближе, поближе… Ну, молодцы, большое несчастье произошло на нашем предприятии. У нашего секретаря партийного коллектива, товарища Баргузина, жена двойню родила.

Баргузин. С ума сошел!

Евдоким (Баргузину). А ты не дыши… Ежели я сказал родила — значит, родила. (Весело.)Двойня, понимаете, мальчишки… шустрые. Крестить, октябрить, обуть, одеть, молока, кашки, русской горькой… Короче говоря, без сотни погибель. Настигло горе человека, он к ударникам в коллектив: «Братва, выручай до получки!» — «В чем дело? — говорю. — Мигом!» В колокол. Два слова коллективу, сто рублей на бочку — и все мы кумовья. Проголосовано? Ну, ясно!.. Товарищ Баргузин, стой! Никто с места не сходи. Притча кончилась. Вы спрашиваете, почему тревога? Наш завод металл рожает. На мартенах, на термических печах, на агрегатах, прессовых установках, в прокатке, у закальщиков, у Знаменского в лабораториях, кругом… у них, у наших баб в точилке, рождается высокая сталь. Лопаются жилы, из самого твоего сердца текут слезы…(Замолчал.) Ну, что?.. Ну, что вы молчите, сукины сыны, когда я не могу говорить?.. Понимаете, не Баргузину деньги надо, а заводу надо отдать взаймы полмесячную заработную плату. Нам не на что выкупать детали. Части. И все лопается. Ну, что? Ну, что вы молчите, когда я не могу говорить?.. Вот почему тревога, ударный коллектив! Ну?

Поднимается несколько рук.

Дуванов. Дай-ка… (Вскочил на стол.) Можно смолчать, конечно, но тогда незачем ставить агрегаты. Можно бросить завод, но тогда надо бросить партию большевиков. Можно не рожать нам тут металла, — на кой он чорт, за границей металла хватит, — тогда давайте открывать ворота интервенции.

Пока он говорит, кузнецы поднимают руки.

Евдоким. Проголосовано. Ударники сдали полумесячную зарплату заводу.

Лиза. Смотреть надо!

Евдоким. Куда?

Лиза. Точилка тоже голосовала.

Евдоким. Жена… Товарищи, в первый раз в жизни моя супруга не возражает против моего предложения.

Затемнение. Затем в полосе света один Давид.

Давид. Что такое? Ударники отдали заводу полумесячный заработок? Заводская пресса может отстать от массы?.. Зачем я стал редактором? Надо бежать! Надо догонять массу.

Затемнение. Мартеновский цех. Обычное движение работы, без слов. На первом плане Имагужа и Степан.

Имагужа. Больна рука. Самый старший палиц апока стучал.

Степан. Самый старший палец?.. «Самый большой палец» надо говорить. Ты, Имагужа, учись читать, писать… Математику подучи. Мастером будешь.

Имагужа. Плавка, благополучна кончим, на школа пойдем… Мастир, проба делать надо. Время пришел.

Степан. А?.. Время! Иди к печи. (Строго.) Смотри!

Имагужа. Пара глаз, пара дирка на нос. Каждым диркам смотрим. (Ушел.)

Степан (про себя). «Диркам смотрим»… Спал бы я теперь четыре года в лесу на сене.

Подходит директор.

Директор. Живой?

Степан. Живу.

Директор. Как проба?

Степан. Ничего не могу сказать… (Вдруг страстно.) Все, все, все — как, как, как?.. (В прежнем тоне.) Ну, чего высмотрите? Ну, разве я виноват?

Директор. Тебя учить надо, Степан. Химию ты плохо знаешь.

Явился Кваша.

Вот я говорю — ему химию подучить надо.

Кваша. Да, директор, ему — химию, тебе — грамматику, мне — технологию. Нас всех учили понемногу. А результат… Теперь жилами платим. (Степану.) А особенно это тебя касается. Шестнадцать плавок. Знаменский скрутился… Сгорают люди на глазах!

Директор. Я его вчера ночью увез. Осерчал.

Входит Знаменский.

Знаменский. Не осерчал. А протестую против террора.

Директор. Все на заводе.

Знаменский. А что я, дома на стену буду бросаться? Сегодня последняя проба. Привет! Сталевар, как? Медь сами засыпали?

Степан. Сам.

Знаменский. Сами сортировали?

Степан. Сам.

Знаменский. Печь охраняют?

Степан. Да.

Сверху сбежал Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Ага, Петр Семенович уже здесь! Товарищ Знаменский — тоже. Прошу!.. Степан, что же вы здесь стоите? Берите пробу.

Директор. Уже?.. Ну-ка… Фу!..

В глубочайшем молчании действуют Имагужа и Степан. Оба в синих очках, в войлочных шляпах. Достают на стальных прутьях металл, бросают в ванны с водой. Присутствуют директор, Кваша, Знаменский. Глеб Орестович, рабочие. Кто-то привел Евдокима, притащили небольшую наковальню. Степан долго стоит у ванны. Вдруг схватил слиток и, перебрасывая его в руках, бросил под ноги Знаменскому. Из-за шума печи не слышно, что здесь говорят, но постепенно начинаешь понимать, что металл открыт. Слитки переходят из рук в руки. Знаменский пожал руку Степану. Степан дает знак рабочим выпускать металл.

С другой стороны выпускают металл. Огромным заревом пылают стены. Нержавеющая сталь открыта. Директор подал Евдокиму слитки. Тот положил их на наковальню. Легко начинает проковывать. Один-два удара молотом. Вдруг бросил молот. Собрал в горсть мелкие осколки.

Евдоким. Она рассыпается, как хрусталь.

Ударил директор по слитку. Отшвырнул молот. Знаменский, пошатываясь, теряя какие-то записи, собирает в пригоршню осколки. Он идет, ничего не видя. За ним уходят все.

Все ушли, точно отступились от Степана. Он, тяжело шагая, подтащил табуретку, собрал на полу слитки, сел, глядит на них. Задрожали плечи, глухо зарыдал. Имагужа подошел к нему, присел на корточки, заглянул в лицо, бросил шляпу, вскочил и, закрывши рукою глаза, ушел. Тихо вокруг. Прибежала Анка.

Анка. Степка! Степашка!.. У-у-у, какая обида!.. Степка, не смей! Искусай руки, выкрути пальцы… не смей!

Степан (очнувшись, вытер кулаком глаза, глядит на руки). Я плачу? Не может быть!

ЗАНАВЕС

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ

Комната Глеба Орестовича. Ночь. Явилась Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, Глебка!.. Никакого Глеба здесь нет. Он на заводе. Он открывает четвертый благородный металл. Я не вижу… То есть, чего же я не вижу? Не вижу. Я не вижу личной жизни. «Как стебель, как сухой стебель, она упала на костер и сгорела». Да-с!.. Я устрою ему драму. (Мечется по комнате. Увидала — на стене висят четыре мужских головных убора. Разозлилась.) Шляпа! (Бросила в угол через комнату.) Это он носил шляпу? Инженер! (Взяла форменную фуражку.) Усики… и пенсне!.. (Бросила.) Шапка. Благопристойный муж с трубкой!(Сделала то же и взяла грязную кепку.) Советский инженер, термист-практик… Я должна быть острой, как стекло. Жечь и резать! И тогда сто тысяч будут у меня шелестеть в руках, как японские веера. Я должна сделать нечто сверхъестественное, чтобы оно потрясло его, чтобы он плакал, грыз углы стола и выл, выл, выл… У-у-у, я сделаю!.. (Села за стол, пишет.)

Глухой переулок. Газовый фонарь. Рудаков и Гипс.

Гипс. То есть… я сегодня беседовал с богом, и бог сказал мне: мистер Гипс, уезжайте отсюда как можно скорее, иначе ваша верная жена будет выходить плакать на Темзу, как Ярославна в Большом театре. Мы с вами — опера. Опера.

Рудаков. Поймите вы! Я предаю, слышите, я предаю вот этот город, кусок моего отечества.

Гипс. «Предаю» — это лирика. Давайте говорить сухим языком деловых людей. В какой стадии?

Рудаков. В той же.

Гипс. О чем позволите информировать правление?

Рудаков. Вы не знаете советской системы. Если сопротивление оказывает ведущая часть предприятия, если эта ведущая часть мобилизует рабочих, то тут мы нуль. Это уже не лирика. Дирекция со мной формально соглашается, но я же вижу, что это значит. Они протоколируют все заседания, они требуют письменных распоряжений — и все это подбирают. Это значит, что меня могут раскрыть, когда факты разойдутся с документами. Вот вам сухой язык, сэр.

Гипс. Что же вы предлагаете?

Рудаков. Я страшусь! Я сдаюсь дирекции. Я — за реконструкцию. Иначе уже нельзя. Но кредиты я закрыл. Понятно? Конечно, это чепуха! Реконструкцию могут сорвать инженеры. Только.

Гипс. Покупайте.

Рудаков. Кого?

Гипс. Я, например, нашел кого. О, какой у меня выработался слух! Мембрана… Я пошел, я гулял, пою… Гуд-бай!

Идет Глеб Орестович, поровнялся с фонарем, остановился, вглядывается в огонь. Гипс, бормоча ругательства, скрылся. Рудаков слушает.

Глеб Орестович. Что-то там толкует мне Евдоким?.. Нагрев, разогрев…

Рудаков. Глеб… температура сто двадцать…

Глеб Орестович. …восемь. Степашка, друг! Ты же умница, подлец!..

Рудаков. Глеб, ты выпил?

Глеб Орестович. Мы сейчас проверим. (Резко повернулся, идет.)

Рудаков. Гражданин лунатик!

Глеб Орестович. Что? (Остановился.)

Рудаков. У тебя у самого какая температура? Сто сорок восемь?

Глеб Орестович. А-а, ты… Не понимаю, чего ты шатаешься по ночам! У тебя бессонница?

Рудаков. А ты чего шатаешься по ночам? Влюбился?

Глеб Орестович. У нас, брат, разные дела.

Рудаков. Именно, брат.

Глеб Орестович. Да, брат, все-таки побегу сейчас в лабораторию на завод. Надо.

Рудаков. Позволь, лунатик, ты откуда брел-то?

Глеб Орестович. С завода.

Рудаков. И опять…

Глеб Орестович. На завод. Рудаков, некогда, право!

Рудаков. Слушай, Орестович, брось-ка ты сейчас свой завод, выкинь на время из головы термические процессы, я имею для тебя разговор поважней твоих дел. Серьезно, милый… (Берет под руку.) Пойдем ко мне, поужинаем, и за стаканом вина…

Глеб Орестович. Оставь меня, Рудаков! Оставь лучше! А? Ты прости… Ты Кате вдолбил в голову какие-то сумасшедшие мысли. Не знаю, через тебя или через кого-то другого она встретилась с какими-то авантюристами… иностранцами…

Рудаков. Никаких иностранцев я не…

Глеб Орестович. Ну, прости, ошибся. Только все, что ты мне говорил, я не понимаю… это как-то не для меня. Я тут, на заводе… Для тебя это наивно, но у меня есть свои принципы. Ну, я пойду. Надо… Спокойной ночи, брат! (Идет, остановился.) Слушай, Рудаков! Я тут действительно вслух вычислял… ты слыхал? Сто двадцать восемь? Да?..

Рудаков молчит.

Спасибо. (Ушел.)

Рудаков. Дурак! За каждую балку, поставленную в здание пятилетки, за каждый гвоздь, вбитый для большевиков, таких, как ты, будут ловить в переулках под фонарями и стрелять в самые глаза.

Пауза. Затемнение.

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ

Та же комната. Явился Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Это надо проверить, проверить… Почему она… Катя… Никакой здесь Кати нет! Тем лучше, тем лучше мы с тобой позанимаемся, мудрец. Как, а? Температура сто двадцать восемь. Какая дурацкая температура! Мы, Степка, с тобой алхимики. Мы на заводе открыли теоретический металл. Хрусталь не ржавеет, однако хрусталь не металл, а она, эта сталь, рассыпается, как хрусталь. Совершенно верно. Дураки мы все, близорукого характера. Однако какой же это мерзавец разгромил мой стол? То есть не мерзавец, а… моя жена. Письмо мне?.. Ну да, мне. Когда жена пишет мужу письма, то… А все-таки смущает меня завеска при анализе… Когда жена пишет мужу, то тут начинается кинокартина… Кремний! Наводит меня на подозрение кремний. (Читает.) «Глеб, ты варвар…» Варвар… Почему я варвар? (Читает.) «Ты можешь разодрать свою грудь!..» Как она неграмотно пишет — «разодрать грудь»… Ушла… Ну да: «Ушла от тебя насовсем». Нет, это же несерьезно. Раз пишется «насовсем», это уж несерьезно… Тем лучше. Мы теперь позанимаемся с тобой, мудрец. Но не понимаю. Жена уходит, а при чем стол? Эх, женотделы, женотделы! Ни черта вы не умеете еще работать! (Собрал свои вещи, сел за стол, работает.)

Вбежала Екатерина Петровна.

Екатерина Петровна. Глеб, я не ушла.

Глеб Орестович. Куда не ушла?

Екатерина Петровна. Никуда не ушла! И ты не надрывайся. Не плачь… Я с тобой. Всю жизнь я буду с тобой!

Глеб Орестович. Ну, конечно.

Екатерина Петровна. Конечно, Глеб! Но ты смотри — я могу сейчас же исчезнуть. Исчезнуть, как медуза.

Глеб Орестович. Сколько я тебе говорил — не читай экзотических романов.

Екатерина Петровна. При чем здесь романы, дурак? У матери на груди я мечтала о личной жизни. Почему советская власть не обращает внимания на личную жизнь?

Глеб Орестович. Неужели ты, женщина со средним образованием, не понимаешь, что все устраивается для жизни?

Екатерина Петровна. Не понимаю! (Вдруг ласково.) Глеб, ты — талант! Тебя уже оценили. Слушай! Сегодня ночью мне сказали… Глеб, будь как гранит… Мне сказали — сто тысяч! Слышишь? Слышишь?.. Сто тысяч, и ты ничего для советской власти плохого не сделал. Я даю им расписку… Кому им? Мистеру Гипс. Даю расписку, что муж мой, такой-то и такой-то, отказывается от производства таких-то и таких-то опытов и пять лет не работает по специальности. Ты молчишь? Молчи. Я буду говорить. Но, друг мой, я должна говорить все тебе, чтобы ты знал, все!.. Ш-ш… Расписка у них. Они едут к себе. Так, так, так… Они говорят: мы зря не даем денег. И если ты не выполнишь обязательства, то они сейчас же перешлют расписку куда следует — и нас нет. Глеб, сто тысяч! По тысяче в месяц — сто месяцев! Сто месяцев — это десять лет. Это же две твои пятилетки! Это же пять твоих социализмов! (Пауза.) Ты молчишь?

Глеб Орестович. Молчу.

Екатерина Петровна. Скажи одно слово.

Глеб Орестович. Скажу.

Екатерина Петровна. Одно слово?

Глеб Орестович. Больше скажу. Если бы я не был жутким интеллигентом, то я высек бы тебя по таким частям, которые мама твоя целовала… Катя! Давай говорить серьезно. Ты понимаешь, что ты продаешь?! Мы вчера… это еще не все, это еще не зенит… но вчера мы уже отлили первую зеркальную чушку.

Екатерина Петровна. Чушка? Зеркальная чушка? Убирайся ты к чорту с этой чушкой! Живи с чушкой, спи с чушкой! Оставайся со своими чушками, со своими Степашками, со своими идиотами, отдай им свою жизнь за три копейки! Теперь-то я ушла! Без слов! (Идет.)

Пауза.

(Показалась из-за дверей. Глядит на мужа и говорит.) Вот сукины дети, что из людей делают! (Подошла.) Он обернулся, встал. Они идут друг на друга. (Со слезами.) Глеб! Не вышло, значит?..

Глеб Орестович. И если семьдесят пять миллионов жен в нашей стране ополчатся против своих мужей, то все равно у них ничего не выйдет.

ЭПИЗОД СЕДЬМОЙ

Столовая на заводе. На первом плане обедают кузнецы, мартеновские рабочие и точильщицы. В глубине — очередь. Там говор, сутолока. Евдоким несет тарелку с супом. В зубах — талон.

Евдоким. Суп — волшебные грезы. Подлец буду! С видами… (Проходя мимо Анки.) Анюта, угощаю. Суп-пулемет и каша-шестидюймовка.

Илюша (из очереди.) Столовая на военном положении. Руки прочь от Китая!

Евдоким (жене). Лизавета… жена!

Лиза. Ну?

Евдоким. Наелась?

Лиза. Без тебя аппетиту нет.

Евдоким. Могу рядом присесть… (Устраивается. Запел.) Эх ты, суп, ты, мой суп, суп… Да. Супруга, подвинь перец.

Лиза. И все тебя на горькое тянет.

Евдоким. У меня желудок слабый. (Второй точильщице.) Верно, барышня?.. А вы не стесняйтесь. Эх ты, тигра морская, разве ж можно таких молоденьких заставлять работать?

Вторая точильщица. Не беспокойтесь. Я уже по третьему разряду.

Евдоким. Да ну?! По третьему?! Ах ты… клюква! Может, в кузню к нам перейдешь?

Вторая точильщица. Захочу — перейду: не испугаете.

Евдоким. Это ты сама? Не сама. (Указал на Анку.) У нее научилась, а? До чего смелые женщины в Советском Союзе пошли — беда!

Явился Дуванов.

Дуванов. Ну, герой труда!

Евдоким. Что такое?

Дуванов. Ничего. Ни черта. Ни бог, ни поросятина.

Евдоким. Фактически?

Дуванов. Фактически.

Евдоким (бросил есть, встал). Жена, получи за меня соус. Захвати в бумажку.

Лиза. Вытекет из бумажки.

Евдоким. Чорт с ним, половину принесешь. (Дуванову.) А ты-то жрал?

Дуванов. Не успел.

Евдоким. Эх ты, кооппитание! Гробпитание.

Ушли. Проходит Пентюхов.

Вторая из очереди. Ну, милые! Ну, милые!.. Ну, Аннушка, ну, посмотри, ну, какой же стервец такой суп варит! Картошку переварили, крупу недоварили, лук сырым бросили — и называется крестьянский суп.

Лиза. На собаку плесни — взбесится!

Первая из очереди. Продукт жалко. Провизию жалко.

Илюша. Пентюхов! Тебе говорят, Пентюхов! Тот отмахнулся, ушел.

В очереди скандалы. Судомойка выбросила из окошка ложки. Их с боем расхватывают. Идет директор. Он несет в руках тарелку с супом. Из тарелки пышет пар. Директор морщится, злится. В зубах у него талон. Пальцам больно до того, что директор начинает фыркать. Вдруг стал, с размаху бросил тарелку на пол, выплюнул талон.

Директор. Заведующий!

Столовая утихла. Бежит Пентюхов.

Директор (внешне спокойно, почти шопотом). С завтрашнего дня, товарищ питатель, питай мне людей по-человечески, а не по-собачьи. Смекаешь? Что это за мода у нас, а? Самообслуживание? Я тебе дам самообслуживание! Я, может, трое суток не спал. Я с ног валюсь, я пожрать время урвал, а ты меня истязать вздумал своим самообслуживанием?

Пентюхов. Петр Семенович, зачем же? Вам могут предоставить в кабинет.

Директор. А?.. А ему — самообслуживание? Ему в девяти очередях воюй, прежде чем кусок проглотить? Да? Подлецы вы, а не кооператоры! У меня люди горят!.. Война! На войне кухарей в окопы гонят, ежели кормить не умеют. Как хочешь, купец, а чтоб завтра рабочий пришел, сел, поел и ушел. Точка.

Голоса. Правильно!

Директор. Точка.

Пентюхов. Но ведь…

Директор. Точка, говорю!

Бежит секретарь.

Секретарь. Петр Семенович, вот… экстренно из кузни. (Подает записку.)

Директор (читает). «До сих пор конструктора не явились. Молот „Мофей“ не движется. Буза продолжается. Мы не отвечаем. Кузнечный коллектив». Конструктора не явились? Буза продолжается? Сукины дети, не явились? (Почти убежал.)

Секретарь (Анке). Ох, сейчас будет Вавилон!

Илюша. Пентюхов, жарко?

Явился Давид.

Давид. Товарищ заведующий, пожалуйста, срочно на фракцию завкома. А потом фракция завкома пожалует к нам.

Работница (указала на женщин). Вы нас туда привлеките.

Давид. Ясно.

ЭПИЗОД ВОСЬМОЙ

Кузница. Теперь здесь установлен агрегат в пять станин. Кузнецы сидят в свободных и демонстративно ленивых позах. Явился Кваша.

Кваша. Так… Дом отдыха?

Илюша. Курорт.

Елизар. У Евдокима нервы испортились. Электрические ванны принимает.

Кваша. В чем дело?

Илюша. Социалистическое соревнование с конструкторским бюро проводим.

Кваша. Товарищи, я говорю серьезно. В чем дело?

Илюша. А мы разве не серьезно? Соцсоревнование. Факт. Кто кого дольше пересидит? Они нас или мы их?

Кваша. Евдоким!

Евдоким. Ну?

Кваша. Когда агрегат пойдет?

Евдоким. Может, через год… а может, при социализме.

Кваша. Опять «Мофей»?

Дуванов (встал). Опять «Мофей», товарищ технорук! Будем прямо говорить. Вы — наш человек, и много мы знаем наших. А есть… сами знаете. А вы их почему-то… вроде остерегаетесь. Вы нас простите, мы — народ грубый, фигли-мигли разные не знаем, кроем напролом, а вы — нет. Они нам переконструировали — правда. Но в чертежах ни черта не разберешь. Поняли загадку? Чертежи с хитростью сами не являются, и весь наш пот идет в трубу. Ударники, а сидим… Смекаете?

Кваша. Где у вас телефон?

Митрофан. Звонил я пятнадцать раз…

Идет первый инженер. Кваша молча, отойдя в сторону, наблюдает.

Первый инженер. Где тут молот «Мофей»?

Елизар. Пожалуйста.

Идет второй инженер.

Второй инженер. Где ваш молот «Мофей»?

Елизар. Пожалуйста.

Идет третий инженер.

Третий инженер. Где молот?..

Елизар. Пожалуйста.

Вбегает четвертый инженер.

Четвертый инженер. Где?..

Елизар. Пожалуйста.

Пришедшие молча возятся у стана.

Евдоким. Это их директор пуганул…

Первый инженер (второму инженеру). Илья Юльевич, пожалуйста, включайте.

Второй инженер включает. Молот работает.

Первый инженер. Вот видите! Все просто.

Евдоким. Мы тоже говорим — просто. А ежели бы вы вашего Илью Юльевича при чертеже к нам доставили, так еще бы проще было. До свиданья! Спасибо!

Кваша (первому инженеру). Безобразие, господа, безобразие!

Первый инженер. Ничего безобразного здесь не вижу.

Пришедшие уходят.

Евдоким. Ну, кузня… худей! Благослови, господи, и ты, новопреставленный кум Яша… По-э-ма!.. (В сторону термической печи.) Эй, там… давай! Помощнички! Подогревайте задочки, браточки, подогревай!

На подставку к Евдокиму подручный бросает раскаленный топор. Его щипцами подхватывает Евдоким, вставляет в рот первого пресса и бросает соседу. На черном фоне силуэтов тяжелых станин, под могучую музыку завода, прыгают и исчезают красные светляки. Две-три минуты длится это зрелище. Рубильник. Агрегат стал.

Вот какая поэма!

Кваша. Твоего сочинения.

Евдоким. Факт! Ставь дюжину пива! Эх, товарищ Кваша, разреши тебя позвать по имю-отчеству — Ларивон Игнатович!

Проходит Рудаков.

Боевой ты у нас технорук. Демократический человек. Матерошник — нет спасения! А-а! Товарищ уполномоченный, вашим от наших!.. Вот бы сейчас нам этих туристов из-за границы… А то ходят, пересмехаются. Хотелось бы мне какому-нибудь гаду по башке болванкой дать. Где они есть?

Кваша. Отправились на Запад.

Евдоким. Hy и чорт с ним!

Появляется Рудаков.

Рудаков (Кваше). Поздравляю! Искренно поздравляю!

Кваша. Уезжаете?

Рудаков. Да. До свиданья! (Уходит.)

Кваша (вслед). «Поздравляю!..» Тебя бы на тачке отсюда вывезти без штанов… Сволочь!

Илюша. Кого? Момент! Устроим кинокартину.

Кваша. Ладно. Пусть уезжает. Там дирекция поведет особый разговор… (Встряхнулся.) Ну, ладно. Так в чем дело?

Явился рабочий седой. Задыхается.

Рабочий седой. Беда!

Кваша. Где?

Рабочий седой. Беда!.. Весь завод обегал. (Кваше.) Вас ищут… Беда — сил нет!

Кваша. Что случилось?

Рабочий седой. Не то случилось, не то не случилось — не пойму я.

Кваша. Кто ищет?

Рабочий седой. Все. В лабораторию… Смерть надо… И тебя, Евдоким, смерть надо. Идите туда. Идите же!

ЭПИЗОД ДЕВЯТЫЙ

Мартеновский цех в той части, где шли опытные плавки. На столе, головой к шкафчику, где хранят мастера свои вещи, спит Степан. Рядом на скамейке сидит Имагужа, поет унылую киргизскую песню. Явился Баргузин.

Баргузин. Мастер!

Имагужа. Не кричи — спит. Айда.

Баргузин. Плавку кончили?

Имагужа. Плавка кончал, она падала, храпел, совсем мертвая.

Баргузин. Пусть спит… Как плавка?

Имагужа. Инженер говори.

Баргузин. Ты не давай его никому будить. (Ушел.)

Имагужа. Знаем… Ай, мастир, мастир!.. (Отогнал муху.) Чортов зверь, куда лезешь? (Запел.)

Прибежал Глеб Орестович.

Глеб Орестович. Мастер!

Имагужа. Шш!.. Нилза… Приказ получил. (Загородил стол.)

Глеб Орестович. Какой приказ? Что ты!

Имагужа. Она упала… Вся упала и заснула.

Глеб Орестович. Куда они делись? Куда они исчезли? (Почти бежит.)

Имагужа. Какой чудной народ!.. Зачим трогать чиловека?

Явилась Анка. Ода подскочила к Степану. Задыхаясь, шепчет.

Анка. Степашка!.. Степа, милый! Что ты сделал?

Имагужа. Зачим? Зачим шурда-бурда делаешь?

Анка вихрем носится по пустому цеху. Ее волосы растрепаны, лицо пылает. Она любит — и в бурном проявлении радости, силы и страсти только так, в бурном движении, может проявить свою любовь. Кажется воздух и стены гудят ей в ответ.

Анка (восхищенно шепчет). Милый!.. На самую высокую сопку… Под небо, под солнце… Милый, на руках унесу… На самую сопку… (Исчезла.)

Имагужа. Совсем сумасшедший девка… совсем…

Степан громко храпит. Идет мать Степана, с узелком.

(Шопотом.) Мамаша, ша…

Мать (подвинула табуретку, села). Спи, мой подлец! Хоть бы подушку ему кто положил… До чего довелся!.. Жить-то вы, дьяволы, не умеете! Ух, обормот, обормот, на лицо серый стал… Спи!.. (Плачет. Отгоняет муху.) У-у… Глаза-то, как пятаки медные. И остынет все теперь у меня… Спи… Храпи, храпи, ничего.

Опять мчится Анка. Она подбежала к старухе, схватила, обняла ее, закружила.

Анка. Пусть спит… Не плачь… Пойдем, мать!

Мать. Какая я тебе мать? Нюшка, убьешь… Что ты!

Анка. Летим, мать! Пускай теперь спит… Пускай теперь весь мир спит, а мы будем танцевать… Летим, мать! (Почти уносит старуху.)

Мать. Нюшка, убьешь… Что ты!

Имагужа. Совсем сумасшедший…

Сверху сбежал Глеб Орестович. Теперь он рассматривает маленькие зеркала, глядится в них, что-то шепчет и бросается к Степану, оттолкнув Имагужа.

Глеб Орестович. Техник! Техник! Степан Ерофеевич!.. Степан! Степашка! Ты умер?.. Оживи, чорт!

Имагужа. Спит чиловек. Зачим? Никураша.

Глеб Орестович. Кто сейчас может спать?.. (Meчется в пустом пространстве.) Люди! Люди! Куда они все исчезли?.. Имагужа, ты видишь… (Мечется и вдруг бросается в зрительный зал, в партер. Его берут в свой фокус прожектора.)

Музыка. Входят Давид и Баргузин.

(Публике.) Смотрите! И бейте о пол. Это зеркало. Это стальное зеркало… Необыкновенный металл!

На сцене мрак. Зрительный зал освещен. У оркестра представитель театра.

Представитель театра. Не ради театральной эффектности мы вынесли действие в зрительный зал. Мы выносим его дальше и шире, в фойе нашего театра. Мы стремились дать на сцене живую действительность, подлинную быль, подлинную героику эпохи. Замечательная история с топором, когда, в борьбе с иностранной зависимостью, рабочие реконструировали производство, героическая история открытия советской нержавеющей стали в действительности происходила на заводе Южного Урала в городе Златоусте. Не бутафорские вещи показывает вам участник спектакля. И в фойе театра мы приглашаем вас, зрителей, осмотреть выставку уральского завода имени Ленина.

Свет в зале потух. На сцене — директор, инженеры, Баргузин, Давид, Евдоким, Анка, мать Степана, мартеновщики.

Глеб Орестович (еще в публике. Берет изделия. Идет на сцену. Стал перед директором). Сегодня, после двадцать третьей выплавки, в десять часов семнадцать минут утра мартеновский цех получил новые слитки. Состав шихты, особенности варки и обработки будут сообщены вам в ином порядке. После ряда опытов по закалке, ковке, сопротивлению режущим способностям мы, специалисты, устанавливаем, что советская нержавеющая и кислотоупорная сталь открыта. Она уже сейчас во многих случаях может заменить золото и, вероятно, будет конкурировать с платиной. Завод способен приступить к промышленной реализации открытия. Мы сдаем дирекции зеркала, сделанные из нового благородного металла. (Подходит и дает.)

Директор (хотел ответить, но поперхнулся и обнял Глеба Орестовича). Точка.

Кваша. Где же он-то? Главный… Ах азиат! Спит!

Директор. Будите его, Имагужа… Ну?

Имагужа (вопит). Мастир… шурда-мурда! Ялдаш, яры!.. Открывай глаз! Кричи!

Евдоким. Степа, яры! Яры, говорят тебе! Иди, гляди!

Степан встал. Идет, протирая глаза. Все наблюдают за ним улыбаясь. Кваша передает Степану зеркало.

Кваша. На… чья плавка?

Степан взял зеркало с обычным спокойствием, погляделся в него, зачем-то понюхал, ударил об пол и тут чуть-чуть улыбнулся. Затем поднял зеркало, оглядел со всех сторон.

Степан. Не может быть… (Медленно пошел к тому месту, где спал, вынул ключ, отомкнул шкафчик, вынул оттуда гармонию, усевшись на стол и широко развернув меха, заиграл.).

ЗАНАВЕС

ЭПИЛОГ

Мартен. На сцене вся рабочая часть. Илюша в центре за столом. Шумно.

Илюша. Тише вы, аудитория!

Шум не утихает.

Рабочий рябой. Постойте, я скажу!

Евдоким. Я скажу… (Рябому.) Зачахни!

Рабочий седой. Дозвольте… дозвольте выразить…

Имагужа. Писай… писай одну слову — каюк! Давай писай — каюк!

Евдоким (Рябому). Постой!

Рабочий рябой (седому). Постой!

Рабочий седой (Имагуже). Постой!

Имагужа (Облому). Постой!

Облом (Илюше). Постой!

Илюша (всем.). Постойте же, наконец, вы все! Я не могу так! Что же я вам буду писать тут? Библию?!

Вторая работница. Ты рабкор?

Илюша. Ну, рабкор.

Вторая работница. Раз ты рабкор — значит, сопи под нос и пиши. А ежели не можешь писать, так мы своего рабкора поставим.

Лиза. Конечно. Наши рабкоры не хуже ваших.

Шум.

Илюша. Товарищи! Не могу я так! Не наседайте вы своим вдохновением на мой ум! В чем дело?.. Евдоким, выражай свои чувства в организованном порядке. Какой первый пункт нашего сочинения? Значит, перво-наперво вопрос — кому? Ответ — директору стального концерна ДВМ.

Евдоким. Так. Теперь пиши.

Илюша. Пишу.

Евдоким. Начинай.

Илюша. Начинаю.

Евдоким. Ну?

Илюша. Ну?

Евдоким. Начинать трудно. Ругнуть его. (Всем.) Как по-вашему?

Рабочий седой. Ругательства не надо. К чему хулиганство? Ты честно, с подвохом пиши.

Евдоким. Илюша, пиши, душа из тебя вон!

Облом. Илюша, пом-маешь, мы…

Илюша. Ну, мы…

Дуванов. Мы — рабочие…

Рабочий седой. А какие рабочие? Поясни — металлисты.

Илюша. Мы рабочие-тире-металлисты…

Лиза. Что значит — вы? А мы куда делись? Поставь — рабочие обоих полов…

Елизар. Может, прописать, сколько ты детей родила, фигура!

Смех.

Евдоким. Постойте ржать-то! (Публике.) И вы постойте. Мы — это еще не мы. Но в своей душе я хочу опубликовать вам — большевистская партия — вот это мы. Пиши, Илюша, нас не разорвешь. Надо — так кого хочешь покроем, но в своей душе я хочу сказать вам: не тронь! Не подлезай, сволочь! У нас своя боль. Морда в крови на работе… Почему? Верим, видим, страдаем и хохочем… Я не запутался, я знаю, что говорю. Так и пиши — хохочем! Над кем хохочем? Над вами, гады! Да какого чорта тут толковать! Пиши им: мы идем по одной дороге — по дороге большевистской…

Лиза. Я хочу прибавить…

Вторая работница. Постой, ты за мной… Мы вон там, в очередях…

Лиза. Нет, постой, я хочу прибавить… Ты в письме спроси, ты скажи: грозитесь, да? Угрожаете? За что?.. Ну да… Вот мы все кругом черные, как черти, от работы… за что вы хотите нас убивать?

Имагужа (вдруг). Зачим? Я ни шутка шутил! Имагужа царски власти дураком бул. Имагужа советски власти дураком не бул.

Илюша. Постойте, ребята!.. Как же я все это уложу?..

Имагужа. Пиши ему: башкир сказал — зачим злобу делаешь? Ты своя жизнь придумал — мы своя жизнь придумал. (Вдруг.) Уй! Польша пойдем! Румин пойдем! Кавардак будит!

Лиза. Мы в очередях, как лилипуты какие-нибудь…

Первая работница. Постой, ты за мной…

Рабочий рябой. Да бросьте вы тут про ваши очереди!

Первая работница. Нет, друг, не бросишь, когда детишки заквакают.

Вторая работница. Постой, я тоже хочу…

Первая работница. Я не все сказала… Тут до сердца дошло, до бабьих слез. Горечь — она чья?.. Я с завода приду, перекупаю ребятишек…

Рабочий седой. Ну, к чему завела?

Первая работница. Я не вижу их. Сковырнутся — спят… Ну как это сказать-то?.. Будь ты проклят, язык!..

Шум.

Дуванов. Тише вы, адвокаты великого Советского Союза!

Вторая работница. Чего вы гавкаете?! Бабы, мол, они знают по очередям ругаться. Нет… Не знаете вы тут ничего! Пусть напишет он туда, за границу, что бабы на заводы пошли, на мартены. Если надо — на домны влезут, всё подымется… Как буря, как море, подымется всё! Пиши!

Илюша. Ну, как?.. Как я могу уложить такие темы?

Дуванов. Баба существенное мнение объясняет. Жалобами их не проймешь. Да пиши — строим! Да пиши — будем строить! Да пиши — и построим грозное рабочее государство, к какому ни один чорт не подступится!

Елизар. Вот пошло! Не удержишь!

Евдоким. Наши кузнецы не подкачают! Валяй, раз добился! Илюша, держи дух на клапанах! Крой ему в стихах! От ударной заводской братвы ни поклона тебе, ни привета. А как бы сказать… Вот это! Нас пугали двенадцать лет, на тринадцатом не запугаешь!

Облом. Во!.. Пом-маешь!

Илюша. Тише вы завинчивайте. Не могу!

Елизар. Объясняй. Посылаем вам топор…

Евдоким. Из нержавеющей и кислотоупорной…

Митрофан. А топорище вы сами себе купите.

Евдоким. Факт!

Рабочий седой. А зачем? Поясни.

Митрофан. Пускай себе башку отрубит.

Евдоким. А как бы там ввернуть про папу?

Митрофан. Дескать, вспоминаем мы тут вашего папу и поминаем мы тут вашу маму.

Евдоким. А число пропиши ему так: квартал ударный, пятидневка плановая, день сквозной, а город Кукуй. Катись к чортовой матери и больше с нами не толкуй! Точка. Читай, что вышло.

Илюша встал, оглянулся.

Илюша. Ничего не вышло.

Евдоким. Как?

Илюша. Так. (С глубокой серьезностью.) Я вам не Лев Толстой, а рабкор Илюшка. Не могу! Не мне рассказать про ваши мысли, про ваши чувства, ребята, про вас. Не шутки это. Тут ведь… я мало-мало соображаю. Тут, товарищи, не рабкоровское письмо получиться должно, а целые книги Карла Маркса и вся подоплека нашей борьбы. (Прежним тоном.) Я предлагаю этому директору ДВМ послать топор из мировой стали без единого слова! Факт или не факт?

Все. Факт!

3АНАВЕС

Москва, 1930 г.

Content

Николай Погодин
ПОЭМА О ТОПОРЕ

ДЕЙСТВУЮТ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ПРОЛОГ

ЭПИЗОД ПЕРВЫЙ

ЭПИЗОД ВТОРОЙ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ЭПИЗОД ТРЕТИЙ

ЭПИЗОД ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

ЭПИЗОД ПЯТЫЙ

ЭПИЗОД ШЕСТОЙ

ЭПИЗОД СЕДЬМОЙ

ЭПИЗОД ВОСЬМОЙ

ЭПИЗОД ДЕВЯТЫЙ

ЭПИЛОГ