Мальский Олег

Три недели из жизни лепилы

Олег Мальский

Три недели из жизни лепилы

Предисловие

Дорогой читатель! Перед тобой не детектив и не боевик, хотя трупов здесь хватает. Эта книга о врачах и, в первую очередь, об анестезиологах — людях, про которых большинство россиян никогда не слышали. А если слышали, то не видели. А если и видели, то обязательно с кем-то спутали. И пусть на меня обижаются авторы известного телесериала о Великой Отечественной, последующие *** страниц можно было бы смело озаглавить «Неизвестная профессия». Эта книга о людях, всегда остающихся в тени. Коим она и посвящается.

Глава I

4 мая 1987 года

— Эвентрация! — пробасил с порога ординаторской дядя Толя — крепыш лет шестидесяти пяти с малиновым цветом видимых кожных покровов, что связано с повышенным артериальным давлением, а не со злоупотреблением алкоголем. Из-за характерной внешности дяди Толи его бас мог бы показаться постороннему вызывающим и даже нагловатым, однако на самом деле не содержал ни малейшего намека на вызов, по меньшей мере, сейчас. Конечно, неприятно, когда после плановой операции расходятся швы и кишки вываливаются наружу. И, тем не менее, такое случается. И у сопливых интернов, и у китов с сорокалетним стажем. А вообще дядя Толя хирург неплохой. Оперирует аккуратно, анатомично. Но очень долго. Я подавил назревающий вздох — глубокий и протяжный.

С утра 15-я «хирургия» выбила две операционные в разных корпусах. Для ускорения лечебного процесса пять плановых наркозов мы поделили с ординатором первого года. Я обезболил холецистэктомию и резекцию желудка, ему достались варикозные вены нижней конечности и две биопсии молочной железы. Наше кафедральное начальство не разрешает ординаторам первого года работать самостоятельно. То есть без присмотра со стороны ассистентов, отделенческих врачей или, на крайний (тот самый) случай, ординаторов второго года. Начальству виднее — именно оно отвечает за подготовку молодых специалистов. Но, будучи катастрофически занято на лекциях и семинарах, предпочитает не заходить в операционные. Великодушно закрывает глаза на самодеятельность. Разумеется, если самодеятельность не приводит к печальному исходу. Лишь победителей не судят. Так же оперативно мы осмотрели больных на завтра. Точнее, я осмотрел и уже дописывал истории болезни, а Павел Ананьевич — так зовут моего очередного ученика на три месяца — все еще осматривал. А ведь раньше меня начал. Дотошный! Я уже навострил лыжи в сторону Курского вокзала. Как раз успевал на трехчасовую электричку до Балашихи. От конечной восемь остановок до «Объединения». Вдыхая гегемонический аромат комрадов с БЛМЗ и перехватывая демонические взгляды работниц швейной фабрики (или только кажется?).

А можно без лишних пересадок — до Щелковской и на 338-м.

Если влезу. Зато там перегара поменьше.

И вот все мои радужные планы рухнули. Спасибо, дядя Толя!

Я поставил точку и поднял со стола фонендоскоп.

— В какой палате?

— Олег Леонидович…,- ко мне наклонился Василий Иванович — По пути не зайдете в четвертую? У меня там больной после пробной лапаротомии затяжелел. С утра был ничего, а сейчас боли в сердце, давление снизилось. Я заказал ЭКГ, да что-то не идут.

— И не придут — у них с двух до трех пересменка.

— Так ты посмотришь? — он просительно взял меня за рукав халата.

Василий Иванович, в молодости спортсмен, гроза смазливых медсестер и любитель выпить, к «полтиннику» остепенился. Стал доцентом, вступил в партию, купил «москвич». Но хирургом так и не стал.

Когда Василий Иванович Афанасьев — кандидат медицинских наук, соавтор дюжины монографий и нескольких десятков статей — направлялся в сторону любой из семи функционирующих в больнице общехирургических операционных, за ним как бы невзначай увязывались заведующий 15-м отделением или его «правая рука» Миша Опошин. В случае необходимости готовые предложить свои услуги в качестве ассистентов.

В отличие от других Боткинских «корифеев», мирно пасущихся на зобах и липомах, Василий Иванович любил объемные вмешательства. Всегда начинал операцию весело, с шуточками и прибауточками. Час за часом мрачнея, он завершал «священнодейство» скромно и тихо. Так же скромно и тихо исчезал.

Оставляя на анестезиологов переговоры с «реанимацией».

Чтобы подобное случалось как можно реже, и мелькали за широкими плечами Афанасьева необремененный званиями и квалификационными категориями Миша вкупе с признанным населением и коллегами Иваном Владимировичем Ревяковым. Иван Владимирович — тоже далеко не мальчик — сильно уставал от таких «ассистенций», расслабляясь в своем кабинете с Мишей и нашим шефом Юликом. Юлик любит расслабляться больше Ревякова, но до персонального кабинета так и не дорос.

Недодав Василию Ивановичу профессиональных талантов, природа щедро наделила его экстерьером: рост под два метра, статный, каштановые кудри с красивой проседью, бархатные глаза и такой же баритон. Ходил наш Ален Делон (заглазная кличка) неспешно, одевался изысканно, в разговоре редко опускал отчества или «тыкал».

Это меня и насторожило.

У двери в четвертую толпились посетители и ходячие больные.

В палате хлопотали Катя и Валя — все имеющиеся в наличии сестры.

Правильно сложенный мужчина лет сорока пяти полулежал-полусидел на кровати, хватая ртом воздух. Простыня сползла вниз.

Неестественно синие, как у повешенного, лицо и шея выделялись на фоне полотняно-белого торса. Лоб покрывала испарина, вены на шее вздулись и бешено плясали с каждым ударом сердца. В складках измятой наволочки угадывались очертания костлявой руки, прикосновение которой изменяет всех нас до неузнаваемости. И все же я узнал его — еще один случай неоперабельного рака пищевода. Разрезали, посмотрели и зашили, Неделю, нет, шесть дней тому назад. А теперь тромбоэмболия — тромбы из вен ног или таза оторвались, по-видимому, при физической нагрузке, и попали в сердце или легкие. Или, возможно, видимо.

Теперь исчерпывающие ответы на все вопросы может дать только патологоанатом.

Похоже, этим все и закончится.

Катя налаживала капельницу. Валя закрепляла носовые форсунки для кислорода. Зачем?

— Давление? Пульс?

— Пятьдесят на ноль. Сто двадцать четыре.

— Когда это случилось?

— С полчаса уже.

— Почему сразу не позвали?

— Ален Делон сказал: «Сначала полечим, сделаем ЭКГ, потом позовем терапевта».

Все-таки побоялся отпустить на тот свет с последней прижизненной записью терапевта. Если прижизненной…

Сзади подошел Павел Ананьевич.

Э-эх! Делать нечего. Два шага вперед.

Больной перевел на меня взгляд своих больших серых глаз, но долго фиксировать его не мог.

В штативе стоял полиглюкин, мутный от суспензии гидрокортизона. В лотке на тумбочке валялись ампулы из-под строфантина и сорокапроцентной глюкозы.

— В реанимацию звонили?

— Звонили.

Наверняка звонили по собственной инициативе — реаниматологи не любят Афанасьева как крупного поставщика клиентов. Афанасьев отвечает реаниматологам взаимностью.

— И что?

— Спросили про диагноз. Придти отказались.

— С кем разговаривали?

— Со Шмитом.

— Позвали бы Куранова — он сегодня дежурит.

— Позвать? — Валя уже семенила к выходу.

Торопится покинуть поле заранее проигранной битвы. Что ж, с телефоном у нее и в самом деле получается лучше.

— Да нет! Скажи, что я везу больного. Пусть готовит место в шоковой. А мы будем ставить центральную вену. С иглой не доедет, — я повернулся к Кате, — Ты знаешь, где набор.

Набор, вопреки повторным приказам «главного» не производить подобных манипуляций за пределами операционной, хранился в процедурной. В готовности номер один. С дыхательной терапией дело обстояло хуже.

Я крикнул в полуприкрытую дверь:

— Валя, сначала позвони Ире, пусть возьмет ларингоскоп, трубу «девятку» и «амбушку». И живо сюда. Допамин в отделении есть?

— Нет. Может, Ира принесет?

Глупый вопрос в ответ на другой глупый вопрос: этот препарат, эффективно повышающий работоспособность сердца, бывает в больницах редко, поэтому анестезиологи предпочитают его заначивать — в моем случае на дне шкафчика в подвале кафедры анестезиологии.

— Там точно нет. А норадреналин?

— В процедурной.

— Тащи пару ампул и другую бутылку.

— Какую?

— Любую — физиологию, глюкозу.

Раздав ценные указания сестрам, я повернулся к Павлу Ананьевичу.

— Сейчас Анатолий Викторович берет эвентрацию из седьмой.

Начни, я подойду. Справишься?

— В неотложке?

— Больше негде, — после двух вся оперативная активность перемещается в оперблок неотложной хирургии.

— Они в курсе?

— Не знаю. В любом случае не развернут, — никто не решился бы проделать такое с пациентом дяди Толи.

Катя уже расчистила место на тумбочке и, сдернув защитную простыню с эмалированного лотка вроде тех, в которые домохозяйки заливают холодец, попыталась опустить головной конец кровати.

— Достаточно, — каждый вдох давался измученным, переполненным кровью легким с таким трудом, что строго горизонтального положения, удобного для манипулятора, больной просто не вынес бы.

Я огляделся.

С соседней койки за происходящим с нездоровым интересом наблюдал щупленький старичок, которому после позавчерашней гемиколонэктомии прописали строгий постельный режим. Для полного комплекта нам не хватает только инфаркта миокарда.

— Повернитесь к стене!

Старичок нехотя подчинился.

Я расстегнул нижнюю пуговицу халата и перепрыгнул через железную раму, потеснив несимпатичную даму с косой, которая вплотную подобралась к изголовью.

Катя протянула мне пару спиртовых шариков. Обработав руки, я потер полусухой марлей шею больного над правой ключицей. Тут уж не до стерильности!

Неудобно вывернувшись назад, я подхватил с лотка кустарно заточенную короткую толстую иглу и шприц, в который Катя для экономии времени сама набрала физиологический раствор.

Присоединив иглу, я привстал на цыпочки и воткнул ее между ножками кивательной мышцы. Подтягивая поршень, медленно погрузился сантиметра на четыре. В шприц рванулась струя темной крови. Отложив шприц в сторону, я заткнул павильон иглы большим пальцем и выбрал с лотка полиэтиленовую леску нужного диаметра.

Прошла. Центральное венозное давление высокое — кровь так и хлещет. А я опять без перчаток. Ладно, не до мудреных импортных инфекций сейчас! Иголку — долой. По леске вкручиваем катетер… Отлично!

Распахнулась дверь и в палату прогрохотала трехколесная каталка. Новую забрал Павел Ананьевич. Шустрый, однако!

Я подклеил катетер лейкопластырем, выдернул леску и подключил новый флакон с разведенным сосудосуживающим препаратом — перед дорожкой было бы неплохо поднять давление.

Умопомрачительно крутанув бедрами, анестезистка Ирка — миниатюрная двадцатилетняя блондинка, за милой мордашкой и стройной фигуркой которой скрывалась душа расчетливой девственницы с серьезными намерениями, — пришвартовала каталку к кровати.

На «раз-два взяли» мы перекинули больного на каталку.

Несчастный закатил глаза и захрипел. И этой секунды игра принимала иной смысл: успеем довести до реанимации, или удовольствуемся моргом.

Я ввел в дыхательное горло эндотрахеальную трубку. К трубке подсоединили «амбушку» — саморасправляющийся резиновый мешок на длинном шланге.

Изящными сильными руками Ирка начала искусственное дыхание.

Пульс на сонных еще определялся, но не чаще тридцати двух ударов в минуту.

— Атропин!

Валя и Катя рванулись к выходу, сбивая друг друга с ног. Я понял, что сейчас растеряю последние кадры, и поправился:

— Промедление смерти подобно. Поехали!

Катя с Валей переглянулись, решая, кто возглавит нашу процессию. Бежать перед каталкой, распахивая двери и разыскивать пьяных лифтеров — миссия непростая и чрезвычайно ответственная. Ехать предстояло в лучшем случае минут десять. Обе сестры покинуть отделение не могли.

— Кать, давай, ты помоложе.

Валя отступила назад, опалив меня ненавидящим взглядом.

Язык мой — враг мой.

Левой рукой направляя каталку, а правой подняв над головой капельницу а-ля Статуя Свободы, я вырулил в коридор. И чуть не врезался в Василия Ивановича. Василий Иванович вздрогнул и уронил на грудь больному историю болезни. Мы перешли в галоп.

Отсутствующее четвертое колесо безбожно напоминало о себе, точнее, о своем отсутствии. Я отчаянно пытался хоть как-то контролировать дикую килевую качку, грозящую раньше времени приблизить больного к земле. И спиной чувствовал, как сзади невыразимо сексуально трусит Ирка, ритмично прижимая упругий мешок к не менее упругой груди.

В третьем и последнем лифте больной «остановился».

То есть тело его продолжало свое восхождение на третий этаж, где ждали виды видавшие реаниматологи и их амбалистые медбратья. Готовые перетащить тело в «шоковую» и еще минут десять пооживлять. А душа… Кто знает, может быть, она вернулась в 15-ю хирургию попрощаться с перепуганными женой и сыном. Протягивала к ним руки, удивляясь безмолвию своих слов. Вглядывалась в такие знакомые и уже посторонние лица. Потусторонние… Или, мучимая любопытством, поднялась этажом выше, в «неотложку», где Павел Ананьевич дрожащими руками ординатора первого года запихивал трубку в трахею другого несчастного.

Кто знает?

Осторожно, как взрывное устройство незнакомой конструкции, лифтер положил капельницу рядом с больным и щелкнул замком.

Недавно вспомогательные службы больницы получили пополнение из числа тунеядцев, спасающихся от указа Политбюро о нетрудовых доходах. Теперь в «приемнике» можно было встретить санитаров в фирменных дубленках и даже стрельнуть у них американскую сигаретку. А профессор кафедры хирургии опоздал на утреннюю конференцию, маневрируя на своей «Ладе» вокруг «Форда», который небрежно припарковал гардеробщик. «Из новеньких будет», — подумал я и шагнул в коридор 18-о отделения реанимации, не прекращая непрямого массажа сердца.

Через десять минут, сдав труп с рук на руки, поругав Боткинские переходы, записав транспортный эпикриз и сдвинув (с молчаливого согласия Андрона) время смерти вперед, я взбежал в «неотложку».

Мне нравилось приходить сюда — со своими четырьмя спальными комнатами для дежурных оперсестер, анестезисток, хирургов, травматологов и нашего брата; душевой, раздевалкой и буфетом, «неотложка» представляла собой тот самый пресловутый «второй дом», где люди готовили нехитрую пищу (и ели ее, часто недоваренной или подгоревшей), сплетничали, ругались, читали (кто детектив, кто «Огонек», кто «Правду») и заводили несерьезные романы, внутренне напрягаясь каждый раз, когда лифт с лязганьем приближался к четвертому этажу.

Чувствовалась круглосуточная готовность номер один — даже утром, когда санитары-совместители разбегались по своим институтам, врачи — по конференциям, «дневные» медсестры — по «плановым» операционным, а их сменщицы по третьему разу проверяли наличие лекарств и состояние инструментов, отделение не казалось пустым. В курилке кто-то забыл пачку «Примы» (вернется и очень скоро — после девяти будет уже поздно). В буфете дымится недоеденная каша (была очень, теперь — просто горячая). В смотровой у телефонов записка: «Георгий Александрович!

Вчера вы были: сначала в операционной 21-го корпуса, потом — в гинекологии, потом ушли в реанимацию ГБО».

Но это — не главное. Главное, что они где-то рядом. Они помнят. Они помогут. И я спокоен за москвичей, которые вечно куда-то спешат, пьют водку, выясняют отношения и не подозревают, что эта подмерзшая лужица, «зилок» за тем поворотом или кухонный нож в руке соседа по коммуналке таят в себе смертельную опасность. И меня переполняет гордость — ведь завтра и мне заступать в дозор.

Я остановился у второго шлюза, чтобы натянуть бахилы и маску. Мимоходом заглянул к анестезисткам. Никого.

В «аппаратной» крутилась центрифуга, разделяя кровяные клетки и плазму чьей-то крови.

Павел Ананьевич расположился в «желтой» операционной — меньшей по размерам и более светлой. Деловито пыхтел электрический аппарат искусственного дыхания. В вену капал раствор Рингера. Дядя Толя с незнакомым мне интерном планомерно перебирали кишки.

В углу сидел мой ординатор первого года и некогда красивым, а теперь безнадежно испорченным шариковыми ручками почерком строчил протокол обезболивания.

Анестезиологического стажа до ординатура Павел Ананьевич не имел. Года четыре он работал эндокринологом. Или невропатологом — не помню.

Досье на «молодняк» зачитываются в ходе сентябрьских смотрин и впоследствии хранятся у заведующего учебной частью.

Делая вид, что рассматриваю наркозную карту (а чего ее смотреть — Ирка давление и пульс рисует «по линеечке», то есть без головокружительных подъемов и умопомрачительных падений), я заглянул ему через плечо. «На момент осмотра состояние средней тяжести. В легких дыхание жесткое, симметрично ослаблено в задненижних отделах. Артериальное давление 140 на 80 мм рт. ст. Пульс 96 в мин».

— Ну как? — поинтересовался Павел Ананьевич.

— Как и следовало ожидать. А у тебя как? «Прием пищи и жидкости более 4 часов тому назад… Операция возможна под эндотрахеальным наркозом…»

— Все нормально.

— Вижу.

— Олег Леонидович, посмотрите, пожалуйста, из них можно собрать хотя бы один работающий? — Ирка разложила на подоконнике штук пять ларингоскопов — приборов для введения дыхательных трубок.

Хлопнула дверь в соседнюю операционную. Кто-то прошел в аппаратную и выключил центрифугу.

— Сейчас посмотрим. Что в голубой?

— Ножевое ранение брюшной полости.

— Кто взял?

— Парашка и Вероника.

— Хирурги?

— Даже не заходила. Одновременно с этим привезли. Не получив ответа на поставленный вопрос, я направился в «голубую». Скорее для порядка.

В коридоре меня чуть не сбила с ног Вероника — анестезистка из ЛОР-корпуса. Где ей самое место — работа в «ЛОРе» по сравнению с другими отделениями хирургического профиля считается лажевой и позволяет Веронике по шесть-семь раз на дню гонять чаи, посвящая всех желающих в хитросплетения своей семейной жизни. В «неотложке» Вероника начинала суетиться, ронять предметы, пропарывала больным вены и, неловко открывая ампулы, порою резала пальцы в кровь. Но отказаться от совместительства не могла — была она небольшого роста, среднего возраста, полноватая, неприметная, а поэтому без малейшего шанса заиметь богатого спонсора.

При столкновении Вероника чуть не выронила из рук отцентрифугированную пробирку (подняв-таки осадок).

— Ты бы сразу отливала плазму в другую емкость!

Вероника посмотрела на меня взглядом загнанной лошади и пробормотала что-то невнятное.

Наркозный столик отдаленно напоминал городскую свалку: вперемешку шприцы, использованные и полные ампулы, флаконы. На истории болезни оттаивали пакеты с эритроцитарной массой. На полу валялся чистый бланк наркозной карты. То есть не совсем чистый — незаполненный.

Опошин перехватил поудобнее ранорасширитель и посушил в глубине брюшной полости. Справа от него в тазу высилась гора окровавленной марли. Ревяков запустил руку в живот чуть не по локоть и ощупывал что-то в верхнем этаже. На лбу у него выступили бисеринки пота.

— Тут большая кровопотеря, я просила дать кого-нибудь. Юлий Григорьевич обещал, но… — прошелестело из дальнего угла операционной.

В больнице знали, что на наркозах Прасковьи Денисовны драматизм ситуации прямо пропорционален расстоянию между больным и анестезиологом.

Не оборачиваясь, я прошел к столу. На первый взгляд все выглядело вполне благопристойно. Не менее благопристойно, чем в «желтой» — в головах чухал аппарат, руки пострадавшего были пристегнуты к специальным подставкам (что на заре моей медицинской деятельности наводило меня на мысли о Голгофе). К обоим локтевым сгибам больного со штативов сбегали пластиковые трубочки, лениво, капля за каплей отдающие бледному усатому организму физраствор и полиглюкин — все, на что организм мог рассчитывать, пока не совместят донорскую кровь. Действуя наверняка, Вероника выбрала самые тонкие иглы, которые имелись в ее арсенале.

— Давление?

— Вот поставили вторую вену, — как-то неубедительно промямлила Парашка.

Тридцать лет назад Прасковья Денисовна Савлова одной из первых в больнице шагнула от традиционной эфирной маски к революционному тогда эндотрахеальному наркозу, попутно обучив интубации не один десяток молодых интернов и ординаторов. Многие из которых далеко продвинули советскую, а впоследствии американскую, израильскую и прочие анестезиологические школы. Сама же учительница продолжала добросовестно и незаметно трудиться в не очень интенсивной и не шибко требовательной гинекологии. Обезболивая аборты, ампутации матки с трубами и без, путаясь в дозировках новых лекарств и больше всего на свете страшась инвазивных манипуляций.

В конце концов ее, маленькую согбенную старушку, вытеснили способные энергичные кадры, которые, как известно, решают все. И куда — в «неотложку»! Правда, от ночных бдений пенсионерку Савлову избавили. С девяти до трех она терпеливо ждала дежурную бригаду.

— Прасковья Денисовна, кто вас меняет? — я отыскал Парашку взглядом, одновременно нащупывая пульс. Только на сонных артериях, да и там нитевидный, — Полина Стефановна и Юрий Моисеевич.

Наша доблестная нейроанестезиологическая служба отличается пунктуальностью — раньше трех не появляются. Ну как не попить чайку после пяти-шестичасового наркоза (пусть единственного, что с того)?

— Тогда идите. Все равно у меня эвентрация на соседнем столе.

Без лишних уговоров Парашка откланялась.

Из приглушенных комментариев хирургов я уяснил, что нож вошел в живот чуть ниже грудины, ранив желудок и диафрагму. Желудок зашили, в животе крови было немного, так что причиной шока являлось, скорее всего, повреждение сердца или крупного сосуда. Назревала торакотомия.

— Ника, зови Иру!

Когда Вероника судорожно заметалась между дверных створок, я уже разорил подключичный набор, довершив разгром наркозного столика. С ошеломляющей скоростью раздавая инструменты, операционная сестра Наташа умудрилась кинуть мне перчатки и йодный шарик.

За спиной Ирка вскрыла целлофановый пакетик с катетером.

— Какая у него группа?

— Вторая, плюс.

— Покажи.

Вероника поднесла мне эмалированную тарелочку, где в шести углублениях колыхались капли разноцветных стандартных сывороток, смешанных с кровью больного. Агглютинации — «песка», свидетельствующего о несовместимости красных кровяных клеток донора и плазмы реципиента — в ячейке, над которой красным стеклографом было коряво выведено «А (II)», не было[1]. Зато она присутствовала в ячейке с антирезус-сывороткой. Все сходится.

— Сколько заказывали?

— Литр.

— Еще столько же. И плазмы — сколько дадут.

Вероника ретировалась. Хирурги констатировали остановку кровообращения. Сопя и захлебываясь, старенький насос накачал полную трехлитровую банку — времени собирать, фильтровать и возвращать кровь больному не было. Наташа звала санитарку, чтобы заменить банку, кровь из надрезанной нисходящей аорты заполняла рану, Миша пытался пережать сосуд выше по течению, а Иван Владимирович взял в руки сердце и начал прямой массаж.

— Троечку*! Дефибриллятор!

Выполнить эти распоряжения, имея одну пару рук, невозможно, поэтому Ирка подтолкнула ко мне наркозный столик, непонятно когда приведенный ею в божеский вид, и унеслась в «желтую» за единственным в блоке дефибриллятором. Я дернул на себя ящик и, матерясь вполголоса, выбрал «троечку» — адреналин, атропин, хлористый кальций. Зажимом раздавил головки ампул и, проливая, насосал содержимое в два шприца. Вспрыснул лекарства через резиновую муфту капельницы и снова поменял флакон. Пятая пол-литра, черт, как медленно идет!

Павел Ананьевич вместе с Иркой вкатили в операционную громоздкий железный ящик с зеленым экраном и ничтожным (по отношению к массе) количеством кнопок. Этот прибор польского производства, один из двенадцати закупленных больницей и последний функционирующий по настоящее время, семь лет назад стоил едва ли не дороже новой «шестерки» и уже тогда превосходил аналогичные американские образцы только размерами.

Но сердце уже заработало, прыгая в руках Ревякова, как бешеная лягушка. Павел Ананьевич откатил дефибриллятор с прохода в прогалину между Ревяковым и коагулятором. Предложил помочь.

— Не оставляй больного!

Это вместо «спасибо». Что делать, на сегодня трупов достаточно.

Ирка катетеризировала вену на правой руке и поставила параллельную капельницу. Ника принесла эритромассу. Я передал драгоценные пакеты Ирке, предварительно убедившись в том что, во-первых, кровь нужной группы (судя по этикеткам), во-вторых, холодная, как айсберг в океане, и, в-третьих, что нас надули на двести пятьдесят миллилитров. Гады, жопу от стула не оторвут, чтобы кровь принести, сам бегай, да еще обсчитывают!

Проблему с пропускной способностью центрального венозного катетера я решил радикально — через длинную толстую иголку нагнетал во флаконы для инфузий воздух. Пол-литра «улетало» за полминуты, впервые за весь наркоз стало определяться артериальное давление. Этот фокус не пройдет с эритромассой — она густая, периферический катетер тоньше, а пакет не выдержит высокого внутреннего давления.

— Ир, эти два пакета перелей в полиглюкиновую бутылку, разбавь «Рингером», — и уже шепотом — Тарелки сложи в раковину.

Кровь я не совмещал, как положено, а переливал вслепую, по этикеткам, так что сухие чистые тарелки представляли собой нежелательную улику.

Ловко орудуя ножницами, Ирка аккуратно отогнула алюминиевые кантики на винтовой пробке (у меня так не получается) и, срезав уголки с пакетов, в очередной раз потоптала нормативные акты.

Но ведь, черт возьми, у нас нет лишних рук и лишних минут!

Хотя, пардон, Никины руки были здесь явно лишними. И глаза — недавно кто-то из своих настучал профессорше о моем весьма вольном толковании приказов и директив, часто невыполнимых на практике или просто вредных.

Вероника была отправлена в реанимацию. Надо ввести в курс дела дежурного врача и договориться о месте рядом с аппаратом искусственной вентиляции легких. А если места нет, тогда им придется срочно переводить кого-нибудь из оклемавшихся. Это значит — писать переводной эпикриз, звонить в профильное отделение — возни минимум на полчаса. Конечно, можно было бы поговорить с Андроном по телефону, но я не хотел покидать операционную даже на минуту. Тем более, что взять за ручку и привести всегда надежнее.

— Цианоз, понос, одышка… — за что люблю Мишу, так это за неистребимое чувство юмора.

Ревяков опять массировал сердце.

— …пульса нет, больному крышка, — я закончил жизнерадостную шутку и повторно ввел «троечку».

— Дырку-то зашили?

— Зашиваем.

С двумя «венами», заливая в больного около литра крови и кровезаменителей в минуту, мы не успевали за кровопотерей.

— Сюда норадреналин, — я ткнул в банку с физраствором — В периферию соду. Шприцами. Преднизолон — весь, какой остался.

Пришло время артериосекции. Я терпеть не могу эту процедуру, считая ее опасной и бесполезной: если больной выживет, то может потерять кисть.

А если умрет, то все равно умрет. Но проблемы детерминизма не входят в мою компетенцию, а наша профессорша, когда видит смерть на столе от кровопотери, и не к чему придраться, обычно спрашивает: «А почему не прибегли к внутриартериальному нагнетанию?»

Что на это ответишь? Что весь мир давно от него убежал, а Нелли Алиевна, которая лет эдак двадцать не заходила в операционную, рекомендует эти припарки по инерции? Что в тонюсенький внутриартериальный катетер прокачаешь в десять раз меньше, чем в толстый венозный, а рефлекторные воздействия на сердце через стенку сосуда — химера, пригрезившаяся отцу советской реаниматологии В.А. Неговскому на полях Великой Отечественной, по-видимому, со страха?

— Фибриллирует, — сердце беспомощно трепетало в руках Ивана Владимировича.

В дверях недовольно кривил губы дежурный реаниматолог Теобальт Адольфович Шмит. Вероника шепотом сообщила, что Андрон убежал на вызов в «неврологию».

Я подтолкнул Теобальту Адольфовичу набор для артериосекции, в котором отсутствовал только шовный материал — сам попросит у операционной сестры — и рванулся к дефибриллятору.

Шмит пришел в больницу задолго до меня и десять лет поступал в институт, отчислялся, восстанавливался, брал академические отпуска и справки для военкомата, на хлеб насущный зарабатывая в Выездном центре реанимации — сначала медбратом, потом фельдшером. Зимою позапрошлого года он, наконец, распрощался со своим вечерним отделением и определился в интернатуру на нашей кафедре.

Непростой жизненный путь, лютеранское воспитание и т. п. превратили Теобальта Адольфовича в добросовестного, хотя, по правде сказать, бесталанного труженика белого халата. Увы, это было не последнее его превращение.

Четыре месяца назад он благополучно состоялся как доктор, но не попал в обетованный ВЦР. Была в том повинна зам по хирургии А.Г. Шишина, которая сама давно запуталась в своих кадровых интригах, или заведующая ВЦР Фригерер блюла чистоту рядов (а может быть, крови) своего отделения, но Шмит распределился в куда менее спокойную и куда более грязную 18-ю «реанимацию». И стал настоящей пародией на «типичного» реаниматолога — немножко обиженным на весь мир, чванливым и заносчивым по отношению к братьям-анестезиологам за их отдаленность от лечебного процесса («ваше дело не рожать — трубку вынул и бежать»). От старых времен осталась болезненная педантичность и безупречно чистая форма («еще не родился тот алкаш, что меня заблюет»). Столь нетипичные для типичного реаниматолога.

— Помоги с артерией, зашиваемся.

Теобальт Адольфович поморщился под маской, но промолчал.

— Стукнем, — это я Ревякову.

При дефибрилляции через электроды пропускают электрический разряд, заставляя беспомощно дрожащую сердечную мышцу биться ровно. Как кнутом по хребтине измученной лошаденки. Электроды можно наложить на грудную клетку, а если она вскрыта (как сейчас) — непосредственно на сердце. Но от двадцати или тридцати автоклавирований ложки для внутренней дефибрилляции испортились и отправились на свалку, а точнее, в подвал одного из корпусов, где в пыли и мокрети догнивала аппаратура, определенная на списание. Остались только «блины» для наружной дефибрилляции, которые не подвергались автоклавированию (и вообще какой-либо дезинфекции).

Я отодвинул Ревякова и прижал к коже под левым соском и чуть правее верхушки грудины два металлических кругляшка с пластиковыми ручками.

Спиральные провода, соединяющие их с прибором, натянулись до предела.

Под правым пальцем загорелась красная кнопка, сигнализирующая о том, что конденсатор заряжен.

— От стола, — любой, кто прикоснулся бы в этот момент к больному, получил бы электрошок с непрогнозируемым исходом.

Я придавил кнопку.

От двухсот килоджоулей больной слегка подпрыгнул — все, чего я добился. И заказал триста. Ирка прибавила. Экзекуция повторилась. Больной подпрыгнул еще выше. Несколько зажимов оказались на полу.

Отпустив четыреста, я почувствовал себя Народным шаманом Советского Союза — больной подскочил сантиметров на десять и «ожил».

Я окинул прощальным взглядом бешено колотившееся сердце и, мысленно обругав Парашку, которая никогда не подключает электрокардиоскоп[2] (не может запомнить, куда клеить электроды), бросил окровавленные пластины на крышку дефибриллятора. Все равно Веронике убираться в обоих операционных.

Давление скакнуло до ста шестидесяти на сто. Теперь можно смело подключать лидокаин — стабилизатор сердечной мышцы, предотвращающий повторение фибрилляции желудочков.

Я пилил ампулы, делая вид, что не замечаю, как Теобальт Адольфович вместо лучевой артерии (целее будет) выделил и надсек сопровождающую ее вену. Из надреза еле сочилась темная кровь. Это ничуть не смутило доктора — ведь классической алой струи у трупов не бывает.

Цифры артериального давления огласил, когда Шмит зашивал кожу. Под маской у Теобальта Адольфовича сконтурировалась презрительная ухмылка.

Он снисходительно пощупал пульс, затем стал лихорадочно проверять проходимость катетера — шприцом, леской. Используя моральное преимущество, я заговорил о местах в «реанимации» — в отличие от Андрона его напарник мог запросто притормозить больного в операционной до нормализации скорости мочеотделения (Парашка даже не соизволила катетеризировать мочевой пузырь) или показателей красной крови (а это уже из области фантастики).

Теобальт Адольфович с готовностью согласился взять больного на неиспользованное мною, а точнее, Афанасьевским пациентом, место. Даже вызвался лично подготовить койку. Не знаю, что он имел под этим в виду.

Наверное, лично застелит. Или взобьет подушку.

Операцию закончили без приключений. Хирурги поставили дренажи в плевральную полость и зашили рану. Я, стоя на коленях и деликатно отодвигая носом Мишину ягодицу, пролез под простынями и выпустил полтора литра прозрачной мочи, чему был неописуемо рад.

Стряхнув перчатки неестественно большого размера (меньших в операционной не было — и здесь гигантомания) я проверил наркозную карту. В пределах разумного она соответствовала действительности. Не успел я дописать протокол обезболивания, как историю, словно эстафетную палочку, подхватили хирурги. И чудесным образом растворились, предоставив нам самим перекладывать больного на каталку.

Перекладывание — самая вредная из имеющихся в нашей работе вредностей. Трудно найти сорокалетнего анестезиолога со здоровой поясницей.

Ирка перекрыла капельницы и разложила на груди у больного флаконы. Отсоединила эндотрахеальную трубку от вентилятора. Я, подсунув руки под спину и бедра (не Иркины, увы), изобразил полужим-полурывок в горизонтальной плоскости.

Через несколько секунд мы уже неслись по коридору. Дверь в комнату отдыха анестезиологов, которую нам приходилось делить с дежурными травматологами, была приоткрыта. В узкую щелку промелькнули американские носки Юрия Моисеевича — подарок сына эмигранта. Сам Юрий Моисеевич дремал, укрывшись «Литературной газетой». Или «Собеседником» — на такой скорости я не успел рассмотреть.

Вероника сторожила лифт, счастливая выполнить последнее мое распоряжение на сегодня. Снизу нетерпеливо звонили — видимо, господин, замаскировавшийся под лифтера, сначала отлучился по каким-то своим (темным) делам, а потом обнаружил пропажу рабочего места.

Теобальт Адольфович рассыпался в любезностях и отпустил меня с порога, заботливо укрыв левую руку больного одеялом.

Если бы не свидетели, он выдернул бы свое позорище прямо здесь — безо всякой повязки.

На улице пели птички, светило солнышко, зеленели старые липы. В их тени, на скамеечке, дежурные урологи — один из корпуса, другой из «приемника» — резались в шахматы.

Меня распирало ощущение собственной значимости. Пьянила радость победы. Что-то похожее на любовь — к птичкам, к старичкам на скамеечке, к больным, прогуливающимся по территории в своих серых фланелевых робах — искало выхода.

Из приемника вышел Павел Ананьевич с моим дипломатом.

— Спасибо.

— Не за что.

— Как прошло?

— Нормально. Трубку вытащил с последним швом. Сейчас уже курить просит.

Мне самому вдруг ни с того, ни с сего захотелось курить.

Павел Ананьевич словно прочитал мои мысли. Он вытащил пачку «Беломора» и залихватски щелкнул костяшкой по днищу.

— Будешь?

— Рискну.

— «Явский».

Мне это ничего не говорило. Мы задымили.

— Крепкие, — с первой затяжки у меня закружилась голова.

— Нормальные. А у тебя чем закончилось?

Мы прошли в подъезд с полинялой табличкой «Кафедра анестезиологии и реаниматологии», мимо кабинета, который завотделением Юлик делил со старшей сестрой, вверх по лестнице, снова вниз, мимо аудитории — арены утренних аутодафе, налево мимо запертой двери собственно кафедры в заплесневелый подвал, где ординаторам выделили место под раздевалку.

На ходу расстегивая халат, я горделиво начал свое повествование. Павел Ананьевич поставил «дипломат» у моего шкафчика и, направляясь в самый темный и отдаленный аппендикс, попросил подождать две минуты.

Увлекаясь, я становлюсь похож на магнитофон — даже после десятиминутного перерыва продолжаю с того места, где «выключился». И обязательно «доиграю» до конца.

Переодевшись, мы вышли на волю, которая на этот раз показалась еще вольнее. Жестикулируя свободной рукой, я чуть не сбил прохожего.

За воротами больницы Павел Ананьевич остановился.

— Куда сейчас?

Я пожал плечами.

— Хочешь, съездим на «Полежаевскую»?

— А что там?

— Сидячий пивняк. Нормальная закуска, знакомый официант.

Может быть, даже его смена.

Ехать домой не хотелось. И я согласился. В самом деле, куда еще податься двум взрослым мужчинам после трудов праведных? Не в Консерваторию же!

В кармане лежало десять рублей — надо было купить чего-нибудь из продуктов. Чего в это время в этой стране уже не продают. Я взял пачку «Космоса» (гулять, так гулять!) и первым запрыгнул в тренькающий трамвай.

Мимо ползли молочный, книжный, обувной магазин, кинотеатр, мост над железнодорожными путями, кладбище.

Мы делились впечатлениями о событиях дня, не обращая внимания на притихших старушек, которые взяли нас в кольцо.

От «1905 года» до «Полежаевской» доехали на метро.

За разговорами о теоретических аспектах обезболивания у больного с шоком мы не заметили, как стремительный троллейбус доставил нас к желаемой остановке. Припекало. Я снял свою куртейку. Во рту пересохло — последний раз это место контактировало с влагой в полдень, когда я между наркозами хватанул полстакана чая у девчонок в оперблоке 10-о корпуса. Только сейчас я понял, что по-настоящему хочу пива.

Пивной бар «Нижние Мневники» представлял собой вместительное серое здание на берегу Москвы-реки, больше похожее на школьный спортзал. По меньшей мере, снаружи.

— Работает, не работает? — произнес Павел Ананьевич голосом радушного хозяина, который предложил друзьям закончить попойку у себя дома и лишь у подъезда вспомнил о сварливой хозяйке. «Спортзал» работал. С окрестных предприятий и учреждений сюда уже стекались «спортсмены», спешившие поправить подточенное за праздники здоровье.

Павел Ананьевич уверенно занял столик в углу за колонной, которая хотя бы частично защищала нас от вторжения «хрони» и прочих любителей выпить на халяву, и отправился на поиски официанта. Я избавился от лишнего третьего стула. И снова удача: вскоре нам приволокли четыре кружки пива и рыбное ассорти.

Вскоре литр янтарной умеренно разбавленной жидкости комфортно разместился в моем желудке.

Павел Ананьевич пользовался одной кружкой, подливая в нее все новые и новые порции. До ординатуры он несколько лет работал на Соколиной горе инфекционистом.

Провалившись первый раз на экзаменах в мединститут, в течение года кантовался в Лефортовском морге. Последнее обстоятельство сразу привлекло мое внимание — всегда тянуло к представителям экзотических профессий, пусть даже в прошлом. Я не услышал ужасов об оживающих мертвецах и не узнал сокровенных тайн МУРа. Самым ярким воспоминанием этого периода Паша назвал половой акт с немолодой пьяной санитаркой, имевший место в грузовом лифте в непосредственной близости от останков неизвестного бомжа.

Я не могу похвастать подобными приключениями — с отличием закончив среднюю школу и оставив детские мечты об Историко-архивном институте (по мнению родителей — непрактичная профессия), с первой попытки поступил во Второй Московский. Шагая по стопам предков. Укрепляя трудовые династии. Со второго курса санитарил — не то чтобы ради денег (тридцать рублей за полставки — бешеные деньги!), но и не по любви. Проходя обязательный этап в становлении медика, пару раз подержал крючки третьим ассистентом. Понял, что варикоз на ногах и растяжение мочевого пузыря — не для меня. На пятом курсе начал искать свое призвание. Невропатология казалась весьма перспективной, но такого же мнения придерживались многие из моих сокурсников, причем намного круче меня.

Эндокринология навевала дрему. Я вспомнил про старую добрую анестезиологию, в преддверии которой терся уже три года.

В 4-й Градской, где размещался кружок при курсе анестезиологии и реаниматологии 2-о Меда, меня прикрепили к Илье Александровичу Омлину — импозантному брюнету с неизменной трубкой во рту (то есть трубки-то были разные — целая коллекция) и Брежневскими бровями. Омлин умел убедительно спорить и внимательно слушать. В дни Омлинских дежурств (чертовы пятницы) «реанимация» била рекорды по вызовам и поступлениям. Каждый труп (а в них недостатка не было) становился полигоном для молодых, жаждущих практики рук.

Порой Илья Александрович ворчал: «Кто больному всю грудь истыкал? Как будто из автомата стреляли! Что я завтра Сторицу (завотделением патологической анатомии) скажу»?

Когда Омлин доверял своим ученикам что-нибудь серьезное, каждый оказывался на своем месте. И делал то, что умел делать хорошо. Лучше расставить людей не смог бы и сам Господь Бог. На пятом курсе, когда я уехал на военные сборы, по 4-й Градской, «реанимации» и Омлину скучал больше, чем по отцу с матерью. Тогда и понял — мое! Илья Александрович посоветовал идти в ординатуру. Правда, в 4-ю Градскую брали только ординаторов со стажем…

Мы потягивали пиво и болтали за жизнь, легко перекрывая гомон зала. Солнечные лучи прорезали клубы дыма над нашими головами.

Когда они познакомились Ира училась на первом курсе, а Паша — на пятом. Брак не удался, и на его обломках осталась годовалая девочка Вика, о которой Леша говорить отказался («Не сыпь мне соль на рану!»).

Ситуация знакомая. С восьмого класса я встречался с одной милой девушкой. На шестом курсе родители купили мне двухкомнатную квартиру, где мы последние два года практиковали пробный брак. Девушке хотелось настоящего.

Два раза мы подавали заявление, но на изменение своего гражданского состояния я так и не решился. Месяц назад расстались. Обошлось без детей — это плюс. Уже месяц, как половина моей кровати пустует — это минус.

За столом воцарилось скорбное молчание. Дабы поднять дух войск, Паша взял «чекушку» водки. Последние два литра мы «ершили».

Разговор беспорядочно перескакивал с одного на другое, пока, наконец, не прибился к теме, естественной для всех «оторвавшихся» мужиков, — сравнительному анализу сослуживиц. Ни я, ни мой собеседник пока не удосужились изучить данный вопрос изнутри, поэтому пришлось ограничиться обсуждением экстерьера. И поведения — как критерия готовности к развитию отношений.

Наши мнения в целом совпадали. Ирка из 10-о корчит из себя целочку, Катя из «неотложки» сохнет по травматологу Кобылянскому.

Со своими разобрались быстро. Наша больница славится опытными (не в этом смысле), квалифицированными, но, увы, немолодыми анестезистками.

И мы принялись за операционных сестер.

Хотя и здесь особо не разгуляешься. Тощая Олеся из того же 10-о почти официально числится альтернативной женой Миши Опошина. Ася из 2-го слишком кокетлива, чтобы пойти до конца. Наташа из «неотложки» прокурена до глубины души. Рося Рублева — высокая блондинка с ногами от подмышек — относится к отечественным ухажерам подчеркнуто презрительно и, судя по нездешним туалетам и запахам, источаемым ею (по меньшей мере, в начале смены), высокому и бескорыстному чувству предпочла «зеленые».

Когда мы, покачиваясь, покидали сей райский уголок, я понял, что встретил alter ego[3] — вялого и нерешительного психастеника, на трудовой ниве компенсирующего свою неудовлетворенность жизнью.

Глава 2

2 октября 1988 года

На обшарпанном столе горела лампа без абажура. На промятом за многие годы и многими задницами диване лежала «Неотложная пульмонология» С. Сана.

Я лежал рядом, пытаясь сосредоточиться.

За окном крохотной ординаторской операционно-анестезиологического отделения балашихинской ЦРБ, в котором я совмещал со второго курса института (тогда еще в качестве санитара), моросил дождь. Почти стемнело.

Дежурство шло ни шатко, ни валко. Под наркозом вправили вывих в «приемнике», вскрыли постинъекционный абсцесс в первой хирургия и удалили трехлетнему мальчику неизмененный червеобразный отросток.

Как часто бывает в медицине, ненужная манипуляция — в данном случае результат добросовестного заблуждения — повлекла за собой осложнение, которое запросто могло бы отправить человека на тот свет.

Больного осматривал интерн. Интерн сомневался в диагнозе, но не поставил об этом в известность старших товарищей. Ответственный хирург Оскар Ефимович Фин поверил интерну на слово. И никто не удосужился проинформировать анестезиолога о плотном обеде, который мама впихнула в больного незадолго до поступления.

Все спешили. На семнадцать ноль-ноль по первому каналу анонсировали крутой американский боевик.

Ничтоже сумняшеся, я выбрал старый добрый масочный наркоз.

Посреди операции началось активное метание харчей. Что совершенно неэстетично и представляет реальную опасность для жизни — рвотные массы могут попасть в незащищенное эндотрахеальной трубкой дыхательное горло.

Пока я тупферами и отсосом очищал ротовую полость, углублял наркоз и успокаивал отсутствовавшую в самый интересный момент анестезистку, Оскар Ефимович — КМН, врач первой категории, заведующий первой «хирургией» и вообще местная звезда первой величины — невпопад корректировал мои действия.

Доктор нашего отделения И.Г. Никольская в подобной ситуации как-то послала Фина на фуй. У Никольской муж кэгэбэшник…

Я терпеливо молчал.

Побросав инструменты вместе с «лишней запчастью» в таз, хирурги дружною толпою унеслись к голубым экранам в своих отделениях.

Наш старенький «Темп» упорно не поддается ремонту и вот уже второй месяц прикидывается мебелью. Поэтому я даже не спросил названия кинематографического шедевра.

Мальчика оставил в палате реанимации. На всякий случай. Глаз у Оскара Ефимовича черный, а рука тяжелая.

Тяжелая рука — совершенно особая характеристика специалиста хирургического профиля. Тяжелая рука бывает и у самоуверенных сопляков (Оскар Ефимович давно вышел из этого возраста), и у зашуганных пенсионеров (в эту стадию Фин еще не вошел).

Работал Фин быстро, технично, шил крепко, надежно и всегда был окружен учениками. Но швы расходились, раны нагнаивались или подолгу не заживали. Рассказывали, как однажды Оскар Ефимович привел в «реанимацию» небольшую толпу практиканток из медучилища и с педагогическими целями вызвался собственноручно пропунктировать плевральную полость восьмидесятилетней старушке. За неделю до этого Оскар Ефимович собственноручно удалил старушке желчный пузырь. Операция осложнилась плевропневмонией.

Для начала Фин продемонстрировал опупевшим от значимости происходящего девочкам уровень жидкости на рентгеновских снимках. Потом усадил больную на кровати и, поясняя каждое свое движение («В седьмом межреберье по заднеподмышечной линии… у вас перчатки для недоносков! …йод, спирт, новокаин…»), начал анестезию места пункции.

В ту же секунду бабушка захрипела и стала заваливаться на бок. Либо она не переносила новокаина, либо (вероятнее всего) утомленное сердце, которое могло отказать и до, и после, решило отказать именно во время этой весьма несложной манипуляции. Неоспоримо одно — показательное оживление с участием заведующего «анестезиологией», четырех докторов и сестер без числа успеха не имело.

Остальные пять коек шестикоечной палаты реанимации занимал главный врач роддома Валерий Осипович Куницын.

Валерий Осипович не был гостем в нашем отделении. Начиная с 1980-о его, тогда еще главного акушера-гинеколога Московской области, частенько приносили сюда в невменяемом состоянии. Куницын бузил, уделывал диван в ординаторской (тот самый) и, получив пол-литра глюкозы и двадцать миллиграммов диазепама в вену, засыпал сном праведника.

В конечном итоге, устав от тяжкого бремени ответственности, Валерий Осипович (по собственному желанию) влился во врачебный коллектив балашихинского роддома. Однако долго оставаться на вторых ролях не мог и, сколотил собственную партию — разумеется, нового типа.

В канун одного из всенародных праздников тогдашний главврач роддома Орлов выпил лишнего. В рабочее время и на рабочем месте. То есть как обычно. В привычной компании.

Было весело. Болтали, шутили, курили. Чуть-чуть протрезвев, Орлов обнаружил в своем кабинете лишь пустые бутылки и наряд линейного контроля.

Сценарий избитый, но весьма действенный. Куницын занял место главного.

Будучи человеком энергичным и прирожденным организатором, принёс акушерско-гинекологической службе района больше пользы, чем вреда. При Валерии Осиповиче роддом вселился в новое здание и после успешного капремонта законтачил с номерными заводами (коих в Балашихе множество). За чей счет и переоснастился по последнему слову техники.

Через горкомовских и исполкомовских секретарш, которые неиссякающим потоком шли на чистки и спирали, новый главврач выбивал для коллектива заказы и премии.

При роддоме открылся кооператив, что помогло хотя бы отчасти легализовать доходы наиболее активных сотрудников.

Шефа уважали. Некоторые любили. Кое-кто боготворил. И шеф помаленьку зарвался. Во внеурочное время на «левом» миниаборте Валерий Осипович перфорировал матку и, не дожидаясь пробуждения от внутривенного наркоза, произвел лапаротомию[4]. Анестезиолог Тиша Николаев — выкормыш и правая рука Куницына — интубировал пострадавшую, подключил ее к респиратору, после чего помылся ассистировать. Благо, навыки имеются.

Матку благополучно ушили. В истории болезни случай оформили как нарушенную внематочную беременность. За очередную спасенную жизнь пропустили «по маленькой» и разъехались по домам.

Очевидно, тем бы все и закончилось — с больной, неожиданно для себя обнаружившей шов на животе (за который уплачено не было), всегда можно так или иначе договориться.

Но слепая Судьба бросила не тот грузик не на ту чашу. Весы отклонились не в ту сторону, а вместе с ними — рулевое колесо куницынской «девятки». «Девятка» протаранила рейсовый автобус. Возникла конфликтная ситуация.

Валерий Осипович по привычке обгадился и был транспортирован в околоток, где закатил грандиозную истерику. Только великодушное вмешательство главврача ЦРБ А.С. Калачева спасло Куницына от психушки. Его обмыли, переодели и изолировали в палате реанимации.

Тем временем люди Калачева по свежим следам растормошили больную, сделали ей УЗИ и, естественно, обнаружили две целые и невредимые трубы. Запахло подлогом.

Для Куницына завели две истории болезни: липовую с диагнозом ИБС — мол, не дрейфь, никому ничего не скажем — и «козырную» с анамнезом и записью психиатра. Психиатр навещала Валерия Осиповича под личиной старой знакомой. Коей она, собственно, и являлась.

Без сомнения, Куницын знал правила игры. Он уже несколько раз наведывался в ординаторскую, заводил пространные беседы, угощал сигаретами и куда-то звонил. Уважая конфиденциальность телефонных разговоров, я выходил курить на лестницу.

Тумбочка моего главного пациента была забита антидепрессантами и транквилизаторами. Он пил таблетки по собственной, усиленной схеме — вот и все лечение.

В курс дела меня ввел заведующий операционно-анестезиологическим отделением Филарет Илларионович Минеев, который был похож на печальную оглоблю и славился своей пунктуальностью, высиживая на службе от звонка до звонка — и ни минутой больше. А тут — в воскресенье! — убил добрые полчаса, чтобы передать мне этот ушат грязи. Не пролил ни капли.

Вскоре после его ухода я записал положенные на сутки четыре дневника и снова запер «козырную» историю в стол.

Принесли снимок легких ребенка. Все чисто.

Вслед за рентгенотехником в ординаторскую впорхнула лаборантка Венера.

Венера работает у нас около года. Хорошая девочка.

Добросовестная, аккуратная. Помимо этих похвальных качеств нельзя не отметить пышную кудрявую шевелюру, глаза-маслины, курносый носик, рельефные губки и мускулистые ноги, неотразимую сексуальность которых всегда что-нибудь подчеркивает. Сегодня — коротенький халатик нестандартного кукольного фасона.

Венера кокетливо наклонила голову, и большой разноцветный бант, за который ей часто доставалось от наших упрятанных под нелепые крахмальные колпаки старушек, затрепетал, как бабочка.

— Здравствуйте, Олег Леонидович.

— Привет, — я не знал, что Венера сегодня дежурит, и при виде ее испытал радость столь же неподдельную, сколь и беспочвенную.

Венера никогда не подавала повода.

— Кому лейкоциты?

— Мальчику после аппендэктомии. А ты думала Куницыну?

Куницын ни в каких анализах не нуждался. Более того, он вытеснил из отделения пациентов, которые нуждались — и не только в анализах.

Тем самым значительно уменьшив нагрузку на лабораторную службу, поскольку «реанимация» является их главным заказчиком.

— Я думала вам.

Аппетитно крутанув бедрами, Венера выскочила из моей «одиночки». Она со мною заигрывает или я опять принимаю желаемое за действительное?

Венера мне давно нравится. Но я робок от природы и осторожен во всех начинаниях. Опять же не хочется получить оплеуху. Хотя эпоха оплеух уже давно прошла. Тем более, что я врач, а она медсестра. Правда, эпоха субординации закончилась еще раньше.

В любом случае приличной девушке труднее сделать первый шаг.

Но кто бы решился дать определение приличной девушки? И хотел ли я, чтобы Венера оказалась таковой? И потом… Попытка не пытка. Если сейчас упустить свой шанс, не позднее, чем завтра им воспользуется другой. Это — как кирпичи на стройке.

Тем более, что за последний год ситуация с прекрасным полом изменилась ненамного.

Прокуренная Наташа из «неотложки» поддалась-таки на мои неуклюжие приставания. После ночных обжиманий в коридоре она затащила меня в сестринскую раздевалку, где все и произошло. Я был шокирован. Не легкой победой и не внушительной разницей в возрасте (не в ее пользу) — первая была закономерной, а вторая очевидной, но обезображенным рубцами животом. О пяти лапаротомиях (в восемнадцать лет выпала по пьяни с пятого этажа) я узнал только, когда Наташа скинула операционную форму.

С тех пор мы общались два-три раза в месяц, когда мне становилось совсем невтерпеж.

Палата тонула во мраке. Валерий Осипович дремал, одурманенный психотропными препаратами.

Мальчик проснулся и хныкал. Его по очереди успокаивали анестезистки и операционные сестры. Я выслушал ему легкие. Как у космонавта.

— Что есть из наркотиков?

— Морфий, промедол, фентанил, — ответила толстая Женя.

Я знал ее больше семи лет — с того самого времени, когда безусый студент второго курса осчастливил своим появлением стонущую от нехватки санитаров больницу. Женя работала за троих, за словом в карман не лазила, не употребляла спиртного, курила, как паровоз и, по-моему, вообще не спала.

— Полкубика фентанила в мышцу и переводите в детскую хирургию.

— Опять развоняются, — в пятидесятикоечной детской хирургии на данный момент насчитывается три свободных места, а в шестикоечной «реанимации» — четыре.

— Скажи, что автобус у Старой Купавны перевернулся.

— Типун вам на язык, — Женя регулярно ездит этим маршрутом.

— Пардон. Тогда пусть будет «Боинг-747». На двести девяносто восемь пассажиров — триста трупов.

— Это как?

— Двое летели зайцем.

Персонал залился смехом, а я стал разрабатывать план наступления. Точнее, отступления. ЦРБ — не Боткинская, где к вопросам пола относятся просто и всегда подстрахуют. Ладно, пока все тихо. Свеженьких, если и покатят, то из «приемника», а значит мимо лаборатории… Правда, меня могут вызвать куда-нибудь на консультацию или «малую» операцию. Увы, для хирургов операции делятся на большие и малые. То есть плевые. Жаль, что наркозов «малых» не бывает.

Исчезать по-тихому нельзя. Остается компромиссный вариант.

— Жень, я в «приемник».

— Вызывали?

— Не-е, просто так. Потом, может, в урологию зайду или к хирургам.

— Надолго?

— На пару затяжек.

Кстати, а Венера курит?

— По дороге не захватите анализы?

— Почему не захвачу? Захвачу.

На всякий случай я почистил зубы. Выходя из туалета, повернул не налево — к дежурке, а направо, к подпружиненным дверям оперблока.

Правая створка жалобно пискнула. Я шепотом матюгнулся и проскользнул внутрь. Под ногой что-то хрустнуло. Я наклонился и поднял с пола небольшой металлический предмет с острыми краями. Заводной петушок. Хорошо, что у моих кроссовок подошва толстая.

Моду на талисманы ввела в свое время старшая Марфа Алексеевна. Теперь почти каждая операционная сестра имела собственный.

Талисманы — в большинстве своем детские игрушки — «охраняли» дежурную бригаду от экстренной работы. Охрана, надо сказать, не слишком надежная. Лучше бы заминировали лифт или поставили у приемного покоя пулемет.

На полках стеклянного шкафа в неестественном голубовато-сиреневом свете тускло поблескивали склянки. Я выбрал ту, заветную, где старшая оставляла дежурной ректификат, не отравленный йодом или хлоргексидином. Не слитый из пробирок с шелком и кетгутом.

Если от многого брать понемножку…

Я вытащил из кармана двухсоткубовый пузырек из-под хлористого калия. Закрепив пробку лейкопластырем, на цыпочках вернулся к наружной двери и выставил свою добычу на лестницу. То-то сейчас порадуется какой-нибудь шальной интерн.

— Женя, запри, пожалуйста, дверь.

Простая, но совершенно необходимая предосторожность.

Вечерами нас редко навещали коллеги. Зато неизвестно каким образом просачивались родственники, экскурсанты из других отделений и бомжи.

Кто-то интересовался состоянием больных, кто-то алкал острых ощущений, бомжи искали похмелиться.

С полгода тому назад один страждущий проник в коридор «реанимации» и хлебнул нашатырного спирта, который вместе с формалином и другими ядами хранится в тумбочке для биопсийного материала.

Труп нашли по кровавой дорожке, которая вела на чердаке.

Администрация приняла меры по ужесточению внутреннего режима, но это не помогло. Вскоре произошло нечто совершенно необъяснимое. Среди бела дня единственный туалет в отделении оказался заперт изнутри, и не просто занят — занят в течение часа. Попытки вести переговоры с неизвестным оккупантом (барабаня в дверь руками и ногами) результатов не дали. Ответом было гробовое молчание. Заподозрив неладное, позвали слесаря и взломали дверь.

На толчке сидела мертвая немолодая женщина с приспущенными грязными подштанниками. Судебные медики не обнаружили ни следов насилия на теле, ни ядовитых веществ в органах и тканях. Предположительно — коронарная смерть.

Ни персонал, ни мало-мальски коммуникабельные больные не опознали покойной — ни визуально, ни по приметам. Так и осталось загадкой, кем была эта женщина, и что она забыла в нашем туалете.

Но хватит о трупах! Давайте лучше о двухсоткубовых пузырьках с пробками из красной резины. Нет даже намека на герметичность. Одно неверное движение — и ходи потом с вонючим пятном на полхалата.

Придерживая пузырек, я мягко, как кот, спустился на первый этаж, где чуть не столкнулся с имбецилом Васей.

Даже аборигены уже не могли вспомнить, кто, когда и зачем пристроил Васю в больницу разнорабочим. Весь свой разнорабочий день, а также свободное время он проводил в подвале, где ел, спал и пил с плотниками, сантехниками и электриками.

Вася довольствовался малым. От стакана «шмурдяка» он засыпал богатырским сном. Но обладал сверхъестественным обонянием, поэтому сразу ткнул заскорузлым пальцем в мой предательски оттопырившийся карман.

— Спирт! — за неполные сорок лет Вася освоил пять или шесть основных русских слов.

Я посмотрел в мутные глаза с грязно-желтыми склерами и натянул свою самую строгую маску.

— Лекарство.

Вася задумался. И все еще переваривал полученную информацию, когда я завернул за угол.

В приемном покое незнакомый мне интерн мял очередной живот.

Сестра строчила в журнале поступлений. После общего приветствия я прошел к столу и, скользя пальцем по больничной директории, позвонил в несколько отделений. Заручился чашкой чая. Всего получилось чашки четыре.

В случае непредвиденного шухера искать меня будут по составленной мною же цепочке. Тем самым я выигрываю минимум четверть часа.

Лаборатория находилась метрах в пятнадцати от меня. Коридор проходной. В непосредственной близости от заветной двери берет свое начало лестница. Свидетели могли нарисоваться с любого конца и в любой момент.

Я не спеша вышел из «приемника» и, убедившись, что путь свободен, рванул, как на пятьсот. Открыли быстро. Изо всех сил стараясь выглядеть естественно, я ужом проскользнул внутрь. Какой скользкий вечер!

— Не помешал?

— Что вы, Олег Леонидович! Вы за анализом?

Я покрутил в руках листок, в данный момент не представляющий никакой ценности. Положил его на холодильник.

— Да тут все нормально. Просто подумал… Сколько лет работаю в этой больнице, а ни разу не был в лаборатории. Не возражаешь против небольшой экскурсии?

Венера пожала плечами.

— У нас тут скромно.

И дальше что?

— Ну и такая девушка… каждую неделю вижу в отделении, а поговорить…

Как грузин с Курского вокзала.

Венера улыбнулась. Уже лучше.

— Вот, сам напрашиваюсь в гости. Не поздно для чая?

Десять минут двенадцатого.

— Я и сама собиралась.

Непохоже. На застланной банкетке лежала книжка. Интересно, что читают перед сном хорошенькие медсестры? «Дафнис и Хлоя». Ну ни фига себе!

— И как, нравится?

— М-м-м, не очень. Так, дал один знакомый.

Венера вытащила из тумбочки печенье и поставила чайник. На такой электроплитке нескоро закипит.

Только сейчас я заметил две разномастные емкости, затерявшиеся между микроскопом и штативом для пробирок, и придвинул оба имеющихся в нашем распоряжении стула как можно ближе к этому месту. И, естественно, друг к другу.

— Ну и холодрыга тут у вас! Ты не мерзнешь? — я вытащил пузырек.

— Олег Леонидович! На работе?!

— Да разве ж это работа? Сама видела.

В дверь постучали. Я потянулся за компроматом. Все знают, что врачи пьют на дежурствах. Но выступать в роли козла отпущения, даже не понюхав!

Венера жестом остановила меня. Потом поднесла к блестящим губкам свой наманикюренный пальчик и повела глазами в сторону темной каморки с реактивами. И правда, одним пузырьком больше, одним меньше. Лаборатория же!

— Открыто!

— Венер, дай заварки. У нас вся вышла.

Сестра из «глазок».

Через минуту Венера заперла наружную дверь. Я выглянул из своего убежища.

— Отбой тревоги?

— И так все дежурство.

— Тут еще я приперся.

Услышав ее малиновый смех, я испытал стеснение в штанах и бочком прошествовал к ближайшему стулу.

От второй дозы она отказалась, от третьей тоже. Мы болтали о том, о сем. Точнее, болтал я, а Венера любезно заполняла короткие паузы.

С чего начать? Провести по волосам и привлечь (слово-то какое милицейское!) к себе? Обнять за плечи? За талию?

Я увлекся и нечаянно смахнул на пол эмалированную кружку.

Кружка глухо стукнулась о потертый линолеум. Бормоча извинения, я нырнул вслед.

И уткнулся в теплые, бархатистые, не защищенные никакой синтетикой колени. В ушах зашумело (как потом оказалось, закипел чайник). Я сполз со стула, скользя горячими губами вверх по шелковистым бедрам. Трусы отсутствовали. Я обалдел от счастья.

Все закончилось быстрее, чем мы ожидали.

С ощутимой досадой Венера погрузила роскошный маникюр в мои ягодицы.

— Прости. Первый блин…

— Блин!

— Я давно тебя хотел.

— Я тоже.

— Значит, у меня есть шанс реабилитироваться…

За дверью вежливо кашлянули и произнесли Жениным голосом:

— Олег Леонидович! Звонили со «скорой». У Старой Купавны автобус перевернулся. Троих везут к нам.

Глава 3

23-25 июля 1989 года

Зоя затянулась последний раз и ввинтила окурок точно по центру гипсовой пепельницы. Пепельницу слепили травматологи в подарок товарищам по оружию, с которыми делили этаж. Для удобства снабдив рукояткой в виде десятидюймового фаллоса. Политкорректные кафедральные нейрохирурги (которые сами не курят) фаллос отломали, а кривую тарелку с разнокалиберными желобками по краю подкинули анестезиологам.

Бычок остался стоять в строго вертикальном положении. Как ракета на старте. В этом вся Зоя — прямая, строгая, педантичная до тошноты. А еще долговязая и конопатая.

Ежедневно, кроме субботы и воскресенья, ровно в четверть десятого она отправляется в свой храм образцового содержания — сдувать пылинки.

Ровно через пятнадцать минут, завершив подробнейший предоперационный осмотр, к ней присоединится Полина Стефановна Марычевская — уменьшенная копия Зои. Ее последний и высший авторитет во врачебном мире.

Полина Стефановна окинет орлиным взором разложенные по линеечке шприцы и флаконы и воссядет на винтовой табурет ждать первого пациента. Которого безалаберные отделенческие нейрохирурги подадут не раньше десяти.

Из крохотной раздевалки нашей комнаты отдыха доносился веселый мотивчик. Соня опять опоздала на работу. Соня — феномен нейроанестезиологической службы. Девушка немолодая и некрасивая, но очень жизнерадостная! Скорее всего, ее жизнерадостность и опоздания по утрам происходили по одной и той же причине.

По темпераменту Соня как нельзя лучше подходит стареющему ловеласу Салмонову, с кем и трудится в операционной номер два.

Остальных членов нашего коллектива объединила третья операционная.

Аля засунула в холодильник остатки провианта.

— Позвоню, чтоб подавали.

— Сидячая?

Взгляд непроницаемых азиатских глаз остановился на моей правой коленке. Глупый вопрос.

Мы ждали недолго. Кафедралы — люди энергичные, деятельные и умеют ценить время — свое и чужое.

Первым в блоке заполучив больного, я наклеил ему на лоб, грудь и правую кисть девять электродов. Пока электрокардиограф, релаксограф и электроэнцефалограф писали исходные данные, бегло пролистал историю болезни.

Мучительные боли в левой половине лица. Пятый год на анальгетиках. Иглоукалывание, физиопроцедуры — со слабым непродолжительным эффектом. Тригаминальная невралгия. Проблема стара, как мир. Чем ее только не объясняли, чем ее только не пытались лечить!

Десять лет назад американцы высказали мысль о том, что болевой синдром вызывается пульсацией артерий ствола головного мозга, которые лежат в непосредственной близости от чувствительных корешков тройничного нерва, и предложили проводить микронейроваскулярную декомпрессию. Идея операции проста: между нервом и сосудами прокладывают мышечный лоскут, взятый с задней поверхности шеи. Оттуда и осуществляют доступ, поэтому больному придают полусидячее положение. Голову максимально сгибают и закрепляют в специальных тисках.

Манипуляции на стволе, в нескольких миллиметрах от жизненно важных центров, противоестественное операционное положение — антуража хоть отбавляй. К сожалению, операция помогает не всегда — у данной патологии бывают и другие причины.

На Западе интерес к методике уже угасал, когда информация о ней просочилась через «Железный занавес». Завкафедрой нейрохирургии ЦИУ Яков Кириллович Оглобля одним из первых оценил потенциальную тему, то бишь ее эксплуатационные возможности. На кафедре одну за другой стали кропать кандидатские и докторские.

Первых трех пациентов благополучно похоронили.

Тогда профессор выдвинул революционную гипотезу о спазме артерий ствола при раздражении оных инструментами или пальцами хирурга. Данные литературы гипотезу не поддерживали. Тем хуже для литературы.

Гипотеза неожиданно полюбилась нашему заведующему учебной частью профессору Никодиму Ефграфовичу Дурову, который и поручил мне «анестезиологическую защиту при операциях на стволе головного мозга». Почти полное название моей будущей диссертации.

Произошло это более девяти месяцев тому назад, но плодами даже и пахло. Мое появление в нейрохирургии совпало с приобретением западногерманского операционного микроскопа последней модели. Кафедралы перестали перевязывать склонные к «спазмам» сосуды. Больные перестали умирать.

За отчетный период — ни одного серьезного хирургического осложнения.

Правда, многие жаловались на усиление болей после операции.

Их снисходительно хлопали по плечу и обещали «улучшение через месяц». Через неделю снимали швы, через две выписывали.

Первую группу мозгов «защищали» нитроглицерином, вторую — ницерголином[5], третью — лошадиными дозами наркотиков. Пациентов четвертой — контрольной — группы я оставлял на попечение городского анестезиолога Офелии Микаэловны Вагановой и уходил курить в комнату отдыха. Статистически достоверных различий по группам не отмечалось.

Дуров предложил мне поливать операционное поле лидокаином. «Может, сначала попробуем на кроликах?» — робко предложил я. «Кролики нынче дороги».

Нет, нарушать положения Женевской конвенции о военнопленных я не собирался.

Цель моей работы становилась все туманнее.

Неизменно приветливый и подчеркнуто обходительный с анестезиологами старший лаборант Алексей Юрьевич Саакян вкатил нейрофизиологический монитор «Диза 2000». К самоклеющимся (и самоотклеивающимся от многоразового использования) электродам прибавились игольчатые (поскольку самоклеющихся не хватало). Больной немного покряхтел.

Алексей Юрьевич любезно откалибровал «Дизу». Я крутился неподалеку. Сейчас он уйдет мыться, и мне придется самому управляться с этим монстром.

Изменения амплитуды и латентности слуховых вызванных потенциалов должны были иллюстрировать положительную динамику кровоснабжения ствола мозга под воздействием моих вмешательств, но упорно не хотели этого делать. «Все равно в вызванных потенциалах никто ничего толком не понимает», — успокаивал меня Алексей Юрьевич. «Ищите лучше», — добавлял Яков Кирилловиче «Отрицательный результат — тоже результат», — резюмировала профессорша. А Никодим Евграфович как-то посоветовал (без протокола) менять фрагменты местами в соответствии с ожидаемыми изменениями.

Аля развела лекарства, собрала капельницу и вошла в вену.

Проверила герметичность манжеток на эндотрахеальных трубках разного диаметра, разложенных на аппарате искусственного дыхания.

Больной был почему-то категорически уверен, что не проснется после операции. Такое иногда случается в хирургии. В нейрохирургии чаще.

Аля уже вводила тиопентал[6]. После ста миллиграммов больной зевнул, после двухсот закрыл глаза, после трехсот перестал дышать. Я наложил ему на лицо пластиковую маску и, ритмично сжимая резиновый мешок (все элементы наркозно-дыхательного аппарата соединены шлангами в единую систему), помог уснувшим межреберным мышцам.

По телу больного сверху вниз прошла волна мышечных фасцикуляций[7] — начал действовать деполяризующий релаксант. Вскоре больной обмяк. Я раскрыл ему рот большим и указательным пальцами правой руки, левой ввел в ротовую полость ларингоскоп, оттеснил в сторону язык и увидел голосовые связки — две полоски жемчужного цвета, окаймляющие вход в гортань.

— Девятку.

Аля вложила в мою раскрытую эндотрахеальную трубку с внутренним диаметром девять миллиметров, и через две секунды она вошла в трахею. Пока анестезистка раздувала манжету и закрепляла трубку марлевой полоской, я выслушал легкие, подключил в кислородно-воздушную смесь закись азота и перевел больного на автоматическую вентиляцию легких. И ведь пустячок, а как приятно сделать что-то руками. Конечно, о полезности операции, а значит, и анестезии, можно поспорить, но одно бесспорно: вышвырни я весь этот мигающий и пиликающий металлолом — ни конкретный больной, ни безликое человечество не пострадает. А место освободится.

В дверях показалась Офелия Микаэловна — маленькая шумная армянка, с которой я имел несчастье работать. По утрам она ведет частный гомеопатический прием в «дежурке» нейрохирургов.

— Ты что, уже моешься?

Алексей Юрьевич должен, обязан был торопиться — ему предстояло осуществить оперативный доступ до прихода профессора.

Профессор часа три-четыре поковыряется в мозгах миниатюрными ножницами и зажимами и покинет арену, пардон, операционную (под громкие продолжительные аплодисменты курсантов). Курсанты балдеют от встроенной в бестеневую лампу камеры, японского видеомагнитофона и огромного немецкого телевизора.

Саакян продолжал намыливать руки. Офелия Микаэловна взяла на полтона выше.

— А ворочать его кто будет? Почему никого не привел?

Понабрали интернов, аспирантов, а работать некому!

Я на здоровье не жалуюсь и, в принципе, мог бы обойтись своими силами. Но встревать сейчас равносильно самоубийству.

За пять минут беспрерывного визга Офелия Микаэловна успела смешать с дерьмом всех присутствующих. И мне перепало.

Наконец в операционную вбежал Яша-младший.

Яша не просто единственный аспирант кафедры нейрохирургии в текущем году. Он — единственный в своем роде. Окончив в тринадцать лет школу, в семнадцать — Бакинский мединститут, парень пробился в престижную аспирантуру в престижном московском Вузе, при этом не производит впечатления шизофренического вундеркинда. Легок в общении, начитан, остроумен, владеет языками. При этом не давит окружающих интеллектом. Увы, будучи обречен на движение вверх, Яша взял дебильную тему — что дали — и в настоящее время усердно корпел над литобзором.

Старшие товарищи рекомендовали Яшу в КПСС — беспартийных на этой кафедре не держат. Само собой разумеется, Яша регулярно защищает честь коллектива в окрестных овощехранилищах на разгрузке капусты и сортировке картофеля.

Возвращается в родное общежитие с авоськами даров земли и ссадинами на тонких пальцах нейрохирурга.

Богатырским телосложением Яша не отличается. Мы кое-как задрали верхнюю часть стола, в то время как Офелия придерживала голову, шланги и провода. И, разумеется, осуществляла общее руководство.

Аля установила штатив с двумя стерильными иглами на нужную высоту.

Алексей Юрьевич смазал бритые виски больного йодом и с помощью игл закрепил голову. Разрез кожи, разведение мышц, трепанация черепа, вскрытие твердой мозговой оболочки… Невозмутимый Саша Покатый расчехлил и настроил микроскоп.

Алексей Юрьевич поиграл педалями управления. На экране сфокусировался увеличенный в десятки раз сероватый мозг с отходящими от него, словно провода в трансформаторной будке белыми корешками пятой пары черепно-мозговых нервов.

Справа виднелся край мозжечка, который Саакян отвел в сторону пружинным ретрактором.

В коридоре послышались голоса, и в операционную ввалилась толпа курсантов во главе с профессором Оглоблей — крупным седым патриархом.

Профессор протянул Покатому халат. Покатый невозмутимо подставил вешалку. После чего исчез — так же незаметно, как и появился.

За стенкой потекла вода. Оглобля не спеша скоблил большие руки щеткой, параллельно отвечая на вопросы разгоряченных лекцией курсантов.

Часть курсантов рассредоточилась по операционной и принялась осматривать, ощупывать и обнюхивать предметы, которые у них в Пензе не встречаются. Или, может быть, пахнут по-другому.

— Здравствуйте, Олег Леонидович!

— Здравствуйте, Яков Кириллович!

— Вы записываете? Прекрасно! Как раз тематический больной.

Они у вас все тематические.

— А это наш… — и народу была представлена восходящая звезда советской анестезиологии.

Трещал электрокоагулятор, до неузнаваемости уродуя мониторные кривые.

Я определил больного в контрольную группу, в которой применяют стандартные препараты по стандартной методике. За последний месяц она выросла почти в два раза.

Безбожно трещала Ваганова, отвлекая курсантов от Оглобли.

Впрочем, последний давно смирился с характерологическими особенностями Офелии Микаэловны, к тому же на своих операциях немногословен.

В молодости Офелия Микаэловна была высокой стройной блондинкой. Мужики от нее с ума сходили. Еще Офелия Микаэловна самолично вытянула анестезиолого-реанимационную службу института Бакулева из болота где оный находился. Далее в мелиоративном списке следовал онкоцентр (после того, как Ваганову попросили из «Бакулевки»). По — сумме открытий, изобретений и внедрений (украденных впоследствии неблагодарными учениками) Офелия Микаэловна давно заслужила Нобелевскую премию.

В третьей операционной сестринский состав сменяйся каждые три месяца. Никто не хотел ежедневно уходить домой в четыре часа, да еще с головной болью.

Я рисовал чертиков на последнем, чистом листе истории болезни. Все равно истории никто не читает. Независимо от исхода их сдают в архив, который ежеквартально затапливает. Больница-то старая.

Офелия Микаэловна завела, пожалуй, лучшую свою пластинку.

Около двадцати лет назад группа выдающихся американских кардиохирургов посетила мавзолей В.И. Ленина, могилу Неизвестного солдата и операционную, где в это время Ваганова проводила наркоз.

У бригады чего-то не ладилось. Барахлил аппарат искусственного кровообращения, сердце кровило, а потом долго не заводилось.

Зажравшиеся капиталисты пришли в ужас от обшарпанной аппаратуры, собранной из малосовместимых деталей, и маленькой чернявой фурии, обкладывающей всех матом. Тихо закрыв дверь с другой стороны, гости прямиком отправились в «Метрополь». Где между «кровавыми Мэри» уронили скупые мужские слезы на роскошные груди лейтенантов КГБ. Жалко, чертовски жалко несчастных больных, обреченных умирать, несмотря на героические усилия врачей!

Утром заграничные коллеги, преодолевая похмелье и языковый барьер, попытались приободрить Офелию Микаэловну, чьи усилия, безусловно были самыми героическими. Дескать, и у нас такое случается. «А какое, собственно, такое? Пациент чувствует себя прекрасно и уже кушает компот».

Изумленные миллионеры от медицины разбирали косточки от компота на сувениры, приговаривая: «Вы творите чудеса! Сколько же должен зарабатывать ваш муж?»

Атавистические бредставления о «настоящем» мужчине. У нас различия между полами сводятся к половым различиям.

Иностранцы, обмен опытом… Мне вспомнилась другая история. В Боткинскую после должного согласования с Протокольным отделом доставили делегацию (опять же) американских нейрохирургов. Поводили по отделениям, где почище кафель и паркет, затем устроили «свободный» обмен мнениями в присутствии замглавврача А. Г. Шишиной. В кабинете главного уже накрывали стол…

Все забыли о старике Давидсоне. А Давидсон оперировал экстренного больного на седьмом этаже и, в свою очередь ничего не знал об официальном дружественном визите.

Борис Михайлович — в линялом, драном, заляпанном кровью костюме, усталый, но счастливый от сознания выполненного долга — вторгся на эту благоухающую импортными одеколонами, белоснежно-халатную территорию в самый разгар беседы о всенародной любви к медикам в СССР, ибо любил записывать протоколы операций в конференцзале (в ординаторской слишком шумно). Шишина жестом приказала Борису Михайловичу удалиться, а переводчик извинился перед гостями за внешний вид некоторых советских санитаров. Ну, «санитар» им и выдал: и про засорившуюся канализацию в оперблоке, и про отсутствие лекарств и про всенародную любовь. На чистейшем английском. Можно себе позволить за два месяца до отъезда на «постоянку».

Внимание аудитории стало ослабевать. Кто-то обсуждал ассортимент товаров в московских вино-водочных магазинах, кто представлял, как бы выглядела на таком экране порнуха.

— Олег Леонидович, закись кончается.

Я вышел из защитного торможения. Полные баллоны хранятся в аппаратной неподалеку. В коридоре меня окликнул Юрий Моисеевич.

— Ты что надрываешься? Тачка же есть.

Тачку потом пришлось бы отвозить обратно. Я пожал плечами.

Два полуторапудовых баллона перекатились поближе к шее.

— Носишь с закисью баллоны — будешь сильным, как Сталлоне!

Из-за спины Юрия Моисеевича вынырнул Боря Мамчин. Вослед ему неслись проклятия старшей сестры.

Боря принципиально не надевает бахилы. Которые и полетели в нарушителя.

Пока Нинка снимала бахилы с лысины Юрия Моисеевича и поднимала с пола его колпак, мы скрылись в операционной. И чуть не затоптали Покатого, который разглаживал халат на широких плечах профессора.

Курсанты строились в две шеренги, Саакян зашивал рану. Боря помог мне закрепить баллоны.

— Ты скоро? Народ уже собрался.

— Да я сегодня в ГБО дежурю.

— Время только час.

— Ча-ас?

Либо кафедралы научились, наконец, оперировать, либо ускорение проникло даже в медицину.

— Если только на минутку. Подожди меня.

— Итого две мину тки.

Оглобля на мгновение задержался у двери.

— До-свидания. Всем спасибо.

— До-свидания, Яков Кириллович.

Я повернулся к последнему оставшемуся в операционной авторитету.

— Офелия Микаэловна, можно?

— Иди-иди, ученый хренов.

Я отключил мониторы.

17-ю закрыли на капитальный ремонт. Штат раскидали по другим хирургическим отделениям. Сегодня прощальный банкет.

С одной стороны грустно. Но как приятно выпить на халяву. Мы шли с пустыми руками, как и положено представителям специальности малоизвестной, а, значит, обделенной любовью благодарного населения.

Борю сослали в 17-ю весной восемьдесят седьмого после тяжелого осложнения, которое случилось у его больного.

Боря подрабатывает референтом-переводчиком в Медицинском реферативном журнале. Рефераты четвертого раздела являются для него не просто скудной прибавкой к зарплате — в них Боря находит свежие идеи. Которые и внедряет на практике. И внедряет, надо сказать, не всегда успешно.

Боря — очаровашка, легко сходится с людьми. Ни с кем не конфликтует. Его обожают хирурги и медсестры. Но он любит только одну женщину.

Не жену — анестезистку Соньку. Любит давно и безнадежно, осыпая картошкой с маминой дачи. Боря — принципиальный однолюб. Из всех отделений ему нужна только урология. Куда меня и направили в августе восемьдесят седьмого на Борино место.

А в октябре на моем наркозе умерла плановая больная. В результате внутреннего расследования нас с Борей разменяли как Абеля и Пауэрса. На вскрытии у больной обнаружили недиагностированный при жизни блок обеих почек. Что в какой-то степени реабилитировало меня в глазах коллег, но не вернуло назад в урологию.

В больнице 17-ю называли не иначе как «отстойником». А мне там, как ни странно, понравилось. Сомнительные аппендициты, которые на самом деле оказывались прикрытыми язвами двенадцатиперстной кишки, кишечные непроходимости на почве ущемления диафрагмальной грыжи после ножевого ранения двухлетней давности, подкапсульные разрывы селезенки под незатейливой вывеской «тупая травма живота». И просто вьетнамцы, которые даже с переводчиком не могли объяснить, где и как у них болит. В отделение спихивали всех непонятных, разбираться с которыми у загруженных плановой работой специалистов по желчевыводящим путям, варикозным венам и щитовидным железам не было времени.

Меня возбуждали диагностические загадки, в разрешение которых и я пытался внести посильную лепту. Как говаривал один из моих учителей, и санитарка может поставить правильный диагноз, если ей не придется за него отвечать.

Состояние пациентов непредсказуемо улучшалось и ухудшалось.

За полчаса до окончания рабочего дня неожиданно всплывали релапаротомии — «гарантийный ремонт», по меткому выражению Юлика.

В 17-й собрался разношерстный, но, непонятно почему, сплоченный коллектив. Дядя Толя, который поругался с Ревяковым. Елена Гавриловна Баталова, которая когда-то заведовала «неотложной хирургией» и вернулась в отделение простым врачом. Надежда Александровна Дмитриева — большая сильная женщина пенсионного возраста, подчеркнуто равнодушная к повышениям, понижениям и служебным переводам, всегда и везде оказываясь на своем месте.

Молодой специалист Владик Чесноков, которому второй год не удается трахнуть постовую сестру Леночку — девственницу, безо всяких сомнений созревшую для дефлорации. Заведовал всем этим безобразием Миша Опошин, продвинутый, наконец, по служебной лестнице.

С 17-й меня смогла разлучить только аспирантура.

За месяц отделение опустело. Последних лежачих перевели, последних ходячих выписали. Личности в телогрейках вынесли койки у тумбочки, стойки для капельниц и прочий казенный инвентарь. Оставалось очистить кабинет заведующего. Где и наметили мероприятие.

Леночка резала дмитриевскую вареную колбасу. Владик мыл зелень с Баталовской дачи. Процедурная сестра Галя принесла спирта из старых запасов. Дядя Толя раздавал всем желающим сигареты — подхалтуривает на фабрике «Дукат». Опошин открыл холодильник и достал две бутылки коньяка.

Сколько можно говорить, что коньяк пьют теплым!

Теперь Миша возглавил оперблок неотложной хирургии. Его предшественник Д.И. Прохоров умирает от рака слепой кишки в 14-й хирургии.

Недалеко отсюда — метров сто по прямой.

После серии рукопожатий мы с Борей заняли почетные места.

Можно начинать. После первой застучали вилки. После третьей развязались языки.

Ведь работало отделение, и нормально работало. Какие панкреонекрозы с того света вытаскивали! Впервые видел, как поджелудочная железа кусками наружу вываливается. Вонь — на перевязках молодые медсестры в обморок падали.

Люди гнили заживо. И ничего, выкарабкивались. А помните того парня, которого отец по пьяни ножом пырнул? Пятилитровая кровопотеря, две остановки сердца на столе. Наркоз еще начинала Парашка…

Как же, помню. На следующее утро Парашка молчала, как рыба об лед. «Зачем докладывать, ведь больной выжил?». Выжить-то выжил, правда, ценой наших с Иркой нервных клеток. Из «реанимации» в 17-ю, потом домой.

А первое января 1988 года! Дежурили с Мишей. Полдня проспали, под вечер разбрелись кто куда. Паша называет этот феномен отсроченным похмелением. Я забрел в гинекологию. Посидели, сухенького попили, поболтали.

В полночь словно током ударило. Все побросал и бегом в «неотложку». Только в дверь — завозят второго пилота «Эр Франс». Потерял сознание при посадке в Шереметьево. К нам доставили без пульса, без давления.

Живот беспокойный — сразу на стол. В брюшной полости литров шесть крови. Разрыв печени и селезенки. Наверное, подрались с первым пилотом из-за стюардессы. Естественно, мои коронные две «остановки»… Через три дня — как огурчик. Самолетом страховой компании улетел во Францию. Еще через три дня из лаборатории пришел анализ: инфицирован ВИЧ. А вся наша команда — я, второй анестезиолог Таня Жуткова и обе анестезистки — работали без перчаток. В крови измарались по уши. Хирургам все по фигу — они после операции изнутри продезинфицировались.

Потом сестры долго обходили меня стороной. До тех пор, пока я не получил бланка с собственным негативным результатом, не отксерил его в десяти экземплярах и не расклеил листочки по «сестринским» хирургических корпусов.

А Изот!

Поступил ночью с непроходимостью, утром взяли — рак толстой кишки с метастазами. Кранты! После операции — наркотики, наркотики и еще раз наркотики. Неожиданно начал поправляться — умирать не собирается. Удивились, стали лучами просвечивать. Чисто. Чудеса! Выписался. А ведь мать родная рукой махнула. Впрочем, мать тоже можно понять: сынок — хронь беспробудная.

Миша усомнился в первоначальном диагнозе. Дмитриева уточнила, что лежал больной не у нас, а в 1б-й — этажом выше.

А как Боря дал наркоз армянину с огнестрельным ранением!

Прости, оговорился, знаю, дают только в долг, по морде и в рот. Наркоз проводят. Ладно, про армянина. Тот оказался совсем непростой. В квартире нашли килограмм золота. И в течение всей операции терпеливо ждали в смотровой.

Допросили свеженьким. Одурманенный армянин рассказал все как есть. Довольная бригада вернулась на Петровку, включили кассетник, а там — тишина. Микрофон сломался. Они назад, а больной уже очухался: «Нет, ребята, никого не знаю, ничего не ведаю».

А как Ася санитарила, вместо новокаина физраствор операционной сестре налила! Больной орет, а Толя его успокаивает. «Я знаю, что не больно». Так — под «крикаином» — отросток и удалили.

А борьба с курением!

Бывший главный Харитонов Аверьян Михайлович (сокращенно ХАМ) ввел очередной драконовский — на этот раз ноусмокинговый — закон. Нарушителей вылавливали, нескольких даже оштрафовали. Люба Мефодиева из травматологии — раньше нашего брата направляли в 17-ю на день-два — пишет истории в ординаторской, курит. Вдруг за дверью раздается бас Шишиной. Люба — сигарету в стол. Заходит А. Г. Все встают. «Как дела? Проблемы? Претензии к администрации?» Тут вспышка слева — в том столе рентгеновские снимки лежали.

Насилу потушили (стол — Люба успела отскочить).

Однажды Баталова поймала опасных преступников. Хирургический интерн средь бела дня возжелал медсестру. Сладострастники заперлись в туалете для больных. Больше было негде — для персонала туалета не предусмотрено. Потом они расслабились, даже закурили. У дверей сформировалась очередь. Народ волнуется: занято уже полчаса, а теперь еще дым. Пожар? Поджог?! Оперативно нашли заведующую, та не менее оперативно — плотника. Столь же оперативно прибежал плотник и выломал дверь. Эту бы оперативность, да в мирных целях! В последний момент незадачливый любовник смекнул, что дело пахнет керосином, и полез в соседнюю кабинку, но сорвался с перегородки и сломал ногу.

Сестру вышвырнули из больницы, а молодого доктора, как пострадавшую сторону, перевели в другое отделение.

Перешли на спирт.

Дядя Толя рассказывал похабные анекдоты. Галя прижималась к Боре толстой коленкой.

Я вышел в коридор. Владик последовал за мной. Стрельнул сигаретку. Чуть не расплакался.

Парень был близок к цели. На одном из последних дежурств в 17-й ему удалось затащить Леночку в буфетную. В буфетной, конечно, уютнее, чем в сортире, но изнутри она не запирается. Владик заклинил дверь полотенцем, после чего уложил девочку на кушетку и частично раздел. Леночка не сопротивлялась и почти не подавала признаков жизни. Понимая ответственность момента, Владик приступил к подготовительной игре. Прошло пять, десять минут — никакой реакции. В конце концов пьяная санитарка открыла пинком дверь, прошла мимо сплетенных тел и забрала кастрюлю с водным раствором компота.

— Ладно, хоть не Баталова.

— Да… — Владик вздохнул, — Но полтора года!

Я попросил Владика передать оставшимся, что ушел по-английски.

Послеоперационное отделение для хирургических больных. «Реанимация». ГБО. Барокамера. «Бочка».

В январе сего года мое разрешение на совместительство в балашихинской ЦРБ утратило силу. «Внешнего» аспирантам не давали. Вот я и постучался два месяца назад в эту кованую дверь с неработающим дистанционным замком и работающим переговорным устройством (судя по внешнему виду, сконструированным еще до рождения А.Г. Белла).

Меня провели в крохотную прокуренную ординаторскую.

На столе у входа громоздился отечественный персональный компьютер. Которые привел меня, лишь понаслышке знакомого с методами обработки и хранения информации, в поросячий восторг.

Клавиатуру терзала Люсия Абрамовна Фригер — полная неуклюжая коротко стриженая брюнетка с добрыми грустными глазами. За письменным столом, уставленным пустыми и полупустыми чашками баролог[8] Анжелика Петровна склонилась над историей болезни.

На подоконнике постоянно кипел чайник.

В отделение непрерывным потоком шли хирурги, урологи, гинекологи. Перевязывали, забирали или подкидывали своих больных. Постовые сестры приносили на прочтение листы назначений, испещренные нечитабельными каракулями. Терапевты упрашивали барологов провести сеансик-другой чересчур назойливым или бесперспективным пациентам. Постоянно звонил телефон. Анжелика Петровна отвечала на звонки, бегала к двери и наливала коллегам чай, так что с историей болезни дело подвигалось медленно.

Старшая сестра Анжелика Семеновна — сухощавая строгого вида дама, в прошлом известная пловчиха, объездившая полмира со сборной страны — рассказывала, как был красив Париж двадцать лет тому назад.

Меня усадили на единственное свободное место под чайником.

Анжелика Петровна извлекла из своих «загашников» банку растворимого кофе.

Анжелика Семеновна угостила присутствующих «Кентом».

В теплой дружественной атмосфере, которая с незапамятных времен установилась между нашими отделениями, мы закончили про Париж и обсудили последние кафедральные сплетни. Через пять минут Анжелика Семеновна проводила меня в подвал.

Корпус строили в десятых годах нашего столетия под научно-исследовательскую лабораторию. За все последующие пятилетки наземная часть здания многократно подвергалась реконструкции и модификации. Лишь подвал, где семьдесят дет назад разместили виварий, стоял неизменно и непоколебимо. А в подвале, несмотря ни на какие ухищрения, до сих пор стоял запах крысиного помета. Здесь находились хозяйственные, складские помещения и курсантская — со старинными шкафами, пыльными фолиантами и широким диваном. Преподаванием здесь не занимались уже лет пятнадцать. Кабинет напротив курсантской, в дверь которого постучалась Анжелика Семеновна, называют бункером.

— Войдите.

Филипп Исаевич возлежал на кушетке и курил.

Анжелика Семеновна забрала с журнального столика сигареты и вытряхнула пепельницу в ведро.

— Филипп Исаевич, вы опять за свое! Утром давление, тахикардия, а после укола…

— Одну только, честное слово! Здравствуете, Олег, — заканчивался мой четвертый год в больнице, и представления были излишни, — Чем могу служить?

— Хотел бы у вас подрабатывать.

— Что ж, люди нам нужны. Заявление с собой?

Я положил на стол заявление о совместительстве. Филипп Исаевич надел очки. Ручка заведующего на мгновение замерла в воздухе. Неужели и «внутренние» запретили?

Не отрывая глаз от документа, Филипп Исаевич поднял левый указательный палец.

— Олег Леонидович! Хочу сразу вас предупредить. Наше отделение славится своими традициями. Вы это очень скоро почувствуете. Оставаясь за старшего, вы несете ответственность, и не только как профессионал. Не менее важно правильно поставить себя в коллективе. Конечно, все мы люди, но… Умеренность во всем! Я говорю так каждому, кто будет у нас работать. Считайте это моей личной просьбой.

— Требованием, — мягко поправила Анжелика Семеновна.

Я утвердительно кивнул. Перо заведующего коснулось бумаги.

Не возражает. Что и требовалось доказать. Я крепко пожал вялую прохладную руку и повернулся к выходу.

— Анжелика Семеновна как раз составляет график на следующий месяц. Сообщите ей свои пожелания.

Я решил не сообщать Анжелике Семеновне о початой бутылке коньяка, притаившейся за ножкой кресла. Не исключено, что Анжелика Семеновна тоже ее заметила. Хотя, скорее всего, нет — стояла под неудачным углом.

В ГБО многое зависит от угла зрения. Например, четыре реанимационные койки и две барокамеры проходят в отчетности как шесть стационарных коек. Барокамеры работают в амбулаторном режиме, реанимационным больным сеансы проводят крайне редко. Тем не менее, бальнеологический (по сути своей) кабинет и палата интенсивной терапии сосуществуют под одной крышей.

Барологов даже включают в состав дежурной бригады. И они — совсем уж парадоксально — выходят на дежурства. Штатных реаниматологов не хватает, но они не спешат делить между собой свободные ставки — предпочитают совместителей со стороны. Недостатка в которых не испытывают в связи с относительно спокойными дежурствами в компании хорошеньких морально неустойчивых (как мне говорили) медсестер.

Я сразу запал на Тамару Огневу. Тамара — продукт слияния грузинской, русской и татарской кровей. И какой продукт! Матовая кожа, иссиня-черные волосы, большие карие глаза… А греческий нос! А изгиб коралловых губ! А тонкие запястья! А крохотная ножка с высоким подъемом! И так далее. Как выразился однажды Паша, и кто таких е**т?

Огневу е**т маленький, похожий на человекообразную обезьяну Наум Исаакович Данайский. Наум Исаакович читает Байрона в оригинале. Может и наизусть сбацать. Но сам он не Байрон, он другой. Даже летом носит поверх халата казенную телогрейку. Наума Исааковича знают в лицо. Кто не знает, путают с сантехником.

Разумеется, есть у него и супруга, и взрослый сын. А у Тамары — кореец Витя Сен, с которым она обжимается в курсантской. Витя — хороший парень, умница и весельчак. Вечный студент второго курса. Моложе и симпатичнее Наума Исааковича.

Все уuлы их сложной любовной фигуры оказались заняты. Пустая трата времени. Тем более, что Наум Исаакович сильно помог мне на клинико-анатомической конференции после той смерти в урологии. А Сен слыл экспертом по восточным единоборствам.

Маша Русенкова ворвалась в мою жизнь, как сквозняк врывается в склеп. Досрочно вышла из отпуска. Что вполне в ее стиле. Высокая, худая, льняные волосы, серые глаза — для меня поворот на сто восемьдесят градусов.

Примитивна, но не лишена своеобразного вульгарного шарма. Мисс «Ласковый май».

Я встрепенулся и совершил первую ошибку. Начал с длинной сложной тирады. Маша пропустила ее мимо ушей и уточнила мои намерения.

Я срочно оповестил Пашу, и приблизительно через четыре часа мы ждали Машу с подругой на станции метро «Белорусская», затарившись сухоньким.

После чего взяли тачку и поехали в Марьину рощу. Последовал месяц пьяных песен под гитару и Машиных звонков мужу («Я останусь ночевать у знакомых»). Мой друг в восторге от Глаши — цыганистой девицы с точеной фигуркой. По его словам, это — лучшее, что у него было. Глаша, кажется, никогда не испытывала недостатка в мужском внимании. Но лишь теперь осознала, что выше доктора ей не прыгнуть.

Теперь прибирает Пашу к рукам — ненавязчиво, шаг за шагом. Умеет косить под скромную. Мы с Машей играем в любовь — не слишком тонко, но и не слишком грубо.

Сегодняшнее ночное бдение началось, как обычно. Я отпустил Филиппа Исаевича, который в гордом одиночестве — все остальные реаниматологи числятся дежурантами — лениво облетал планету Зум (пятый уровень). Филипп Исаевич передал больных, указав, какие из назначений можно видоизменять, а какие (большинство) не следует.

Лежали двое. Тетка после гинекологической операции и заведующий «хирургией» одной из московских медсанчастей, медленно, но уверенно выходивший из запоя.

Коллегу уже много раз госпитализировали в его лечебное учреждение по поводу обострения хронического панкреатита. Полгода назад, на третьи сутки пребывания в родном отделении, заведующий по секрету сообщил дежурному доктору о волосатом существе, которое намедни вынырнуло из унитаза.

Очевидно, покушаясь на самое сокровенное. Видя перед собой начальные проявления алкогольного психоза, дежурный доктор привязал начальника к кровати и полечил его аминазином. А утром другая больная (без вредных привычек) грохнулась в обморок с другого унитаза. Ее рассказ почти дословно повторил «горячечный бред» заведующего.

Команда дератизаторов применила химическое оружие и выудила из канализационной сети дохлую ондатру. После этой диагностической ошибки заведующий предпочитал лечиться у Филиппа Исаевича, на которого вышел через друзей.

Краеугольным камнем терапии при данной патологии является бдительность и еще раз бдительность. Приходилось досматривать все передачи и выливать (или выпивать — смотря по ситуации) минеральную воду, если она попахивала водкой.

Филиппа Исаевича сменил за пультом Витя Сен, а планету Зум — диггер. Тамары поблизости не наблюдалось. Недавно Данайский закатил ей скандал и с помощью Анжелики Семеновны десинхронизировал Тамарин и Витин графики.

Народ, который на Руси всегда в поле, сегодня представляла Дарья Фастова. Несмеяной вроде не назовешь, но и не хохотушка. Не уродина, но далеко не красавица. Не закомплексована и не вполне раскрепощена. Не дура и не особо умная. То есть ни рыба, ни мясо. Главное — трудолюбивая и не стучит.

Дипломат распирали «Экстренная анестезиология» Донегана и «Поддержание сердечной деятельности на этапе квалифицированной медицинской помощи» Нью-йоркской Кардиологической Ассоциации.

Свежими книжками подкармливала меня профессорша, протоптавшая дорожку на Запад задолго до падения «железного занавеса». Где отдыхала душой и телом в среднем две недели каждого месяца. В качестве утешительного приза для тех, кто не мог увидеть живьем корифеев мировой анестезиологической науки, а также Лондон, Париж, Бонн, Вашингтон и Манилу, Нелли Алиевна ящиками привозила из-за бугра специальную литературу. В ее кабинете образовалась внушительных размеров и отменного качества библиотека, в которой я состоял единственным читателем. Но в «бочке» особая атмосфера. Не располагает к серьезному чтению.

В крови еще не погасло пламя от Опошинской искры. Я позвал Фастову и набрал Машин номер. Услышав Колин голос, я всучил трубку Дарье.

Через полминуты с помощью незатейливого шифра Маша подтвердила свою готовность прибыть часа через полтора. А жрать нечего.

Мы скинулись по «трешке» и, сломав ожесточенное сопротивление Вити, командировали его купить хоть что-нибудь: хлеба, плавленых сырков, рыбных консервов, картошки…

У кованой двери я пронзительно посмотрел в Витины раскосые глаза и протянул ему «четвертной». Витя — свой в доску, но и сам не пьет на дежурствах, и других отговаривает.

— У Маши собака ощенилась, — московская сторожевая там и в самом деле присутствует, правда, мужского пола, — Надо обмыть.

Место за пультом освободилось, и я переключился на «Стрип-покер». Эту игру по моей настоятельной просьбе и за умеренный магарыч записали ребята из больничного вычислительного центра.

Сексапильная блондинка уже рассталась с блузкой, лифчиком, чулками и юбочкой (жаль, что экран монохромный), когда за окнами просвистел синий «жигуль» машиной родительницы. Хлопнула дверь.

— Какой ты все-таки бабник! Ни на минуту нельзя оставить.

Маша прибыла на полчаса раньше.

Я уважаю пунктуальность. Терпимо отношусь к опозданиям. Но опережение назначенных сроков приводит меня в недоумение. Радует, однако, тот факт, что и Маша и машина добрались до места целыми и невредимыми. В прошлый раз девушка устроила ночные гонки по Москве, убегая от ГАИ — пьяная, в ночной рубашке, с взятым у соседки двухкассетником на заднем сиденье.

Я выключил компьютер и полез со «своими телячьими нежностями». Но Маша считает подобные проявления чувств мужчины к женщине в стенах взрастившего ее ГБО святотатством и по трезвяку их не принимает.

В дверях показался Витя с двумя тяжело нагруженными авоськами в жилистых руках. Ему удалось уговорить скучающего у приемника шофера «скорой» за бутылку пива прокатиться по Москве. Пользуясь привилегиями красного креста и белого халата, Витя отоварился всем по списку и без очереди.

Значит, наша «скорая» перешла на пиво. Две недели назад «главный» устроил вечернюю облаву на тружеников баранки. Почти все водители приданных больнице «двадцатьчетверок» пребывали в состоянии алкогольного опьянения разной степени.

Что естественно: «скорая» не оказывает никакой экстренное помощи, просто транспортирует больных из корпуса в корпус самое большее на полкилометра. Скучно! Собратья со второй подстанции сдают свои «рафики» горячим кавказским мужчинам (Ваганьковский рынок неподалеку) под бордели на колесах.

Хоть какое-то развлечение. Опять же какие-то деньги.

Дарья забренчала посудой. Маша переоделась в операционную форму и прошла в буфет, но в процесс приготовления пищи не включилась. Закурила. Мы с Витей притащили из кабинета заведующего телевизор. Телевизор периодически удаляют из ординаторской. Говорят, что компьютерные игры и канал «2х2» одномоментно — это слишком. Правда, в отделении ничего не запирается — ни бункер, ни подсобки. Из подсобок я периодически ворую запчасти от наркозных аппаратов и вообще все, что под руку попадется.

По «ящику» бородатый и в недавнем прошлом здорово обмороженный мужик рассказывал о восхождении (или серии восхождений) на трудно выговариваемую вершину в Гималаях. Альпиниста сменил боров в костюме с депутатским значком. Я убавил звук и заглянул в буфет.

Дарья резала докторскую колбасу. На электроплитке варилась картошка.

— Олег Леонидович, у вас перца[9] нет?

В моем шкафчике в подвале хранятся: колода карт, домино, шашки и лекарства, необходимые для работы. Необходимые — значит, дефицитные.

Обидное уравнение. Раньше загашники по столам и раздевалкам означали воровство из других, более благополучных отделений и больниц. Еще одно уравнение. С началом всесоюзной операции «гуманитарная помощь» ситуация изменилась. В Боткинскую на имя Н.А. Батыр ежеквартально приходят ящики с медикаментами.

Ящики разметают в считанные секунды. Коллег не останавливают истекшие сроки годности. Но в посылках частенько попадаются флаконы и ампулы с незнакомыми названиями. Их забираю я. Больные ничем не рискуют — эти препараты идентичны родным, привычным, годами проверенным (только почище) или являются их аналогами. В любом случае всю необходимую информацию можно почерпнуть в шефининой библиотеке.

Кофе, чаем, перцем, карри и даже солью в моем шкафчике никогда и не пахло.

— Давайте лучше выпьем! Авансом.

Авансом Дарья пить отказалась. Маша оживилась. В чем, в чем, а в этом она легка на подъем.

Витя разговаривал с Тамарой. Судя по репликам на этом конце провода, она закатила сцену ревности. Вот сучка!

Положив трубку, Витя принялся с остервенением переключать программы. Товарища майора из серии «Я тебе попереключаю» он, конечно не нашел и вернулся к веселым неграм с «2х2». Большим и добрым женским сердцем Маша почувствовала личную драму и вернулась в буфет за третьей чашкой. После недолгих уговоров Витя сломался. Мы «макнули».

И отмерили по второй. На этот раз Витя сачканул. Мы сделали вид, что не заметили. Еще успеет.

Дарья внесла первое готовое блюдо — накрошенный тупым ножом хлеб — и четвертый стакан. Дежурная бригада и примкнувшая к ней Маша заняли имеющиеся посадочные места.

Дарья рассказывала о сынишке, замученном обострениями бронхита, Витя — о том, как последние раз ему не хотели давать академический отпуск. Он заметно расслабился и больше не прикрывал свою чашку ладонью. Только жалобно просил: «Хватит, хватит!»

Маша вспомнила о трех студентках ее медучилища, которые отправились со своими ребятами в ночную сауну. То есть сауна-то была самая обычная, но деньги в наше время делают чудеса.

Как гром с ясного неба подвалили человек пятнадцать кооператоров (неувязочка вышла). В легкую побили «законных» мальчиков и заперли их в одной из кабинок Потом долго развлекались с девочками, не соизмерив свои потребности с их возможностями. Двоих госпитализировали (не кооператоров — девочек), третьей даже понравилось.

Я слушал вполуха — тема исследована вдоль и поперек. Те же три сестры («Три сестры», ха-ха!) фигурировали в Венериных байках.

Три подруги-практикантки дежурили в хирургии. Вечером легли спать в разных палатах — отделение было полупустым. Утром самая болтливая похвасталась, что дежурный доктор Саша предложил ей руку и сердце, после чего провел с невестой ночь. Не всю — часов до двух. Работа у нас, докторов, беспокойная. Подруги всплеснули руками. Оказалось, что их постигла та же участь. Правда, в другое время.

И опять про баню. Те же трое на трое удобно расположились в отдельном кабинете. Кавалеры раскисли от жары и спиртного. С дамами ничего сделать не могут. А время истекло. Раздосадованные (одни, что зря потратились, другие… впрочем, здесь возможны разные толкования), несостоявшиеся любовники покидают кабинет. И натыкаются в дверях на трех грузин. Какое совпадение!

Грузины оценили телок и предложили мужичкам по полторы сотни за штуку. «С дэвачками договорымся атдэльно».

Уверен, что Венера не просто близка к источникам информации — она участвовала в подобных мероприятиях.

Я гладил Машино бедро, добиваясь ответной реакции.

— Подожди.

Эта реплика адресовалась не мне, а Вите, который резал пробку на «Ркацители».

— Это все?!

Витя утвердительно икнул.

Маша забренчала ключами от «жигулей».

— Ну куда ты сейчас пое…

— Сиди!

Сижу.

Через пару минут передо мной стояли две бутылки «Наири».

Витя опустил нож.

Я вспомнил изысканного дегустатора Рафика Баграмяна.

Рафик недолго продержался в статусе моего ученика. Ровно через неделю он вконец разругался с Офелией Микаэловной и покинул нейрохирургию.

Оставив после себя хорошее мнемоническое правило касательно закавказских коньяков. Азербайджанский подходит в качестве антисептика для рук, грузинский можно использовать как лосьон после бритья. Ереванский пьют.

Машина родительница заведует отделом какого-то крупного универмага. Так что могла бы тащить домой что-нибудь поприличнее.

На третьей (если считать «на-гора») пол-литре Витя отрубился. Случай навсегда останется в анналах ГБО.

Дарья заварила чай и ушла спать в курсантскую. Я потащил Машу в «Оку»*. Барокамера одноместная, но достаточно вместительная. Матрас жесткий. Верх откинешь — идеальный сексодром.

Я запивал «Наири» холодным чаем без сахара, тупо уставившись в шипящие снегопад на экране (а Маша меняла простынку в «Оке»), когда в дверь забарабанили.

Поступление послеоперационного больного в два ночи явилось для коллектива полной неожиданностью. Как выяснилось позже, дежурный анестезиолог по «неотложке» звонила около получаса назад. Впрочем, от Августины Вадимовны Фроловой — крепко сбитой, уверенной в себе бабы неопределенного возраста, последние десять лет практиковавшей в «ЛОРе» вместе с Вероникой, я бы не отбрехался.

Здоровенный санитар запыхался не меньше Августины — они тянули-толкали раздолбанную каталку по лужам и ухабам, не теряя времени на поиски «перевозки».

На этот раз успели, благо рядом.

Сорокалетнего болгарина неделю лечили в поликлинике дипломатического корпуса от запора. Потом направили в соответствующий стационар, где на следующий день консультант из «неотложки» обнаружил запущенную кишечную непроходимость. Я не вполне уяснил причину непроходимости — опухоль или спайки.

Причинно-следственные отношения интересны спецам в области профилактической медицины. И еще патологоанатомам. Мы, «посиндромники», лечим результат. А результат налицо — за несколько дней неукротимой рвоты больной потерял много жидкости и находился в состоянии шока.

У меня не хватило сил скандалить по поводу отсутствия эндотрахеальной трубки. У «старой гвардии» считается признаком хорошего тона после наркоза выдернуть из клиента все «неестественные» средства жизнеобеспечения. И стремительно сплавить его куда глаза глядят.

Время позднее. Поддерживая плечом стену (и блокируя проход в ординаторскую, где на диванчике спал Витя), я отпустил соратников. Даже чая не предложил.

Маша отодвинула «Наири» на противоположный конец стола и подождала, пока я докурю. Совместными усилиями мы заполнили лист назначений. От руки — на компьютере это заняло бы сейчас часа полтора.

За вечер Маша не уступила мне ни унции, но, должен признать, смотрелась намного трезвее.

Девушка за ручку отвела меня в палату, где уже успела разложить подключичный набор. Я подозреваю, что Августина в отличие от Парашки когда-то владела подобными манипуляциями, но если орган не тренировать, он атрофируется. В «ЛОРе» и простые капельницы не всегда ставят. Ширнут больному в задницу что-нибудь для дури, хирурги накачают в ткани новокаина — и все довольны.

Маша фиксировала меня в вертикальном положении, обняв за талию и крепко прижав плоским животом к кровати. Исполнив свой врачебный долг, я снова потащил любимую в «Оку». Маша вырвалась и красивым, едва уловимым движением ввела в мочевой пузырь больного катетер Фолея. Мочи нету. Я подписал в назначения почечный стимулятор лазикс, не шибко надеясь на успех. Почки-то еще ничего, вот давление низковато.

С чувством выполненного долга мы вернулись в опустевшую ординаторскую. По переговорному устройству отыскали Дарью и отправили в палату.

В конце концов, кто сегодня дежурит, она или Машка? Допили коньяк. Сигареты кончились. Мы долго целовались при свете тусклой настольной лампы. О, этот умопомрачительный коктейль из смерти, грязи, вина и секса!

Сна оставалось часа четыре. Маша принялась мыть посуду — споро и сноровисто. Время пить и время убирать. Я вынес авоську с пустыми бутылками в ближайший скверик. Ночной воздух приятно холодил лицо. Чувствуя себя ильфо-петровским сеятелем, я веером разбросал стеклотару по кустам и дорожкам. Что-то разбилось.

Пробуждение было незапланированным и тяжелым.

Вспоминая русский фольклор, я поплелся за маячившим впереди женским силуэтом. Опять Маша. Судя по неровным квадратикам в листе назначении, Дарья успела поменять три флакона «Рингера». И рухнула на соседнюю койку, где и осталась лежать — не реагируя на внешние раздражители и оглашая палату богатырским храпом.

Больной серого цвета, потный. Еле дышит. Мочи ни капли.

Давление пятьдесят на ноль.

— Я поставила полиглюкин с допамином.

На тумбочке меня (а точнее, болгарина) ждали ларингоскоп и трубка «девятка». Я подергал болгарина за нижнюю челюсть. Тот сжал зубы. В принципе, можно интубировать через рот и без наркоза (которого больной может не перенести). Нужно только небольшое усилие… Точнее, насилие. Рассказывают же, как один кафедральный поддавала (уволили еще до меня) принял негра в коридоре 17-й «хирургии» за мертвяка и на живую стал совать трубку — все необходимое носил в кармане. Негр насилу вырвался.

Но я не люблю насилия. Не поленился сходить к интубационному столику и выбрал эндотрахеальную трубку меньшего диаметра. Смазал ее глицерином, закапал в левую ноздрю адреналин для профилактики кровотечения из слизистой и засунул трубу через нос вслепую.

Ни Филипп Исаевич, ни его подчиненные так не делают, будучи приверженцами гипотезы о вредности этого способа — для носа, трахеи и так далее. Выкормыш ГБО, ныне заведующий «нейрореанимацией» доцент Виталий Владиславович Силанский придерживается другой точки зрения. Он и обучил меня назотрахеальной интубации три года тому назад.

Маша подключила больного к аппарату и пошла варить кофе. Я отрегулировал параметры искусственной вентиляции легких и подачу кислорода, после чего, зевая, записал дневники.

Гинекологическая тетка не спала, насмотревшись за сегодняшнюю ночь ужасов больше, чем по своему «видаку» с момента его покупки.

Коллега посапывал в две дырочки, обняв больничную подушку. Неужели и ему бывает так хреново по утрам?

Закончив с кофе, я сковырнул с «Ркацители» надрезанную пробку. Суббота. Бежать некуда, докладывать некому. От вина не полегчало.

Закономерно. Надо просто хорошенько выспаться. Я налил еще. Дарья составила мне компанию.

Данайский опоздал почти на час. Принес леденящие душу новости — этой ночью на территории больницы нашли двух покойников.

Подробностями Наум Исаакович начал делиться прямо с порога.

Первый труп со следами насильственной смерти нашла в аллейке диспетчер приемного отделения — в пятнадцати метрах от нашей двери. Почему девушка бросила свои вечно трезвонящие телефоны и куда она направлялась в три часа утра, осталось тайной. Так или иначе, в свете фар милицейской машины диспетчер опознала труп — больной с переломом костей носа сорока пяти лет.

Самотеком поступил в «приемник» около девяти часов вечера. Заявил, что его избили неизвестные и настоятельно попросил госпитализировать его в любое отделение, только поскорее.

Но порядок есть порядок. Из «ЛОРа» вызвали дежурного доктора.

В конце концов больной устал ждать. Если гора не идет к Магомету… И правда — до восьмого корпуса рукой подать.

Я поежился. Оставалось надеяться, что мои ночные снаряды легли далеко от этого места.

Второго нашли в подвале гинекологии. Трудно сказать, сколько он там пролежал и кем был при жизни — токарем четвертого разряда, шофером автобусного парка или бомжем, который что-то забыл в подвале и просто оступился или поскользнулся на арбузной корке. Определенно одно — этот человек не заседал в Верховном Совете, Союзе писателей или композиторов. Погиб, по-видимому, от тяжелой черепно-мозговой травмы — других повреждений при беглом осмотре не обнаружили.

Стыла кровь. Маша предложила мне прогулку по Москве. Минут десять назад за ней заехал Боцман.

С Боцманом я знаком, хоть и заочно. Он первым покорил Машино сердце (дефлорировали ее намного раньше в дворовой компании) и около года крутил с девушкой любовь, пока та не встретила Колю из той же автоколонны.

Последовало официальное предложение, свадьба в третьеразрядном кафе (где заведовала подруга Машиной мамы), переезд в грязную, но удаленную от старшего поколения коммуналку и — через два месяца — возвращение к Боцману (без разрыва священных уз). Еще через три месяца, когда ромашки опять спрятались, а лютики снова поникли, Маша вернулась к мужу. Коля все простил и терпел ее еще четыре месяца до моего появления.

До сих пор неясно, как я — не пропахший соляркой, вообще не имевший машины (и не мечтавший о ней), пьющий от случая к случаю (но с тенденцией к учащению) смог затесаться в эту когорту прожженных автомобилистов.

Отводы не принимались. К тому же, если верить Маше, они с Боцманом сохранили чисто дружеские отношения.

О деталях повестки дня я узнал только в салоне синего «жигуленка», когда Боцман — симпатичный, мускулистый парень лет двадцати пяти — приладил между сиденьями двадцатилитровую канистру с пивом. «ЗИЛ», как менее маневренное транспортное средство, решили оставить у ворот ГБО. Маша отдала Боцману ключи, и мы передислоцировались на тихую аллею за радиологическим корпусом, надежно укрытую от чужих глаз густо разросшимися липами.

Пиво пошло не лучше «Ркацители». Я пропускал, когда мог — все равно не в коня корм. Однако через двадцать минут емкости опустели, а молодежь хотела еще.

Боцман оказался водителем экстракласса. Притормаживая перед постами ГАИ и ускоряясь, когда выходил за пределы досягаемости милицейских радаров, он безбожно перескакивал из ряда в ряд и «подсекал» других участников дорожного движения.

В двух «точках» пиво закончилось.

Где-то на Шелепихе наш экипаж развил такую скорость, что мне резко захотелось в туалет.

В третьем пивняке на вынос не отпускали.

Боцман закатил громкий скандал (было слышно даже из машины).

Маша отправилась на подмогу. Внезапно для себя я понял, что на сегодня достаточно — пива, формулы-1, скверов, и трупов. Бесшумно выскользнул из машины, «утопил» флажок и захлопнул дверцу. Обошлось без погони.

На Курский вокзал я добрался к одиннадцати и попал в какой-то мудреный летний трехчасовой перерыв. Купил «Пломбир» и повернулся спиной к отрезанному Горьковскому направлению.

На «Измайловском парке» рабочие, крестьяне и солдаты (где же матросы?) штурмовали 556-й. Несознательная и немногочисленная прослойка ждала своей очереди.

Блокируя свинги продуктовыми авоськами, выпады зонтиками и старушечьими клюками, я чудом пробился к месту у окна, плюхнулся на сиденье и заснул мертвым сном. Мертвецким.

У «Вторых ворот» меня разбудила бабушка с внуком-инвалидом детства. Внук очень убедительно вывалил язык и пустил слюну. От бабушки я узнал много интересного про себя лично и мужское население страны в целом. Уступил свое место. До «Нового света» дремал стоя, зажав дипломат между периодически подгибающимися коленями. К инвалиду детства неожиданно вернулся дар речи, и его треп вторгался в мои сны неясного содержания. Верно говорят: в ногах правды нет.

Новый свет — одна из балашихинских окраин — представляет собой нагромождение типовых бетонных коробок и отделяется от поселка Объединение речкой Вонючкой. Все речки города вытекают с фабрично-заводских подворий и носят это название. А может, существует только одна Вонючка, которая петляет по России, ширясь и крепчая новыми запахами. Образуя запруды, на первый взгляд пригодные для купания.

Мир тесен, Балашиха еще теснее. Я встретил Славу Пекаря.

Фамилия это, кличка, бывшая профессия или особый признак национальной принадлежности, мне неизвестно. Но помогает он мне здорово. Когда-то я пристроил его жену Марину на блатные (прошу не путать с платными) роды, и вот теперь мы вместе со Славой заканчиваем осточертевший за два года ремонт в моей двухкомнатной квартире. Позади остались паркет и линолеум, покраска, поклейка обоев, облицовка и обшивка стен, шкафы и утолки. Слава терпеливо передает свой богатый опыт непривычному к дрелям, сверлам, пробойникам, ножовкам, рубанкам, стамескам и т. п. инструментарию анестезиологу-реаниматологу. После трудов праведных мы иногда высасываем пол-ящика пива, но основательные посиделки — с более крепкими напитками и закуской — устраиваем на Славиной территории. Среди нестандартных арочных проемов, выскальзывающих сбоку дверей, опускающихся со стен кроватей, поднимающихся на потолок люстр и пластиковых ширм, которые при необходимости могут отгородить угол комнаты, хотя бы на время избавляя хозяев и их гостей от общения с подрастающим поколением. У себя дома Слава достиг, на мой взгляд, той степени совершенства, когда дальнейшими улучшениями можно только испортить.

— С работы?

— Ага.

— Когда успел?

— Вчера на дежурстве. Утром добавил.

— Везет вам, медикам. Дежурства…

Слава вздохнул. Завидует. Даже не мне — расхожему представлению о врачах, изнывающих от дармового спирта и фигуристых медсестер, которые готовы отдаться на казенной койке первому встречному в белом халате.

Сам Слава в настоящее время торгует на привокзальных рынках штанами а-ля импорт, которые они с Мариной сами и шьют.

Мы договорились на пять. Ни мне, ни ему не хотелось шкурить полки на лоджии.

Дома я завалился в койку и проспал до половины пятого.

Повинуясь зову армянского будильника, проковылял в ванную комнату.

Там намылил свою тридцатичасовую щетину, в миллионный раз изучая в зеркале до боли знакомое продолговатое лицо. Короткая псевдоармейская стрижка, высокий лоб, негасимый блеск больших карих глаз, широкий нос с горбинкой (я хищно раздул ноздри), аккуратные усики, чувственные губы, мужественный подбородок. Благородная бледность улетучится после моего видавшего виды «жилета».

Захватив с собой бутылку коньяка, подаренную редким благодарным клиентом, ближе к половине шестого я стоял перед дверью Славиной квартиры.

После теплых приветствий — компания не собиралась недели две — Слава повел меня в ванную «показать новую сушку». В ванной у него стоит двадцатилитровая бутыль домашнего вина. Грамотно — после коньяка оно бы не пошло.

Рыжий Руслан — Маринин сын от первого брака — катал по полу машинки. Малышка безмятежно спала в коляске.

Ближе к завершению первой бутылки мужская половина почувствовала назревшую необходимость покурить. По дороге на балкон — застекленный, обшитый дубом, с откидными сиденьями и столиком — Слава прибавил громкость на своем музыкальном центре.

Слава курит только когда выпьет, но у него всегда в наличии хороший ментоловые сигареты. Поэтому я решил повременить с сушеной на сковородке «столицей». Под легким «шафе» (под другим я его не видел) Слава вспоминает минувшие дни. Я знаю Славину эпопею наизусть.

В семидесятых (годы выколоты на левом предплечье) он попал в ГДР. После двух лет остался на сверхсрочную сержантом снабженческой службы.

Успел изучить все «тринкхалле» и нудистские пляжи в округе. Подружился с восемнадцатилетней арийкой. Был принят (и весьма благосклонно) у нее дома.

Обещал жениться. До сих пор локти кусает. Военной авиацией Слава переправил в Союз кучу шмоток и гору мебели. Впоследствии мебель вместе с двухкомнатной квартирой досталась первой жене.

В каждом слове сквозила ностальгия — по чистым улицам, аккуратным садикам, белым салфеткам, картонным кружкам под пивные кружки и раскованным девушкам.

На родине все было так же, как и раньше, только еще хуже.

Украдешь там, украдешь здесь. Да по мелочи — посадить могут, да побыстрее — опередить могут.

Все попытки вырваться еще разок, хоть на годик — посольским слесарем, электриком или дворником — ни к чему не привели. Не было ни таких друзей, ни таких рублей. Но осталась память, которая помогала жить, шить, пить (но не спиваться) и собирать такие кресла и диваны — прямо со страниц «Peter Justesen».

И еще гордость — все-таки это не приснилось.

А что интересного могу рассказать я?

Могу про Юлика, который последние годы руководил отделением только на бумаге, гримируя плавно сменяющие друг друга запои под микроинфаркты и пневмонии. Администрация в курсе и, не видя перед собой заведующего, способного постоять за свое отделение, имеет нас, как хочет. Обвиняет в чужих осложнениях, лишает премий за обнаруженные на многоразовых эндотрахеальных трубках бактерии. Так обеспечьте одноразовыми, мать вашу!

Параллельно нас стравливают с другими службами. Дело нехитрое: в январе продовольственные заказы спускают на анестезиологию (на всех остальных — собак), в июне — на нефрологию, в ноябре — на урологию. И так далее. В духе товарища Цезаря.

Могу про «старую гвардию», которая нашла себе новую мишень.

Теперь на утренних конференциях вместо Мамчина треплют Таню Сомакову. Таня — анестезиолог от Бога — с головой, руками и хорошей реакцией, с чутьем, в конце концов. Она вытаскивает таких больных, на которых сотрудники со стажами и категориями с готовностью ставят крест. Не всех, конечно…

Могу про то, как Любовь Матвеевну из «травмы» в молочном магазине чуть не сбила с ног Парашка, бросившись на грудь со слезами и криком «Еще один! Ну почему?!» Про парня, которые лег в «ортопедию» исправить контрактуру на безымянном пальце (собрался жениться, а кольцо не налезает) и умер под наркозом. Про нейрохирурга, которому родственники кавказской национальности после неудачной операции выбили глаз. И не кулаком — картечью.

Все это никому не интересно.

Я курил и слушал, а когда Славино красноречие иссякло, вставил «бородатую» байку из жизни второй подстанции.

Скоровспомощники подобрали алкаша с разбитой мордой и везут в больницу, чтобы исключить черепно-мозговую травму и повреждения внутренних органов. Злые — знают, что потом все равно переться в вытрезвитель.

На полпути клиент просыпается.

— Куда едем?

— В тюрьму.

— Да вы что, ребята?!

— А ты, паскуда, забыл, как милиционера в живот пырнул?

Через десять минут алкаша без звука госпитализировали с острым инфарктом миокарда.

Домой я попал ближе к полуночи и спал уже около двух часов, когда зазвонил телефон.

— Олежка, милый! — в состоянии сильного алкогольного опьянения (а оно наступает после приема совершенно немыслимых доз) с Машей случаются припадки нежности вперемешку с жалостью к себе (она плакала в трубку), — Мне так плохо…

— Мне тоже, — я попробовал ограничиться выражением солидарности.

— Так живот болит…

— Ты откуда? Из дома.

Машины всхлипывания вытеснил мужской баритон. По всему было видно (то есть слышно), что Коля тоже крупно поддал.

— Олег, здравствуй. Это муж Маши. У нее сильные боли.

Говорит, что аппендицит.

— Надо, чтобы посмотрел хирург.

— Она никуда не хочет идти.

Так отвези!

Коля задумался. Маша снова перехватила инициативу.

— Олег, мне страшно. Приезжай.

— 0ткуда ты знаешь, что это аппендицит?

— Уже не в первый раз.

— И когда это началось?

— Лет пять.

— Так пять лет и болит?

— Нет, сегодня после обеда.

— Послушай, Маша. Сейчас около двенадцати. Прошло всего несколько часов. До утра рукой подать. Встретимся утром в больнице.

Завтра дежурит Опошин. Посмотрит (и почти наверняка ничего не обнаружит).

— Олежка, ты меня бросаешь? Я умираю!

Придется ехать. Неприлично спать с женщиной по графику, в остальное время забывая о ее существовании.

— Куда?

— Коля тебя встретит.

Через полчаса к остановке подрулил «частник» с зеленым огоньком.

За десять минут до закрытия метро я плюхнулся на изрезанное коричневое сиденье. Под противный гул состава, набирающего скорость в темном туннеле, погрузился в размышления о собственной глупости, Светином эгоизме и авантюрности происходящего в целом.

Невообразимыми трущобами Коля провел меня до коммуналки, где Русенковы занимали две комнаты.

При моем появлении Маше сразу полегчало. Нет, она не бросилась мне на шею. Да и я вел себя, как «хороший знакомый». И все же надо быть дебилом вроде Коли, чтобы ничего не заподозрить.

Пока я щупал животик, заголенный до подбородка, Коля принес початую бутылку портвейна и стакан. Я налил себе немного, стараясь не разрушить обывательского стереотипа «настоящего» доктора.

По понятным соображениям обзвон больниц начал с 4-й Градской и почти сразу попал на одного из моих любимых учителей, который за десять минут связал меня с дежурным гинекологом.

Чего я не о ожидал, так это совершенно неуместного в данных обстоятельствах Боткинского патриотизма.

— Куда? Я туда не хочу! Я туда не поеду! — Маша зарыдала и снова схватилась за правый бок.

— Но почему? Я там всех знаю. Меня там все знают.

А тебя там не знает никто.

— Поехали к нам. А если нужна операция?

— Я не хирург. И не гинеколог. Необходимо показаться специалисту.

— Я поеду только к нам. Я боюсь!

Последовали еще два телефонных звонка в «неотложку» (дежурила Дмитриева) и в 4-ю Градскую («Извините. Отбой воздушной тревоги».)

Коля вызвался ехать с нами. Что, на мой взгляд, было совершенно естественно. Маша думала иначе.

— Нет, ты останешься дома! Ну, Коленька, ну пожалуйста!

Коля послушно удалился на кухню.

Мы вышли на свежий воздух. Когда миновали пустынный в сей поздний час (а в другое время наверняка засиженный старухами двор), Маша бросилась мне на шею.

— Слежка, я люблю тебя!

— А я тебя.

В этот момент я не знал, лгу или говорю правду. Да и возможна ли она вообще, любовь, среди всеобщей убогости, маразма и фальши?

Возможна ли она вообще, правда?

Из-за поворота вынырнуло «такси».

В приемнике Надежда Александровна взяла меня за плечи своими сильными неженскими руками и, слегка притянув к себе, всосала мясистым носом «выхлоп».

— Наркотизировать тебе, пожалуй, не стоит. Сам знаешь — за родных и близких лучше не браться. К тому же Лупихин свободен.

Маша сдала кровь из пальца, вещи и лежала на каталке решительная и счастливая. Я взял ее за руку.

— Как ты?

— Хорошо. Ты будешь рядом?

Лапароскопия показала неизмененный отросток, который был удален несмотря ни на что.

Данайский гостеприимно распахнул перед нами двери ГБО. Через полчаса Маша окончательно пришла в себя и пожаловалась на боль. Позвонил обеспокоенный Коля. Колю успокоили словом, Машу промедолом.

Под утро я забылся кошмарным сном на раскладушке, которую поставил рядом с Машиной кроватью. Между нами, как меч Тристана, на полу лежало судно.

В семь меня разбудила здоровенная бабища в красном свитере и кроссовках. Минуты две она молча созерцала любовную идиллию, после чего сплюнула и направилась в ординаторскую.

Выслушав гневную речь Машиной мамы о «блядстве, которое вы тут развели» Наум Исаакович застегнул тулуп на все пуговицы и откашлялся.

— Fare thee well! and if for ever, Still for ever fare thee well[10]

Маша безмятежно спала. Я поправил на ней одеяло. Стараясь не шуметь, перенес раскладушку в барозал и покинул помещение.

У ворот меня ждал Коля со своим «КАМАЗом».

Боже праведный! Я вспомнил про холодильник в Марьиной роще и сам похолодел.

Холодильник две недели назад купила Глаша по чьей-то ветеранской (или инвалидной) карточке. Складировала его у Паши. Папа грозился выкинуть ящик с третьего этажа. Глаша надеялась установить свое приобретение в однокомнатной подмосковной квартире, где проживала с родителями и младшей сестрой. Поэтому полночи звонила на Шелепиху. Извинялась, справлялась о Машином состоянии и умоляла. Наверное, Коле сейчас тоже не до холодильников. Но, раз обещали…

Паша помог погрузить полуторацентнеровую бандуру, но от прогулки в Павловский Посад наотрез отказался.

Коля ехал без путевки. Он всю дорогу пристраивался к танковым колоннам, совершал объезды по пересеченной местности и прочие легко объяснимые, но малоприятные маневры.

Я глазел на расклеенные по всему салону открытки с голыми тетками, слушал «Мираж» и односложно отвечал на вопросы о послеоперационной диете типа «А дыню можно?».

Без особых проблем мы нашли нужные дверь и подъезд.

Задыхаясь и царапая стены, втащили ящик по лестнице. В комнате остывали жареная картошка и цыплята «табака». Жухли салаты. Я почувствовал, что порядком проголодался.

Коля за рулем. Бутылку «Русской» пододвинули ко мне.

Вскоре Коля изъявил желание позвонить в Москву и минут пять не появлялся. Вернулся он какой-то чересчур серьезный (или я уже чересчур повеселел?) и, решительно отметая возражения радушных хозяев, откланялся. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Сразу по выезде на шоссе я заснул сном праведника.

Разбудил меня скрип тормозов и легкий удар лбом о «бардачок».

Мы стояли за перекрестком у «Горсовета». До поселка «Объединения» отсюда еще минут пятнадцать — направо и по прямой.

— Приехали!

Коля смотрел куда-то сквозь меня ненавидящим взглядом — маленькие серые глазки на рябом лице.

Между сиденьями лежал ключ «двадцать восемь на тридцать два».

Я попытался улыбнуться и выпрыгнул из машины.

— Ну, пока!

В ответ яростно лязгнула дверь. Мотор взревел всеми своими поршнями и цилиндрами.

Глава 4

12-17 сентября 1989 года

Все еще сияя от доверенной ему ответственности, Яков-младший наложил последний шов на кожу и стал аккуратно наклеивать асептическую повязку.

Офелия Микаэловна усердно взбивала подушку на каталке.

Вот так всегда. Вчера Ваганова слиняла в двенадцать.

Сорвался поход в ЦМБ. Чем я был несказанно огорчен — профессор Дуров требует свежую статью к очередной псевдонаучной конференции. Свежая статья — свежие мысли. А где же еще черпать свежие мысли, как не в американских журналах пятилетней давности?

А сегодня я так и так дежурю в «нейрореанимации».

С ГБО пришлось завязать. Маша разрывалась между любовью и супружеским долгом. Коля привозил жену утром и встречал после работы. А я опасался встретить преждевременный конец под колесами его «КАМАЗа».

Коллектив ГБО принял мое решение с пониманием. Филипп Исаевич крепко пожал мою теплую сухую руку, Анжелика Петровна всплакнула, Анжелика Семеновна провела сравнение соответствующих отделений — не в пользу «нейрореанимации» конечно.

Нелли Алиевна сообщила мне о крутом разговоре с Машиной мамой (маму опять послали подальше). Да, наша профессорша — сильная баба! В двадцать с небольшим развелась с мужем, после чего еще сорок лет жила в гордом одиночестве (документированы эпизодические романы, да все неудачные) — и не озверела, не превратилась в старую деву-моралистку. На кафедру набирает только мужиков. Чересчур шумные или откровенно скандальные победы сотрудников покрывает своим именем. Кажется, она даже гордится специфическим имиджем «анестезиологии».

Никодим Евграфович считает, что диссертант должен быть ближе к тематическим больным. Наблюдать хотя бы некоторых из них в первые послеоперационные сутки — очень нужное и полезное дело. «И фиксируйте всю информацию!»

Заведующему «нейрореанимацией» Виталию Владиславовичу в тот момент было не до кадровых перестановок — он приходил в себя после резекции двух третей желудка в связи с кровоточащей язвой. Тем более, что доцент Силанский руководит отделением на общественных началах, то есть бесплатно.

Мы с «большой» Таней (в «нейрореанимации» есть и «маленькая» — у нее получше с чувством юмора, но хуже с грузоподъемностью) — перекинули больного на каталку и спустились на шестой этаж.

Дальше — рутина. Рутинные финские кровати. Рутинные подушечки под коленки. Рутинные мягкие ремешки на запястья — чтоб себе не навредил. Силанский не просто штатный доцент и внештатный заведующий, он великий Организатор. ЭКГ-мониторы над каждой кроватью. Вместо коротких штативов для внутривенных вливаний — две стальные струны над головой.

Через стеклянную стену, отделяющую реанимационные палаты от коридора и сестринского поста, я увидел, как запоздалый ординатор (меня дожидался) заносит последние, предвечерние дневники в компьютер.

Заведующий настаивал на рутинном использовании больничной компьютерной сети. Причем только по назначению. Вот почему он не соблазнился новыми корейскими «персоналками», а оставил старую, но в отличном состоянии, периферию. И польский принтер — чтоб не бегать по утрам в ВЦ за распечатками.

В коридоре показалась Офелия Микаэловна, которая что-то оживленно доказывала нейрохирургу Окуню — добродушному широкоплечему мужику с неизменной широкой улыбкой на широком лице. Окунь бочком зарулил в соседнюю палату к своему послеоперационному больному. Офелия Микаэловна принялась за нашего. Все не так: и скорость инфузии[11], и минутный объем дыхания, и процент кислорода во вдыхаемой смеси.

Когда фонендоскоп Вагановой коснулся груди пациента, я обеими руками вцепился в эндотрахеальную трубку. После аускультации обычно следовало подтягивание трубки на три-четыре сантиметра, и больного приходилось интубировать снова.

В той же палате лежали двое после операций на позвоночнике вполне стабильные и с минимальными назначениями. Их тумбочки ломились от термосов с домашними бульонами и морсами, банок с вареной курятиной и котлетами.

Ординатор поставил точку и провел меня в соседнюю палату, где подробно доложил о состоянии ее единственной обитательницы.

История знакомая.

Полтора месяца назад больную сорока семи лет взяли в плановом порядке на удаление внутримозговой опухоли. Опухоль оказалась злокачественной, прорастала в глубинные отделы мозга и не подлежала удалению.

После субтотальной резекции несчастная прописалась у нас. То приходила в сознание, то впадала в кому. Ее экстубировали, через пару дней снова переводили на ИВЛ и, в конце концов, наложили трахеостому[12]. Трахеостома — это надолго. Если не навсегда.

Трубку периодически меняли. В такие дни приходили эндоскописты, которых в Боткинской за глаза называют елдоскопцами. Елдоскопцы, пардон, эндоскописты приносили свои японские чемоданы, вынимали черные шланги и отмывали забитые гноем легкие.

Естественно, больная получала парентеральное[13] питание, седативные, гормональные препараты, витамины, анаболики и сосудистую терапию.

Виталий Владиславович борется до конца за каждого пациента — даже тогда, когда сам пациент прекращает бороться.

Я слушал ординатора вполуха. В полуметре от меня божественное создание поправляло бедолаге матрас. Коротенькое цветастое платьице под полупрозрачным халатом вполне благопристойной длины не скрывало ножек, которым позавидовали бы супермодели «Плейбоя». Красивые руки с тонкими запястьями и золотистым пушком на предплечьях разгладили последние складочки на простыни. Девушка выпрямилась (боже, какая грудь!), копна светло-русых волос колыхнулась назад, и моему взору предстало совсем еще детское личико с вздернутым носиком и легким румянцем на щечках. Никакой косметики.

Едва касаясь пола (что за по… ходка), фея выпорхнула из палаты. Ординатор перехватил мой взгляд.

— Очница, второй курс. Подрабатывает в «реабилитации».

Под одной крышей с «реанимацией», за одними дверями, находится «реабилитация» — перевалочный пункт между «плохо» и «очень плохо».

Здесь больные наблюдаются еще два-три дня до перевода в нейрохирургическое отделение. Реабилитационных пациентов наблюдают нейрохирурги. Они же и руководят лечебным процессом.

Ординатор уточнил, что прекрасную незнакомку зовут Белла.

Белла помогала «большой» Тане с изнуряющими рутинными поворачиваниями, вибромассажами и санациями трахеобронхиального дерева.

Я еще раз окинул взором вверенные мне палаты. Больные вылизаны, гемодинамика стабильная, диурез[14] достаточный. Неврологическим статусом пусть занимаются специалисты.

Я постучал по клавишам терминала. Дневники на четыре написаны. Чуть позже можно воспользоваться «модификатором».

Эту функцию обнаружили недавно. Удобно — меняешь дату, время, показатели АД, пульса, температуры — и новая версия старого романса готова, причем за считанные секунды. С тех пор документацию щелкали, как орешки.

Меня неудержимо тянуло в «реабилитацию». Впрочем, туда приятно зайти еще по одной причине — в двухместной палате справа выздоравливает Алахвердыева, стоившая мне многих бессонных ночей и нескольких седых волос.

Аспирантка одного из московских медицинских Вузов (коллега — всегда отягощающий фактор), Алахвердыева находилась в предродовом отпуске, когда после выдавливания очередного прыща почувствовала нарастающую слабость в ногах.

Развился гематогенный эпидурит: инфекция с током крови попала в окружающее спинной мозг пространство. Гнойник постепенно сдавливал нервную ткань. Из Баку в тяжелом состоянии, с высокой лихорадкой и нижним гемипарезом[15] больную перевели в «нейрохирургию» Боткинской. Я консультировал ее по дежурству и взял в «нейрореанимацию».

Дело осложнялось восьмимесячной беременностью. Гинекологи отказывались родоразрешать больную до санации гнойного очага, а нейрохирурги отказывались санировать гнойный очаг до родоразрешения. Мы с Силанским бегали из корпуса в корпус, ругались, звонили главным специалистам города и страны.

Тем временем назревало ДВС крови, начиналась пневмония. Ждать (и терять) было уже нечего.

Первыми с неимоверным скрипом поддались нейрохирурги. После операции на моем дежурстве у больной развился некардиогенный отек легких — нередкое осложнение тяжелого сепсиса. Шестнадцать часов я практически не отходил от больной. Хорошо еще, что остальные пациенты никаких сюрпризов не выкидывали.

Когда стало ясно, что летальный исход маловероятен, гинекологи — самые осторожные из представителей хирургических специальностей — разрушили и по частям удалили затравленный инфекцией и лекарствами плод.

С тех пор Алахвердыева поправлялась не по дням, а по часам.

Посвежела, приободрилась. Даже повеселела.

— Ну, как дела?

— Спасибо, доктор, все хорошо!

— Сплюнь. Небось, уже не терпится вернуться к научным изысканиям.

Она исследует температуру глазного дна у кроликов в разные фазы менструального цикла.

— Нет, что вы. Поеду на несколько месяцев к маме.

— Грамотно. А еще лучше — переводись на заочную. Думаю, кроликов и в Азербайджане хватает.

— Я подумаю.

— Ну, будь здорова! — я повернулся к двери.

— Доктор… Меня завтра переводят. Вы так мне помогли. Только не обижайтесь… вот, — и она протянула мне конверт.

А чего обижаться-то. За четыре года моей службы благодарность населения материализовалась в: а) бутылке молдавского коньяка, б) палтусе, в) «тридцатнике» за обезболивание плановой холецистэктомии.

Бутылку я отдал ординаторам второго года на их прощальный вечер. Палтуса мне вручили в коридоре ЛОР-отделения при многочисленных свидетелях. Вместе со свидетелями, то бишь с коллегами, его и съели. Во время холецистэктомии больной заработал, кажется, все малые осложнения, известные медицине на текущий момент. О чем родственники пребывали в счастливом неведении. Деньги я попросил вручить мне при выписке. Об этой просьбе, видимо, забыли.

— Спасибо.

Я сложил конверт пополам и сунул его в карман. Сортир находится дальше по коридору. Полторы сотни. Нормально.

В наружную дверь позвонили. Я покинул свое убежище, для пущей убедительности подтягивая штаны.

С той стороны в ход пошли кулаки. Явно не посетители.

— Не ломайте казенное имущество! Открываем. «Большая» Таня дернула вниз шпингалет. Ее чуть не сбила с ног каталка, которую, словно камень из пращи, выпустили две испуганные постовые медсестры. Красные, взмокшие, со съехавшими набок колпаками.

— Остановка дыхания!

Нет, пока дышит, правда, редко. Брадикардия. Без сознания, на болевую стимуляцию не реагирует. Зрачки одинаковые, узкие. Сухожильные рефлексы отсутствуют. Глубокая кома.

— Во вторую.

Уже на безопасной для пешеходов скорости транспортное средство покатили в указанном направлении. Я пролистал историю болезни.

Джульетта Абашидзе. Теперь отделению для полного представительства закавказских республик не хватает кого-нибудь с армянской фамилией. Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Возраст пятнадцать лет. Поступила в «нейрохирургию» два дня назад с подозрением на объемный процесс головного мозга. Вяла, заторможена. Витальные функции в норме. На компьютерных томограммах опухоль ствола. Удалению не подлежит.

— Резко потеряла сознание?

— Сразу. Минут десять назад я к ней заходила, разговаривала.

— Понятно, — некроз с отеком или кровоизлияние в опухоль, Спасибо, — я недвусмысленно махнул рукой в сторону двери.

Постовые ретировались. Сто больных на двух этажах — это вам не хер собачий.

Девочку поместили рядом с нашей «долгожительницей».

Соседство символическое. Агонарий. Реаниматорий.

Я, не спеша, катетеризировал центральную вену и интубировал больную через нос. Даже не дернулась.

Рукодельничать в «нейрореанимации» приятно: импортные трубочки, наборы для всевозможных манипуляций. Откуда Силанский их только берет? Все разложено на импортных столиках. Столики на колесиках, колесики с тормозами. Ничего не отваливается. Ларингоскоп английский, со стекловолоконным световодом. Дорогой, как собака. Каждое утро сдаем старшей сестре лично в руки.

Не украдешь и не подменишь.

Больная не сопротивлялась респиратору. На ИВЛ, еще до начала стандартной противоотечной терапии пульс участился, давление снизилось до приемлемых цифр.

В соседней палате творилось что-то ужасное. Надсадно хрюкал респиратор, звенела металлическая посуда.

Наш с Офелией больной самостоятельно освободился от фиксации, вытащил трубку и пытался встать. Свидетели инцидента во время привлекли внимание дежурного персонала. Я убедился, что новоприбывший из царства Морфея помнит, как его зовут, а также текущие год, месяц и число.

Офелия Микаэловна всегда накачивает больных наркотиками, нейролептиками и транквилизаторами по самые уши. Боится, что им больно. А может все еще верит в защиту ствола головного мозга от хирургической агрессии.

Таня подала клиенту чистое полотенце. Тот откашлялся. Опять воцарилась тишь, гладь да Божья благодать.

Чуть-чуть подпортил настроение досадный (и совершенно необъяснимый) факт исчезновения эндотрахеальной трубки. Мы облазили все углы, искали под кроватями, перерыли одеяла возмущенных такой бесцеремонностью «спинальников» — безрезультатно. Ну, да черт с ней! «Большая» Таня вспомнила, как два года назад один реконвалесцент после удаления большой опухоли правого полушария пожалел соседа с черепно-мозговой травмой, который упорно не синхронизировался с респиратором.

Не поленился встать и экстубировал товарища по несчастью, чтоб «легче дышалось». Подоспели вовремя.

Помнится, именно этот случай положил конец дискуссиям о необходимости палат «реабилитации».

Я вспомнил, как два месяца назад мы с «маленькой» Таней приняли по смене дедушку — тоже после нейроонкологической операции. Хороший был такой дедушка, бодренький — совсем почти оклемался. И вдруг ни с того, ни с сего сдернул со струны стеклянную бутыль реополиглюкина[16]. Всего-то полкило, да лететь почти метр. Бутыль, как назло, прямо на голову спроецировалась. После этого дед задурковал. Мы его и привязывали, и успокаивали. И добрым словом, и лекарствами. Всю ночь промаялись. Утром проводим мы с коллегами обход.

Остановились напротив первой палаты, а за стеклянной перегородкой дедушка уперся головой в кафельный пол, изобразив ногами победный знак. Конечно, это была не победа, но однозначно финиш.

Мы лениво перебрасывались фразами. Каждый занимался своим делом. Я двумя пальцами модифицировал дневнички, Таня заваривала чай. Здесь, как и в ГБО, жизнеобеспечением дежурных докторов занимается средний медперсонал, но мотивы совершенно иные. До последнего, грандиозного ремонта в «нейрореанимации» была предусмотрена отдельная комната отдыха медсестер. За счет которой Силанский расширил свою научную лабораторию. Совместные трапезы превратились в осознанную необходимость.

В коридоре зацокали высокие каблуки Тони Яблочкиной. Кто знает код наружного замка, заходит без стука.

После беглого осмотра новой больной Тоня подсела к самовару.

Даже без этого незапланированного перевода Тоня неизбежно бы нарисовалась в «нейрореанимации». Она безошибочно определяет накрытые столы — через толстые стены и за сотни метров.

Яблочкина входит в пятерку лучших нейрохирургов больницы и в материальном аспекте твердо стоит на ногах. Далеко позади остались развод и прозябание в студенческой общаге с маленьким сыном. В прошлом году сын успешно закончил мединститут и живет отдельно. Но с некоторыми общежитскими замашками Тоня упорно не хочет расставаться. Имеются в виду не только перекусы на халяву, но и простое отношение к половым контактам на своей территории. Когда-то и я посетил ее холостяцкую квартирку, где над немытой посудою и переполненными пепельницами царил неистребимый дух болгарского парфюма и куриного супа из пакетика. И неожиданно для себя обнаружил под незатейливым платьем тело тридцатилетней женщины — и на вид, и на ощупь. С тех пор мы поддерживали очень теплые отношения. Старшей сестры и младшего брата или, точнее, тети и племянника.

Тетя учит племянника жизни — на живых примерах. К слову, все ее рассказы очень поучительны.

Мы уписывали приготовленную в сухожаровом шкафу шарлотку и разбирали историю несчастной любви Окуня. Вообще-то сухожаровой шкаф предназначен для стерилизации инструментов. Но «большая» Таня виртуозно подбирает режимы и регулярно балует персонал кондитерскими изделиями отменного качества и в широком ассортименте. Раскрыть ее профессиональные секреты пытались многие, но дальше мини-пожаров в процедурной дело не шло.

Итак, Окунь. Много лет назад этот немногословный, с виду простоватый увалень воспылал страстью к умной и красивой лаборантке с первого этажа. Горел ровным сильным пламенем и довольно долго. Жена обо всем знала, но молчала и ждала. Дождалась — соперница заболела раком молочной железы и умерла.

Окунь ходил к ней на могилку. Муж покойной — гематолог из 20-о корпуса — был также безутешен. Оба пытались утопить свое горе в вине. Частенько кооперировались.

Тем временем у Окуня народились внуки и помогли залечить душевные раны. А муж продолжал спиваться в гордом одиночестве, пока в один прекрасный вечер не выкинул с пятого этажа бутылку из-под шампанского. «Огнетушитель» приземлился в опасной близости от случайного прохожего.

Прохожий, по-видимому, бывший артиллерист, рассчитал траекторию падения с точностью до метра и «засек» открытое окно ординаторской. Администрация приняла меры.

Вошла Таня. Вытерла маской лоб. Под мышками у нее наметились темные круги. «Спинальника» на второй койке прошиб понос, его сосед жаловался на боли в сердце.

— Давление подскочило?

— Такое же.

— Сделай промедол, вызови ЭКГ и терапевта.

Тоня одобрила мою тактику. Таня отхлебнула холодный чай и собрала крошки пирога.

Следующей моему обозрению предстала Настасья Филипповна Деликто — тоже Тонина коллега.

В середине шестидесятых стройная, уверенная в себе блондинка, Настя развелась в первый раз. И сочеталась снова — по большой любви — со студентом медицинского Вуза. Семейный бюджет держался почти исключительно на хрупких Настиных плечах. Она работала на две ставки и преподавала в медучилище. Муж мыл, стирал, готовил и воспитывал Настиного сына от первого брака. Между делом закончил институт и накропал кандидатскую. Но Настя этого уже не замечала. Нейрохирурги — элита и ватажатся с артистами, партбоссами и прочими главначпупсами. Для красивой женщины богатый выбор. Как-то, опьянев от ласк и «шартреза», позвонила домой. «Все купил? Все погладил? Ребенка уложил? Как?! Почему?!»

Мужик ее одергивал, дескать, не стоит перегибать палку. «Да куда он, сопляк, денется?» — и в трубку, на более высоких тонах: «Да ты только посмотри на себя! Что ты за мужик? Как я до сих пор вообще тебя терпела?» В ответ — без затяжных пауз и совершенно спокойным голосом: «Раз ты сама начала…

Я давно хотел тебе сказать. Думаю, сейчас самый подходящий момент. Я встретил другую женщину».

Сейчас он служит профессором где-то в Ленинграде. Конечно, обидно терять контроль над ситуацией, но Деликто всегда вызывала у мужчин здоровый интерес, поэтому горевала не долго.

Кстати, об интересе. На первом году своей ординатуры — обеим было тогда по двадцать четыре — Деликто с Яблочкиной здорово доставалось от Салмонова. Салмонов — тогда еще сорокалетний кобель в расцвете сил — издевался над девушками за то, что спят, с кем ни попадя (по его мнению). Прозрачно намекая на собственную, несравненную, но невостребованную кандидатуру. В один прекрасный день под каким-то благовидным предлогом девушки заманили Юрия Моисеевича в «дежурку». Заперлись изнутри — дело было в старом корпусе. Красиво — насколько это было возможно в достриптизную эпоху — разделись. Настя легла первой. Салмонов не на шутку испугался. Чуть дверь не выломал.

Правда, у Юрия Моисеевича имеется другая версия.

Настасья Филипповна до сих пор считается одной из самых шикарных дам в больнице. К сожалению, ее стиль и вкусы претерпели колоссальные изменения. «Мальчиками не интересуюсь», — как-то укоротила меня Деликто. Слова любви застряли в горле. Зато конкретно и по существу.

Позвонил Силанский. Сообщил, что к нам везут блатную бабку.

Количество блатных пациентов — безошибочный показатель уровня медицинской помощи. Контингент больных — лицо отделения. Эту истину я знал и раньше. Но такого привлекательного лица, как у «нейрореанимации», даже представить себе не мог.

Слух о нашем заведующем прошел по всей Руси великой. И просочился далеко за ее пределы. В пятикомнатную квартиру Силанского у «Баррикадной» приезжают ребята в костюмах от Кардена с «дипломатами» из крокодиловой кожи и авиабилетами на предъявителя (шутка) до Тбилиси и Еревана.

Из Средней Азии присылают военно-транспортные самолеты.

Виталий Владиславович вручает сопровождающим лицам сорокакилограммовый чемодан «Нотфал». Чемодан снаряжен всем необходимым для ухода и лечения — от бинтов до мощных сосудорасширяющих препаратов — и круглосуточно находится в состоянии полной боевой готовности. Внутри ни единой отечественной ниточки. Ничего сомнительного. Береженого Бог бережет. Кто знает, какое у них там снабжение, и не придется ли засылать гонцов в столицы капиталистического лагеря за всякой мелочью. На месте консультант отгоняет от клиента национальные кадры — профессоров, завотделений, лечащих врачей, медсестер и санитарок — и единолично обслуживает клиента по полной программе до определившегося исхода.

У Силанского наблюдаются хорошие результаты при черепно-мозговой травме и кровоизлияниях в мозг. Если больные выживают, то не остаются дебилами до конца дней своих, как в большинстве отделений реанимации районного и областного масштаба.

Привезли бабку. Пять лет назад перенесла инсульт, с тех пор вся правая половина парализована. Самостоятельно ест, пьет, с посторонней помощью передвигается по дому. Раз в год госпитализируется в «неврологию» по месту жительства. Родственники все еще надеются на чудесное выздоровление.

Ситуация ясна. Бабка полежит недельки две и выпишется в прежнем состоянии.

В палату зашла Белла — судя по всему, хотела предложить Тане помощь. Я взял ее за локоток.

— Пойдем лучше чайку попьем.

Девушка подчинилась.

Она разливала чай с той невинной сексуальностью, когда объект вроде бы и сам не подозревает о впечатлении, которое производит на окружающих. Аккуратная попочка напряглась, прямая спинка отклонилась вперед градусов на десять. Халат плотно обхватил высокую грудь с торчащими сосками. В ординаторской было холодно — чтобы разогнать дым, я включил кондиционер.

Мы побеседовали о студенческих проблемах и предстоящем выборе профессии. Из сказанного я сделал вывод, что Белла считает сверстников недоразвитыми для серьезных отношений и выскакивать замуж пока не собирается.

Стараясь не пожирать девушку глазами, я стал осторожно нащупывать ее слабое место. «Запел» про висячие сады Семирамиды, Тадж-Махал, измену Джиневьеры и «подрезание розы» у центральноафриканских народов.

Мое «слабое» место к этому моменту достигло длины двадцати сантиметров и скрывалось под бабкиной историей болезни, которая очень кстати попалась под руку.

Я задержался на загадке Атлантиды.

— Наша цивилизация — не первая и не последняя. Конец света — не просто сказка. Он повторяется вновь и вновь. И не надо его бояться. Выживут лучшие. Умные, сильные, — я расправил плечи, — Красивые, — и многозначительно посмотрел на Беллу, — И все начнется сначала…

Хлопнула наружная дверь. Белла закрыла свой очаровательный ротик.

Все началось несколько раньше, чем я предполагал. В коридоре бессильно плакала Вероника из 8-о корпуса. Вокруг гарцевала Яблочкина.

Белла спешно ретировалась. Тоня изложила суть проблемы. Муж Вероники занимается разгрузкой вагонов на станции «Москва товарная». Сегодня вечером ему на шею неосторожно опустили двухсоткилограммовый мешок. В настоящее время пострадавший с переломом шейного отдела позвоночника и тетраплегией находится в «приемнике» 14-о корпуса. Предстоит экстренная операция.

Все нейрохирургические вмешательства — и плановые, и экстренные — производятся только в нашем оперблоке. Специальные инструменты, стерильный воск и прочая экзотика в «неотложке» отсутствуют. После операции больной с дыхательной недостаточностью, спинальным шоком, нарушениями функции тазовых органов должен лечиться в отделении интенсивной терапии. У нас мест нет. Можно перевести на этаж кого-нибудь из реабилитации, а потом… Тоня возмутилась. «У меня в коридорах лежат!» Я не испытывал ни малейшего желания проверять.

Можно (и положено по инструкции) отправить больного обратно в 14-й корпус — в 18-е отделение реанимации. Но со своими так не поступают. Остается бабка, которой все равно. Если без демагогии.

В 18-м сразу подняли трубку, сразу согласились взять больную и даже вызвались самолично утрясти вопрос с выездным центром реанимации.

Удивительное, невероятное везение. Особенно с ВЦР — бабка спокойно обошлась бы рядовой «перевозкой».

Распахнулись двери, и Полина Стефановна, срывая шпингалеты, втолкнула в коридор каталку. Кое-кто из участников этой маленькой драмы начал опережать события, а точнее, не поспевал за ними. Сценарий довольно распространенный — больной показался Марычевской чересчур стабильным, и та решила транспортировать его на неукомплектованной реанимационной аппаратурой «двадцатьчетверке». Вот где пригодился бы ВЦР-овский «Мерседес».

В лифте 21-о корпуса наступил срыв компенсации (которой здесь и не пахло), и дежурный анестезиолог завернула к ближайшему респиратору. То есть к нам.

Каталка встала во вторую палату — четвертой дополнительной койкой. Я подтолкнул Марычевской интубационный столик, а сам ввел в вену правой руки «браунюлю» максимального диаметра. Человек физического труда, жилы с палец толщиной — чего ради на груди ковыряться?

Артериальное давление семьдесят на сорок. С началом ИВЛ больной скинул еще двадцать миллиметров «ртути». Мы струйно влили три литра с гормонами и хлористым кальцием. Согласовав вопрос с Полиной Стефановной, я добавил в очередную банку допамин.

Сто на пятьдесят и растет. Марычевская великодушно согласилась взять пациента в операционную. Я одолжил ей «амбушку» и «большую» Таню. Яблочкина отвела Веронику в «дежурку» и ушла мыться.

Бригада ВЦР забрала бабку, пристегнув ее к носилкам четырьмя ремнями и пошипев для острастки кислородом. Бабка отнеслась к происходящему стоически.

Отделение опустело.

— Олег Леонидович, — Белла смотрела на меня так, как, наверное, молодые парижанки смотрели на кавалеристов Мюрата, возвращающихся из очередного похода, — У меня в четвертой лампочка перегорела.

В четвертой палате «реабилитации» лампочки любой фирмы и мощности служат в среднем три дня. Даже высококвалифицированные электрики из дипломатического корпуса бессильно разводят руками. Мужской консилиум во главе с заведующим решил оставить в рабочем состоянии единственный осветительный прибор у ближней койки справа.

Чего-чего, а запасных лампочек на дежурство не оставляют.

Силанский настаивает на разделении труда между больничными службами. В самом деле, а если дежурного доктора в первом часу ночи убьет током? Насмерть. С другой стороны, где сейчас искать электрика? И, даже если я его найду, что он мне скажет?

Шикарным жестом я выкрутил лампочку реанимационного поста. И с внутренним трепетом последовал за Беллой.

В четвертой сгустились сумерки. Где-то внизу, за окном ветер раскачивал скрипучий фонарь.

Переложив лампочку в карман, я медленно провел ладонью над головой Беллы. Получилось как у сексуального маньяка из «Молчания ягнят». Белла обернулась. В ее серых глазах промелькнул испуг. А, может любопытство. Или…

Было очень темно. Я приблизился к девушке (и настенному светильнику), про себя отметив правоту Филиппа Рота, который считал, что блондинки пахнут младенцем.

У окна заворочался кто-то из выздоравливающих. Ну почему эта чертова лампочка не могла перегореть в процедурной?

Я притронулся пальцами к бархатистой щечке. Белла ощутимо затрепетала. Хлопнула входная дверь — вернулась Таня. Зазвонив телефон. Белла вздрогнула и выбежала из палаты. Я ввернул лампочку и щелкнул выключателем. «…пока не гаснет свет, пока горит свеча».

— Олег Леонидович, вас Виталий Владиславович, — аппараты на посту и в ординаторской спарены.

— Добрый вечер, Виталий Владиславович.

— Привет. Как дежурство?

— В палатах пятеро. Старые без изменений, поступила больная Абашидзе с неоперабельной опухолью головного мозга, остановкой дыхания.

Интубирована, на ИВЛ. Гемодинамика стабильная, с респиратором синхронна.

Наверху сейчас оперируют…

— Как моя больная?

Я ни сразу сообразил, кого он имеет в виду.

— Ее что, еще не привезли?

— Э-э, нет, привезли. Там все стабильно. Но, Виталий Владиславович, нам были нужны места. Пришлось ее перевести.

— Куда?

— В «общую».

— В эту помойку? Ты что, совсем о*уел? Я же просил. Или для тебя это просто колебания воздуха?

— Но…

— Что «но»? Нельзя было перевести кого-нибудь из послеоперационных?

— Дежурный нейрохирург…

— Меня не волнует этот **здежь! У них никогда нет мест.

Поставил бы еще одну койку в «реабилитацию».

В коридоре на самом деле есть одна «резервная» койка. Без колес и матраса. Там находят краткое отдохновение замученные медсестры.

— Не сообразил.

— Ну переводишь, так хотя бы переводил в приличное место.

Кто дежурит в ГБО?

— Не знаю.

— Ты что, даже не звонил? Сразу в помойку?

Я молчал.

— Понятно, — в голосе заведующего сквозила февральская вьюга. Кажется, вы плохо информированы, весьма несообразительны и слишком самоуверенны, чтобы позвонить мне домой. Посоветоваться. Ведь я пока еще заведующий. Ладно. Буду через полчаса.

Тон Силанского не предвещал ничего хорошего. Осторожно, как раненую мангусту, я положил трубку на место.

За стеклянной стеной второй палаты размеренно пыхтели респираторы. В первой все спали, умиротворенные промедолом.

Надо ввести первичные осмотры «новеньким». Процедура, безусловно, более трудоемкая, чем перекраивание старых дневников. Успею.

Через десять минут телефон зазвонил снова. Кажется, старик (Силанскому чуть больше сорока) распалился не на шутку.

— Реанимация?

— Слушаю.

— Ой, пожалуйста… Скорее! Помогите! С больной плохо!

Мы… — панический фальцет перешел в судорожные всхлипывания.

Докопаться до сути проблемы не стоило даже пробовать.

— Где?

— Третий этаж, шестая палата.

Официальное название нашего отделения — «реанимация» 21-о корпуса, в котором помимо «нейрохирургии» располагается травматологическое отделение. К чести тамошних анестезиологов, в травму нас вызывают довольно редко. Обычно справляются собственными силами.

— Бегу.

Этого было достаточно. Таня подхватила черную «экстренную» сумку и устремилась к выходу.

Такая туша, но сколько прыти! Я затрусил следом. «Экстренная» сумка полегче и намного беднее «Нотфала». Но в данном случае особо изощряться и не пришлось. Новоиспеченная медсестра (несколько месяцев, как из медучилища) первый раз в жизни увидела в назначениях глюкозо-калиевую смесь.

Смешивать ничего не стала, решила ввести компоненты по очереди. Начала с хлористого калия. Вскоре больная схватилась за сердце, а виновница бросилась к телефону. Хорошо еще, что сообразила перекрыть капельницу.

Мы нашли «только» брадикардию и повышенную судорожную готовность.

Слава Богу, игла по-прежнему стояла в вене. Хлористый кальций, глюкоза с инсулином, короткая запись в истории болезни.

Если верить моему «Полету», оформить истории болезни я уже не успевал.

Дверь в «реанимацию» была приоткрыта. Бледная, как полотно, Белла чуть не сползала по стене. Во второй палате — необычная для этого времени суток иллюминация. Абашидзе. Эндотрахеальная трубка отсоединилась от респиратора. Бывает. По статистике — у каждого десятого больного на продленной ИВЛ. Быстро заметить дисконнекцию и устранить ее — все, что в таких случаях требуется. Точнее, требовалось. Судя по цвету кожных покровов и предельно расширенным зрачкам, мы давно упустили те первые пять минут, когда попытки восстановления сердечной деятельности перспективны и показаны. Аппарат уже выключили.

Я вздохнул. Таня привычным слитным движением перерезала тесемочку, извлекла трубку и накрыла девочку с головой.

— Олег Леонидович… Я зашла, а она уже…

— Садись, успокойся, — я пододвинул Белле стул и почти по-братски обнял ее за плечи.

В ординаторской сидел Силанский — в халате, американском операционном костюме и немецких белых сандалиях.

На столе валялись мои сигареты, зажигалка и медная пепельница ручной работы — подарок Баграмяна. Короче, вещественные доказательства — после резекции желудка Виталий Владиславович не выносит запаха табака и ведет планомерную борьбу с курением и курильщиками.

— Что у вас тут вообще происходит? Заходишь как в хлев — дым, вонь, света нет, на струнах всякое говно висит, — он сунул мне под нос «сопливую» эндотрахеальную трубку, — нашлась-таки, — Кругом трупы, дежурная бригада где-то гуляет.

— Вызывали в…

— Меня это не волнует! Доложите состояние пациентки, которую вы соизволили перевести в 18-е. На, — Силанский сверился с массивным хронометром «Радо» — Ноль часов сорок восемь минут. Давление, пульс, частота дыхательных движений, температура, объем инфузии, диурез — все!

Я молчал.

— Слушай, дорогой, — видимо, сказывается регулярное общение с представителями нацменьшинств, — Сейчас ты отправишься в этот «гадюшник» и будешь вылизывать больную до утра. Обмерять, поить, судна выносить — собственноручно. Я прикрепляю к ней индивидуальный пост, — длинный тонкий палец замер в трех сантиметрах от моей груди.

— А дежурство? — я повел глазами в сторону палат.

Из уст Виталии Владиславовича, обычно такого спокойного, вырвалось злобное шипение:

— Они в твоих услугах больше не нуждаются. Я остаюсь!

Моросил мелкий дождь. Под порывами ветра мой халат затрепетал белым флагом. Я поймал слетевший с головы колпак и поежился. Где ж ты, бабье лето?

С третьей спички мне удалось подпалить сигарету. Черная «семерка» Силанского по-хозяйски залезла передними колесами на тротуар.

Как там у Гиппократа? «Клянусь почитать человека, научившего меня медицине, как второго отца». Эх, папа, папа! Двадцать восьмой по счету.

Коричневый плевок легко покрыл три метра, отделявшие меня от машины, украсив лобовое стекло. Конец цитаты.

Вторым по «неотложке» сегодня дежурит Сергей Антонович Песцов из «урологии». Мы выкурили по сигарете.

К Сереже — немногословному, ироничному по отношению к советской действительности, но, в целом, доброжелательному к советским людям — в настоящий момент влекло еще и то, что он единственный из Боткинских «чистых» анестезиологов не чурался грязной реанимационной работы. Когда-то и Сережа совмещал в пресловутой «реанимации» 21-о корпуса.

Я поплакался в жилетку. Сережа посоветовал «не брать в голову, брать в рот» — стандартная Боткинская пропись. Подумав, добавил:

— Силанский знает тебе цену не хуже тебя самого. Ты ему нужен. Уже сейчас он жалеет о случившемся. Самый популярный здесь способ просить прощения — сделать вид, что ничего не произошло. Вот только… устроит ли тебя такой способ?

Вопрос риторический. Наводит на определенные размышления.

Сам Сережа уже год как не кажет носа в «нейрореанимацию». Несмотря на неоднократные и недвусмысленные намеки Силанского на катастрофическую нехватку квалифицированных кадров.

Сережа не рвется за длинным рублем. Хотя деньги ему нужны.

Недавно он купил «Запорожец» и потихоньку раздает долги со своих полутора ставок. В свободное время вмёсте с Лилей Давыдовной Рафецкой из «легочной хирургии» безвозмездно занимается статистикой. Рассчитывают нагрузку на анестезиологов различного профиля в зависимости от усредненных исходной тяжести состояния, возраста пациента, количества, продолжительности и степени сложности наркозов. Научно обосновывают необходимость градации в оплате нашего труда.

Администрацию их изыскания почему-то не приводят в бешеный восторг. Профессор Дуров тоже не понимает, зачем Сереже неприятности. «Со старой диссиденткой все ясно. Но ты! Знаешь, лучше бросай эту херню и займись делом. Защитишься. С такими-то способностями!»

Ближе к двум я поблагодарил коллег из «гадюшника» за полтора часа передышки, извинился за причиненное беспокойство и, предупредив Силанского, в гордом одиночестве откатил больную назад в 21-й корпус. Бабка никогда не сможет рассказать Виталию Владиславовичу о свежести сентябрьской ночи — моторная афазия.

Испытания двух последних часов бабка перенесла достойно. Во всяком случае, обошлось без потерь в личном составе. Конечно, она немного струхнула, когда ответственный хирург Зайчук — коренастый чернобородый мужлан в расстегнутом до пупа халате на голом торсе — ввалился в палату. Почесывая седую грудь с массивным золотым крестом, дыхнул на окружающих перегаром и прорычал: «Эта, что ли, с перитонитом? Ща посмотрим, что у нее внутри!» Обознался.

Дежурный реаниматолог Глыбова (вот кому фамилия действительно пришлась впору — похожа на Поддубного в юбке) покатывалась со смеху, изображая хриплый бас Зайчука и мычание бабки.

Силанский успокоился. Пожурил меня за неуместное гостеприимство («Мы обслуживаем свой корпус. Для экстренных случаев существует 18-е отделение реанимации. Никаких исключений! Еще один прецедент — и нас с головой накроет текучка») и за отсутствие у больной Абашидзе в момент дисконнекции ЭКГ-мониторинга. Интересно, чем бы ей помог мониторинг с Беллой за старшую? Ax, Белла, Белла… Увы, фрукт потерян навсегда. После этого душа из грязи мне стыдно будет ей в глаза посмотреть.

В полтретьего «хозяин» ушел к себе в кабинет. В три прикорнул и я. Урвал часа четыре. Потом распечатал, нарезал и подклеил дневнички. В четверть девятого сдал дежурство Силанскому.

У мужа Вероники на операции нашли тяжелый ушиб мозга и гематомиелию[17]. Медленно, но уверенно развивалась клиника восходящего отека мозга. Говоря языком больничной программы «Исор», прогноз сомнительный. Говоря по-русски, никакого.

Всех остальных пациентов я сдал, как принял.

Ни с кем не прощаясь, покинул территорию, по пожарной лестнице поднялся на крышу и примостился на бортике ограждения. Утренняя конференция начинается в восемь-тридцать. Минут пять уйдет на отчет бригады неотложки. Еще десять — на обсуждение предстоящих плановых анестезий. Следом выступают дежурные по «филиалам».

Силанский настаивает на приснодневных обстоятельных докладах. Нелли Алиевне это нравится. Чикес пустил дело на самотек: хотите, докладывайте, хотите — нет.

Итак, в моем распоряжении минимум двадцать минут и две последние сигареты.

Вокруг громоздились трубы, провода и устройства непонятного предназначения. Ветер гонял песок по просмоленному рубероиду. Осенние дожди мало-помалу сгребали песок в кучи, голуби цементировали его своим пометом.

Между корпусами — на сорок метров ниже уровня голубиного помета — копошились люди в белых халатах, прижимая к груди листочки с фамилиями и диагнозами или кипы историй болезни и рентгеновских снимков. На блеклом московском небе низко висело скупое сентябрьское солнце. Ни облачка. Денек выдался на славу.

А девочка с миндалевидными глазами и черными кудряшками этого уже не увидит. Не увидит Черного моря у окон турбазы под Гудаутой, где я отдыхал в сентябре 86, парижских каштанов, афинского Акрополя, башни Нью-йоркского торгового центра — никогда. Впрочем, зарубежья никогда не увидят сотни миллионов советского населения. Неужели и я попаду в их число?

Но почему, почему она отсоединилась именно на моем дежурстве? Именно в тот момент, когда меня не было в отделении! И как она вообще смогла отсоединиться от аппарата — парализованная и фиксированная к кровати?

О, если бы наша с Офелией «задняя черепная ямка» надумала проснуться на полчаса раньше или позже!

Если бы дура из «травмы» в своем медучилище занималась не только сексом! Если бы, если бы, если бы…

Если бы я сдал утром больную Абашидзе в целости и сохранности, и в дальнейшем ее «рошка»[18] работала бы, как хронометр Силанского — без разрыва шлангов, залипания клапанов, перегорания предохранителей, соскальзывания шкива, если бы эта и все прочие трубки (которые заменяют каждые третьи сутки) стояли не ближе и не глубже, чем им положено, если бы ни одна медсестра ни разу не перепутала лекарства, короче, если бы больная Абашидзе избежала осложнений, которых «возможно избежать», то через две недели, месяц, пусть три все равно она угасла бы от уросепсиса, пневмонии или смертельной аритмии.

А вдруг томограф врет? Такое редко, очень редко, но бывает…

Как говорит Паша, не надо петь военных песен! Девочка умерла не от уросепсиса, пневмонии или аритмии — она просто задохнулась, как задыхаются повешенные или придавленные подушкой.

Неужели все доктора подвержены пароксизмам самобичевания?

Или кому-то удается избегать осложнений, которых «можно избежать»? И какой великий теоретик от медицины изобрел этот термин — avoidable complications? О предстоящем осложнении ни у кого на лбу не написано.

А как же знания, опыт? Как же прогнозирование ситуации? А никак. В девяноста девяти процентах случаев мы падаем совсем не там, где постелили. И уже только потом — теоретики — решают, можно или нельзя было этого избежать.

Тем временем у каждого врача набирается свое маленькое персональное кладбище. Маленькое ли? Да, пожалуй, небольшое — до сотни могилок (у Афанасьева). А у В.И. Ленина — под сто пятьдесят миллионов. Революции, гражданская война, эпидемии, голод, репрессии. Вторая Мировая с душегубками, Хиросимой и Нагасаки. И снова лагеря. Это логическое построение принадлежит не мне — Бертрану Расселу. Потом Корея, Вьетнам, Афганистан, не считая «мелких» конфликтов…

Но Бог с ним, с Лениным и продолжателями его делов. До сих пор цена человеческой жизни у нас самая низкая в так называемом цивилизованном мире и продолжает падать. Тысячи преднамеренных убийств. Взрываются заводы, склады и эшелоны с горючим, красителями, удобрениями и собственно взрывчаткой.

В результате последней такой катастрофы около тысячи пострадавших. Совмин великодушно выделил сто «кусков» — по стольнику на брата. Ладно так — когда горят телевизоры со знаком качества, а их хозяева получают тяжелые ожоги, компенсации ждать не приходится. А производственные травмы? В «реанимацию» Балашихинской ЦРБ почти каждый месяц привозят одну-две жертвы технического прогресса — кого успевают вытащить живыми из-под гидравлических прессов, из станков с ЧПУ и чанов с серной кислотой. Впоследствии большинство умирает, причем почти все несчастные случаи списывают на состояние алкогольного опьянения. А сколько таких ЦРБ по стране! Никаких демонстраций, никакого протеста — все согласные. Несмотря на гласность.

Нет, у них тоже гибнут при исполнении. Взять ту же «Альфу Пайпер». Вместе с этой нефтедобывающей платформой затонули двести или триста человек. Компания без колебаний согласилась выплатить родственникам по триста-пятьсот тысяч долларов за каждого. Те без колебаний отказались — по суду получат намного больше.

Нет, суд — не решение проблемы. Интересно, сколько бы сейчас с меня запросила семья Абашидзе? И как бы я все это выплачивал? Львиную долю моих доходов съедают долги за кооперативную квартиру.

Но судом здесь и не пахнет. Максимум, что меня ждет, это пистон от Львова.

Пора. Я отшвырнул сигарету и сплюнул вниз. Люди в белых халатах уже разбрелись по корпусам.

Конференция шумела, как растревоженный улей. Коллеги не хотели слушать ни про полиаллергика, который не переносит имеющиеся в больнице анестетики, но терпеливо дожидается очередной, седьмой по счету, пластики гортани, ни про «необъяснимую» смерть в «нейрореанимации». В «агонариях» всегда умирают больные, в операционных всегда льется кровь. Кого в наше время удивишь кровью в операционной? Совсем другое дело — на ступеньках кафедры.

Коллеги дружно обсуждали поединок Хануманова с Баграмяном.

Собственно, поединка, как такового, не получилось. Одним ударом Хануманов послал Баграмяна в нокаут. Рафик рухнул, как подкошенный, ударился головой о ступеньку, получил легкое сотрясение мозга и, по истечении положенных десяти секунд, пополз в подвал.

Хануманова — он уже раскаивался в содеянном — заперли в кабинете второго профессора. Будучи завучем, Никодим Евграфович отвечает за подрастающее поколение. А поколение подрастает горячее. Одним словом, уголок зверей имени Дурова.

Баграмяну остановили кровотечение из сломанного носа и конвоировали в «лаборантскую», где сердобольная Зинаида Кирилловна Пахомова наблюдала за динамикой состояния пострадавшего.

Неприязнь между умным, тонким, но физически неподготовленным Рафиком и туповатым качком-любителем Ханумановым была давней, взаимной и, на мог взгляд, совершенно естественной. Но зачем же усугублять ее сравнительным анализом половых возможностей обрезанных и необрезанных (Хануманов — татарин)? Справедливости ради стоит отметить, что зачинщиком национально-религиозной розни выступил Хануманов, В январе этого года Баграмян вернулся из Гюмри — бледный, осунувшийся, опустошенный. Неделю он прорывался на родину через Боткинскую администрацию, Минздрав Союза и Красный Крест. В его помощи никто не нуждался. Рафик плюнул, достал билеты, собрал какие смог лекарства и отбыл на свой страх и риск.

К середине декабря еще не успели сосчитать всех убитых, раненых и оставшихся без крова, но уже поняли — трагедии такого масштаба не могла припомнить в своей истории даже многострадальная Армения.

Мир сопереживал — засыпал республику ровным слоем продовольствия, медикаментов, палаток и одежды. Братский Азербайджан слал гробы. Прибыли специалисты, было организовано распределение предметов первой необходимости, спасательные работы, медпомощь, даже строительство. Помогали местные, наблюдались случаи героизма. И рвачества. И банального воровства.

В Ленинакане у французской группы украли мясные консервы для поисковых собак.

Потом машина с мегафоном ездила по городу: «Верните, пожалуйста, ведь вам, так же как и нам, нужны здоровые и активные собаки».

Рафик работал в больнице — разумеется, не в качестве анестезиолога (за спиной только три месяца ординатуры) — санитаром, медбратом, в общем, на подхвате. Не спал сутками.

Первым, что услышал Баграмян по возвращении на кафедру, был нарочито громкий рассказ Хануманова об армяшках, которые понаехали в Москву и под видом сирых и убогих сшибают милостыню в метро. Где, мол, простому труженику со скромными доходами напастись «пятериками» для жертв землетрясения?

Оратора молча и неодобрительно слушали молодые ординаторы и женская (то есть большая) часть врачебного коллектива. Именно женщины и предотвратили тогда рукоприкладство, Рафика по-человечески жалко. Но инцидент избавил меня от необходимости «научничать» с профессором Дуровым. Дедушке предстоит опросить свидетелей и участников конфликта, а также вынести вердикт. С моими «диссером» и так все ясно. Мониторное оборудование, которым я пользовался в начале моей научной эпопеи, либо вышло из строя, либо было передано другим, более перспективным аспирантам и соискателям. Дуров меня утешает: «пока записывай, что возможно (вызванные потенциалы), остальное потом дорисуем авторучкой». Благо, чистых лент до Бениной мамы. Но я не пользуюсь авторучками.

Нет, посиделки с профессором сегодня мне точно не грозят.

Силанский прав — что-то с памятью моей стало. Завтра начинается советстко-германский анестезиологический симпозиум. Дождавшись тишины, Нелли Алиевна в десятый раз зачитала списки групп и повторила инструкции. Я да еще пара ординаторов, которые могут связать несколько слов по-английски, должны встречать немцев в Шереметьево. Уже сегодня, уже сейчас. Баграмян тоже в нашей группе. Языком владеет в совершенстве. Эта потеря — практически невосполнимая.

В моем шкафчике висел синий костюм — единственный, где-то даже лоснящийся от сознания своей исключительности. Но отутюженный. И финский.

Я переоделся. «Вольво» Львова ждала у подъезда.

Леонид Никанорович — крутой мужик. Три года отпахал в Уганде. Купил тачку (тогда еще «Волгу»), удачно разменял квартиру. Завел интересных друзей, занялся разведением ротвейлеров, организовал собственный собачий клуб. Построил дачку под Москвой, купил иномарку. «Вольво» — ровесница моего костюма. Но, в отличие от оного, первые семь лет своей жизни провела в Люксембурге.

Леонид Никанорович неплохой специалист. Но — слишком широкого профиля. Любит постучать себя в грудь. Профессионально рассказывает профессиональные байки, где отводит себе главные роли. Коллеги посмеиваются, обыватели верят. Леонид Никанорович консультирует на дому как кардиолог. Заимел довольно высокопоставленную клиентуру. Приезжает к ним на «Вольво» со стетоскопом «Литтман», но без электрокардиографа — «пленочки» читает слабо. С другой стороны, зачем обывателю «пленочки»? Умные усталые глаза, седая «эспаньолка» и стетоскоп за сто пятьдесят баков — вполне достаточно. Дает самые простые и понятные рекомендации: «Кушайте поменьше масла, побольше гуляйте на свежем воздухе». Одна беда у Львова — ростом не вышел. Злится на тех, кому с помощью родителей удалось преодолеть пятифутовый барьер. Комплекс неполноценности Леонид Никанорович компенсирует благоговейным преклонением молодежи. А мне трудно смотреть на Леонида Никаноровича снизу вверх — в прямом и переносном смысле слова. За пять я ни разу не вызвал его на консультацию. Теперь понимаю, что это была ошибка, которая стоила мне места в «урологии» в октябре в 1987 г. Ведь именно Львов взял заключительное слово на кафедральном разборе того случая. Выступил блестяще.

В ту незабвенную пору Нелли Алиевна улетела на съезд Всемирной федерации обществ анестезиологов в Вашингтон. ИО заведующего кафедрой Силанский, не на шутку перепугавшись, предложил мне отсидеться в другом отделении. От греха подальше.

Мне кажется, будь тогда шефиня на своем посту, я бы проработал в «урологии» до самой аспирантуры. И многое бы потерял.

Прошло два года. За это время Леонид Никанорович успел для дальнейшего роста перейти на кафедру ассистентом, получить тему, поступить под начало Силанского, разругаться с ним и забросить тему. Наши отношения наладились.

Группа прилета расселась по мягким кожаным сиденьям и под «Модерн токинг» из стереофонических динамиков тронулась в путь. За нами следовал дряхлый ЦИУвский УАЗик.

План встречи был до гениального прост: двое бегают с транспарантами («Mr. Jackobson», «Dr. Freiberg» и т. д.) перед выходом из зала получения багажа, я группирую гостей согласно списку расселения и развлекаю их анекдотами, Леонид Никанорович координирует наши действия, утрясает вопросы с таможней, разыскивает «заблудших овечек» через радиорубку и командирует «УАЗик» по гостиницам. Мы нацепили плакетки с эмблемой симпозиума и нашими фамилиями на двух языках. Мера, абсолютно необходимая для допуска в VIP-сектор. Львов сказал, что барчик там капитальный.

В барчике я выпил банку «Хейнекен» и купил пачку «Салема».

Спасибо азербайджанке, дай Бог ей здоровья!

Приятный женский голос сообщил о приземлении первого из интересующих нас самолетов.

За пять часов мы просеяли четыре рейса, этапировав тридцать пять иностранных участников и членов их семей. Никого и ничего не потеряли.

Чрезмерно нагруженным кладью и снедью помогли физически. Приехали всего на четыре дня, а можно подумать, что собрались зимовать.

Леонид Никанорович был очень доволен и развез ординаторов по их общагам. До моей дыры «Вольво» бензина не хватит. Да мне туда и не хочется.

Хочется продолжения банкета.

Леонид Никанорович заехал на кафедру отрапортовать.

В ассистентской сидел Омар из группы встречи союзных участников.

Один. За пятнадцать минут до нашего появления Нелли Алиевна отбыла в район гостиницы «Октябрьская», где возникли какие-то проблемы. Заметно раздосадованный, Леонид Никанорович укатил в неизвестном направлении. Я остался.

Омар отвечал на звонки, жал руки новоприбывшим, регистрировал их в журнале, помечал им путевки и разъяснял, как добраться до общежития ЦИУ. Увидев меня, он расплылся в улыбке и чуть не переломал мне пальцы. Омару предстоит провести на своем посту всю ночь.

Согласно расписанию движения железнодорожного и воздушного транспорта, последние гости прибудут только на рассвете, но основной поток товарищей по оружию схлынет уже через три-четыре часа. И мы пропустим по маленькой. Потом еще и еще. У Омара наверняка с собой дежурный литр.

Повестка дня мне не понравилась. Даже камерный мальчишник Омар способен превратить в ралли Париж — Дакар. Успокаивается лишь когда все его участники окажутся под столом, потом методично добирает остатки. Наутро переступает через стонущие тела, умывается и завтракает. Как ни в чем не бывало — без опохмелки.

И еще одно обстоятельство. Незадолго до завершения нашей акции в Шереметьево, я опять (но уже тайком) заскочил в VIP-бар. По смехотворным ценам взял две бутылки финского клюквенного ликера и виски «Тичерс». А ведь советские мужчины ликеров не пьют, разве что за неимением лучшего. Чувствовалась работа подсознания.

Паша дежурит. Я позвонил Мишке.

Со Старгородским Боткинская познакомилась в начале восьмидесятых, отделение — в сентябре прошлого года. Я и того позже. Мишка осваивал медицину семь лет: днем в «кардиореанимации», вечером на вечернем отделении лечфака 2-о Меда. Досрочно закончил интернатуру на нашей кафедре.

Старгородский — интеллигент с большой буквы. Не из рядов «рабоче-крестьянской» — прирожденный. Можно развить свой ум, но трудно воспитать в себе порядочность, чувство такта и меры. И доброту — у Мишки она прорывается наружу мягким баском, ею лучатся большие карие глаза и лохматая черная борода. Люди прилипают к Мишке, как гвозди к магниту.

Мишка хорошо играет в настольный теннис. Уже с января в подвале проходили внутрибольничные чемпионаты. Для этого из нашей подземной раздевалки пришлось вывезти полтонны мусора. Мы потеснили шкафчики, из ящиков и фанерного листа смастерили стол.

Старгородский часто выступал инициатором подвальных и экстерриториальных сабантуев, но они никогда не выливались в пьяные дебоши или накачку до потери пульса. С интересным собеседником эффект наступает при меньших дозах. Часто собирались у него дома. У Мишки тоже кооперативная двухкомнатная квартира, но, в отличие от меня он не выжимает из себя изобретательность по капле, заимствуя дизайны от соседей и знакомых, по несколько раз ломая и переделывая. Миша с Ирой оформили свое жилище оригинально, просто и со вкусом. Получилось эдакое богемно-эротическое гнездышко с источниками света направленного действия, с недорогой, но красивой (и функциональной) мебелью. На стенах — книжные полки, японские гравюры, картины знакомых художников (лично мне не знакомых, но хорошие картины) и портреты Иры, исполненные в разной технике и манере. Шелкография, голография, уголь, акварель. С фоном, без фона. В полный, неполный рост. В джинсах и майке с эмблемой «Amnesty International».

В купальнике, без купальника… Стройная, эффектная брюнетка: глаза-оливы, нос с еле заметной горбинкой, полные губы. Не очень красивое, но очень живое лицо. То есть живьем я Мишиной жены ни разу не видел. Она работает переводчицей и часто обслуживает визиты, конгрессы и конференции. Как шутит сам хозяин, семья у них вполне европейская. Основанная на взаимном доверии.

Я никогда не оставался у Мишки на ночь, не говоря уже о более сложных комбинациях типа «a quatre». Но верю в мужскую солидарность. К тому же это последняя возможность тесно пообщаться со Старгородским перед его отъездом в Израиль на ПМЖ.

— Миша, привет! Это Олег.

— Узнал, узнал. Ты откуда?

— С кафедры. Чем занимаешься?

— Пью «Клинское»[19]. Слушаю Меркюри, — в телефон залетали звуки «Богемской рапсодии».

— Один?

— Ага. Инеску забрала бабушка. Ира на даче у профессорши.

— Нашей?

— A то какой же? Одолжил ей жену на время симпозиума. Сейчас гуляют с Кацем и Краснером.

Шефиня сама прекрасно говорит по-немецки и — чуть хуже — по-английски. К тому же Ира не занимается медицинскими переводами. Правда, сегодня вечером знание специальной терминологии, скорее всего, не потребуется.

— Скучаем?

— Не без этого.

— Аналогично. Есть предложение. Не возражаешь, если я через пару часов подъеду с подругой? Или двумя.

— Лучше с двумя.

— По рукам.

— Тогда жду.

События набирали обороты. Насвистывая «Чемпионов», я набрал номер Марьяны.

Марьяна — вариант безотказный, или, как меня вечно поправляет Паша, безоткатный. Я познакомился с ней через Зину Куликову. Зина моет пол в кооперативе «Панацея» и отличается феноменальной общительностью. В том же кооперативе подхалтуривает знакомый по балашихинской ЦРБ Евгений Иванович Ломов — сосед Славы Пекаря по лестничной клетке и наш общий собутыльник.

Иногда Евгений Иванович составляет нам компанию, иногда мы посещаем его кабинет перед закрытием. Ломов давно и безуспешно лечит местного пивного короля от импотенции, поэтому имеет неограниченный доступ к стратегическим запасам пива в городе.

Как-то раз Зина помогла нам расправиться с канистрой. Тогда я узнал, что по профессии она экономист и в свободное от основных заработков время трудится во ВНИИПО «Криогенмаш».

Пиво Зине понравилось. Она пригласила меня, как самого молодого, в гости к своей подруге. Подруга вполне соответствовала описанию — выше (и старше) меня, рыжая, не лишенная форм и чувства юмора. Сообща мы раздавили две бутылки коньяка (я полбутылки, Марьяна все остальное) и вступили в интимные отношения.

Феномен Кулиджа и выверенное годами оптимальное количество алкоголя сделали свое дело. Я пыхтел, как паровоз, Марьяна стонала все громче и громче. Далеко за полночь мы разбудили ее девятилетнего сына, который спал на кухонном уголке. Мальчик бесшумно прокрался в комнату, оценил обстановку и принялся колотить своего новообретенного родственника по материнской линии совком для мусора.

Марьяна врезала сыну — единожды, но крепко, заперла дверь и врубила магнитофон. Нон-стоп продолжался до утра. Наконец в доме напротив пропел осипший петух. Я извлек свой стертый в кровь, разбухший агрегат и осторожно, как фарфоровую вазу династии Минь, отнес его в ванную. В прихожей среди тапочек и сапог спал родственник, сжимая в кулачке кухонный нож.

С тех пор я частенько наведывался к Марьяне. Больше мы не рисковали здоровьем. Юного скаута забирала бабушка, которая живет в соседнем доме.

Марьяна ознакомилась с содержимым моего «дипломата», после чего была согласна на все, включая доукомплектацию команды (3ина в кооперативе — решает половой вопрос). Да, она знает симпатичную веселую одинокую особу, готовую провести вечер в компании незнакомых мужчин. Да, они успевают на шестичасовую электричку.

В дверях стоял Омар. Он все понял. То, что задумано и начинается, как мальчишник, впоследствии почти неизбежно перерастает в групповуху или повальное дезертирство. К тому же до гипотетического начала нашего неудавшегося мальчишника оставалось как минимум четыре часа.

Без двадцати семь я сидел в кооперативной забегаловке а-ля русская изба у выхода на платформы Горьковского направления, запивая «Кодрянкой» непрожаренный шашлык. Теплый ветерок трепал мои волосы. Курорт, да и только! Не хватает только моря и девочек.

Девочки опознали на сорок минут.

Марьяна с тоской посмотрела на пустую винную бутылку. Я же не мог отвести глаз от ее спутницы. Снежана Борисовна — маленькая пышная блондинка в стиле Мерилин Монро — смотрелась вполне по вечернему. Я вручил своей девушке пакет с зеленью и взял Снежану под локоть.

Стоянка такси была переполнена людьми с тюками и ящиками.

Мило беседуя, мы двинулись по направлению улицы Чкалова. Через триста метров Марьяне удалось остановить «частника».

В круге света на маленьком овальном столике сияла аккуратно разложенная посуда. «Квин» сменили более подходящие к данной ситуации «Смоуки».

Мягкий П-образный диван из шести секций утопал в полумраке. За считанные минуты диван может превратиться в две «полуторки» или одну четырехспальную кровать — смотря по ситуации.

Хозяин отбивал мясо. Мишка хорошо готовит, что особенно заметно на фоне моего кулинарного убожества.

После общей интродукции Марьяна с зеленью остались на кухне.

Я показал Снежане квартиру. Ирины портреты висели на своих местах. Снежана не задавала лишних вопросов. Черное облегающее платье ей очень к лицу. И не только к лицу.

Внесли яства. Мы сели. Повинуясь законам логики, Миша придвинулся поближе к Снежане, а Марьяна ко мне. Я едва успевал за Марьяной, которая с феноменальной скоростью уничтожала виски. Мишка потягивал свое пиво.

Старгородский никогда не мешает напитки. Снежана пригубила ликер.

Марьяне быстро дало по шарам — все-таки не «кристалловские» сорок градусов. Она затянула обычную песню про искалеченную жизнь. Ее муж был военным инженером. Испытывал секретное оружие, которое в один ненастный день пульнуло не в ту сторону.

В короткую горестную паузу Миша попытался вставить рассказ о своей последней поездке к дяде в Польшу. Снежана заинтересовалась фотографиями витрин и дядиного «мерседеса». 0на работает продавщицей отдела электротоваров хозяйственного магазина. Видимо поэтому душа ее безотчетно тянется к свету.

Марьяна снова забубнила про тяжбу с номерным заводом мужа за служебную квартиру, за размер пенсии по утрате кормильца, за место в детском садике. Закончила «проклятыми спекулянтами» и «жидовско-армянско-немецкой эмиграцией», которая «вывозит из страны последнее». Идейная платформа знакомая.

Когда-то Марьяна возглавляла местную партячейку. Чем я не преминул похвастаться Паше. Паша посмотрел на меня свысока. «Эка невидаль! Я депутата местного Совета е**л».

Как всякий советский еврей, Старгородский привык к подобным разговорам. И просто поменял пластинку (саундтрек к «Эммануэль-1»), после чего пригласил Снежану на танец. Я прикинулся пьяным и прилег.

После кофе и половины торта, оставшейся от вчерашних гостей, хозяин развлекал гостей карточными фокусами. Я так не умею. Еще я не играю на гитаре, не предсказываю будущее и не общаюсь с духами.

— Минутку, — неожиданно для себя я отодвинул на край столика недопитую бутылку «Полара», отошел на пять шагов, — Такого вы еще не видели, — потом медленно повернулся на каблуках, поднял правую руку, растопырил пальцы и грозно нахмурил брови.

Бутылка упала на пол и разбилась. Все оторопели, причем я больше всех.

— Ребята, я не хотел. Там было мокро, она соскользнула.

Мишка расхохотался. Снежана смерила меня оценивающим взглядом. Марьяна взревела от обиды и боли. К тому времени она заметно протрезвела.

— Ребята, ребята! — Миша встал между нами, — Посуда бьется к счастью. Зубы — совсем другое дело. Олегу был знак. Всем пора баиньки. Время позднее.

Не дослушав, Марьяна смешала в моем стакане остатки «Тичерса» и полбутылки «Клинского». Я попытался улыбнуться:

— «Московский мул.

— Что-о-о?

— Так американцы называют ерш.

— Иди ты со своими американцами. „Мул“ упал в бездонный желудок.

— И вообще… Снежанку не трогать! Сегодня мы спим отдельно, а вы, — она обвела мальчиков мутным взглядом, — Отдельно. Там есть кровать?

Мишка отвел гостей в маленькую детскую с яркими фотообоями, кучей потешных заморских игрушек и крохотной банкеточкой в углу.

Марьяна не успокоилась. Падая сама и опрокидывая секции, она практически без посторонней помощи разобрала диван и смонтировала две полуторки. Вот что значит техническое образование!

Мужчин бесцеремонно вытеснили в детскую. Судя по звукам, доносившимся из-за двери, Марьяна удалилась в ванную. „Совет в Филях“ занял не более двух минут.

Согласно разработанному плану я вышел первым, распахнул окна задымленной гостиной и предложил Снежане пройти на кухню. Там осторожно извлек из нежных пальчиков вонючий „СМ“[20] и поровну разделил остатки „Салема“.

Спички лежали у нее за спиной. Я ненароком прижался к сильным бедрам, плоскому животу и бюсту, который, по всей видимости, предназначался для очень высокой женщины. Спички остались лежать на столе.

Руки опустились на талию — не осиную, как у корсетных барышень прошлого века, а мускулистую, как у профессиональных танцовщиц, и сами собой заскользили вверх к застежке. Гладкая ткань чуть слышно потрескивала под ладонями. Все это совершенно не входило в планы, столь тщательно разработанные несколько минут тому назад.

Снежана залезла в карман моих брюк и, ловко обойдя препятствие, извлекла „забытую“ зажигалку. Улыбнувшись друг другу, мы закурили.

Тем временем Миша под прикрытием „Органа для особых случаев“ забрал мой дипломат и кое-что из своего гардероба.

В ванной закрыли кран. Я поцеловал Снежану в дымящиеся губы и потушил свою сигарету.

Мишка отнес в детскую поднос с коньячными бокалами. Лишь только за нами затворилась дверь, из ванной вышла Марьяна. Снежана щелкнула сумочкой, и скоре снова зашумел душ. Мы полностью обнажились, напялили модельную обувь и „удавки“. Причесались. Для храбрости хлебнули „Полара“ из последней бутылки. Остатки разделили на четыре равные части.

Заиграл „Happy Birthday to You“. Пора.

Мишка распахнул дверь ногой, одновременно пытаясь прикрыться подносом. Я шагнул следом. Матюги застряли у Марьяны в горле.

Вошла Снежана. На ней не было даже полотенца, не говоря уже о галстуке. Мы с интересом изучали друг друга. Чтобы не напрягать зрение, я слегка подкрутил реостат люстры.

— Маленький сюрприз! Только что наступил особый день в жизни Михаила Ильича. День рождения. Выпьем за новорожденного!

Девушки молча разобрали бокалы.

— Миша, тебе понравился сегодняшний вечер? — Мишка кивнул, А, по-моему, не хватает концовки. Чего-нибудь веселенького.

Снежана легла у стеночки. Поверх одеяла. Марьяна накрылась чуть не с головой. Кажется, она начала понимать, куда попала. В глазах ее застыл ужас, нижняя челюсть провисла.

— Да что ты, Марьян! Мы не маньяки. Просто хотели предложить игру. Совершенно безобидную.

— Какую? — Снежана не сводила с меня зеленых глаз.

— А вот какую, — я резко сдернул с Марьяны одеяло и плюхнулся рядом с ней.

Марьяна сдавленно взвизгнула. Мишка прыгнул, целясь в щель между дамами. Я сполз на холодный линолеум.

— Во агрессор! — мне удалось втиснуться между стенкой и Снежаной.

Все еще не веря своим глазам и ушам, Марьяна распростерлась на полу.

Мишка целовал белоснежное плечико, я гладил бархатистый животик.

Наконец Марьяна освоила правила. И, взревев дурным голосом, расстроила нашу идиллию. Она чуть не сломала мне руку и спихнула Мишку с кровати.

Подобные забавы быстро приедаются. В то мгновение, когда меня в очередной раз прижали к стенке, а именинник воспарил над девушками, я соскочил с кровати.

Теоретически жизненного пространства теперь хватало всем. Но Снежана раза в полтора легче Марьяны, поэтому начала сползать с края, тщетно пытаясь удержаться за простынку.

Я подхватил девушку на руки и, отшвырнув ногой подушку, отнес в детскую. Затворив дверь, бережно опустил свою добычу на миниатюрное ложе и пал пред ней на колени.

— Олежка, милый, — одной рукой Снежана перебирала мои волосы, другой сдерживала нетерпеливые мужские руки, — Здесь все равно ничего не получится, кроме скандала.

Теряя голову, я развернул Снежану поперек банкетки, протиснулся между бедрами и потянул на себя висящую в воздухе упругую попку.

Снежана ойкнула и обхватила мою поясницу точеными шелковистыми ногами.

В дверь забарабанили кулаками. Чьи-то когти царапали гладкую эмаль, пытаясь ухватить ручку. Слышались приглушенные звуки борьбы.

Не в силах прекратить возвратно-поступательные движения своего таза, я прикрыл Снежану огромным плюшевым бегемотом.

Виновато скрипнули петли. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров. Снежана оттолкнула меня и сжала ноги.

Я выбежал из детской. Бой уже откатился в прихожую.

Сидя на полу, полуголая Марьяна натягивала сапоги.

— С меня довольно! Пошли вы все на фуй! Счастливо оставаться!

— Куда ты сейчас пойдешь посреди ночи?

— Отъе**сь!

Не обращая внимания на поток непарламентских выражений в свой адрес, Мишка вцепился в Марьянино пальто.

— Марьян, ты что, шуток не понимаешь?

Дылда на удивление резво вскочила на ноги. Вдвоем с Мишкой мы наглухо блокировали коридор.

— Прочь с дороги!

Марьяна неловко размахнулась и со всей дури брязнула меня по уху. Театрально обхватив голову, я медленно сполз по стене.

Мишка забрал ненужное теперь пальто и усадил злостную каратистку рядом с ее жертвой. Каратистка уткнулась носом в одну из моих макушек и зарыдала. Делать нечего. Я подхватил Марьяну подмышки и повел в гостиную. Бледная и застегнутая на все пуговицы Снежана сидела на кухне. В детской Марьяна рухнула на еще не остывшую банкетку, перекатилась на правый бок и поджала ноги, пытаясь приспособиться к неудобному ложу. Очевидно, намеревалась отрубиться.

Ну уж нет! Меня распирала злоба и неудовлетворенное желание.

Я грубо перевернул Марьяну на живот и с большими техническими трудностями поставил раком, заголив необходимые и достаточные для соития тридцать квадратных сантиметров.

До этого она предпочитала (не знаю, вообще или только со мной) рабоче-крестьянское положение. Так сказать, posa nostra. Что ж, придется потерпеть.

Рыжая тыква ритмично стукалась о шкаф, коленки разъезжались в разные стороны. Марьяна икала и отбрыкивалась.

Образ Снежаны помог мне уложиться в пять минут. Когда все уже было позади, я поправил галстук и завернулся в Инескино одеяло. Марьяна захрапела. Это даже не сон — наркоз какой-то.

В гостиной было пусто. Из кухни доносились голоса. Разговор ни о чем. Я плюхнулся на ближайшую полуторку.

Разбудил меня запах бразильского кофе.

Полседьмого. Я потянулся. На соседней койке, строго по центру, спала Снежана. Патетически розовая от солнечных лучей, которые пробивались сквозь тюлевую занавеску.

Стараясь не шуметь, я оделся и прошел на кухню. Мишка курил у раскрытого окна. На „уголке“ валялись подушка без наволочки и одеяло.

— Как успехи?

— Как видишь.

— Не обижаешься?

— За что? Нормальный вечер. Ты меня здорово развеселил. Ну, тогда с бутылкой.

— Обычный телекинез, — я налил себе кофе, — Не проводишь подруг? Мне на службу, а они будут спать долго.

— Безработные, что ли?

— Скользящий график.

— Ладно. Далеко проводить-то?

— До двери.

Я обжегся и поставил чашку на стол.

— Пора.

Мишка выкинул сигарету и закрыл окно.

— Если я правильно понял, настала минута горького расставания.

— Еще не настала. Приходи семнадцатого. Официальные проводы.

У главного входа гостиницы „Космос“ собралась вся группа прилета. Ребята курили и обменивались вчерашними впечатлениями. Я обшарил карманы в поисках сигарет. Безрезультатно. Дурак, вчера взял только одну пачку.

Подмышкой у Леонида Никаноровича торчал блок „Кэмела“ без фильтра. Скорее всего, заморские спонсоры выделили для поощрения рядовых членов оргкомитета.

Я нагло потребовал поощрения. Косясь на мою помятую физиономию, Леонид Никанорович с треском (и скрипом) разорвал целлофановую обертку.

Группа регистрации торопливо регистрировала тех, кто не смог или не захотел предстать пред ясны очи Омара. Сверяясь со списком, союзным участникам выдавали кожаные папки „Байерн“ с фирменными блокнотами и ручками.

Из урн торчали буклеты, рекламирующие продукцию спонсоров. Шефиня раздавала ценные указания. Я прошмыгнул в туалет.

Омар застегнул ширинку, бегло оценил мое состояние и вытащил из своего саквояжа бутылку подозрительной формы.

— Что ото?

Омар показал этикетку. Сорок градусов. Мейд ин Эстониа.

— Не отравимся?

— Семи смертям не бывать…

— Откуда?

— Профессорша привезла.

— Сейчас?!

— Утром. На кафедру. „Мальчики, вы живы?“, — Омар очень похоже сымитировал игривые интонации Нелли Алиевны. „Мальчики“… Уже стукнули.

— Не ссы, — Омар открутил пробку, — Мы брились, мы умывались, мы не могли выйти из туалета. Оставила сухим пайком.

Я осторожно прополоскал горло. Ну и дрянь! Наверняка презентовал кто-то из курсантов соответствующей приписки.

К нам присоединился Тагир — маленький веселый ординатор из Дербента.

За дверью послышались шаги. Мы нырнули в свободную кабинку.

Омар запрыгнул на толчок.

— Зачем?

— Ноги же видно.

Тагир хихикнул.

И куда только их Аллах смотрит?

На открытии любого международного симпозиума, конгресса или конференции организаторы пространно благодарят спонсоров, городские власти и новое мышление, не забывая при этом упомянуть свои скромные заслуги.

Я хорошо поспал на галерке.

Второй час посвятили вопросам профессионального отбора и подготовки анестезиологов.

За бугром после четырех лет института ты никто. Или почти никто — врач общего профиля. Восхождение на медицинский Олимп начинается четырьмя годами резидентуры или, по-нашему, ординатуры. На самом деле где четырьмя, а где поменьше. Например, в Непале достаточно года. В Союзе ты считаешься „узким“ специалистом через полтора-два месяца занятий на „рабочем месте“ в ближайшей многопрофильной больнице. Рекорд, как всегда, за нами.

Да кому он вообще нужен в „совке“, этот „профессионанизм“?

Доходы всех трудящихся равны — и гениев, и бездарей. И те, и другие уверены в завтрашнем дне — ежесуточной тарелке борща, шматке сала и чекушке „Русской“. И никаких кругосветных путешествий.

Перешли к достижениям. За отчетный период Всесоюзное научное общество анестезиологов-реаниматологов приняли в ряды ВФОА. Правда, с членским взносом вышла неувязочка. Оказывается, он пропорционален количеству анестезиологов в стране. А их у нас десятки тысяч. Решение подсказал Берег Слоновой Кости, представитель которого занял очередь в кассу чуть раньше. И заплатил за пятьсот восемьдесят голов. Джентльменам верят на слово. Тем более — джентльвуманам.

Конфиденциальной информацией поделилась со мною Пахомова.

Кто не узнал правды от жизни, тот не услышит ее с высокой трибуны.

Я старался не храпеть.

К следующему перерыву в фойе развернули настоящую выставку достижений народного хозяйства. Имеются в виду американский, немецкий, шведский, голландский и подобные им народы. Расходные материалы, респираторы для всех возрастов и ситуаций, инфузионные насосы, препараты для энтерального и парентерального питания, мониторы десятков функций организма…

Я лениво листал меню прошлогоднего „Сименса“[21].

— Так быстрее, — произнес над левым ухом женский голос с чуть заметным акцентом, и миниатюрная ручка скользнула по клавишам.

Платиновая блондинка среднего роста. Аккуратная фигура.

Легкий загар. Лет двадцать пять.

— А вам неинтересно, — она перевела на меня взгляд голубых глаз.

Прибалтийка.

— Напротив, — я смотрел на нее, не отрываясь, — Нечасто встретишь коллегу с уровнем программиста.

— Пользователя.

— Может быть у вас это так называется.

Мне вспомнилась Сенкова, заведовавшая „нейрореанимацией“ до Силанского. Когда заполненная ценой невероятных усилий страница экрана исчезала в небытие — из-за технических неполадок или забывчивости пользователя, Анна Федосеевна била кулаками по клавишам, крича: „Дура, машина, дура!“

Я прикоснулся к своей плакетке с красной полосой — отличительным знаком члена оргкомитета.

— Олег Мальский, Боткинская больница, Москва, — и протянул руку.

— Светлана Фройнд, больница святой Екатерины, Франкфурт, — ее маленькая кисть легла в мою лапу.

— На Одере?

— На Майне.

Мы разговорились.

Светлана родилась и выросла в ФРГ. Ее мать и отца детьми угнали в Германию во время войны. По счастливому стечению обстоятельств они попали в американский сектор. Дети выросли, получили образование, познакомились, поженились. Дочерей воспитали русскими.

Светлана знала нашу литературу и историю, ходила в православную церковь. Давно мечтала побывать на Родине, но, помня рассказы „первой волны“ о сталинском „рае“, до поры довольствовалась другими странами. И как-то незаметно объездила весь мир.

Со Светой было интересно. Я спрашивал — она отвечала. Она спрашивала — я отвечал. После перерыва мы сели вместе. Продолжали болтать, но уже шепотом.

Корифеи из ведущих Вузов и НИИ обеих столиц в сотый раз изобретали велосипед и толкли воду в ступе. Света удивилась низкому уровню докладов. Взяв еще на полтона ниже, я коротко изложил свой взгляд на мировую анестезиологическую науку.

Шестидесятые и семидесятые — эпоха „большого скачка“ — остались позади. В непосредственной близости маячила глухая стена. Лучшие умы уже расчехлили тараны и катапульты. Впрочем, отечественной медицине не страшны никакие тупики. Арьергард планеты всей давно шлепнулся мордой в лужу, где и пребывает по сей день.

Курсанты устали сидеть и порядком проголодались.

Очередной лектор захлопнул папку. Нелли Алиевна привстала со стула. Дружная толпа ринулась в столовку, подхватив с собою нас. „Дубравушка“ превзошла все мои ожидания. Я нагружал подносы.

Кафедралы и ординаторы понимающе подмигивали — ради такой девушки стоило ломать копья.

Доклады гостей выглядели поинтереснее.

Света конспектировала, по-детски закусив нижнюю губу. Я жевал „даблминт“ и тихо балдел от ее розовых ушек, чуть вздернутого носика, тонкой шеи, золотистого пушка на плечах и крохотных ножек в простеньких, но, наверное, очень дорогих туфельках.

Светин пакет с подарками от фирмы „Байерн“ давно перекочевал ко мне. Громоздкий и шуршащий, он явно не гармонировал с ее скромным изяществом и бесконечной женственностью.

Я влюбился с первого взгляда и по самые уши.

На симпозиумах первый и последний дни всегда короткие. Нелли Алиевна объявила о намеченной на сегодня культурной программе. Сервисная группа покажет всем желающим достопримечательности столицы.

— Ты пойдешь?

— Конечно!.

Расталкивая сограждан, которые ломанулись к выходу за развлечениями иного рода, я ринулся в сторону президиума. Шефиня улыбнулась глазами и назначила меня старшим экскурсоводом. Я был готов расцеловать профессоршу, но сдержался.

Вместе с тремя подручными я провел дюжину иностранных гостей по стандартному маршруту: Александровский сад, Красная площадь, Калининский проспект, отреставрированный и приватизированный Старый Арбат.

Света была в восторге от кооперативных кафе, уличных художников, матрешек, икон конца двадцатого века и метрополитена им. В.И.

Ленина.

Все двенадцать экскурсантов проживали в гостинице „Космос“.

На выходе со станции „ВДНХ“ толстый важный немец протянул мне двести марок. Не почтовых, конечно.

Я гордо выпятил грудь и вежливо, но твердо отстранил руку дающего. Рука снова погрузилась в карман. Вместе с четырьмя моими стипендиями.

Разочарованные ординаторы — потенциальные соучастники несостоявшейся валютной махинации — нырнули в метро и оставили нас одних.

— А хочешь посмотреть настоящую Москву? Без вечных огней и караулов. И недалеко, — я взял ее за руку. Отпустил только на эскалаторе.

Курский вокзал кишел пассажирами, встречающими, провожающими, цыганами, бомжами и алкашами. Настала Светина очередь вцепиться в „старшего экскурсовода“.

— Не бойся, здесь всегда так.

Автоматы опять не работают. Мы отстояли в кассу, обилетились и загрузились в последний вагон первого попавшегося поезда.

В тамбуре курили. Кто-то смачно харкнул на пол. Кто-то откупорил зубами бутылку „Кавказа“.

— А куда мы едем?

— Спас-Андроников монастырь. Могилы Андрея Рублева и великого русского актера Новикова, храм пятнадцатого века с росписями Рублева и его друга Черного, музей иконы… Да вот он, справа.

Света достала из сумочки „Кодак“.

— Осталось восемь кадров. Хватит?

Я пожал плечами. Здесь можно гулять часами — утром ли, вечером, ночью… Летом, зимой — монастырь всегда разный. Он изменяет все вокруг — даже цвет травы и шум ветра. Каждую минуту. Вот уже больше пяти веков.

Мы попали в неудачное время, но удары ногой в кованые ворота и „чирик“ сторожу сделали свое дело.

Одну церковь скрывали леса, другую — знаменитую — до сих пор не могут дореставрировать изнутри. Не исключено, что на пути к пресловутым фрескам реставраторы слой за слоем отколупывают портреты членов Политбюро, Берии, Ежова, Кирова, Фрунзе, Троцкого, Зиновьева… Пленки хватило.

Следующим пунктом значилась Рогожская староверческая община, что на полпути между „Серпом“ и „Карачаровым“. Пришлось идти пешком.

От колокольни Света пришла в восторг. Я это делаю каждый раз, как вижу эту невообразимо прекрасную смесь азиатского, готического и космического.

Мы помолились в обеих половинках единоверческой церкви.

Конец Расколу. Символично. Для моей спутницы вдвойне.

В Казаковском молитвенном зале старушка в черном сунула Свете косынку. Пахло свечами и смертью.

У выхода нас обступили калеки. Я ронял мелочь, раздавая рубли и трешки. Света шуршала купюрами покрупнее. Пришлось буквально оттаскивать ее назад, прочь от нищих, косынок, шпал, залитых вонючим маслом и рельс, сверкающих в лучах заходящего солнца, как два лезвия.

Мы сидели на скамейке за воротами старого кладбища у могилы купца первой гильдии Завьялова. Или Завалова — за сто с лихом лет дожди смыли с букв почти всю позолоту.

На саркофаг черного мрамора падали разноцветные листья. Над головою шумели вековые липы. Холодало. Я снял плащ и накинул его Свете на плечи. Она прижалась ко мне и заплакала.

— Ну почему, зачем они такие… несчастные?

И правда, зачем?

— Извини, мне не надо было тебя сюда привозить.

Света подняла глаза — такие мокрые, такие родные. Я наклонился к ней и… не поцеловал.

— Поехали ужинать. Ты заслужила немного положительных эмоций.

Такси домчало нас до центра.

Я — не ходок по злачным местам. И, следовательно, не эксперт. В кафе „Огни Москвы“ нашлись столик, легкая закуска и шампанское.

После второй жизнь снова заиграла если не всеми, то хотя бы некоторыми красками радуги. После третьей Света призналась, что установила личный рекорд по количеству алкогольных напитков, потребленных ею за один присест. Мы вышли на свежий воздух.

Я смолил солдатский „Кэмел“. Света вообще некурящая. Внизу проносились „кадиллаки“ нуворишей. С крыши „Метрополя“ нас пугали коммунизмом, который уже никогда не победит.

В гардеробе нам вернули все до последней нитки. На третьем этаже в лифт подсел мужик с галунами, блестящими пуговицами и полупустой корзинкой алых роз. Я выбрал самый свежий букет и вручил его протестующей Свете.

Потом я провожал ее на „Войковскую“ к тетке, которая неожиданно обнаружилась с началом перестройки. У подъезда девушка поблагодарила меня за приятный вечер. Мы обменялись церемонным рукопожатием.

Ночью я долго не мог заснуть. Листал старые газеты, бесцельно бродил по кухне и мечтал. В половине первого, скомкав пустую пачку, я швырнул ее с шестого этажа, проглотил две таблетки тазепама и забылся тяжелым сном.

…Я скакал что есть силы на сером волке по темному недоброму лесу, прижимая к груди прекрасную царевну. За нами по пятам скользила огромная тень, похожая на монаха в черном балахоне. Царевна безмятежно спала.

Впереди между деревьями завиднелось поле — солнце, желтая пшеница, голубые васильки. Я слышал, как поют птицы и журчит ручей. Ну волчик, ну миленький!

Волк встал, как вкопанный и обернулся. В желтых глазах стояла холодная ненависть. Пасть ощерилась в злорадной ухмылке. На мои плечи тяжело легли костлявые пальцы…

Я проснулся в холодном поту. У волка были такие знакомые глаза.

На следующий день продолжались нудные доклады. И прения, от которых у присутствующих мужского пола прели яйца.

Аудитория слегка оживилась, когда В.Л. Бассим сцепился с залетным французиком, призвавшим ограничить применение высокочастотной искусственной вентиляции легких ЛОР-хирургией и „особыми случаями“. Какие там особые — в своей клинике Бассим „крутит“ реанимационных больных на „пулеметных“ режимах, спасая всех без разбору. По меньшей мере, так утверждает его третий диссертант по этой теме, недавно апробировавшийся на нашей кафедре.

Назревает защита, и, скорее всего, не последняя. Заявления с высокой трибуны о „былой панацее, мода на которую давно прошла“, совершенно неуместны. В самом деле, что он, этот Запад, не может еще полгодика подождать со своими разоблачениями?

Света заскучала, и я предложил ей поход в Боткинскую.

Девушка только с институтской скамьи. Учится на анестезиолога. Окружена капнографами, пульсоксиметрами и релаксографамии. Пусть посмотрит, как работают в крупнейшей советской больнице. Как раз Лиля Давыдовна подготовила выставку анестезиологического народного творчества. Среди экспонатов — изъеденные стиральным порошком „одноразовые“ трубки, стилеты для интубации из найденной на помойке алюминиевой проволоки, проводники для катетеризаций центральных вен, нарезанные из рыболовной лески (заводскими можно пропороть больного насквозь), самодельные иглы для тех же манипуляций (наша промышленность их вообще не выпускает), мочеприемники из презервативов…

Лиле Давыдовне помогали все ординаторы и врачи отделения. Мы с Борей Мамчиным пришпилили экспонаты на большой фанерный лист и сопроводили их веселыми комментариями. Получилось здорово — курсанты последнего выпуска, хирурги и даже случайные визитеры покатывались со смеху. Правда, дня четыре назад по просьбе Нелли Алиевны выставку переместили в подвал.

В ассистентской дежурил дипломатичный красавчик спортивного вида Александр Сергеевич Сопилов — друг Силанского и претендент на Дуровское кресло — последнее время старик жаловался на высокое давление.

Александр Сергеевич налил гостям чая и с четверть часа поддерживал светскую беседу. Узнав о наших намерениях, он вывел меня в коридор.

— Олег, я не советую тебе этого делать. Мы все на контроле двадцать четыре часа в сутки. Программа симпозиума, развлечения — все согласовано с протокольным отделом. И сам неприятностей наживешь, и Батыриху подведешь. Кстати, она переживает, как бы ты чего не натворил.

— Я тоже на контроле?

Александр Сергеевич рассмеялся и легонько хлопнул меня по плечу.

— Вся Москва тебе завидует. Лучше поезжайте куда-нибудь, в парк Горького, например. Покатаетесь на аттракционах, шашлычка поедите. Постой, — он зазвенел ключами от сейфа и скрылся в лаборантской.

Через минуту в его руке красовалась пачка новеньких „червонцев“.

— Мероприятие хозрасчетное. Для наших курсантов небесплатное. Выделена известная сумма на непредвиденные расходы. Бери, бери, потом распишешься.

— За?..

— Здесь двести.

От азербайджанской благодарности на данный момент оставались жалкие слезы. Я засунул „червонцы“ в карман.

О драматическом изменении планов Света поняла по моим глазам, нашему долгому отсутствию и заговорщицкому виду Сопилова.

— Нельзя?

Я вздохнул:

— Пошли.

— А вечером спонсоры организуют ужин в „Золотом драконе“.

Это на Ленинградском проспекте рядом с метро „Аэропорт“» Ждем, — Сопилов сверкнул металлокерамикой.

— Спасибо.

В воротах с нами поравнялась «тачка». Наверное, привезла очередного посетителя или больного на консультацию.

— Парк Горького.

В машине меня прорвало. Дерьмо, накопившееся в душе, поперло наружу — отсутствие цивилизованной системы подготовки кадров (и контроля ее качества), дилетантство в операционных, непотребная летальность среди хирургических больных. Дефицит абсолютно всего: мониторов, инструментов, лекарств. И мизерные зарплаты. И бесконечные совместительства. И квартира в Усть-Пендрюпинске, где ты сам — доктор! — вынужден белить потолки, лачить полы и клеить обои. И еще воровать раствор с соседней стройки. И каждый день трястись по часу в автобусе — переминаясь с ноги на ногу, наступая на ноги соседям, вдыхал чужой перегар. И распространяя свой. Теперь еще КГБ… А почему, собственно, теперь — тогда тоже. И потом. И всегда. И сиди себе по месту прописки — почитывай чьи-то «Прогулки по Риму», чьи-то «отчеты о командировках». Смотри «Клуб кинопутешествий» по воскресеньям и облизывайся. И будь благодарен профсоюзу за путевку в Крым.

Света гладила меня по руке.

— Все станет по-другому. Ведь все меняется. Ты увидишь.

Оставшиеся до «пивного» вечера четыре часа мы провели дебильно и прекрасно. Крутанулись на колесе обозрения, покатались на лодке, покормили булкой лебедей. Отобедали в «Варшаве» (хотите непредвиденных расходов? Получите!) Катер с коньяком и заезженной «Полицейской академией» в буфете провез нас по Москве-реке.

От Киевского вокзала — снова на «моторе» — добрались до Коломенского. Побродили по аллеям, посидели над обрывом. Я учился говорить Свете комплименты. Только это была чистая правда.

В «Золотой дракон» опоздали на час. Ресторан новый, кооперативный. Корейский. Окрестным аборигенам неизвестный. У дверей толпились разгоряченные мужчины. Курили и шумно обсуждали анестезиологические казусы, домашние проблемы и московских девочек.

К нам подошел высокий крепкий парень моих лет в тертом джинсовом костюме.

— Привет, Ну, вы загуляли!

— Олег, познакомься, мой муж Генрих. Генрих, это Олег из Боткинской. Я тебе о нем рассказывала.

Мы пожали друг другу руки.

Закуски уже не осталось. Если верить ординаторам, была она скудной и весьма паршивой. Корейской. Груз сосисок и соленых крендельков из Мюнхена задержали на таможне. Зато пиво — настоящее баварское — наличествовало в изобилии. Я смешался с коллегами, многие из которых прихватили напитки покрепче. Так и кочевал по двум залам от группки к группке. Неумолимо нагружаясь и стреляя сигарету за сигаретой.

В конце концов, мне это надоело — не люблю «Цу-зи-е». Вкус не тот.

Сережа Песцов и Гоша Лупихин снаряжали Хануманова — раскаявшегося и условно помилованного — в ближайшую «табачку».

— Минуточку!

Повторяясь и промахиваясь, я шарил по своим многочисленным карманам. Ага, вот они!

— У вас упало, — незнакомый курсант поднял с пола и протянул мне бумажку из Мишкиного отрывного блокнота «ICI». «Если хочешь, позвони, — номер, — Снежана».

— Мерси, — я аккуратно сложил листок и засунул его в самый узкий и глубокий пиджачный карман.

— Олег, куда ты запропастился? А мы тебя ищем. Света.

Я попытался увидеть перед собой другую женщину — любящую супругу и заботливую мать (чем черт не шутит!) Хранительницу семейного очага. И не смог. Для меня она оставалась той же девчушкой — серьезной и смешливой, мудрой и наивной, независимой и доверчивой, доброй и… в общем, такой же, что и два часа назад.

— Пойдем. Генрих хочет сыграть с ансамблем. Уже отвоевал гитару и договаривается о репертуаре.

— Он у тебя музыкант?

— Нет, страховой агент. Это просто хобби.

Генрих на самом деле перебирал струны. Он тоже прилично «накатил».

— А, Олег! Ну, заказывай музыку.

С серьезной миной я достал «четвертной» и положил его на барабан.

— «Вальс Бостон».

Володя улыбнулся и знаком показал ребятам, что настало время покурить и оправиться. «Вальс Бостон» он исполнил без ансамбля. Сам, бля. Не как Розенбаум, но тоже хорошо.

Я танцевал со Светой и прощался с мечтою — светлой и слабой.

Потухшей, едва зародившись.

— Почему ты молчишь? Тебе плохо?

— Нормально. Думаю.

— О чем?

— О Роберте Скотте.

— Кто это?

— Был такой человек. Хотел покорить Южный полюс, но опоздал — там уже стояла палатка Амундсена. «Бороться, искать, найти и не сдаваться».

Света отвела глаза. Бесполезное признание.

Пиво иссякло, а моча все прибывала. У единственного туалета на первом этаже выстроилась интернациональная очередь. Я отметился и засеменил к телефонному автомату. Меня обогнал предупредительный Хануманов и вручил две пачки «Космоса» со сдачей. Кажется, собирался снять трубку и набрать номер. Я отправил его разобраться с очередью, которая уже достигла невероятных размеров и продолжала разрастаться. «Двушки», «двушки»… ага, гривенник. Нет, целых три!

— Снежана? Здравствуй, это Олег.

— Добрый вечер.

— А добрый ли? Было очень приятно получить твое послание, но я позвонил бы намного раньше, окажись оно в боковом кармане. А так больше суток маялся, ломал голову, как тебя найти.

— Но все-таки нашел?

— Пока еще нет. А хотел бы. Ты свободна сегодня вечером?

— То есть ночью?

На моих без пяти восемь. Конечно, супернаглость, но кто кому оставил записку? Причем с весьма прозрачным намеком.

— Снежана, прости! Ты имеешь полное право послать меня на три буквы. Мне ужасно стыдно за тот инцидент у Мишки.

— Стыдно за что? Что спал с Марьяной? Но ведь она твоя девушка.

А ей не чужда ирония, переходящая в сарказм.

— Снежана, милая, я ничего не могу объяснить тебе по телефону. Но я должен… я очень хочу с тобой встретиться!

— Сейчас?

— Сейчас! Ради Бога…

— И где? Опять у этого… как его?

— У меня.

Короткая пауза.

— Не пойдет. Я сама что-нибудь придумаю. Ты можешь перезвонить минут через десять?

Очень кстати. Хануманов растолкал аденоматозную профессуру и подавал мне знаки из первого ряда.

— Перезвоню обязательно.

Я облегчился и врастяжку выкурил сигарету.

— Привет, это опять я.

— У моей подруги квартира на «Октябрьском поле». Сейчас там гости, уйдут не раньше одиннадцати.

— Куда подъехать?

Мы подробно обсудили процедуру рандеву. Еще полных три часа.

Я набрал Пашин номер.

— Алло?

— Ты спишь что ли?

— После тяжелого дежурства.

— Ладно свистеть. Ты дежурил позавчера. Небось опять пьяный?

— Да, пьяный! Бутылка «красного» за обедом — в жопу пьяный.

— Один?

— Нет, прибыла телега блядей.

— А серьезно?

— А серьезно… голова болит. Устал. Работа зае**ла.

— Она всех зае**ла.

— Ну, конечно! Ты у нас — будущее светило советское науки.

Есть за что бороться.

— За что боролись, на то и напоролись.

— А ты поплачь.

— И поплачу.

— Ты откуда? — Паша услышал за моей спиной недовольные возгласы на фоне треска лопающихся мочевых пузырей.

— Из ресторана «3олотой дракон».

— По ресторанам ходишь… Растешь.

— Немцы организовали «пивной вечер».

— Немцы… Пиво-то немецкое?

— Баварское.

— Захвати на мою долю.

— Уже все выпили.

— А чего тогда звонишь?

— Вино на пиво это диво… Помнишь?

— Помню. А какое вино?

— Еще не знаю. Ну так как?

— Ты же все равно приедешь. Только, пожалуйста, не в одиннадцать.

— За это я ручаюсь.

— Ладно, жду.

Я поднялся в зал, поймал узкоглазого официанта и объяснил суть проблемы. Через пять минут в моем «дипломате» плескались четыре бутылки «советского шампанского».

Света и Генрих оживлено беседовали о чем-то с тем толстым, который чуть не осчастливил аспиранта Мальского двумя сотнями немецких марок.

Подняв воротник, я проскользнул к выходу.

В церкви «Нечаянная радость» шла служба. Отмолившиеся импотенты, бесплодные и просто старые девы сменялись новыми. Я не отношусь ни к одной из вышеперечисленных категории, поэтому гордо прошагал мимо.

В прихожей мы обнялись — не видели друг друга недели полторы.

— Ну, что стряслось?

— Сейчас расскажу, Я открыл «дипломат» и приготовился засунуть огнетушители в холодильник.

— Бросай свои интеллигентские замашки.

— Может, прямо из горла?

— Зачем из горла? Посуда в стенке.

С закуской было хреново. То есть вообще никак — Паша опять поругался с мамой.

— Мог бы захватить из ресторана-то.

— И ключ от квартиры, где деньги лежат?

— Остряк-самоучка.

В стенке красовались недобитки трех или четырех сервизов. Я выбрал стаканы для крюшона — самые крепкие и вместительные. На кухне Паша дробил засохший батон.

— Ну, выкладывай.

Я освободил пробку и осторожно стравил газ.

— А чего выкладывать? Обломался. Глупо так обломался, — и вкратце обрисовал ситуацию.

Паша в курсе моих амурных дел, а я осведомлен о его подвигах. Случалось привозить ему сестер из Боткинской, снятых под себя. Своих девушек предупреждал заранее. В предвкушении жестокой забавы они терпеливо ждали у подъезда. Иногда обманутые в лучших чувствах, дублерши закатывали сцены и уходили, хлопнув дверью. Но чаще оставались.

Вообще Пашина половая жизнь до сих пор остается для меня загадкой. Раз в месяц он общается с «покойной» (по его меткому выражению) супругой. Дома или у нее на даче — в зависимости от сезона. Однажды Паша познакомился с официанткой из кафе «Космос». Через полгода позвонил по вышеозначенному номеру — его любимый тест на «девичью память». И трахался с ней, пока эта мелкая, наглая и довольно страшная баба не эмигрировала в Литву.

Как-то подцепил «провалившуюся» на экзаменах в педвуз абитуриентку, которая в глубокой депрессии бесцельно бродила по Москве. Накормил, заманил домой, раздел. Абитуриентка оказалась девушкой и, после долгих уговоров, согласилась на миньет, который сотворила неумело, исцарапав Паше зубами весь член.

Апофеозом этой систематической эпизодичности стала хохлушка из Днепропетровска.

Оксана прибыла в столицу нашей Родины за покупками, остановилась у друзей мужского пола и — закономерно — подверглась групповому изнасилованию под клофелином. И все бы ничего, но с клофелином друзья переборщили. «Скорая помощь» доставила пострадавшую к Паше, который так быстро справился с коллапсом, что утром Оксана чувствовала себя прекрасно и рвалась домой. Вообще-то из реанимации выписывать не положено. Положено переводить в профильные отделения. Но, как и я, Паша нарушает приказы, когда того требуют обстоятельства. А обстоятельства веские — вечером поезд обратно в Хохляндию.

Паша выписал ее домой.

Но куда — «домой»? К друзьям-приятелям (гадам-предателям, хотя от расследований и преследований Оксана отказалась)?

Двадцать два года, смазливая. Но ему верить! Впрочем, о вкусах не спорят.

Галантный Паша провел даму по магазинам и помог потратить наличность. Между делом пополнил свои продуктовые запасы, потом всплакнул: мол, доктор одинокий, холодный, голодный, «мясо в морозилке, а приготовить некому».

С мясом — тоже своего рода тест. На способность к состраданию.

Оказалось, способна.

Я не искал сострадания. Не ждал, что Паша обхватит меня сильными руками и зарыдает на моем плече.

— Олег, я все понял. Встречи на ебле закончились личной трагедией. Бывает. И на «а» бывает, и на «я» бывает, и на «ё» бывает. А на что ты рассчитывал? «Прощай немытая Россия», немецкий паспорт, чистенькие детки — а они все сопливые, — устроенный быт?

Я пожал плечами.

— Ни на что не рассчитывал. Просто влюбился.

Паша налил по новой.

— Выпей. И не надо про святое. Нет ничего святого. Необычная ситуация. Необычная обстановка. Окажись на ее месте соотечественница — пусть добрая, умная, красивая, — ты первым делом затащил бы ее в кровать. И сразу бы успокоился.

— Не то…

— Нет? Тогда дерзай! Муж не стенка — подвинется. Не упускай девку, дожми. Судя по бесконечным звонкам твоих баб, ты не самый плохой мужик в Москве. Или боишься получить по морде?

— Это подло.

— Что подло? А с тобой всегда поступали по-джентельменски?

Паша закурил «беломорину» и поморщился.

— Мы пешки. Все решается там, — он поднял вверх указательный палец, — И наследство из Австралии, и кирпич на голову. И мораль. Здесь, — он топнул ногой по вытертому линолеуму — Нет морали. Что мы со своим жалким умишком понимаем в морали? «Не убий, не укради»? Конечно — в тюрьму посадят.

— Но ведь есть что-то…

— Что? Ты пишешь никому не нужною диссертацию — валяй, защищайся. Останешься на кафедре, потом дорастешь до доцента, даст Бог, и профессора. Будешь читать никому не нужные лекции, получать ба-альшую зарплату.

Ездить по загранкам, как Батыриха. Ты этого хочешь?

— Хотел.

— Отлично! Будут бабы — много баб. Всех по очереди в одно и то же место…

— Можно в разные.

— Или во все сразу. Зачем терять голову, связываться с иностранкой, отказываться от партийной карьеры…

— Но ты же решил выйти? — Паша полгода не платил взносы, а в ночь событий на Вильнюсском телецентре публично (дело было в компании) сжег свои партбилет.

Горел, как порох.

— А мне не надо.

— А тебе ничего не надо.

— У меня все есть.

Я обвел глазами убогую мебель и трескучий черно-белый телевизор.

— Это предел твоих мечтаний?

— Предел моих мечтании — мои мечтания. По-твоему, «тачка» последней модели, квартира на Кутузовском, вилла на Южном берегу с двухмоторным катером что-то меняют? Не это делает человека счастливым. Там, за бугром, они имеют больше. А процент депрессивных состояний, суицидов, импотенции, разводов выше, чем у нас…

Я слушал вполуха и внимательно рассматривал Пашину лысину.

Говорят, что люди, лысеющие с затылка, сексуальны; на висках — много думают, а по всему черепу — много думают о своей сексуальности. Паша лысеет со лба. Он гений афоризмов.

— И какое же твое кредо в жизни?

Мы ополовинили вторую бутылку.

— Не торопиться. Не загадывать. Не переживать каждую неудачу как поражение. Все, что от нас уходит, нам не нужно. Расслабься, Найдешь еще что-нибудь.

— И искать не надо.

— Ну, ты у нас заслуженный мастер спорта. По отжиманию от женского пола. Даже до нашей провинции слухи доходят. Кстати, как там Маша?

— Уволилась.

— И где теперь?

— Фуй ее знает.

— А раньше были времена…

Паша прошел в маленькую комнату. Из горы хлама в углу — рваные чемоданы, «амбушка», сломанный ларингоскоп, нунчаки, сеи — извлек расстроенную гитару. Гитару я одолжил у врача кабинета рефлексотерапии Люды Федоровой. И четвертый месяц собираюсь вернуть. Помнится, тогда Маше захотелось продемонстрировать свои музыкальные способности. Я позвонил Люде и — бухой — поперся через всю Москву. Люда баба добрая, хоть и не в моем вкусе. Дала без звука. Гитару то есть. Правда, и сама была хороша.

— Возьми гетеру, она расскажет…

— Бабушки на столе, синенькие на белом, что же мне с вами делать, с бабушками на столе? — подхватил Паша.

— И, Мальский, — я откупоривал третий «огнетушитель» — Спасибо тебе за Глашу. Умела работать… И такая у-узенькая. Мышиный глаз.

— А помнишь анекдот про холодильник? Номер один.

Паша заржал. Его старенький «УПО» при работе тихо поскрипывает. Ни дать, ни взять койка. Днем не обращаешь особого внимания, а ночью… Однажды за завтраком мы смерили друг друга протяжным уважительным взглядом.

— Ну ты силен!

— Ты, вроде, тоже ничего.

А дело было после смертоубийственной попойки, когда все четверо завалились спать, как бревна.

Паша погрустнел и задумался.

— Ты с ней окончательно завязал?

— Звонила пару раз… Ну, на фуй, себе дороже будет.

— Это точно… Какие новости на личном фронте?

— На личном фронте без перемен. Почти. Лечил тут старушку в бронхостатусе. Астма уже лет сто, сердечная недостаточность…

— И трахнул?!

— Дочку. В процессе познакомились.

— Уже интереснее.

— Ничего интересного. Как сырники.

— Сырники?

— Меня в детстве бабушка сырниками кормила. «Кушай-кушай, я еще подложу». А сама умиляется. Получение удовольствия исключительно через насыщение противоположной стороны. Чувствуешь себя гнусным потребителем. И — всегда в короткой комбинации. Сисек ее ни разу не видел.

— Может, висят до пупа.

— Может быть. Да ты всегда обсираешь моих баб.

— А ты моих.

— Сужу по твоим рассказам. Лично знаком только с Русенковой, — Паша осушил стакан и вытер усы, — Больше курить нет?

Я вытащил новую пачку.

— Предлагаю раз и навсегда положить конец разногласиям.

Оценка прелестей своей дамы — дело субъективное. Даже заинтересованное лицо толком их описать не может. Да и зачем описывать? «Густые волосы цвета воронова крыла, большие карие глаза, очки в роговой оправе (Паша мечтает поиметь учительницу, но пока безрезультатно), пышная грудь, осиная талия, стройные ноги». Долго и расплывчато. Кто-то предпочитает редкие седые волосы, раскосые глаза и контактные линзы. Есть идея, — мы закурили, — Переведем все на язык цифр. То есть баллов. Всё: контактность, «вывеску», «станок», мозги и «квалификацию». Ниже среднего — один балл, выше — два. Суммируем…

— Не согласен. Десятибалльная шкала — громоздко. К тому же самая что ни на есть замухрышка получает пять баллов. А насчет «квалификации»…

Как быть с теми, кто тебе не дал? Пока или вообще.

— Да, ум не пропьешь! За доморощенную Вирджинию Апгар[22]! — мы сдвинули бокалы.

— Кстати, она недавно умерла. Если верить Нелли Алиевне.

— Батырихе виднее. Информацию получает из первых рук. Тоже повод, — Паша снова налил, — Царствие небесное выдающемуся акушерскому… акушерской… в общем, анестезиологу.

— Итак, про что я?

— Про баллы. Баллы-баллы, зае…

— Да. Сделаем, как в кибернетике…

— К-ебени-матике.

— Ага. Есть качество — один, нет — ноль. Вместо квалификации — «прикид».

На том и порешили. Паша исчез на пару минут и вернулся с двумя ампулами рогипнола.

— Где взял?

— Из тумбочки.

— А серьезно?

— Где взял, там уже нет. Давай по одной, чтоб спать без сновидений, — и проглотил свою порцию.

— Нет, Пашуль, я…

— Опять блядки? Опять меня бросаешь?

— Так получилось. Обо всем уже договорились.

— А у меня нельзя было?

— Везти девку к двум мужикам? Я сам с ней едва знаком.

— Первая ходка?

— В том-то и дело.

— На сколько потянет?

Я на мгновенье задумался.

— Твердые три с половиной.

— Что так?

— Вывески я видел и получше.

О прочих отсутствующих достоинствах Паша, наверное, и сам догадался.

— Тогда ладно. Желаю удачи. Дверь захлопни, — он уже прикимарил.

Остаток вечера и большая часть ночи прошли без сучка, без задоринки. Снежана удивила меня своей пунктуальностью. Гости уже освободили территорию. Под объедки с барского стола мы раздавили последний пузырь. Подруга по имени Антонина Васильевна — больше про нее добавить нечего — благоразумно удалилась. О чем ей думалось там, за стенкой? И спала ли она вообще?

Не чувствуя обычной для меня «скованности первой палки» (психиатры называют это неврозом ожидания) — ведь позавчера все уже почти свершилось, — я раскрылся, как бутон. Точнее, батон за шестнадцать копеек. Мой разум, мои нервы, мышцы, кости, кровь и прочие жидкости организма (исключая мочу) сосредоточились на обладании телом, которое без одежды добавило лишние полбалла к общему счету. Они ликовали и пели, когда на рассвете Снежана мягко отстранила мой натруженный таз. Ее глаза стонали: «Не убей лежачего!» Мои глаза кричали: «Но я хочу еще!»

Девушка легко, непринужденно, пожалуй, даже профессионально перевернула меня на спину. Губы, ярко-красные даже без помады, скользнули по члену идентичной окраски и остановились в нескольких сантиметрах от моего лобка. Да, такое увидишь нечасто!

Мне показалось, что сейчас в мой задний проход засосет простыню.

И никакого насилия — укусов, царапин…

Когда совсем рассвело, за дверью кашлянули. Ибо все трудящиеся по утрам ходят на работу, и я отношусь к их числу, правда, весьма скептически.

— Голубки, вам завтрак в постель?

Вмешательство Антонины Васильевны оказалось очень своевременным. Еще немного, и мои пещеристые тела покрылись бы мозолями. Или мозолистое тело растрескалось бы от переизбытка чувств.

Закрытие — самый короткий день симпозиума.

Света не расспрашивала меня о вчерашнем исчезновении. От имени четы Фройндов пригласила в ресторан. Так сказать, официально.

Дуров, окинув меня критическим взглядом, посоветовал, не теряя времени, ехать домой.

Терзаемый тщеславным стремлением к «золотому дублю», я направил стопы свои в сторону Венериной квартиры. Девушки дома не оказалось. Не особо огорчившись, я приехал домой, высосал пару бутылок «Клинского», поставил будильник на полпятого и отрубился.

В «Центральном» вино лилось рекой, тренькала балалайка, полуголые девочки в кокошниках присаживались на колени к фирмачам. Холодное сменялось горячим. Национальный колорит в ассортименте.

Нам зарезервировали большой стол у самой сцены.

Гостей представили друг другу. Гена снимает документальные фильмы. У Аллы — учительницы пения по профессии — год назад умер ребенок. Безутешная мать ударилась в спиритизм, парапсихологию, индийскую философию. Кажется, снова беременна. На вскидку — месяцев шесть.

Генрих метал купюры. Света внимала рассказам Аллы о переселении душ и невозможности жить в этой стране. Мы с Геной налегали на «Столичную» и «Винстон». Алла не обращала на мужа вообще никакого внимания. «Вот почему он такой худой», — подумал я.

Мы пропустили «Калинки», «Малинки» и «цыганочки». На медленный танец я пригласил Свету, Генрих Аллу. Гена подцепил какую-то размалеванную телку.

Света рассказывала об их ближайших планах. Два дня в Ленинграде и нах хаус. Я поймал себя на мысли, что ревную. Не ее, а их обоих к этой «левой» супружеское чете, ненавязчиво приклеившееся к русскоязычным иностранцам в ходе их короткого визита на историческую родину.

В одиннадцать мы с трудом выползли на улицу Горького. То есть выползли я и Гена. Дамы держались бодро. Генрих настаивал на продолжении.

Он родился и вырос в «совке», первые двадцать лет жизни занимался исключительно физическим трудом и приобрел некоторый опыт употребления алкоголя.

До часу ночи компания гуляла по Москве, разыскивая несуществующее (по всей видимости) кооперативное кафе, отрекомендованное Геной в начале вечера. Наверное, он давно пожалел о своих необдуманных словах, но молчал, как рыба об лед. Только периодически бился головой о фонарные столбы.

Мало-помалу я оклемался. И даже взял у каких-то подозрительных личностей близ закрытого ларька четыре бутылки пива.

Расстегивая на ходу ширинку, Гена обошел ларек сзади и чуть не угодил в лапы недремлющих блюстителей порядка. Положение спасли два зеленых паспорта. Менты почтительно козырнули и оставили Гену (и огромную лужу под ним) в покое.

Женская половина валилась с ног от усталости. Генрих уверенно вышел на середину улицы и остановил «тачку». Гену загрузили вперед, остальные разместились сзади. Света подсела на колени к Генриху.

Первыми вышли Гена с Аллой. Света расположилась между двумя своими кавалерами и до самого теткиного подъезда мешала им, то есть нам, прихлебывать из горла. Потом мы мучительно искали Светину сумочку. Уже собирались поворачивать назад в «Центральный». Сумочка нашлась только за «Войковской».

У подъезда я долго отбивался от мускулистой руки Генриха с зажатым в кулаке «полтинником». Отбился.

— Ш-шеф, — плачу я.

Шеф вздохнул и попилил в Балашиху. Фиг он у меня больше четвертака получит.

В полшестого зазвонил телефон.

Суббота, еж твою мать!

Собрав остатки воли, я прошаркал к аппарату. Ничего не разбил.

— Слушаю.

— Олег, извини пожалуйста…

— Света?

— У нас небольшая проблема. Потерялись паспорта. С билетами на поезд. Генрих обзвонил все таксопарки…

— Когда поезд?

— В десять. В посольстве сказали, что дня за два…

— Но Ленинград накрывается?

— Что? — с русским сленгом у нее плоховато.

— То есть в Ленинград вы уже не попадаете?

— Получается так.

В дверь осторожно постучали.

— Подожди секунду, я дверь открою.

С улыбкой во все лицо на пороге стоял вчерашний, то бишь сегодняшний, таксист. Нежно прижимая к груди две заветные книжечки, которые даже обезьяну могут превратить в человека. Прямо как в сказке.

— Все нормально. Нашлись.

— Ой, правда? Как здорово!

Я пролистал паспорта.

Билеты на месте. Пакуйте багаж. Без четвёрти десять буду ждать на платформе. У вас пятый вагон.

— Спасибо. Олег, ты совсем не спал, — спать-то спал, но за две последние ночи меньше, чем ты думаешь — Нам так неудобно. Может, Генрих заедет к тебе в…

— Не стоит беспокойства. Мне будет приятно вас проводить.

Как ни странно, но это чистая правда.

Таксист переминался с ноги на ногу. Еще один «четвертак» сменил хозяина. Справедливость была восстановлена.

На Ленинградском вокзале моросил дождь.

Генрих забрал паспорта и подхватил легкую дорожную сумку.

— Ну, бывай. Спасибо за все. Даст Бог, свидимся.

— Бог даст…

Мы отменялись крепким мужским рукопожатием.

— Я пойду в купе. Скоро отправляемся.

Света кивнула.

— Олег, ты извини, если…

— За что? Было очень приятно познакомиться.

Проводник поднялся в тамбур.

— Тебе пора, — я протянул Свете руку, — Не поминай лихом.

Света прижалась влажными губами к моему подбородку. Я поправил ее ошибку.

На этот раз Венера была дома. Накормила меня домашними разносолами, которые прислала ей мама из Днепропетровска. Потом мы, стараясь не разбудить соседа по коммуналке — старого алкаша с тайными притязаниями на живущее за стенкой молодое тело, — проскользнули в ванную и помыли друг друга в ржавой лохани. С теми же предосторожностями пробрались в Венерину комнату.

Я завалился на диван. Венера вынула из шкафа какое-то суперсексуальное белье. Почему она думает, что можно надевать это в моем присутствии и еще рассчитывать на эффект?

— Ради Бога, не надо. Иди ко мне.

Девушка скинула махровый халатик. Я еще раз восхитился ее формами.

Инвертную позу упоминают среди ста пяти причин падения Рима.

И я понимаю, почему. Для Венеры, как и для многих других женщин, она самая выгодная. Ритмично вздымаются мячики грудей с торчащими сосками, кошачья спинка и округлая попка попеременно выгибаются, животик с пупком оригинальной формы сокращается — все в оптимальном ракурсе. Копна каштановых волос (она подкрасилась?) словно паранджа закрывает чуть-чуть восточное лицо с миндалевидными глазами под длинными дрожащими ресницами. Чувствуешь себя эдаким Capдарапалом.

В тусклом свете, пробивающемся сквозь тюлевые занавески, ее кожа казалась еще смуглее, еще бархатистей. Я развел в стороны темные пряди, чтобы увидеть, как в последние мгновения перед оргазмом раскроются пухлые губки и на меня обрушится шквал отборного мата:

— Е*и меня, е*и, е*и, е*и мою п**ду!

Мы кончили одновременно. Я не фанат синхронности в сексе, но Венера свято верит в дешевую символику. Насчиталась популярной литературы.

Неплохо. Но это — не «золотой дубль».

В электричке я не мог заснуть и остервенело тер глаза. Это неправильно. Если молодое мужчина по-настоящему хочет спать, он будет спать — под грохот канонады, стоя на голове или по шею в ледяной воде. Неужели старею?

У Мишки собралась разношерстная компания. Пейсатые ортодоксы из тех, кто марширует перед отделениями милиции с транспарантами провокационного содержания, добиваясь привода с автоматическим получением статуса политбеженцев. Медработники. Богема. Куда ни глянь, всюду сидели, стояли, пили, закусывали и спорили незнакомые или малознакомые люди. Ира и в самом деле оказалась очень эффектной дамой. И хорошей хозяйкой — в салонном понимании этого слова. Она переходила от группки к группке, для каждой находя пару добрых слов. Стол был шведским по форме, но отнюдь не по содержанию — шла вторая неделя «отходняка» в режиме стендбай и третий день — нон-стопа.

Я примостился в уголке, съел ложку «оливье», пригубил «Салюта» и перекинулся несколькими дежурными фразами с докторами «кардиореанимации». И музыку, и телик уже упаковали. Так что придется обходиться без танцев. Да и пространства для танцев маловато.

Мишка тщетно пытался вырваться из цепких лап борцов за свободу евреев. Проводы все больше и больше напоминали поминки. Я вытащил сигарету. А, черт! Зажигалку дома забыл.

Вокруг одни некурящие. Поборники здорового образа жизни и безопасного секса. И это правильно — зануды не должны размножаться.

Зевая и натыкаясь на гостей, я побрел на кухню. На кухне дым стоял коромыслом. Нашлись-таки родственные души. То есть даже не души, а три широкие спины в почти идентичных, но, бесспорно, аутентичных, джинсовых куртках.

— Огоньку не найдется?

Спины повернулись на девяносто градусов, и в образовавшемся проеме моему взору предстала фантастическая мулатка в цветастой блузке и короткой юбке. Она оккупировала единственный свободный табурет таким образом, чтобы каждый входящий мог рассмотреть ее полутораметровые ноги во всех деталях — от черных полусапожек до бежевых трусиков.

Я ощутил вкус шоколада во рту и небывалый прилив сил. «Коренной» кавалер, блокирующий прекрасную панораму, нехотя протянул мне зажигалку. Захват предмета перевел в рукопожатие.

— Олег Мальский, врач. «Коренной» оказался вольным фотографом, «пристяжные» — иконописцами с Арбата.

— Дездемона.

В левой руке вспотела сигарета. Я переложил зажигалку в карман брюк («коренной» поморщился) и припал губами к маленькой ручке с длинными пальцами. Разворот протянутой мне кисти исключал возможность любого другого приветствия.

Ее кожа пахла пармскими фиалками. Мне так показалось, хотя я и не знаю, как они должны пахнуть.

Дездемона продолжила разговор, прерванный моим появлениям.

Об импрессионизме, авангардизме, футуризме, ансамблях «Ху» и «Кью».

Я не такой уж серый. Могу поддержать богемную беседу. Когда трезвый — минуты три.

Чтобы как-то пополнить запасы своего красноречия (и давно пересохшие стаканы присутствующих), я удалился в прихожую. «Коренной» издал недовольный звук.

В прихожей, среди сумок, пакетов и «кейсов», затерялся мой побитый временем и часами «пик», но натуральной кожи и некогда английский, «дипломат», а в нем — бутылка дагестанского коньяка.

Через полминуты я вернулся — с горящей сигаретой в зубах и бутылкой наперевес. Общество заметно оживилось. Я бочком протиснулся к Дездемоне. Молча внимал волнующему контральто прекрасной незнакомки, пожирая ее несытыми глазами.

Однако время шло, а красноречие не прибывало. Голова гудела, под веками скреб песок. Чтобы поспеть домой до полуночи, я должен был отвалить полчаса назад.

— Что ж, мне пора. Сожалею, что не смог поближе познакомиться с вашими взглядами на этот вопрос.

— Какой вопрос?

Я вздохнул.

— У меня столько вопросов к вам накопилось… Можно я буду звать вас Мона?

Она рассмеялась.

— Меня все так зовут.

— Тогда до-свидания, — на последнем слове я сделал максимальное допустимое фонетикой русского языка ударение, взял Мону за руку и начал тонуть в черных бездонных глазах.

Мона осторожно высвободила руку.

— До-свидания.

Я пожелал Мише и Ире счастливого пути и благополучного обустройства на новом месте, а потом долго и нудно трясся в метро и электричке.

Я даже не спросил Монин номер телефона. Завтра обязательно позвоню Мишке.

Платформа конечной станции была мокрой от дождя. Я попытался прикурить, закрывая экспроприированную зажигалку зонтом. Бесполезно.

Вдалеке показался рейсовый ЛИАз.

Спасаясь от ветра, я поднырнул под лестницу и споткнулся о чьи-то ноги. Присел на корточки и в кромешной тьме нащупал крупное, по-видимому, мужское, тело в ватнике. Потормошил — никакой реакции. Обшарил тело в поисках открытых мест, где можно определить пульс. Под пальцами ощущалась только одежда — плотная, мокрая и грязная.

За ноги я поволок тело на свет.

Последние запоздалые пассажиры бежали к переполненному автобусу, лавируя между легковушками.

— Эй, кто-нибудь! Помогите! Человек умирает.

Поодаль остановился одинокий тощий силуэт в плаще и шляпе.

— Позвоните «03». Автомат за углом.

Интеллигент побежал к станции. Оставалось надеяться, что он не слиняет и точно объяснит наше местонахождение.

Где-то здесь должна быть голова… вот она. Я сдернул с лица недифференцированный головной убор и вытащил из кармана свой любимый носовой платок — непосредственный контакт при дыхании «рот в рот» негигиеничен.

Я стал на колени и набрал полные легкие воздуха. В мой измученный гипоосмией[23] нос ударил турбореактивный выхлоп — куда сильнее моего собственного.

Признаки жизни налицо.

Я поднялся на ноги, вытер руки и отшвырнул платок в сторону.

— Мать твою!

Глава 5

I-2 июня I990 года

Тяжело груженый 338-й автобус плыл по Щелковскому шоссе. С кислыми физиономиями пассажиры встречали новый трудовой день — последний на этой неделе. Все, кроме меня. Я ехал на Экзамен.

Для водителей троллейбусов, а также инженеров, учителей, модельеров и актеров провинциальных театров моего возраста экзамены ассоциируются с неизбежным, оставшимся в далеком прошлом издевательством над неокрепшими умами. Похожим на визит к школьному стоматологу. Погребенным в памяти, как Хиросима и Нагасаки. Такое не должно повториться!

До недавнего времени и врачи могли десятилетиями почивать на сушеных лаврах, догадываясь о своем профессиональном уровне лишь по отзывам собутыльников. Да еще по сравнительным размерам гонораров. Система оценки не идеальная, но объективнее категорий и степеней.

Но, благодаря усилиям профессора Н.А. Батыр, ситуация коренным образом изменилась. Советские анестезиологи, став коллективными членами ВФОА, подключились к свободному обмену людьми и информацией.

В Москву приехал м-р Джефф из Оксфордского университета.

Джефф намеревается отобрать пять молодых дарований для стажировки в Англии.

Причем длительной и за счет приглашающей стороны.

Я висел на поручнях и пытался отыскать в себе страх — хотя бы в следовых концентрациях. Но его не было — без рисовки. Хорошо. Паша часто вспоминает Брюса Ли: «Зачем усиливать свои сильные стороны? Надо просто ослаблять слабые. И, в конце концов, расставаться с ними — без сожаления».

За прошедший месяц я расстался со многим. Не могу сказать, что без сожаления.

* * *

В принципе я всегда готов — к землетрясению, извержению вулкана или удачной посадке спортивного самолета на Красную площадь. Но Машиного звонка не ожидал.

Кафедра в тот день не оперировала. Но Салмонов «отгуливал» дежурство, и заведующий нейрохирургическим отделением М.А. Завулон попросил меня обеспечить удаление опухоли правого полушария.

Хирурги уже заканчивали, когда Соня позвала меня к телефону.

— Олежка, здравствуй!

— Маша! Сколько лет, сколько зим! Как поживаешь?

Соня — баба добрая. И анестезистка отменная. В навязчивом контроле не нуждается.

Мы разговорились.

Полгода назад Маша уволилась из больницы. В настоящее время нигде не работает. Ушла от Коли и живет у подруги. От меня ей нужно всего-то две упаковки сорокапроцентной глюкозы, строфантин и одноразовые шприцы.

Наверное, решила кого-то полечить.

Надо значит надо. Достанем. Дело осложнялось тем, что Маша не могла забрать лекарства по пути моего следования от Беговой к Щелковской.

Просила доставить их на дом, то есть в Кунцево. Простая. В своем амплуа.

— Слушай, это же у черта на куличках!

— Тебе совсем не хочется меня увидеть?

Дело принимало совершенно иной оборот. Что ни говори, а Маша — самая молодая и далеко не худшая из моих девочек. У меня что-то шевельнулось в душе (и не только).

— Очень хочется. Ты сама прекрасно знаешь.

Маша молчала.

— Ты приглашаешь меня… — я задержал дыхание. Может, нас разъединили? — На вечер воспоминаний? С чаем и бубликами?

— Почему именно с чаем?

— А что есть?

— А у тебя что есть?

Как назло, мой шкаф был пуст, а в кармане штанов жалобно позвякивала мелочь. Но анестезиологи славятся быстротой реакции.

— Не у тебя, а у вас.

— Зазнался.

— Ничуть. Просто подумал о твоей подруге. Она симпатичная?

— Да так… А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мой друг очень симпатичный. То есть симпатичные. Их двое. Кстати, у тебя не найдется еще одной подруги?

Маша хмыкнула.

— Найдется. Та еще лучше.

— Отлично. Записываю адрес…

Сейчас около четырех. Работы еще минут на десять. Со6paть команду, раздать поручения, переодеться…

Договорились на шесть.

Я заглянул в операционную. Завулон стягивал перчатки.

Яблочкина зашивала кожу.

Опухоль оказалась небольшой, жизненно важных центров не затрагивала. Последние полчаса никаких наркотиков и седатиков не вводили. Экстубируем. Задышит, куда он денется!

— Соня, держись! Еще минутку.

Паша только что вошел. От зарплаты осталось сотни полторы, планы на вечер отсутствуют («У меня нет замыслов. Случай — мой замысел»).

Игоря поймал чудом. В урологии оперировать давно закончили.

Допивали последние капли.

Интерн по имени Игорь чем-то заменил для меня Старгородского. Веселый, разговорчивый, компанейский. Как и я, ценитель прекрасного. Заглазная кличка: солдат-похотинец. Совсем не похож на Мишку, да это и не нужно. Я не верю в дружеские отношения с двумя и более мужчинами. Друг у меня один — Паша. Но полезно и приятно иметь под рукой человека для повседневного общения. Товарища.

Товарищ воспринял мою идею с энтузиазмом. Обещал позаимствовать у своих пару бутылок коньяка.

Энтузиазм Игоря мне совершенно непонятен. По идее он должен обходить меня за версту. В начале года я познакомил его с Марьяной. Страсть вспыхнула, как сухая солома. Игорь чуть не сделал Марьяне предложение. А она, испытывая серьезные материальные затруднения, параллельно общалась с пожилым бизнесменом. Если верить Зине Куликовой, бизнесмен предпочитал общение в ванне, оценивая каждый сеанс в триста рублей (размеры ванны соответствовали). Игорь поверил и расстался с любимой. В процессе выяснения отношений мне побили в баре все стекла и заблевали мягкую мебель. Тогда же выяснилось, что бизнесменов было несколько, в связи с чем Марьяна частенько обращалась за помощью к Куликовой.

— Олег Леонидович!

По тембру Сониного голоса я понял, что назревают какие-то невкусные события, и попросил Игоря подождать меня на кафедре.

После отключения закиси азота у больного развились судороги.

Мы снова подключили тиопентал — сперва болюсно[24], потом капельно.

Больной успокоился. Соня позвонила в «нейрореанимацию». Аппаратных мест нет и не предвидится.

Попробуем еще раз.

Я уменьшил скорость инфузии. Судороги возобновились. Соня отыскала последнюю ампулу диазепама. Ну куда его к черту экстубировать?!

И как дальше? Продолжать наркоз пока не освободится «аппаратная» койка?

Я вышел покурить и в дежурке наткнулся на Игоря.

— Проблемы?

— Судороги после удаления опухоли.

— Ладно, не торопись. Подожду.

Ты-то подождешь, а как же Паша, мерзнущий на наземной станции метро?

Нет, Игорь прав. Нужно успокоиться и подумать.

Я подошел к шкафу с медикаментами и, не спеша, начал перебирать содержимое. Ничего нового. Эх, фенитоину бы сейчас! Препарат подавляет судороги, практически не влияя на сознание. Конечно, имеются отечественные аналоги. Может, даже не хуже западных. Но только в таблетированной форме.

Тут меня осенило. Года три назад в какой-то старой книжке я видел оригинальный рецепт снятия судорог лидокаином. И не придал этому большого значения. А почему бы нет? Дозы? Оттитруем!

Эффект не заставил себя долго ждать. Вскоре бутыль с тиопенталом отправилась в мусорное ведро, а интубационная трубка — в раковину.

Игорь тихо присвистнул у меня за спиной.

— Ну ты, старик, даешь! Откуда это?

Я снисходительно похлопал младшего товарища по плечу.

— Учись, студент, пока я жив!

Соня упаковала Машин заказ.

Через четверть часа, зафиксировав эпизод в истории болезни, я занял последнее неаппаратное место в «реабилитации».

На улице мы пустились вперегонки. Игорь пришел первый — у него ноги длиннее.

Я переоделся и поднялся в ординаторскую (она же является кабинетом заведующего и старшей медсестры). Игорь заканчивал полировать свою «легенду» для жены:

— … больной со СПИДом. Работал без перчаток. Сейчас меня оставили в карантине. Дней на пять, пока не придут анализы, — туфта, при инфицировании ВИЧ антитела в крови можно определить только через несколько месяцев, — Конечно, завтра перезвоню. Не переживай — обычная перестраховка.

Жестокие люди. В прошлый раз Лупихин попросил старшую сестру А.И. Фас сообщить его жене, что в стоматологическом кабинете с ним приключился анафилактический шок после введения местного анестетика. Александра Игнатьевна своя в доску, особенно когда выпьет.

— Ну ты, старик, даешь…

Игорь снисходительно похлопал меня по плечу.

— Учись, студент, пока я жив.

Мы подхватили ручную кладь и повернулись к выходу.

— Ребята…

Я только сейчас заметил Юлика. Он сидел в углу понурый и безучастный к происходящему. Видно, сидит уже долго — ждет визита Ревякова или Опошина.

Не дождался.

Утром наш заведующий читал вслух статью о новом открытии советских ученых. Оказывается, у определенной части населения центр жажды со временем перерождается в центр влечения к алкоголю. У Юлика в этот центр переродился весь мозг. Этанол стал эталоном. Эталоном чего?

Игорь достал бутылку, и Юлик, промахиваясь, начал ковырять пробку вилкой. Я прикрыл дверь и расставил Фасины стаканы.

Юлик налил себе полный. Спохватился и начал выравнивать уровень в уже не сообщающихся сосудах.

— Юлий Григорьевич, не надо. Нам далеко ехать.

Паша не стеснялся в выражениях: скоро час, как он встречал и провожал поезда. В спортивной сумке через плечо лежали восемь бутылок «Алабашлы». Я незаметно сосчитал свою мелочь и широкий жестом взял такси до означенного подъезда. От метро далеко — сами все равно не найдем.

Никого. Уже или еще? Ведь уже семь…

Паша понаблюдал за нашими чечеточно-морзяночными упражнениями и с видом триумфатора вытащил из кармана ключ. За этим должна была последовать попытка взлома типовой советской квартиры. Мы с Игорем замерли.

Через несколько секунд пробка шлепнулась на пол.

Лампочку под потолком вывернули задолго до нашего прихода.

Мы распили портвейн из горла и на ощупь.

Подруги появились в половине восьмого.

Уродство хозяйки квартиры не просто бросалось в глаза — оно фосфорицировало. Маленькая, коренастая, с поросячьими глазками на широком плоском (даже не плоском — вогнутом) лице. Монстр-недомерок Зоя. Из Кайнозоя.

Скрипнула дверь. Щелкнул выключатель. Мы снова вздрогнули.

У Вали явно не хватало волос и многих передних зубов.

Маша мало изменилась, разве что похудела.

Девочки выгрузили нехитрую закуску и конфисковали пойло. Я незаметно выскользнул из кухни.

А ничего квартирка. Санузел, коридорчик, спаленка. В большой комнате — детская кроватка. В кроватке спала маленькая девочка, как две капли воды похожая на Зою.

Мальчики без лишнего шума оттеснили меня в угол.

— Все шутишь, сука? — прошипел Паша.

Я инстинктивно прикрыл самое уязвимое место своим новым пластиковым «дипломатом». Правая рука скользнула в карман брюк и нащупала швейцарский перочинный нож.

Игорь крепко сжал мое запястье. Интересно, что они сейчас сделают — комиссаротомию или генесекцию?

— Ты смотри, он еще и с перышком!

— Тогда точно замочим. Прямо здесь.

Это несерьезно. Выпускают пары.

— Все готово, — в дверях стояла Маша.

За столом Игорь развлекал честную компанию трупными историями.

В одной из московских больниц надо было отвезти в морг труп.

Грузовой лифт не работал, и санитары решили воспользоваться пассажирским.

Привязали свой груз к носилкам, носилки прислонили к стенке. Самим места не хватило. Нажали кнопку и помчались вниз по лестнице. Благо ехать было недалеко — третий этаж.

Лифт пришел первым и вытряхнул свое содержимое на толпу ни о чем не подозревающих посетителей.

1943 год. В военном госпитале умер раненый боец. В морге не топят — труп одеревенел. Вскрывать невозможно. Чтобы отогреть, сторожиха отнесла труп домой — жила поблизости. Там приставила к печке, а сама принялась за уборку. Да так увлеклась, что о трупе позабыла и, протирая у печки, ненароком толкнула его «гудком». Размокшее тело упало на нее сзади, мертвые руки легли на плечи. «Ой!»

Их и похоронили рядом.

Ясным зимним утром в прекрасном расположении духа доктор спешит на работу. У «приемника» — большой искрящийся на солнце сугроб, из которого в разные стороны торчат голые пятки. Пригоршня за пригоршней доктор начинает разгребать снег.

Подходят люди, кто-то приносит лопату. Глазам потенциальных понятых предстает обледеневший труп с повязкой на бритом черепе. Оказывается, вчера нейрохирурги оперировали по экстренной, после чего сдали «перевозке».

Санитары божатся: «Мы до самого корпуса везли и на койку скинули. Век воли не видать!»

Очень хотелось спать.

— Раз-збудите через часок. Б-буквально часок, — и пристроился неподалеку от детской кроватки, захватив с вешалки чье-то пальто вместо матраса.

Очнулся я от нарастающей эрекции. Кто-то шумно сосал мой член. «Посредственно. Весьма посредственно… Но сам факт! Машка-то растет прямо на глазах!»

Получив желаемый результат, от моего лобка отделилась круглая голова с расплющенным носом. Дальнейшее происходило против моей воли и без моего участия. Подергавшись минут пять, Зоя хрюкнула и отползла в сторону.

На большой кровати тоже вошкались. Я встал.

Ванна наполнилась до краев. Горячая вода переливалась на пол. На полу в клубах пара и семейных трусах сидел Игорь и пытался усмирить потоп с помощью дырявой мыльницы. Я перекрыл кран и выдернул затычку.

— Ты что?

Игорь поднял на меня большие коровьи глаза, затуманенные романтикой дальних странствии, коньяком, портвейном и неурядицами семейной жизни:

— В днище течь, — и начал заваливаться на бок.

Я обхватил грузное тело, с горем пополам поставил его на ноги и сволок в безопасное место.

Маша мирно спала на краю раскладного дивана. Игорь распрощался с мокрым бельем и довольно метко плюхнулся рядом, Я вернулся в ванную, выудил из ящика грязные простыни и просушил ими пол. После чего удалил дурно пахнущие следы на брюках и допил остатки «Алабашлы».

На душе было хреново. Я забрал со стола чей-то «Беломор», обулся и, не закрыв за собой дверь, ушел в ночь.

Над пустырем плыл грязный туман. К горлу подкатила тошнота.

Я забрел на неидентифицированную помойку и между мусорными бачками выразил свое отношение к окружающей действительности, после чего поплелся на «Кунцевскую». Времени у меня было хоть отбавляй. Больше, чем денег, во всяком случае. На обледеневшей скамейке дождался открытия метро, доехал до «Динамо», разбудил дежурную бригаду «неотложки» и взял ключи от четвертого подъезда.

Спустился в подвал и на той же узкой банкетке забылся беспокойным сном, пытаясь как можно дальше отодвинуться от холодной стенки и в то же время не упасть на холодный пол. Хоть и сказал мудрец, что простатит бывает не от холодных камней, а от горячих женщин.

* * *

На первом этаже Минздрава Союза, что в Рахмановском, у дверей означенного кабинета собралась толпа внушительных размеров. Особняком держались куафюрные мальчики и кутюрные девочки.

Я незамётно скосил глаза на свои польские брюки неопределенного цвета и видавший виды индийский свитер. Вроде ничего. Все функционально.

Ко мне подошел Покрохин, с которым мы вместе учились в ординатуре, после чего наши пути не пересекались.

Недавно Ростислав Альбертович забросил свой «диссер» и перевелся на кафедру ассистентом без степени. В этом качестве он и помогал Нелли Алиевне составлять списки претендентов. А теперь нервно делился информацией.

Много, очень много знакомых фамилий. Детки.

Я узнал об экзамене две недели тому назад — можно сказать, случайно. Испросил высочайшего соизволения. Шефиня пожала плечами. «Дерзай.

Ученого из тебя все равно не получится».

Кандидатуру Рафика отклонили сразу. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день. Все коллекционные коньяки и марочные вина коту под хвост.

* * *

Меня разбудила Гена Молотило. Ранняя пташка. Вернее, ночная бабочка. Хотя нет — денег не берет. Просто перетрахала всю Боткинскую вместе с окрестностями. Наглядный пример «горячей женщины». Вот почему против Лены я держу круговую оборону. Последняя неприступная крепость мужского пола в радиусе километра.

На этот раз обошлось без привычного заигрывания. Сегодня отделение хоронит Лилю Давидовну.

Прошлой осенью у Рафецкой обнаружили рак яичников. Как часто бывает с нами, сапожниками, обнаружили слишком поздно. Разрезали, посмотрели, зашили. Сделали вид, что удалили, а она не поверила. Но держалась стойко, даже на работу вышла. Потом — химиотерапия…

Умирать Лиля Давыдовна выписалась домой. От услуг ГБО и прочих «блатных» агонариев отказалась. Последние недели — самые страшные — у нее жила Марычевская. Кормила, поила, колола наркотики.

Я ни разу не навестил Рафецкую — ни в гинекологии, ни в Онкоцентре. Попытки приободрить (и приободриться), натужные улыбки и дебильные шутки проходят только с дураками. Лиля не относилась к этой категории.

При мне больница успела похоронить заведующего кафедрой хирургии ЦИУ И.Б. Розалева, врача I4-й «хирургии» Хоршенкова и зав. «урологией» Кострова. Умирали они долго и мучительно. Я тщательно избегал их мучений. Что толку? Диагнозы разные, а исход один. Известен заранее. Уже ничем не поможешь.

Все плановые операции на сегодня отменили.

Толстая, добрая и простая анестезистка Карина Соколова принесла двести граммов неразбавленного. Юлик, Фас, я и Карина удалились в аудиторию. Распили за колонной, закусили сливочными «батончиками».

Напротив Дуровского кабинета соорудили помост из столов. На том самом роковом месте, где пролилась армянская кровь. Роковом для Баграмяна, Рафецкой уже все равно.

Привезли гроб. Лиля не любила прощаний в актовом зале и просила отслужить гражданскую панихиду в родном отделении, где проработала больше четверти века. Куда не часто наведываются «морды из Белого дома».

Люди все подходили — хирурги из «торакального» — соратники, — из 15-о, 16-о, «лорики», травматологи, гинекологи, урологи, невропатологи, кардиологи, гематологи…

Начались речи. Хорошие речи. Правдивые ли? Не знаю. Что они знают о ней? Что мы вообще знаем друг о друге? И что допустимо говорить о покойниках? De mortuis[25]…

Лиля была резкой бабой. Временами вздорной. На мой взгляд, чересчур прямой и правильной до абсурда. Помнится, незадолго до Пашиного прихода в 15-ю «хирургию» она вздрючила меня за короткие записи в историях болезни: «Не по форме». Какая уж тут форма — разгрести бы этот завал! Лиля критиковала самодеятельность: нельзя резать пластиковые капельницы на желудочные зонды (и потом обжигать концы зажигалкой), ведь на капельницах не написано «для введения в желудок». А если нет таких, где написано? Отсюда — прошлогодняя выставка.

Не питая нежных чувств к администрации, а тем более иллюзий о справедливости их суда, Лиля тем не менее писала рапорты на разгильдяев и хамов. Призывала к порядку. Какому порядку!?

Молодежь ее боготворила. Не залезая в официозную педагогику, Лиля учила интернов и ординаторов. Спокойно, грамотно, обстоятельно. Не отпускала от себя учеников, пока они не усвоят все уроки. И училась сама. Не стеснялась спрашивать коллег, даже если коллеги были в два раза младше ее.

Полтора месяца ходила в операционную к Таньке Сомаковой — осваивала эпидуральную анестезию. Не пропустила ни одного заседания ВНОАР[26].

Наркозы не «давала», не «отпускала», а проводила. Не умывала руки после отгрузки пациента в палату — сама писала послеоперационные назначения и строго следила, как они выполняются. Если была свободна, никогда и никому не отказывала в помощи. Ходила от стола к столу, подстраховывая неоперившихся птенцов. И помогала — советом или элементарной сменой руки.

Кстати, про смену руки: в медицине частенько манипуляция, над которой безуспешно бьется один врач, в руках другого проходит, как по маслу. И это далеко не всегда связано с разницей в опыте и квалификации.

Лиля не любила глупых шуток. На своем первом году ординатуры в «день дураков» я нашел ее на кафедре. Срывающимся голосом умолил срочно бежать в операционную 14-о корпуса: дескать, с больным плохо, не могу разобраться. Прибежала и обнаружила веселую компанию молодых докторов вкупе с симпатизировавшими им медсестрами. Естественно, никакого больного.

На следующий день, то есть второго апреля, мне поручили скалывать лед у четвертого подъезда. Ломом.

Лиля бесилась, когда слышала мои афоризмы типа «смерть под наркозом — легкая смерть», но юмор понимала. Скомпилировала и представила в наглядной форме одиннадцать заповедей анестезиолога. Плакат изготовили мы с Борей Мамчиным. Заповеди — от простых («не резвись в начале наркоза, тебе еще предстоит его закончить») до сложных («не верь хирургу, когда он убеждает тебя, что орган, на котором планируется вмешательство, единственный в организме») — напоминали новичкам о тонкостях взаимоотношений с коллегами, больными и их родственниками, о неблагодарности нашей незаменимой профессии.

Нет, Лиля Давыдовна прожила свои полвека по Заповедям — не шуточным, а настоящим.

На глаза навернулись слезы. Я протиснулся к выходу и закурил.

Помянули Лилю в стоячем кафе неподалеку. Мероприятие организовал Львов — он лично знает директора. Хорошо, что организовал. В однокомнатной квартире Лили Давыдовны такую ораву не разместить.

* * *

Первыми запускали деток. Выходили они через пять-десять минут, в улыбке сияя белоснежными зубами. Когда же я, наконец, соберусь к стоматологу снять камни?

Конкуренты из «солнечных» республик бегали за «Пепси» и «Фантой», рвали из рук испуганных секретарш подносы с кофе.

Я познакомился с двумя симпатичными ребятами — Костей из Новосибирска и Андреем из «Филатовки».

* * *

Знакомиться в городском транспорте — только время терять.

Так говорил Паша. Но Паша не Заратустра. И что прикажете делать, если она мне понравилась? Да и транспорт не городской, а пригородный.

Толпа, штурмующая 338-й, на остановке «Объединение», прижала меня к девушке. Моего роста, длинные темно-русые волосы, большие зеленые глаза.

Лицо, на которое хочется смотреть и смотреть. Я смотрел… Осязая маленькую твердую грудь, плоский живот и мускулистые бедра.

Девушка ответила мне искристым взглядом и улыбнулась.

Автобус плавно затормозил. Плавно тормозят только на конечных остановках. Кажется, 338-й собирается побить рекорд скорости в классе «ЛИАЗ».

Я пропустил Ее и еще трех пассажиров вперед.

До самого поезда соблюдал дистанцию.

В вагоне мы «случайно» оказались рядом.

— Девушка, извините. Мне ужасно неудобно вас беспокоить, — я осторожно подбирал слова, ведь закадрить такую лапу — один шанс из тысячи, — Вы не подумайте, я не какой-нибудь маньяк… Хотя, наверное, с вами часто заговаривают незнакомые мужчины. Что неудивительно и, наверное, утомительно.

Признаюсь, я сам против случайных знакомств. Считаю это дурным тоном…

Девушка открыла ротик, чтобы метнуть фразу вроде «А че тада лезешь?»

— …и никогда бы не начал подобного разговора, но это, — я понизил голос до шепота, — Просто возмутительно. Возможно, окружавшие не обратили внимания…

Девушка проверила пуговицы на блузке и одернула юбку.

— …но я три года езжу 338-м, а встретил вас только сегодня.

По легким теням, оттенявшим красивые глаза, и дежурной сумочке (видимо, со сменными трусиками и презервативами) я понял, что прекрасная незнакомка базируется не в Балашихе.

Разговор завязался. В прошлом году Лена окончила МЭИ, работает в конторе неизвестного предназначения рядом с Университетом. На вопрос о семейном положении я не получил вразумительного ответа.

Скрючившись в неудобных позах, мимо пронеслись бронзовые представители революционного класса и примкнувших к нему прослоек. Ничего страшного — пересяду на «Киевской».

Надежная телефонная связь есть ключевой компонент потенциальной половой связи. Кажется, Лена тоже это понимает. Но «домашнего телефона нет», рабочий давать не хочет. Маневрирует.

Я снова и снова разворачивал милую беседу в нужное русло.

Атаковал под разными углами. Исчерпал лимит красноречия и времени и даже запаниковал. В последнюю секунду Лена оставила номер московской подруги Иды, у которой часто бывает.

На следующий день я позвонил подруге.

Да, Лена ночевала, но утром уехала. Когда появится в следующий раз, неизвестно.

— А где ее можно найти? Понимаете, это очень срочно!

Не знаю, что на меня нашло. Наверное, я просто взял след.

Через полчаса мое левое ухо отваливалось от прижатой к нему трубки, указательный палец раздулся, как баклажан, и гудел, как телеграфный провод. В шариковой ручке закончилась паста. И все-таки я разыскал ее — у знакомых знакомого знакомой знакомых.

Лена без колебаний согласилась встретиться, но ее не заинтересовала перспектива посещения Манежа, Консерватории или синематографа.

То есть она уважает постимпрессионизм, органную музыку и авангардные франко-итальянские фильмы, но всему вышеперечисленному предпочитает поход в хороший ресторан. Кстати, Ида придерживается того же мнения.

Я знаю, что в столице много ресторанов, но не ходок-с и потому нуждался в консультации специалиста.

Из моих знакомых только Аркаша Посат может гарантированно разрешить подобную проблему. Аркаша — врач кардиологической бригады второй подстанции «скорой помощи». Кардиологию знает как Бог. Не как Никанорыч. Посему клиентура у Посата поскромнее: простые советские швейцары, бармены и официанты.

Иначе говоря, нужные люди.

С Аркашей меня познакомил Юлик. Тогда Аркаша хотел подучиться интубации трахеи и прочим манипуляциям.

Сорокалетний кандидат медицинских наук с почти двадцатилетним стажем и учиться?

Юлик разъяснил ситуацию.

Год назад Аркаша чуть не похоронил мать. Внезапная рвота, боли в эпигастрии. С расплывчатым диагнозом «острого живота» Аркаша привез больную в Боткинскую. Пока ждали хирурга, сняли ЭКГ. На пленке трансмуральный[27] инфаркт миокарда. Страшнее, но проще — сын специалист. Определили в «кардиоблок», в уютную двухместную палату.

Первое время Посат дежурил в «кардиореанимации» сутками.

Корректировал назначения, материально и иными способами стимулировал медсестер, таскал передачи. И дело шло на поправку — собирались уже перевести в санаторий на реабилитацию.

Вдруг у самого Аркаши сердце закололо — дурное предчувствие.

Снова остался на ночь.

Мать спит. Рядом мирно пикает электрокардиоскоп, Аркаша тоже задремал… Проснулся от монотонного гудения — на экране прямая линия. Реанимировал родную мать собственными руками. Слава Богу, успешно.

Я возвратил Аркаше уверенность в своих силах. Он в знак благодарности пригласил меня с девушкой (тогда Снежаной) в ресторан. Представил на выбор внушительный список. Я ткнул наугад — попалась «Киргизия».

В «Киргизии» Аркаша вел себя, как завсегдатай. Обновляя заказ, щелкал пальцами, оставшись со мной наедине (со Снежаной кто-то танцевал) рассказал о потайной комнате для интима где-то рядом с кухней. По его словам, очень маленькая и неудобная комната.

Посидели классно. Все были довольны и хороши. С балашихинской электричкой решили не связываться.

Утром я очнулся на жестком кухонном уголке в однокомнатной квартире очередной Аркашиной пассии, которая отсутствовала. Аркаша готовил завтрак и рассказывал о себе. Оказывается, он успел дважды развестись, платил алименты (с официальных доходов) и недавно стал дедом. Но остался молод душой и не брезговал компанией молоденьких женщин, чередуя (или совмещая) долгосрочные отношения с мимолетными увлечениями.

Снежана спала в комнате на единственной имеющейся в наличии кровати (двуспальной).

Аркаша не предложил этому никаких объяснений (правильный ход), а я решил не бить ему морду. В конце концов, Снежана того не стоит. Но ее телефонный номер был вычеркнут из моего блокнота (и жизни).

С тех пор мы с Аркашей неоднократно выпивали вместе.

Когда еще через полчаса мне удалось локализовать Аркашу, я чувствовал себя настоящие детективом. Где-то даже разведчиком. О, бедный Шерлок Холмс! Многострадальный майор Пронин! Как хорошо я вас теперь понимаю!

Аркаша хладнокровно отфильтровал эмоции и безапелляционно заключил: «Арагви». На данный момент Аркаша испытывал некоторые финансовые затруднения, поэтому материальное обеспечение операции легло на хрупкие аспирантские плечи.

В «Арагви» мне не понравилось. Вагонообразный подвал с кавказскими сюжетами по стенам и соответствующей публикой.

Но девочки! Лена — в красном жакете и черной юбке по колено — продолжала набирать баллы по условной шкале Королева-Мальского. Ида попроще, но тоже ничего.

Аркаша заливался соловьем. Начал с истории про бабку, которая вызвала бригаду СМП, чтобы узнать мнение медиков о пригодности котлет из холодильника, купленных в кулинарии за месяц до этого. Потом — о шизике, который регулярно вешался, предварительно вызвав «скорую» и убедившись, что спасители со всем необходимым снаряжением загрузились в лифт. Отпирал дверь, залезал в петлю и отталкивал табурет… В один далеко не прекрасный для него день лифт застрял между этажами.

Девушки слушали внимательно. Рассматривая нас, как зоолог рассматривает редкую жабу.

Я углубился в дегустацию. Аркаша все понял и сменил тему.

Рассказал о том, как мужик мучился животом и, ожидая «скорую», вступил в интимную близость с сострадательной супругой — вдруг поможет. Про молодоженов, потерявших презерватив в самом интересном месте. Про инженера, который получил премию за какое-то рацпредложение, купил коньячка, шампусика и отметил с супругой событие. Потом потянуло на интим… В самый интересный момент супруга потеряла сознание. Инженер перетрухал, вызвал «скорую». Оказалось — первый за двадцать лет совместной жизни оргазм.

Вспомнились Боткинские гинекологи, выезжавшие в подшефный колхоз, рассказывали про доярку, которая в ответ на вопрос о применяемых ею методах контрацепции гордо ответила: «Я не кончаю».

Девушки переглянулись и закурили. Я представил, каково людям, не знакомым с нашей спецификой, слушать эту скабрезную ахинею.

А двух бутылок как не бывало. И ресторан закрывается.

Решили продолжить веселье в Коньково, где без отеческого присмотра (родители в загранкомандировке) проживает Ида.

Аркаша засунул в портфель початую бутылку «Белого аиста» и отчитал официанта за никудышное обслуживание. Распорядился оставить его без чаевых. Потом, пошатываясь, подошел к своей «ладе» и погладил пыльный капот.

Аркаша — мастер спорта по ралли. Однажды, когда они с друзьями квасили на даче, прибежал сосед: «Помогите, с женой плохо!» Оказалась нарушенная внематочная беременность с большой внутренней кровопотерей. Пока Аркаша и частично парализованный страхом муж тащили потерпевшую в машину, друзья откинули спинку правого сиденья и соорудили из одеял довольно удобное ложе с приподнятым ножным концом. Раллист хлопнул дверью и как был — датый — помчал в Москву на максимальной скорости.

Местонахождение и котировку большинства столичных лечебных учреждений, равно как и наикратчайшую дорогу к ним, Аркаша знает наизусть. По дороге увязались менты. Петляя переулками и дворами, Аркаша оторвался от погони и сдал больную вместе с ее бледно-зеленым мужем с рук на руки.

Когда вернулся из приемника, у «Лады» уже выставили дозор. «Ваша?» — «В первый раз вижу», а сам к метро. Потом на дом прислали какую-то бумажку. Но машину не тронули.

О своем подвиге Аркаша поведал девушкам в такси.

На кухне мы нашли полбуханки черного хлеба и полпалки копченой колбасы.

Лена и Ида сменили парадную форму на домашние (но также очень соблазнительные) халатики.

Через полчаса кто-то зевнул. Лена ушла стелиться в гостиную.

Памятуя о безобразной выходке Марьяны у Старгородского (ох уж эта женская солидарность!), я подождал минут пять и бесшумно выскользнул из кухни.

Лена не спала. Она потеснилась и ответила поцелуем на поцелуй. Чем все и ограничилось.

Туалет ее состоял из микроскопических трусиков, которые показались мне преградой посерьезней линии Мажино. Самые интимные ласки, самые нежные слова не привели меня к желаемому, вехополагающему и наивысшему с точки зрения самца, результату. Sine qua non[28] любви.

— Олег, ну пожалуйста! Давай поспим хотя бы несколько часов.

И тебе, и мне завтра… нет, уже сегодня на работу.

— Но почему?

Она приподнялась на локте и провела рукой по моим волосам.

— Ты что, обиделся? Какой ты смешной! Мы знакомы всего несколько часов. В общей сложности. Куда спешить?

— Тогда надо было положить меня вместе с Аркашей.

— Я не привыкла вмешиваться в личную жизнь своих подруг. К тому же я не хочу спать с Идой.

— А с кем ты хочешь спать?

— С тобой. Но только спать. Когда захочу чего-нибудь еще, ты первый об этом узнаешь.

Утром пары собрались на кухне. Я несчастный, Аркаша злой — тоже пролетел, Ида с похмела. Лена слегка подкрасилась и выглядела свеженькой, как огурчик.

Остаток дня я ходил, как контуженный. Конечно, много принял накануне, спал часа четыре… Но раньше такие комбинации были мне по плечу. По плечу или по какому другому месту, дело не в этом. Все дело в Лене. Как много нужно женщине, чтобы привлечь к себе внимание, и как мало ей нужно, чтобы приковать его намертво.

* * *

«Золотая» молодежь скучковалась в сторонке и шумно делилась впечатлениями.

— Да все то же. Начал с физиологии, фармакологии.

Институтская программа, примитив. Как будто здесь школьники собрались…

Что верно, то верно. Не школьники. В массе своей детки пошли по стопам родителей. «Крутили» науку в элитных заведениях типа ВНЦХ, Института трансплантации и Онкоцентра. Большинство уже защитились.

— Но глубоко копает! Естественно, я перевел разговор, — на аудиторию посыпались «фракции выброса», «индексы работы правого желудочка»[29] и тому подобные малоприменимые к советской действительности термины, — Кажется, произвело впечатление.

Костя тронул меня за рукав.

— Моя очередь.

Настала очередь простых тружеников клинка. Я хлопнул его по плечу.

— Ни пуха, ни хера!

* * *

Я бредил Леной. Несколько раз встречал с работы, выгуливал по Фрунзенской набережной, провожал до ее безобразного общежития, куда посторонних не пускают. Мы целомудренно чмокали друг друга в щечку и расходились. На предложения заехать ко мне на рюмку чая девушка отказывалась, ссылаясь на занятость.

В один весенний теплый вечер Лена позвонила мне домой.

— Чем занимаешься?

— Скучаю. Жду встречи. Скажи честно, когда у тебя найдется для меня время?

— Возможно сегодня.

— Правда? Здорово! Я встречу тебя на «Щелковской».

— Я не знаю, во сколько освобожусь. Сейчас на свадьбе у подруги. Ничего, сама доберусь. Объясни, как проехать.

— Где гуляете?

Она назвала неизвестное мне кафе на окраине Москвы.

— Как ты поедешь одна в такую позднеть? Перезвони перед выходом, мне собираться пять минут.

— Не переживай, тут целая компания в твою сторону. Проводят.

— Ну пожалуйста!

Долгая пауза.

— Ладно. Перезвоню.

Я пропылесосил ковер и мягкую мебель, протер свежевставленные стекла, вымыл пол, прогладил брюки и свежую рубашку. В холодильнике негусто, но для перфекционизма не осталось больше сил. Цитируя Пашу: «Что-нибудь да будет, как-нибудь да будет. Никогда так не было, чтоб никак не было». Наверное, Паша сам кого-нибудь цитирует, причем неточно.

Терпеть не могу ждать и догонять. Через дорогу от моей двенадцатиэтажки находится премилый винный магазин, где всегда в наличии вполне съедобный портвейн.

Тикали настенные часы. Черствел хлеб. Зеленела вареная колбаса. Бычки уже не умещались в пепельнице. Один за другим от сердца отрывались куски и падали на бумагу.

С двенадцатым ударом я отложил ручку и поставил четвертую пустую бутылку под стол. На пол скользнул исчерканный листок.

Лена позвонила на следующее утро.

— Алик, извини, но я не могла тебе позвонить.

— Я ждал.

— Знаю. Милый, хороший, я ничего не могу сейчас тебе объяснить.

— Понятно.

— Ничего тебе непонятно. Но я обещаю. Подожди немного…

Суббота. Таким утром было бы приятно понежится в объятьях Лены. Но, видимо, я не создан для блаженства. В сумку легли средства для поддержания беседы, томик Монтеня, чистый халат и операционная форма.

Прощальным взглядом я окинул вылизанную квартиру и уже в прихожей задержался у телефона.

— Паша, привет.

— Ты что, офуел в такую рань?

— Кто рано встает, тому Бог подает.

— У кого рано встает. А что, ты сегодня выступаешь в роли Господа?

— Есть немного.

— Тогда приезжай. Ну ладно, до встречи. Посплю еще.

Поравнявшись с остановкой, откуда автобус обычно уносит меня к Венере и где он высаживает ее в дни ответных визитов, я пережил минуту душевной слабости. Нет, на сегодня женских штучек мне достаточно!

* * *

Костю обрабатывали больше получаса.

Его не встречали фанфарами и овациями, да он в этом и не нуждался — сразу приступил к «предполетному инструктажу». Андрей засыпал Костю вопросами.

* * *

День выдался жарким. Я ввалился к Паше, поставил дипломат на кухне и отправился в душ.

— Жрать хочется, — донеслось сквозь шум воды.

— Открой «дипломат», там колбаса, сыр и банка варенья, — время от времени и мои предки радовали сына домашними заготовками, — Код три «шестерки».

— Антихрист фуев.

— Сам такой. Хлеб-то у тебя есть?

— Помоешься, сходишь.

— Не хами гостю.

— Ща у меня гость получит… «четвертной» на две бутылки коньяка.

Неужели осталось от аванса?

— Все свое ношу с собой.

Паша щелкнул замками и присвистнул.

— Так что топай сам.

— Откуда это?

— Бог послал.

На счет Бога я покривил душой: бутылка голландского ликера была украдена из отцовского бара, пузырь шотландского виски подарен шведскими фирмачами, с которыми я терся на выставке «Медицина-90». Сделал вид, что заинтересовался ненужным мне (и наверняка слишком дорогим с точки зрения Минздрава) флоуметром.

Паша сервировал стол в большой комнате (то есть в собственной спальне). И грамотно сервировал! Распахнул балконную дверь.

Жухла листва. Лениво чирикали подвяленные птички. Мы пили холодный «Кон-Тики» и беседовали о женщинах.

— …давай перечислим их мотивы. Одним нужны деньги или то, что обычно покупают за деньги. Другие рассчитывают на брак. Третьих интересует физическая сторона вопроса. Приятно. Четвертым не приятно, но признаться в этом стыдно — все вокруг е*утся.

— Согласен, — подхватил я, — Первые куклы, вторые молоденькие девочки — в общем, честных правил. Третьи середнячки по внешним или возрастным параметрам. Самая благодатная категория…

— Так обычно говорят о почве.

— В которую роняют семя. Поясню свою мысль. Возьмем два полюса: красоток типа «кто таких е*ет» и страшилищ. Первые считают, что сам факт обладания красивым телом делает мужчину счастливым. Лежат, как бревна. На страшных не встанет. Между этими полюсами середнячки.

Большинство. Не производят отталкивающего впечатления и осознают, что секс — не просто палку в дырку. Работают над техникой. Не избалованы мужским вниманием. Благодарны. Дешевы.

— Дешевле.

— Пардон. Все относительно.

— Это точно. Кто-то ограничивается «мерзавчиком» в подворотне, а кто-то ведет бабу сразу в кабак.

— Не бабу…

— Извините, пожалуйста. А когда денежки кончатся, что скажет твоя королева? «Пошел на фуй, нищий доктор!» Дело, конечно, твое, но я бы заканчивал так, как ты начинаешь. Лучше шикануть под занавес, чтоб потом вспоминала.

— Какой занавес? Еще не дали первый звонок.

— Ты что, даже не спал с ней?

— Спать-то спал. На одной кровати.

Паша недоумевающе покачал головой.

— Не узнаю былого Мальского. Что с тобой? Ведь у тебя были бабы. Поменьше, конечно, чем у Соломона, но все-таки… С ними ты вел себя адекватно. Она что, целочка?

— Да нет…

— Уже лучше. Среди целочек попадаются такие экземпляры… У нас на потоке одна трахалась с двумя приятелями. Попеременно и одновременно. Но только в рот и в попу. Потом пригласила обоих на свадьбу. Все были счастливы.

Особенно муж — после первой брачной ночи.

— Венера рассказывала…

— Это лаборантка из твоего родного города?

— Да. В десятом классе она решила отдаться доктору-гинекологу. Доктор был человек восточный, понимал суть проблемы.

Сначала обследовал. «Отверстие большое, — говорит, — Края эластичные. Потихоньку растянем». И растягивал дня три, пока ей не надоело. Сама подмахнула…

— Я начинаю тебе завидовать.

Я и сам снова захотел повидаться с Венерой. Жаль, что в ее коммуналке нет телефона.

— Еще у ее подруги приключилась аналогичная ситуация. С той лишь разницей, что подруга армянка, назревает свадьба, а дефлоратор и жених, как в том анекдоте, два разных человека. Надо что-то предпринимать. Любовник предлагает наложить шов, договорился на определенный день, а она не пришла.

Встречает ее через месяц. «Ты еще жива?» — «Да все нормально». Оказывается, незадолго до официального «пуска в эксплуатацию» семья жениха нанесла визит семье невесты. Родители оставили молодых за кофием и старыми альбомами, а сами отправились погулять. Обжимания, поцелуйчики… Раздел, ввел на полсантиметра.

Вырвалась, убежала. Нашел ее в ванной — плачет, «кровь» отмывает. Вода из крана Ниагарой. «Ты меня открыл! Что теперь делать?» — «Ну что ты, успокойся. Так и так скоро ломать».

— До какого маразма люди доходят! Перверты! У нас в хирургии Сережка работает — так однажды нарвался на мастурбантку. На каком-то слете туристической песни — увлекается этим делом — в палатке приласкал одну туристку. Хотел уже засадить, а она руку в п***у чуть не по локоть засунула, дрочит. Аж глаза закатила… Второй лишний!

— Еще когда санитарил в Балашихе, видел злостную онанистку — показали по знакомству. Подобрала «скорая» у самой больницы. Сидела на бордюре, стонала. Хирург, естественно, сразу давай щупать живот — вроде спокойный. «Мочилась?» — «Нет» — «Спустить мочу». Попробовали — не получается. Меняли руки, катетеры, глицерины, вазелины — без маза. Баба лежит спокойно, никакого протеста. Потом сама поссала. «Спасибо». И ушла бы — случайно подвернулся врач из роддома. В администрацию приезжал. Узнал ее — навещала их неделю назад. С той же проблемой. Тогда уже заинтересовались по-настоящему. Проверили сумочку и нашли пар двадцать трусов. В одном отделении чистые, в другом использованные — в фурацилине, смазке. Прочесывала, сучка, все подмосковные стационары. По очереди. О своих анатомических особенностях узнала, когда беременная была.

Тогда же первый раз кончила. А так ничего, симпатичная…

— Сколько хорошего материала пропадает! А лесбиянки…

— Эх, бля, — я отнес на кухню пустую бутылку и вытащил «литруху». Паша махнул рукой.

— Не надо. Завтра с утра на тренировку. Возьмешь чего-нибудь помельче. Деньги есть?

— А то!

— Заодно сигарет купишь. Все равно твоя очередь идти. В чемодане лежал блок «Ротманс Интернэшнл» — Лена просила для Иды. Лучше промолчать.

Когда я вернулся, на тарелке лежали два неизвестно откуда взявшихся яйца.

— Не шибко налегай. Нам на двоих.

— Последние?

— Тут все последнее. Кстати, мы не обсудили последнюю категорию баб.

— Напомни какую.

— Е**я из принципа.

— У меня таких не было.

— «У вас на стройке несчастные случаи были? Будут!» Так вот, про Наталью Васильевну. Ну та, с мамой-астматичкой и вечно прикрытыми сиськами.

— А-а-а.

— И знаешь, чем все закончилось? Звонит мне недавно: «Маме плохо». Съездил. Ничего нового. Закономерный финал очень печальной и не менее старой оперы. Строфантин, АТФ — все прописано. Через неделю померла. За эту неделю дочка меня затрахала. «Может, еще что-нибудь назначить?» Назначай — не назначай… Короче, несколько раз вызывала «скорую». Приезжали разные, но больше всего понравился один. Бородатый, внимательный, обходительный. Объяснил, что сердцу трудно биться в слое жира — ожирело оно. Потом съел тарелку супа и забрал две пачки сигарет. Работы много, в «табачку» заехать некогда.

— Дура.

— Не дура, а типичная представительница… На прошлом дежурстве привезли мужика с напряженным пневмотораксом. Пришел с работы — ужин не готов. Начал разбираться — помешал жене досмотреть очередную «Изауру». И еще встрял в самый неподходящий момент сто восемьдесят пятого сексуально-рабовладельческого кризиса. Представляешь, ножом пырнула!

— Физики-шизики и химики-органики.

— Твои еби-граммы неуместны. Простые советские люди.

Наверное, Паша прав. Мы живем в больном мире и сами больны.

— Помнишь Кунцево?

— Никто не забыт и ничто не забыто. И что же Кунцево?

Разрушено землетрясением?

Я рассказал Игореву легенду о СПИДе.

— Идиот! Карантины, дежурства, стихийные бедствия — все это проверяется элементарно, набери только номер. Не пять раз, так пятьдесят пять.

Если очень нужно. Обязательно попадешь на чужого, который не в курсе. В конце концов, можно приехать лично.

С Гошей так и случилось. Жена ему не шибко доверяла и однажды, устав от привычного телефонного блуждания по корпусам, приехала лично.

Из «приемника» позвонила по местному. «Где?» — «В гинекологии». А дежурство было всамделишным и в самом деле тяжелым. На этот раз Гошу, как «своего» анестезиолога, вызвали к молодой девке в «процедурку» на коллапс. Не смертельно, но требует определенных мероприятий. В первую очередь — приподнять ноги больной для улучшения венозного возврата к сердцу. Стула под рукой не оказалось, и Гоша использовал в качестве опоры свое левое бедро.

Когда вошла заранее разъяренная супруга, он расстегивал верхние пуговицы фланелевого халатика, облегчая девице вдох. Представляете сценку?

И это еще цветочки. Хуже всего несогласованная отсебятина.

Когда младший и средний медперсонал по собственной инициативе охраняет двойную жизнь эскулапа. «Он там-то, там-то, там-то». А он, ни о чем ни подозревая, едет домой. И отпирает дверь посреди очередной «консультации».

— Нам хорошо рассуждать. Ни жен, ни проблем с квартирой.

Другим приходится отрываться где попало.

Паша помрачнел.

— Каждый сам создает себе проблемы. Это не так уж здорово — приходить в пустую квартиру и ложиться в холодную постель.

— Спасибо, что открыл мне глаза.

— И что же было дальше?

— На следующий день жена звонит Игорю на работу: «Карантин отменяется. Приезжай, какой есть — инфицированный, неинфицированный. Рискнем».

— Трогательный пример жертвенного отношения к супружескому долгу.

Я поражаюсь Пашиному цинизму и способности связывать слова в красивые фразы, несмотря на состояние приличного алкогольного опьянения.

— И чем же все закончилось?

— Пока искали мужа, жена успела поделиться ихней семейной бедой со «старшей». Та разболтала сестрам. Сестры устроили комедию — обходят Игоря стороной.

— Кажется, история с твоим французиком повторяется.

— История вообще повторяется…

— Когда с тобой, как трагедия, когда с другими, как фарс.

— Ты какой-то агрессивный. Пойдем-ка лучше прогуляемся.

Ближайшее подходящее для прогулок место — детский парк рядом с кинотеатром «Гавана». Когда троллейбус поравнялся с винным магазином напротив «Сатирикона», мы синхронно заметили небольшую очередь.

Говорят, что очереди — родимые пятна социализма. Называйте, как хотите, но очередь перед винным магазином — точнейший индикатор спроса и предложения, а точнее, их соответствия. Отсутствие очереди так же плохо, как и длиннющий хвост. Паша катапультировался, я следом.

Через несколько минут с заднего хода за умеренное, почти символическое вознаграждение нам вынесли два «портвейна».

В детском парке детей не наблюдалось.

Мы нашли тихую аллейку и уже допивали первую бутылку (даже стакан взял — предвидел, зараза), когда на противоположный край скамейки подсела дама лет тридцати пяти. Поглядывает в нашу сторону с явно корыстными намерениями.

Но с «куклами» (первая категория по Пашиной классификации) близко не лежала.

Столкновения теории с практикой обычно заканчиваются плачевно. Для теории.

Паша предложил даме «портвейна». Дама сначала отказалась.

После второй у нее развязался язык.

Медсестра из «Бакулевки» («Встреча медиков! Случайная! Как трогательно! В этом видится перст судьбы!»), разведена, дочери семнадцать лет (что же ты ее с собой не прихватила?). Спиртные напитки под открытым небом с незнакомыми мужчинами распивает впервые (ха-ха!).

— Зачем же под открытым небом?

Последовало приглашение и душераздирающий рассказ о мясе в морозилке.

Дальнейшее помню смутно. Очнулся на диване в большой комнате. Паша спал на ковре.

— Паш, ты живой?

— А-а? — он сел.

— Че было?

— «Че было?» Приволок тебя в коме один-два[30]. Потрахались на ковре.

— С ней?

— Ну не с тобой же!

— А че на ковре?

— А ты всегда поперек кровати ложишься?

Кстати, на ковре неплохо. Никогда раньше не пробовал.

— Где она?

— Ушла. И телефон не оставила. Не надо было нажираться, и тебе бы обломилось.

— Тьфу! Зовут-то как?

— Не спросил.

Я осторожно спустил ноги с дивана. Конечности словно ватные.

— Что сегодня на ужин (есть не хотелось)?

Паша махнул в сторону двух открытых ампул на тумбочке.

— Напильником отпилил, — пилочки для ампул маленькие, вечно теряются.

— Спасибо за заботу.

— Не за что. Могу предложить только диазепам. Рогипнол в больнице закончился, — он вытряхнул свою порцию в кружку.

Рогипнол посильнее — сон без сновидений до утра гарантирован. Но, как говорится, на безрыбье и сам…

— А если серьезно, — Паша прихлебнул из кружки и поморщился, — Когда во Вселенной закончатся все транки[31], я, наверное, повешусь.

— Зачем же вешаться? Набери павулона с кетамином[32] в один шприц — приятно и быстро. А, главное, надежно.

Сознание вернулось ко мне сразу, целиком и полностью. Как будто королевич Елисей поцеловал невесту в сахарные уста и… Я резко сел в кровати. Ни один хрустальный гроб этого бы не выдержал.

Почему я здесь? Почему помутился мой разум? Почему память — моя гордость — не зазвонила, не забила во все колокола?

Я безумно хотел видеть Лену. Немедленно.

— Ида, здравствуй. Лена у тебя?

— Здравствуй. Секундочку, — пробасила Ида. Трудно понять, как это вечно недовольное мужеподобное создание затесалось среди подруг моей богини, причем лучших.

— Привет.

— Точнее, спокойной ночи. Ты знаешь, который час?

— Нет.

— Двадцать пять минут двенадцатого.

— Лена, я должен тебя увидеть.

— А я должна спать.

— Но ты же не спишь.

— Собиралась.

— Это очень важно.

После минутной паузы она тяжело вздохнула.

— Ладно, — а дальше холодно и деловито, — У тебя есть полчаса или около того. После двенадцати тебе просто не откроют дверь. До встречи, — и положила трубку.

Застегивая на ходу рубанку, я выудил из «дипломата» виски.

Возможно, таксист просто испугался, увидев бледного лунатика с гротескно вытянутой рукой, в трансе пересекавшего Шереметьевскую улицу. И затормозил.

Через дверь было слышно, как Идины часы, идентичные моим кухонным, пробили двенадцатый раз. Трясущейся рукой я нажал кнопку звонка.

Дверь открыла Лена.

— Алик! Как хорошо, что ты приехал! — и кинулась мне на шею, теплая и пьяненькая.

Однако, какие смены настроения!

Из кухни доносился звон бокалов. Ба, да у нас гости.

Гостем оказался импозантный перс по имени Фарид. Фарид третий год учится в Союзе неизвестно на кого. Неизвестно почему лишился иранского подданства, но на советское пока не решился. Лицо без гражданства.

Лицо без гражданства угощало «Грантом». А ведь у меня в пакете такая же треугольная бутылка! Вот от каких мелочей порою зависит честь нации.

Фарид шутил, рассказывал про Францию, где гостил два месяца у знакомого и, в целом, выступал душой компании. Ида слушала его, раскрыв рот.

Не хватало только тягучей слюны с нижней губы и до пола.

Лена подсела ко мне на колени и всячески ласкалась. Я отвечал те же.

Казалось, Фарид не обращал на наши игры никакого внимания.

Вообще он вел себя по-джентельменски — не залезал Иде под халатик, не тащил в ванную, не смотрел ежеминутно на часы. Вот вам и восточные мужчины. Воспитание-с.

Или непоколебимая уверенность в неизбежности развязки.

Мы с Леной досидели до часу, после чего извинились и предоставили событиям на кухне развиваться своим чередом.

Я понимал, что после всего выпитого за отчетные двадцать четыре часа лучше спокойно смежить вежды. Поэтому пристал к Лене скорее для очистки совести.

— Это абсолютно необходимо?

— Абсолютно.

А как еще я мог ответить?

Лена плавным движением (я скорее почувствовал, чем увидел его в слабом свете ночника) сняла свои символические трусики.

Я выдавил из себя вялую «палку» и расстроился. Не из-за первого блина — он и должен быть комом. Из-за очевидной индифферентности моей девушки. Комом, так комом, какая разница!

Утром Лена проснулась первой и, пока я потягивался в кровати, красилась и подкручивала волосы, напевая что-то из Асмолова. Потом отметилась дома.

После завтрака прояснились наши планы на день. Фарид оставил два билета на японский автосалон.

Лена любит красивые вещи. Красивые и дорогие. А в моей душе чужие вещи и чужие деньги не поднимают высоких волн — только рябь и зыбь. Даже от самых шикарных вещей и самых бешеных денег. Ну, дадут потрогать, может, даже подержать. Все равно рано или поздно придется положить назад. Или пойдешь дальше, как на этой выставке. Вот если бы твое, собственное… Но когда это будет? И будет ли вообще?

Мы бродили среди разноцветных «тачек» последних моделей. С керамическими цилиндрами, искусственным интеллектом на борту и немыслимыми системами безопасности. С полуголыми длинноногими девочками — на капоте, багажнике или у дверцы. Фотомодели и манекенщицы очередного призыва. Кого не фотографируют, а «снимают» — в любое и на любое время.

Лена завидует даже таким. Словами не выражает, но в глазах…

Лично у меня в глазах рябило.

Часа за два до моего возвращения к Паше с полной сумкой «чекушек» заехал знакомый по Лефортовскому моргу. Меня — кислого и готового поделиться своими разочарованиями с кем угодно — усадили за стол. Под столом, рядом с отопительной батареей выстроилась другая, и уже довольно внушительная, батарея пустых бутылок.

— Нет плохого или хорошего опыта. Есть негативный и позитивный, — воскликнул Паша, когда я вкратце рассказал ему содержание предыдущей серии, — Зря, конечно, поил этого араба…

— Перса.

— Один фуй — перса. И его блядь. Не говоря уже о такси. И вообще, ночные прогулки по Москве, — он затянулся «Беломором», — Опасны для вашего здоровья. А постельная самокритика… Отгадай загадку. «Ни в п***у, ни в Красную Армию».

— Ну?

— Импотент с плоскостопием.

— Спасибо, — плоскостопие средней степени у меня имеется.

— А вот еще загадка. «Ни кола, ни двора», — я обиженно молчал, — Импотент без квартиры. А если серьезно… Займись аутотренингом.

Сколько ты на нее уже потратил?

— Надо подумать.

— И думать нечего. Кабак на четверых, пузырь виски… Подарочки были?

— Были.

— Сотни две минимум.

— Где-то так.

— Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь ее е*ать.

Успех гарантирован.

В туалете зашумела вода, и через минуту Стасик вернулся на свой табурет.

Симпатичный парень, не наглый и пить умеет. Представляя его, Паша в шутливой форме сообщил о кооперативной квартире в Строгино и «жигулях», купленных Стасиком на кровные нетрудовые. Без долгов и родительской помощи.

Интересно, Паша никогда не сожалеет о своей врачебной карьере? Девять лет учебы и куча специализаций, мягко выражаясь, ничего ему не дали — по меньшей мере, в материальном плане. А Стасик как санитарил, так и санитарит.

Нет, мой друг никогда ни о чем не сожалеет. «Что толку, все равно уже не исправишь». А как, наверное, хотелось бы! Год перед ординатурой Паша проработал завотделением ГБО на Соколиной горе. На одну барокамеру для санобработки полагается больше трех килограммов чистого спирта в месяц.

В отделении ГБО Боткинской три камеры. Не все функционируют, но вместе с реанимационной палатой литров двенадцать набирается. Умножаем, делим, еще раз умножаем — шестьдесят бутылок водки. Все это изобилие исчезает — резко и без остатка — где-то на уровне старшей сестры Анжелики Семеновны. «Следствие ведут знатоки», да и только. Паша когда-то пожаловался, что дежурить с одинокими сорокалетними сестрами — сплошное наказание. И трахнуть не трахнешь, и спирта не дают — все домой уносят. Мужиков приваживают. Безусловно, они квалифицированно колют вены и насасывают лекарства в шприц, а фигли толку?

Мы сами это делаем не хуже.

Анжелике Семеновне слегка за сорок. Но двенадцать литров!

Либо у ее мужика очень крепкая печень, либо мужиков несколько. Или много подружек с похожими проблемами.

Стасик тоже загадал загадку. Что с ними сегодня?

Назовите единицу советской конвертируемой валюты достоинством около ста долларов. Почему около? В разных городах курс разный. Не въехали? Слово из пяти букв, начинается на «п», кончается на «а» Опять не въехали? Значит, вы никогда не гуляли по улице Горького вечером.

Паша попытался объяснить, как трое мужчин с различными венерическими заболеваниями и двумя презервативами могут по очереди отыметь одну женщину, ничем не обменявшись и ее не наградив. Запутался. Откопал старый блокнот и обгрызенный карандаш. Изобразил графически. Сначала Б на А, потом Б, потом Б на А, вывернутый наизнанку.

Если вы и на этот раз не въехали, просим обращаться к академику Покровскому.

Стасик предложил осмотреть свою квартиру улучшенной планировки в Строгино. Паша с готовностью согласился.

— Но ведь ночные прогулки по Москве…

— Иди на фуй! Я Шварценеггер! Я качок! У меня есть нунчаки.

Они нас голыми руками не возьмут! — он зарылся в куче хлама под столом, — Казанова, Казанова. Зови меня так…

Таксисты продают водку в любое время дня и ночи. Преимущественно ночи. «…мне нравится слово. Ты — моя женщина…»

Симпатичная квартирка. Югославская мебель, польская сантехника. Телефончик поставил вне очереди. Надо списать номер.

Стасик составил нам компанию на две стопки. Потом извинился, и ушел спать — завтра на работу. Победа осталась за мной, что и понятно — у Паши был фальстарт. «…я — твой мужчина. Если надо причину, то это причина».

Утро началось с Пашиной головной боли.

— Я щас сдохну! Мама, почему ты в 59-м не сделала аборт?

Папа, почему ты не удавил меня в колыбели? Нет, с такой головной болью не живут.

— Ребята, — Стасик уже собрался, весь такой свеженький и гладко выбритый.

— Сам затащил фуй знает куда, а теперь бросает.

— Просто захлопните дверь. Только не забудьте.

Паша дежурант. Графика на май не знает, но уверен, что сегодня свободен.

Я позвонил Юлику. В данной ситуации разумнее использовать посредников.

— Доброе утро, Юлии Григорьевич. Мальский беспокоит.

— Если оно доброе…

— Вы не передадите Нелли Алиевне, что меня сегодня не будет?

Трубу прорвало, соседей снизу затопило. Сижу дома, жду сантехников. Не могу дозвониться на кафедру.

— Ладно, передам.

— Спасибо, до-свидания, — Удачной охоты.

Я заварил чай — не очень крепкий, чтоб не блевануть. Нашел в буфете бульонные кубики и развел на два литра.

— Паша, не мне тебя учить. Обычная ликворная гипотензия.

Пили вчера гиперосмолярные растворы, вот мозги и сели на основание черепа.

— Представляешь, какой сейчас разброд по секторам! — он всегда берет шире.

Через час мне удалось вывести Пашу из критического состояния и — потихоньку — на улицу. После долгих расспросов и тщательной ориентировки на местности мы вышли к винному магазину с деморализующей толпой у входа.

Объяснять народу, что тут человек помирает, бесполезно — по утрам всем хреново.

Опять нашлось доброе сердце, правда, сверху попросило больше и пристроилось третьим. Мы глотнули по двести пятьдесят «сухого» и разбежались.

В запруженном потным мясом метро меня посетила агораклаустрофобия[33] Я порывался изъять у Паши ампулу реланиума — «последние патрон» он всегда носит с собой — с тем, чтобы безотлагательно разгрызть ее зубами.

Друг молча боролся со мной, народ молча косился на двух гомосеков.

На улице Горького мы купили картошку и пачку креветок. До позднего вечера пили «портвейн» и закусывали диазепамом. Вареная картошка и креветки сохли на своих тарелках. Оказывается, ни не только не гармонируют с «портвейном», но и совершенно не сочетаются друг с другом.

Посидим часок, поспим парочку. Потом все сначала. Нас посетила Ее Величество Депрессия. Можно сказать, «соображали» на троих.

В промежутках между комами мы перебрасывались короткими фразами и курили.

— Устал зверски. Дежурства, запои, снова дежурства. Просвета не видно.

— Заведи себе нормальную бабу.

— Где ж ее взять?

— А что «покойная»?

— Видимся… На прошлой неделе был у нее на даче.

Потрахались в роще среди ландышей. Романтика!

— Может, она тебя любит?

— Сама подавала на развод.

— Ты не подарок.

— Какой есть.

— Пока есть, потом сопьешься.

— Смотрите, какой правильный! Мое присутствие в этом мире ничего не меняет. Моего отсутствия никто не заметит.

— А родители?

— Ты забыл сестру и деверя. Перечисляй всех, раз уж начал.

— Это ты забыл. Про дочь.

— Спасибо, что напомнил. Дочь ходит в садик. Собирается в Израиль вместе с мамой. Насовсем.

— Ну и езжай вместе с ними.

— Звали… А что мне, православному, там делать?

— А чего тебе, православному, делать здесь?

— Ждать.

— Чего?

— Твоего возвращения из Германии. Приглашение получил?

— Паспорт оформляю.

— Приедешь, расскажешь. Везунчик ты наш. И за что тебя бабы любят?

— А тебе завидно?

— Не угадал. На Запад я не рвусь — это рай для зажравшихся дебилов. «Хау ду ю ду?» — «О'кей!» — и дебильная ухмылка на всю рожу.

— А кому ты там нужен? Мы то есть…

— Ну валяй, расскажи мне про чудеса ихней медицины, про сто пятьдесят восемь экзаменов, которые нужно сдать на пути к Олимпу. Сказки бабушки Батыр…

— Но это правда.

— А работать без мониторов, без лекарств — на слух, на нюх, чем Бог пошлет — это просто? И, в общем-то, морим не больше, чем они… Если там такие крутые, чего им бояться? Запустили бы пару сотен советских врачей — пусть весь мир увидит, какие мы бездари. Нет, конкуренция никому не в кайф.

— Вполне понятная политика.

— Политика? Но причем тут «хреновая система образования, неконвертируемые дипломы»? Ты в самом деле веришь, что мы хуже как специалисты?

— Мы — нет. Но кого это волнует?

— Нас.

— Нас? Ну, давай сами установим себе зарплату.

— И установим! Почему шахтеры, авиадиспетчеры, даже водители троллейбусов качают права, а мы носимся с клятвой Гиппократа, как курица с яйцом? Надо бастовать: отделениями, больницами, рай- и облздравами. Отменять плановые операции, сворачивать экстренную помощь…

— Ну, это ты загнул!

— Загнул? Да они пользуются «святостью» нашей профессии.

Любой торгаш может прочитать тебе мораль на тему «то бензин, а то дети», причем не краснея.

Тогда мы не подрались, а то ходить бы мне со сломанной челюстью. Или ребрами.

Завтракали мы чаем и «Беломором». Паша собирался на сутки, я снова отпросился — на этот раз в ОВИР.

По «телику» крутили «Маугли». Багира учила мальчика бегать.

Балу отстал, скатился с пригорка и, хватая пастью воздух, прохрипел: «Ну почему…»

— …я маленьким не сдох? — раздалось у меня над ухом.

В ОВИРе на Варшавке, свиваясь в клубок, завихряясь водоворотами (врагонародами?), перешептываясь и переругиваясь, кишела очередь.

Собственно говоря, очередь прослеживалась слабо — несколько сот человек на тридцати квадратных метрах площади потели, воняли и лезли вперед.

После двух часов активного стояния меня затрясло. Дрожью внутренней и окружающим незаметной. Я вспомнил Балу и опрометью кинулся к выходу. Нет, Москва даст Киплинговским джунглям сто очков фору.

В телефонной будке меня уже откровенно колотило: головой о стекло, зубами о трубку.

— Лен, мне очень плохо.

— Что случилось?

В ее голосе чувствовалась обеспокоенность моей судьбой.

Звучало очень по-матерински.

— Я должен с тобой встретиться.

— Ты же знаешь…

Вечера у Лены расписаны на год вперед: спортивные танцы и свеженанятый учитель английского. Глупенькая! Спутала причину со следствием.

— Я умоляю!

Договорились на послезавтрашний вечер. Завтра мне дежурить в «нейрореанимации», куда меня снова взяли после того, как Силанский намылился в UCLA[34] на стажировку (доцента — в аспирантуру). Языка не знает-с, а корреспонденцией заниматься кому-то надо.

* * *

— Олег, Олег! Мальский, ты заснул что ли? — Покрохин встряхнул меня за плечи, — Твой выход.

— Вы заставляете себя ждать, — скрипуче поприветствовал очередного претендента на булку с толстым слоем масла Дартанян.

Конклав в полном составе: Дартанян, Булавян, Рядов, Аленсон, Батыр. Отсутствуют только малоактивные или второразрядные. У всех кислые фейсы — шестой час сидят.

Аленсон потушил сигарету и закурил новую.

— Извините.

— Надеюсь, это ваше последнее русское слово в этой комнате, — подбодрила меня шефиня, — Сначала представьтесь и коротко о себе, — и указала на стул рядом с Экзаменатором.

Джефф оказался мужчиной лет пятидесяти с добрыми серыми глазами. Рыжие волосы торчали в разные стороны, костюм в серо-бурую клетку слабо гармонировал с ярко-красным галстуком.

Перед Джеффом, между стаканом «минералки» и пустой бутылкой из-под «пепси» лежал листок с пометками напротив фамилий конкурсантов (он закрыл это место рукой) и…рисунками лошадей. Берущих барьер. Сбрасывающих жокея. Заваливающихся в канаву. Довольно правдоподобно.

Я почувствовал необъяснимое облегчение, нет, легкость…

И в самом деле институтская программа. Только не нашенских институтов. А «копает» совсем неглубоко. Убеждается, что собеседник знаком с терминологией. Но прошелся по всем разделам: основам физики, профвредностям, фармакокинетике и фармакодинамике, физиологии автономной нервной системы, мониторингу, правилам техники безопасности, газам крови, водно-электролитному обмену, свертывающей и противосвертывающей системам, лечению хронической боли, реанимации и интенсивной терапии. Задержался на эпидуральной, спинномозговой и проводниковой анестезии. Для них это крайне важные, незаменимые методики.

Для нас тоже, хоть и втаптывали их в грязь присутствующие отцы советской анестезиологии, тридцать лет назад поднявшие на щит общий наркоз[35]. Нанизав все остальное на штык. К вящей радости отцов советской хирургии — когда больной спит, матюкаться сподручнее.

Первой спохватилась шефиня, как мать советской анестезиологии, а также самая выездная и восприимчивая к веяниям. Если за морем до семидесяти процентов урологических и ортопедотравматологических больных оперируются под регионарным обезболиванием, то мы тоже не лыком шиты!

Для начала разрешили упражняться в соответствующих отделениях и только на плановых вмешательствах. Потом мы с Таней Сомаковой протащили «эпидуралку» и блок по Куленкампфу в 14-й корпус, сломав устоявшееся мнение о «неотложке» как о «грязной» и «неприспособленной» для таких манипуляций. Приспособили.

Теперь мы с Борей Мамчиным заново внедряем в «урологии» спинномозговую анестезию. Я нашел литературу, Боря — иглы. Ни обструкции, ни поддержки не встретили. Коллектив молча созерцает, набрав камней за пазуху.

Впрочем, эта мышиная возня вокруг выеденного яйца цивилизованному миру неинтересна. Мы поболтали на общие темы. О теме моей диссертации разговор даже че зашел.

Час без малого пролетел незаметно. Меня сменила девочка из Свердловска — последняя по списку.

* * *

Домой я приехал задумчивый. Или замудчивый. На ковре надрывался телефон.

У нас с Пашей особый код для идентификации своих и чужих.

Звонок, отбой, два звонка, отбой, три звонка. Паша пользуется им, когда хочет покоя, я — чтобы не выяснять отношения с Пашиной мамой. Та уверена, что я резко отрицательно влияю на ее сына. Кстати, моя мать думает то же самое о Паше.

Я поднял трубку, не загибая пальцев.

— Здравствую, Олег.

— Здравствуй, папа.

Посчитал бутылки в баре.

— У тебя крупные неприятности…

Оказывается, мне предстоит дача свидетельских показаний по факту наступившей 14 сентября 1987 года в балашихинской «реанимации» смерти больного Н. Быть послезавтра в 10–00 у кабинета главного врача.

Я лег на ковер и раскинул руки. Разве можно вот так, сразу, вспомнить больного Н., прошедшего через твои руки на рядовом дежурстве три года… пардон, тридцати три месяца назад? Но свое маленькое кладбище я знаю как… да лучше, чем свои пять пальцев. Все могилки сосчитаны. Нет, осень 1987 года выдалась тихой и спокойной. Без проколов и «черных полос». И все же…

Перерыв всю квартиру, я обнаружил бутылку «Русской», отложенную в свое время до худших времен. Кажется, они настали.

Глоток, пауза, затяжной глоток, пауза, серия глотков… Без закуски меня порядком развезло.

Я набрал номер Посата. Через час мы сидели в Саянах. Аркаша слушал о моем первом столкновении с законом и отхлебывал пиво. Неразбавленное — здесь его тоже знают.

— Старик, я твою проблему понял. Страшно. Несправедливо. «За что?» Со всеми бывает. Хоть раз в жизни, да бывает. Не бывает только у курортологов. Хочешь историю?

В восьмидесятом Аркашу вызвали к одному уникальному токарю.

Точил из титана какие-то наконечники для баллистических ракет. Допуск мизерный, чуть ошибешься — заготовку можно выкидывать, в переплавку не идет. В общем, специалист, каких мало. Зарплата по индивидуальному тарифу. Пил запоями. Не молодой — сердчишко пошаливало. Затем и вызвали. Приехали — желудочковая тахикардия, потом фибрилляция[36]. Аркаша его дефибриллировал семь раз, с того света вытащил. Под утро повез в «кардиологию» в стабильном состоянии. Жена счастлива, у двери конверт сунула. Сто пятьдесят рублей (я вспомнил и поморщился). Через неделю вызывает Савелин.

— Кто это?

— Какой ты, оказывается, серый. Таких людей знают в лицо.

— Ни разу не видел.

— Тогдашний шеф московской «скорой» и «неотложной» помощи.

Дает мне письмо — жалоба на взяточника Посата от жены воскрешенного. Не подумай, он не умер в «кардиологии». Здравствует по сей день. С Савелиным у нас были теплые отношения. Без кавычек. Спрашивает, что делать. «Выкинуть?» — «Зачем, — говорю, — наверняка послала копию прокурору» — «Наверняка» — «Ну и не связывайтесь. Отсылайте свой экземпляр по тому же адресу». Начинается следствие. Следователь попался фуевый. Запер как-то вечером в своем кабинете и оставил там на всю ночь. Якобы забыл. Психобработка. Утром заявляется бодренький, веселенький. «Ну, как вы тут поживаете?» — «Спасибо, ничего. А ссать пришлось в ваш фикус, уж не обессудьте». По факту — не ссанья, конечно — я написал заявление на имя прокурора. Официальный ответ должны в течение трех дней вручить лично в руки. Я скрылся у любовницы. Жена, молодчина, не выдала.

По ихним законам нельзя игнорировать права граждан, даже подследственных.

Заменили следователя. Потом для распространения слухов и сбора сплетен подослали на работу двух ментов. С подстанции их выгнали, и рапорт в легавую контору. Получили выговорешники. Новый следователь оказался более гибким.

Намекнул, что сведет с людьми, которые могут наклонить непреклонную суровость пролетарского закона. Стоило это мне четыре «штуки». Год снимали по двадцать рублей в месяц, но права заниматься врачебной деятельностью не лишили.

— Г-гады, — голова моя еще соображала, но поднять эту двухпудовую гирю хотя бы на дюйм от стола не представлялось возможным.

— Просто жизнь. Где люди творят зло. Чтобы выжить. Чтобы насолить друг другу. Чтобы просто позабавиться. Тебя вызвали на дачу свидетельских показаний. Формальность. Надеюсь, ничего больше. Не бесись, не дури, не болтай лишнего. И потребуй историю болезни. Изучи ее основательно.

Впрочем, ты уже лыка не вяжешь, — Аркаша встал и кинул на стол фиолетовую бумажку, — Отвезу тебя домой.

В машине я заваливался ему на плечо.

— Пристегнись ремнем. Нет, этот рычажок трогать не надо…

Стоило напиваться в зюзю по столь незначительному поводу!

Он втащил меня на шестой этаж и нашарил в кармане моих брюк ключи.

— Ладно, отдыхай.

В кабинете «главного» я появился ближе к одиннадцати. Не хрена, и так отказался от положенной после тяжелого дежурства партии в настольный теннис.

Другие свидетели — насмерть перепуганный молодой хирург, который 14 сентября 1987 года дежурил по «приемнику» и заведующий операционно-анестезиологическим отделением Филарет Илларионович Минеев — интенсивно трепали пожелтевшую историю болезни.

Следователь — сухонькая с виду добренькая старушка — изложила суть дела.

Тем вечером алкаш сорока восьми лет, сирота и разведенный к тому же, нарвался на компанию местной «золотой» молодежи. Мальчики в возрасте от пятнадцати до девятнадцати лет, желая порисоваться перед сверстницами, замесили его в кашу. Арматурой по голове и кроссовками по почкам — наверное, смотрелось очень эффектно. Принимал его я вместе с молодым хирургом (или тогда он был еще интерном?) Через двое суток установили смерть мозга и, по существующим правилам, вызвали трансплантологов. На Минеевском дежурстве выездная бригада из Моники забрала почки.

Злодеев поймали и судили. Учли нежный возраст. Но высокопоставленным родителям мера пресечения показалась слишком суровой. Наняли лучших адвокатов, которые подняли дело из архивов и выяснили, что умер пострадавший не от тяжелой черепно-мозговой травмы, а от неквалифицированной медицинской помощи. Дело на пересмотр!

Я нашел свои записи, убедился в отсутствии пунктуационных и стилистических ошибок и сделал пометки в блокноте. Для разучивания — свидетельские показания давали по памяти.

В полдень я уже втиснулся в 337-й автобус и, потратив в ресторане «Радуга» последний четвертак, к обеду был дома.

* * *

Девочку из Свердловска давно отвязали от «столба пыток», и она нервно курила в уголке. Конклав принимал решение. Из-за двери долетали отрывки оживленной двуязычной дискуссии. Претенденты напрягали слух.

* * *

Я выставил на стол две бутылки шампанского и курицу-гриль.

Несмотря на скромное угощение, я был почти уверен, что Лена останется довольна.

В кармане лежал позаимствованный в операционной флакон кетамина.

Травматолог Гриша Волопаев потребляет кетамин с давних пор и в диких количествах, Завидя Гришу, коллеги прячут початые и непочатые флаконы в наркозный столик — запросто может скоммуниздить и, сковырнув металлическую пробку зубами, прямо в коридоре выпить содержимое. Б-р-р, ведь горький!

Гриша не стесняется своей слабости. Говорит, сейчас не то.

Раньше улетал от двух «кубиков», а если взять меньшие дозы… Но это как раз и предстояло проверить.

Лена опоздала на полчаса и сразу отправилась звонить Иде.

Я сервировал стол и отмерил шприцом полтора миллилитра в первую бутылку. Болгарская «Тройка» горька от природы — не заметит. Потом раскопал в своей фонотеке Сандру.

Мы выпили. Никакого эффекта.

Я пригласил Лену на медленный танец. И медленно, очень медленно, начал ее раздевать.

Руки скользили по нежной молодой коже. Под пальцами проскакивали искры. Мы кружились по паркету и трахались — без имиссий и эякуляций. Что-то незримо переливалось из меня в нее и наоборот. Как в сообщающихся сосудах.

Эрекцию скорее увидел, чем почувствовал. Не без сожаления — никогда и ни с кем так не танцевал — повел партнершу в сторону заранее застеленной кровати.

Комнату заволокло красным горячим туманом. «Только не в меня», — прошептала Лена и обняла ногами мою поясницу. Я тихо кончил, покинул ее восхитительную пещеру и театрально застонал.

Мы извивались, прыгали, вращались, ползали — друг на друге, друг под другом, друг за другом. Сбивали простыни, роняли подушки и сами падали на пол. Катались по полу, опрокидывая стулья.

Глотнув шампанского, меняли кассеты и продолжали. Уже под «Дип пёрпл», «Блэк саббат» и «Роллин Стоунс». С каждым разом поднимаясь все выше от земли.

На четвертом небе Лена забыла про контрацепцию. Или просто внимательно читала «Ветви персика».

На пятом я неожиданно получил затрещину.

— Почему?

— Не трудно запомнить, как меня зовут. О, я идиот! Кажется, назвал ее Венерой.

— Извини. Это шампанское какое-то ненормальное.

Лена надула губки. Но естество взяло свое, и вскоре она опрокинула меня на спину.

В Эмпирее я потерял счет.

Спали часа четыре.

Утром Лена разбудила меня нежным поцелуем.

— Ты знаешь, сколько… раз вчера?

— Не считал.

Лена назвала какую-то неправдоподобную цифру.

— Но ты ни разу не кончила.

— Я никогда не кончаю.

— Может, я что-то не так делаю?

Она прижалась ко мне — уже одетая по всей форме.

— Ну что ты! Я так тебе благодарна.

— Благодарна? Ничего не получив?

— Дурачок! Мне хорошо с тобой. Если честно, мне никогда ни с кем не было так хорошо. Какое-то сумасшествие… Что на нас нашло?

— Я подмешал в шампанское конский возбудитель.

Лена засмеялась.

— Пошли завтракать, Казанова!

Я сладко потянулся.

— У меня наркоз во вторую очередь. Ты иди, я еще посплю.

Лена стянула с меня одеяло.

— Вставай, соня! Мне скучно ехать одной.

Я встал, поднял с пола одеяло и снова рухнул в кровать, накрывшись с головой.

— Сказал не поеду, значит, не поеду.

— Ну и оставайся, грубятина такая.

Из квартиры я вышел часов в девять. Лифт не работал, пришлось спускаться по лестнице, что в домах подобной конструкции не очень удобно — на каждом этаже делаешь крюк, выходя на балкон. На балконе третьего этажа мне повстречались трое бугаев с лицами, не слишком отягощенными интеллектом. Самый мелкий и старый из них (лет сорока) преградил мой путь и произнес:

— Ну что, доктор, будем драться или оставишь Ленку в покое?

Даже если он прихватил двух других в качестве секундантов, заявиться на экзамен с бланшем не входило в мои планы. Sic transit gloria mundis[37].

* * *

Наконец вышла профессорша — вылавливать счастливчиков.

Только сейчас я заметил, что толпа наполовину поредела.

— Олег, что ж ты в угол забился? Покажись. Всем покажись!

Я подчинился.

Нелли Алиевна сверкнула вставными зубами.

— Поздравляю! Честно говоря, не ожидала.

За откровенность…

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Поддержал честь кафедры.

Профессорша подозвала Костю, Андрюшу, Покрохина и девочку из Свердловска.

За большим зеленым столом в креслах зеленой кожи сидели позеленевшие отцы советской анестезиологии. Всех блатных прокатили.

М-р Джефф раздал нам желтые картонные анкетки, назвав их «предконтрактными формами». Мы заполнили формы и записали в блокноты адрес, домашний и рабочий телефоны Джеффа.

— Будем держать связь. Отъезд предположительна в конце августа — начале сентября.

Шефиня на колесах. Предложила свои услуги. Мне надо на «Измайловский», Покрохину на «Речной вокзал». Сошлись на «Проспекте Маркса».

Я воспользовался министерским телефоном.

— Па? Добрый вечер.

— Здравствуй.

— Извини за беспокойство, но не мог бы ты меня встретить? — машина на ходу, раньше одиннадцати он спать не ложится, — Есть новости. Важные и хорошие.

— Что, успешно апробировался? — папа мечтает о сыне-кандидате наук, — Или нашел очередную…

— Ни то и ни другое. Это не телефонный разговор, — об экзамене никто из домашних не знает.

— Ладно. Сейчас… пять минут восьмого. Где прикажете ждать?

— А где тебе удобно?

— Курский вокзал. На обычном месте. С восьми до четверти девятого. И попрошу не опаздывать!

— Договорились.

Красный «жигуль» Нелли Алиевны знают все, потому что он самый ржавый в больнице. В гараже у шефини стоит новенький «Мерседес», но иномарка, по-видимому, достанется одному из племянников — своих детей нет.

— Просто здорово, что прошли оба претендента от Боткинской.

Но, Ростислав Альбертович, ваше «коротко о себе» заняло больше получаса…

Покрохин любит вспоминать тяжелое детство, службу в Туркестанском военном округе и пять лет в рыбацком поселке под Хабаровском.

Наверное, «отцы» посочувствовали. Джефф скорее всего, не понял, о чем идет речь.

— Вы только начинаете жить, и вот — вытянули свой счастливый билет. Вам представилась такая возможность! Вырваться из нищеты, встать на ноги. Не транжирьте там. И, Ростислав Альбертович, не вызывайте семью, а ты, Олег, не увлекайся прекрасным полом. Год можно потерпеть.

Насчет семьи я с ней полностью согласен.

— Но чем тебе удалось так очаровать Джеффа? — и пояснила для моего товарища по счастью, Процедура отсева практически свелась к обсуждению кандидатуры Олега. Посылать его в Англию первым или сразу выписать все необходимые дипломы.

Покрохин закусил верхнюю губу. У Нелли Алиевны особое чувство юмора.

— Наверное, он увидел во мне фенотипического анестезиолога, — как можно туманнее ответил я и подкрутил усы.

— Не-ет… Тут не обошлось без биополей.

Еще и экстрасексом обозвали.

Уже у метро Батыриха напомнила о своем 65-м дне рождения, который ожидается через неделю, но планируется к обмыванию завтра. Следующую неделю профессорша собирается провести в Тунисе на съезде арабских анестезиологов. Удружил Ибрагим Нузейли — наш палестинский друг.

Отец приехал без пяти восемь — мрачнее тучи — и сразу приступил к промыванию мозгов.

— Ну что, все гуляешь, кобель несчастный! Ничего не подцепил? — и дальше в том же духе про эпоху СПИДа, про извращенца, с которым я сожительствую, и которому он обязательно все ребра переломает.

Это Паше-то с его черным поясом!

Я привык к отеческим внушениям, но перед людьми стыдно. Папа имеет обыкновение постепенно набирать децибелы. Его голос легко пробивает ветровое стекло «двадцатьчетверки» и перекрывает шум пригородных поездов.

Думаю, броня «Т-80» и турбины «Руслана» — не предел.

Когда перешли к проблемам злоупотребления спиртным и «всякой гадостью» (угадал или дедуктивный метод) в нашем «притоне», вокруг машины начала собираться толпа. Мы тронулись с места.

— Па, я в Англию еду.

— Подбросить прямо сейчас?

— Серьезно.

Я не любитель глупых розыгрышей, и отец это знает. Поверил.

Выслушал. Переменился в лице.

— Что ж. Первый путевый поступок за три года. Поздравляю.

Через двадцать минут мы поделились своей радостью с мамой и бабушкой.

Женщины суетились на кухне. Отец вынул из бара початую бутылку «Гордона» и две банки «тоника».

— Ничего, что теплый?

— Да я не хочу…

— Ладно ломаться. Здесь можно.

Проверяет.

— Хватит, хватит. Ну, за успех этого безнадежного предприятия!

Интерес к противоположному полу, медицине и противоестественному состоянию, бесцветно именуемому алкогольным опьянением, проснулся во мне почти одновременно. На этой самой квартире. В шестом классе я впервые попробовал «Шартрез» и «Бенедиктин» — из этого самого бара. Тогда же начал потихоньку таскать Большую медицинскую энциклопедию из книжного шкафа в коридоре — том за томом. Листал, ничего толком не понимая. За тридцать четвертым томом обнаружил колоду игральных карт эротического содержания. После чего регулярно запирался в своей комнате и оживлял неуемным воображением прекрасных див в «техноколоре». Пигмалион и пятьдесят четыре Галатеи.

Мама стелила мне в маленькой комнате.

— Не надо, мам, я домой поеду.

— Не выдумывай, останешься сегодня у нас.

Пришлось соврать, что позавчера в мою квартиру ломились трое неизвестных, пока сосед не вызвал милицию. Недалеко от правды.

Дома не было ни единого градуса. Я зашел к соседке с десятого этажа, которая с небольшой наценкой торгует водкой удовлетворительных органолептических качеств. Засунув бутылку в морозилку, принялся выкладывать на кухонный стол гостинцы из отчего дома: буженину, маринованные грибы, пирожки с капустой, вареники (ха, вареники!) От ноги под стол что-то закатилось. Я нагнулся. Початый флакон кетамина. Рядом лежал листок бумаги. Я поднял его, положил на стол и пристроился по соседству. Пододвинул к себе пепельницу и закурил.

Ты висишь в уголке на крючочке,

В пятнах крови помятый халат.

Позади наша бурная ночка,

Ухожу, наконец, как я рад!

Ухожу, я вам больше не нужен,

Ухожу, а куда мне идти?

Вы поставьте ворота поуже

И побольше мостов на пути.

Я вздохну, проходя за ворота,

Стану маленьким, стану простым,

И забуду про эту работу,

Поглощая дукатовский дым.

Молча я постою над рекою

Между грязных ее берегов.

Никогда ты не станешь такою,

Потому что я сам не таков.

Я не знаю, смеюсь или плачу,

Перепутав вперед и назад,

Только утром я снова упрячу

В сумку белый хрустящий халат.

Хорошо, что Лена его не заметила.

Утром на мой телефон поступили два вызова. Оказалось, что обрывали его всю ночь (но я ничего не слышал).

В октябре Женя Ломов перетащил меня в свой кооператив — тамошней стоматологической службе требовался анестезиолог. «Панацея» занимает помещение нерентабельной хозрасчетной поликлиники. Мне выделили пустой кабинет с раздолбанным креслом без поджопника.

Я засучил рукава.

Поджопник нашел на помойке рядом с соседней парикмахерской.

Дернулся было выбить наркозное оборудование по официальным каналам.

Председатель Юрий Иосифович Разумовский сначала обещал помочь, потом бессильно развел руками.

Помогла Марфа — старшая медсестра все того же операционно-анестезиологического отделения все той же балашихинской ЦРБ. По старой дружбе запустила меня на склад медицинского металлолома. Металлоломом дело не ограничилось. Я прихватил новые баллоны для закиси и кислорода, ларингоскопы, редукторы и много того, что совсем не предназначалось для списания. Аналогичную активность развернул в подвалах Боткинской ГБО и кафедры.

Вскоре кабинет заполнился. Дома громоздились сумки и коробки. Вешали, прибивали, собирали и подсоединяли все сами — я и Женя. Через неделю над входом красовалась кварцевая лампа — от Марфы. На стойке для баллонов закрепили: сверху английскую наркозную приставку от Батыр, чуть ниже — отечественный адсорбер (от нее же). На ножку прикрутили немецкий пневматический респиратор от Чикеса. Уникальный наркозный аппарат не только удивлял всех сотрудников кооператива своим экстерьером, но и работал. Сверху присобачили стальную полочку с чешской «Хираны» от Юлика. На ней разместились дыхательные аксессуары — от него же. Кстати пришелся крючок неизвестного предназначения — прицепили мешок «АМБУ» от Силанского. Рядом на цепочке для унитаза подвесили дедов златоустовский секундомер.

Ближе к концу ремонта в кабинет заглянул Сема Пинский. Как специалисту широкого профиля — Сема брался и за лечение, и за малые операции, и за протезирование — Разумовский поручил Пинскому поднаркозные манипуляции.

Вообще-то стоматологи не любят работать с анестезированными пациентами — вдруг что случится. Да еще дышать всякой дрянью. Но у Сёмы широта взглядов соответствует широте профиля. Рассказывают, что в «застойные» времена, опасаясь визита ОБХСС, он поставил своей собаке золотые коронки на все зубы — там никто искать не будет. Видимо, тогда Сема и осознал преимущества общего обезболивания.

У Пинского, помимо собаки, есть белая «восьмерка», фигуристая любовница и жена — тоже стоматолог с конгениальными доходами. Мне порой кажется, что православные понимают притчу о талантах (Матв. 25:14–30) чересчур буквально.

Семе кабинет не понравился: «Тесно».

Перебрались в другой, просторнее. Все перемонтировали — еще неделя мышиной возни.

Наум, видя такие старания, грозился нас премировать, но потом передумал.

К тому времени набралось уже штук пять больных, в основном истеричек, которых мутило от одного вида бормашины.

Я рвался в бой. Председатель утвердил наш график: два вечера в неделю.

Завалы разгребли дней за десять, после чего желающие лечить зубы под наркозом попадались все реже и реже. Половину гонорара — «полтинник» за наркоз — я отдавал в кооператив. Особо не разгуляешься.

Я предложил организовать рекламную компанию, ведь есть местные газета и радио. Юрий Иосифович только плечами пожал. «Тебе надо, ты и занимайся».

Я и занялся. Заказал на заводе жестяной трафарет со следующим текстом: «Только в кооперативе „Панацея“! Любые стоматологические услуги под любым наркозом. Цены умеренные. Пенсионерам, ветеранам ВОВ и „афганцам“ 25 % скидка». Ночью ездил по Балашихе с трафаретом, краской и кистью. Размалевал все стены в округе и за ее пределами. Перепачкал уйму шмоток.

Вскоре возникли проблемы с городскими властями — мелкое пиратство у нас не приветствуется.

Женя недавно по новой женился, я со своей любовью к прекрасному полу тоже остро нуждаюсь в деньгах. Мы продолжали поиски надежного источника существования. Остановились на простом, общеизвестном, пользующемся широким и неизменным спросом сервисе — «заморозке» трупов. Узнали расценки многоячеистого кооператива «Кристалл», который в «перестройку» подмял почти все московские морги. Полистав популярную литературу, выбрали метод Минакова, который зиждется на введении формалина в брюшную и плевральные полости. Быстро, дешево и сердито: три укола и пять литров — все дела. Правда, по оригинальной методике используют пятидесятипроцентный формалин в смеси с пятидесятипроцентным этиловым спиртом. Спиртом Минаков нас сильно рассмешил, а больничный формалин существует только в десятипроцентной концентрации…

Дареному коню в зубы не смотрят. Тем более — краденому. Не Ленина ж бальзамировать.

С готовыми выкладками мы явились пред светлы очи председателя. Юрии Иосифович повертел в руках прейскурант и согласился, наказав диспетчерше принимать заказы на сии специфические услуги. Даже нашел знакомого в типографии. Отпечатали объявления — красиво и в большом количестве.

Приблизительно такого же содержания, что у их трафаретных предшественников, только без скидок — перед Богом все равны.

Мы развернули новую, невиданную по масштабам рекламную компанию. Леонид Никанорович говорит, что у меня четыре надпочечникам (у самого восемь). Если это правда, тогда у Жени и двух положенных не наберется.

Недостаток адреналина он компенсирует осознанной необходимостью платить алименты.

Объявления лепили не где попало — на поликлиниках, больницах и ПОСБОНах.

Поначалу, снедаемый жаждой деятельности (и наживы), я эксплуатировал Женю с его «москвичом» днем и ночью. Когда Ломов дежурил, ездил на поклейку один. Проверял «точки», заменял сорванные ветром и руками злопыхателей листки. Однажды, у «приемника» родной ЦРБ оказался свидетелем презабавной сцены.

Из «скорой» выгружали бабку. Навстречу провезли покойника.

На самом видном месте, то есть на двери, красовалось наше объявление. С бабкой случилась истерика.

Стартовали мы бодро. Сперва солировать не решались, выступали дуэтом. Созванивались, договаривались — морока!

Мало-помалу набили руку. Шприц перестал отсоединяться от иголки в самый неподходящий момент, обдавая присутствующих родных и близких вонючей струей. Игла перестала протыкать легкие и кишки с последующим вытеканием формалина изо рта или заднего прохода покойника.

Я оставил Жене неудобный общественный набор со стеклянным «Жане»[38] и стандартной «воздушкой»[39] на красной резинке с ржавым зажимом. Заимел индивидуальный — со стальным шприцом двойного объема от Силанского, заточенным ЛОР-тубусом максимального диаметра от Фроловой и четырехлитровой алюминиевой канистрой от папы.

Все элементы соединяются силиконовыми трубками и трехходовым краном. За счет улучшенной конструкции системы вся процедура бальзамирования занимает десять-пятнадцать минут. Сборка-разборка, промывка-продувка — и того меньше. По своей простоте сравнимо разве что с автоматом Калашникова.

Из-за невыносимого запаха система хранится на лоджии.

Иногда родственники просят обмыть труп (побрить, одеть, уложить в гроб). Я никогда не прикидываюсь бывшим штангистом. Все, кто может, помогают физически. Впрочем, это никак не отражается на размерах гонорара, возрастающего с каждой манипуляцией, никуда не регистрируемого и часто непредсказуемого.

Мы трудились без приключений, жалоб и нареканий со стороны начальства. Иногда за бутылкой фантазировали, как купим землю и построим частное похоронное бюро. С залом торжественных прощаний, крематорием, гаражом для катафалков, парикмахером и косметологом, но без формалина и с холодильниками только в наших кабинетах.

Мечтали, как будем разъезжать на черных «бьюиках» тридцать девятого года в черных плащах, черных костюмах, черных котелках, забросив между сиденьями трость с серебряным набалдашником.

И вдруг Женя «завязал». Город маленький, больница тоже. На каждом третьем-четвертом вызове встречаешь, а то и замораживаешь своих бывших пациентов или их родственников, что неизбежно рождает нездоровый интерес и ненужные вопросы. Но это повод. Причина в другом.

На Новый год я подкинул Ломову новую беспроигрышную идею.

Санта Клаус, е-мое! Референт-переводчик (и по совместительству анестезиолог-реаниматолог) Боря Мамчин где-то вычитал про импортный и простой до безумия метод лечения импотенции. Колешь мизерное количество папаверина интракавернозно (то есть прямо в член), и на два часа эрекция гарантирована.

Больных учат делать инъекции самостоятельно, дают рекомендации ограничительного характера и выписывают из стационара. А дальше знай пополняй запасы шприцев и папаверина. Эффективно, но не безопасно: если проблемы связаны не с заболеванием сосудов, а с тараканами в мозгах, можно получить приапизм — что-то вроде Стояния на Угре. Через десять-двенадцать часов неконтролируемой (и очень болезненной) эрекции наступает тромбоз пещеристых тел, и тогда «машинку» можно выбрасывать на помойку. Поэтому сначала надо поставить диагноз — с помощью допплерографии[40] и, в ряде случаев, контрастной кавернозографии[41].

Женя никогда не испытывал недостатка в пациентах этой категории, поэтому с ходу внедрил идею в жизнь — безо всякой лабораторно-инструментальной базы. Ибо, во первых, у него хорошо развито клиническое мышление, а во-вторых, никакой лабораторно-инструментальной базы в «Панацее» не существует. И, главное: мы работаем в особых условиях, в коих осложнения возможны и даже неизбежны. Но пока — вот уже четвертый месяц — осложнений не наблюдается. Наблюдаются аншлаги на урологическом приеме в кооперативе и за его пределами.

Я остался один, но своей монополии не почувствовал. Если уместны водные сравнения, река вызовов, могучая в декабре, к марту пересохла до еле заметного ручейка. Безо всякого сомнения меня опережали конкуренты. Не охваченные кооперативами и ГОРФО, не нуждающиеся в рекламе, то есть «левые».

Вознесется или низвергнется конкретная душа после смерти тела, еще не известно. Но все родственники, получив соответствующую справку, отправляются в ПОСБОН. Там быстро или не очень — зависит от личного обаяния — решаются вопросы с гробом, венками, могилой, выпивкой и закуской. Именно здесь можно получить дополнительную информацию о дополнительных услугах.

По собственной инициативе я наведался в ПОСБОНы г. Балашихи, Реутово и Железнодорожного. Приемщицы сначала мялись, потом согласились. Мы перезаключили контракты. Договорились на больший процент с большей суммы.

Теперь желающие остановить мгновенье переадресовывались сразу ко мне. Для подстраховки, кроме своего домашнего, я оставил телефон родителей.

Изменились не только расценки, изменился принцип распределения. В кармане снова зашуршало.

Только вы зря думаете, что у кооператоров легкая жизнь и «бешеные» деньги. Представьте себе маршрутик от Кучино до поселка «Восточный» и назад — до Южного квартала. В первом часу ночи вы мерзнете на остановке 338-о, и вас не греют даже полторы сотни, заработанные за этот вечер. А когда, наконец, подрулит автобус, а кондукторша радостно сообщит: «До горсовета», хочется поднять над головой дурно пахнущий портфель и крикнуть: «У меня бомба! Вези до Объединения!»

Проблемы возникли, когда Юрий Иосифович рассчитал старого главбуха. Тогда я убедился, что старый главбух лучше новых двух. Новая придралась к моим отказам от вызовов. Но ведь глупо ездить на официальные с пятидесятипроцентной экстракцией, когда достаточно неофициальных с двадцатипятипроцентной! Конечно, она об этом не знала. Но раскопала про звонок из Никольского.

После очередного блестящего (с технической стороны) бальзамирования пожилая супруга покойного, не найдя меня дома, обратилась в кооператив с каким-то дебильным вопросом по поводу формалиновой маски. Ведь по сто раз объясняю! Видимо, бабушка сорвала полоску с нашего объявления задолго до кончины благоверного, что наводит на мысли о противоестественности последней. В общем, засветилось мое имя-отчество, а также дата визита.

Проверили по журналу — в этот день в Никольское мумификатора не вызывали.

Я сделал невинное лицо. «Друг просил — покойный ему кем-то там приходится. Клянусь, не взял ни копейки!» Как-то выкрутился.

Да и невозможно это — разобраться в нашем болоте. Завхоз Чуркина торгует одноразовыми шприцами. Для своих по два рубля, для чужих по пять. Шприцы, как и многое другое, в неограниченном количестве поступают с межаптечной базы, заведующая которой совмещает у нас замом по снабжению.

Чуркина, чтоб не запутаться, вела учет сбыта краденого.

Кто-то отнес тетрадь Разумовскому. А Юрий Иосифович сам сплавляет налево стоматологические материалы.

Их можно понять. Проклятые коммунисты не дают честно заработать. Правым глазом косят на Китай и Польшу, левым — на Сталина. Одной рукой дают дефицитное оборудование, предназначенное для государственных учреждений, а другую протягивают за «благотворительностью». Недавно наш председатель принес в Исполком «штуку» на пеленки для роддома. Секретутка скорчила недовольную рожу: «Что так мало?» Уверен: положи Юрий Иосифович ту же сумму ей в карман, фан-клуб «Панацеи» пополнился бы еще одним членом.

Хотя Разумовский в таких делах разбирается уж наверное лучше меня. Вот почему нас пока еще не закрыли, хотя костерят во всех партийно-хозяйственных инстанциях, обвиняя во всех смертных грехах.

Но рядовые члены, слава Богу, по исполкомам не ходят. Все синяки и шишки достаются председателям. Мне искренне жаль Юрия Иосифовича. Под впечатлением от происходящего я даже решил написать новеллу «Могила Неизвестного Кооператора».

Кооператору звонят рэкетиры. «Принесешь столько-то, туда-то, тогда-то». Что делать, приносит. Там уже ждут. Грубо вырывают из рук «кейс», бьют ногами. Теряя сознание, бедолага узнает своих мучителей: люди из горкома, ОБХСС, финорганов. На похоронах поп в красной рясе читает Евангелие от Маркса.

Кстати о Марксе. Месяца три назад его осиротевший бюстик черного мрамора исчез из сквера перед клубом «Ракетостроитель». Примерно в это же время на городском кладбище соорудили капитальное надгробие бывшему директору мебельного магазина. И здесь фигурировал бюст черного мрамора, только шевелюра и борода поменьше. Говорят, покойного и при жизни часто путали с вождем мирового пролетариата.

В полдвенадцатого я вымыл руки и пересчитал гонорар.

Радушные хозяева чуть не насильно усадили меня за дощатый стол. Положили домашних солений, вареных яиц, нарезали черного хлеба. Как ни отказывался, налили водки. Сказали, что покойник — их старший брат — был очень хорошим человеком.

А почему бы, собственно, и не помянуть хорошего человека?

Тем более, что сейчас на кафедре полным ходом идет «премедикация». Уже подъехали первые ласточки, и, пока младшие по званию ищут недорогое, но емкое транспортное средство, старшие «квасят» в аудитории. Или у Юлика в кабинете.

Дедки рассказывали историю их родной Салтыковки — до войны фешенебельного дачного местечка. Кот ходил вокруг печки. За окном завязались яблочки. Солнце играло в стакане, снова наполненном до краев.

Жизнь прекрасна! То, что лежит в соседней комнате, меня не касается. Им время тлеть, а нам цвести. Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Теперь only sky is the limit[42].

Дома я облачился во все белое — джинсы, майку и кроссовки.

На Николиной горе фраки вне закона.

Когда 84-й подъезжал к Боткинской, из ворот навстречу ему выскочил «пазик» с красно-черным транспарантом по борту. Меня посетило дежавю.

Из окна чуть не по пояс высунулся Лупихин, явно кого-то высматривая.

Я заорал «Гоша!» и рванул створки. «Пазик» обогнул 84-й и притормозил.

— Мальский вечно опаздывает. Даже в такой день!

— Дела.

— Штрафную!

Вся компания в сборе. Гоша, Игорь, Сережа, Юлик, Фас, Соколова, Омар и кучка ординаторов первого года.

На площадке для гроба красовались несколько ящиков «сухого».

— Что, другого экипажа не нашлось?

— Не переживай, остановимся подальше.

Мы пили «сухое» из горла, пока водитель разбирался с Алтуфьевским и Коровинским шоссе. Потом сориентировался.

Когда сворачиваешь на Николину гору, понимаешь сильных мира сего. Их вкус и выбор. Эдакий среднерусский рай: полоска Москвы-реки слева, сбегающие к ней рощицы и лужайки, усеянные стогами. Пригорки и овражки, живописные мостики… Справа высокий забор.

Начали собирать партийные с-носы. Партия крупная, поэтому скинулись по трешке.

Покрякивая и попукивая, выгрузили ящики. Послали гонца за подкреплением, которое не заставило себя долго ждать.

На днях рождения Нелли Алиевны подарков не полагается — такова традиция. Цветы шефиня на дух не переносит. Каждый приезжает со своим пойлом, определяя качество и количество оного своими потребностями и возможностями.

У профессорши большая дача. Гектарами не мерил, но два дома и теннисный корт уместились. И никаких грядок. Уважаю.

Во дворе буквой «П» сдвинули столы. Рассчитывают человек на сто пятьдесят. На левом фланге сгруппировалась родня. На правом локоть к локтю сидели реаниматологи 18-о отделения. Вперемешку с молодыми докторами разместились анестезистки.

Ординаторши накрывали столы. Они провели у плиты, точнее, у плит в общей сложности около суток.

Я пристроился поближе к профессорше. Нелли Алиевна рассказывала о последнем конгрессе ВФОА в Вашингтоне.

Обычный конгресс: семинары, круглые столы, стендовые доклады. Организаторов и спонсоров не меньше, чем рядовых делегатов.

Презентации фармацевтических компаний идут параллельно в нескольких аудиториях.

Вдруг какая-то фирма в рекламных целях обещает по сто долларов за присутствие. «Совки» ринулись в означенном направлении, сметая все и всех на своем пути. Отсидели полтора часа. В конце концов выяснилось, что деньги перечислят американским гражданам (по карточкам участников), причем безналом.

Ну почему, почему, товарищи, на подобные мероприятия не командируют практикующих врачей? Ведь на действительных и прочих членов валюту находят. Представляете, если бы на международные соревнования отправляли представителей Госкомспорта без сборных?

Представляем. Уже привыкли.

Но мы (то есть кафедра) со своей стороны делаем все возможное и невозможное, чтобы приобщить отечественных тружеников клинка к достижениям мировой анестезиологической науки. Взять, к примеру, прошлогодний советско-германский симпозиум или недавний курс лекций в Москве под эгидой ВФОА. Принимаем ведущих светил из США, Великобритании, Японии.

Нелли Алиевна говорила вполголоса, да никто особо и не прислушивался. Кафедралы знают, что вышеупомянутый курс проводился на английском языке — синхронный перевод в наше время стоит недешево.

После недели тарабарщины и мелькания разноцветных слайдов курсанты получили красиво оформленный сертификат и разъехались по городам и весям — с тем же багажом знаний, с каким и приезжали. Многие спекульнули черной икрой и накупили баксов по курсу ниже «черного».

А отделенческим не до конгрессов. На анестезиологию Боткинской обрушилась очередная черная полоса.

У Полины Стефановны умер плановый больной — анафилактический шок от полиглюкина. Всевидящий, всеслышащий и всезнающий Львов прошляпил отца Ревякова.

В 87-м тот перенес резекцию по язве двенадцатиперстной кишки и до начала 90-х чувствовал себя нормально. Потом развилась язва анастомоза.

Произвели ваготомию[43]. После операции появились неврологические расстройства с нарушением глотания и поперхиванием. Больной продолжал лечиться в 15-й хирургии, пока не заработал аспирационную[44] пневмонию. По личной просьбе Ревякова его перевели в ГБО и в первый же день наложили трахеостому. Нарастала дыхательная недостаточность, присоединились не вполне понятные боли в животе.

Многочисленные бронхоскопии, релапаротомии, ИВЛ и вазопрессоры не предотвратили печального исхода.

Наверное, Ревяков еще долго не сможет здороваться с нашим братом без подспудного желания набить морду. Порноспасатели!

Гошина соратница Рона Натановна порвала пищевод во время интубации. Последовала еще одна операция, сейчас лечат от медиастинита[45]. Чем все кончится, пока неизвестно.

На единственном бесплатном дежурстве в «неотложке», которое должны отбывать аспиранты ежемесячно, я умудрился поиметь две трудные интубации. В обоих случаях на выпавших грыжах межпозвонкового диска. В обоих случаях интубировал в положении больного на боку. В обоих случаях чувствовал, что лучше делать это на спине и уже потом поворачивать. В обоих случаях все обошлось. Так что на общем фоне мои треволнения выглядят мелкими до микроскопических.

А у реаниматологов не бывает светлых и черных полос — одно говно… Вон как набычились и молча надираются.

Подтягивался нобилитет — профессура, доцентура (Паша бы продолжил: политура, хронитура) — из близкородственных институтов.

Нобилитет приветствовали сдержанно — без вставания и громких продолжительных аплодисментов. Демократия-с.

Подносили новые и новые ящики со спиртным, меняли закуску.

Постепенно набирая силу, заморосил дождик. И откуда он только взялся? Наверное, с неба.

Вода с непроверенным уровнем радиоактивности разбавляла напитки и салаты. Нобилитет позвали в дом. Мне поручили сколотить бригаду носильщиков для частичного перемещения внутрь мебели.

Внутри высокая стройная девушка в легком платье колдовала над стареньким катушечным «Грюндигом». Она просунула зачищенный проводок в паз на задней панели и грациозно повернулась к немому динамику.

Я тоже онемел.

В «дачной форме одежды» (цитирую текст официального приглашения) моя былая соперница и — в скором будущем — соседка по оксфордскому общежитию смотрелась просто потрясающе. Наверное, вчера мне что-то помешало ее толком рассмотреть.

— Инночка, оторвись на минутку. Все равно дождь. У нас хлеб закончился. Тебе, как самой трезвой, Петр Алексеевич доверяет свою машину, — Нелли Алиевна протянула прекрасной нимфе ключи и деньги.

Пьяненький лауреат Государственной премии отвлекся от собеседников, которым впаривал что-то про метеориты и параллаксы. Энергично помахал Инне ручкой.

Ишь как лыбится, кобель старый.

— Магазин на станции, дорогу помнишь, — шефиня перехватила мой взгляд, — Возьмешь двадцать белого и двадцать черного. Тебе понадобится грузчик. Этот подойдет?

Пронзительные голубые глаза изучили мои антропометрические данные.

— Вполне.

— Тогда марш за мешками. Спросишь у Надии Алиевны.

Я оторвался от земли и, шумно хлопая крыльями, полетел на второй этаж.

Белая «Тойота Лендкруйзер» неслась по узкому гладкому, как стеклышко, шоссе. Сто десять. Инна вела машину, как заправская гонщица. Брала повороты, практически не сбавляя скорости. Выбираясь из лужи перед ларьком на асфальт, переключила короткую ручку справа от рычага трансмиссии. Нет, я знаю, что у джипов есть такая штука, но весьма смутно представляю себе ее функции.

На обратном пути Инна исследовала августейшую фонотеку и выудила кассету Уитни Хьюстон.

— Ну, старичок дает!

Я русский только наполовину, поэтому не люблю быстрой езды.

На дорогу старался не смотреть. Косился на ноги, которым и при самой задней позиции сиденья не хватало места. Которые сильно и уверенно выжимали педали, все выше и выше задирая платье.

Я обдумывал следующий шаг. Возьму телефончик, ведь она наверняка остановилась у родственников или знакомых, значит, пробудет в Москве еще несколько дней. Встретимся, далее по ситуации. А можно начать наступление уже сегодня. Главное — никакого прессинга.

— Хороший агрегат. Хотел бы такую?

Видимо, это относилось к «Тойоте».

— Пожалуй. Только куда мы так торопимся?

— Куда? Например, вот сюда.

Она опять переключила эту штуку возле моего бедра, скользнув по нему рукой. И врезалась в высокую мокрую траву.

Я стукнулся виском о боковую стойку. Джип снова стал на четыре колеса и откатился от шоссе метров на пятнадцать.

— Не возражаешь? — Инна заглушила мотор и откинула спинку сиденья, — С твоей стороны тоже опускается.

Солнце выглянуло из-за туч. Над лугом повисла радуга. Капли на ветровом стекле сверкали, как бриллианты.

Я подчинился.

Продолжение удивило меня еще больше.

Мы медленно раздели друг друга. Время умерло. Мир вокруг нас обрушился в бездну. Осталась только белая «Тойота» на вершине отвесной скалы.

На пятачке, на острие — качни посильнее, и последнее очарование во Вселенной оборвется и исчезнет.

Я не ожидал от Инны такой трепетной нежности. И синхронности — она уперлась пятками в переднюю панель и угадывала каждое мое движение.

Наши стоны слились с умопомрачительным вокалом из динамиков.

Да, она разбирается не только в анестезиологии, аудиотехнике и автомобилях. Но и я показал себя далеко не с худшей стороны. Готов поспорить, ей понравилось.

Инна погладила меня по руке, как бы невзначай развернув к себе часы.

— Нас, должно быть, потеряли.

— Не нас, а машину.

— В любом случае… — одним движением она натянула платье через голову и повернула ключ зажигания.

Уже на шоссе я положил руку на бархатистую коленку.

— Когда ты уезжаешь?

— Завтра.

— Давай убежим отсюда. Ко мне.

— Не могу, меня будут ждать.

— Когда ты приедешь в Москву в следующий раз?

Инна пожала плечами и вдавила в пол акселератор.

Она лихо зарулила в распахнутые ворота и выпрыгнула из салона. Между сиденьями остался лежать белый кружевной комочек. Я сунул его в карман.

Так мы и предстали пьяным взорам честной компании: Инна с высоко поднятой светло-русой головой, поигрывая крепкими ягодицами, которые отчетливо вырисовывались под тонкой материей, и я с двумя мешками за спиной — где-то сзади.

Шефиня возвышалась на балконе. Бесформенное «сафари», кеды (ноги быстро устают) и нелепая белая лента через лоб. Микадо, собирающиеся обратиться с речью к своим верным самураям.

— Где же вы запропастились? Прошу любить и жаловать: Олег Мальский и Инна Верховская — первое и второе места на конкурсе ВФОА соответственно. Без пяти минут оксфордские стажеры.

Надия Алиевна приняла мешки и попросила наточить нож.

Я порезался и, получив первую медицинскую помощь в виде «бандэйда», был отпущен на все четыре стороны.

Молодежь собиралась на речку. Непредусмотрительные особи сгрудились вокруг большой картонной коробки с невостребованными купальниками прошлых лет. Всем не хватит. Я-то знаю, ведь история повторяется…

Инны нигде не было видно. Я бесцельно побродил по территории и подсел к «гэбистам».

Люсия Абрамовна рассказывала, как в молодые годы ей по дежурству привезли алкаша-задохлика. Стакан крови и пригоршня костей. Больному докторша понравилась. «Дай, — говорит, — А то помру».

И помер. Люсия Абрамовна до сих пор себе простить не может.

Доцент кафедры гинекологии Мухамедов громко поведал о беременной учительнице, которую спросили в женской консультации: «Какой у вашего мужа резус?» Та густо покраснела и показала распространенным жестом: «Вот такой».

Веселья не омрачила даже выходка Зайчука — главного антисемита Боткинской.

Зайчук с трудом оторвал голову от тарелки с курицей и, пошарив мутным взглядом, изрек:

— Куда я попал? Одни жиды!

Зайчука отвели на автобусную остановку. Минут пять профессорша алкала крови.

— Кто привел сюда этого мудака?

Естественно, никто не сознался.

Нэт Кинг Коул, Френк Синатра и «Карпентерс» помогли даже ярым сионистам забыть прискорбный инцидент.

Динамик работал исправно, только немного дребезжал и повизгивал.

Ко мне подвалила бухая Лена. Самостийный белый танец. Мы потоптались между тремя соснами перед домом. Молотило слегка шатало с уклоном в кусты.

Инна появилась так же внезапно, как исчезла. За ручку с Гошей Лупихиным. Они обнялись и закружились под «Seems it never rains in Southern California» Альберта Хаммонда.

Мокрое платье облепило ее, как вторая кожа. С полотенцами тут тоже напряженка.

Руки Лупихина съехали куда ниже талии и вжимали набухший пульсирующий член в просвечивающий темный треугольник (чего не увидел глаз, дорисовала фантазия). Я отодрал от себя протестующую Лену и направился к парочке. Гоша заметил меня и расправил плечи. Подмигнул. За спиною Инны оттопырил большой палец и скосил глаза на ее растрепанную прическу. В русых волосах девушки запутались сухие травинки.

Кто-то хихикнул.

Я вынул из кармана бежевые трусики. «Бандэйд» отклеился, и трусики начали менять цвет.

— Принимай эстафету. А это — в твою коллекцию.

Гоша часто возит баб на отцовскую дачу. Кстати, она расположена неподалеку отсюда. Рассказывают, там скопилось огромное количество забытого в горячке женского белья всех размеров, цветов и фасонов.

Гоша заиграл хилыми бицепсами.

— Ну и дурак, — Инна крепче обняла засушенного Геракла за шею.

Я разжал пальцы и зашагал прочь, смещавшись с язвенниками и трезвенниками, которые дезертировали первыми.

В электричке язвенники и трезвенники скучковались.

Безлошадный преподавательский состав, несколько городских докторов — довольно приличная компания для заплеванного вагона.

Стали травить анекдоты.

Я сидел через проход и не слушал. Кровотечение потихоньку остановилось.

Да что это со мной? Неужели можно влюбиться в такую блядь?

Нет! Просто реализовалась теория «стакана воды». Но мы же не на диком Западе!

Хотя, скоро будем…

Мои размышления прервал присвист пэтэушников из тамбура.

Вошла красивая дама лет двадцати восьми в коротком вязаном платье. Туфли на низком каблуке — в высоком не нуждается, — копна черных волос, итальянская сумочка через плечо. А походка!

Язвенники помоложе задержали дыхание.

Я вспомнил байку о парне, у которого в подобной ситуации вырвалось: «Какой станок!» Девушка кинула через плечо: «Станок хороший, да не с твоей квалификацией на нем работать».

На этот раз ничего похожего не произошло.

Дама проследовала мимо, оставляя за собой волну парфюма и мужского восхищения.

Вернул нас на землю старший язвенник. Он пригладил морщинистой рукой седые волосы и тихо резюмировал:

— А ведь и она кому-то надоела!

Глава 6

27-29 декабря I990 года

Утро начинается с чашки «Нескафе». Театр начинается с вешалки. 18-е отделение реанимации начинается с лифта.

У двери лифта я встретил здоровенного санитара Федю со здоровенным фингалом. Федя — качок. Любит демонстрировать свою силу. В частности, на алкашах. Алкашей привозят в Боткинскую в глубокой коме, начинают интенсивную терапию, а через пять-восемь часов не знают, куда девать. Домой нельзя, другое отделение не примет — непрофильные. И вот эти «непрофильные» начинают искать справедливости (похмелиться, трусы, выход). Мешают работать. Их привязывают, закалывают аминазином и… бьют.

Паша говорит, что больных бить нельзя, но, если очень хочется, единственный допустимый прием — «тейша» в лоб. Человек получает сверхлегкое, неуловимое даже точными приборами сотрясение мозга, но сознания не теряет. Лежит, безумно озираясь по сторонам и не представляя, как события могут развиваться в дальнейшем. И — главное — не предпринимая попыток к освобождению.

По крайней мере, некоторое время. Прием прост в исполнении — легкий тычок ладонным сгибом — и, в большинстве случаев, не опасен для обеих сторон. Иной прием способен разъярить, а значит, активизировать усмиряемого.

Федя слишком низко наклонился над каталкой — ошибка номер раз. Не ожидал у такого ханурика хорошей реакции — ошибка номер два. И, по привычке, двинул в челюсть — ошибка номер три. Роковая.

Ханурик молниеносным движением припечатал Федю в правый глаз. Теперь даже большие темные очки не могли скрыть насыщенного всеми цветами радуги, переливчатого синяка. Инцидент незначительный, но наводит на размышления. О том, что даже самый слабосильный противник способен оказать сопротивление. Возьмет и не заметит твои бицепсы. Впрочем, последнее применимо не только к единоборствам и медицине — ко многим сферам деятельности и досуга.

К жизни вообще.

Мои полставки продолжали кочевать по больнице. Силанский уехал, и его обязанности временно исполнял Ростислав Альбертович Покрохин.

Завязывать с ним отношения типа «ты начальник, я говно» не имело смысла. Для меня Покрохин однокашник, товарищ по несчастью — кто угодно, только не завотделением. Кстати подвернулась заместитель главного врача по хирургии А.Г.

Шишина со слезной просьбой помочь «общей реанимации».

К августу 18-е отделение оказалось в надире. То есть в жопе.

Коллектив таял на глазах. Одна докторша перевелась в стационар УПДК за валютными премиями, другой сбежал в малое предприятие. Источники молодых кадров также иссякают: в этом году наша кафедра, а также Институт общей реаниматологии зафиксировали рекордный недобор в ординатуру и аспирантуру. В самом деле, стоит ли два, три года мучиться, чтобы потом зарабатывать меньше нищего на Курском вокзале? Помножьте вышеперечисленные обстоятельства на отпускной период…

Помимо Мальского, «ленинский призыв» дал 18-у отделению Лену Колотило. Она хотела зацепиться в Москве — кем угодно, где угодно. Любой ценой.

Два совместителя — лучше, чем ничего, хотя это не спасло отделение от обрезания. 18-ю — когда-то самую большую многопрофильную реанимацию в стране — сократили на шесть коек. Потом еще на шесть.

Теперь мы по количеству посадочных мест не потягиваем даже до стандартов областной больницы с семью-восемью сотнями коек. А у нас под две тысячи. В штате отделения числится восемь врачей. На дежурство остаются двое (не считая среднего медперсонала). Не «трое из восемнадцати ребят», как раньше.

Кадровые манипуляции не уменьшили потока поступлений и вызовов.

В коридоре на меня налетел Андрон с черной сумкой и дефибриллятором.

— Привет, брат лихой! Куда собрался?

— В морг. Уже минут пять как звонили. Сбегаешь?

Мы обменялись ручной кладью.

Бежал я в гордом одиночестве — «лишних» сестер нет и не предвидится. В отделении работы невпроворот. Оказалось, зря бежал. Можно было спокойно дойти.

На цементном полу под балюстрадой лежал труп практикантки из мeдучилища. В компании местных санитаров она потребила грамм сто ректификата — морги никогда не испытывали в нем недостатка — и принялась выделывать акробатические этюды на перилах. Официальная версия. Дальше пусть разбираются криминалисты.

Еще одна «летчица».

В ноябре из палаты рядом с нашей «дежуркой» спикировала больная после криминального аборта, осложнившегося перитонитом, сепсисом, печеночной и почечной недостаточностью. Находилась на искусственной вентиляции легких через трахеостому, была фиксирована к кровати. Выкинулась после общения с мужем. Бог знает, как ей удалось отвязаться, отсоединиться от аппарата, открыть окно и влезть на подоконник, а в 14-м корпусе они высокие. Причем средь бела дня!

Ту палату ведет Андрон. Когда несчастная парила над землей, он консультировал какую-то безнадегу в «гематологии». По возвращении огреб по первое число за отсутствие научной организации труда на вверенной территории. С занесением в личное дело.

Стараясь не вступить в лужу крови, образовавшуюся вокруг головы пострадавшей, я двумя пальцами приподнял ей веки — зрачки широкие.

Прощупал сонные — пульс отсутствует. Приложил фонендоскоп к области сердца — тишина. Констатировал смерть. Санитары — соучастники возлияния и свидетели трагедии — не шибко удивились. Смерть чуют за версту.

У «приемника» я остановился передохнуть — реанимационные аксессуары в сумме потянут килограммов на двадцать. Припадочный Веня, которого последнее время используют исключительно на погрузочно-разгрузочных работах, объяснял залетной американке местонахождение ближайшего туалета.

Американка совсем было отчаялась найти специальное помещение для отправления физиологических потребностей, но тут заметила в руках у весьма потрепанной и небритой личности в грязном халате бережно обернутый в целлофан томик Джерома К. Джерома — в оригинале. Когда-то Веня учился в институте М. Тореза, но спился.

Веня не лишен чувства юмора. Однажды в Боткинскую доставили заморскую туристку с острым аппендицитом. Туристка увидела на полу «приемника» таракана — скорее всего, впервые в жизни. Забыла про боль, стала прилаживать очки. «What is it?» Веня опередил нерасторопного переводчика, который на этот раз оказался поблизости: «Русские считают рыжего таракана символом богатства, здоровья и удачи. Тараканов выращивают в каждой семье и во всех государственных учреждениях в качестве живого талисмана».

Тогда его слова оказались вещими. Обошлось без операции.

Увы, на всех удачи не хватает.

В мою бытность анестезиологом 17-о отделения («неотложной хирургии») туда привезли канадку средних лет с «неясной картиной» в животе.

Чтобы, значит, прояснить картину. Постовая сестра определила новоприбывшую на единственную свободную койку, которая по воле случая находилась в восьмой «колостомической» палате. В оной лежали больные с опухолями толстой кишки после выведения противоестественного заднего прохода, или, на медицинском жаргоне, с «жопой на боку». Запах, конечно… И контингент — большинство старше восьмидесяти.

Одна бабушка звала Керенского — когда-то работала у него секретаршей. Другая размазывала по стене фекалии. Потом скатала шарик (из того же материала) и пульнула им в канадку. Канадка забилась в истерике. Подоспевший муж прикрыл ее своим телом и стал успокаивать. Вдруг как выхватит из-под плаща «Канон» и как защелкает! А бабка не унимается. Целит прямо в объектив — патриотка, наверное.

И что эти иносранцы здесь забыли? Едва они появляются на нашем тихом болоте, как болото зарастает проблемами — и для них, и для нас.

Как-то ночью я отправлял из ГБО обожженного финна. За больным прислали санитарный самолет, укомплектованный спецбригадой и всем необходимым оборудованием. Тогда Глаша изъявила желание раздеться, забинтоваться с ног до головы и улететь в Финляндию вместо больного. Я предложил ограничиться стриптизом. Мы посмеялись и вместо Глаши вручили северным коллегам историю болезни. Выписка на английском, загодя о печатанная японским принтером, осталась лежать на столе. Чисто механическая ошибка, но какие последствия!

Чикес заставил дежурную бригаду перерыть все ящики и шкафы в отделении, потом вздохнул и сообщил об инциденте по инстанции.

На следующий день меня вызвали к Шишиной, которая долго распиналась о бдительности и прозрачно инкриминировала мне связь с западными разведками. Я предложил обратиться к товарищам из Протокольного отдела. На том и расстались.

Что мы там забыли, я для себя уяснил.

* * *

В конце августа — начале сентября аспирант О.Л. Мальский посетил Западную Германию с неофициальным дружественным визитом.

В июле удалось выбить паспорт. Отец помог с визами и билетами. Прекрасная мулатка Мона (о ней чуть позже) познакомила с сотрудницей обменки у Белорусского вокзала, которую неорганизованные отечественные визитеры почтительно величают Банком. Слава Пекарь ссудил рублями.

Сломя голову я носился по пустым магазинам, подыскивая презенты и национальный колорит на продажу. Салмонов предупредил меня о зверствах советской таможни. Один его знакомым вез в США мешок консервов. Не кильки в томате — черную икру. Излишки отобрали. По возвращении обязались вернуть. Даже выдали расписку. Не вернули. «Истек срок хранения, пришлось выкинуть».

Подозреваю, что этим знакомым был сам Салмонов.

Я взял с собой чуть больше дозволенного количества спиртного, табака и пищевых продуктов.

Поезд прибывал на станции по расписанию. На границе не шмонали. Воздушный и железнодорожный транспорт — две большие разницы.

За окном тянулись неубранные польские поля и беспрерывные восточногерманские перекуры. Знакомо до боли.

И вот в ночи промелькнула еще социалистическая по содержанию, но уже капиталистическая по форме Александр-плац. Вдали замаячил неоновый руль «Даймлер-Бенц».

Свершилось!

* * *

Мы с Андроном по-братски разделили обязанности. Ему — пять коек плюс «шоковая», мне — семь плюс вызова.

Я провел обход в своих палатах.

Хронический реанимационный житель С. Шушков.

Три месяца назад, глубокой ночью, возвращаясь домой пешком и в нетрезвом состоянии, повстречал приятеля на «моторе» — тоже датого. Приятель предложил подвезти и подвез в столб. Переломы обоих бедер, нескольких ребер, подозрение на разрыв полого (не полового!) органа. На лапаротомии разрыва не нашли. После операции высоко лихорадил. Заподозрили гнойник в животе, взяли повторно. На вводном наркозе наступила остановка сердца. Восстановили кровообращение и перевели в 18-е отделение. Здесь — трахеостомия, ИВЛ, трахеобронхит, пневмония. Как положено.

Ходячий (то есть лежачий) реанимационный анекдот П. Лимадов.

Пять месяцев назад перенес экстренную резекцию желудка в связи с кровотечением из язвы. Оклемался. Уже собирались переводить, а он возьми и отсоединись от капельницы и кислорода одновременно.

Фабричных систем для кислородотерапии не хватает. Местные умельцы мастерят их из тех же капельниц. Больной пытался подключиться самостоятельно, перепутал системы и накачал кислород в сердце. Наступила клиническая смерть. Подоспели вовремя, завели. С тех пор выкарабкивается из одного осложнения за другим. Пока выкарабкивается.

Перед глазами снова встал светлый образ Лили Давыдовны. «В нашей работе мелочей не бывает». Что да, то да. Из хроник того же 18-о отделения: Лето. Жарко. На потной груди полуамбулаторного старичка покоятся наушники. «Дочка, воткни радио в розетку». Дочка воткнула, да не в ту.

Разряд, фибрилляция желудочков, реанимация по полной программе. Через сутки экстубировали. Дед первым делом поинтересовался, что произошло. «С кровати упал, головой ударился. Не помнишь, что ли?»

А этот что здесь делает?

Бойкий дедок с бегающими глазками. Бритый «чайник» под повязкой. Я пролистал историю. Ага! Больной Варфоломеев, переведенный из «нейрореанимации» в обмен на конфликтного Солана. Два дня назад была удалена хроническая субдуральная[46] гематома.

Дедок снял со спинки кровати и накинул на плечи мятый флотский китель с орденами.

Боевая слава «реанимации».

Остальные послеоперационные. Течение обычное.

* * *

Запад обрушился на меня сотнями тонн многоэтажного вокзала.

С ресторанами, магазинами и автоматами — для напитков, газет, сигарет, кондомов, обналичивания кредиток и еще черт знает для чего. Автоматы стучали, звенели и гудели, не обращая на ошарашенного «совка» никакого внимания.

Я вконец запутался. Почему не встречают?

— Олег! Я думала, поезд приходит в половине.

Света. За год я успел забыть, какая она симпатюля.

Дома меня ждал торжественный обед, муж и причесанные дети.

Обменялись последними новостями с Родины. В августе погиб Цой. В магазинах пусто, на национальных окраинах неспокойно. А в ФРГ все по-прежнему. Загнивают потихоньку.

После прогулки по ночному Франкфурту я спустился в отведенные мне апартаменты и проспал часов двенадцать.

После того, как Света вернулась из госпиталя, мы отправились выкупать обратный билет. Оказалось, что она забронировала билет до Москвы на середину сентября. Я не планировал такого длительного визита, но сильно не расстроился. Позвонил в Москву и проинформировал Батыриху об изменении своих планов. Диалога не получилось, не говоря уже о консенсусе.

* * *

Я настрочил истории и сбегал в «приемник». Андрон принял отравление ФОС[47] и вызвал трансплантаторов.

Во второй палате у него лежит больной с тяжелой черепно-мозговой травмой. Со вчерашнего вечера арефлексия, зрачки расширены.

Самостоятельное дыхание на фоне двухминутной инсуфляции[48] чистого кислорода отсутствует, гемодинамика поддерживается вазопрессорами. Смерть мозга.

Для подтверждения такого диагноза неплохо было бы сделать каротидную артериографию или, на худой конец, электроэнцефалографию. Но мы не графья, и как-то обходимся.

Андрон на смерти мозга собаку съел. Не пропускает ни одного потенциального донора. Ведь сколько народу с живыми мозгами хоть завтра готовы на пересадку почек. И еще консультантские…

В Союзе (и не только) под протоколом забора органов у мертвого (с юридической точки зрения) человека ставят свои подписи реаниматолог, невролог, судебно-медицинский эксперт, трансплантолог и — в зависимости от обстоятельств и времени суток — главный врач, заведующий отделением или любой другой врач. Всего пятеро.

Но зачем же любой другой! Лучше я сам поставлю. Считается консультацией, каждому соучастнику за тяжкое бремя ответственности отваливают по одиннадцать рублей. Вроде бы немного, но если скинуться…

Но-но, дорогой читатель! Поберегите свои слюни. При такой жизни они вам еще пригодятся. Мы не охотники за скальпами и не возьмем грех на душу. А что касается лабораторного подтверждения диагноза… Пока (и если вообще) получишь результаты высокочувствительных, но весьма трудоемких исследований, почки отомрут вслед за мозгом — процесс-то быстротечный. Есть, конечно, круто оборудованные клиники — Шумаковская, например. Но мы в Боткинской. Кстати, не самой поганой среди советских больниц.

Какова вероятность ошибки? Мягко говоря, небольшая. Вы имеете тот же один шанс на миллион стать счастливым наследником богатой троюродной прабабушки из Австралии, о существовании которой даже не подозревали. Но продолжаете, как заведенный (заведенная), ходить на работу и хватаетесь за самую грязную халтуру. Зачем? Увольняйтесь немедленно! Кормите баснями голодных детей. А вдруг повезет…

Андрон почти договорился и насчет сердец. Там консультантские побольше. Осталось решить организационные вопросы. Трансплантологи изымают работающее донорское сердце параллельно с доступом к сердцу реципиента.

Необходимо перевезти донора в другое лечебное учреждение — целиком и вместе с историей болезни. И вернуть труп на следующий день. Родственникам положено сообщать о смерти немедленно. А вдруг они будут ждать транспортировки тела в морг? Или лучше не сообщать? Проблема.

Конечно, проще загодя получить у родственников письменное информированное согласие на изъятие органов. Но это в теории — девяносто девять процентов ответят категорическим отказом независимо от воспитания, вероисповедания и интеллектуального уровня. Оно и понятно. Поставьте себя на их место. А теперь поставьте себя на место матери, у которой ребенок погибает от сердечной или почечной недостаточности. Мать не знает, дождется ли он своей очереди…

Хорошо бы урегулировать вопрос юридически, но это уже из области фантастики. Хотя уверен, что Андрон найдет какой-нибудь выход, не дожидаясь принятия дополнений к Гражданскому и Уголовному кодексам. Он мастак на нестандартные решения. Возьмем, к примеру, расхождение клинического и патологоанатомического диагноза. Ты лечишь больного от инфаркта миокарда, а на вскрытии обнаруживают недельный перитонит. Отымеют во все физиологические отверстия, еще и новых понаделают. Кошмар! Но только не для Куранова.

Сомневаясь в диагнозе, Андрон отводит родственников в сторонку, деликатно сообщает о печальном исходе и тут же подкидывает идейку. «И знаете, вскрывать как-то не по-христиански (мусульман и так не вскрывают)» — «А разве можно…» — «Разумеется. Имеете полное право. Только напишите заявление на имя…»

Вот что значит человек внимательно читал Вересаева!

* * *

Поездка должна была окупиться.

Первые несколько дней я лихорадочно листал Inserat и помечал объявления в разделе бытовой техники.

Мне поменяли чуть больше шестисот марок. Я решил приобрести видео, но самый дешевый магнитофон выходил за пределы моей покупательной способности. В конце концов остановился на плеере, который локализовал в одном из пригородных магазинов. Псевдояпонский агрегат с неаппетитным названием «Фунай», но за четыреста. В Москве толкну штуки за четыре. Верну долг Пекарю.

Остается две сотни на пропой и штука «деревянных» в виде навара.

Вечером мы обмыли целевое приобретение в «пиццерии» напротив.

Через неделю в витрине одного из центральных магазинов Генрих увидел «Кроун» за триста марок. Тем временем в Союзе марка взяла десятирублевую отметку, а цены на аппаратуру упали.

* * *

В ординаторской Андрон беседовал с Ириной Иосифовной Солан.

Мужа Ирины Иосифовны — крупного физика (или математика) — доставили в 18-е четыре дня назад с профузным[49] желудочным кровотечением. Речь шла о жизни и смерти. Об экстренной операции, уж точно.

А вокруг шумел консилиум. Набежала куча доцентов и ассистентов с ближних и дальних кафедр. Мнения разделились. Время шло. Так бывает только со своими — Ирина Иосифовна сорок лет проработала хирургом приемного покоя — или блатными.

Наконец, видя приближение печального исхода, больного сволокли в операционную и оттяпали желудок. После операции почернела правая кисть. Точнее, после Теобальта Адольфовича: нашел-таки лучевую артерию. Пока все спорили.

Тромбоз, некроз. Слабая надежда на коллатерали.

У каждого может случиться. Но Ирина Иосифовна обиделась на весь коллектив 18-о отделения и мягко надавила на Покрохина. Тот согласился на бартер.

Вечерами Ирина Иосифовна навещала мужа. Пила чай с персоналом «нейрореанимации» и ругала «эту помойку». В послезакатные часы появлялась у нас. И пытала, пытала добрыми глазами в паутине морщинок. Видимо, ждала признаний типа «Да, мы говнюки!»

Ирина Иосифовна не одинока в своем горе. Мор на Боткинских и членов их семей продолжается.

В сентябре на даче пчела укусила дочь В.А. Саратовой — терапевта из того же «приемника». Вроде обычное дело, но у своих и блатных всплывают самые редкие и тяжелые осложнения. У девочки случился анафилактический шок с остановкой сердца. Сердце запустили, довезли до города.

В нашем отделении девочка пожила еще неделю и умерла, не приходя в сознание. За месяц до свадьбы.

Вопреки распространенному суеверию о воронке и снаряде, в октябре Иван Владимирович Ревяков чуть не потерял дочь — снова дочь! На четвертом месяце беременности произошел выкидыш, который осложнился гнойным эндометритом, септическим шоком, пневмонией, почечно-печеночной недостаточностью. Сменила две «реанимации», но выкарабкалась.

У Шушкова наметилась отрицательная динамика. И резко наметилась!

Цианоз, сухие хрипы в легких, тахикардия. АД то вверх, то вниз. Неконтактен, с респиратором не синхронен.

По клинике и анамнезу — жировая эмболия. Начнем с кортикостероидов — в любом случае не повредят.

Лаборант взял анализ газового состава крови? Есть, конечно, тесты информативнее: определение уровня триглицеридов и липазы плазмы, наличия капель жира в моче и мокроте, но… облизнемся в очередной раз.

Лаборант вернулся через пять минут. В капилляре гипоксемия.

Косвенно подтверждает мой диагноз.

Гепарин, реополиглюкин… Из резиновых шлангов и ведра мы соорудили конструкцию, которая создавала сопротивление выдоху. Теоретически это должно расправить легкие, выдавить из них лишнюю воду.

Толку чуть. Ну почему, почему?! К этому парню приложило руку полбольницы, а умирает он на моем дежурстве, в моей палате.

Я нервно курил, приоткрыв дверь «дежурки». По коридору прошла… как же ее зовут? Они тут все почему-то на одно лицо. В общем, эта сестра сегодня работает в моих палатах.

— Ну как?

— Так же.

— У нас сегодня ректификат? — иногда выдают плохо очищенный гидролизный спирт. Сестра улыбнулась.

— Не мне, больному. Растворять жир, — и я объяснил, как развести спирт на глюкозе.

Оказывается, нам оставили много ректификата. Значит, старшая до Нового года не покажется и безмерно доверяет коллективу. Это радует.

* * *

Выполнив закупочную программу, я расслабился. Каждый день ездил на электричке во Франкфурт. Город новый — почти всю старую часть сравняли с землей американские бомбардировщики во время последней войны. Бесцельно слонялся по улицам, заходил в магазины с дорогими шмотками. Чувствуя непривычное внимание к себе со стороны продавцов, краснел и пробкой выскакивал вон — все равно не по карману. Посетил «блошиный» рынок, там и затарился. В автосалонах посидел за рулем «ягуара», потом — «феррари» и, в конец обнаглев, «ламборджини».

Наверное, после меня долго сдували пылинки с велюровых сидений.

Присмотрел в магазине спорттоваров газовый пистолет. Долго вертел в руках и щелкал затвором. Вернул. Ну нет у меня свободных ста марок!

Света продемонстрировала мне свое рабочее место.

В оперблоке госпиталя св. Катарины я не открыл Америки.

Лекарства и методики те же, аппаратура, конечно, получше. Что-то видел только на картинках. Неизгладимое впечатление оставил операционный стол «Маке», верхняя плоскость которого скользнула с основания ни подкат и уехала вместе с больным к отверстию в стене. Там два крючка подхватили эти взаимозаменяемые носилки и бережно перегрузили их на другой подкат в коридоре. Без пуков, кряков и криков «ой, в спину вступило!»

Мне понравились госпитальный костел, кафетерии для персонала и пациентов. А также дежурка анестезиологов с душевой, туалетом, цветным телевизором и широкой кроватью. Последняя деталь закономерно породила массу вопросов.

Света пожала плечами.

— А зачем здесь? При желании можно встретиться в более уютной обстановке.

Я удивленно поднял брови. Света рассмеялась.

— Нет, я этим не занимаюсь. У нас есть любители служебных романов, но даже они дорожат своей репутацией. И местом.

О злоупотреблении спиртным я даже спрашивать не стал.

* * *

Мы поигрались с этанолом, добутрексом[50] и морфином.

Гемодинамика[51] помаленьку стабилизировалась. Я перекрестился.

Пришел дедушка с «зубными» претензиями.

Андрон все еще беседовал с Ириной Иосифовной. Пришлось принимать огонь на себя.

Съемные зубные протезы положено снимать перед любой манипуляцией в полости рта. И прибинтовывать к руке пациента, отметив в истории факт наличия «желтого металла». Но часто врачебные умы заняты другими, более важными и даже неотложными проблемами. Протезы пропадают, клиенты выздоравливают и начинают качать права. Хирурги прямиком отсылают их к нашему брату.

На заре моей бурной практики я столкнутся с этой своеобразной формой черной неблагодарности.

Помнится, проводил наркоз в большой операционной 2-о корпуса. Легендарной — когда-то здесь уморили М.В. Фрунзе.

На соседнем столе ветеран и корифей М.Н. Лытько заканчивал струмэктомию* под местной анестезией. Больную перекладывали, когда заметили струйку алой крови из угла раны. Под голову уже натекла лужа внушительных размеров. Кожные покровы бледные, пульс нитевидный. Какой-то сосудик не перевязали.

Развернули интенсивную терапию по полной схеме, разыскали Лытько. Тот произвел ревизию раны, остановил кровотечение.

К вечеру оклемалась. Вместо спасибо: «Где зубы?»

Я бегал по этажам и опрашивал всех свидетелей и соучастников этого леденящего кровь преступления. В конце концов предложил изготовить новый протез — за свой счет. Больная отказалась. Но жалобу накатала.

Сейчас я даже не пытался вникнуть в суть вопроса. Нашел в журнал фамилию, принес из «подсобки» вонючий ящик с протезами на крючках и присосках, невостребованными в связи с кончиной хозяев, сунул его дедушке под нос. «Посмотрите все тщательно, не торопясь».

Дедушка оказался небрезгливым. Рылся, примерял, откладывал.

А этот ему идет. По всему видно, он и сам так думает. Удовлетворенный, пожал мне руку (я не снял перчаток после травматологического больного) и удалился.

В палате Андрона кто-то скандировал.

Завернувшись в китель на голое тело, «боевая слава» покинул порт приписки и разводил антиботкинскую пропаганду. А у нас опять полопались трубы отопления, о чем недавно сообщил телефонограммой ответственный по больнице. Здание медленно, но уверенно остывало.

Ведь замерзнет!

Крамольным речам внимал алкаш, спасенный от смерти патологоанатомической службой. Доставили две недели назад с переохлаждением.

Говорят, звенел. Нас даже не вызывали — адресовали прямиком в «мертвецкую». А он возьми и оживи.

В 18-м «Лазарь» поправлялся не по дням, а по часам, получая минимум терапии. Только иногда плакал, рассматривая надпись у себя на ноге: «Неизвестный. Смерть…», дата и время. Не знаю, чем написали. До сих пор смыть не можем. Терапевт из «приемника» умоляет нашего заведующего не переводить больного до исчезновения всех следов «диагностической ошибки».

Вообще-то в моргах спасают народу не меньше, чем в «реанимациях». Правда, у них там свои, специфические приемы. В Штатах один санитар-некрофил вывел двадцатилетнюю девушку из летаргического сна. Правда, сначала ввел — по самые помидоры. Та даже ойкнула. Санитар испугался и сообщил, куда следует. Завели дело. А родители настаивают на снятии всех пунктов обвинения. Палкой больше, палкой меньше, главное не закопали.

Федя сопел мне в макушку. Видно, хотел взять реванш за своего ханурика.

Чувствуя себя «белой каскою», я закрыл дверь перед Фединым носом и минут пять убеждал агитатора вернуться на базу. «Там вас ждет теплая постель и назначенные процедуры».

* * *

Поездки по стране всплывают кусками.

Рейн запомнился чистыми прибрежными городками, уютными ресторанчиками и винами. Лорелею я не увидел, зато чуть не угробил всю компанию после очередной дегустации, когда напросился сесть за руль Светиного «ниссана».

Под колесами расстилался автобан. Поблескивала катафотная разметка. Дребезжали какие-то железные пуговки. Света объяснила, что это намек на то, что надо снизить скорость. У них очень неубедительные намеки. Лично мне пуговки не мешают.

Позади оставались возмущенные владельцы «мерседесов» и «фордов». На одиннадцатом километре подобных упражнений руль у меня отобрали.

В Висбадене погуляли по парку. Полюбовались буддийской часовенкой. В казино без смокинга (вечернего платья) не пускают.

Зеленела лужайка перед боннским университетом.

Шпили Кельнского собора пронзали туман.

В православных церквях точно такие же попы размахивали точно такими же кадилами. Не было нищих, не было злых старушек за спиной. Зато были эфиопы. Оказывается, и там живут единоверцы. То есть, сейчас они живут в ФРГ.

На русских кладбищах вперемешку лежали дворяне и мещане.

Лучше запомнились люди.

Очаровательные родители Светы. Он — увлеченный библиофил и коллекционер раритетов из дальних стран. Она — хозяйка и хранительница домашнего очага.

Взрывная экспансивная Марийка — цыганка из Союза, нашедшая свое счастье со стопроцентным немцем, флегматичным до неповоротливости.

Володя Мозер. В Ленинграде пианист, теперь настройщик. Что лучше?

Милая эклектически-эстетская квартира. Холостяцкой ее назвать язык не повернется. Спальня с огромным ложем под балдахином, черными шелковыми покрывалами, персидскими коврами и кальяном. Гостиная в динамиках и синтезаторах. Много книг. На рояле бюстик Бетховена. Мозельское на серебряном подносе. «Или желаете Рейнского?»

А что лучше?

Супруги Грааф. Приехали с малым ребенком, в Германии родили еще двоих. Построили трехэтажный дом с садиком. Деревья выписали из Голландии.

В гараже «Мицубиси» — считают немецкие машины недостаточно комфортабельными. На всех этажах компьютеры — папина профессия и хобби старшего сына. Хобби всей семьи — возрождение русского национального чувства. Организовали небольшое общество для поддержки православных на Родине.

Звучит смешно. Но общество располагает внушительными средствами. Уже не так смешно? Услышав сумму в СКВ, на полном серьезе ощущаешь прилив национальных чувств.

Диссидент Щукин, с которым гуляли по Заксенхаузену. Не концлагерю, конечно, — южному пригороду Франкфурта, изобилующему дискотеками, барами и прочими злачными заведениями.

Щукин рвется в Россию. Изучает пивоваренное дело — в Московской области большой спрос на немецкое пиво. А в какой маленький?

Почти все эмигранты рвутся в Россию. Света рвалась увидеть Мавзолей и пригородные электрички горьковского направления. Диссиденты рвутся в каталажку. «Не дадут визы, перейдем границу в охотничьих сапогах!» От сладкой жизни позабыты все обиды, тошнотворная бедность — вещь, кстати, тоже весьма обидная. Drang nach Osten[52] номер два.

А я не рвусь в Россию.

Меня упорно перевоспитывали. «Как ты не понимаешь! Трудности это временное явление. Быт наладится. Главное — прогнать коммунистов».

А чего же их не прогнали в семнадцатом? Две крохотные кучки колошматили друг друга, а огромная страна ждала исхода драки.

Как вы прогоните пассивность? Петр Великий гнал — не выгнал.

Александр Второй гнал — не выгнал. И Ленин тоже не выгнал. Посадил дед (Иосиф) репку — уже из другой сказки, — а репка взяла и… села. Миллионы репок. Без малейшего сопротивления, хотя бы на кухонном уровне: вилкой в глаз, скалкой по голове…

Чем вы прогоните пассивность? «Хочешь остаться — оставайся. Поможем устроиться санитаром в госпиталь и параллельно на второй курс института».

В двадцать восемь лет — студентом? В двадцать восемь лет — санитаром?! И когда же я стану врачом? В тридцать два? И врачом ли? С вашей многоступенчатой системой подготовки возни еще на две пятилетки.

К тому же я не ариец. Но и не идиот. Вижу ваше отношение к «азюлянтам[53]» — политическим и экономическим. Они отнимают у вас рабочие места, утоняют ваши автомашины, взламывают ваши особняки. Немцы уже показали миру, как можно доходчиво объяснить свои проблемы наглостью инородцев. А проблем у ФРГ скоро прибавится. На западногерманских «мерсах», равно как и на восточногерманских «трабантах», красуются стикеры «BRDDR» и «DDR». Восторг. Ликование. Посмотрим.

Но синица в руках… Я позвонил Джеффу в Оксфорд. «Не волнуйтесь. Оформляем последние бумажки. До встречи».

Еще Светина старшая сестра Нина.

Мы набивали самокрутки «Самсоном» и сокрушались об утраченных иллюзиях. Нина в молодости рисовала, сочиняла музыку, играла в любительском театре. Одаренный дилетант. Стрекоза. Потеряла двух мужей — так получилось — и осталась с двумя детьми на благотворительности.

И еще старая знакомая Алла. Приехала с малым ребенком на три недели по приглашению, да так и осталась. Живет в лагере для беженцев на четыреста марок в месяц, в свободное от ожидания неполноценного гражданства время поет в церковном хоре. Кажется, довольна. Гена остался в России соломенным вдовцом.

Бомжи на ступеньках франкфуртского метро. Те же самокрутки, французская «краснуха» (ноль семь стоят полторы марки).

Арабы, подбирающие пустые сигаретные пачки. А вдруг не пустые — чем Аллах не шутит?

* * *

Я укладывал «боевую славу» в постель, ненавязчиво уговаривая согласиться на укольчик аминазина.

Андрей довольно бесцеремонно вытащил меня из палаты.

— Везут оптотравму.

Куранов обозначает этим неологизмом собственного изобретения «авто» с массовым поступлением пострадавших.

— Сколько?

— Сказали троих.

Андрон освободил «шоковую». Перевел отравленного в мою палату.

Ответственный реаниматолог пощелкал клинками и проверил респираторы. Сестры собрали капельницы с полиглюкином.

Отделение выстраивалось в боевые порядки.

Загудел лифт.

Первым притащили мужчину лет сорока. Стонет, давление низкое. Признаков наружного кровотечения нет, живот мягкий.

Медсестра вызвала рентгенотехника. Андрон поставил центральную вену.

— Таз и оба бедра. Вроде, больше ничего.

— Отлично, — он сдернул перчатки, — Как гемодинамика?

Я подсоединил капельницу к катетеру и открыл роликовый зажим.

— Вашими молитвами.

— Как домолишься, напиши назначения.

— А ты историю. Как договорились.

— Сука мелочная.

— Халявщик фуев, — снова лязгнули железные створки, — Принимай следующего.

Я заполнил стандартный лист назначений. Андрон нашел внутрибрюшное кровотечение и вызвал хирургов.

Сколько времени теряем! Если бы сразу на четвертый этаж, уже бы разрезали.

В «шоковую» боком втиснулась Соболянская, что-то дожевывая на ходу. Подплыла к каталке. Вытерла руки об халат. Подавила зевок.

Повезло нам сегодня с ответственным хирургом.

Пока Соболянская пытала Андрона, какой у больного гемоглобин (он только через час снизится), какие лейкоциты (лаборант их еще сосчитать должен) и есть ли у нас набор для лапароцентеза (никогда и не было — ваше хозяйство), к нам подняли последнего пациента.

В коридоре возмущенно матюгнулся Федя. Мальчик лет шести.

Крайне тяжелый. Да что они, офуели там в диспетчерской?!

Нелли Алиевна любит поговорить об универсальности анестезиологической и реанимационной службы. Дескать, только в двух странах — Чехословакии и понятно какой — существуют особые «детские» анестезиологи.

Безобразие! Возрастной специализации быть не должно. Мы обязаны квалифицированно оказать неотложную помощь и недоноску, и долгожителю.

Но одного умения мало. Неплохо бы еще иметь клинки, трубки, венозные и мочевые катетеры соответствующих размеров.

— Решайте, — Куранов подтолкнул каталку к Соболянской и повернулся к мальчику, — К аппарату. Быстро!

Запыхтела «рошка». Андрон выудил из нагрудного кармана «шестерку»[54].

Сестры присвистнули.

— С веной хуже.

— У меня есть иголка под «единичку»[55], — я сорвался в «дежурку» за сумкой.

Когда вернулся, трубку уже закрепили бинтом. Андрон выслушал легкие.

— Слева гемоторакс. Может, тампонада — пульс только на сонных.

Он выпрямился и пододвинул к себе столик с использованными и чистыми подключичными наборами:

— Сейчас пунктирую.

Я кинул на живот больному одноразовую пеленку — Светин подарок — и дрожащими руками вытряхнул на нее иголку из портативного стерилизатора.

Андрон подсунул под левую лопатку мальчика кулак и вошел в плевральную полость. «Будет неудобно», — пронеслось у меня в голове.

В вену попал со второго захода. Когда клеил «подключичку», Андрон констатировал остановку сердца.

Я схватил фонендоскоп.

— Пневмоторакс!

— Справа? Ты проткнул здоровое легкое.

О, я мудак! Ведь это азы: доступ к ЦВ осуществлять только со стороны ранения.

Куранов оставил иглу торчать между ребрами — дренировать было некогда — и воткнул другую с моей стороны. Из левой плевральной полости струилась кровь, из правой под напором выходил воздух.

Я «качал» сердце, Андрон заряжал дефибриллятор. Сестры бегали с «троечками».

Одна врезалась лбом в «Арман-1»[56], который рентгенотехник бросил посреди «шоковой». И выбыла из игры.

— Где Соболянская? — ответственный хирург давно рассосалась, так ничего и не решив, — Зовите хирургов с торакотомическим набором. Непрямой массаж неэффективен.

— Дайте хоть какой-нибудь нож!

Федя оттащил легкораненую в угол и заполнил собой образовавшуюся пустоту. Распечатал трахеотомический набор со скальпелем.

Андрон обнажил сердце. Из полости перикарда хлынула темная кровь.

Подчиняясь пальцам Куранова, вялый мешок выбрасывал свое скудное содержимое в аорту и нехотя расправлялся.

— Первой отрицательной нету, — Федя виновато пожал плечами и положил трубку.

Реанимация зашла в тупик, но продолжалась еще около получаса. Мы залили кровью друг друга, пол и стены.

В шоковую заглянула Соболянская с операционной сестрой и Леной Молотило.

— Сами справляетесь?

Она понаблюдала за тупым автоматизмом наших движений. Мы хранили молчание.

— А крови сколько перелили?

— Всю, какая была и еще две банки собачьей.

Соболянская ответила мне протяжным коровьим взглядом, обиженно надула губки и, легко отодвинув «Арман» правой ягодицей, зашагала прочь.

Лена как бы невзначай потерлась грудью о мою спину.

Я уже собирался покрыть ее трехэтажным, когда Андрон с треском сорвал перчатки.

— Хватит! Ничего не поделаешь. Сам видел.

Не просто видел — сам яму выкопал.

Я сел на каталку и нашарил папиросу.

— Здесь не кури. И помой руки сначала. Людмила Михайловна! — Андрон бросился вслед за Соболянской извиниться за мою грубость и решить судьбу внутрибрюшного кровотечения.

Я поплелся в «дежурку».

— Олег Леонидович, ваша сумка, — сестра выставила мою «кормилицу» в коридор — Иголочку я помыла.

— Спасибо, Зина.

— Зоя.

Ах да, Зоя.

В дежурке я умылся ледяной водой. Прислонился лбом к залапанному зеркалу.

Скрипнула дверь.

— Олежка…

— Лен, уйди, пожалуйста!

— Лена, можно тебя на секундочку? — Андрон избавил меня от компании Молотило.

Через несколько секунд дверь скрипнула снова. Я нехотя оторвался от зеркала.

— Ну что ты скис?

— Так… Недавно читал американскую книжку про врачей, «Хирурги» называется. Там есть фраза: «У доктора на плече сидит Бог». С моего плеча он сегодня слез…

— Прекрати.

— Ну да, он так и так бы умер.

— Не обязательно. Я совсем другое хотел сказать. У тебя что, это первое осложнение?

— Нет.

— Нет… Ты выбрал самое простое решение. Оно показалось самым быстрым. Не обошел каталку с другой стороны — там стоял я. Ты… — Андрон осторожно подбирал слова, — Совершил ошибку. А ты видел медицину без ошибок?

Такое вообще возможно?

Я все глубже погружался в себя.

— Выше голову, — он потрепал меня по плечу, — Еще не вечер, а ты уже в нерабочем состоянии. Объявляю перерыв, — и вытащил из кармана двухсотграммовый пузырек.

— Не хочу.

— Командовать парадом буду я. И приведи себя в порядок.

Ожидаются гости.

— Это Ленка что ли? У нее сейчас наркоз. Ты ведь уломал Соболянскую?

— Уломал. Ничего страшного. Начнет, потом подменят. Так даже лучше. Мы пока тоже начнем.

Мы начали.

— Гостям оставь.

— Гости на самофинансировании. Кстати, загадка. Как теперь расшифровывается СССР?

— Соси сырой… э-э…

— Импровизатор. Самоуправление, самофинансирование, самоокупаемость.

— А «р»?

— Разруха.

Я криво усмехнулся.

— Уже лучше. Улыбайся, тебе идет.

Андрон снял колпак и пригладил свои три волосины.

— Тебе тоже идет.

Мы продолжили.

Лена пришла не одна. Привела анестезистку Катю Уткину. Тоже несчастную — разругалась с Кобылянским. Похоже, окончательно.

Леопольдыч для любой женщины будет ценным приобретением и, следовательно, ощутимой потерей. Высокий жилистый мужик, охотник, борец.

Спокойный, уверенный в себе, напористый. Не любит отступать. Рассказывают, когда работал в Подольской ЦРБ, на пустыре перед хирургическим корпусом одной левой раскидал троих хулиганов. Самого наглого отделал так, что парень отползал на четвереньках. А Кобылянский шел следом и пинками направлял его в сторону травмпункта. Где и обработал ссадины. Хорошее начало для дежурства.

Не лишен своеобразного шарма. Косматая борода, линялые джинсы и растоптанные кроссы. Тридцать пять лет — в самом соку. Как говорила покойница Лиля Давыдовна, могуч, вонюч и ефуч.

Последнее обстоятельство и послужило причиной разрыва. То есть, Уткину эти способности Леопольдыча вполне устраивали. Но девочка упорно не хотела признавать существования других баб. Четыре года не верила слухам. Но неожиданно заболела гепатитом — еще одна анестезиологическая профвредность — и загремела в нашу «инфекцию» — как раз напротив 21-о корпуса, где любимый служил травматологом.

С балкона второго этажа имела честь лицезреть его в процессе совращения смазливой практикантки.

Катя принесла с собой такой же пузырек. Андрон сбегал за сорокапроцентной глюкозой. Все-таки дамы. К слову, его рецепт ликера по

Склифосовскому мне тоже нравится.

* * *

Гете, Кант и Крафт-Эббинг — это просто здорово. Но Генрих прожил в Союзе больше двадцати лет и лучше Светы понимает «русскую душу». Сам такой.

Поначалу мы квасили в его подвальной рок-студии, которая располагалась неподалеку от моих апартаментов. И вскоре опустошили хозяйские погреба и бутылки, привезенные мною на продажу. Потом зачастили в пиццерию напротив. К пицце там давали хороший сушняк.

Как-то раз к нам прицепился местный наци, за свои сорок с небольшим раздувшийся от пива до неимоверных размеров. Почуял русский дух.

Генрих рванул рубаху. Совершенно не владея языком, я умудрился предотвратить кровопролитие, но настроение было подпорчено.

Реванш мы взяли чуть позже.

Генрих коллекционирует советскую военную атрибутику. Скупает все ремни, брюки, гимнастерки, фуражки и сапоги, которые наши вояки (или их дистрибьюторы) притаскивают на «блошиный» рынок.

Мы втроем со Щукиным, как могли, подобрали приличествующие солдатам советской армии аксессуары, облачились в них и на Щукинском «Ауди» отправились в Заксенхаузен. В первом попавшемся кабаке собрали внушительную аудиторию зевак. Поплакались от души: зарплата маленькая, жизнь дорогая, выпить хочется, на родину возвращаться — не очень. То есть плакались мы со Щукиным, а Генрих переводил на ломаный немецкий.

Рассказ о безбабье в части (если не считать толстой поварихи бабы Насти) вышиб самую крупную слезу. Нас напоили, накормили, не взяли ни гроша. Проводили до машины.

Мы чуть не «засыпались», когда садились в «Ауди» с детским сиденьем.

Положение спас Генрих, который сообщил провожавшим нас буршам, что баба Настя недавно родила. Вот только не знаем от кого — будет сын полка.

На обратном пути Щукин поведал, как в Баварии немецкие студенты русского происхождения решили подзаработать и подрядились статистами в кино о финале Второй Мировой. В перерыве между дублями, не снимая советской формы, походным строем и с песнями отправились в соседнюю деревню. В деревне кто-то скомандовал «вольно». Колонна распалась. Кто-то заприметил гаштет и пошел за сигаретами. Пока нашаривал мелочь в карманах гимнастерки, из окошка вылетела пачка «Мальборо». Ставни захлопнулись. Дед на инвалидной коляске крикнул по-русски: «Да здравствует великая Советская Армия!» и скрылся за углом. Улица опустела…

Мы покатывались со смеху. Не заметили, как выехали на перекрестке за черту. Справа в полуметре над землей щелкнула вспышка. Вот они какие — мало им таймеров на автостоянках, еще камер с фотоэлементами понаставили — фиксируют номера нарушителей.

Щукин сдал назад. Чуть не стукнул сверкающий сталью и перламутром джип. Облегченно вздохнул. Три последовательных снимка «на память» обошлись бы ему в сто пятьдесят марок. Квитанции потом присылают по почте.

* * *

Четыреста граммов ликера по Склифосовскому-Куранову закончились очень быстро. Андрон вздохнул и принес «шакаловки».

Еще одно гениальное изобретение Куранова, обогатившее русский устный сразу тремя терминами.

С помощью шакалки — двадцатиграммового пластикового шприца с надежно закрепленным длинным катетером на конце — «шакалят», то есть воруют спирт из процедурных кабинетов, перевязочных, операционных — отовсюду, где нет амбарного замка на двери и лишних глаз. Отовсюду, где приходится бывать по долгу службы.

Затем продукт сливают в банку, которая хранится в укромном месте, обычно в шкафчике. Теоретически за год набегает количество, достаточное для частичной оплаты ремонта квартиры или машины. Или для потенцирования отпуска. В банке Андрона уровень никогда не превышает двухсотграммовой отметки.

Я присматривался к Лене и все больше склонялся к мысли, что нет ничего невозможного. Пурква бы и не па? Можно. Нужно.

Мои размышления прервал возмущенный вопль Зои за стенкой. К этому времени я уже восстановил душевное равновесие, поэтому смело ринулся в бой. «Боевая слава» наложил кучу в умывальник. Совсем как в «Тропике рака», только там фигурировало биде в куда более приятном заведении.

Я воздержался от «тейши» в лоб — все-таки после нейрохиругической операции. Лихим захватом бросил дедка на койку.

— Фиксировать! Пятьдесят аминазина в мышцу.

Позвонили из «нефрологии». Опять претензии. Видите ли, в истории переведенного от нас больного нашли неподклеенный лист с посмертным эпикризом. В заполненном листке отсутствовали только дата и время летального исхода. Система известная — Теобальт Адольфович научно организует свой труд.

Я посоветовал коллегам внимательно читать истории болезни при переводе, а не в одиннадцать вечера. И обращаться по всем вопросам к заведующему. Утром — сейчас много работы.

Они еще будут учить нас деонтологии!

* * *

Посещение дорогой сауны произвело на меня неизгладимое впечатление. Дорогой для многосемейных, негров и «совков» — двадцать марок.

Есть и дешевле, но без того кайфа. Слово «сауна» использую, потому, что в великом и могучем более точное определение отсутствует.

Здание в индокитайском стиле: пагоды, драконы на потолке и тому подобные архитектурные излишества. Огромный бассейн внутри и сеть каналов снаружи. Мостики, вышки — прыгай, откуда хочешь. Или скользи по пластиковой трубе в лужу необходимой и достаточной емкости, спасатели наготове. Масса эффектов: подсветка, подогрев, подводный массаж, искусственные волны. В другом зале — ванны и ванночки с водой различного состава. Ванночки для ног, ванны для попы.

С горячими камнями, с теплыми камнями. Этажом выше — солярий, аэробика, качалка.

Но гвоздь программы — собственно сауна. Слабонервных попрошу удалиться. Чересчур нравственных — тоже. Оставляете все, что на вас еще осталось, в шкафчике, цепляете браслетик с ключом на любую выступающую часть тела и паритесь.

Техническая сторона не заслуживает описания. Все почти как у нас, только кабинеты не индивидуальные, а коллективные. Старушки, старички, мужики, бабы — вперемешку. Мальчики подходят к девочкам и наоборот. Хи-хи, ха-ха, разговоры на общие темы. Рядом бар. Фрак не обязателен и даже возбраняется, достаточно костюмов Адама и Евы. Никто никого не хватает за сиськи-письки. Не принято.

Сначала я поприкалывался над турком, который прикрывал свои интимные места, исподтишка стреляя глазками во все стороны. Он исподтишка стрелял, я исподтишка прикалывался. Потом нарисовалась такая соска… Пришлось самому сложиться вдвое, уткнув голову в колени и носом отжимая вниз член.

Ночью меня снова мучили навязчивые эротические кошмары, которые активно подпитывает германское ТВ с его своеобразными традициями. Всю неделю боевики, детективы, развлекательные передачи, а по выходным клубничка.

Возрождают в мужьях интерес к женам. А порно! Вечерами супруги развлекали темного «совка» шедеврами из своей семейной видеотеки. Тоже разогревает.

К концу второй недели я почувствовал, что зверею. В начале третьей я впервые в жизни познакомился с бессонницей. В мою последнюю субботу я заснул лишь под утро и через несколько часов был разбужен шумом стиральной машинки.

Потирая засыпанные песком глаза, я натянул шорты и приоткрыл дверь.

В четырех метрах от меня Света развешивала на сушилку белье.

Она привстала на цыпочки, и коротенький халатик туго облепил мягкую грудь и круглые ягодицы, обнажив стройные ноги в озорных тапочках. Когда хозяйка наклонилась за очередной маечкой или трусиками, я выскользнул из комнаты и начал кошачье продвижение к намеченной жертве.

Света обернулась и вздрогнула. Я находился от нее на расстоянии протянутой руки и прочитал в серо-голубых глазах не ужас горлицы перед котом, а страх прелюбодейки перед судом шариата. Мы вцепились друг в друга, путаясь в завязках и пуговицах, и на какое-то время потеряли связь с реальным миром.

Первой ее вновь обрела Света. Она пресекла мои попытки посадить ее на стиральную машину и, захватив сорванные нашими руками предметы туалета, скрылась в моей комнате.

Эти пятнадцать минут стали лучшими из проведенных мною в Германии.

Но они прошли, как проходит все в поднебесной. Света накинула халатик и упорхнула, даже не сказав банальных слов о том, что «это было ошибкой, мы не имели права так поступать» и т. д. Все банальные слова просквозили в ее прощальном взгляде.

Мы возвращались из советского консульства. Мимо проплывали прикольные магазины (то есть с приспособлениями для дурацких шуток: пластиковыми мухами для соседской рюмки, тонкостенными шарами, заполненными вонючим газом, — для соседского стула, и т. п.) и накольные салоны (то есть салоны красочных татуировок). Поравнялись с секс-шопом.

Генрих притормозил.

— Не был?

— Не-а.

— Позор!

Света почти не краснела при виде искусственных членов всех цветов и размеров. С ручками, регулировкой температуры, выбросом спермоподобной жидкости, шестью скоростями и так далее. Обоюдоострых для лесбиянок, спаренных для любителей «сэндвича», оформленных под авторучку для студенток. На тот случай, если лекция окажется неинтересной.

Меня не растрогали куклы, плетки и наручники. Оно и понятно.

Непонятно, на кой мне сдался двадцатидюймовый черный фуй с рельефно выпирающими венами, который я купил, отстав от экскурсионной группы. Скорее всего, свою последнюю франкфуртскую покупку я сделал в пику Свете.

* * *

Все давно поняли, чем для меня закончатся сегодняшние посиделки, но никто не ожидал от Лены такой прыти. Ровно в полночь она попросила присутствующих очистить помещение и начала стелиться.

Андрон устроился на диване в ординаторской, пожертвовав своей личной жизнью ради друга. Катя ушла спать в «неотложку».

Дальнейшие события можно назвать сексом по медпоказаниям.

Упражнениями для душевной релаксации. Взаимоотношениями двух физических тел с тремя степенями свободы. До четырех утра мы выполнили и перевыполнили намеченную Леной программу. За себя и за того парня. То есть за Куранова. За всю ночь не произнесли ни единого слова. Издавали лишь нечленораздельные (но весьма громкие) звуки.

А чего стесняться. Я совместитель. Чужой. Е*ал чужую.

Оставалось спать часа два с небольшим. А завтра еще ночь в «неотлоге» — наменялся. Я хотел поцеловать Лену в лобик — по-отечески.

Получилось в губы. Тут ее и прорвало. Призналась в любви. Хорошо, что это у нее ненадолго. До следующего дежурства.

* * *

Вечером я устроил хозяевам прощальный ужин. За три недели — первый вечер дома. Закуску и выпивку взял в «Алди» — одном из сети самых дешевых из хороших и самых хороших из дешевых западногерманских универмагов.

Уплывала последняя валюта. Все проекты обогащения провалились. Водку потребили. Юбилейные рубли не вызвали у нумизматов дикого восторга и, тем более, желания их купить.

Мы хлебнули вина, зажевали сыром и будочками, отщипнули колбаски и распечатали торт.

И-э-эх! Двум смертям не бывать. Я вытащил из сумки янтарное ожерелье и часы «Слава». Даже турки отказались. Или продавец из меня хреновый?

Последовала серия ответных импровизированных подарков. Мы присели на дорожку, потом бодро подхватили чемоданы и коробки.

Света тоже поехала на вокзал и даже чмокнула меня в щечку — как ни в чем ни бывало. Но не так, как год назад на Ленинградском…

* * *

Утром «боевая слава» преподнес нам очередной сюрприз.

Оказывается, аминазин на него не подействовал.

Я выслушал связное повествование о ночной пьянке со звоном стаканом, песнями (не помню такого) и развратом.

Парируем сюрприз сюрпризом. В дневнике я подробно описал клинику психоза — дедушкиными словами. На обходе дал пациенту выговориться и молча протянул заведующему историю. Тот прочитал мой дневничок, понимающе покачал головой и стал готовить больного Варфоломеева к переводу в «психосоматику». Так называется местное лечебно-исправительное учреждение строгого режима.

Варфоломеевской ночи не получилось.

* * *

На границе прыщавый лейтенантик тупо уставился в ничем не замаскированную горку антикоммунистической литературы (втюхали все-таки, «просветители»!). Я внутренне напрягся. Сила привычки.

— А… это… «Плейбоя» нету?

— Нет.

— Жаль. Так, хотел полистать.

Белорусский вокзал встретил меня шумом и вонью. Ну почему в наш бензин не добавляют катализатор?!

За стеклами «табачек» красовались новые, «кооперативные» цены. Простые по рублю, «Космос» по три. Совершенно свободно.

У одного из ларьков начала быстро формироваться очередь. Я остановил прохожего.

— Ты че, земляк, с Луны свалился? Там по талонам дают.

— По каким талонам?

— По декабрьским. На сахар. Пять пачек на талон.

Прогресс. Когда мы уезжали, привокзальные цыгане торговали «бычками» в майонезных банках. Водители троллейбусов перекрывали движение вверенными им транспортными средствами, требуя немедленной выдачи по две пачки любых на рыло.

Я со смаком затянулся «Газуаз капорал».

* * *

He вылезать из больницы сорок восемь часов — это вам не хер собачий. А собачачий. Далеко позади остались молодые годы, когда можно было толком не спамши, не жрамши толково лечить по трое-четверо суток кряду. Кочуя из Москвы в Щелково и обратно или переползая из отделения в отделение или вообще окопавшись на одном месте вопреки положениям КЗОТа.

Получая при этом моральное удовлетворение. Как заявила однажды одна из моих дальних родственниц по матери, если получаешь моральное удовлетворение от своей работы, стыдно даже заикаться о материальном поощрении. Теперь я посылаю таких умников на три буквы. Но сегодня — особая ситуация. У Фроловой внезапно скончался муж. Вышла в магазин за макаронами, а когда вернулась… Разрыв сердца.

Скорбь, покупки, готовка… А сколько беготни с ПОСБОНами и кладбищами! Ну куда ей дежурить?

Я подменил Рону Натановну на экстренном аппендиците. Керцер попросили из гинекологии, и она вытеснила из «неотлоги» Прасковью Денисовну Савлову — на пенсию.

После экстубации я откатил «аппендицит» в смотровую дожидаться санитаров. Зверски хотелось есть — с перепоя какой завтрак?

Дежурные службы больницы долго колебались и, наконец, решились на казенный кошт. Не за казенный счет, конечно. Обед, ужин и завтрак стоят пять-шесть рублей или около того. Конкретную стоимость устанавливает пищеблок в зависимости от конкретного меню. Правда, меню, то есть альтернативы, как раз и нет. Как в известной рекламе, приписываемой Г. Форду[57].

Конечно, по качеству профессионально изготовленные блюда уступают кустарным поделкам. Зато бедным интернам и ординаторам больше не приходится накручивать километры по ближним и дальним магазинам в поисках скудных даров социализма с человеческим лицом. И, главное, регулярное кормление без поздних обедов в восемь вечера и ранних завтраков в четыре утра.

Зайчук попытался испортить мне аппетит.

— А почему у вас больная не дышит?

Нет, он никогда ни к кому не обращается на «вы». Имелась в виду анестезиологическая служба.

— А почему вы так спокойно об этом говорите?

Я медленно отложил ложку в сторону и прошествовал в «смотровую». Больную уже отправили в профильное отделение. Это не вредность, просто своеобразное чувство юмора. Сродни моему.

— А почему вы не сопровождаете больную? — после группового изнасилования в лифте спящей красавицы (кстати, тоже после аппендэктомии) санитарам больше не доверяют. От анестезиологов требуют участия в транспортировке одурманенных пациенток.

— Еще не вечер. И она не в моем вкусе.

* * *

Профессорша всерьез взялась за мое воспитание. Каждое опоздание, пусть даже на две минуты, учитывалось. «Меня не волнует расписание электричек и пригородных автобусов. Сначала разберитесь с собственным расписанием. Выходите раньше. Я, например, ровно в семь-сорок включаю сигнализацию и запираю дверь. Каждый день, кроме воскресенья. Вот уже сорок лет. А вы человек непунктуальный. Я не хочу ни за кого краснеть перед Джеффом. И потом, что это за самодеятельность? Зачем вы ему звонили?»

Первым отчалил некий Максудов. Помнится, именно он пытался произвести на экзаменаторов впечатление бессвязно-беспредметным описанием своей псевдонаучной деятельности.

Может быть, Джефф принял его за шотландца (McSudow) или родственника Макса фон Зюдова?

Спонсоры не собирались укрупнять отряд советских стажеров.

Фонды не резиновые. Из списка вычеркнули Инну. Видимо, за аморальное поведение.

* * *

Из «сестринской» раздавался басок Юры.

Опошин пристроил своего шестнадцатилетнего сына санитаром — мальчик собирается поступать в мединститут, а пока пусть пооботрется, приглядится.

Операционные сестры соответствующего возраста носили Юру на руках. Красивый, как ангелочек и такой рассудительный.

— …сначала надо все хорошенько взвесить. Брак — дело нешуточное. Лично я не планирую жениться лет до двадцати пяти — двадцати восьми…

— Сперва нагуляешься, — пропела Рося Рублева.

Юра густо покраснел и огрызнулся.

— И сперва, и потом. Жена не стенка.

Присутствующие встретили этот афоризм аплодисментами. Юра приободрился.

— Можно, если осторожно. Лет до сорока…

— А потом?

— Потом детей надо женить, внуки пойдут. Уже не до интрижек.

Аудитория дружно прыснула.

Юрин папа давно вступил в означенный возраст урезания сексуальных потребностей, но продолжает возить персональную медсестру Олесю в Суздаль, Новгород и Псков — профкомовские маршруты не отличаются разнообразием.

Хорошо, что Юра не знает, а Михаил Николаевич не слышит.

* * *

Замученный страхами и фрустрациями, я развернул осеннее наступление по всему половому фронту. Мою первую атаку отбили, правда, без значительных моральных потерь с моей стороны.

Я увидел ее на выходе из метро «Шоссе Энтузиастов». И сразу забыл про троллейбус до кинотеатра «Слава» и проходящие троллейбусы до Балашихи. Последовал за девушкой моей текущей мечты. На трамвае, мимо грязных амбаров и дальше — пешком в «хрущобы». Пожирая глазами сильные икры «бутылочкой» и крепкую попу. Подыскивая слова. В контакт вступил только у ее подъезда.

Девушка оказалась работницей электролампового завода. Не помешает разнообразить свой стол, пардон, постель.

До постели дело не дошло. На третьем за две недели телефонном звонке я понял, что Инна — какое поразительное совпадение, но сколь разительный контраст! — боится незнакомых мужчин. К этому времени мой энтузиазм уже угас. Не потянул бы даже на три свечи. Пардон, палки.

На прощанье я рассказал девушке «именной» анекдот.

Мужик просыпается с дикого похмела и видит рядом голую бабу. «Ин-на!» Та наглухо заворачивается в простыню и отползает на противоположный край кровати. И снова, но уже громче: «Ин-на!» — «Я не Ин-на, я Лена» — «Ин-на фуй!»

* * *

Борщ, жареная рыба и кисель плотно легли в желудок. Я растянулся на широком финском «сексодроме» ответственного анестезиолога и почти задремал, когда в «дежурку», которую мы делим с травматологами, ворвался нестареющий душой Дурак Ильич (в миру Сергей Ильич Дарукин). Ворвался с рассказами о традициях русской медицины, корифеях послевоенных лет и теплом, отеческом (ныне безвозвратно утраченном) отношении к больному.

— Это несчастный человек, уже наказанный Богом неизвестно за что. Он испуган, ему больно. Вокруг незнакомые люди, казенные белые стены. В наших силах хоть немного облегчить его страдания. Поделиться любовью. Ведь любовь заложена в каждом. Любовь к Родине, любовь к матери, любовь к детям.

Надо любить больного…

Я изо всех сил кивал головой. Но Ильич, кажется, зарядил надолго. Свободному потоку глубоких мыслей помешало появление «гипсовой» сестры.

— Сергей Ильич, «лодыжки» привезли.

Травматолог удалился, а я вспомнил недавнюю байку Мефодиевой.

По пресловутому четыреста пятому приказу нельзя проводить наркоз и переливать кровь одной парой рук. Дарукина позвали в правый оперблок двадцать первого корпуса совместить кровь. Процедура несложная — в пределах программы медучилища. Сначала проверяют группу во флаконе. Для этого смешивают небольшое количество донорской крови со стандартными сыворотками. Для удобства стандартные сыворотки подкрашены: первой группы зеленым, второй голубым и третьей красным пигментами.

Сергеи Ильич исчез в предоперационной. Колдует пять, десять, пятнадцать минут… Заинтригованная Любовь Матвеевна отправилась на разведку и застала следующую картину: Дарукин ошалело чешет затылок, пузырьки из-под сывороток пусты, столик, пол и стены забрызганы кровью.

— ?!

— Люба, они у тебя испорченные. Все разного цвета.

Теперь, надеюсь, понятно, откуда взялась его партийная кличка. Вот откуда у него взялась высшая категория, ума не приложу.

Из «гипсовой», через две дубовые двери и десять метров коридора, донеслось:

— Расслабь ногу, сука! Нажрутся, а потом ноги ломают. Возись тут с вами, с алкашами!

* * *

В мое отсутствие «Панацея» позаимствовала из соседней «Денты» Гришу Корешкова. Гриша привел с собой клиентуру и закорешил с Разумовским. Недостатка в наркозах не испытывал. Уступать мне мое место не собирался. А я внезапно потерял вкус к мертвечине.

Не помню, кто принес мне газетный листок со злосчастным объявлением: «Малому предприятию требуются врачи со знанием иностранного языка». «Розыгрыш», — подумал я и позвонил по указанному номеру. «Нет, не розыгрыш», — ответили мне.

Собеседование проходило в каком-то бараке неподалеку от «Баррикадной». В тесную конусу с четырьмя стульями набилось человек пятнадцать.

Строго под шестидесятиваттной лампочкой сидел коренастый дядька лет сорока восьми в джинсах и свитере.

Дядька пустил по кругу тетрадный листок. Мы написали немного о себе.

Оказывается, он запатентовал новые лосьоны для волосистой части головы. Вернее для того, чтобы она снова заволосилась. По своим параметрам лосьоны превосходят китайские аналоги, были успешно апробированы за рубежом.

Были представлены фотографии, иллюстрирующие эффект и гарантировавшие неимоверный наплыв богатых лысаков со всего света.

На протяжении всей этой тирады тусклые блики поигрывали на гладком, как коленка, черепе изобретателя.

Я подпирал стену, изучая очередных конкурентов.

Юля опоздала. Ее пепельная грива и большие серые глаза в тон короткому пальто заполнили душную комнатенку и последние полчаса собеседования.

Я нагнал девушку уже у метро. Мы разговорились.

Два года назад окончила медико-биологический факультет нашего института. Работает врачом-лаборантом в медсанчасти. Крутая медсанчасть, крутая лаборатория. Самое современное оборудование, компьютерное архивирование результатов исследований. Юля тоже крутая: два языка, в свободное время переводит порнуху. Верстает на служебной персоналке.

Безо всякой рисовки или тушевки девушка обозначила свое кредо: ни от кого не зависеть, рассчитывать на собственные силы.

И это правильно. Паша говорит, что кавказов, кооператоров и иностранцев на всех не хватит.

От «Ждановской» до ее дома в районе 15-й горбольницы шли пешком. Болтали про генетику, программирование и трансплантологию — в ее медсанчасти тоже пересаживают почки. Уверен, что без лицензии и не за «спасибо».

В чем-то Юля легко укладывала меня на лопатки. Я терпеливо ждал своей очереди.

Снова встретились через неделю.

По лицу хлестал противный октябрьский дождик. Юля водила озябшим пальчиком по афишной тумбе. Я нырнул к ней под зонт и прижался губами к пепельным волосам. Осторожно обнял за плечи.

— Ты такая теплая! А мне очень холодно.

Юля повернула ко мне свою очаровательную мордашку.

— Нашла! Феллини «А корабль плывет». И совсем рядом.

Мы ввалились в полупустой, зал, дожевывая мороженное. Когда выключили свет, я начал оттаивать.

Есть в этом что-то детское: украдкой гладить острую коленку, одновременно пытаясь найти в темноте ее губы. Детское и прекрасное.

После фильма зашли в пиццерию. Откровенная рыгаловка.

Я шутил. Юля смеялась. И наоборот.

Она рассказала, как в студенческие годы послужила на благо советской науки. Тогда ее тетка кропала «диссер». Не припомню темы, но срочно понадобилось пятьсот презервативов. Ох уж эти ученые — приспособят все, что попало, подо все, что попало.

Девочка смутно представляла себе внешний вид изделия и ткнула в напалечники. Покраснев до корней своих восхитительных волос — оригинальное предназначение презервативов ей уже было известно.

Случайно подвернувшаяся сокурсница исправила ошибку — имела некоторый жизненный опыт. Аптекарша метала громы и молнии — успела отсчитать триста штук.

Я хохотал.

Следующей историей девушка подобралась к самым истокам моего мужского естества.

Юля любит опаздывать. Этой типично русской чертой она очень похожа на меня. Как-то курсе на третьем опоздала на диспансеризацию.

В большом зале с расставленными по периметру столами специалисты уже застегивали портфели. Юля бросилась к старичку-терапевту.

Терапевт начирикал «здорова» и затрусил в гардероб. С интервалами в две минуты за ним отправились ЛОР, окулист и гинеколог.

Хирург — последний и самый молодой в бригаде — обследовал вдоль и поперек. Раздел. Ощупал. Интересовался профессиональными планами. Потом пригласил в гости. Только тогда девушка спохватилась, что сидит в одних трусах.

Если эта история рассказана с тайным умыслом, то завтра будет не рано?

Юлины глаза говорили, что и сегодня не рано. Я предложил поехать ко мне. Без лишних отговорок девушка согласилась. Никуда звонить не стала — живет отдельно.

У пиццерии мы остановили тачку и до самого подъезда моей двенадцатиэтажки страстно целовались на заднем сидении. Из лифта вывалились разгоряченные и счастливые от предвкушения, расстегивая друг на друге последние молнии и пуговицы.

Из тени, скрывающей мусоропровод, вынырнула Венера, смерила меня презрительным взглядом и зацокала каблучками по лестнице. Визг петель сорвался в фальцет, слившись с трескучим хлопком рассохшейся двери и смачной пощечиной.

* * *

Мимо нашей двери с грохотом провезли каталку.

— Олег Леонидович, операция!

Я встал, почистил зубы и нацепил на шею фонендоскоп.

Тридцатилетний таксист ткнулся в самосвал. Ребрами — в рулевую колонку. Шел под девяносто. Подозревают разрыв селезенки. Пульс, давление — все терпимо. Чуть ослаблено дыхание слева.

Диагноз подтвердился.

Хирурги удаляли селезенку, а больной все серел. Нарастала тахикардия.

— Ребята, кажется, зреет торакотомия. Слева набирается жидкость. Легкое почти не слышу.

— Пропунктируй.

— Чего пунктировать? Дренаж надо ставить. А дренажи у вас.

Для выполнения торакоцентеза Зайчук отрядил Розу Ивановну Большову. Тоже из корифеев — высшая категория и орден Горбатого с закруткой на спине за выслугу лет. Каждое грыжесечение превращает в трудовой подвиг. Любит учить молодых. Однажды принесла мне статью из американского журнала прошлого века. Хотела исправить мои «погрешности в проведении наркоза». Релаксации, видите ли, не хватает. Плохому танцору… Но что тогда мешает ей?

Помнится, тогда я взял у Бори переводной текст о технике аппендэктомии, отксерил его на кафедре и торжественно вручил копию Большовой.

Обиделась.

Роза Ивановна бегло поковырялась зажимом в межреберных мышцах, победоносно констатировала отсутствие гемопневмоторакса[58], оставила под кожей резиновую трубку и вернулась на «передовую». Где, по ее мнению, развивались основные события, и остро ощущалась нехватка квалифицированных кадров.

Я продолжал настаивать. Катетеризировал вторую периферическую и левую подключичную вену. Хирурги не спеша ушивали брюшную полость.

С последним кожным швом остановилось сердце.

Зайчук шлепнул по левому соску йодным квачом и вскрыл грудную полость. На него выплеснулось… затрудняюсь выразить в литрах, но очень много крови. Чуть больше, чем обычно содержится в организме.

Я давно вызвал вторую анестезистку и расставил народ по местам. Мы лили в три вены кристаллоиды, плазмозаменители и своевременно полученную эритромассу. Без лишней суеты передавали друг другу шприцы с «троечкой», хлористым, гормонами.

Зайчук раскидывал направо и налево сгустки, пытался впихнуть вновь прибывающую кровь в переполненный отсос и все еще порывался запустить пустое сердце эпизодическим массажем.

Паника в операционной выглядит не лучше, чем в центре управление полетом, пультовой атомного реактора и на подводной лодке. Масса некоординированных движений, всеобщая растерянность и мат до небес.

Оно и понятно: верхняя полая — хоть и вена, да посерьезнее аорты будет. Ушить куда сложнее, особенно не имея под рукой специального шовного материала.

— Как это все настоп***ило! Я не сосудистый, не торакальный хирург в конце концов!

Инструменты падали на пол. Вазопрессоры не действовали. На кардиоскопе проскакивали редкие комплексы. Разряды бежали по проводящим волокнам. Обескровленная сердечная мышца их игнорировала. По научному — «электромеханическая диссоциация».

Залитые кровью с головы до пят, хирурги отошли от тела. Я незаметно отсоединил один из электродов. На экране поползла прямая.

Для людей непосвященных колебания электронного луча ассоциируются с жизнью. Чушь! Жизнь это отправление организмом своих функций.

Я не чувствовал боли, отчаяния или императивной потребности рвать на себе волосы. Разве что легкую досаду. Столько усилий, и все впустую.

Вспомнился вчерашний мальчик. Нет, на этот раз наша служба оказалась на высоте.

Мы сделали все возможное, но даже трехведерное вливание при зияющей дыре в полой вене обречено на провал.

Увы, пять лет практики иссушают душу. Делают ее невосприимчивой к раздражителям, которые надолго бы послали в обморок тургеневскую барышню.

Роза Ивановна накрыла чай. Сама предупредительность.

Последнее время она часто лаялась с Зайчуком и, кажется, теперь собралась пойти на мировую. На мой взгляд, не самый подходящий момент.

Зайчук закурил. Казалось, лицо его утонуло в густой, взъерошенной, полуседой бороде. Как перископ, из бороды выглядывал нос, пуская струйки дыма.

Тарас Анисимович честный мужик. Переживает. Не потому что у таксиста были хотя бы теоретические шансы выжить. Просто настоящий врач оценивает свои действия по некоей идеальной шкале.

Сегодня Зайчук не соответствовал идеалу. Обычно уверенный в себе, с быстрыми реакциями, блестящий оператор, час назад он был парализован, точнее, нейтрализован обстоятельствами. Хотя не слишком ли много обстоятельств на одного человека? За последние полгода — гепатит, развод с женой, несколько скандалов по работе.

Большова заботливо пододвинула к ответственному тарелку с домашним печеньем. Сладким голосом спросила, сколько положить сахара.

Тарас Анисимович разгреб бороду. В тусклом предвечернем свете сердито сверкнули черные глаза. Желтый от никотина палец поманил Розу Ивановну.

Большова с готовностью шагнула вперед и вплотную приблизила левое ухо к чаще, в недрах которой скрывались уста.

Уста разверзлись и рявкнули:

— А пошла бы ты на фуй!

* * *

Ни от кого и ни от чего не зависимые девушки — это хорошо.

Но, к сожалению, невозможно. Во всяком случае, в рамках классификации Королева-Мальского.

Если девушка подчеркивает, что ей от тебя ничего не нужно, значит ей нужно намного больше, чем ты можешь дать. Нет, при честной сделке каждый участник знает, что отдает. И отдает, что может.

Нет, боевые соратницы куда вернее. Тремся вместе в четырех стенах. Вместе спасаем и теряем больных. Будем жариться на одной сковородке. У постели больного, у операционного стола, у каталки с трупом спорадически, но вполне закономерно, проклевываются симпатии, вспыхивают чувства, завязываются отношения.

Уже третье дежурство я присматриваюсь к прелестной санитарке из «неотложки». Вера напоминает мне Беллу из «нейрореанимации» — очаровательную незнакомку, которая в роковую ночь бдения над телом парализованной бабки метеоритом промелькнула над пиками моих самых изысканных фантазий. Малодушно нетронутую и затем потерянную в людском круговороте.

Перефразируя Льва Николаевича, каждая некрасивая женщина некрасива по-своему. Красивые похожи друг на друга, как две капли воды. Но Вера редкой масти. Золотая блондинка с карими глазами. Печоринская Вера.

Вера учится на втором курсе первого Меда. Санитарка и студентка в одном лице. Заманчиво. Чем больше дистанция, тем больше шансов попасть в «десятку». Ибо клиника и тир не одно и то же. С другой стороны, через четыре года (здесь будет город-сад… тьфу!) студентка второго курса станет полноправным врачом и должна к этому готовиться. Неустанно работать над собой, читать книжки. Сотворять себе кумиров. Стремясь приобщиться к настоящей, не «школьной», медицине, студентки часто прямо от койки больного попадают в койку к дежурному доктору. Впрочем, сразу в койку необязательно.

Я пригласил девушку в подвал. Мы поиграли в пинг-понг. Она прекрасно владеет своим телом. Потом мы пили чай с бубликами в кабинете Юлика.

К тому же неглупа.

Главное — никаких штурмов. Никаких разведок боем без стопроцентной уверенности в успехе. Лучше несколько «ходок» подряд вести себя подчеркнуто корректно и потом сразу, одним движением, сдернуть трусы.

Я предложил девушке встретиться после занятий.

В восемнадцать ноль-ноль следующего дня у Театра кукол мы церемонно пожали друг другу руки и обсудили культурную программу. От кино, выставок и мороженного Вера отказалась: «очень устала».

Я проводил ее домой на Фрунзенскую набережную.

Фрунзенская! На меня нахлынули воспоминания. Весна. Лена.

Через неделю меня уже тошнило от пятикилометровых пеших прогулок по ноябрьской слякоти. Муниципальному транспорту Вера почему-то предпочитает вечерние моционы.

От посещения подмосковного «города-героя» девушка отказалась — далеко. Правдами и неправдами мне удалось затащить ее к Паше.

Хозяин отсутствовал на тренировке. В нашем распоряжении было три часа времени и две бутылки марочного молдавского вина.

Вино я буквально выжал из одного нейрохирургического больного. Больного не тематического, но с чемоданом пойла в качестве платы за суровый врачебный подвиг. На первичном осмотре он показал мне чемодан и обещал, что не забудет, а как очухался, перестал здороваться. Обычный сценарий.

Накануне ответственного свидания я зашел в его шестиместную палату. Не обращая внимания на окружающих, информировал свою жертву о наступающем всенародном празднике, то есть собственном (уже пятом в этом году) дне рождения. Попытки молдаванина ограничиться горячими искренними поздравлениями пресек в корне сообщением о длительной командировке, в которую уезжаю завтра.

Молдаванин понял, что не открутится, и полез под кровать.

У Паши девушка флегматично пригубила вино. Я искрился остроумием, но все дальнейшие тосты Вера игнорировала. Так же флегматично позволила снять с себя блузку, чем все и ограничилось. «Ты еще девушка?» — «Нет» — «Тогда почему?» — «Не хочу».

Пришлось удовольствоваться созерцанием и поглаживанием бюста идеально правильной формы. Целовалась она тоже правильно.

С тех пор мы целовались с ней каждую неделю. В связи с временным безбабьем Паша ходил на тренировки регулярно. Процедура передачи ключей превратилась в своеобразный ритуал. С ухмылками и подколками — друг знал о моих затруднениях. Как-то раз посоветовал резко, но не сильно двинуть девушке в челюсть. С устрашающим криком: «Ноги шире! Жарче! Искренней!»

Влияние регулярных тренировок.

Главный (на текущий момент) эксперт кафедры по вопросам пола ординатор Дадонидзе посоветовал мне раздеться самому и продемонстрировать девушке размер моего желания.

Это уже было.

Вера по-прежнему не разрешала даже прикасаться к «молнии» на своих неизменных тугих джинсах, но однажды вечером рассказала о пустующей бабушкиной квартире. Тоже на Фрунзенской набережной. Бабушка живет с родителями и доверяет внучке ключи. Внучка использует свободную жилплощадь для подготовки к зачетам и экзаменам.

О, я идиот! Она хочет, чтобы неизбежное произошло на ее территории. Без опостылевшего скрипучего (и чего скрипеть-то) Пашиного дивана и расшатанных табуреток на засаленной кухне.

Я наметил час «Ч».

Артподготовка началась в кафе «Птица» на Горького — в иных нет мест, а те далече.

Посмотрев меню, я понял, что цены тут низкие. Ниже пояса.

Из спиртного мы заказали одну бутылку шампанского. В кармане синей финской куртки, которая так гармонирует с новым джинсовым костюмом, покоилась фляжка «Чивас Ригал».

В предвкушении второй серии (скоро месяц, как меня заело на первой) я превзошел самого себя. Не острил — фонтанировал. Выдавил из Веры пару смешков. Сделал вид, что не замечаю таракана на стене.

Когда часы почти пробили двенадцать, а в кармане оставалось почти пятнадцать, я настоял на тачке. У набережной Вера взяла на себя лоцманские функции и уверенно направила машину к знакомому подъезду, Мы снова целовались — на этот раз под лестницей.

Я собрался с духом и спросил в лоб: или немного некрасив?

Или глуп? Или запах изо рта? Какого рожна еще нужно? Или ей вообще это не нужно?

Краснея и заикаясь, Вера призналась, что со мной ей интересно, однако она не может забыть единственного и неповторимого растлителя, который и не собирается разводиться с женой. С которым Вера скоро месяц, как разорвала дипломатические и прочие отношения.

— Пардон, а я-то тут причем?

Пошла чернуха про терпение, неопережение событий, взаимное ненападение и прочее несварение.

Пардон, но я потратил на эту дуру уйму времени и денег. Если играть по честному, то надо начинать с подобных признаний. Тогда мужчина заморозит тебя в резерве и найдет более благодатную почву для посева.

Я разразился гневной полупьяной тирадой о женской подлости, стереотипности мышления («если быстро дам, буду непорядочная»), всепоглощающем и всеиссушающем блядстве (дамы называют блядьми товарок, более популярных, чем они сами, а кавалеры тех, кто чересчур ломается), бездарном выборе партнеров и вытекающего отсюда повального вырождения нации.

Я задыхался от возмущения, в паузах между вдохами и выдохами отхлебывая из горла виски. Вместо знаков препинания.

Вера порывалась уйти, но я крепко держал ее за руку.

— Отпусти! Ну, пожалуйста, мне пора домой.

— Что, бабушка заждалась? Ничего, я тоже ждал.

— Я устала. Я не хочу с тобой ссориться.

— Ссориться?! Ты наплевала мне в душу! А я после этого должен терпеливо дожидаться своей очереди? Благодарю покорно! Иди на фуй!

Мы расстались навсегда, но без мордобоя.

Последние «бабки» я спустил на такси до Курского. Опоздал на последнюю электричку. На Измайловском парке запрыгнул в ускоряющийся 336-й — тоже последний.

От Горьковского шоссе до «Объединения» километра четыре.

Стояла тихая морозная ночь. В свете придорожных фонарей медленно вальсировали снежинки. Тонкое белоснежное покрывало поскрипывало под догами. «Снежопило… Свежопенько», — подумал я и уничтожил третью четверть бутылки. Мимо проносились жадные частники, но мне нечего было им предложить, разве что свое кровоточащее сердце и глоток «Чивас Ригал».

Уже на финишное прямой я вдруг осознал, что жизнь продолжается. Почувствовал, как прибывают силы и как онемели стопы.

Вихляя штопором, я пробежал стометровку. Закружился в пьяном танце, выделывая фигурные «па» на подернутых льдом лужицах.

Из-за поворота вынырнула патрульная машина.

От неожиданности я не поймал подброшенную вверх сумку. Сумка шлепнулась на тротуар. Что-то звякнуло. Наверное, мои многострадальные очки. «Ментовка» оперативно взяла в сторону. Хлопнули дверцы. Двое бросились наперерез.

Вдали уже вырисовывались контуры дома номер двадцать пять — последней башни по улице Свердлова.

— Ребята, в чем дело?

— Пройдемте.

— Ребята, я никого не трогал.

— Там разберутся.

— Ребята…

— Шас будут тебе ребята. В вытрезвителе.

Я сгреб сумку. Оба мента сели спереди. Мои попытки разъяснить ситуацию («доктор, свой, балашихинский, обмывал диссертацию друга, ни одна машина не подобрала») попросту игнорировались.

Я остолбенел. Притчей во языцех стали случаи с врачами, которых милиция подбирала в канаве и после выяснения личности бережно доставляла по указанному адресу. Эти даже не хотели меня выслушать. Куницынская история повторялась. В виде фарса.

Мы возвращались к Горьковскому шоссе. На последнем перед вытрезвителем перекрестке менты повстречали коллег, которым недавно вменили в обязанность охрану стихийно-бесплатной автостоянки у кинотеатра «Октябрь».

Водитель заглушил мотор. Его напарник покинул салон и вперевалку зашагал к другой машине.

Я давно протрезвел, а теперь приблизился к качеству богемского стекла. Рядом никого, сижу справа, сумка на коленях. Даже «флажок» не утопили.

За спиной, метрах в пятнадцати — Венеркин подъезд. Сквозной.

Я ее обидел, но не сдаст же она меня, в конце концов.

Что ж, козлы, поиграем в салочки!

Через несколько секунд мои пальцы шкрябнули по дверной ручке, ноги в стоптанных югославских сапогах заскользили назад. Правая щека отбарабанила веселую дробь по ступенькам. Через секунду милицейские бутсы догрохотали до моего носа.

— Лежать!

Из четырех глоток вырывалось тяжелое дыхание. Резиновые дубинки шлепали о кожаные перчатки.

— Ну как такого шустрого и в вытрезвитель? Повезем в отделение. Там разберутся.

Тычками между лопаток меня препроводили к дежурному офицеру.

Изложили суть дела. Обшмонали. Извлекли на свет Божий паспорт и чудом уцелевшую бутылку с остатками виски.

— Откуда у него это? Тут еще надо разобраться!

Я отнял от щеки окровавленный платок, — Вашим подчиненным были известны моя фамилия, род занятий и место работы. Я не совершал противозаконных действий, тем не мене был задержан и избит, — подчиненные попытались возбухнуть, — Сейчас вы отвезете меня в травмпункт, где врач освидетельствует телесные повреждения. Но сначала я хочу подать жалобу о превышении служебных полномочий. Дайте мне бумагу и ручку.

С полминуты лейтенант пытался совладать со своей нижней челюстью. Наконец он взял себя в руки и махнул нукерам (ну, херы!)

Лимита попятилась к выходу.

— Зачем же так сразу? Ребята молодые, — значит, все-таки ребята, — Возможно, были неправы. Приносим свои извинения. Кстати, — он сверился с обшарпанным «Полетом», — Время позднее. Может отвести вас домой?

— Спасибо, я уж как-нибудь пешком.

— Ну, как знаете. На этот раз будьте внимательны, — он протянул мне бутылку, — Всего хорошего.

Исполнители нервно курили на пороге. Я нарочито медленно открутил пробку. Смакуя каждый tot[59] одного из лучших продуктов Шотландии, допил остатки и отшвырнул стеклотару в сугроб.

* * *

Гоше тоже досталось. После плановых операций на два стола за пятнадцать минут до конца рабочего дня подвернулась «внематочная». С утра лежала в «приемнике». Заводили историю, снимали ЭКГ, ждали терапевта…

Какой-то залетный уролог, проходя мимо, бросил: «А живот-то как вырос!»

Глянули, а она белая. Давления нет. Гинекологов тоже (квасили с Гошей в ординаторской). В «неотлогу» в дневное время не берут. Впутали А.Г. Шишину.

Когда, наконец, решили все организационные вопросы, пробил час трудового подвига анестезиологов.

В 18-е отделение перевели со стабильной гемодинамикой. То бишь спасли.

Из каждой недоработки надо сделать конкретные выводы и найти виноватого. А наш брат всегда крайний. Шишина грозится влепить Гоше выговорешник.

А он поел и прилег.

Я потрогал островок молодой кожи на правой щеке и последовал Гошиному примеру.

Нас разбудил душераздирающий женский визг.

Я прыгнул в тапочки и промахнулся. Рванул к двери как есть — в носках (операционной формы днем не снимают), ожидая встретить, по меньшей мере, толпу наркоманов, штурмующих наши полупустые сейфы.

В коридоре судорожно всхлипывала Роза Ивановна.

— Он… живой!

Перст ее указывал в сторону каталки с трупом таксиста, до отправки в морг оставленный на два часа в коридоре. Согласно действующей инструкции.

— Что случилось?

— Посмотри, посмотри! Вот опять, — нога мертвеца чуть заметно дернулась.

Зевая, в коридор вышел Гоша.

— Успокойтесь, Роза Ивановна. Это легко объяснимо. Спинной мозг и периферические нервы отмирают позже головного. В них продолжают генерироваться спорадические электрические разряды. В ответ сокращаются мышцы.

Мы подтащили Большову к трупу и продемонстрировали признаки биологической (то есть необратимой) смерти. Убедили.

Марина Максимовна — кит-анестезистка с богатым жизненным опытом — вытряхнула в чай ампулу реланиума. От медикаментозного успокоения Роза Ивановна отказалась — старшее, правильное поколение. Я пожал плечами, отнес кружку в туалет и там выпил. Не пропадать же добру!

Гошу вызвали к местному. Вернулся он, сияя, как новенький гривенник.

— Я внизу.

Понятно. Для общения с противоположным полом во время дежурств Гоша арендует у Юлика кабинет. За стакан «красного».

Я вернулся на свое функциональное ложе ответственного анестезиолога и моментально отрубился.

Около девяти меня растормошил санитар из смотровой.

— Олег Леонидович! Вас Лупихин.

Я поплелся к аппарату.

— Гоша, ты дашь мне поспать? Вторые сутки отмахиваюсь.

— Приходи немедленно. У нас гости. Хотят тебя видеть.

— Кто?

— Приходи — сам увидишь.

— Лена?

— Угадал.

Для начала неплохо бы уточнить, какая. Молотило раззвонила о моей (?) победе по всей больнице. Таким образом, Вдовина — это уже третья Лена в моем послужном списке. Надо бы их пронумеровать.

— Ладно, ждите.

Лена Вдовина — отныне просто Л III — была моим ответом на ноту Керзона. То есть элементарной местью Гоше за Инну (первую).

С того самого момента, когда эта худенькая и тихонькая, похожая на мышку ординаторша появилась в больнице, Гоша предпринимал столь же отчаянные, сколь и безуспешные попытки затащить ее в постель. Даже не представляю, как ей удавалось в течение трех месяцев сопротивляться натиску нашего штатного Казановы.

Я трахнул ее в подвале. После субботнего дежурства, лениво и без прелюдий. Устав от Вер, Юль, Элл и «Белл Инкорпорейтед». Поворотил к себе задом, к шкафу передом, приспустил зеленые штанишки и трахнул. Стоя.

Рассмотрев длинненькие ножки и, главное, ощутив вопиющее анатомическое несоответствие наших репродуктивных органов, заинтересовался.

Решил познакомиться поближе.

Последовало три недели экспериментов.

Чуть не ежедневно мы убегали с наркозов и совокуплялись, как бешеные. В семь Лена убегала — у нее очень строгие родители. Держат дочь за целку-невидимку.

За два-три часа мы успевали поглотить несколько кетаминовых коктейлей. В качестве основы использовали вермуты, ликеры, водку — все что попадалось под руку. Лена не алкоголичка, но от кетамина балдеет.

Пару раз мы расслаблялись совместно с Пашей. Паша ни разу не составил нам компании. Но в индивидуальном порядке тоже приобщился к кетамину.

Он обычно улетает в космос в разгерметизированной ракете и без скафандра. «Держите меня», — кричит.

Я обычно брожу по Эскуриалу. Или Трианону. Или одновременно.

Причем то как экскурсант, то как придворный. Или одновременно. Пялюсь на ухоженных американских туристок. Или раскланиваюсь с молоденькими фрейлинами.

Или одновременно.

Лену (пардон, Л III) обычно истязают. Привязывают к столбу пыток, хлещут семихвостками, пытают током, жгут каленым железом, душат. В такие минуты Лена подмахивает, как батут, и кончает, как атомная бомба. Особенно когда душат.

Тогда как водородная.

Самым ярким ее видением был, пожалуй, полусон-полуявь о рентгенотехнике.

Юная мазохистка (Лена) приходит на флюорографию. Заматерелый небритый рентгенотехник (я) замечает на экране металлический ошейник. «Это надо снять» — «Не могу, ключ у хозяина». Рентгенотехник подходит поближе, чтобы рассмотреть конструкцию в деталях, видит следы побоев на нежной девичьей коже, складывает два и два и грубо трахает мазохистку за ширмой, подсыпав от себя скрученным в трубку свинцовым фартуком.

Она неоднократно просила меня реализовать этот бред, но я не любитель. И все же потакаю ее извращениям. По-хорошему Л III противопоказаны даже среднестатистические члены. Вижу, что больно. Боюсь что-нибудь порвать, как у Баркова. А Лена прилипает все крепче. В отличие от подавляющего большинства моих девочек о браке и семье даже не заговаривает. Статус моей официальной бляди, кажется, ее вполне устраивает.

Я начинаю ее бояться. Уже завязал с экспериментами в Балашихе (мнимый рецидив ремонта) и на Шереметьевской (мнимый Пашин отпуск). Но отсутствие условий Лену не смущает. Она согласна заниматься сексом на пыльном, раздолбанном сотнями жоп кафедральном диване, на теннисном столе в подвале, на толчке в засранном туалете.

Ситуация патовая.

Лена сидела грустная. Сама все понимает. Или начинает понимать.

Лупихин отхватил себе будущую актриску из Щепкинского.

Совсем еще девчонка. Сопливая, но смазливая.

Одетта болтала без умолку. Потом начала «работать с воображаемыми предметами». Мне очень понравилась игра с воздушным шаром.

Раскованная девчонка.

Видно, что Гоша втюрился по уши. В глазах нежность, сам такой добрый. Простил мне Лену.

Голубки ворковали. Лена молча завидовала, я молча злился.

Постеснялись бы! В присутствии разбитых сердец!

Хотя чего нас стесняться? Зачем вообще кого-то стесняться?

Гласность проела Боткинскую до дыр. В огромной больнице сплетен так много, что они неизбежно теряют пикантный привкус. Это вам не Балашихинская ЦРБ с двумя сотнями персонала. Помнится, мы с Венерой скрывали наши отношения изо всех сил.

Сверяли графики, чтоб случайно не совпали дежурства. Завидев Венеру на улице, я переходил на другую сторону. В разговорах с коллегами несколько раз «забывал» ее имя.

Одетта привезла пузырь «сухого». Гоша прихватил из «гинекологии» початую бутылку коньяка. Девочки вычистили холодильник Юлика до последней крошки.

Не дожидаясь закуски, мы с Гошей уничтожили коньяк и принялись за «сухое». О наступающем 91-м вспомнили слишком поздно.

Я вздохнул и нащупал в кармане халата ключи от шкафчика. Там уже четыре месяца как прописалась бутылка «Бейлиз» — прямо из Германии. Здесь такого не купишь. Ждала своего часа. Ждала принцессы. Не дождалась…

Одетта пожаловалась на боль в пояснице. Напрыгалась. Гоша забеспокоился.

Я рассказал байку про матросов.

Таллинн пятидесятых мало чем отличался от Таллинна девяностых и любого другого порта. Приходят корабли — разбирают малолеток, приходят новые — наступает очередь вдовушек. Потом — замужних.

А корабли все приходят и приходят…

Одна старушка поздно вечером возвращалась из гостей. Решила «срезать» через парк. В кустах ее ждали пять или шесть матросов…

Дома старушка рассказала о происшествии соседке. Та возмутилась: «Завтра же обратитесь в милицию! Найти, может, и не найдут, зато кровь им, гадам, попортят. Выстроят на палубе, речь зачитают грозную…» и тому подобное. «Ладно». День проходит, два проходят. Соседка: «Ну как?»

— «Милая, да как же я буду на них жаловаться? Они ж меня вылечили! Раньше то в поясницу вступит, то в ногу, а сейчас все прошло».

Одетта хихикнула.

— Олег, вы — порочная натура.

Через некоторое время парочка выпорхнула из кабинета.

Видимо, уже успели оценить наш диван.

От ликера Лена повеселела и стала присаживаться ко мне на колени.

Гошин тезка гинеколог Ларько говорит, что хорошие ликеры вдохновляют дам на всяческие подвиги. Пробуждают изобретательность. Сам Ларько — великий изобретатель. Уважает хорошие женские сапоги. «Представляешь, ее ноги лежат у тебя на плечах, австрийская кожа приятно холодит щеки…»

На фоне Ларько порочный Мальский выглядит новорожденным ягненком. Мне не нужны подвиги. Я по горло сыт изобретательностью.

Зазвонил телефон.

— Есть работа.

— Что там еще?

— Медиастинотомия[60].

В «смотровой» лежал здоровый бугай, пристегнутый к каталке.

Рядом переминались с ноги на ногу люди в сером.

Опять «зэк».

— В знак протеста проглотил острый предмет, — Роза Ивановна протянула мне рентгеновский снимок, — Похоже на дратвенную иголку. Перфорация пищевода.

Линялая больничная простыня скрывала настоящие произведения искусства. Яркие, технично выполненные и грамотно скомпонованные татуировки. Не просто наколки — картины. Автор мог бы составить конкуренцию франкфуртским салонам.

Примечательна тематика. Орлы, свастики, виселицы. Солдаты с закатанными по локоть рукавами и МР-38 наизготовку. Свободные места заполняли готические письмена. Наверное, изречения фюрера.

Конвоиры облачились в белые халаты. В операционной с больного сняли наручники. Совместными усилиями, соблюдая все необходимые меры предосторожности, мы переместили бугая на стол.

На короткое мгновение моему взору предстал истинный шедевр во всю спину. Вышки, колючая проволока, трубы крематория, овчарки. За колючей проволокой дистрофики в полосатых робах. Монументально.

Внизу по-русски: «Бей жидов, спасай Россию». Неизвестному художнику не хватило немецкого, чтобы передать столь глубокую мысль.

В девятом классе отец повез меня в западную Украину. На день Победы. Там, под маленькой деревушкой, в июле сорок первого погиб мой дед.

Выходил из окружения с остатками своего полка.

До этого дед тридцать семь лет числился без вести пропавшим.

Бабка тридцать семь лет искала его могилу.

Помню ночные факельные шествия. Пионеров с красными галстуками. Типовой памятник воину с ППШ и знаменем. Гипсовый, крашеный под бронзу. Тринадцать фамилий на постаменте.

Дед был ранен в ногу. Началась гангрена. Они не могли идти дальше. Перенесли раненых в избу какой-то сердобольной тетки. Решили переждать несколько дней.

Немцы пришли ночью — по наводке. Завязался бой…

Гостей и хозяев положили вместе. Иуду порешили свои, сельчане. Еще при оккупантах, не дожидаясь суда и следствия.

Мы возвращались через Белоруссию. «Ты должен это увидеть», — сказал отец. «Это» — Хатынь…

Бугай дрыгал ногами и матерился. Марина Максимовна пыталась «поймать» вену.

— Лежи, подонок! Убийца проклятый!

Конвоиры поделились информацией.

Бугай со товарищи бежал из заключения. Они захватили междугородный экспресс, убили шофера, хотели убить и напарника, но тот спрятался среди пассажиров. Порулили немного, потом бросили автобус и пересели на более маневренное транспортное средство — грибники оставили на обочине «москвич». Напарник высадил пассажиров, догнал легковушку и катапультировал ее в дерево.

Бугай остался жив.

Марина Максимовна «поймала» вену и начала вводить тиопентал.

Бугай обмяк.

Я незаметно вывинтил на пол-оборота лампочку клинка. Как и следовало ожидать, в ответственный момент она не загорелась.

— Все под контролем. Пока маской подышу.

Марина Максимовна затрусила в гнойную. Немолодая уже, тяжело бегать. «Гнойная» заперта. Ключ у санитара смотровой, которого менты послали за сигаретами. Этот вариант отпадает. Вариант номер два — «реанимация».

Как ни крути, минут семь. По меньшей мере.

Я повесил маску со шлангами на волюметр и выключил аппарат.

В окно предоперационной смотрела луна — большая, белая и безучастная.

Мама говорит, что я добрый мальчик. Что да, то да. Был когда-то. Добрые мальчики бредут по земле, как ежики в тумане. Встречая врагов.

Наживая врагов. Не признавая врагов. Прощая врагов…

Сколько можно прощать?!

Ведь это будет даже не убийство — экологическая акция. Тело перестанет загрязнять биосферу, а душа… Души у него никогда и не было.

Еще одного придется записать на свой счет. А там накопилось достаточно. Заветный листок со схемой персонального кладбища хранится в шкафчике.

Подальше от посторонних глаз.

Получить на утренней конференции выволочку за этого подонка?

Ну уж нет!

Я вернулся к почерневшему до безобразия бугаю, исправил «поломку» и запихнул трубу. Живи, скотина, фуй с тобой!

Роза Ивановна заблудилась в трех соснах. Я надеялся на золотые руки ответственного, но он появился только в середине операции. Пьяный в зюзю. Последнее время подобные эпатажи зачастили. На дежурствах Зайчук «квасит» в своей 14-й хирургии и каждые три-четыре часа наведывается в «неотлогу», проходя все стадии алкогольного опьянения.

— Да в-вот же она! — дирижируя толстым указательным пальцем, Тарас Анисимович чуть не завалился в рану.

Его подхватили и увели спать.

Я в пятнадцатый раз поправил бестеневую лампу. Большова нашла потерянную иголку и ушила перфоративное отверстие.

Вниз идти не хотелось. Я выудил из помятой пачки «беломорину» и плюхнулся на аккуратно застеленную кровать травматолога.

Подо мной что-то хрустнуло.

— Вашу мать! Совсем офуели!

Пока Дурак Ильич нашаривал очки, я поспешил ретироваться.

Кто ж виноват, что ты такой тощий — под одеялом не контурируешься?

В кабинете заведующего Одетта разглаживала на простыне последние складки. Я и не знал, что диван у Юлика выдвигается до таких размеров.

Лена поникла в углу. Как тогда Юлик.

Я принялся методично обзванивать «горячее точки» других корпусов. Связываться с Лидой — новой пассией Игоря, дерзкой и вредной операционной сестрой из «неотложки» — мне не хотелось. На мой призыв откликнулась дежурная по нейрохирургическому блоку — наша строгая, но справедливая старшая Нина. Больше восьми часов она провела в гордом одиночестве, забытая нейрохирургами, которые торчат двумя этажами ниже. В ожиданий экстренной работы Нина перечитала все имеющиеся в ее распоряжении газеты, связала носки и опупела от телевизора.

Нина была готова пропустить стопочку-другую. Но я не хочу только в разлив. Мне надо и на вынос. «Ладно, приходи».

Когда я вернулся, Лена уже переоделась в операционную форму и ждала у задраенной наглухо дверью кабинета заведующего.

Я молча влил в себя сто граммов ректификата.

— Пошли.

Ну в самом деле, куда она поедет в час ночи? Все равно Гошина кровать свободна.

Я проснулся с полным мочевым пузырем, над которым высился матерчатый холм. Голова свежая, ничего не болит.

Лена улыбнулась во сне. Я осторожно затворил за собой дверь.

Больница угомонилась. Город дремал. Страна погрузилась во временное небытие. Интересно, что они сейчас видят?

Марьяна — частную наркологическую клинику, где ее наконец вылечат от алкоголизма. С гарантией. После чего она встретит того, единственного, который воплотит в себе качества покойного мужа, Игоря и, возможно, вашего покорного слуги. Единственный приструнит сына-психопата, пристроит его в лицей, гимназию или колледж. И будут они жить-поживать…

Геобальт Адольфович видит, как заведует 18-м отделением.

Спит и видит, как сдаст на права и купит «запорожец». Такой же, как у «этого выскочки» Песцова, только лучше.

Прокурор, которому выпала нелегкая задача рассудить врачей-убийц и пятерых невинных овечек из «хороших семей» видит, как Кодекс горит синим пламенем в огромном костре. Согласно новому указу отныне каждому судье для отправления его профессиональных функций полагается букетик ромашек. «Виновен, не виновен…»

Академику Покровскому снится, что министр здравохаркания (другой вариант — здравзахоронения) заболел СПИДом. Министру обороны — что маджахеды перешли границу СССР и наступают на Москву. Патриарху — что для поднятия престижа КПСС его попросили объединить две организации.

Сергею Михалкову — что ему поручили сочинить новый государственный гимн. Но ведь лучший из возможных гимнов давно уже написан: «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь…»

Президенту — что он нашел, наконец, решение жилищной проблемы. Взорвать все имеющиеся в Союзе АЭС к чертовой матери и заселять пустующие квартиры в тридцатикилометровой зоне.

Интересно, а что недавно снилось мне?

Что бы там ни снилось, а холм не опадает. Что ж, еще не утро. Я тихо рассмеялся. Дождалась-таки.

За манной кашей и ячменным кофе совершенно трезвый Зайчук, давясь смехом, рассказал о возмутительном инциденте в 39-й торакальной.

Пьяная санитарка, отцепив бархатный шнур, завалилась спать в палате, где в 1918-м долечивался после ранения В.И. Ленин — Боткинской святыне, перед которой вывешена соответствующая мемориальная доска. Завалилась не одна — с приблудным шофером. Судя по висящему на зеленом абажуре нижнему белью, они не только спали.

Теперь «ленинскую» палату закроют на ключ, лишив коллектив возможности приобщаться великому.

Лупихин даже не улыбнулся. За какие-нибудь семь часов его угораздило разругаться с Одеттой и разбить себе лоб.

Ночью Гошу вызвали на ущемленную грыжу. Во-первых, была его очередь. Во-вторых, меня не добудились. То есть в другом хронологическом порядке.

Гоша натянул на себя операционную форму, открыл платяной шкаф и решительно шагнул внутрь. Одетта сначала не испугалась, потом чуть не умерла со смеху. Лупихин сначала наорал на нее, потом долго упрашивал остаться.

Нас сменили Юлик и Сережа. Я спустился в подвал. Гоша задержался, чтобы передать ключи от кабинета.

Усталый ответственный только и успел, что снять штаны, когда по лестнице сердито застучали шлепанцы второго анестезиолога.

Подчиненный громко шипел:

— Сука! Проститут! Ты что же, собака, делаешь?

Он ворвался в подвал и схватил меня за грудки.

— Ты что, перее*ался? Не знобит? — я потянулся к его залысине с люминесцирующей шишкой посередине.

Гоша оттолкнул мою руку.

— Ты еще смеешь заикаться про е**ю! Кто сегодня ночью е*ался в «дежурке»?

— А что, мне нельзя?

— Е*ись, где хочешь. Е*ись при свидетелях, если тебе это нравится. Только оставляй им свои визитные карточки.

— То есть?

— Дурак Ильич нажаловался Юлику, что я полночи храпел и еще полночи е*ался у него под ухом.

— Ну и сказал бы, что это я.

Гоша отпустил мою безрукавку.

— Мудло! Тебе с твоей репутацией только этого не хватает.

— Кхе-кхе. Не помешал?

У соседнего шкафчика стоял Куранов с десятилитровой канистрой пива и жареной курицей в целлофановом пакетике.

— А вобла?

Андрон поставил канистру на пол и запустил руку во внутренний карман пальто.

Да, человек понимает, как наилучшим образом распорядиться общественными деньгами!

Через два часа мы — все трое — расстегнули ширинки у забора за 20-м корпусом.

Проходящая мимо старушка всплеснула руками.

— Что ж вы делаете, охальники! Это ж больница!

— Знаем, бабуля. Сами здесь работаем.

И все-таки жизнь прекрасна, господа! Праздники на носу.

Вечером Балашихинская ЦРБ совместно с роддомом гуляет в ресторане «Золотой петушок». И меня по старой памяти пригласили.

«Золотой петушок» оказался довольно цивильным кабаком с несколькими залами, обилием мореного дуба и оркестром. Приличная закуска, но выпивки немного. И прекрасно — после дуплетного дежурства я дико устал. Уже на третьей рюмке стал клевать носом.

С первыми аккордами «Эскадрона» народ ринулся в круг.

Я оказался рядом с невысокой пропорционально сложенной блондинкой — снова в стиле Мерилин Монро. И родинка на щечке.

Свободное неброское, но, очевидно, дорогое, платье не скрывало, а подчеркивало ее прелести. Подол лихо поднимался и опускался, закручиваясь вокруг точеных ножек, рукава скользили по красивым плечам.

Наши взгляды схлестнулись.

Я никогда не представлял себе, что женские глаза способны передавать столько мегабайт в единицу времени. Тут были кокетство, желание, готовность и вызов, слитые воедино и вдобавок переведенные на язык тела — отплясывала Аня ультратемпераментно.

Остаток вечера мы провели вместе. Изучали друг друга на ощупь, откровенно целовались взасос в медленном кружении, мимолетно скользили губами по губам в быстрой скачке. Вместо реверансов в конце каждого танца Аня запрыгивала на меня, обхватывая ногами поясницу. Я бегал за шампанским. Сон как рукой сняло.

Наверное, роддомовские старушки обсуждали наше с Аней безобразное поведение. А мы обсудили планы на ближайшее будущее. Обменялись рабочими телефонами. Созвонимся в первых числах января.

По дороге к стоянке такси нас разделила смеющаяся толпа. Из толпы вынырнула заведующая «неонатологией» Елизавета Дмитриевна — старообразная мужеподобная ворона.

— Олег Леонидович, что ж это вы девочку мучаете? — игриво каркнула она.

— Какую девочку вы имеете в виду?

— Венеру, — Елизавета Дмитриевна перешла на шепот.

— Какую Венеру? — я не понизил голоса.

— Из лаборатории ЦРБ. Она теперь у нас совмещает.

— Ну и что?

— А то, что девочка в глубокой депрессии. Сидит на таблетках. Нельзя так резко бросать женщин. Наведывайся хоть изредка. Венерочка тебя любит. Такого бессердечного.

Это лекция или шантаж? Как бы то ни было, вся конспирация коту под хвост. Эх, Венера, Венера!

Глава 7

2 января 1991 года

Второго января я развернул бурную деятельность по материальному обеспечению многообещающего свидания.

Аспирантская стипендия — сама по себе небольшая — грянет только в конце месяца. Взяток я не беру. Точнее, не дают. А теперь и взаймы не дают — в этом я убедился после часового блуждания по корпусам. Мои обычные кредиторы чесали затылки и разводили руками. Праздники! Вместо денег предлагали прошлогодние сплетни. Цены повысят. Штаты сократят. Зловредная Молотило трахнула Моргулиса.

Значит, уже утешилась. Ей проще.

Моргулис стоял в моем списке последним.

Эдуард Ионыч — добрейшей души человек, отменный реаниматолог, примерный семьянин по третьему разу и отец двухмесячной малышки.

Когда я, стуча зубами, ввалился в ординаторскую «нейрореанимации», Эдуард Ионыч уже высыпал на «Советскую Культуру» недельный запас табака — для просушки — и прочищал трубочку.

— Олежка! С Новым годом, с новым счастьем! Проходи, садись.

Чаю?

— Спасибо, и вас также. Я на минутку. С банальной просьбой.

Не одолжите «полтинник» до зарплаты?

— Шутишь! Рублей двадцать осталось. Тебя десятка устроит?

Погоди, мне еще долг обещали вернуть. Завтра. Тебе срочно нужно?

— Да-а… Ладно, спасибо. Выкручусь как-нибудь.

Я согрелся и задумался. Эдуард Ионыч развалился в кресле и закурил.

— Ты чего такой смурной? Случилось что-нибудь?

— Да-а… Не знаю даже…

— Выкладывай.

— Эдуард Ионыч, у вас нет знакомого венеролога?

С видом заговорщика Моргулис оттащил меня в расположенный по соседству склад оборудования для научных изысканий, которое в отделении почему-то называют лабораторией.

— Что подцепил?

— Кабы знать. Рези при мочеиспускании, выделения.

— От кого? Как мужчина мужчине…

— Только вы…

— Ни слова больше! Могила! Так от кого?

— От Ленки Молотило.

Моргулис переменился в лице.

— Когда?

— Дня четыре назад. Или пять.

— Ты уверен, что от нее?

— Больше не от кого.

— Когда началось?

— Вчера утром. Подарочек на Новый год!

Моргулис присел на край стола и чуть не опрокинул осмометр.

— Все сходится. Инкубационный период, симптомы. Трихомошки.

— Или триппер.

— Бля… Я ведь с ней тоже того…

— Правда? Оба будем мазки сдавать.

Нехорошая шутка, злая.

Через пять минут после начала моего единственного на сегодня наркоза в оперблок «нейрохирургии» перезвонил Чикес.

— Где ты все утро бродишь? Второй час тебя ищу.

— Ходил с протянутой рукой. Не одолжите «полтинник» до зарплаты?

— Зачем одалживаться? Честно заработаешь.

Чикес вкратце обрисовал мои перспективы.

На рождество в ГБО перевели молодую грузинку. После родов развилось атоническое маточное кровотечение. Экстирпация матки, диссеминированное внутрисосудистое свертывание крови, трахеостомия, ИВЛ, пневмония, сепсис. Несмотря на продолжающиеся трансфузии, нарастает анемия. В кабинете переливания кровь третьей группы закончилась. А девочка — единственная дочка состоятельных родителей, которые сразу организовали у нее индивидуальный пост из свободных медсестер того же ГБО, а также отдых и питание дежурных бригад. У дверей отделения круглые сутки дежурят две «тачки» для оперативной доставки гамбургеров из «Макдональдса», «пепперони» из «Пиццы-хат», сигарет и сухого вина в ассортименте. Что покрепче — сухим пайком.

До конца наркоза досидел с трудом. Шел и боялся — до этого сдавал кровь один раз, да и то чуть не грохнулся в обморок. Не выношу вида собственной крови.

После удаления полулитра ощутил необычайную легкость.

Хотелось воспарить над землей, и в то же время хотелось гнуть подковы. Слабости не было.

Анжелика Семеновна подвесила флакон и угостила чаем. Филипп Исаич великодушно разрешил полетать на F-16.

Через пятнадцать минут девочка умерла.

Все впустую. Как всегда.

У Паши от праздников остался двухлитровый кувшин домашнего яблочного вина. Парадокс, необъяснимый ни одной из существующих наук — точных и не очень. Чудо в Кане Галилейской.

Паша встретил меня по-домашнему: в старом халате и тапочках на босу ногу.

— Давненько я тебя не видел.

— Работы много.

— У всех много работы.

Вино было отвратительное.

— Как Новый год?

— Как обычно. С предками в подмосковном городе-герое.

— А я дежурил.

— Затрахали?

— Не то чтобы сильно. Но часы сломали.

— Кто?

— Барабашка.

— То есть?

— Ну полтергейст, параллельные миры, окна во времени…

Слышал, наверное, об аномальных явлениях?

— Наверное слышал.

— Наступил год аномальных явлений. Астрологи обещают самый тяжелый год в российской истории. Нашествие черных сил, дьяволизм и прочая чертовщина.

— Дедовщина.

— Это для тебя актуально.

— И что же часы?

— Остановились синхронно с сердцем тромбоэмболической бабушки. Секунда в секунду.

— Бабушка была после какой операции?

— Только готовилась на мастэктомию[61]. И врезала. Один раз завели, вызвали сосудистую бригаду.

— Короче, бабушку не спасли?

— Не-а. После эмболэктомии[62] опять «встала». Вместе с моими часами. Загадка природы.

Мои загадки датировались старым, 90-м годом, но были еще загадочнее. Зайчук позвонил в 6-ой судебный морг, который (в частности) обслуживает Боткинскую, чтобы узнать о результатах вскрытия бедолаги-таксиста. Труп туда не поступал.

— Бывает…

— Это еще не все. После дежурства пришел домой, выпил водки и лег. Поспал, купил портвейна, но влезло только полбутылки. Закрыл пробкой — точно помню — и поставил в бар. Утром бутылка открыта, портвейна на донышке.

Пробки нету. Ни в баре, ни на полу — нигде.

— А в ведре смотрел?

— Ты на что намекаешь?

— Ни на что я не намекаю. В аномальные явления верю, у самого совсем недавно был подобный случай. Первого отец повез всех на ВДНХ.

Нашли стоянку, припарковались. Стали вылезать, ветровое стекло разлетелось вдребезги. На мелкие кусочки. Рядом крутилась бабка в платочке…

— Стреляли…

— Ни хрена. И мороз был несильный.

— И стекло было каленое?

— Каленое.

— Говно.

— Новое.

— Новое говно.

Я посмотрел на часы. «Свотч», кварцевые. Купил в Германии за тридцать марок. По меткому определению Паши, новое говно.

— Ты сегодня на тренировку не идешь? — вторник его день, — График поменяли?

— Не знаю. Третью неделю не хожу.

— Совсем забросил?

Паша пожал плечами.

— Зря. Пятнадцать лет ходить и бросить.

— Тринадцать.

— Все равно. Ты в дежурантах?

— Мой стиль.

— Стиль удобный. Можно квасить каждый день. И еще на дежурствах.

— И на дежурствах. Кого е*ет чужое горе? Ты еще вспомни про сахар, соль, сливочное масло и два яйца в неделю…

— Какие яйца?

— Куриные. Не Демиса Руссоса, конечно. Еще не забудь о вреде курения, — он смачно затянулся и закашлялся, — Диета, бег трусцой… все пустое.

В среднем наш брат еле-еле дотягивает до пятидесяти. Считай, год работы анестезиологом — за два на… на…

— На «гражданке».

— Если хотите. Причем «практически здоровые» не шибко отстают от больных.

— Старик, эти слухи циркулируют чуть не с середины шестидесятых. Американцы опровергли их в пух и прах.

— Американцы, говоришь, — Паша криво усмехнулся, — Можно поинтересоваться, сколько кубометров в минуту пропускает «кондишн» в твоей операционной?

— Какой «кондишн»?

— А-а, пардон, в Боткинской перешли на активное дренирование отработанных газов.

— Нет.

— Не-ет? А как часто вы замеряете концентрацию летучих анестетиков?

Что-о? Вообще не проводите? Мы тоже. А Национальный институт профессиональных заболеваний рекомендует… Успокойся, — Паша похлопал меня по плечу, — Там профвредностей не меньше. Одно общение с хирургами чего стоит. Только права качать нам нигде и никогда не дадут.

— То есть?

— А то и есть… Ты слышал про лондонское такси?

— Нет.

— В те же шестидесятые один чокнутый британский кардиолог заинтересовался стрессовыми ситуациями у профессиональных водителей. Навесил на таксеров холтеровский мониторы.

— И что?

— А ничего. В том-то и дело. Соискатель успел выяснить, что средний таксист за среднюю смену переживает шесть предынфарктных состояний.

Потом тему закрыли.

— Почему?

— Хороший вопрос. В мирное время обществу не нужны герои.

Тем более мученики. Придется переплачивать. Представь свою ЭКГ во время самого банального наркоза, — Паша закурил и усмехнулся, — ЭКГ, твою мать! Утром на абортах руки дрожат так, что в вену попасть не могу. Даже если в палец толщиной. Чтобы набрать калипсол[63], фиксирую кисти на бедрах. Когда кончаются лекарства — большой праздник. Травлю теток закисью. Правда, под закисью царапаются, — Паша показал красные следы на предплечьях.

— А я думал, знакомая киска.

— Киски давно не наблюдались в поле зрения. Голых баб вижу только на чистках. Тут недавно усыплял одну «блатную». Такая цаца! От греха позвал анестезистку. Ввели семьдесят пять миллиграммов. «Что ощущаете,» — спрашиваю. А она, уже отъезжая: «Запах перегара».

— Ха-ха.

— Ты тоже не больно веселый. Как с Англией?

— И ты, Брут? С Англией фуево. Батыриха оценивает мои шансы от нуля и ниже. Говорит, есть другие варианты. Какой-то м-р Кляйн из Австрии грозится отправить всех желающих в Саудовскую Аравию. Раздала отксеренные анкетки. Я заполнил, послал по указанному адресу.

— Сам виноват. Хочешь отхватить сладкий кусок — не вы**ывайся. Сиди смирно, лижи жопу. А ты: девочки, кооперативы, невыходы на работу…

— Кому нужна такая работа? Компиляция, профанация и фальсификация.

— Дарвинизм, морганизм и социал-онанизм. Терпи. Бог терпел и нам велел. До тебя же терпели!

— Терпение на исходе. Аспирантура достала. Когда вижу старушку, вспоминаю Раскольникова.

— Ой ты! Да вас не так е*ать надо! Коллектив только распусти… Анус в тонусе, когда пенис в анусе.

— Я бы ей самой засадил. Да боюсь вырвет. Когда говно попрет из августейших ушек.

— И что зря пи**еть? Надеюсь, ты ни с кем не обсуждаешь так откровенно свои проблемы?

— Только с тобой.

— Со мной можно. Но лучше молчать. Почитай Брюса. Психология боя есть психология жизни. Не намахивайся. Не обозначай удара. Никаких стоек!

Бей внезапно и наповал. Когда уже некуда отступать. Но мой дружеский совет, — он затушил папиросу и выплеснул из кувшина осадок, — Уже из японцев. Спокойно сиди на пороге своего дома, и когда-нибудь мимо пронесут твоего врага. Ногами вперед. Да хватит о грустном. Как у тебя с бабьем-с?

— Снова встретил… Может, получится.

— Обязательно получится. Все определяет положение звезд на небосклоне. Сойдутся правильно — и получится. Кровать сломаете.

— Ломать придется на сухую. В кармане шиш.

— А на сухую слабо? Боишься потерпеть фиаско?

— Чего бояться? После тебя я — лучший кунни-лизатор в Москве.

— И ано-лизатор?

— Не пробовал.

— Проанолизируй как-нибудь. Неотразимая штучка. Ладно, не кисни. Так и быть, помогу.

Он удалился. Из маленькой комнаты донесся шум расшвыриваемых в разные стороны предметов.

Приободрившись, я уже накручивал диск телефона.

— Дежурного доктора, пожалуйста.

Через минуту Аня взяла трубку.

— Здравствуй. С Новым годом! С новым счастьем! — последнее слово я произнес тихо, нежно и с глубоким, прозрачным до наготы смыслом.

— Здравствуй, Олег. С Новым годом.

Ее голос звучал строго и печально. Как дамские шпильки по могильной плите.

— Я так соскучился! Вроде всего четыре дня… Когда ты сможешь?

— Олег… мы не должны встречаться. Так нельзя. Как потом я буду смотреть Венере в глаза?

Ах, эта старая, подлая сука!

— Но в ресторане…

— Считай это затмением. Я вела себя, как последняя… Моя ошибка. Прости. И не звони мне больше. Пожалуйста!

— Но как же… — в ухо противно загукало.

Отбой. Не сошлись.

Паша протянул мне «смирновку».

— Откуда?

— От верблюда. Борзые щенки.

— В мире животных.

— В мире ублюдков.

— Спасибо.

Я убрал пузырь в сумку и встал.

— Успешно?

— Вполне.

— Сразу в бой?

— Знай наших!

— Знаю…

Воздух Марьиной рощи приятно холодил лицо. Уже стемнело.

Куда идет этот троллейбус?

В сентябрь 89-о.

Мона — это болезнь. У меня она протекает в тяжелой форме.

Бывают и ремиссии. Но как вспомнишь тот роковой сентябрьский вечер, когда Мишкины проводы самым непредсказуемым образом схлестнули нищего советского врача и темнокожую звезду авангарда, болезнь обостряется.

Четыре месяца я не мог решиться на продолжение знакомства.

Когда, наконец, позвонил, Мона без подсказок назвала меня по имени и сразу согласилась встретиться.

Мы бродили по залам ЦДХ, гуляли по зимней Москве… Я хотел ее дико. Но это не помешало мне заметить за соблазнительной оболочкой интеллект, остроумие и оригинальность.

Что ее привлекало во мне? Видимо, то же самое.

Через неделю я оказался в ее четырехкомнатной квартире на Смоленке с двумя спальнями и студией.

Мона показывала мне картины. Я в этом ни шиша не понимаю и, больше, чем картины, рассматривал Мону.

Она проста в общении и не закомплексована. Когда я хочу ее увидеть, звоню и приезжаю. Даже если работает, охотно устроит перекур. Куревом обычно дело не ограничивается. Мона — девушка нежного возраста и хрупкого телосложения, но потребляет разнообразные крепкие напитки наравне с мужчинами.

Мужчины сиживают у нее частенько. Влюбленные одиночки вроде меня, представители свободных профессий — малыми кучками.

Мона не монашка и не скрывает этого. Ругает финские «спирали» («Или я какая-то ненормальная, что залетаю даже от поцелуя?»).

Осуждает хамство в кооперативных абортариях.

Интересная девушка. Интересно рассказывает. Ее интересно слушать. И я слушал. Пока не понял, что еще неделя, и меня вы черкнут из списка потенциальных половых партнеров. Запишут в хорошие знакомые, а таковых предостаточно.

Предпринял лобовую (точнее, лобковую) атаку. Пригласил девушку «в гости к другу». Мона любит ходить в гости не меньше, чем принимать гостей, поэтому ее не испугала даже поездка за пределы МКАД.

Когда я вставил ключ в замок, Мона спросила: «А друг-то где?»

— «Вышел».

Улыбнулась.

Потом шампанское, «Мальборо лайт», фрукты с рынка, «Би Джиз» и Саймон с Гарфанкелом. «Я не люблю медленные. А быстрые не умею».

Мне все-таки удалось вытащить ее из-за стола. Она хорошо танцует. На осторожные приставания никакой реакции. Конгениальный способ поставить мужика на место.

Но у меня все на месте и уже стоит. Я упорствовал. «He надо»

— «Но почему?»

— «Я потеряла интерес к мужчинам» — (?!) — «Мне кажется во мне умирает лесбиянка».

Я просто осел. Или осёл.

В полночь девушка попросилась домой.

На последние деньги я взял такси до Смоленки и обратно.

На душе было хреново. Все «транки» куда-то подевались. Или закончились. Шампанское на меня не подействовало, а больше выпить нечего.

Заснуть не удалось. Под утро закончились сигареты.

Минуты тянулись, как резиновые.

Я поскреб двухдневную щетину. Надо бы побриться.

Из зеркала на меня посмотрел седой старик. Я встряхнул готовой. Старик дернулся и исчез. А ведь сегодня, то есть вчера, кетамина не было.

Кстати о кетамине. А почему бы и нет?

На следующий день Мона без колебаний согласилась расширить границы своего сознания.

Дверь мы заперли, телефон отключили. Зашторили окна, плюхнули в «пепси» по дозе и чокнулись. Девушка легла на ковер и погрузилась в себя. Я приглушил «Мэднесс» на ее двухкассетнике и расположился рядом. Не встретив никакого сопротивления, осторожно снял короткую кофточку. Уже расстегнул молнию на юбке, когда заплакала дочь Моны от первого брака Алиса.

В тот же миг Мона вернулась из неведомых мне далей, смерила коварного соблазнителя уничижающим взглядом, привела себя в порядок и отправилась спать к Алисе. Оставив меня догуливать по галерее Уффици.

С тех пор я больше не распускал руки. Опасался снова наткнуться на гладкий — отполированный моими удачливыми предшественниками — лед.

Действовал словом. Хвалился своими победами, пытаясь разбудить ревность. Несметное количество раз признавался Моне в любви, в том числе на коленях.

Звонил ей по пьяни. Звал замуж. Она смеялась. Я хамил.

Расставались «навсегда». Через две-три недели приезжал — выбритый до синевы и с подарками для маленькой красотки Алисы. Алиса служила эдакой палочкой-выручалочкой. Мостиком к маме.

Одна моя хорошая знакомая говорит, что мне проще дать, чем объяснить, почему не хочешь. Мона находила все новые и новые отговорки, например: «У меня очень большие запросы. Вдруг ты не сможешь меня удовлетворить!»

Сначала попробуй, а вдруг смогу?

Или: «Дружба кончается, когда начинается постель. Мне жалко терять еще одного друга».

Я на собственной шкуре почувствовал, что такое синдром Уолтера Митти. Лежа на Венере, закрывал глаза и трахался с Дездемоной.

Хороша дружба!

Последний раз я видел Мону неделю назад и в общих чертам знал ее планы на праздники. Отослать ребенка к маме и усиленно готовиться к выставке в Италии.

Прекрасная мулатка немного удивилась незваному гостю.

Обрадовалась короткой передышке. Сменила перепачканную красками робу на джинсовый сарафан. И совершенно преобразилась.

Стиль у нее своеобразный. Яркий макияж, броские «цацки», негритянские косички, ленты и банты, колготки немыслимых цветов. Все это притягивает блеклых и скучных славянских мужчин, истосковавшихся по фестивально-пампасовой экзотике (и эротике), словно магнитом.

Мона наскоро соорудила закусон. Она не соответствует расхожему представлению о «богеме», как прослойке неряшливой, бесхозяйственной, вечно полуголодной и, в целом, беспомощной.

Мона даже не пускает меня на кухню.

Я развалился в огромном мягком кресле — в нем просто нельзя не развалиться, вне зависимости от вашего душевного состояния — и тупо уставился на дверь.

Через несколько минут вошла Мона. Наклонилась к низкому столику. Поставила поднос с бутербродами.

Я с треском сорвал целлофановую обертку с кооперативного «Космоса». Руки заметно дрожали.

Мона села напротив. Поджала ноги. Как Андерсеновская русалочка.

Я щелкнул большим пальцем по торцу и протянул ей пачку. Мы закурили.

Я устало провел ладонью по лицу. Мона с интересом разглядывала меня из-под длинных ресниц.

— Что-то случилось?

— Откуда такая проницательность?

— Откуда такая колкость? Ты даже не поздравил меня с Новым годом.

— Ты наверняка выслушала десятки поздравлений. Одним больше, одним меньше… А я просто хотел тебя увидеть.

— И на том спасибо. И все-таки?

— И все-таки… Утлый челнок вышел из тихой гавани в бурное море. И потек по всем швам. На призывные крики о помощи никто не откликается.

Хотя на берегу маячат какие-то людишки.

— В тебе проснулся пессимист? Или ты снова отвергнут? Эти людишки на берегу… они в юбках?

— В килтах. Дело происходит в Шотландии.

Я нервно продегустировал «смирновку» и остался доволен. Мона последовала моему примеру.

— А может я по своей природе бисексуален. Как это заманчиво любить существо одного с тобой вида…

— Это сексизм или мужской шовинизм?

— Маразм. Все мы выродки. У остальных млекопитающих самец похож на самку того же вида. Хотя бы внешне. От соития кобылы с жеребцом получается потомство, а с ишаком нет. У нас все наоборот.

— Кто вдохновил тебя на столь глубокие мысли?

Я встал и обошел ее кресло сзади. Положил руки на хрупкие плечи.

— Ты.

Она звонко рассмеялась и откинула голову назад.

— Это занудство. Сколько можно?

— Coito ergo sum.

Мои пальцы скользили по бархатистой шоколадной коже от маленьких ушей в обрамлении жестких кудряшек до соблазнительного выреза и назад.

— Медики не могут расстаться со своей скучной латынью даже в компании очаровательной молодой женщины. Что это означает?

— Тебе правда интересно?

— Чертовски интересно.

— Перевод приблизительно следующий, — я сильно сжал тонкую шею, по возможности избегая подъязычной кости и прочих ломких образований.

Мона смотрела на меня испуганно, зло и по-прежнему вызывающе. Ее наманикюренные коготки впились в мои запястья.

Я прикусил губу и не ослабил хватки.

В затуманенных карих глазах промелькну а мольба о пощаде… и нежности.

Я припал к ее рту. Наши языки сплелись в солоновато-горьком поцелуе. Ее руки бессильно упали вниз.

Мона начала сползать на ковер. Я опустился на колени рядом.

Она судорожно хватанула воздух. Под смуглой кожей проступила бледность.

Я прикоснулся к ее щеке. Мона поймала мою руку. По пальцам сбегала кровь.

Мона прижалась губами к вишнево-красной ладони и заплакала.

Я смутно помню, как расстегнул мириады блестящих пуговиц и освободил ее от «упряжи» незнакомой, нарочито усложненной конструкции.

Мона повернула меня на спину и грубо, нетерпеливо, отрывая кнопки и заклепки, проделала со мной то же самое.

Чуть не задыхаясь от восторга, я снова опрокинул ее на ковер и вошел в бешено вибрирующее, огнедышащее чрево.

До последнего вздоха не забуду наших ритмичных криков, наверняка перебудивших всех соседей. Дикой пляски осатанело колотящихся друг о друга лобков и неожиданной силы тонких рук, рвущих на себя мои ягодицы.

Феерического, нет, термоядерного экстаза.

Вокруг падали звезды, в ушах шумело. В Мону выплеснулись моря и океаны недосказанного, несделанного, потерянного за эти долгие месяцы.

Как бы я хотел, чтобы она сейчас забеременела! О, проклятая спираль!

Меня распирало от благодарности и нежности. Мои губы сами поползли вниз.

Но Мона осторожно отстранилась и, быстро прошагав пальчиками по моему животу, принялась ласкать и трепать поникшую плоть. Добившись желаемого результата, она оседлала меня и не слезала до полуночи.

Трахалась Мона методично и однообразно. Даже не пыталась разнообразить секс какими-либо ухищрениями. Кончала регулярно, шумно и агрессивно. Расцарапала мне всю грудь и плечи.

В конце концов я сломался.

Окинув распластанное на ковре тело скептическим взглядом, Мона пружинисто встала и ушла в спальню. Куда-то позвонила. Вернулась уже при параде. Дернула «смирновки».

— Ключи в двери. Утром забросишь в почтовый ящик.

— Ты уходишь?

— Начало неплохое, но требует продолжения. И не шути так больше, Отелло.

Глава 8

19-21 августа 1991 года

Экспресс вез меня в адлерский аэропорт. Мимо проплывали до невозможности, до умопомрачения красивые виды. Переживать больше не было сил. Я закрыл глаза, пытаясь разобраться в событиях последних месяцев.

* * *

Моя «черная» полоса закончилась в марте. Тогда со мной случился последний приступ черной меланхолии.

Чикес отваливал в Штаты. Не по институтским, кафедральным, министерским и прочим туфтово-блатным каналам. По личным. Не стажером, резидентом, регистаром — просто человеком. В перспективе гражданином. То есть не на год-два, а навсегда. Не с целью затариться шмотками и аппаратурой, да еще отложить на новую «девятку» в ржавом гараже. Просто чтобы жить.

Нельзя сказать, что судьба благоприятствовала его планам.

Филипп Исаевич — практически здоровый мужик, не считая театральных гипертонических кризов, резистентных к обзидану, но легко купируемых сигаретой, рюмкой коньяка и вниманием прекрасной половины отделения — в январе непонятно зачем решил удалить геморрой. Так сказать, последний штрих.

Хвори на копейку, но на вводном наркозе произошла остановка сердца. Такое бывает. Нечасто, но бывает. По статистике с одним больным из несколько тысяч. Чаще всего в начале или в конце анестезии. Недаром нас сравнивают с летчиками: у тех самые ответственные этапы — взлет и посадка.

Чикеса реанимировали страстно, с огоньком. Сломали ребра, распахали грудную клетку. На прямом массаже «завели».

Кому суждено быть повешенным, не утонет.

Едва оклемавшись, пострадавший устроил проводы.

В огромной пятикомнатной квартире собрался весь коллектив ГБО. От санитарок до бывших совместителей. Не хватало только Данайского — стыд глаза выел.

Традиционный любовный треугольник, продержавшись около двух лет, распался под мощными кулаками Вити Сена.

Наум Исаакович загипсовал все конечности, на всякий случай «сфотографировал» свою интактную мандибулу и нажаловался Шишиной.

Больница покатывалась со смеху, а Тамара выбирала… Выбрала бедного. На фоне тотального проституирования высоких чувств факт обнадеживающий.

Убедившись, что административных мер не последует, видимо, до Судного дня, Данайский привел на территорию Боткинской банду громил. Громилы выловили Витю, начали избивать. Витя сопротивлялся, но силы были неравными.

Выручили случайные прохожие.

И на этот раз администрация никак не отреагировала.

Данайского морально раздавил коллектив. С человеком просто перестали здороваться.

Витя лихо отплясывал с Тамарой, а я завидовал. Не Вите — из многомиллионного женского населения Союза наберется, наверное, тысяч десять красивых и порядочных одновременно. Я завидовал Чикесу.

Мои попытки вырваться из страны вечнозеленых помидоров (вечнотекущих кранов, вечнотемных подъездов) неизменно терпели крах.

М-р Кляйн оказался аферистом и третий месяц отбывал наказание в австрийской тюрьме.

Нузейли познакомил меня с неким г-ном Муршидом — почти осязаемо скользким британцем иранского происхождения. Г-н Муршид женат на русской, имеет квартиру в Москве и какой-то бизнес.

Бизнесмен уделил мне с полчаса своего драгоценного времени.

Напоил кофе и посулил работу в Ливии.

Лично я не уважаю террористов, но был готов присягнуть Каддафи хоть на Коране, хоть на «Капитале» — за две-три сотни баков в месяц и возможность сменить обстановку.

Вскоре г-н Муршид въехал на своем «саабе» в столб и загремел в 18-е отделение. Две пассажирки отделались ссадинами.

В «реанимации» г-н Муршид возмутился нашим медобслуживанием.

На соседней койке какой-то старичок неназойливо просил утку — уже минут сорок. Даже не утку — банку из-под соленых огурцов. Утки все побили, а новых не дают.

Британский подданный яростно застучал гипсом по спинке кровати, визжа: «Что ваша за культур? Мы кричим, кричим, а вы там пьяните!»

Об инциденте я узнал от Глыбовой, которая передавала мне дежурство.

Домашний адрес, телефон — все совпало. Нет, это не однофамилец. Сложный перелом правого бедра. Предстоит серьезная операция, возможно в Англии. Возможно не одна.

Я не кладу яйца в одну корзину. Были и другие прожекты.

Нашлись «друзья» в мавританском и ангольском посольствах.

Друзья пили мою водку, сладко улыбались и обещали послать копии документов дипломатической почтой. Очевидно, на фуй. Адрес привычный.

Тут меня осенило. Если не получается обычным способом — через знакомых, их знакомых и знакомых их знакомых — нужен нестандартный, в чем-то даже парадоксальный подход. То бишь официальный.

В фойе гостиницы «Интурист», переминаясь с ноги на ногу под мимолетно-презрительными взглядами швейцаров и проституток, я переписал координаты посольств остальных тридцати или сорока недоразвитых стран — наиболее вероятных потребителей «неконвертируемых» специалистов.

Началось многосерийное хождение по мукам, то бишь посольствам. Я воочию убедился, какая лавина моих сограждан обрушивается ежедневно на тамошних дежурных. Все хотели работать за рубежом.

Танзанийцы тяжело вздохнули. Кенийцы развели руками.

Угандийцы обедали. Нигерийцы великодушно бросили мои бумажки в стол. Чтобы потом использовать по назначению. Впрочем, нет. Большинству африканцев и азиатов посчастливилось томиться под гнетом колонизаторов, и они научились подтираться мягкими рулончиками или, на худой конец, салфетками «клинекс».

Игорь рассказывал о брате своего одноклассника, который «вырвался». Сам одноклассник преуспел в водном поло, поездил со сборной страны и где-то в Варшаве или Бухаресте познакомился с мулаткой. Времена были застойные, СПИДа не боялись… Девушке понравилось, и она прислала приглашение на Мадагаскар. Брат героя-любовника всю жизнь бредил ЮАР. Приглашение переделали на брата.

Уже с Мадагаскара мальчик неоднократно пытался проникнуть в землю обетованную — морем и по воздуху. Зайцем. Дуриком. Без маза. Возвращали — из морских и воздушных портов. Попал в южноафриканский полицейский компьютер.

Все еще надеется…

Но подобные маневры — только на крайняк.

Когда крайняк подступил к горлу, я дал объявление в газету. «Врач экстракласса устал от нищеты и безнадеги…» Далее в том же духе.

Добрые люди откликнулись через неделю. Позвонили на работу.

Гарантировали эмиграцию в ЮАР — просто поветрие какое-то. Продиктовали адрес своей конторы. Мытищи.

Адрес не предвещал ничего хорошего. «Контора» оказалась двухкомнатной квартирой, очевидно, арендованной у какой-нибудь оборотистой пенсионерки. На общем убогом фоне выделялись китайский кнопочный телефон и разноцветные папки, надписанные фломастером «Анкеты», «Резюме» и «Переписка». Последняя папка явно уступала остальным двум в объеме. «Добрые люди» жаждали поскорее сшибить с меня три сотни за перевод и на канцелярские расходы.

— Да я уже сам перевел. А почта… да за «тридцатник» на Марс можно послать!

— Но вы еще не видели анкету!

Анкета как анкета. Вроде тех, которыми торгуют в переходах, только отксерена почище.

Вспомнилась Юлина история о мореплавателе из Таллина, с которого за эмиграцию в Канаду вытянули в общей сложности семь «штук» баков — все скопленные честным многолетним трудом деньги. Та фирма оборудовала внушительный офис с оргтехникой, на самом деле завязала переписку с соответствующими агентствами в Новом Свете, информировала своих клиентов о подвижках, показывала ответные факсы. И так не один месяц.

В один прекрасный день они самоликвидировались. Безо всякого предупреждения. Нагрели человек двести. Кого на «стольник», кого на «кусок».

Люди попереживали и забыли. Лишь таллинский моряк — абсолютный рекордсмен по вложениям — дежурил ночами в кустах у ненавистного подъезда с двустволкой наготове.

Здесь чувствовался подобный сценарий, но, как говаривала Т. Сомакова, труба пониже и дым пожиже.

— Ребята… Если не секрет, кто вы по профессии? Случайно не врачи?

Оказалось, угадал.

Я бился о прутья. Рвался на волю. Любой ценой. Куда угодно — на разминирование Кабула, добровольцем в «горячие» точки, на эпидемию южноамериканской холеры.

Хотя нет. Вру. Все вышеперечисленное, кроме Кабула. Один из моих соратников по комитету комсомола школы г. Балашихи прямо с призывного пункта попросился в Афганистан. Прямо с призывного пункта его отправили на освидетельствование в институт Сербского.

Я продолжал вяло, но систематично обзванивать (всюду не наездишься) посольства стран третьего мира. Точнее, второго. Ведь мы «нулевая зона». Как у Пола Теру.

Моим «красным» дипломом заинтересовались йеменцы.

Посоветовали обратиться в Союзздравэкспорт — контору на шестнадцатом этаже одного из новоарбатских небоскребов, которая вербует медиков в эту ближневосточную страну.

В Союзздравэкспорте я блеснул своим английским, вскользь намекнул на чрезвычайно теплые отношения с Н.А. Батыр — в мафиозных кругах ее имя широко известно — и оставил свои координаты. За неделю собрал необходимые справки, копии и фотографии. На меня завели индивидуальную папку. И заперли ее в шкаф.

Чтобы отвлечься от черных мыслей, я принялся кадрить Глафиру.

Когда они только разбежались с Пашей, я на всякий пожарный испросил у своего лучшего друга формального согласия на роман с его бывшей лучшей подругой. Паша ничего против не имел.

Глаша следит за собой — плавание, искусственный загар. Еще в мою бытность совместителем ГБО ближе к вечеру она частенько пристраивалась в барозале под кварцевой лампой. Выждав несколько минут, я вдруг вспоминал, что мне срочно нужен гаечный ключ или отвертка. Дверь Глаша не запирала. Хихикала, но не прикрывалась.

Тело отменное, но «вывеска»… Не дотягивает и до четверти балла.

Сначала мы вспоминали за старые добрые времена. Потом мешали водку с шампанским. Танцевали в темном уголке. Глаша снимала со своей маленькой попы мои руки и смеялась. И снова пили — уже на брудершафт.

Народ стал расходиться. Мы пожелали Филиппу Исаичу удачи на новом месте и покатили в Боткинскую. Утром на службу.

Дежурный доктор Анжелика Петровна уложила Глашу в «курсантской», меня в коридоре неподалеку. Зевая, поднялась в «ординаторскую».

На раздевание Глаше понадобится минут пять.

Я запер дверь в подвал. Не слишком громко, чтоб не услышала Анжелика Петровна этажом выше. Не слишком тихо, чтобы услышала Глаша.

Чем я рискую? Потерять друга (используя Монину терминологию)? Какой она мне к черту друг! Получить в потасовке пяткой по яйцам? Это не Марьяна.

Тем не менее я учел все возможные варианты. Под простыню залезал бочком. Держа левую, блокирующую кисть наготове.

На Глаше не было даже крестика. Символическое сопротивление отняло у ночи минуты три. Да и сложно сопротивляться мужчине, не произнося ни слова.

Основатели «реанимации ГБО» связали все ее функциональные подразделения — палаты, барозалы и подвал — в единую коммуникационную систему.

С тех пор система, вместо ускорения поиска и мобилизации сотрудников, мешала оным отправлять свои физиологические потребности.

Над нашими головами висел динамик. Возможно, сейчас Анжелика Петровна уперлась ушами в селектор и жадно ловила каждый шорох.

Селекторы вошли в практику советского здравоохранения лет двадцать назад. И сразу вышли. Потому что быстро ломались. В Балашихе, например, хирургический интерн в момент имиссии перерезал провод ножницами.

У меня ножниц под рукой не оказалось. Я нашарил в темноте свободно висящий шнур и вырвал его «с мясом».

Глафира обняла меня за шею.

На следующий день шефиня вызвала незадачливого аспиранта к себе в кабинет. Предложила закругляться досрочно и занять вакантную должность ассистента. Пока вакантна.

Я согласился.

В наследство от своего предшественника хозяйственного ассистента А. Акарпина, как многие до него дезертировавшего в погоне за длинным рублем, мне достались две лекции, курация двух отделений и получение «расходных материалов». И еще опупея со списанием металлолома, догнивающего в подвалах 14-о и 20-о корпусов.

Во время очередного переезда АХЧ ЦИУ потеряла ведомости, и теперь музейное оборудование стало даже теоретически несписабельным. По нашим журналам оно числилось за анестезиологией, но для института уже не существовало. Никто не знал, что с ним делать. Никто особо не переживал по этому поводу. Помещений под мусор хватает.

Ситуация со спиртом куда сложнее.

Хозассистент ежеквартально сдает в деканат отчет о расходовании продукта и заявку на новую порцию. Я изучил увесистую папку приказов по Минздраву, Горздраву и ЦИУ. Из них следовало, что на каждую манипуляцию и операцию, в том числе в ходе клинических исследований и экспериментов на животных, на обработку манекенов для обучения искусственному дыханию «изо рта в рот», катерок пишущих машинок, интерфейсов компьютеров и т. п. полагается определенное количество спирта. Спирт выдают двух сортов: ректификат (якобы из пшеницы) и гидролизный, который вообще пить невозможно.

Профессорша относится к спирту, как к универсальной валюте для расчетов с плотниками, сантехниками к электриками. В старых корпусах постоянно что-нибудь ломается, засоряется, протекает и замыкает.

Коллектив придерживается более радикальной точки зрения.

Редкая кафедральная пьянка заканчивается с последней каплей из «кристалловской» бутылки. Обычно взгляды коллег обращаются в сторону хозассистента. И тогда я отпираю заветную каморку и цежу ректификат из пластиковой канистры.

Но даже самые закаленные доценты не могут сравниться с Юликом. Почуяв на ответственном посту родственную душу, заведующий доил меня приснодневно. «Налей грамм сто на опохмелку». А голос дрожит, и руки тоже. Как тут откажешь? Абсолютные медицинские показания.

Теперь помножьте сто на тридцать (месяц) и еще на три (квартал). А канистра, повторяю, пластиковая. Не резиновая. И дно присутствует.

К решению проблемы я подошел творчески. Раскопал все возможные и невозможные циркуляры, директивы, постановления, поправки и дополнения. Выдумал совершенно экзотические, не существующие в природе статьи расхода. Например, «очистка силиконового барабана аппарата Ксерокс» В природе такой аппарат существует. Стоит у нас в лаборантской. Но он современной модели и не требует дилетантского обслуживания.

Я все подробно обосновал. Заявку удалось расширить на двадцать процентов.

Проректор просверлил меня хитрыми армянскими глазками.

— Вроде бы все сходится. Только вот… в приказах фигурируют единицы объема. А получаете вы в килограммах. Теперь пересчитаем…

О, я идиот! И этот человек окончил среднюю школу с «пятеркой» по физике в аттестате. Слепо скопировал чужую ошибку, которую великодушно «не замечали» больше пятнадцати лет. И еще заложил ее в фундамент нового, многообещающего проекта, широко разрекламированного в коллективе.

Мы пересчитали. Прибавка в полстакана.

Проректор устало приподнял угол рта и подписал.

На следующий день я вооружился фломастером и отметил уровень в канистре жирной чертой. В час «Ч» (14–30) показал метку Юлику.

— Шефиня нарисовала. Доверяй, но проверяй, говорит.

Вопиющая ложь. Шефиня даже не представляет себе размеров этаноловой катастрофы. Но что еще оставалось делать?

И все-таки любая инвентаризация и недостача со спиртом — «цветочки». «Ягодки» это педагогика. Не туфтовые лекции и семинары — практические ее аспекты.

Ко мне прикрепили сразу двоих молодых специалистов.

Шестая заповедь Лили Давыдовны гласит: «Каждый врач от институтской скамьи до пенсии проходит три стадии. Первая, когда он (она) ничего не знает. Вторая, когда думает, что знает все. Третья, когда знает, сколько знает».

Тридцатишестилетняя Вета Первяк только вступила в первую стадию. Она успела поработать преподавателем в медучилище и хирургом в поликлинике. Внезапный переезд в столицу (муж военный) забросил это тучное семя на неспокойную ниву усыпительно-спасательного искусства.

Теоретически Первонючка быстро освоила два основополагающих правила анестезиолога первой стадии. «Всякий наркоз глубже, чем кажется» и «сомневаешься — зови старшего». Но ее трепетные руки доставляли мне (и больным) массу неудобств.

Девушка дебютировала двухсторонним пневмотораксом на дежурстве (мало ей плана, она еще и график своих бесплатных дежурств под меня подгоняет).

Я был занят в гнойной. Первонючка взяла в голубую перитонит и решила поупражняться. Кто мог подумать, что она, пропоров правое легкие, перейдет на другую сторону? Уложилась в десять минут.

Пневмоторакс диагностировала медсестра. Хирурги обожгли меня гневным взглядом и наложили два дренажа.

В конце прошлого года я позволил другому дарованию интубировать экстренную больную с полным желудком. Строение лицевого скелета не предвещало никаких сюрпризов.

Я обошел наркозный столик, подлокотник и анестезистку. Встал на прием Селика: за счет давления на перстневидный хрящ пережимается пищевод, что предотвращает затекание в ротовую полость содержимого желудка.

Дарование ничего не увидело и запаниковало. Лимит времени истекал. Больная чернела.

Я отпустил перстневидный хрящ и пролез к голове. Когда совал трубу, белесоватое озерцо уже переливалось в трахею.

После этого я зарекся бросать штурвал на дежурствах в «неотлоге».

Но Бог троицу любит. В «урологии» Первонючка не смогла провести в эпидуральную иглу полиэтиленовый катетер и потянула его назад.

Присутствующие остолбенели. Иголка с изогнутым концом, поэтому катетер можно извлекать только вместе с нею. В противном случае перережет трубочку как нечего делать.

И перерезала. Потом нейрохирурги долго ковырялись в эпидуральной клетчатке, скусывая дужку за дужкой, но инородного тела так и не нашли. «Окуклившись», ученики становятся еще опаснее. Не все — лишь самые «одаренные». Большинство проходят вторую стадию стремительно и почти незаметно для учителей.

Люба Мефодиева приграла очередного супермена с периферии. С виду представительный, десять лет стажа. На первом же наркозе вентилировал больного чистой закисью. Углублял эффект тиопентала. «А кислород где?» — «Я всегда так делаю».

Последней фразой объясняют тысячи медицинских преступлений и десятки тысяч потенциальных преступлений.

Поэтому я вместе со своими больными стараюсь быстро идентифицировать «корифеев», застрявших между второй и третьей стадиями, и держаться от них подальше.

Ибрагим Нузейли безнадежно застрял между первой и второй стадиями. Этот пухлый аспирант из Палестины успешно апробировался, после чего учудил небольшую «одиссею» по корпусам.

Еще раньше в «нейрореанимации» Ибрагим угробил какого-то крупного специалиста по крылатым ракетам. Специалист поступил в некогда овеянное славой отделение с инсультом и бульбарными нарушениями без выраженной дыхательной недостаточности.

B ординаторской заседал очередной «конвульсиум». Решали, что лучше: интубировать через рот, загружать и проводить управляемую ИВЛ[64] или интубировать через нос, обеспечить легкую седацию и проводить перемежающуюся принудительную ИВЛ[65] или наложить трахеостому и оставить на самостоятельном дыхании.

Тем временем в палате без пяти минут КМН Ибрагим Нузейли (на кой ляд ему наши корочки в Палестине, или тоже собрался в Йемен?) осваивал назотрахеальную интубацию. На пятой попытке сердце, измученное бесконечными партбюро и паранояльной секретностью, не выдержало.

Тогда отделение, не сговариваясь, вспомнило нигерийца Мабуто.

Мабуто все два года своей ординатуры просидел в 11-м корпусе на реконструктивных ЛОР-операциях. Больные хронические, приходят с наложенными ранее трахеостомами. На вводном наркозе заменишь расщепленную трубочку на респираторную[66], и отдыхай. Сестра вводит релаксанты и прочие необходимые яды, также не вставая с табурета.

На итоговом кафедральном аутодафе Мабуто спросили: «Как же ты работать-то будешь? Интубировать так и не научился» — «А чего там учиться?

Ведь на шее дырочка есть».

По меньшей мере никого не убивал.

В «урологии» Нузейли тоже проявил ненужную активность. В день местных анестезий, когда наш брат разминается в сестринской дареным коньяком и ворованным спиртом, Ибрагим прорвался в операционную и вызвался усыпить дедушку с аденомой простаты. Дедушке накладывали эпицистостому под местной анестезией. Усыпил насмерть. Потом нам с Сережей долго втыкали по самые помидоры. Без вазелина.

В клиниках за результаты лечебного процесса отвечает старший, даже если он в тот роковой момент находился за сотни метров от места происшествия. Как же иначе? Однажды в той же Боткинской некий ординатор второго года на субботнем дежурстве уморил больного, в воскресенье утром отпросился пораньше, а с понедельника ушел в отпуск. И где его искать? А наставник весь тут, как на ладони.

Вот почему Полина Стефановна и ее верный оруженосец Зоя на пушечный выстрел не подпускают молодежь к своей операционной. А бесхребетные типа меня огребают синяки и шишки.

С первых же дней своего кураторства я принялся за модернизацию анестезиологической службы «гинекологии» — самой отсталой в Боткинской. Совершенно не охваченной регионарными методами обезболивания. И столкнулся с глухой обструкцией в лице Мухамедова, постепенно переросшей в объявленную войну. «В моем отделении этого говна не будет», — при свидетелях заявил мне доцент. «Ваше отделение пока еще не приватизировано», — ответил я ему. И понеслась…

Мухамедов демонстративно отказывался даже прикасаться к бодрствующим пациенткам. Просто разворачивался и уходил.

Мы хамили друг другу, обменивались рапортами на имя «главного». Нас неоднократно мирила Батыриха.

— Зачем ты с ним связываешься? — урезонивает меня Гоша, — Он даже своих кавказов затрахал до невозможности. Упрямый, как осел. Никак не избавится от нацменских замашек. Уважение к старшим, например. Ты знаешь, он третирует своего младшего брата как несмышленого мальчика. А разница всего в два года. Или песни про Дагестан — самый живописный, самый гостеприимный, самый морально устойчивый на свете. Населенный исключительно мастерами спорта по вольной борьбе, космонавтами, академиками, поэтами и долгожителями. Если бы не предатель Хаджи Мурат, имам Шамиль до сих пор держал бы круговую оборону.

Вместе с Гитлером — его Мухамедов уважает. У него вообще своеобразный взгляд на историю. Зря Россия присоединяла к себе национальные окраины и кормила-поила их больше ста лет. Без России Узбекистан с Таджикистаном давно бы вырвались в десятку богатейших стран мира. Дагестан, разумеется, в пятерку. Злорадствует по поводу всех наших неудач, начиная с татаро-монгольского ига и заканчивая Афганистаном. Поливает русских грязью: бабы сплошь проститутки, мужики алкоголики. А ведь, сука, тридцать лет живет в России, получил здесь квартиру, защитился, е*ал этих самых проституток, кормится с них. А спорить бесполезно.

Он всегда прав. Держит в столе Энциклопедический справочник и сборник кроссвордов. Оттачивает эрудицию. Посыпает окружающих именами и датами. Но, когда подловишь его на «ляпе» и поправишь, лезть в стол не торопится.

К больным у Мухамедова свой, неординарный, подход.

Проверенный многолетней практикой. Удалит кисту яичника или миоматозный узел и напускает на себя трагизм. Высокое чело в обрамлении редких седых волос прорезают глубокие морщины. В уголках рта залегают складки. «Доктор, у меня рак?» — «Да, рак, — и буровит несчастную поросячьими глазками, — Но я ему все корни-то пообрубил!» И не нужно никакого вымогательства.

Но руки хорошие. Отличные. Во всех закутках малого таза на высоте. Никогда не зовет хирургов, даже если в процесс вовлечены кишки, селезенка, забрюшинное пространство. Сам начинал «общим» в глухой участковой больнице.

Владеет методиками гистероскопии, криодеструкции[67], массажа матки. С последним методом связана одна из Боткинских баек.

Ближе к концу рабочего дня привел Мухамедов «блатную» в раздевалку. Поставил «раком» на кушетку, надел перчатки, отвинтил крышку с вазелиновой банки. Тут постучали в стенку — к телефону. Извинился, вышел. Через минута заходит ассистент Ованесов. В отличие от альбиноса Мухамедова типичный кавказец, горбоносый и волосатый.

Начинает раздеваться — в сумерках не разобрал, что не один.

А баба смотрит в зеркало у себя над головой и воображает Бог знает что. Даже завизжала.

Впрочем, такой курьезы может приключиться с кем угодно, вне зависимости от национальности.

Однажды на семинар к ассистенту кафедры урологии Клобукову — записному матершиннику и пошляку — прибежала Мария Ивановна. Сверхинтеллигентная, воспитанная в лучших старорежимных традициях старушка.

Нервно хихикая, потащила его за рукав в эндоскопический кабинет. Курсанты, разумеется, последовали за ними.

В кабинете на кресле раскорячился мужчинка средних размеров.

Но агрегат! Самый длинный цистоскоп не доставал до мочевого пузыря. Сложил член в гармошку, но так и не достал.

Несмотря ни на что, я был доволен изменением своего статуса.

Во-первых, ощутимая прибавка к жалованию — целых пятьдесят рублей. Во-вторых, резкое уменьшение количества лично проводимых анестезий. Я выстаивал, точнее, высиживал в операционной пять-шесть полных рабочих дней в месяц. Конечно, меня, как куратора каждую неделю дергали в «урологию» и «гинекологию» на трудные случаи. Профессорша требует присутствия ассистентов на всех реальных, вероятных, ожидаемых и неожиданных осложнениях в подшефных отделениях.

Впрочем, с такими матерыми волками, как Сергей Антонович и Гоша, консультанту остается только, по меткому выражению Цезаря, придти, увидеть и… через пятнадцать минут снова попивать чаек на кафедре.

Но главное — движение. Пока ты движешься, ты жив.

Двигались все.

Восходящая звезда нейрохирургии А.Ю. Саакян блестяще защитил кандидатскую и уже принялся за докторскую. В промежутках женился на Кате Уткиной — оказывается, давно глаз положил. К тому времени Катя оправилась от несчастной любви к Кобылевскому и перевелась из «неотложки», с которой было связано столько воспоминаний, в оперблок «травмы» — поближе к мужу.

Кобылевский со своей польской фамилией на самом деле оказался поляком и свинтил к дальним родственникам в Канаду.

Маша Русенкова снова вернулась к Коле и, наконец, забеременела.

Рафик Баграмян живет в Артике. Пашет на три больницы, женился, купил квартиру.

Леночка из расформированной 17-й «хирургии» теперь работает в «гинекологии». С помощью Ларько распрощалась с девственностью. Обошлось без ирландских ликеров и австрийских сапог. На дежурстве. Владик Чесноков утешился с валютчицей Poceй Рублевой. Для молодого хирурга — достижение.

Монина выставка имела громкий успех. После выставки девушка съездила в Штаты, где попала на страницы иллюстрированного издания.

Несмотря на мои увещевания, Игорь поступил в аспирантуру при кафедре. Параллельно лечит алкоголиков и (только между нами) наркоманов. В феврале купил новехонький «2141». В марте «москвич» сожгли.

Теобальт Адольфович дважды чуть не умер. В феврале — от разлития желчи, в марте — от радости.

Аркадий Юрьевич Посат забросил медицину и открыл малое предприятие. Раз в месяц приезжает к старым друзьям с бутылкой «Абсолюта» и воспоминаниями.

Понимая шаткость своего положения, Р.А. Покрохин поспешил занять освободившуюся должность заведующего «реанимации ГБО».

В соответствии с законом Архимеда, Львов вытеснил окончательно деградировавшего Юлика с его трона, Юлик вытеснил из «неотложки» Рону Натановну. Туда же, куда она чуть раньше вытеснила Парашку — на пенсию. Парашка умерла.

В результате небольшого дворцового переворота Женя Ломов возглавил коооператив «Панацея».

Куницын — в третий раз — восстал из грязи и устроился доцентом в один из столичных институтов. Недавно успешно апробировался.

Говорят, метит в профессора.

Боря Мамчин, Таня Сомакова и Сережа Песцов уволились по собственному желанию. Боря в «ЛИК»[68] на «дробилку», Таня и Сережа — по разным Управам.

Зайчука вышвырнули по статье.

Санитар-полиглот из «приемника» по имени Веня повесился.

* * *

Я прибыл за полчаса до начала регистрации.

Рейс отложили на неопределенное время. Мой мозг отказывался понимать происходящее.

По радио сообщили о государственном перевороте. Незнакомые мне люди «контролировали ситуацию» и призывали сограждан соблюдать спокойствие.

Оставаться на своих местах.

Но мне срочно нужно в Москву!

* * *

Первый в моей жизни кафедральный выездной цикл начался с претензий. Нелли Алиевну не устраивали купейные места. Я был вынужден снова тащиться на вокзал, чтобы поменять ее билет на «СВ». Да, тяжела шапка хозассистента!

Соседом шефини оказался горячий семидесятилетний кавказец с видами на небольшую поездную интрижку.

Нелли Алиевна недолго слушала витиеватые речи земляка. В конце концов профессор, главный эксперт страны по конфликтным ситуациям в анестезиологии, член Президиума ВФОА, резво подхватила пакеты с выпивкой и закуской и присоединилась к нашей холостяцкой компании в соседнем вагоне.

В тот момент репатриант Силанский рассказывал о своих достижениях.

Виталий Владиславович пробыл в Штатах меньше года, но закупочную программу выполнил и перевыполнил. Умудрился даже получить заветный сертификат, за который тамошние студенты сорок восемь долгих месяцев грызут гранит науки. Не доедая и не досыпая с лицами противоположного (или одного с ними) пола.

Силанский с ходу закорешил с бывшими советскими. Те поводили его по операционным — к больным иностранных стажеров и близко не подпускают, — покатали по Калифорнии и под конец выдали «корочки».

С сексом в Америке Силанскому не повезло. Занимался аутотренингом. Ибо приглашать жену дорого, кадрить местных еще дороже, а пользоваться надувными бабами мы пока еще не научились.

Я слушал вполуха. Врач, получивший формальное право заниматься медицинской практикой в США и вернувшийся в «совок» по карьерным соображениям, для меня перестал существовать.

Остальные зловеще молчали. Компания распалась на того, кто гулял по мосту «Золотые Ворота», и тех, кому дали подержать в руках фотографию, запечатлевшую этот исторический момент.

Завидев шефиню, Львов полез в бутылку. В нескольких словах смысл его сбивчиво-гневной тирады сводится к следующему: «Всех надо посылать: и меня, и Сашу, и Эдгара Фомича. На конгрессы, на симпозиумы. Хоть какая-то компенсация за наше прозябание. Разве это жизнь? Разве это зарплата?»

Леониду Никаноровичу с его частным собачьим клубом грех на жизнь жаловаться. Никто его выступления не поддержал.

Александр Сергеевич Сопилов знает, что, если не будет выеживаться, успеет поездить по конгрессам и симпозиумам. Сороковник — считай мальчик.

Эдгару Фомичу под шестьдесят. Отдал институту четверть века.

Признан лучшим лектором кафедры. В эпоху демократизации, кооперации и приватизации остался у разбитого корыта. Ждать милостей от начальства просто некогда. Его сманила богатенькая медсанчасть в пяти минутах ходьбы от дома. Предложили заведовать «реанимацией» и несколько сотен сверх нынешнего оклада. У нас дорабатывает последние месяцы.

Со мной все ясно.

Нелли Алиевна загадочно улыбнулась и подняла свой бокал за дружбу.

Мы засиделась допоздна. Виталий Владиславович, как наследник престола, и Александр Сергеевич, как галантный мужчина, проводили шефиню до ее купе.

Любвеобильный сосед уже спал. Видимо понял, что девушка ангажирована на этот вечер и на все последующие. Больше не приставал.

Мы путешествовали назад во времени. За окном наступала зима.

Не суровая — все-таки конец апреля. Но со снегом и лыжникам. Чудно!

На конечной станции нас ждали белые «волги» и радушные хозяева в «алясках».

Я вздохнул с облегчением. Ответственность за организационные увязки и утряски перегружалась с хрупких плеч кафедрального куратора — а кураторами выездных циклов традиционно являются хозассистенты — на могучую спину моего мурманского эквивалента.

Разместили нас в загородном доме отдыха на берегу холодного моря. Ковры на лестницах, дубовые панели, мраморные статуи в коридорах. Сауна, бильярд, тренажерный зал. Номера «люкс» с телефоном, кабельным телевидением, финской сантехникой, крепкой мебелью, чистым бельем и большим холодильником.

Большие холодильники на выездных циклах, как правило, ни к чему. В самых непохожих друг на друга уголках страны коллеги принимают столичных преподавателей одинаково тепло. Стараются по максимуму заполнить их досуг и желудки. Готовы перевернуться через голову. Тоже традиция.

На вечер «профессоров» из Москвы пригласил главный анестезиолог области. Не в кабинет естественно — на собственную виллу.

На вилле боссы шелестели расписанием цикла, а подчиненные налегали на мясные и рыбные блюда, ледяную водку и клюквенную настойку.

Кафедра составила весьма ненадрывный план занятий. Наши хозяева приняли его без возражений. Конечной целью выездных циклов является раздача квитков о повышении квалификации, которые необходимы для получения или подтверждения категории. Категории необходимы для пятнадцати-тридцатирублевой прибавки к жалованию.

Я уточнил только один вопрос — рецепт «клюковки».

Утром нас провезли по лечебным учреждениям города.

Познакомили с заведующими отделений анестезиологии и реанимации.

В десять при большом стечении народа последовало торжественное открытие.

Обязательная программа мало изменилась за последние двадцать лет: конференции, дискуссии по клиническим казусам, показательнее обходы. Потом в центральной областной больнице запряженные по графику преподаватели читали лекции.

Остальных развлекали местными достопримечательностями, которые ограничены баром гостиницы «Арктика», дворцом творчества «Лапландия», капищем культуры и техники им. С.М. Кирова, плавательным бассейном и рынком.

Меня сразу отвозили в номер.

В номере я валялся на широкой кровати и страдал. Капало с конца.

Наградила-таки Глаша. Или Бог наказал за Моргулиса — к проблеме можно относиться по-разному.

Обходя в случайном порядке окрестные аптеки, нашел только фурагин. Эффекта не почувствовал и попросил своего эквивалента достать трихопол. Универсальное средство — убивает «трихомошек», лечит язву и алкоголизм. Сослался на боли в желудке — не повредит моей репутации. Конечно, глушить флору вслепую — не лучший вариант. Но куда сдать мазки?

На четвертый день лечения я практически выздоровел и присоединился к экскурсии в Мончегорск. Хотел прокатиться на горных лыжах — впервые за двадцать девять лет.

Номера в гостинице «Лапландия» не в пример нашим, да ладно — одну ночь переспать.

В ресторане нас ждала ширма, а за ширмой — отдельно накрытые столы и переделанная в официантку толстая повариха.

Мурманская анестезиологическая элита извлекла из чемоданчиков «боеприпасы». Вскоре разговор перешел на производственные темы.

Я незаметно выскользнул в общий зал.

Там кучками и группками циркулировали люди. Прибывали, сосредоточенно принимали пищу куда менее аппетитного вида, чем за ширмой, и рассасывались по этажам. В городе никаких развлечений, кроме склона, об этом нас предупредили.

Я задумчиво побрел к выходу и в проходе столкнулся с юной горнолыжницей в спортивном костюме. Горнолыжница выронила какую-то баночку.

Баночка упала на кафельный пол и разлетелась вдребезги.

— Простите пожалуйста! Я совсем … Я сейчас…

К нам подскочила брюнетка лет двадцати пяти.

— Никакого базара! Быстро садитесь! Сейчас убирать заставят, — прошипела она. Мы стремительно уселись на свободные стулья.

— Ну вот, лишили девушек калорической прибавки к ужину.

— Я куплю! Что это было?

— «Неженка». Уже все закрыто, кроме бара. Сами решайте, как возместить нанесенный ущерб.

— Рита, прекрати, — подруга незакомплексованной брюнетки густо покраснела.

К этому времени я ее хорошо рассмотрел. Лет восемнадцать.

Перистая блондинка. Серые глаза. Легкий загар с оливковым оттенком. Носик с еле заметной горбинкой. Алые губки бантиком. Родинка на левой щеке (я непроизвольно потрогал свою — на том же самом месте). Лебединая шея, маленькие кисти с тонкими запястьями. Но, как на картинах Боровиковского, лицо притягивает к себе львиную долю внимания. Лицо особой, некукольной красоты. Я не мог отвести от него взгляда. Как ни банально это звучит.

— А правда, пойдемте в бар!

— В трениках? Нет, бар вы исследуете самостоятельно, Кстати, как вас зовут?

— Олег.

— Очень приятно. Рита, — уже уразумел, — А это Оля.

Оля потупила глазки.

— Договорились. Когда доложить о результатах?

Рита сверилась с крохотными «Сейко».

— Через час. В двадцать один ноль-ноль.

— Слушаюсь, — я поднялся и щелкнул каблуками, — Вы остановились в «Лапландии»?

— 608-й. Шестой этаж, восьмая комната.

Я позаимствовал у порядком подгулявшей компании за ширмой бутылку водки. В баре купил шампанское и апельсины.

Сложив все в двухрублевый пакет «Мальборо» из коммерческого ларька неподалеку, с полчаса курил у лифта и оценивал перспективы.

Рита — беспроигрышная лотерея, но с некоторых пор я разлюбил «блицкриги». Оля… Оценивать ее по балловой шкале почему-то не хотелось. Почти школьница. Невинный цветочек. Наверняка единственное ненаглядное чадо интеллигентных родителей. Судя по говору, москвичка или подмосковная. Хотя два слова — скудный материал для лингвогеографического анализа.

Я постучался в поцарапанную лыжным причиндалами дверь в

20-45. 608-й оказался крохотной конурой с двумя кроватями и санузлом. Мой

304-ый на этом фоне выглядит летней резиденцией падишаха. Летней потому, что из щелей в окнах по номеру разливается освежающая прохлада.

Здесь атмосфера была куда теплее.

Молодой атлетически сложенный дилер из соседней гостиницы безбожно лапал Риту. Я до сих пор плохо разбираюсь в маклерах, дилерах и брокерах. «Мой персональный инструктор», — пояснила бессовестная брюнетка.

На столе между пружинными койками стояли полупустая бутылка «русской», килька в томате и три стакана.

Не ждали.

— Оль, потчуй гостя. И подрежь еще хлеба.

Оля выполнила Ритины инструкции и снова забилась в уголок.

Я присел на другой конец кровати и вылил остатки водки в чайный бокал — очевидно, последнюю приличествующую моменту емкость, — после чего извлек на свет Божий «столичную».

Голубки приободрились. Оля отказалась наотрез.

Вскоре дозы приблизились к адекватным, но беседа не клеилась.

— М-да… Мы в неравном положении. Непорядок. Как вы относитесь к шампанскому? Для знакомства.

Прекрасная школьница пожала плечами.

С видом фокусника я выудил из пакета «огнетушитель» и обдал Олю сладкой струей.

Рита и Жоржик разразились хохотом. Оля убежала умываться.

— Рита, дай, пожалуйста, мою красную сумку.

Судя по голосу, не сильно расстроилась.

Девушка переоделась в зеленые шорты и короткую розовую маечку. Форма, безо всякого сомнения, чересчур откровенная для местного бара. Трансформацию, которая в другой обстановке показалась бы мне полной глубокого смысла, Оля объяснила просто и естественно.

— Больше ничего чистого не осталось. Завтра уезжаем.

Моему взору предстало то, что раньше только угадывалось. И превзошло все отроческие, юношеские и последующие фантазии. Описанию не поддается.

И все же совершенство тела лишь подчеркивало необычайную, неземную красоту ее лица.

В тот момент я пытался найти какую-нибудь тряпку, чтобы вытереть стол. Застыл в изумлении. Потом, наконец, совладал со своей нижней челюстью.

— Извините. Сегодня одни ляпсусы.

— Еще один такой ляпсус, и я подумаю, что вы нарочно. Да вы садитесь. Я сама вытру.

Я подчинился. Наполнил Олин стакан. Через минуту она плюхнулась рядом.

— Что ж! После душа из шампанского грех не попробовать на язык.

Вместе с нарядом Оля сменила стиль.

Я составил ей компанию.

Оля рассказала о себе. Через месяц заканчивает 2-й Московский мединститут. Они с Ритой учатся в одной группе, одногодки — по двадцать три — и лучшие подруги.

Оля занимается горными лыжами с детства. Рита давно хотела попробовать и вот — попробовала.

Девушки досрочно сдали зачеты (не все) и выкроили недельку перед финальной сессией.

Я вспомнил о своей родной Ставропольщине и принялся копировать президента. Оля смеялась от души. Призналась, что тоже провинциалка — калужская.

В нашу оживленную болтовню вмещалась Рита.

— Синдром трех «К».

— ??

— В Калуге, Курске и Костроме куются самые качественные кадры. Всегда этим славились. А вы не знали?

Только сейчас я заметил, что мы с Олей уже перешли на «ты».

Ритина острота вернула нас на землю. Точнее, в 608-й номер мончегорской гостиницы «Лапландия».

С полчаса или около того мы напрочь игнорировали Риту и Жоржика. Жоржик, напротив, не сводил с Оли глаз. Кажется, он только сейчас понял, что ошибся с выбором цели.

— Ребята, а не перекинуться ли нам в картишки? — руки Жоржика начали профессионально тасовать колоду.

По первому кругу сыграли в подкидного, по второму в переводного, по третьему двое на двое. По четвертому Жоржик предложил «на интерес».

Девушки замялись — откуда у студенток деньги, тем более на исходе недельного «отрыва».

— Интерес это не только деньги, — Жоржик уже разметывал колоду по углам стола, — Слышали о стрип-покере?

Как же, слышали. Прелюдия к «ромашкам», «свэпу» и прочим буржуазным извращениям.

— Ну так вот. Можем соорудить новую игру. Прямо сейчас. «Стрип-дурак».

Оле идея не понравилась. Видимо, Жоржик тоже это почувствовал.

— Дамы и господа! — он поправил несуществующий галстук и откашлялся, — Вы неправильно меня поняли. Никакой порнографии. Никакой «групповухи». Вообще ничего предосудительного. Шутки ради. Подперчить вечер. Вы что, испугались? Девушки! Вы правда решили что вас собираются изнасиловать? В переполненной гостинице за фанерной дверью? Бизнесмен и доктор — серьезные уважаемые люди?

Собственно, доктор еще ни под чем не подписывался.

Пьяненькая Рита усмехнулась и с вызовом посмотрела на Олю.

Оля ответила ей протяжным взглядом. Гордо вскинула голову.

— И какие правила?

Жоржик оживился, — Кавалеры ставят за себя и за дам. В долг. Дамы отдадут, когда выиграют. У доктора «двадцарик» найдется?

— Найдется.

— Отлично. Значит, по «чирику» на кон. «Пятера» жентлемена устраивает?

— Устраивает.

— Эквивалент ставки — любая деталь гарнитура. Очки, часы, кольца тоже засчитываются.

Рита изменилась в лице.

— Да не переживай ты за свои котлы. Играем понарошку. Без аннексий и контрибуций. С двенадцатым ударом каждый и каждая снова вольны распоряжаться своим имуществом, как посчитают нужным. Ну как? Решайте скорее, до полуночи рукой подать.

Жоржик соорудил новую игру на изумление быстро и гладко. Без единой запинки. Интересно, в который уж раз?

— А если я выиграю, — робко подала голос Рита, — Выиграю…

— Ты имеешь в виду «капусту». Капуста останется у победителя. Но, повторяю: каждый расплачивается, чем хочет. Например, я, — он помахал толстой пачкой, — Сегодня наличностью располагаю.

У доктора наличность тоже имеется. Но не в таком количестве.

Зато сообразительности — хоть отбавляй.

— Пардон, пардон! В «покере» один победитель…

— … а в «дураке» один дурак? Не проблема! Кто первый выходит, забирает весь банк. Идет?

А почему бы и нет? Будет занятно изучить реакции участников.

Когда я увидел свои карты, понял, что живу. Пять козырей. «Вышел» первым и радостно сгреб на соответствующий угол пятнадцать рублей. Реакции окружающих не заметил — был всецело поглощен собственной. Что ни говори, выигрывать приятно.

Во второй партии финишировала Оля. И это неплохо. Вернула мне «десятку».

Рита осталась без «копья». Позеленела.

В третьей повезло и ей. Торжество длилось несколько секунд — Жоржик незамедлительно изъял свой «чирик».

Игра спорилась. Мне хотелось наказать этого самодовольного петуха. Оле, кажется, тоже. Рита, похоже, не прочь ободрать всех.

Очередной куш сорвал Жоржик. Удача двигалась по часовой стрелке.

Я особо не пострадал — теперь вся циркулирующая «капуста» поровну разделилась между кавалерами.

Дальше хуже. К Жоржику поперла карта. Что и не удивительно, сдавал-то он. Ведь мы играли без дурака — единственного и незаменимого исполнителя «черной» работы.

Оля сняла серебряную цепочку.

Мы идиоты! Не предусмотрели явного неравенства в гарнитуре.

На Рите-то напялено… А Оля даже часов не надела. Тапки… А, черт!

Тапки покоились под кроватью.

Я предложил девушке новый заем. Жоржик был непреклонен. «Больше никаких кредитов!»

За цепочкой последовали носки, шорты и майка. Оставались трусики.

Жоржик пожирал Олю глазами, отчего Рита зеленела еще больше.

Мои попытки укрыть божественное создание одеялом («Ведь замерзнет!») были отбиты. С каким-то остервенением. «Мы так не договаривались!»

По сравнению с Олей Рита просто закована в броню. Лифчик, треники и «Сейко».

Время давно перевалило за полночь, о чем я и напомнил честной компании.

Теперь запротестовала Рита — видимо, надеялась на реванш.

Для Оли игра закончилась. Полным поражением, но не капитуляцией.

Наяда встала, грациозно рассталась с трусиками, потянулась и, слегка пошатываясь, направилась в душ.

Зажурчала холодная «горячая» вода. Раздалось отчетливое «б-р-р».

Через пять минут Оля снова предстала нашим взорам.

Причесанная, свеженькая и …трезвая.

Я побултыхал под столом «огнетушитель». Пустой.

Жоржик рисковал захлебнуться слюной.

Не обращая внимания на нездоровый (или, наоборот, здоровый) интерес мужчин, Оля плавно и нарочито медленно, как на подиуме, прошествовала к кровати. Едва касаясь пола.

Остановилась, закинула руки за голову. Махровое полотенце скользнуло на пол.

— Извините, забыла. Полотенце против правил, — и нырнула под одеяло.

— Прекрати сейчас же! — запоздало взвизгнула Рита.

— Тебе свет не мешает? — шепнул я Оле на ушко.

— Продолжайте, продолжайте, — промурлыкала она, засыпая.

Продолжать не имело смысла. Он шулер.

Я попытался незаметно для окружающих сосчитал уцелевшую наличность. Из кармана со звоном выпали ключи от 304-о.

Зажав в руке купюры, я нырнул под стол. «Пятнарик». До конца сеанса не хватит. Если, конечно, Рита не надела штаны на голое тело.

Решение лежало у меня на ладони.

— Ребят, вам спать не хочется? Второй час. Жорж, ты абсолютный чемпион. Ныне и присно. Я готов сейчас же капитулировать в обмен на… — и протянул ему ключи, — У меня хороший номер на третьем этаже. Белье чистое. Зачем гулять по морозу?

Рита с готовностью согласилась, Жоржик уперся. Вот сука! По принципу: и сам не ам, и другим не дам.

— Не хотите, как хотите…

Рита схватила ключи и потащила своего персонального инструктора к двери.

Наконец мы остались одни.

Оля дышала ровно и глубоко.

Я не ожидал такой развязки и даже не знал, как мне поступить. Разбудить девушку приставаниями? Но правомерно ли рассматривать вынужденный стриптиз в присутствии двух мужчин как приглашение для одного из них?

Сказать по совести, мне ничего тогда и не хотелось.

Встретить воплощение своей мечты, нет, богиню, и трахнуть ее в первую же ночь?

Б-р-р!

Взять и просто завалиться на свободную кровать? Не посчитают ли меня после этого козлом, как в известном анекдоте про поезд? Ведь в голову к ним не залезешь!

Я присел рядом со спящей Олей и стал шарить под простыней.

Оля перевернулась на живот.

— Олег, ну пожалуйста! Так спать хочется.

И в самом деле, хочется. К тому же я еще не вполне здоров, а презервативов под рукой нету.

Я проснулся от мощной струи холодного воздуха, обтекающей меня по пути от широко распахнутого окна к двери.

Потянувшись к ближайшей створке, я уронил на себя горные лыжи с пристегнутыми ботинками — в общей сложности килограмм двадцать.

— С добрым утром, соня!

Оля уже экипировалась. В черном обтягивающем комбезе она походила на эбонитовую статуэтку.

— Чай, печенье… Чем богаты.

— Сейчас. Только спущусь в свой номер.

— Я только что оттуда, — и протянула мне пакетик с туалетными принадлежностями, — Надеюсь, не обидишься за проявленную инициативу.

Какие дальнейшие планы?

— Покататься.

— Тогда тебе повезло. Посмотри лыжи. Да, те самые, — я осторожно подтянул к себе зеленое чудовище, — Не «Атомик», конечно, — в прокате только польские. Палки в другом углу. Должны подойти. По себе подбирала.

Рост у нас и вправду одинаковый, — Как там поживают Рита с Жоржиком?

— Нормально. На склон сегодня решили не ходить. Жоржик одолжил тебе свою «фирму».

На аккуратно застеленной Олиной кровати был аккуратно разложен новенький комбинезон небесного цвета. «Эластик» Жоржика болтался на мне, как на швабре.

С четверть часа мы пилили пешком до склона. Там переобулись и оставили пакет с термосом в хибаре рядом с отключенным бугелем.

— Ничего, сейчас включат, А пока пройдись. Туда-сюда.

Лыжные ботинки это вам не «Саламандра». Хиляешь на полусогнутых, чувствуя себя гибридом робокопа и уркагана.

— У тебя здорово получается. Теперь потренируйся с креплением.

Вскоре я уже бороздил окрестные холмики, отрабатывая «елочку».

— Что ж, неплохо для первого раза. Завтра попробуем слалом.

У меня поезд после обеда.

— Я сегодня уезжаю.

— В Москву?

— В Мурманск.

— Надолго там задержишься?

— Неделю-полторы.

— Тогда, может, еще выберешься. Сюда или в Кировск.

— Не знаю.

— Ладно, — Оля озорно встряхнула головой. Отливающие золотом локоны рассыпались по плечам, — Спускаемся прямо сейчас. С самого верха. Под мою ответственность. Рискнешь?

Я скептически смерил расстояние до флажка на вершине.

— Не бойся. Делай, как я тебя учила. Чувствуешь, что «разносит», падай на бок. Склон-то детсадовский. Или подожди меня здесь. А то я совсем застоялась.

Я купил десять талончиков.

На четвертом подъеме меня снова похвалили.

— Прогресс потрясающий. Растешь на глазах. Мне везет с учениками.

Я соскочил с перекладины и подождал, пока Оля со мной поравняется. Прицепился сзади.

Оля огрела меня лыжными палками.

— Не зазнавайся! Со склоном шутки плохи. Можно шею сломать.

На четвертом спуске я отказался от «плуга» и прочих тормозных маневров. Маневры отнимают столько сил! Ноги болели и дрожали, как, наверное, они сейчас дрожат у Жоржика.

Я устремился вниз по прямой.

Не запаниковал от скорости, никого не задел. Умудрился на полном ходу поднырнуть под провисший трос от старого, давно заброшенного бугеля и даже не снес себе полчерепа. Только шапку смахнуло.

Оля ждала у хибары. Я лихо подрулил к ней и развернулся, обдав снежной пылью тетку с выводком горнолыжников лет пяти-восьми.

— Лихо. По-моему, ты увлекся. Едем последний раз.

Острие моей лыжной палки начертило большой неправильный овал рядом с ее «Эланом».

— Да, я увлекся…

Девушка уже петляла по склону, а я задержался на вершине.

Прощаясь с Мончегорском — когда еще сюда выберусь!

Белоснежная горка искрилась в ярких, уже весенних лучах солнца. Ветер трепал флажок. Однако, ветрило!

Я выбрал общее направление движения и заскользил по накатанному склону.

Разноцветные фигурки сливались в пеструю вереницу и размазывались в периферических полях зрения. Когда впереди мелькнул знакомый комбез, падать на бок было уже поздно.

Я налетел на Олю со скоростью курьерского поезда. В последний момент успел развести лыжи, и два молодых тела избежали столкновения с твердыми предметами. Просто покатились кубарем вниз — сработали крепления.

Через несколько секунд и пятнадцать метров я склонился над пострадавшей.

— Ты как?

Девушка застонала.

Я наклонился поближе, готовый к оценке повреждений.

Молниеносным движением Оля схватила меня за руку и легко перекинула через себя.

Не дав опомниться, победно уселась верхом.

— Ты еще спрашиваешь! Второй день на меня покушаешься.

— Я не хотел.

— А чего ты хотел? Я же предупреждала!

Я привлек ее к себе и поцеловал в мягкие, пахнущие мятой губы.

— Вот чего я хотел.

В Мурманске я выдержал еще четыре дня. Псевдоязва снова обострилась и мучила меня нещадно. К этому времени Нелли Алиевна отчитала все свои лекции и свалила, оставив Силанского за старшего. Старший назначил куратором цикла А.С. Сопилова. Лечиться на месте я отказался.

Где-то на уровне Петрозаводска мы разминулись со специалистом по всем болезням профессором Дуровым, который наверняка оставил бы меня до конца цикла — еще на неделю.

* * *

Обращение ГКЧП к согражданам зачитали снова. О моем рейсе даже не намекнули, Я потер виски. Пульсирующая головная боль не отпускала.

Оставалось только выкинуть голову на помойку или обратиться в медпункт.

Я зажал чемодан между коленями и бережно донес страждущий орган до мягкого конца сумки. Сумка все еще пахла ее духами.

Я закрыл глаза.

* * *

С Ленинградского я поехал в общежитие 2-о Меда. По пути заскочил в Боткинскую бросить вещи и еще глубже погрязнуть в долгах.

На «Юго-Западной» купил бутылку шампанского. Чего-то не хватало.

Подумай! Чем мужчины обычно подчеркивают свое отношение к женщине? Особое отношение. Чего ты почти никогда не делал, отправляясь на свидание?

Ну конечно же, цветы!

Круглогодичные гвоздики из солнечной Грузии банальны. А этот непонятный веник у вас вообще никто не возьмет. Сколько? Даже не думайте! И за бесплатно не возьмут.

А вот это уже теплее.

Я выбрал кроваво-красный букет из одиннадцати полураспустившихся роз. День должен запомниться. Одиннадцатое мая.

Заветная дверь на одиннадцатом (тоже одиннадцатом!) этаже педиатрического корпуса была заперта.

Суббота. Три часа дня. Занятия уже закончились. Значит, уехала в Калугу.

Розы бессильно склонили свои головки к земле. Бутылка чуть не выскользнула из рук. Я постучался еще и еще раз. Безрезультатно.

Бывает. Оставим записку. «Оля! Мне необходимо тебя увидеть. Не знаю, где ты, но, ради Бога, приезжай скорее! Буду ждать у этой двери — и завтра, и послезавтра.

Олег».

Я просовывал записку в щель, когда за моей спиной зашумел лифт.

— Ты?

Передо мной стояла Оля. Легкий сарафан едва прикрывал загорелые колени.

Я хотел встать и не мог. Записка застряла и не поддавалась моим попыткам выдернуть ее из щели. Чтобы разорвать или съесть.

Оля присела рядом со мной и неуловимым движением высвободила записку, ослабив мою бдительность мимолетным поцелуем. Зажала в руке свой трофей.

Я подхватил стоящий в углу букет.

— С праздником Победы! Твоей победы.

Оля улыбнулась глазами. Потом повернула ручку на девяносто градусов по часовой стрелке, потянула дверь на себя и чуть приподняла.

— Вот мы и дома.

— Ты не запираешь?

— Замок с секретом.

— Не боишься, что секрет узнают?

— Секрет знают те, кто этого заслуживает.

Комнату, рассчитанную на двух студенток, занимали шкаф, холодильник, письменный стог со стулом и просторное ложе. При ближайшем рассмотрении ложе оказалось двумя пружинными матрасами, сдвинутыми вместе.

Спинки и прочие скрипучие детали были сложены в углу.

Я шагнул на незанятый мебелью пятачок вытертого паркета.

— Твоя подруга тоже принципиально не пользуется ключами?

— Я живу одна.

— Наверное, любишь спать по диагонали?

— Мама тоже задавала вопросы. Нет, я люблю спать на расстоянии.

— От кого?

— От подруг, например. Иногда остаются на ночь.

Над столом висели книжные полки.

Вперемешку с профессиональными томами — Бредбери, Толкиен, Андерсен, Грин и Уайльд. Интересно, какие сказки она предпочитает — с хорошим или плохим концом?

Обернувшись, я увидел, как моя записка медленно, словно осенний лист, опустилась на пол.

— На эти выходные я почему-то решила остаться в Москве.

Все произошло до восторга естественно. Как восход солнца, первый снег и первый крик младенца. Мы забыли о приличиях, времени и соседях за стенкой.

Мы забыли о бутылке шампанского, брошенной за дверью.

Точнее, забыл я, а Оля весело рассмеялась, услышав об этом, и посоветовала не беспокоиться: шампанскому наверняка давно нашли применение.

На следующие тридцать восемь часов маленькая комната с большими окнами превратилась в сладкую тюрьму, дворец Тамары, шатер Шамаханской царицы.

Мы несколько раз спускались в кафе на первом этаже интеркорпуса. В полупустом кооперативном кафе на мою девушку пялились негры и арабы, а я чувствовал себя гордым обладателем самого бесценного сокровища в мире.

В понедельник я бесшумно перелез через Олю и сбрил двухдневную щетину. Мое существо переполняла необъяснимая бодрость.

Для кого-то любовь равнозначна половому акту, а половой акт — по энергетическим затратам — разгрузке энного количества железнодорожных вагонов. Несчастные! Им неведомо, как можно все брать и все отдавать. Все, что есть — без остатка. Без калькуляции дебита и кредита. Даже не брать и отдавать, а слиться, смешаться в коктейль, который не разделить на Ее и Его.

Я отметился на работе. Профессорша слиняла в начале двенадцатого.

В двенадцать я ворвался в Олину комнату с полной продуктовой сумкой на перевес. Лифт сломался, и мы решили, что одиннадцать этажей вниз и одиннадцать этажей вверх (да еще сто метров до интеркорпуса) — непозволительная роскошь.

Оля ждала меня в постели — убежала с лекции.

В пятницу я заехал домой. Забрал самое необходимое. Переезд в Балашиху всерьез не обсуждался, поскольку ежесуточно будет стоить нам трех с половиной часов, украденных у жизни.

Спустя неделю мы стали выходить в свет. У Оли потрясающий гардероб на любые случаи: длинные вечерние туалеты, тугие короткие платьица с немыслимыми молниями — спереди, сзади, до попы, от попы и на всю длину, джинсовые юбочки с разрезами…

Впрочем, для прогулок по окрестностям ей больше всего подходят штаны. Подышим свежим воздухом и так разохотимся, что на одиннадцатый этаж взлетаем, как две ракеты. Пока стаскиваю с нее брючки (Оля никогда сама не разоблачается), дохожу до точки кипения.

Самоистязание хорошо не всегда. Только под определенное настроение. Иногда угадаешь, иногда нет. Поэтому в качестве стандартной формы для вечернего моциона мы остановились на сарафанах для нее и трениках для меня.

Зачем вообще куда-то бегать?

Мы «освящали» не только придорожные кусты зеленой зоны Тропарева. Нас помнят камыши Клязьминского водохранилища, куда по расписанию ходил прогулочный катер с буфетом. Да и сами воды — в пятнадцати метрах от «лягушатника». И, естественно, катер, где мы исследовали все подсобные помещения.

В моменты острого взаимного влечения мы проявляли феноменальную изобретательность. Развратничали в дальнем углу театрального фойе — после третьего звонка, на заднем ряду в кино — после журнала, и даже на крышах жилых домов — в сухую погоду, а если шел дождь и дверь на крышу была заперта, довольствовались последним пролетом лестничной клетки. Мы предпочитали многоэтажки. После того, как однажды застряли в лифте. Тогда нам показалось, что ремонтники проявили чрезмерную прыть.

Олины госэкзамены проходили на «ура». Она, как и я, ощущала необычайный прилив сил и красноречия, хотя, надо признать, никогда и не ходила в троешницах.

Последний выпускной экзамен мы отметили в «Праге». Незадолго до этого я изъял из опостылевшей «Панацеи» уже раз украденное оборудование.

Оптом толкнул подвернувшимся кооператорам от стоматологии. В розницу распродал кое-что из кафедральных подвалов — преимущественно доверчивым и не слишком разборчивым курсантам из солнечных республик. Сменил «Виру», «Столешники» и «Шоколадницу» на «Макдональдс», «Пиццу-хат», «Баскин Роббинс» и Центральный рынок.

И праздники, и будни мы проводили вдвоем. Забыли друзей и знакомых. Все больше замыкались в своем счастье.

Я не испытывал недостатка в общении. Олин внутренний мир богатством не уступает внешности. Мы заговаривали на разные отвлеченные темы и вскоре убедились, что полностью совпадаем во взглядах на жизнь и людей.

Научились вести многочасовые беседы, не произнося и десяти слов. Берегли свои языки для другого.

Я не уставал от ее тела — прекрасного, нежного, гибкого. Не оболочки — рупора души. Мы растворялись друг в друге. Исследовали скрытые доселе уголки. Раскрывали самые сокровенные тайны. Не просто терли плоть о плоть, выбрасывая порции жидкости и подсчитывая оргазмы. Ничего из себя не выдавливали.

Запреты рухнули, как Берлинская стена.

Я разорвал красочную упаковку и обновил игрушку из франкфуртского секс-шопа. Удвоил свои возможности — к Олиному безграничному восторгу.

В полной мере насладиться другими игрушками — из области бытовой электроники — мешала бедность.

Со скрипом Ларько одолжил на сутки видеокамеру и штатив.

Кассету я приобрел заранее.

Оля сдавала свой последний — внеплановый — экзамен в Школе восточного и европейского массажа. «Эротического,» — обычно добавляю я. «Как прикажете,» — сразу соглашается она.

Я внимательно изучил инструкцию, насадил «Джи-Ви-Си» на штатив, по видоискателю выбрал оптимальную точку. Уставил комнату цветами и фруктами, оккупировав все банки и кастрюли.

Оля захлопала в ладоши и бросилась мне на шею. Мы застелили кровать — я благоразумно прихватил с собой белье — и отсняли все три часа до последнего метра.

На следующий день вернули камеру хозяину. Отправили его гулять с собакой и просмотрели избранные фрагменты в широкоформатном варианте. Не удержались и перепачкали импортный диван.

Мы вместе готовили, стирали, убирали маленькую комнату с большими окнами. Вместе ели и спали. Мыли друг друга в насквозь и навсегда проржавевшей ванной. Но назвать это гражданским браком значит низвести высокое до уровня московской канализации. Я верил, что мы останемся любовниками, даже связав себя законными узами.

Мое предложение руки и сердца состоялось на третий день совместного проживания.

Оля загадочно улыбнулась.

— Говорят, что это волшебная «двушка». Кто сюда попадает, через несколько месяцев «окольцовывается». И освобождает силки для следующей жертвы.

Мы засыпали обнявшись. Ночью моя нимфа уползала на другой матрас — не любит, когда на нее «складывают ноги».

Однажды меня разбудили сдавленные всхлипывания. Оля плакала, уткнувшись в подушку.

— Оля, Олюшка, милая, что случилось?

— Я… я опять видела папу. И… я знала, что это был ты. Я сойду с ума!

Ее отец был военно-морским инженером. Погиб три года назад при испытаниях какого-то противолодочного устройства. Утонул.

Оля рассказала мне об инциденте и его неизбежных последствиях — доставке тела, похоронах, строительстве памятника — спокойно и без слез. Больше мы не возвращались к этой теме.

Оля иногда вспоминала отца спонтанно, без наводящих вопросов. О том, как их первый «москвич» 408-й модели остановила ГАИ, когда шестилетняя Оля ехала на заднем сиденье. Папа скомандовал «ложись!» и стал разбираться с сержантом. Не мог найти права. Вдруг откуда-то сзади вылетел пакетик с документами — прямо сержанту в руки. Сержант чуть не умер со смеху.

О том, как ходили на байдарках по калужским речкам, разбивали палатки на берегу, варили уху, пели под гитару. О том, как отец впервые поставил ее на лыжи и с тех пор каждый год брал с собой в Карпаты или Домбай. Как поддержал Олино решение поступать в московский медвуз — в Калуге только филиал Бауманского и педагогический.

Им удалось сломать яростное сопротивление мамы. Мама настаивала на Бауманском. В самом деле, какая разница — врач, инженер! Был бы диплом.

Оля предпочитала не распространяться об отношениях между родителями. Они были очень разные. Отец — веселый, жизнерадостный, легкий на подъем и мать — до срока уставшая, всем недовольная домоседка.

Олю утомляли поездки домой. Допросы с пристрастием, навязчивые советы, женихи из «хороших» (по маминому мнению) семей. В Калугу она наведывалась редко — когда совсем достанет чувство долга, институтская столовка и безденежье. Зато звонила регулярно, по графику. Все шесть сессионных недель.

Мама понимала ответственность момента и особо не возмущалась. Но потребовала дочь обратно, когда та, наконец, вылетела из alma mater оперившимся специалистом. Из общежития мы вылетим не позднее июля.

Когда объяснения, просьбы и мольбы бесполезны, остается только врать. И мы врали. «Сдвинули» окончание сессии на десять дней. Но истекли и они.

С очередного сеанса телефонной связи Оля пришла измученная и печальная. Присела ко мне на колени. Потрепала по волосам, поцеловала в лоб.

— Я должна туда ехать. Мама заработала свой месяц с дочерью.

Не отвертишься — традиция. Каждое лето с первого курса. Потом можно катиться на все четыре стороны.

— Когда?

— В субботу. «Остались» вручение дипломов и выпускной вечер.

— Неужели нельзя еще что-нибудь придумать?

Оля горько усмехнулась.

— Она сама сюда припрется. Проверено электроникой.

— Ну, какая-нибудь путевка…

— На какие шиши? Она в курсе моего финансового положения.

Будет скандал. Большой и противный. Нет, мы вынуждены принять неизбежное.

— Но ты скажешь ей обо мне?

Оля прильнула к моей груди — такая теплая, домашняя.

— Уже сказала. А ты как думал? Но не всю правду. Она человек другого века. Каменного. Девочки выходят замуж девочками. И даже в браке приличная женщина не может, не имеет права получать от этого удовольствие.

Единственная цель единственного полового акта — зачатие. Потом — рождение единственной и ненаглядной крошки. И холить, лелеять, воспитывать ее по своему образу и подобию до самой смерти… Не маминой, конечно.

— Бедненькая.

— Тебе смешно. Должна сразу предупредить: для моей родительницы мы с тобой едва знакомы. Чтобы сходить со мной в кино, тебе придется испросить у нее официальное разрешение. Заранее извиняюсь. Процедура малоприятная и с непредсказуемыми результатами.

— А как ты оцениваешь мои шансы?

Оля пожала плечами.

— Ей будет трудно смириться с мыслью, что ее малышка выбрала мужчину сама, без шефской помощи, — Неужели она верит, что у тебя до сих пор не было мужчин?

Только семинары, практические занятия, лекции и зачеты?

Оля рассмеялась.

— В нашей игре существуют определенные правила. Я не афиширую свои взгляды на жизнь. Мама предпочитает не замечать очевидного.

— Ты ее боишься?

Оля вздохнула.

— Не боюсь. Просто не хочу лишней нервотрепки. И седых волос.

— В твои-то годы? — я провел пальцами по ее рыжевато-золотой, выгоревшей на солнце, гриве.

* * *

Наконец, громкоговорящая связь нехотя отвлеклась от политики и уделила минутку для опостылевших за многие годы небезупречной работы банальностей вроде прилетов, отлетов и регистрации.

Мой рейс предположительно ожидается через три часа.

Я снова погрузился в мучительное забытье. Полусон-полусопор, когда душа, беззвучно крича от нестерпимой обиды и боли, рвется из инертно-недвижимого тела в места, где была счастлива.

* * *

Мы приняли неизбежное.

Оля уехала, а я остался. В Балашихе не смог выдержать и суток. Вечером вернулся в «двушку», где каждая складка на покрывале, каждый шорох занавесок, колышущихся на сквозняке, напоминала о ней. Как волк в клетке, намеривал километры от кровати до шкафа, от шкафа до стола, от стола до книжных полок.

Между сказками и продукцией издательства «Медицина» затерялись исписанные знакомым аккуратным почерком листочки с разъяснениями поз Кама-Сутры и рекомендациями Рут Диксон, а в столе несколько упаковок презервативов. Впрочем, Оля не делает тайны из моих предшественников, а я не ревную ее к прошлому — она непосредственна и естественна, как ребенок или зверушка, которые не отказываются от радостей жизни, оставаясь безгрешными.

Я верю, что она по-своему любила каждого из них. Чувствую, что отец остается для нее высочайшим и недосягаемым эталоном мужчины. Которому я надеюсь соответствовать.

Заслужить ее любовь не так-то просто. Оля эгоистка. Не верит в разбитые сердца. Завоевать ее невозможно. Можно лишь подхватить на руки и нести. Бережно. Щедро. Изо всех сил.

На выходные я срывался в Калугу.

Испытание мамой выдержал, включил все свое обаяние. Меня произвели в женихи. Оля не ожидала от меня такой прыти и, кажется, не в восторге от моего нового статуса. «Я не хочу сейчас выскакивать замуж. Разве тебя не устраивают наши отношения?» — «Нет, не устраивают. Осенью тебе на работу».

Но это проблемы недалекого будущего. А сейчас нам великодушно разрешили выходить в свет. Мы игнорировали кино и театры.

Заинтересовалась дачей. Мама аж забалдела.

Прополоть и полить грядки — минутное дело. В домике имеются все условия. Целых две кровати. Но стол хлипкий — пришлось пару раз приколачивать назад ножки.

От Калуги до Москвы сто восемьдесят километров. Меня оставляли на ночь. Стелили в другой комнате на старинном кожаном диване.

Дождавшись ровного сопения со сторожевой, вплотную придвинутой к двери, маминой кровати, Оля на цыпочках кралась в туалет. Я в нетерпении кусал ногти — там же.

В начале июля в Калугу приехала погостить Рита. Все вздохнули с облегчением. Мама смогла безвылазно провести на даче два уикенда.

Мы погрузили Риту в недра дивана-мастодонта (который успел мне порядком надоесть) и по очереди осквернили все имеющиеся в доме кровати. Не забыли и про сундучок покойной бабушки.

Как-то утром, мучимый жаждой, я выскользнул из спальни и бесшумно затворил за собой дверь. За столом сидела Рита в прозрачном неглиже и потягивала домашним наливку из маминых запасов. Она смерила меня оценивающим взглядом и соблазнительно закинула ногу на ногу.

— Одним достаются стайеры. Другим остаются спринтеры. Ольге феноменально везет на марафонцев.

На следующие выходные Оля встречала меня на «Калуге-2».

Неудобная станция. До города десять километров. Но рядом гостиница «Спутник».

Мы второпях сняли номер, смяли простыни и поспешили домой.

Через пять минут было запланировано мое официальное прибытие на «Калугу-1». Я вручил маме московские колбасы и вывел Олю «на прогулку».

Услугами этой недорогой и вечно полупустой гостиницы мы пользовались в течение двух недель. Оказывается, подмосковная прописка имеет свои плюсы.

С понедельника по четверг включительно я сходил с ума.

Названивал по «межгороду». Умолял Олю приехать.

За месяц она вырвалась в столицу единожды. Маме ее выходка явно не понравилась. Мне сделали строгое внушение. «Что люди могут подумать!»

* * *

Объявили регистрацию. Я поволок багаж в конец внушительной очереди.

* * *

Конец июля ознаменовался сразу несколькими выдающимися событиями. Нелли Алиевна организовала второй международный курс лекций по анестезиологии. С внутренним трепетом ожидали прибытия Джеффа. Не курсанты — они, как всегда, приехали за бумажками. Не профессура — она поила заморских гостей и скупала по дешевке валюту. Ждали неуехавшие.

За полгода в туманный Альбион благополучно отправили еще двоих. Один их них не появлялся в больнице, другой вообще отвалил на экскурсию во Францию.

Неуехавшие ждали крутого изменения курса. Еще оставались места. А может этих халявщиков вышлют? Кому, ну кому же следующему паковать чемоданы? Или всем сразу?

Джефф приехал и устроил индивидуальное собеседование с неуехавшими. Мне он улыбался вежливой улыбкой незнакомца. Интересовался, согласен ли советский ассистент на понижение в британские ординаторы. Я ответил, что в принципе согласен.

В душе снова возродилась надежда. Собственно говоря, она никогда не умирала.

В кулуарах конгресса ко мне подошел Сопилов. Отвел в уголок.

— Олег, не советую тебе питать необоснованных надежд. Шефиня не хочет, чтобы ты уезжал, во всяком случае, в этом году. Поверь мне, у тебя будет еще миллион возможностей…

— Почему нельзя в этом году?

— Она считает, что ты еще не готов. Пойми, тебе придется представлять за границей всю нашу анестезиологию…

— А Максудов и эти два додика были готовы?

Александр Сергеевич передернул облаченными в хороший костюм плечами.

— Такие решения принимаются на высшем уровне. Мы не можем на них никак повлиять.

— Но я хочу уехать. Я выиграл этот гребаный конкурс. Она что, прикует меня цепями?

— В конечном счете, все решает она.

— Тогда зачем вообще был нужен этот маскарад?

Сопилов окинул меня изумленным взглядом, в котором явственно читался философский вопрос вроде «И откуда берется такая наивность в наш прагматичный век?», но промолчал.

— Это она вас послала?

На этот раз в его голосе сквозило праведное возмущение:

— Никто никого не посылал. Ты хороший парень и отличный врач. Ты мне всегда нравился. Я тебе только добра желаю. Не хочу, чтобы ты психанул и натворил глупостей.

Я повернулся и пошел к выходу.

Вечером мне перезвонили из «Союзздравэкспорта». Сообщили о вакансии в городе Махвите. Всего сто двадцать километров от столицы, климат прекрасный, люди добрые.

Наутро я подписал у Батырихи заявление по собственному желанию. Она назвала меня дураком, а я мысленно отправил ее на фуй и в сотый раз спросил себя: «А может на Николиной горе вместо Инны стоило трахнуть профессоршу?». Потом забросил бумажку со злым росчерком начальственного пера в отдел кадров ЦИУ и заехал на Новый Арбат.

На столе у замдиректора лежали два экземпляра контракта.

— Когда?

— Через месяц.

— Где расписаться?

В тот день заканчивалась Олина ссылка. В Сочи мы едем вместе. Сразу по возвращении познакомлю ее с родителями. День визита уже назначили.

На Киевский вокзал спешил втройне окрыленный. Как только мы разобрались с цветами, поцелуями и сумками, поделился хорошими новостями.

— По контракту мне полагается отдельная квартира. Через три месяца можно вызвать семью, — Какую семью?

— У нас еще месяц в запасе. Успеем зарегистрироваться.

— И чем я там буду заниматься?

— Придумаем что-нибудь. Сориентируемся по обстановке, — я погладил ее по шелковистому бедру — Ну как?

Оля пожала плечами.

Утром курьер привез авиабилеты. Оля была в восторге.

Во вторник мы прочесывали окрестные продуктовые точки.

Поравнявшись с гостеприимно распахнутыми дверьми Черемушкинского загса, я замедлил ход.

— Зайдем?

Оля вздохнула.

— Расскажи мне о процедуре. А то я никогда не пробовала.

— Я лучше покажу.

— Сначала расскажи.

— Жених и невеста заполняют бумажки, — Оля поморщилась, Потом отдают бумажки тете. Она сверяет их с паспортами…

— Я не брала.

— Я взял, — и вытащил из кармана две красные книжечки.

— Предусмотрительный. И что же дальше?

— Договариваешься о дате.

— Простые бумажки?

— А какими они должны быть? С гербами и водяными знаками?

— Тогда зайдем.

Я построил тете глазки и записался на двадцатое августа. Оля промолчала.

Молчание — знак согласия.

Но мне почему-то не хотелось ждать августа. Хотелось привязать ее к себе. Не узами — канатами.

Леонид Никанорович договорился со знакомым священником.

Накануне отлета я затащил Олю в Амвросиевскую церковь, что близ Новодевичьего.

В полных детского восторга глазах девушки отражались свечи, венцы и красочные облачения. По-моему, она так и не поняла, что нас обвенчали — тайно, без родительского согласия и свидетельства о браке.

* * *

Аэробус плавно взмыл в небо. Веселые кооператоры в соседнем ряду отстегнули ремни и отвинтили пробки.

* * *

В Сочах нам сняли двухместный номер в гостинице «Ленинград».

Море в пяти минутах ходьбы.

Вечером хозяева пригласили выездную бригаду на торжественный ужин в ресторане «Приморский».

Оля восстановила в первозданном виде вчерашнюю прическу от Роша, облачилась в свое самое открытое вечернее платье и штатовские туфли на шпильке. Никто бы не поверил, что она невеста (нет, уже жена) скромного советского доктора.

Никто и не поверил.

Не мешая общей беседе, мы мило ворковали вполголоса, смакуя жареную форель, куриные котлетки, сырные палочки и виноградное вино.

Батыриха с остервенением ковыряла мясное ассорти. Остальные педагоги бросали на Олю влажные взгляды и сглатывали слюну.

Наша сочинская программа мало чем отличалась от мурманской.

Утром преподавателей увозил автобус. Оля спала до упора. На пляж попадала, дай Бог, к одиннадцати. За несколько часов с ней успевали познакомиться несколько дюжин лиц кавказской национальности. От чересчур настойчивых приходилось спасаться в воде.

Мы обедали в кафе неподалеку. Кухня от «Приморского», но цены умеренно континентальные. За обедом Оля рассказывали мне о своих новых поклонниках. Я хохотал.

Повышенный интерес мужчин к моей девушке — явление совершенно естественное. Что говорить о Сочах, если даже в холодной Москве, в один пасмурный майский день, дожидаясь меня на «Пушке» и поигрывая от нечего делать ключами, она умудрилась получить несколько конкретных предложений.

Когда жара спадала, мы гуляли в Ботаническом саду или по набережной. Нам понравился летний театр у Морского порта, где мы терпеливо выслушали двухчасовой концерт «Русских девочек». Билетами снабдил главный анестезиолог города.

Он оказался настоящим затейником и организовал московским «профессорам» экскурсии в Агурское ущелье, дегустационный зал местного пивзавода, баню общества «Буревестник» и грандиозную пьянку на горе Ахун.

В ущелье мы с Олей картинно целовались на фоне водопада, а японские туристы фиксировали момент на свои «хендикамы».

В дегустационном зале Оля вежливо отказалась от пива, и спецофицианты наперегонки побежали вниз за шампанским.

В бане я, как верный паж, носил за Олей махровое полотенце.

От парилки к душевой и далее до бассейна. И в обратном порядке.

Остальная компания глушила водку — не хотели расстраиваться.

Нелли Алиевна лежала в номере с ужасной мигренью.

На горе Ахун на нас обрушилась лавина шашлыка-машлыка, зелени-мелени и коньяка-маньяка.

Я покатался на смирной старой лошадке, которая привыкла к пьяненьким наездникам, обнимающим ее за шею.

Оля, устав от жары и бородатых анекдотов, вспомнила, как в гололед пошла в «универсам». Впереди ковылял пенсионер с авоськой яиц.

Заворачивая за угол, с грохотом навернулся. Оля поспешила на помощь. «Как ваши яйца?» — «Яйца ничего, спасибо. А вот ногу ушиб». На дорожке сидел мужчина лет сорока. Вдалеке маячило пальто пенсионера.

Авангард московской и краснодарской анестезиологии надрывал животики, не обращая внимания на побелевшую Батыриху, которая совсем недавно справилась с мигренью и теперь дожевывала свою нижнюю губу.

О таком отпуске можно только мечтать!

Ночью мы спускались к морю и нагишом носились друг за другом по опустевшему пляжу. Падали в теплую пену… Встречали рассветы под дружный скрип кроватей в соседних номерах. После обеда, обнявшись, отсыпались на узком диванчике.

За эти две недели Оля загорела и стала похожа не мулатку.

Она трогательно радовалась каждой черноморской волне, каждому букету роз, каждой грозди винограда. Только иногда задумывалась о чем-то на мгновение.

Сочи провожали нас шумно и с размахом. Собрались на даче грузинского цеховика с забетонированным пулом, беседками и танцплощадкой — не хуже Николиной горы.

С полсотни человек разместились за длинным П-образным столом. Женщины подносили новые и новые блюда. Напитки на любой вкус согревали утробы. Плющ карабкался по плетеной ограде. Над головой зависли звезды. Играла музыка.

Олю приглашали наперебой. Она скакала, как коза, кружилась в вальсе, извивалась в ламбаде.

Нетвердыми стопами я добрел до сортира и долго разбирался со смывом незнакомой конструкции. Когда вернулся, моей девушки не было. Обнаружил ее в одной из беседок оживленно беседующей с типом миловидно-миндалевидной наружности. Извинился и потащил жену к выходу.

Французы называют необъявленное исчезновение английским, англичане — французским. В тот вечер мы удалились по-русски. Оля поддерживала меня за талию, я махал «четвертаком» и, в конце концов, поймал такси.

В номере сразу завалился спать.

Очнулся от яркого света. Раздетый и бережно укрытый простыней.

Солнце глядело в распахнутую балконную дверь. На тумбочке лежал листок из моего блокнота. «Милый доктор! Не хочу причинять тебе боль, но я должна сделать это. Пусть мое решение покажется тебе черной неблагодарностью, даже подлостью, но так будет лучше для нас обоих. Ты дал мне больше, чем мужчина может дать женщине. Наверное, я люблю тебя. И поэтому ухожу, чтобы сохранить то, что мы пережили за эти месяцы. Я не хочу никуда уезжать. Не хочу становиться твоей тенью. Не хочу быта. Не хочу ничего делать по привычке. С тобой это невозможно. Наверное, я не создана для семьи. Ты умница, ты поймешь меня. Ты всегда меня понимал. Умоляю, не пытайся искать меня! И пожалуйста, не делай глупостей. Я знаю, как ты мечтал вырваться отсюда. Не теряй своего шанса. Все равно мы не в силах ничего вернуть. Но я никогда не забуду тебя. Прости, Ольга».

В гардеробе висели мои штаны и рубашки. На полочках высились стопки маек и носовых платков. В стакане перед туалетным зеркалом торчала моя зубная щетка.

Я уставился в пустое мусорное ведро. Неужели все — и Мончегорск, и общага, и «Спутник», и Амвросиевская церковь — неужели все это мне приснилось?

Пытаясь найти портмоне, я раскидал по комнате книги и конспекты. Билет на ее имя отсутствовал. Наш рейс завтра… А, черт! Сейчас одиннадцать. Неужели она успела поменять? Я запрыгнул в джинсы, натянул футболку и, плеснув в лицо холодной водой, вылетел в коридор. Дежурная чаевничала.

— Извините, вы не видели, когда уходила девушка из 208-о?

— Не видела.

— А когда началась ваша смена?

— В восемь, как обычно.

— А внизу тоже меняются в восемь?

— Да.

Такси до Адлера я нашел не сразу.

Посадка на московский рейс уже закончилась.

На обратном пути я взял литр водки. Попросил дежурную разбудить в полвосьмого утра, упаковал чемодан и до полуночи размеренно квасил.

Потом проглотил две «релашки» и отрубился.

* * *

Из Внукова я помчался на Волгина.

Уже взялся за дверную ручку и вспомнил. Ведь я собственноручно три недели назад загружал в Песцовский «запорик» последние Олины коробки.

Помнится, тогда мы разбили зеркало. Оля долго плакала. Я не верю в приметы. Или уже верю?

Кладь бросил на вахте. В палатках у метро наменял гривенников.

Рита тоже не представляет, где может находиться ее лучшая подруга.

Я записал несколько телефонов Олиных хороших знакомых.

Безрезультатно.

Через полчаса, отирая пот, я трусил по направлению к междугородному переговорному пункту, Мама сначала не въехала, потом повизжала и, наконец, сообразила проверить наличие диплома, военного билета и свидетельства о рождении дочери. Документы отсутствовали.

Оля спланировала все заранее.

По Волгина в сторону центра двигалась разношерстная толпа.

Люди выкрикивали антикоммунистические лозунги и собирали булыжники. Толпу на безопасном расстоянии сопровождали блюстители порядка.

Нет, в милицию я не пойду. Сегодня им не до личных трагедий.

Да и где тут криминал? От меня ушла девушка. Как и я от Батырихи, по собственному желанию.

Найти человека в десятимиллионном городе трудно. Потребуются недели, может быть, месяцы. Или несколько дней — после моего предполагаемого отлета в Йемен она почувствует себя в безопасности и почти наверняка покинет свое убежище.

Я найду ее. Обязательно найду!

Домой ехать не хотелось. Хотелось сдать в натруженные бабушкины руки ворох грязного белья и чего-нибудь поесть.

После семейной трапезы я завалился спать. Завтра много дел.

Начало расследования.

Проснулся почти с петухами. Бодро распахнул окно. Полной грудью вдохнул утреннюю прохладу. В воздухе пахло осенью.

Обжигаясь, заглотил яичницу и уже допивал кофе, когда бабушка прошаркала на кухню.

— Олежка, почему ты такой безалаберный? — и протянула мне портсигар, — Ты засунул его в пакет вперемешку с трусами. Чуть не бросила в таз.

— Да ему ничего не будет. Он серебряный.

Портсигар мне подарила Оля на пятый день пребывания в Сочах.

Я привык носить сигареты в пачке и несколько раз забывал красивую безделушку на тумбочке. Видимо, поэтому и убрал в сумку от греха подальше. На крышке было выгравировано: «На память о незабываемом».

Непонятно зачем я щелкнул крышкой. Внутри лежал неиспользованный авиабилет Адлер-Внуково. На обороте — Олиным почерком: «Ты упрямый, но я упрямее».

Я бросился к телефону. Молчит.

— Да что у вас тут происходит?!

Бабушка вышла из кухни.

— Он вторую неделю, как сломался. Говорят, что-то с линией.

Я побежал на станцию.

Через пятнадцать минут главный анестезиолог города Сочи посоветовал мне решать свои проблемы самостоятельно.

Его можно понять. Сегодняшним днем я уволен с кафедры и, следовательно, автоматически вычеркнут из списка «московских профессоров».

Она никуда не улетала. Обзванивать гостиницы и вокзалы бесполезно. Расследование закончилось. Все точки над «ё» были расставлены.

Я вышел из кабины и медленно затворил за собой дверцу.

— От вас можно позвонить в Москву?

— На улице.

Паши дома не было.

В «реанимации» 54-й мне ответил молодой женский голос.

— Он здесь больше не работает.

— А где он работает?

— В раю. Надеюсь.

— Как?

— Недели две как похоронили.

Я медленно опустился на корточки.

Еще одна шутка? Но так не шутят с посторонними людьми. Тем более про своих.

В Лефортовском морге долго не брали трубку. Я слушал протяжные призывные гудки — минуту, две, три… Просто не знал, что делать дальше.

Наконец ответили.

— Здравствуйте. Извините… Можно Станислава?

— Станислава нет.

И он тоже?!

— А где его можно найти?

— Не имею представления. Взял отпуск за свой счет.

До-свидания.

Я нашарил последний гривенник.

Стасик хрипел, кашлял и отплевывался, — Как это произошло?

— А как это у вас, анестезиологов, происходит? Ширнул чего-то в вену.

— На дежурстве?

— Нет, на Шереметьевской. Оставил записку. Со всеми попрощался.

Нет, это не розыгрыш. Я прислонился к ржавому косяку.

— Ты был на похоронах?

— Не был. И на гражданской панихиде не был. В его больнице, наверное, все перекрестились. Знаешь, с ним было трудно последние месяцы.

Я молчал.

— Встретились с ребятами из его секции. Помянули. Третью неделю продолжаю в том же духе.

— Я только вчера прилетел. Я был…

Я был в Москве, когда он набирал в шприц павулон с кетамином.

— Неважно. В записке есть и для тебя кусочек. Зачитать?

— Она у тебя?

— Сейчас найду, погоди…

— Не надо. Я приеду. Ты вечером дома?

— Только схожу за пивом.

Я закурил.

За стеклом, многозначительно поглядывая на часы, переминался с ноги на ногу дядька с портфелем. Я стрельнул у него «двушку», сделал три глубокие затяжки и позвонил в «Союзздравэкспорт».

— Куда вы запропастились? Билеты на завтра.

— Я лечу один.

Последовала возмущенная тирада. Дядька с портфелем застучал монеткой по стеклу.

Я попрощался и повесил трубку. Перед самой дверью натянул на лицо улыбку.

— Дорогие предки! У меня новость. Ни за что не угадаете.

Обеспокоенность в глазах родичей сменилась откровенной паникой.

— Только присядьте, а то вы грохнетесь в обморок. Я все-таки еду в длительную загранкомандировку.

Восторгам не было предела.

Мама разгрузила холодильник. Бабушка запалила все существующие и несуществующие конфорки. Нас с папой послали паковать чемоданы, наказав прикупить зелени по дороге.

Простились на славу.

В шесть, слегка пошатываясь, я встал из-за стола. Еще раз поцеловал маму и бабушку. Примерился к чемоданам.

— Куда ты собрался?

Я наклонился к маминому уху.

— К Ольге. Последняя ночь, сама понимаешь.

Родители переглянулись. Бабушка смахнула слезу.

— Родные мои, я вас прошу! Не рвите душу. И никаких проводов в Шереметьево. Лишние слезы.

— Но вещи, такси… Ведь Шереметьево!

— Ты прав, — я опустил чемоданы, — Можешь заехать завтра утром на Украинский бульвар? С вещами?

— А что на Украинском бульваре?

— Мы там остановились. У друзей. Дом три дробь пять.

Единственный подъезд.

— Квартира?

— Будем ждать внизу.

— Когда?

— Без четверти восемь. Минута в минуту.

— Ты становишься пунктуален. Это хорошо, — папа больно сжал мое плечо и наклонился к самому уху, — Там чтоб комар носу не подточил!

Я чудом прорвался в центр через пикеты и заграждения. Забрал билет и загранпаспорта. Оплатил визу. Контора работала, несмотря на беспорядки.

Мятый листок из ученической тетрадки. Сальные пятна, круги от стаканов. «Мы беглецы, и сзади наша Троя, И зарево наш парус багрянит…»[69]

Вот и весь кусок для меня.

Вокруг царил хаос. Скомканное белье на полу, опрокинутые бутылки из-под водки, портвейна и пива, «бычки» в подернутых плесенью консервных банках.

Стасик лежал на кровати — бледный, осунувшийся, заросший черной щетиной.

— Вставай! — я стащил его с дивана, — Умойся, побрейся. От тебя воняет за километр. Ты что, раньше лечился?

— Бросал.

— Еще раз бросишь. Но завтра.

Я отрегулировал воду и помог Стасику раздеться. Он вяло намылил подмышки.

— А что сегодня?

— Пойдем в мир.

В «Мневниках» мы заняли свободный столик. Свободных столиков было много.

— Зачем ты меня сюда привел?

— Здесь мы с ним познакомились, — Очень романтично.

К нам лениво подплыл официант. Тот самый.

— Рыбное ассорти будете? Или закуску по минимуму?

— Слушай, шеф! Ты Пашу, доктора, помнишь?

— Какого?

— Он часто здесь бывал.

— Да разве вас всех упомнишь. А в чем дело-то?

— Умер недавно. Пришли помянуть.

Холуй пожал плечами.

— Принести водки?

— Потом разберемся, — я вытащил последние две сотни, — Сначала очисти помещение от этих… господ.

У холуя загорелись глазки.

— Ну зачем же так! Я вас проведу…

— Не надо нас никуда водить! Очисти помещение.

— Даже не знаю. Я не один работаю. Тут, — он принялся подсчитывать пустые стулья.

— Удваиваю, — Стасик достал пачку «четвертаков».

Думаю, Паша оценил бы свои запоздалые итоговые поминки.

Мы молча намандячились в пустом неприбранном зале.

В полдвенадцатого я взвалил легкого, как пушинка, Стасика на плечи, доставил в Строгино и перегрузил на кровать. Отфутболил стеклотару в правый дальний угол. Выкинул консервные банки. Вытер пыль. Завел огромный бундесверовский будильник «Верле» на четверть седьмого.

В четверть седьмого Стасик подпрыгнул и метким щелчком по красной кнопке вырубил будильник. Уже лучше.

— Ты что, офигел вставать в такую рань?

— Дела.

— Какие к черту дела?

— Зайти на помойку.

— Зачем?

— За тяжелым тупым предметом. Кстати, у тебя есть резиновые перчатки? Можно хозяйственные. И непрозрачный пластиковый пакет.

— Совсем сбрендил. Перчатки на кухне. Пакеты только рваные.

— Ничего, сойдет.

— Тогда посмотри там же. За дверью.

В лифте я натянул черные резиновые перчатки и вытащил из видавшего виды пакета «Кэмел» обрезок водопроводной трубы. Чаша зла на какое-то мгновение перевесила. Скоро баланс будет восстановлен.

Вот она, заветная дверь. Теперь за угол и на две ступеньки вверх.

В замочной скважине заскрежетали ключи. Скрипнули петли.

Раздались неровные шаркающие шаги — Батыриха страдает коксартрозом. Я покрепче сжал свое оружие и выглянул из своего укрытия.

В три притопа старуха повернулась на девяносто градусов, выудила из бесформенной сумочки ключи и стала рассматривать из через толстые очки. Уронила связку. Смешно отклячила задницу в сторону и, кряхтя, наклонилась. Сумочка соскользнула с плеча и упала на бок. По кафелю рассыпались конвалюты и тубы. Моему взору предстала тонзура внушительных размеров, покрытая пигментными пятнами и чешуйками мертвой кожи в обрамлении редких седых волос.

Нет, ты не дождешься от меня coup de grace[70]. Живи еще тридцать лет. Поменяй развалившиеся тазобедренные суставы на железные, поставь керамические зубы на танталовых скобах. Жри таблетки, облысей и ослепни полностью. Выживай из ума, ходи под себя. Только успей почувствовать на собственной шкуре лояльность твоих учеников, которые забудут твой телефон и даже имя на следующий день после того, как деканат вышвырнет тебя на пенсию.

Я засунул в пакет ненужную теперь трубу, стянул перчатки и, отфутболив косметичку, прошел к лифту. Наши взгляды встретились. Слова были не нужны.

Я опередил отцовскую «двадцатьчетверку» на несколько секунд.

Как это все-таки приятно — иметь дело с пунктуальными людьми!

Папа потянулся через правое сидение и открыл дверцу.

— А где моя будущая невестка?

— Лишние слезы…

Эпилог вместо эпитафии

31 декабря 1998 года

… вот из-за стены

Встают его мечети, багровея,

Как будто на огне раскалены.

Данте, «Божественная комедия», Ад VIП-70, город Дит

Я сделал последнюю затяжку и оттолкнулся от нагретого за день водяного бака. За моей спиной, пробираясь между заполонившими небо яркими и крупными йеменскими звездами, взошла луна. Через шесть часов она прибудет в последнюю точку своего декабрьского маршрута и скроется за Старым городом.

Зрелище впечатляющее: желтовато-голубоватое марево, черная неприступная скала, самую верхушку которой облепили прямоугольные дома-бастионы. Не хватает дивов и ковров-самолетов. Только усталый дизель, который вот уже двадцать лет чадит и тарахтит под горою, отнюдь не бесперебойно снабжая Махвит электричеством, напоминает о двадцатом веке.

С соседних гор на шестидесятикоечный республиканский госпиталь клочками наползал холодный ночной туман.

Снизу раздался недовольный лай. Я подошел к барьеру, ограничивающему периметр крыши одноэтажного докторского дома и, скрываясь в тени спутниковой антенны, глянул вниз.

Местная дворняга опрокинула мусорный бачок и, аккуратно разложив содержимое по газону, разгрызала очередной пакет из-под лабана[71].

Окурок, очертив огненную дугу, приземлился метрах в двух от цели. За ним последовала пустая сигаретная пачка, скомканная для улучшения аэродинамических характеристик. С тем же результатом. «Взял в вилку», обнадежил бы себя артиллерист, но я нагнулся за камнем, благо в них недостатка не было — когда я, замученный бледностью своих кожных покровов, приблизительно раз в месяц поднимался на крышу позагорать, йеменская шпана с господствующих высот наглядно демонстрировала мне суровую непреклонность исламской морали.

Выбрав, наконец, снаряд, не очень тяжелый, но и не слишком легковесный, то есть способный передать мудрость пророка далее по эволюционной лестнице, я обнаружил отсутствие аудитории. Дворняга, закаленная в борьбе за выживание, сложила два и два и поспешила ретироваться — без лишнего рыка и топота.

Я спустился по лестнице, стараясь не смотреть на закрепленную над головой железную трубу, изображающую турник. Скоро пять лет, как я оставил всякие и всяческие физические упражнения, но (заметьте!) продолжал ежедневно мыться, регулярно готовил пищу, периодически убирался в квартире и даже иногда подравнивал бороду.

Квартира слева пустовала. Хозяин — главный и единственный хирург Махвитской провинции (а я здесь, соответственно, главный и единственный анестезиолог) — третий день гуляет в столице с земляками. Там у него много земляков. Чуть не половину всех иностранных специалистов, работающих в этой маленькой стране, затерявшейся где-то между Африкой и Аравийским полуостровом, составляют дагестанцы. Которых (для справки) в местах компактного обитания не наберется и трех миллионов.

Я зашел к себе. На плитке в скороварке доходила до кондиции курица с картошкой, помидорами, луком и специями. Я с тоской подумал о свиных отбивных и открыл холодильник. В холодильнике красовались промытая с мылом и марганцовкой зелень, купленные вчера и уже успевшие окоченеть лепешки и четыре бутылки «Севен-ап» — все, что оставались в соседнем дукане[72]. Глаз радовали полтора литра самогона из таиландского сахара и французских дрожжей, бродивших в саудийской канистре до полного обвисания индийского презерватива, затем пропущенных через все ту же скороварку (китайскую) и змеевик неустановленного происхождения. Далее следовало осаждение сивушных масел советской марганцовкой и адсорбция оставшейся гадости немецким активированным углем.

Начало двенадцатого. Можно накрывать. Выпивка, закуска, разномастная посуда и четвертое поколение стовосьмидесятимиллилитровых индонезийских стаканчиков, предшественники которых нашли свой безвременный конец на жестких и холодных кафельных полах, перекочевали в спальню — самую обжитую комнату. Тараканы и малярийные комары, буквально наводняющие квартиру во влажный сезон, отступили после недавней газовой атаки «Актеликом». В наличии имеется шкаф с треснутым зеркалом на дверце, две тумбочки, старенький, но выносливый телевизор от госпиталя, пара стульев и огромный стол, на краю которого примостились 17-дюймовый монитор, принтер и системный блок. Моя гордость — Пентиум, 200 мГц, ОЗУ 32 Мбайта, 6 Гбайт на жестком диске, неплохой модем. Телефонная связь здесь надежная, поэтому недостатка в современной медицинской информации и обнаженных блондинках (что актуальнее) не испытываю.

Все оставшееся пространство комнаты занимает двуспальная кровать.

На своей половине спала трехлетняя кошка Лейла. Час назад она сожрала тарелку вчерашнего супа, но, почуяв съестное, вскочила и принялась охотиться за моими пятками. Это у них так просят. Йеменские кошки никогда не насыщаются и не полнеют. Куда деваются калории, не представляю. Наверное, глисты.

Да подавись ты! Я бросил Лейле ножку — как-никак, Новый год.

Ни я, ни кошка не обращали внимания на постоянно вещающий ТВ-6 — единственный канал, волны которого, почти не искажаясь, долетали сюда от ближайшего российского спутника. Лейла никогда не знала, а я уже не узнавал той страны.

Двадцать три сорок пять. Нарочито медленно я проверил занавески. Ни щелочки.

На моей половине кровати лежала пестрая смада[73] и шелковый ливанский балахон (до сих пор никак не запомню его арабское название) небесно-голубого цвета. Я стянул через голову футболку. Периферическое зрение зафиксировало в зеркале седобородого субъекта с двумя стремительно взбегающими по лбу залысинами и намечающимся пузом.

В последнюю минуту из морозилки выгружается лед, и, взятый спокойными и стерильными докторскими пальцами, в стакан звонко падает кубик.

Пахучим водопадом на него обрушивается джин «Аль-Махвит», но, несмотря ни на что, белый кусочек всплывает.

Счастливого плавания!

Примечания

1

В настоящее время используется другой метод определения группы крови

2

Самый примитивный следящий прибор

3

Второе «я»

4

Чревосечение

5

Еще один сосудорасширяющий препарат

6

Препарат для вводного наркоза

7

Подергиваний

8

Специалист по гипербарической оксигенации

9

В 80-е годы этим словом обозначали овощ

10

Прощай! И если навсегда, то навсегда прощай (Дж. Г. Байрон)

11

Внутривенное введение жидкостей

12

Отверстие на шее для дыхательной трубки

13

Исключающее введение жидкостей, питательных сред и других препаратов в желудочно-кишечный тракт

14

Объем или скорость мочеотделения

15

Паралич нижней половины туловища и ног

16

Плазмозаменитель

17

Пропитывание спинного мозга кровью

18

РО — семейство отечественных объемных респираторов

19

Это не реклама — в советское время Клинский пивзавод тоже функционировал

20

Длинные несуразные отечественные сигареты с ментолом

21

Не мобилы (тогда их еще не было в России), а аппарата искусственной вентиляции легких

22

Автор шкалы для оценки состояния новорожденного

23

Снижение обоняния

24

Струйно шприцом

25

О мертвых (хорошо или ничего), лат

26

Всесоюзное научное общество анестезиологов-реаниматологов

27

Всех слоев

28

То, без чего нет

29

Показатели функции сердца

30

Всего насчитывают четыре степени угнетения центральной нервной системы

31

Транквилизаторы (анестезиологический сленг).

32

Мышечный релаксант (вызывающий их расслабление) и препарат для внутривенного наркоза, соответственно

33

Причудливая смесь боязни толпы (агорафобия) и замкнутого пространства (клаустрофобия)

34

Калифорнийский университет (что в Лос-Анджелесе)

35

Строго говоря, наркоз бывает только общим

36

Опасная для жизни и смертельная аритмии, соответственно

37

Так проходит слава мирская (лат)

38

Шприц большого объема

39

Длинная игла для впуска воздуха в стеклянные флаконы для внутривенных вливаний

40

Измерение скорости кровотока

41

Рентгеновское исследование просвета пещеристых тел полового члена

42

Только небо меня остановит (англ.)

43

Пересечение блуждающего нерва, стимулирующего секрецию соляной кислоты желудком

44

Связанная с попаданием в легкие желудочного содержимого

45

Воспаление средостения

46

Расположенная под твердой мозговой оболочкой

47

Фосфорорганические соединения

48

Вдувание

49

Обильным

50

Препарат, стимулирующий деятельность сердца

51

Комплекс параметров функции сердечно-сосудистой системы, включая артериальное давление и пульс

52

Марш на восток (нем.)

53

От лат. asylum — убежище

54

Интубационная трубка внутренним диаметром 6 мм

55

Внутривенный катетер внутренним диаметром 1 мм

56

Портативный рентгеновский аппарат

57

«Мы доставим вам „форд“ любой модели и цвета при условии, что это будет модель Т черного цвета»

58

Скопление воздуха и крови в плевральной полости

59

Глоток объемом около 30 мл (англ.)

60

Вскрытие средостения

61

Удаление молочной железы

62

Удаление тромбоэмбола, перекрывающего просвет сосуда

63

Одно из торговых названий кетамина

64

Режим искусственной вентиляции легких, при котором аппарат навязывает больному частоту и глубину дыхания

65

Режим искусственной вентиляции легких, при котором между аппаратными вдохами больной может дышать самостоятельно

66

Первая используется для постепенного увеличения суженного просвета трахеи, вторая имеет манжетку и предназначена для проведения ИВЛ

67

Соответственно: эндоскопическое исследование полости матки и обработка участков эрозии шейки матки жидким азотом

68

Тогдашнее название Центрального института эндохирургии и литотрипсии (дробления камней)

69

М. Волошин «Corona astralis»

70

Смертельный удар, прекращающий страдания и нанесённый из милосердия

71

Отдаленно напоминает наш кефир

72

Минимаркет-недомерок

73

Йеменский головной платок

Content

Мальский Олег Три недели из жизни лепилы

Олег Мальский Три недели из жизни лепилы

Предисловие

Глава I 4 мая 1987 года

Глава 2 2 октября 1988 года

Глава 3 23-25 июля 1989 года

Глава 4 12-17 сентября 1989 года

Глава 5 I-2 июня I990 года

Глава 6 27-29 декабря I990 года

Глава 7 2 января 1991 года

Глава 8 19-21 августа 1991 года

Эпилог вместо эпитафии 31 декабря 1998 года

Примечания