Ольга Онойко

Далекие твердыни

Этой весной цветущие яблони особенно хороши. Красота белопенных садов столь велика, что остается сладостью на языке, а дыхание их пьянит. До самого горизонта пологие холмы Хетендераны облачены в цветочную кипень. Но трудно увидать горизонт — разве что с вершины холма откроется он; чуть спустишься, и дорога тонет среди пышных ветвей, и мнится, будто коляска катит по дну яблоневого моря… Вот-вот покажется усадьба Хозяина урожая, который в честь прихода весны принял облик разбитного юнца, и не будет спасения от зова и ворожбы, от пляски, длящейся тысячи лет, и клокочущего вина сил, что до дна выпивает людей…

Но возносится над холмами серебряная звезда.

Присмирев, склоняются буйные духи, развеиваются чары, и лишь цветы остаются — неразмыкаемым заклятием жизни.

Колеса стучат по доскам маленького моста, низкие кроны расступаются. В шелесте листвы грезятся голоса. Вторя ветру, поет чья-то флейта, и мелодии, рожденной на другом краю мира, тихо внимают яблоневые холмы.

Ирмерит, Наставляющая Сестра, сидит на скамье у дверей церкви. Коляска останавливается напротив, и седок выходит, приветливо улыбаясь издалека. Священница машет ему рукой.

— Кровь небесная! — говорит она, когда гость приближается. — Кто пожаловал в наш светлый дом — сам господин наместник восточных провинций!

Тот качает головой.

— Не потешайтесь надо мною, Ирме. Я подумываю отказаться от назначения.

— Вот как?

— Придется переезжать в Метеаль, а там холодно, как у бесов в Бездне! — с чувством говорит гость и вдруг смущается. — Простите, Сестра…

Священница отвечает улыбкой.

— Однако же, я сегодня рассеян! — огорчается гость. — Я даже не поприветствовал вас толком. Простите, Ирме, и — прекрасного вам дня, Средняя Сестра.

— День воистину прекрасен, потому что я рада вас видеть. Я соскучилась по вас, — тепло говорит она. — И, полагаю, мы достаточно знакомы, чтобы порой обходиться без лишних слов.

Гость искоса глядит на нее, и они обмениваются улыбками. Потом он подходит и опускается на скамью с нею рядом.

— Скажите, — помолчав, спрашивает Ирмерит, — вы всерьез намерены отказаться от кресла наместника?

Он отводит глаза. Говорит:

— Я еще не решил.

— В самом деле?

— Это большая честь, тем более для человека моего происхождения. Большая ответственность. Большой груз. А я… — он внезапно обрывает фразу и заканчивает шутливо, — я мерзлявый, да и раны беспокоят в холод. В Метеали, с ее ветрами, можно залубенеть. Климат Хетендераны мне полезен. Здесь я не чувствую хода лет.

Ирмерит наклоняет голову к плечу.

— Да будет мне позволено сказать, — в тон ему говорит она, — что господин губернатор сам весьма полезен для климата Хетендераны.

— Право, Ирмерит, не стоит, — утомленно смеется он.

Они молчат. Потом Ирмерит встает и выходит на солнце из тени храмовых стен. Лицо ее задумчиво. Среди яблонь призраками сквозит ее причт, молодые священницы в белых одеждах. Издалека все они кажутся ослепительно красивыми. По-прежнему поет флейта. Становится совсем тепло; из-за дальних холмов плывут облака, высокие, как дворцы.

Неподалеку показывается девушка с лентами Средней Дочери. Сопровождающий ее молодой офицер глаз не может оторвать от юной священницы, и Ирмерит, переглядываясь с гостем, вновь улыбается пониманию без слов…

…священница — туземка. Офицер, судя по смуглой коже и черным глазам — уроженец Нийяри.

Увидев, что на них смотрят, юнцы прядают в разные стороны, точно зайцы. Девушка заливается жгучей краской, юноша вытягивается и козыряет губернатору: тот в мундире. Помявшись, они торопливо проходят по тропинке к ручью и скрываются с глаз старшего поколения.

— А вы так и не женились, Рэндо, — вернувшись и снова сев, говорит Ирмерит не без лукавства.

Рэндо Хараи, губернатор Хетендераны, разводит руками.

— Но вас, тем не менее, прочат в наместники, — вслух думает Ирмерит. — Для любого другого это стало бы серьезным препятствием.

— Выходите за меня замуж, Ирме.

Священница покатывается со смеху, хлопает по колену ладонью.

— Что это с вами, господин губернатор?

— Я не шучу, — насупившись, сурово отвечает тот. — Я люблю вас!

И они дружно смеются.

— Я вас тоже очень люблю, — говорит Средняя Сестра.

Они знакомы почти четверть века, и уже два десятилетия делают одно дело — каждый по-своему. По странной прихоти обоих они остаются на «вы», но знают друг друга лучше, чем иные супруги. Их близость подобна близости брата и сестры.

— Выпьемте чаю, пока не стало жарко, — говорит Ирмерит.

На тенистой веранде они сидят, склоняясь друг к другу через маленький столик, и пьют чай с ягодными сиропами. Утренний хлеб не успел остыть. Рэндо извиняется за то, что ломает его руками, словно пахарь, а Ирмерит хихикает, как девчонка, и отмахивается.

— Ирме, — говорит, наконец, Рэндо, — эта девушка, что гуляла с офицером, Средняя Дочь… она ведь из заложниц?

— Да.

— Двадцать лет прошло… — вполголоса говорит губернатор. — Они возвращаются домой… взрослые.

— И все так, как вы и предполагали, — Ирмерит вздыхает. — Юноши из знатных семей, воспитанные в Кестис Неггеле, уже с головой в заговорах. Не все, но большая часть. Нет, они не держат на нас зла, но дома им было бы веселей — и этого нам не простят.

— А девушки?

— Готовы на все, лишь бы не возвращаться в отчие дома, а вернувшись, стараются выстроить в них кусочек континента. Иным это удается даже лучше, чем коренным уаррцам… Вы сейчас вспомнили об одной Средней Дочери, Рэндо? — подняв бровь, замечает женщина. — Нет, из жалости Церковь никого не принимает, Эйяль настоящая священница. Но я поражаюсь, как вы сумели предсказать все это двадцать лет назад.

Рэндо улыбается с долей грусти.

— Я ничего не предсказывал. Просто в то время мало кто думал о конфликте культур. Едва отгремело восстание, на Аене еще шли бои, а Янния и вовсе оставалась верной Царю-Солнце. Даже фельдмаршал Эрдрейари еще не думал о мирном устроении. Будущее прозревала только госпожа Моль…

— И вы оказались единственным, кто смог ответить на ее вопросы.

— Тому были причины.

Ирмерит кивает.

Она долго молчит, наливает чай взамен выпитого, переставляет вазочки на столе. Флейта смолкла, солнце поднялось к зениту, тени стали резче.

— И теперь тоже есть причины, — наконец, говорит она. — Причины, по которым вы все же примете назначение и уедете в Метеаль. Причины, по которым вы решили сегодня навестить меня. Причины, по которым вы не чувствуете хода времени… полагаю, это одни и те же причины.

Собеседник со стуком опускает чашку на блюдце: его рука дрогнула.

— Вы ужасающе проницательны, — отвечает после паузы губернатор Хараи.

— Я Наставляющая Восточных островов, Рэндо, — говорит Ирмерит, и в глазах ее встают тени скорби. — Мне иначе нельзя.

— Я не могу сразу перейти к делу, — признается губернатор, глядя на сплетенные пальцы. — Простите.

— Я понимаю. Давайте пройдемся в саду — или у реки, если вам наскучил запах яблонь? Только не думайте, что отнимете у меня время, Рэндо. Когда дела позовут вас обратно в Ниттай?

— В Ниттай я поеду не раньше, чем через неделю. Я прибыл из своего дома за городом и вернусь туда же.

— Хорошо. Условимся: я свободна так же, как вы.

Губернатор Хараи пристально смотрит на Среднюю Сестру. Взгляд ее тверд, и он отвечает:

— Спасибо, Ирме.

Рука об руку они спускаются к реке, идут по тенистой аллее вдоль берега, где даже в полдень прохладно. Ветер стих, река струится безмолвно; ослепительные солнечные блики дробятся на зыби. Над кронами, на фоне ясной голубизны, парит святая звезда.

— Помните, как строилась эта церковь?

— Церковь — всего лишь стены, — отвечает Средняя Сестра. — Копия храма, который стоит над берегом Неи в Кестис Неггеле… в Университетском районе. Как это далеко…

— То же самое вы сказали мне двадцать лет назад.

— Вы помните?

— Конечно. Мы с вами так же гуляли, и вы изумляли меня каждым словом.

Ирмерит смеется.

— Теперь я сама сражаюсь с этой болезнью у недавно рукоположенных в сан… А вы тогда горели желанием управлять, Рэндо, я помню! Управлять и насаждать благо. Как сказано в Легендариуме: «чтобы не было усобицы, чтобы законы были справедливыми, а люди не голодали». Мы были куда больше похожи на губернатора и Наставляющую Сестру, чем сейчас, не правда ли?

— Я, помнится, спросил тогда, приходят ли сюда туземцы…

Ирмерит прикрывает глаза.

— Они и сейчас не приходят, — помолчав, говорит она. — И я по-прежнему нахожу, что это хорошо.

— Арсеитство — не та вера, которую следует насаждать, — медленно повторяет Рэндо давние ее слова.

Лицо священницы становится суровым.

— Это вера сильных. Для страны, которая двадцать лет назад потеряла независимость, она — яд. Арсеитами будут те, кто не помнит островов вне Уарры, иным же — не надо.

— Двадцать лет назад вы такого не говорили… все же теперь вы воистину Наставляющая Сестра, — Рэндо усмехается. — Политик, Ирме.

Ирмерит останавливается и смотрит ему в глаза. Губернатор очень высок даже по меркам континента, среди низкорослых островитян уаррец возвышается как башня; но перед взглядом Наставляющей он словно бы становится меньше.

— И поэтому вы пришли ко мне, Рэндо, ведь так? Мы достаточно далеко от церкви и от прогулочных троп, вы можете говорить свободно. Что вас тревожит? Или — кто?

Молчание длится, и с каждой минутой становится тягостней.

— Вы же знаете… — глухо говорит Рэндо и отводит глаза.

— Я — знаю, — кивает Ирме. — Но все-таки скажите это вслух. Так нужно.

Рэндо Хараи, губернатор Хетендераны, новоназначенный наместник Восточных островов, долго молчит. Ирмерит не торопит его, и только едва приметно кивает, когда губернатор через силу выговаривает:

— Желтоглазый.

* * *

У островитян непроизносимые имена. Сплошные «йири» да «айлль». Вдобавок на каждом острове в ходу по десятку диалектов, а то и отдельных языков. Одному человеку не под силу разобраться в этой мешанине даже с помощью Второй магии. Наука войны говорит, что победитель должен знать язык побежденного — но когда приходится выбирать один из сотни языков, особого толку в том нет. Губернатор Хараи неплохо знает «наречие городов» — но имея дело с горожанами, мало понимать слова, нужно понимать иносказания, которых — бездна. Если поразмыслить, становится ясно: проникнуть в мысли островитянина может только родившийся на островах…

Впрочем, Рэндо не оставляет попыток.

…Тайс передернул плечами и сказал:

— Кинай.

— Уже здесь?

— Да.

С тяжелым вздохом губернатор поднялся из кресла-качалки. Веранда его загородного дома выходила на реку и лес, солнце садилось, в почти родных с виду камышах щелкала какая-то местная птица. Душа так и просила посидеть еще немного в тишине и покое, выкурить трубочку, полистать недельной давности газеты, привезенные с континента… Рэндо надеялся, что Кинай Ллиаллау прибудет к завтрашнему утру, но у ниттайского вельможи были свои планы.

— Он очень боится, — сказал Тайс, и диковатые черты айлльу исказила гримаса.

— Меня?.. — рассеянно сказал Рэндо, застегивая мундир, и вспомнил: — Ах да. Я бы на его месте тоже… не был спокоен.

Губернатор Хараи славился мирным нравом, но вверенную ему провинцию держал в руках весьма крепко: сеть его осведомителей эффективностью уступала разве что его личной охране. Содержание доноса, который собирался представить ему Ллиаллау, Рэндо давно уже знал в подробностях.

— А где Аяри?

— Вышел навстречу, — ответил Тайс и неприязненно сузил глаза.

Рэндо только усмехнулся. Этих двоих связывала древняя и нежная ненависть, о причинах которой он предпочитал не спрашивать. Айлльу — существа злопамятные и долгоживущие; пять веков назад кто-то кому-то наступил на ногу… Куда забавней казалось ему отвращение, которое демоны дружно питали к злосчастному Ллиаллау.

Сопровождаемый Тайсом, Рэндо прошел дом насквозь, слыша, как всегда, лишь собственные шаги: айлльу ходят бесшумно, как кошки. Всюду двери были распахнуты, полутемные комнаты наполняло свежее дыхание вечерней реки. Фасад дома был обращен к востоку; сейчас на высоком, обнесенном колоннами крыльце сгущались тени.

— Не ждал вас так рано, господин Кинай, — сказал Рэндо, остановившись на верху лестницы. Ему пришлось возвысить голос, потому что ниттаец, в соответствии с весьма обременительными правилами местного этикета, лежал носом в землю у самых ворот. Широкие рукава одеяния разлетелись по мрамору и траве. Облаченный в золото и багрянец, в таком положении Ллиаллау как никогда напоминал яркую бабочку.

Услышав голос губернатора, он поднял лицо.

— Высокочтимый, золотой, сиятельный господин Хараи! — выговорил вельможа почти без акцента, звучным, хорошо поставленным голосом. — Не разгневайтесь на жалкого Киная. Да придет вам всякое благо, падут враги, уничтожатся препятствия…

— Господин Кинай, поднимитесь. Доброго вам вечера.

Плавная речь Ллиаллау пресеклась.

Следя за ним взглядом, Рэндо скорбно покачал головой. Господин Кинай, глава одного из знатнейших домов Хетендераны, был его старый знакомец; бесценный советник во всем, что касалось традиций, он мог взглянуть на них со стороны, но даже по приказу губернатора не мог от них отрешиться. Согласно нелепому обычаю, вельможа прополз через двор на четвереньках, марая в пыли роскошные одежды, поставил, точно собака лапу, правую руку на нижнюю ступеньку лестницы, и только после этого встал на ноги — впрочем, держа глаза смиренно опущенными долу.

Тайс, тенью стоявший за плечом хозяина, тихо фыркнул: айлльу тоже забавляли эти ритуалы. Вельможа вскинул на него подведенные глаза и снова потупился. Рэндо позволил себе сдержанную улыбку. Бедный туземец видел перед собой могущественного духа, одного из тех, кому его предки приносили жертвы и возносили моления. Хотя в жилах самого господина Киная текла одна восьмая крови айлльу, это ничуть не умаляло благоговения и страха, которое островитянин испытывал перед бессмертными божествами; он по-прежнему смотрел на айлльу подобострастно, чем вызывал ответное презрение.

Некоторые вещи меняются лишь вместе с поколениями, взявшими их в обычай.

— Высокочтимый господин губернатор! — выговорил Ллиаллау чуть менее внятно. — Все мысли жалкого Киная — только о вашем сиятельстве, о вашей доброте. Киная привели заботы об укреплении сиятельного господина губернатора.

Рэндо разглядывал немногочисленную по мерках островов свиту ниттайца. Зрелище его забавляло: последний носильщик был одет роскошней сиятельного господина губернатора.

— Большое спасибо, господин Кинай, — сказал он, — хотя я, признаюсь, ждал вас завтра. Пройдемте в дом. Тайс, передай управляющему и экономке, чтобы позаботились о свите господина Киная. Потом я жду тебя в кабинете.

Краем глаза Рэндо заметил, как исказились асимметричные черты Тайса: тот даже на минуту не желал оставлять его на попечение Аяри.

Высокая, неподвижная как изваяние фигура второго айлльу серебрилась в тенях; бледное нечеловеческое лицо было лишено всякого выражения. Поймав взгляд господина, Аяри бесшумно, как призрак, двинулся с места.

Ллиаллау шарахнулся от божества, придержавшего перед ним дверь.

Все в доме, за исключением разве часов и ламп, было изготовлено местными мастерами, но видом своим вплоть до последней малости повторяло вещи, что были в ходу на континенте. Зеленое сукно, красное дерево, беленые потолки — привычная благородная скромность. В жилище губернатора разряженный ниттайский вельможа выглядел диковинной птицей.

Оказавшись в кабинете, он снова уткнулся носом в пол. Губернатор поморщился; но на ум ему пришли слова Тайса, и раздражение Рэндо поулеглось. На месте Ллиаллау и сам он мучился бы тревогой: тщательно исполняя ритуалы, ниттаец просто пытался успокоиться. «Стоит быть с ним ласковее», — подумал губернатор.

Аяри занял свое место у стены. Человек скрестил бы руки на груди, оперся на одну ногу; айлльу стоял совершенно прямо, опустив руки вдоль тела, и казалось, даже огромные серебристые глаза его оставались неподвижными.

— Поднимитесь, господин Кинай, — попросил уаррец. — Я не государь император, чтобы падать передо мною ниц. Да и Его Величеству подобное не было бы лестно.

Грациозным движением вельможа поднялся и, едва глянув на губернатора, низко опустил голову.

Он был невысок ростом, с узкой и легкой костью; огромные, как у всех островитян, глаза и маленький рот придавали его лицу сходство с кошачьей мордой. Ярко-алые волосы, стянутые в сложный узел на затылке, украшала высокая диадема в виде восходящего солнца. Губернатор знал, что лучи у венца весьма острые, и в случае необходимости он может служить оружием. На тонких щиколотках и запястьях Ллиаллау позванивали драгоценные браслеты, кисти шнуров и отверстия под шнуровку на одежде отягощали цветные камни.

Вид у Ллиаллау был несчастный.

Верить ему, конечно, не следовало — он был изрядный хитрец и больший актер, нежели любой обитатель актерского квартала. Тем не менее, губернатор благосклонно улыбнулся. «Господин Кинай, честный доносчик, — насмешливо сказал он про себя, — что бы я без вас делал».

Он уже знал все, что мог знать Ллиаллау, и даже больше того. Но сведения, добытые Домом Теней, и сведения, сообщенные главой аристократической семьи, существенно отличаются друг от друга: верность Ллиаллау означает верность дома Кинай, а через него — верность города Ниттая и всей Хетендераны. С несогласными же побеседуют…

— Я слышал, сиятельный господин губернатор, — полушепотом проговорил ниттаец, — ныне… ныне — сиятельный господин наместник!

— Как быстро распространяются слухи, — усмехнулся Рэндо. — И все уже решено за меня.

Ллиаллау переломился в поклоне.

— Умоляю простить жалкого Киная!

— Я вас слушаю, господин Кинай.

— Сиятельный…

— Вы намерены были что-то мне сообщить, ведь так? Что-то весьма срочное, раз так торопились?

Ллиаллау, не разгибаясь, поднял глаза. Рэндо сплел пальцы, откинувшись на спинку кресла.

— Через неделю, — тихо сказал вельможа. — Через неделю сиятельный господин губернатор намерен почтить своим присутствием дом господина Лодай Йильмейу. Слухи быстро распространяются, высокочтимый господин Хараи. Господин Лодай… в своем невежестве осмелился предположить, какие законы вы предпишете к исполнению, сев в кресло наместника в прекрасной Метеали. Он, в прискорбной глупости своей, был настолько удручен, что разум его совершенно помутился.

— Я сожалею о господине Лодае.

— Господин Лодай намерен попытаться… прекратить ваше благородство и доброту на земле.

«Как красиво сказано», — подумал Рэндо.

— Чтобы избегнуть гнева повелителей наших, он намерен, подобно низкому актеру, изобразить нападение неких заговорщиков. Согласно условленному, господин Лодай будет пытаться защитить вас и сам получит легкую рану…

Рэндо прикрыл глаза.

— Господин Хараи… — едва слышно прошелестел Ллиаллау.

— Господин Кинай, — спросил Рэндо, — кому вы служите?

Маленький вельможа, едва слышно переведя дыхание, опустился на колени и склонил к ковру голову в тяжелом уборе.

— Высокочтимому, золотому, сиятельному господину Хараи, — сказал он, — солнцу Хетендераны.

— Что? — с чрезмерной суровостью переспросил Рэндо. — Не Его Величеству Аргитаи, государю уаррскому?

— Сияющему государю Аргитаи, — подтвердил Ллиаллау. — В золотом и драгоценном лице господина губернатора.

— Не Царю-Солнце?

Господин Кинай вздохнул и выпрямил спину, оставаясь коленопреклоненным.

— Солнце… — эхом повторил он и поднял к потолку обведенные золотой краской глаза, поднял пальцы в длинных золотых наперстках, подражавших формой когтям айлльу. — Солнце есть то, что светит. Прежнее наше солнце дарило и грело, а потом закатилось — ах, не то ли судьба всякой вещи? Ныне ярко сияет в Данакесте государь Аргитаи, но Данакеста далеко… Разве не краем света заморские повелители наши называют эти скудные острова? Здесь, на краю света, видны лишь отблески… отблески величия государя в лице сиятельного господина наместника.

Рэндо улыбался.

— Чего же ждет господин Лодай от нового наместника, раз решился на преступление?

Ллиаллау хлопнул глазами. Некоторое время он размышлял. Рэндо не торопил его.

Неслышно, как призрак, вошел Тайс, зажег лампы вдоль стен и встал за плечом губернатора.

— Когда над этими скудными островами простерлась рука благодатной власти, — вкрадчиво проговорил, наконец, вельможа, — сиятельные властители, пришедшие из-за моря, на пять лет воспретили брать налоги с пахарей. Только милость господина Хараи спасло бедное семейство Кинай от голода и нужды, всегда бедное семейство Кинай будет предано сиятельному господину Хараи…

— Дальше. И встаньте, наконец.

— Но семейству Лодай пришлось голодать, так как все их богатства ушли на прокорм солдат наших повелителей. А когда брать налоги вновь разрешили, то разрешили взимать с пахарей не более одной седьмой урожая, а из той половина уходила повелителям нашим. И вновь была оттого печаль неразумным людям. Что же теперь? Теперь, говорят, по слову господина Хараи, нового наместника, каждого пятого землепашца заберут строить великую дорогу железных драконов. И снова уменьшатся богатства неразумных людей. Боги всемилостивые! Как им не горевать и не отчаиваться?

— Дочери и сыновья этих неразумных людей обучены в Кестис Неггеле. Пусть служат Уарре, получая жалованье, и кормят своих старых родителей. Железная дорога даст много мест для работы.

Ллиаллау даже растерялся при виде такого жестокосердия.

— Господин Хараи! Сыновьям этих неразумных, но знатных людей невместно трудом зарабатывать хлеб, точно они низкородные! А дочерям их работать совсем неприлично!

Рэндо смеялся.

— Что это за дорога? — продолжал восклицать Ллиаллау. — Не было ее прежде — хорошо жили!

— Даже если низкий замысел господина Лодая увенчается успехом, дорогу все равно построят, — отсмеявшись, сказал губернатор. — Такова воля государя, и нет силы, которая могла бы ее превозмочь. А что до господина Лодай и его замысла, то я прибуду к его дверям, как обещал.

Огромные глаза Ллиаллау от ужаса распахнулись еще шире. Едва поднявшийся, он снова рухнул на колени.

— Господин Хараи…

— Господин Кинай, — спокойно сказал тот, — подайте мне ваш меч.

Маленький вельможа испуганно всплеснул руками; закачались широкие рукава, и Ллиаллау вновь стал похож на огромную бабочку.

— Что вы, — прощебетал он, — как можно?! Внести оружие в дом сиятельного…

Губернатор усмехнулся.

— Можно. Ведь господин Кинай в ритуальном уборе, в каком благородные люди наносят визиты вышестоящим. Согласно ритуалу, перед тем, как войти в дом, благородный муж оставляет свое оружие благороднейшим из домочадцев высокого вельможи…

Тонкая рука Ллиаллау взлетела, опустилась на бедро, нащупала эфес…

— Господин Хараи весьма сведущ в обычаях островов… — пролепетал Ллиаллау, бледнея и краснея так, что это было заметно даже под слоем косметики; казалось, он только сейчас осознал, какую ужасную ошибку допустил. Рэндо с трудом сдерживал смех.

Господин Кинай усердно пытался обставить свой визит так, как указывал этикет островов, а губернатор столь же увлеченно пытался его смутить: это была своего рода игра, в которой Ллиаллау с готовностью уступал, доставляя удовольствие хозяину Хетендераны. Но для того, чтобы так достоверно изобразить растерянность и ужас, предварительно «забыв» на поясе меч, надо было быть гениальным актером. Забавляясь и не веря, Рэндо тем не менее искренне восхищался маленьким вельможей.

— Но путь от врат до врат гость проделывает вооруженным, — закончил он с благожелательнейшей улыбкой.

Ллиаллау, заметно дрожа, безмолвно переводил взгляд с одного айлльу на другого.

Губернатор помолчал.

— Господин Кинай, — мягко сказал он, вставая из-за стола, — мне не грозит ваше оружие. Вы не сможете даже поцарапать меня, и не потому, что меня охраняют айлльу. Я намеренно не велел обезоружить вас. Подайте мне ваш меч.

Ниттаец, решив, что его уже не спасет ничто, кроме абсолютного повиновения, деревянным движением потянул за рукоять. Тускло блеснуло полотно клинка.

— Его имя Нейттар-йири, — прошептал Кинай. — Рассекающий камень.

Рэндо взвесил меч в руке: тот оказался тяжелым, куда тяжелее, чем Солнцеликий, фамильный меч дома Хараи. По виду Ллиаллау никак нельзя было сказать, что он способен сражаться, но это впечатление обманывало. Господин Кинай был на одну восьмую айлльу, а их кровь давала человеку, помимо прочего, еще и большую физическую силу.

— Я хочу, чтобы вы отправились к господину Лодаю, — сказал губернатор.

Ллиаллау взмахнул ресницами.

— Передайте, — Рэндо помедлил, разглядывая лезвие Нейттар-йири, — что если он не оставит свой замысел, в день своего приезда я прикажу казнить всех мужчин дома Лодай, которые смогут поднять этот меч.

Ллиаллау приоткрыл рот. Руки его дрожали, дыхание сбилось. Он сидел на подогнутых коленях, глядя на уаррца снизу вверх, словно собака.

— Еще передайте, что я слышал все слова, которые знатные семьи Ниттая сказали против Данакесты. Через неделю, когда я приеду навестить господина Лодая, я желаю видеть рядом с ним господ из домов Эйрай, Рият-Лоана и Гесенай, искренне раскаивающихся. Кого именно и в чем, они знают сами. В ином случае их постигнет та же прискорбная участь.

Глаза Ллиаллау, казалось, стали вдвое больше, чем были.

— Господин Харай… — от ужаса в речи щеголя прорезался акцент, — господин Хараи, золотой, сияющий, смилуйтесь над рабами…

— Рабов здесь нет, — сказал Рэндо с долей усталости. — Я забочусь о подданных государя. К тем, кто объявляет себя врагом Данакесты, я беспощаден так же, как милостив к верным. А засим приглашаю вас, господин Кинай, со свитой воспользоваться сегодня моим гостеприимством…

Губернатор набил трубку и замкнул простенькую огненную схему, выжженную на ее чаше. Многие находили, что магический огонь портит вкус табака, и лучше пользоваться серными спичками, но Рэндо решительно не чувствовал разницы.

Он стоял на веранде, глядя, как последние отблески заката догорают над лесом. Звезды уже зажглись в небе, ветер стал холодным и все усиливался. Хараи сменил мундир на белый полотняный костюм и немного зяб; впрочем, эта прохлада была приятной. Выдайся ночь чуть более сырой, раны бы разболелись… Рэндо подумал, что в Метеали, приморском городе, все ночи будут сырыми.

«Я старею?» — удивился он. Тело его оставалось, как прежде, сильным, разум — острым и гибким, но подобные чувства прежде были ему незнакомы: ему предлагали власть, почти что просили принять больше власти, чем он имел прежде — и ему хотелось отказаться. Неужели только из-за дурного климата Метеали? Как глупо.

«Должно быть, меня протежирует госпожа Моль, — подумал он исключительно затем, чтобы напомнить себе: — я не могу ее разочаровать». В переписке с таинственной государственной дамой из Кестис Неггела губернатор Хараи состоял еще с тех пор, как был майором в действующей армии, и до сих пор не знал, кто скрывается под этой пренебрежительной кличкой. «Какая дама способна так над собой смеяться? Эррет? Старшая Сестра?..» Бесцельные мысли сплетались с трубочным дымком и шорохом камышей, звезды светили. Во флигеле, где жили слуги, все еще шумели по какой-то надобности, обычные лошади испуганно ржали, чуя запах хищных демонических лошадей в другой конюшне, но все эти надоедливые звуки оставались вдалеке и не нарушали ласкающей мягкой тишины, покрывалом облекшей веранду.

«Ллиаллау, — думал Рэндо, — заботится о болване Илмею. Если бы он не донес сегодня, мне бы действительно пришлось перевешать всех Лодаев мужского пола. Надеюсь, что не придется. Публичная казнь заговорщиков и их публичное раскаяние произведут на горожан одинаковый эффект, но неужели мои дорогие заговорщики предпочтут первое? Ллау мудр как змея…»

С этой мыслью Рэндо обернулся на звук шагов.

За его спиной в дверном проеме стоял маленький ниттаец.

Красные волосы Ллиаллау были распущены, драгоценности сняты, тонкокостное тело облачено лишь в пару слоев алого шелка. На взгляд уаррца наряд подходил и для торжественного выхода в свет, но Рэндо понимал, что медноволосый щеголь готовился ко сну. Смутный свет угасающего вечера выделял из тьмы бледное лицо и тонкую руку, касавшуюся откоса двери.

— Рэндо, — тихо сказал он, — я не побеспокоил тебя?

— Нет, — ответил тот, мысленно присовокупив: «о хитрое создание». Когда Ллау менял цель или образ действий, то сам менялся вместе с ними — порой до полной неузнаваемости. Иногда Рэндо жалел, что ему так и не удалось увидеть Ллау в ипостаси воина: фантазии не хватало представить этого нежного интригана на поле битвы. Трусом он бы себя не выказал, в этом губернатор мог поклясться…

Он был великолепен. И сейчас, полураздетый и расчесанный для сна — в особенности, о чем прекрасно знал.

— Ллау, что ты здесь делаешь? — спросил Рэндо; прозвучало это вполне дружелюбно, потому что он, не видя надобности сдерживаться, откровенно наслаждался созерцанием господина Киная в ночном уборе.

— Я… чувствую тревогу, — признался тот; нежно очерченные ноздри вздрогнули, дыхание казалось чуть учащенным. Ллау приблизился на полшага, точно его охватило желание укрыться от тревог в объятиях могучего уаррца.

«Бесы и Бездна! — с улыбкой подумал тот, — неужели господин Кинай явился еще и за этим?» Ллиаллау был его любовником в те годы, когда Рэндо служил военным комендантом Ниттая, и именно с тех пор семейство Кинай поминало его в своих молитвах. Но прошло много лет…

Господин Кинай смотрел на него со странным выражением; внезапно вспомнилось, что он не вполне человек. Только на семь восьмых… Ненамного младше Рэндо годами, он выглядел так, словно находился в расцвете юности.

— Тревогу? — спросил Рэндо. — За меня?

Ллау улыбнулся краешками губ.

— О тебе я чувствую только заботу, — сказал он. — Ты слишком могущественный.

Губернатор хмыкнул в легком смущении и положил трубку на подставку. Прямолинейность Киная была сродни броску тропической змеи.

— Что же тогда?

Ниттаец склонил голову к плечу и сплел пальцы у горла. Он едва заметно дрожал под ветром, и это тоже была часть игры: хрупкое тело так и взывало «обними меня!» Рэндо подумал, что, пожалуй, рад видеть господина Киная. Почему бы и нет? Хотя бы затем, чтобы Тайс изошел желчью от ревности. Впрочем, торопиться ни к чему…

— Рэндо, — проговорил человек на семь восьмых, медленно приближаясь к нему. — Ты в самом деле прикажешь казнить заговорщиков? Всех? И… Рият-Лоана, и Гесенай?

— Это мой долг. Но я помилую их, если они раскаются. Не стану никак наказы…

Губернатор не успел докончить фразу.

То, что случилось, произошло так быстро, что даже выучка боевого мага не позволила Рэндо различить движения.

Мелькнули тени, колыхнулся воздух, скрипнули под ногами доски.

Мороз подрал по хребту.

— Бесы! — выдохнул губернатор, невольно вжавшись спиной в колонну.

Едва переведя дыхание, Рэндо ощутил испуг и злость, потому что восьмая часть крови айлльу дала ниттайцу возможность не только издалека заметить серебряный вихрь, но и сделать попытку сопротивляться.

Вихрь прокатился через всю веранду; яркое серебро смешалось с багрянцем. Пол дрогнул от тяжелого удара, блеснуло лезвие, чья-то рука ухватила рукоять, выдернула, выронила, когда другая рука с коротким замахом хлестнула по лицу, раздался нечленораздельный вскрик, на некрашеное дерево закапала кровь.

— Бесы, — повторил Рэндо, уже не в воздух, а вполне по адресу.

Шипение и рык были совершенно нечеловеческими.

Уаррцу потребовалось не более трех ударов сердца, чтобы растерянность сменилась гневом. «В бою, — мелькнула саркастичная мысль. — То-то я думал, что не видел Ллиаллау в бою…»

Теперь — видел.

Сущий бес.

…они походили на пару хищных кошек, сцепившихся в схватке не на жизнь, а на смерть. Пусть рыжая рысь не была противником для белого горного ирбиса, но сопротивлялась отчаянно. Теперь открылось, каким обманом зрения была хрупкость ниттайского вельможи. Пытаясь стряхнуть с себя разъяренного айлльу, Кинай выгнулся, как натянутый лук, кости его трещали, в горле клекотал надрывный хрип; за рукоять кинжала он и его противник держались в четыре руки, и каждый пытался выжать его к чужому горлу. Айлльу был вдесятеро сильнее, но ниттаец защищал свою жизнь и не стал для Аяри легкой добычей.

Рэндо вдохнул и выдохнул. Утихомирив первый гнев, он устало велел:

— Аяри. Оставь его.

Айлльу точно не слышал. Рэндо пришлось повысить голос.

— Аяри, назад. Аяри!

Серебряный айлльу медленно повернул голову. Верхняя губа его оставалась вздернутой, обнажая острые клыки, ноздри раздувались, зрачки оказались расширенными, точно под действием наркотика. Казалось, он намерен был подчиниться только после того, как добьет жертву.

— Аяри, я должен посадить тебя на цепь?

Лезвие приблизилось к шее Ллиаллау еще на два пальца.

Айлльу упорствовал.

Губы Рэндо дернулись почти так же, как у благородного хищника перед ним. Он сознавал, что бьет по открытой ране, но был слишком зол, чтобы это соображение его остановило.

— Или мне вернуть тебя туда, откуда взял? Мне не нужен неуправляемый айлльу.

…Аяри вздрогнул и вжал голову в плечи.

Рэндо перевел дыхание.

— Ллау, — приказал он, — отдай ему кинжал. Я не хочу твоей смерти. Аяри, отойди от него.

Айлльу повиновался. Поднявшись, он протяжно выдохнул, под конец перейдя на рык, но когда он заговорил, голос оказался, как обычно, совершенно бесстрастным.

— Кинжал отравлен, — сказал он. — Яд тар-ит, для чистокровного человека царапина — смерть в пределах двух вздохов.

Рэндо покачал головой. Услышанное его не удивило и не потрясло.

— Аяри, — сказал он, — как давно ты за мной следишь?

— Я слежу за ним, — подбородком айлльу указал на сжавшегося ниттайца. — С того часа, как он появился здесь.

— Я давал тебе такое приказание?

— Нет.

— Ты когда-нибудь научишься подчиняться? — очень мягко спросил Рэндо.

Бледные ноздри Аяри снова расширились.

— Я хочу сохранить твою жизнь, — сказал он, застывшими глазами глядя прямо перед собой.

— Отрадно слышать. Но не думаешь же ты, что я… замри!

Рэндо подавил облегченный вздох — он успел. Рука Аяри, вновь рванувшегося к злосчастной жертве, остановилась. «Хотя бы иногда это прекрасное создание делает то, что ему говорят… но гораздо чаще делает то, что ему вздумается. Надо было сразу отобрать у него кинжал», — удрученно подумал уаррец.

Господин Кинай, судя по виду, уже простившийся с жизнью, стоял на коленях. Айлльу держал его за волосы, заставляя откидывать голову назад. В другой руке Аяри сжимал рукоять клинка: смертоносное лезвие поблескивало на расстоянии пальца от шеи неудачливого убийцы. Разбитые губы Ллиаллау были в крови и кривились диковатой улыбкой.

— Сиятельный господин, — проговорил он свистящим шепотом, — сказал, что я не смогу его даже поцарапать…

— Это правда, — хмуро ответил Рэндо и продолжил, роняя слова как камни: — Аяри. Еще одна такая выходка. И ты мне больше не нужен. Это понятно?

Айлльу выпрямился и с силой метнул кинжал отвесно вниз, вогнав его острием в доски пола. Казалось, вся его ярость ушла в одно это движение, потому что после он застыл у стены, в той же позе и столь же неподвижный, как несколько часов назад, но Рэндо почти физически чувствовал, как его раздирает злоба: профессиональный маг, он был чуток к специфической ауре демонов.

— А чтоб вас всех… — пробормотал он и направился к полумертвому от ужаса и отчаяния Кинаю.

Единственное, что было общего во внешности уроженца Кестис Неггела и аристократа Хетендераны — их лица покрывала роспись. Но если господин Кинай украшал себя драгоценной косметикой, то наместник Восточных островов следовал другой традиции. На лбу и щеках Хараи были начертаны схемы боевых заклинаний.

Одно из них защищало его от ран.

Конечно, от разрыва бомбы схема уберечь не могла, даже осколок, обладавший достаточным ускорением, способен был пробить эту защиту — но не стрела и тем более не удар кинжала.

Глядя на Рэндо снизу вверх, маленький предатель замер от страха. Кровь из разбитого рта текла по его подбородку, уродуя нежное лицо.

— Вот как, — грустно сказал губернатор. — Семейство Кинай предано сиятельному господину Хараи… Разве я чем-то обидел тебя, Ллау?

— Рэндо… — пролепетал тот. Черты его исказились, будто предатель собирался заплакать.

Губернатор сел на корточки, достал платок, стер кровь с лица своего бывшего доверенного советника. Ллиаллау робко накрыл его пальцы своими.

— Я знал, — сказал Рэндо успокаивающе, отдав ему платок.

Господин Кинай задрожал.

— Я знал, — повторил Хараи. — Ты ничем меня не удивил.

— Рэндо… я… не мог…

— Знал, но не все, — Рэндо взял Ллиаллау за подбородок. — Послушай, Ллау. Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь. И тогда я отпущу тебя. Или, хочешь, возьму под свою защиту? Подозреваю, в этом ты нуждаешься больше.

Ллиаллау беспомощно хлопнул огромными глазами. Он был бледен как смерть.

Рэндо помолчал.

— Вы ведь не сами это придумали, — сказал он. — Ни ты, ни Илмею. Вы слишком боитесь айлльу. Никто из вас не поднял бы на меня руки. Думаешь, я не знаю, как меня называют в Ниттае? Я — Хозяин Богов.

Вельможа согласно прикрыл глаза. По лицу его читалось, что он ловит каждое слово уаррца и уже начинает понимать его.

— Есть кто-то, кого вы боитесь больше, чем суда и кары. Больше, чем меня и моих айлльу. Кто это, Ллау? Назови имя.

Рука ниттайца стиснула окровавленный платок.

Рэндо ждал.

— Я не могу, — прошептал Кинай. — Он…

И Ллиаллау осекся и зажмурился, будто ожидая удара.

Рэндо тяжело вздохнул и поднялся.

— Понимаю, — невесело сказал он. — Он должен быть достаточно страшен, чтобы ты отправился убивать меня. Но…

— Я могу, — без выражения, ясно и четко проговорил Аяри.

Рэндо обернулся.

В ледяных глазах айлльу, устремленных на ниттайца, была откровенная брезгливость.

— Я могу назвать его имя.

— Я тоже! — звонко раздалось чуть в стороне.

— Тайс? — полуудивленно сказал Рэндо. — И ты здесь?

— Аяри устроил такой шум. Я решил проверить, все ли в порядке, — второй айлльу легкомысленно пожал плечами, остановившись в дверях; он улыбался. — Когда ты спускаешь его с цепи, я места себе не нахожу, только и жду, когда он снова что-нибудь выкинет. Ему даже мышь нельзя доверить — он ее сожрет.

— Тайс, — едва слышно сказал Аяри. — Ты переходишь границу…

— Я могу назвать тебе имя, Рэндо, — игнорируя его, повторил Тайс. — Ты и сам его знаешь. Есть только один человек, которого они боятся больше. Человек, которого боится даже Аяри!

У Рэндо мурашки побежали по спине, когда он понял, о ком говорит Тайс. Сердце заколотилось, улегшийся было гнев полыхнул с новой силой, как костер, в который подбросили дров, но теперь причина ему была иная, и он готов был обрушиться на другую жертву.

— Еще слово! — почти рявкнул Рэндо демонам, — и сядете на цепь оба! Я не спрашивал вас!

Тайс зашипел, тряхнув волосами, но послушно умолк. Ноздри Аяри дрогнули.

Холодные пальцы Ллиаллау коснулись руки губернатора.

— Рэндо, — прошептал Кинай, — господин мой…

— Что?

— Если господин мой так милостив, — пролепетал вельможа, переходя на прежний благоговейный диалект, — если доброта его простирается так далеко, что он может верить жалкому Кинаю еще час… еще полчаса… то несчастный Кинай сможет показать одну вещь… нечто такое, что откроет господину ответ. Не могу сказать имя, господин мой. Только показать вещь.

Рэндо отвел взгляд. С минуту никто не смел прервать его размышления: все трое хранили молчание. Ллиаллау поник и смотрел в пол. Аяри точно грезил наяву, и глаза его казались стеклянными. Тайс, оскорбленный самой мыслью, что его могут посадить на цепь вместе с его неразлучным врагом, хранил мрачный вид, накручивая на палец одну из своих косичек.

«Сумасшедшие твари, — раздраженно думал Рэндо. — Он навел на них страху, разумеется, они его признают владыкой преисподней, не то что преступником. Да они просто не понимают, что говорят! Они же не понимают людей, тем более людей с континента. Они и здешних людей никогда не понимали. Нет, бесы бы их побрали! Я узнаю, кто на самом деле стоит за всем этим. Ллау мне скажет, в конце концов».

Когда ниттаец поднял голову и несмело глянул на Рэндо, лицо губернатора Хараи было почти светло.

— Я верю, — мягко сказал он. — Еще час. Покажи.

Человеческие лошади не бывают белой масти: белые лошади на самом деле — седые.

Белыми от природы бывают только хищные лошади айлльу.

Охотничья коляска губернатора, запряженная парой демонических коней, мчалась быстрее, чем паровик с мотором на Третьей магии. Рэндо правил, слушая редкие и короткие указания Ллиаллау. Вскоре яблоневые сады сменились заливными лугами, потом одно за другим замелькали села, переходящие в пригороды Ниттая. Айлльу, верховые, то скрывались из виду, то вновь появлялись. Серебряные волосы Аяри сверкали в лунном свете, рыжая грива Тайса казалась черной. За полчаса, которые заняли спешные сборы, коней успели накормить мясом, и теперь они шли на пределе скорости.

— Уже близко, — прошептал вельможа.

Рэндо глянул на часы: было едва заполночь.

Показался Ниттай. На самом деле коляска уже въехала в черту города, ухабистая дорога, которую обступали приземистые домишки, шла по Ниттаю, но освещен в ночи был только отстроенный после войны многоэтажный центр, и он-то виделся вдалеке скоплением огней.

Здесь, на окраине, если кто-то и не спал ночью, то, вне сомнения, спрятался, завидев демонов губернатора. Город казался вымершим.

— Налево, — сказал Кинай.

Тусклый одинокий фонарь, качавшийся над входом в часовенку, был виден издалека — в этих нищих местах он оказывался единственным источником света, кроме Луны.

— Здесь.

Лошади всхрапнули, остановившись. Айлльу спешились. Кинай постучал в двери, окликая какого-то господина Саойу.

Часовенка принадлежала местной религии. Рэндо по долгу службы, из личного интереса и еще потому, что был близким другом Наставляющей Сестры Ирмерит, хорошо знал островные верования и культы. Уже тысячелетие Метеаль через местных князей пыталась утвердить в качестве главной религии культ Царя-Солнце. К тому времени, как на острова пришла Уарра, затея эта во многом увенчалась успехом: горожане относились к старой вере кто с насмешкой, кто с отстраненным уважением. Среди селян же официальная религия так и не утвердилась. Пахари обожествляли природу и поклонялись могущественным духам — предкам, стихийным бедствиям, айлльу. Впрочем, для них айлльу и были стихийным бедствием…

Господин Саойу, наконец, вышел на зов вельможи. Как и предполагал Рэндо, это оказался жрец, хранитель часовенки.

Он был невероятно стар.

Жрец походил на обомшелый пень — обмотанный какими-то тряпками, хранившими остатки красок и вышивки, седой как лунь, нечесаный. Остатки волос на висках переходили в брови, а те — в бороду. Веки старика густо заросли бородавками и диким мясом.

«Он слеп», — подумал Рэндо.

— Ночь или день, не ведаю, господин Кинай, а благ вам всяких, — сказал он на одном из народных диалектов; губернатор понимал его через слово, но смысл улавливал.

— Сейчас ночь, господин Саойу, — сказал Кинай. — Простите, что беспокою вас. Окажите услугу. Я совершу пожертвование.

— Как могу, господин Кинай, как могу…

— Попросите духов, господин Саойу.

Старик покивал и вдруг тихонько засмеялся.

— Я слепой, — просто и доверительно сказал он. — Но ухом моим могу отличить шаги человека от шагов айлльу. Страшно мне. Зачем к скромной часовне пришли повелители наши?

«Повелители наши». Рэндо подумал, что теперь так именуют уаррцев, а прежде, выходит, повелителями звали айлльу… Да знает ли старик о завоевании островов? Ему не меньше девяти десятков лет, он мог ослепнуть задолго до того, как в море показались транспортные платформы под флагом империи. Как это странно и грустно — видеть человека, мир которого умер, а сам он еще живет…

— Молитва, — сказал Ллиаллау. — Молитва. Все мы пришли ради одной молитвы, господин Саойу. Вы знаете, какой.

— Да, — ответил слепец. — Да.

За часовней следил кто-то молодой и зрячий: она была чисто выметена и убрана причудливо. Где-то качались связки цветных камешков, где-то благоухали сушеные травы; поблескивали даже крупицы золота. Деревянные статуэтки богов и духов стояли вдоль стен. Рэндо знал, что эти искусно вырезанные изваяния здесь только для красоты: в обряде они не участвуют.

Само богослужение, на взгляд уаррца, выглядело так нелепо, как только возможно. Но пока жрец готовился к нему, раскладывая свои орудия на широком резном столе, Кинай Ллиаллау преклонил колени, и, к величайшему изумлению Рэндо, Тайс и Аяри последовали его примеру. Айлльу сами принадлежали к числу могущественных духов, которым служили в этом храме, и прекрасно знали об этом. Что могло стать причиной подобного почтения?.. Уаррец чувствовал себя почти неловко: он единственный стоял прямо среди склоненных голов.

«Ллау, что ты собираешься мне показать?» Впервые мысль была окрашена не мрачным стремлением знать ответ, а простым любопытством.

Ритуал в храме древней религии островов представлял собой… игру в куклы.

Действующие идолы выглядели в точности как детские игрушки, сшитые из ткани, набитые соломой и раскрашенные. У идолов были игрушечные деревянные дома, троны, мечи, все это жрец перемещал по столу с помощью священных щипцов, сопровождая действия пением, молитвами и звоном маленьких колокольчиков, что рядами висели над столом. Переливы колокольчиков были прекрасными, тоны их — неземными; музыка сообщала жалкому дикарскому ритуалу иную сторону, неожиданный смысл.

Господин Саойу пел на своем наречии, и губернатор не сразу различил слова молитв.

А различив — не поверил ушам.

— Да придет к нашему дому Высокий Харай и да возьмет нас под свою руку, — просил жрец. — Он, он оборонит нас…

Увидав куклу, губернатор едва сдержал смех — но нельзя было отрицать, что куклодел видел его и пытался изобразить в тряпичном идоле его черты. Кукла была больше прочих, с маленькими глазами, лицо ее постарались разрисовать так, как видели у уаррцев.

Потом появился враг.

— И да сгинет Желтоглазый! — решительно сказал господин Саойу. — Сгинет он, сгинет.

Нахмурив клочковатые брови, старик взял деревянными щипцами куклу, изображавшую злодея, поднял ее и с силой бросил о ритуальный стол.

Злодей был повержен. Набитые соломой конечности бессильно завернулись, нитяные патлы рассыпались по гладкой доске: жалкий вид имел он.

— Высокий Харай — вот кто оборонит нас от Желтоглазого!

Сказав это, старый жрец усадил куклу, изображавшую губернатора, на маленький трон в центре стола, и торжественно поклонился ей.

Злодей же лежал в ничтожестве.

У него были черные как уголь волосы и узкие, точно щелки, глаза, вышитые золотой нитью…

— Этого не может быть, — шепотом сказал Рэндо.

Тайс глубоко вздохнул и поднялся с колен. Оторвав взгляд от ритуального стола, Рэндо обнаружил, что Аяри уже стоит, с обычным своим отсутствующим видом. Оставаясь коленопреклоненным, Ллиаллау поднял голову, глаза его лихорадочно блестели; Рэндо понял, что сейчас островитянин возносит молитву уже не перед куклой-идолом, а перед живым божеством…

И бог повторил, чувствуя, как безумная усмешка растягивает губы, как кровь все быстрее бьется в висках:

— Этого просто не может быть.

* * *

Вечереет. Но еще не зажглись фонари, и стеклянные их бутоны похожи на льдинки в оправах из кованого железа. Черный металл кажется еще чернее на фоне снега, который падает и падает, свежий и тихий, заметая высокий город. Серебряные звезды церквей светятся под небом, затянутым облаками. Обледенелая мостовая покрывается скрипучим ковром.

Уже стал лед на реках. Совсем рядом — набережная Неи, и с нее доносится веселый гам: счастливые крики детей, катающихся на коньках, звуки шарманки, голоса разносчиков с пирожками и теплым питьем. Дворники, будочники и сторожа в господских домах закутались по самые глаза, теперь они похожи на неповоротливых чудищ. Мимо проносятся коляски, и от лошадиного дыхания идет пар.

Рэндо зябнет. Пальцы заледенели, не спасают форменные перчатки, и он прячет руки в карманы шинели, подымает плечи, зарываясь подбородком в шарф.

Маи жарко. Он родом с севера, из Меренгеа, и привычен к куда более суровым зимам. Его шинель распахнута, шарфа он не надевал вовсе, и Рэндо немного завидует другу.

Им по двадцать два года.

Еще вчера — курсанты, ныне же — лейтенанты инженерно-магических частей, они гуляют по Тысячебашенному, хохочут, задирают друг друга и встречных, пристают к хорошеньким торговкам, кланяются красивым священницам, забредают в трактиры, чтобы выпить чарку наливки и отправиться дальше… Маи успел подраться со студентами факультета высшей магии, которые вслух прошлись насчет тупых солдафонов, и теперь ему должны бочонок пива.

Впрочем, если Маи и получит свое пиво, то лишь через много лет, потому что завтра они с Рэндо отправляются на край света. На дальний, самый дальний Восток, за Улентари, за Нийяри, за Экемен, на тот берег Восточного моря, на сказочные острова, где обитают драконы, а глаза у людей непомерно огромны: вчетверо больше, чем положено природой.

Император решил, что Восточный архипелаг должен принадлежать Уарре.

Государь Аргитаи, прозванный Сияющим, сказал так.

Армейские некроманты разъехались по деревенским погостам — погостили, и хватит; на заводах в Меренгеа и Улентари делают скорострельные пушки и броневые платформы; дивизия за дивизией живые солдаты встают под ружье, и идут, идут к Восточному морю железные эшелоны. Янния, Тиккайнай, Ллиу, Аен, Хетендерана — сказочные земли, и имена их — песня, и нет сомнений в победе. Фельдмаршал Эрдрейари, не знающий поражений, ведет войска.

Рэндо и Маи, лейтенант Хараи и лейтенант Ундори, инженеры-маги, гуляют по Кестис Неггелу.

Маи ловит снежинки губами и улыбается.

Рэндо смотрит.

Стянув ненужную ему перчатку, Маи протягивает руку — совершенную руку потомственного дворянина, белую, длиннопалую — и ловит снежинку в ладонь.

— Видишь, какая она красивая? — спрашивает он.

Рэндо видит узкое запястье и нервные пальцы мага… снежинка в ложбине ладони действительно очень красива: удивительно крупная, точно нарисованная, геометрически правильная, с множеством лучей, ни один из которых не надломлен.

— Да…

— Это потому, что она формировалась в стороне от прочих, и ничто не мешало ее лучам расти. Для рождения красоты нужны одиночество и свобода… — так говорит Маи, и гордое лицо его становится почти мягким в задумчивости.

Рэндо смотрит.

Опомнившись, он отводит глаза. Нет, только не это, только не снова… Лучше уж думать, что просто завидуешь — завидуешь привычке к холоду, и тому, что особняк Ундори в столице выходит окнами на Данакесту, и тому, что Маи, дальний родич могущественных Князей Севера, зачислен в Отдельный знамен Мереи пехотный полк, и тому, что он так непозволительно, страшно, до сумасшествия красив… Завидовать постыдно, но это все-таки лучше, чем то, что в действительности чувствует Рэндо.

У Маи типичная внешность уроженца Меренгеа — ярко-черные волосы, ярко-белая кожа. Только раскосые глаза его не темные, как обычно у северян, а золотые, тигриные… Шинель Отдельного полка — черная, в отличие от обычной, серо-зеленой, которая не помогает сейчас согреться лейтенанту Хараи. В черной шинели, отделанной золотом, Маи так хорош, что не стыдно представить императрице. У него бешеный и веселый нрав, он отважен и высокомерен, не все его любят, но мало кто может устоять перед его напором, и словно опровергая собственный закон, в соответствии с которым одному человеку никогда не достается всей удачи, природа оделила Маи Ундори мощным магическим даром и научным талантом.

Рэндо нравится перебирать в уме достоинства друга. В конце концов перед его мысленным взором Маи становится похож на яркую вспышку, и восхищение ослепляет.

Многим удивительно, зачем блестящий Ундори всюду таскает с собой Хараи, добродушного хмурого здоровяка. Рэндо теряется в его тени. Профессора не находят ничего выдающегося в его аккуратных, тщательно оформленных исследованиях, его отличные оценки выставляются за труд, а не за талант. Разве только на полигоне, где грохочет боевая магия, Хараи оказывается в первой пятерке, наравне с Ундори, и это в глазах окружающих дает ему право быть рядом — быть другом Лучшего-Из-Нас.

Совсем недавно положение переменилось. Нет, чаши весов не поменялись местами — это невозможно. Они только чуть сблизились; но этого достаточно, чтобы сердце Рэндо горело от счастливой гордости, а Маи смущенно смеялся, не отрицая перемен.

Рэндо не завидует Маи.

Это Маи завидует Рэндо.

…Когда дед Хараи, родившийся в сословии землепашцев, услыхал, что внук отправляется на войну, слеза скатилась по его щеке. Полвека назад за неистовую храбрость на поле битвы первый Хараи получил три великие драгоценности: звание дворянина, землю и фамильный меч.

Солнцеликий.

Меч, которому немного было равных в Уарре; меч, изготовленный самим Лаангой. Лаанга и вложил его в руки израненного солдата, а потом исчез, посмеявшись над изумленными свидетелями. Заточенная в клинке мощь принадлежала Пятой магии — наивысшей и самой страшной.

Услыхав, что внук отправляется на войну, дед отдал ему фамильный меч, наказав верно служить государю.

Маи трясет от волнения, когда Рэндо позволяет ему браться за Солнцеликий; тонкие пальцы северянина пробегают по линиям заклятий на клинке, тигриные глаза расширяются, и он становится еще прекраснее…

Маи влюблен в меч Рэндо.

Рэндо влюблен в него самого.

Они идут куда глаза глядят, а глаза их глядят на Восток, и ноги несут нововыпеченных лейтенантов на вокзал. Рэндо предлагает посмотреть, с какого пути отправится завтра поезд, и по дороге они встречают отряд только-только обученных солдат. Они отправляются в Экемен, к морю; ждут поезда, рассевшись на скамьях, лестницах и на самом перроне.

Офицеры-маги переглядываются и улыбаются. Солдатики сытые и румяные, обмундирование у них добротное, вид веселый.

— Эй, солдатики! — окликивает Маи. — Куда путь-дорогу держите?

— Вестимо, барин, на край света, — рассудительно отвечает мужичок постарше. Он сидит на ступеньках, поджав ногу, и орудует толстой иглой, пришивая на шинель положенный в холода овчинный воротник.

— А не боитесь? Говорят, там, на краю света, чудища обитают.

— И-и, барин! Пошто шуткуешь? — смеется мужик. — Какие бы чудища ни были, а наши грознее будут. Дед мой, покойник, тоже воевать идет нонеча. Вот он сказывал: как артиллерия ударит, так всем чудищам сразу каюк приходит, через медвежью болезнь.

Соседи услышали его, и по платформе разнесся смех.

— А драконы? — допытывается Маи; глаза у него горят. — Неужто и драконов не боитесь?

— Вот драконов, признаться, барин, побаиваюсь, — вытаращившись, отвечает мужик. — Потому как ежели такую дуру на небесах медвежья болезнь прохватит, поди, наземному люду туго придется!

Солдаты дружно гогочут, с приязнью поглядывая на веселого офицера и бойкого собрата. Ждать скучно. Маи наслаждается жизнью, шутя с мужиками; Рэндо отступает в сторону и улыбается, глядя на него.

— А демоны? — говорит Маи. — Демонов не боишься? Тех, о которых в Легендариуме написано?

Мужик перегрызает суровую нитку, мимолетом вскидывая на молодого офицера насмешливый взгляд.

— Рескидди их не боялись, гоняли их в хвост и гриву, — рассудительно отвечает он. — О том и в Легендаре писано. Что ж мы, государевы воины, плоше баб белобрысых? Пускай хоть демоны валят — переможем!

Маи говорит что-то еще, шутит и сам смеется. Он взбудоражен предстоящим путешествием, война кажется ему приключением, он упивается собственной молодостью и силой. Заклятия, которыми расписано его лицо, пульсируют и светятся — такие огромные силы магии даны ему от природы. Маи притягивает, завораживает людей: солдаты на платформе, простые мужики, глядят на Ундори так же неотрывно, как Рэндо.

Стоя рядом с веселым Ундори, такой же сильный и молодой, с Солнцеликим на бедре, лейтенант Хараи чувствует себя совершенно счастливым.

И думает, что когда-нибудь сойдет с ума.

На Древнем Юге, в Рескидде и других городах Ожерелья Песков, никто не следил за чужими спальнями: всякий мог делать то, что хотел, пока от этого не было вреда другим. На Юном Юге, в Хоране, уличенных в мужеложестве и трибадизме насмерть забивали кнутом. Врачи великого королевства Аллендор полагали, что неестественно проявленная чувственность представляет собой прискорбную болезнь; болезнь лечили, и, говорят, успешно. Уарра вместе с арсеитством приняла и культуру Древнего Юга; но как экстатические прозрения утонченных южан неуместны в северном мраке, так не способна разумная свобода, выкованная тысячелетиями просвещения, прижиться в молодой алчной империи.

Нет, среди образованных людей, в свете, никому не пришло бы в голову осуждать непохожие вкусы. Их просто находили смешными — смешными и неловкими, наподобие лопоухости или косолапой походки. Человек может быть умен и прекрасен, но если он косолапит, ему лучше не танцевать, да и торчащие уши стоит спрятать под волосами…

Рэндо было семнадцать лет, когда он сам вынес себе приговор и назначил меру пресечения. Тогда он казался себе спокойным, как лед, и сурово-рассудительным, но в действительности сгорал заживо в огне самоуничижения и отчаяния. Возможно, будь нравы иными, ему было бы легче; подросток может смириться с недугом или объявить миру войну, решившись на преступление, но принять себя смешным — это мало кому под силу.

Нет, над курсантом Хараи никто не смеялся. У курсанта Хараи были тяжелые кулаки и отличные оценки по боевой магии, к тому же он обладал ясным умом и вовремя научился скрывать то, что хотел скрывать. Но в придачу к этим полезным дарам ему были даны природой слишком богатая фантазия и слишком чувствительное сердце, а с ними — неизбежность страдания.

Он заглядывался на Маи еще ребенком, ничего не зная о мире чувственности, да и не было никакого плотского пыла в его тогдашнем восторге — курсант Ундори, друг и товарищ, самый смелый, самый веселый, самый красивый, Лучший-Из-Нас… Рэндо легко было обманывать себя и потом, когда тело уже пробудилось. Первые эротические фантазии были неоформленными, да и не могла прямая, острая, животная потребность плоти связаться в его сознании с тем оглушающим восторгом, мучительным благоговением, которое он испытывал перед Маи.

Черное открытие Рэндо сделал в самых удачных обстоятельствах, которые только могли сложиться; оно осталось незамеченным окружающими и никак не скомпрометировало его. Все, что могли сказать ему другие, он сказал себе сам — этого оказалось достаточно.

…Курсант Ундори всегда был коноводом по части запрещенных развлечений. Дворяне-арсеиты и так-то не держали своих детей в черном теле, а Военно-магическая академия не была местом палочной муштры. Выступления знаменитых проповедниц, публичные лекции и концерты, театры и парки — в Тысячебашенном хватало мест, где юноша и девушка могли весело провести время и встретить друг друга. Но Маи дозволенное веселье казалось скучным, он изобретал опасные и сомнительные предприятия. При этом он так умел вести за собой, что втягивал в свои эскапады даже товарищей осмотрительных и спокойных, вовсе не любивших риска и грязи.

Рэндо пошел бы за ним даже прыгать с крыши. Когда Маи изложил полудюжине приятелей идею посетить дорогой бордель, ему в голову не пришло отказываться.

И там, среди розового шелка и красного бархата, полупьяный, растерянный, он со странным чувством смотрел, как Маи обнимает проститутку — хрупкую, очень хорошенькую и очень похожую на барышню из хорошего рода. Он держал ее на коленях, а она гладила тонкими пальчиками его лицо — брови вразлет, словно чаячьи крылья, впалые щеки, чувственные губы, контур которых выдавал врожденную жестокость. Потом шлюха взяла кисть и стала рисовать на лице Маи знаки, разжигающие похоть. Вместо краски она пользовалась черной алензой — изысканным южным вином.

Рэндо все время пытался отвести взгляд и выбрать девицу для себя — полураздетые, они сновали по довольно большому залу, пили и теребили струны двух арф, требуя, наконец, начать танцы. Кто-то из товарищей уже удалился наверх, кто-то все еще пил здесь, тиская потаскушек… Хараи смотрел на хорошенькую, ту, что сидела на коленях у Маи. Она была, наверно, внебрачной дочерью дворянина. Очень похожа на дворянку…

Маи заметил его взгляд. Неожиданно он подмигнул Рэндо и поманил его. Тот, не отдавая себе отчета в том, что делает, послушно подошел.

— А, — сказал Маи, пьяно улыбаясь; глаза его липко блестели от близости женщины и от эротических заклятий, — Рэндо… что, тоже Улава нравится?

Девица захихикала, благосклонно глянув на Рэндо, и изобразила смущение.

— Госпожа Улава просто цветок, — сказал он.

Золотые глаза Маи были одуряюще яркими.

— Как друзья делят женщину? — глубокомысленно сказал он. — А вот… по-дружески! Госпожа Улава, дозволите ли друзьям остаться друзьями, и не сходиться на дуэли ради вашей несравненной красоты?

Девица разрумянилась, вульгарно играя плечами; в ней больше не было ничего от дворянки. Рэндо стало почти противно.

— Примирять мужчин есть высокая обязанность женщины! — сказала шлюха. Хараи подумал, что она не очень глупа. От сердца отлегло.

Маи снова подмигнул.

— Рэндо… вместе?

И они действительно поднялись в комнаты вместе.

Прежде Хараи пробовал плотскую любовь один раз, тоже с проституткой, но был тогда так пьян, что даже не помнил, получилось у него что-нибудь или нет. На сей раз Рэндо не ударил в грязь лицом. Его мужской орган стоял непреклонно, твердый, налившийся кровью, размерами он был под стать всему его большому крепкому телу; кажется, широкие плечи и бугрящаяся мускулами грудь Рэндо показались девице Улаве привлекательней, чем сухопарые бледные стати Маи. Во всяком случае, старания к ласкам она прилагала больше.

Они кончили по два раза, использовав рот и зад девицы. Маи в изысканных выражениях поблагодарил ее, и, в общем, поход был признан успешным, а бордель — заслуживающим высокой оценки благородных господ. Рэндо согласно смеялся и поддакивал, чувствуя себя все еще пьяным. Мысли ходили медленно, точно в какой-то воде.

Той же ночью ему снился сон.

Они с Маи были в той же комнате дорогого борделя, но без всяких девиц; и Маи обнимал его, улыбаясь пьяной, липкой, развратной улыбкой, и прижимался всем своим бледным худым телом, так что поднявшиеся их члены терлись друг о друга. Рэндо не знал, что можно делать еще, и во сне тоже этого не увидел. Для того чтобы излить семя, ему оказалось достаточно иллюзорных объятий и жесткого, надменного, насмешливого рта, приоткрывшегося рядом с его губами.

Проснувшись, он долго лежал, глядя в беленый потолок, с колотящимся сердцем, в поту. До сих пор он старался не думать о том, какую природу имеет его болезненная привязанность к Маи, но теперь уже невозможно было лгать себе. Накануне, овладевая проституткой, он не испытывал ни малейшего влечения к ее пухлым губам и бедрам, его член стоял, потому что он хотел Маи — товарища, брата-курсанта, друга.

И тогда Рэндо со всей суровостью юности принял решение: совершенно уничтожить свое уродливое сладострастие. Нет ничего благороднее дружбы, и дружеские чувства, которые он питает к Маи, никто не сможет осудить. Рэндо даже искусственно привил себе надежду, которой не верил и осуществления которой совершенно не желал: встретить женщину, которая пробудит в нем страсть, и соединить с нею судьбы.

Он был достаточно жесток к себе, чтобы первая часть его плана увенчалась успехом. Лишь изредка, когда он по какой-то причине терял всегдашнее спокойствие, подавленные стремления поднимались, как буря, но воля Рэндо Хараи, которая от таких упражнений приобрела твердость стали, легко смиряла их.

Потом был Восточный поход.

Там, где гремит боевая магия и льется кровь, трудно хранить спокойствие. В особенности если страна, покорно раскинувшаяся перед завоевателем, столь соблазнительна, столь богата искушениями. Свободные и просвещенные нравы Кестис Неггела на Тиккайнае или Аене казались аскетическими. Суровые воители Сияющего государя точно опьянели. Из родной, чистой и светлой, но холодной пустыни они угодили в самое сердце буйно цветущих джунглей. На пирах в Метеали евнухи на огромных блюдах вперемежку с кушаньями выносили обнаженных наложниц. Из наркотиков на островах предлагали не только траву для курения, но и смертельно опасный «йут», вырабатывавшийся из спорыньи. Вельможи островов охотились не на оленей и лис, а на драконов; особенно увлекательной была охота с прирученными драконами… Офицеры из дворянского сословия стремительно перенимали привычки местной знати.

Какое-то время Рэндо, за годы борьбы с собой привыкший презирать плотские страсти, не обращал большого внимания на местные нравы и не участвовал в буйных развлечениях сотоварищей. Но мысль о том, что островитяне сочли бы его предпочтения изящными и изысканными, несколько поколебала его былую решимость. Нет, Хараи не предпринимал никаких целенаправленных действий, хотя достало бы пары слов, чтобы уаррскому офицеру вместо девушки доставили одного — или десяток на выбор — из накрашенных большеглазых мальчиков, каковые нередко встречались во дворцах вельмож. Но эти создания были невольниками, приравненными к бессловесной скотине, а Рэндо слишком сроднился со своим аскетизмом, чтобы опуститься до утоления похоти с рабами.

Соблазнил его Ллиаллау.

…При штурме в Ниттае случился большой пожар — выгорела почти половина строений. Большой дом Кинаев в центре уцелел благодаря усилиям свитских магов вельможи. Островитяне не владели высшими магиями, Четвертой и Пятой, но управление огнем было по части Третьей. Дома знати возвышались среди сгоревшего города, как горы. Фельдмаршал Эрдрейари за мародерство карал беспощадно, поэтому ниттайская знать осталась и неограбленной к тому же: конфисковали только необходимое для армии и только под надзором командования. Землепашцы же Хетендераны быстро смекнули, что при грозных повелителях из заморья их жизнь будет послаще, чем при родных князьях: уаррцы резко снизили налоговое бремя. Все это имело свои последствия, вполне предсказуемые. Пришлецам с континента удалось избегнуть ожесточения местных, которое сделало бы укрепление на островах невозможным. «Мы пришли навсегда, — не уставал повторять командующий. — Это земля государя и подданные государя. Мы в Уарре, господа, не забывайте об этом».

Полковник Хараи, военный комендант города, явился в дом семьи Кинай гостем, а не захватчиком, и встретили его как гостя. Рэндо понимал, что каждое его движение и каждое слово будут подмечены и оценены; он потрудился обдумать линию поведения, решил сочетать большую осторожность с тщательно отмеренным доверием и был готов, как полагал, ко всему — но в конечном итоге ниттайский аристократ все-таки перехитрил уаррского офицера.

Впрочем, тот не остался в обиде.

Когда Ллиаллау предложил ему вымыться с дороги, Рэндо наивно предположил, что ниттайский вельможа хочет оценить, насколько уаррец зависит от схем заклинаний, которыми расписаны его лицо и руки. Он спокойно смыл краску и, плавая в бассейне, улыбался мыслям о том, к какому выводу придет маленький островитянин. Рэндо превосходно владел боевой магией — настолько, что не пользовался огнестрельным оружием. Он мог бы вовсе не расписывать лица, это просто успело войти у него в привычку, да и благородной суровости придавало…

Он не удивился, когда из-за ковровых занавесей выскользнули две хорошенькие девушки в незашнурованных верхних платьях-риятах на голое тело. Девушки принесли угощение, питье и бутыль ароматического масла для массажа. В последнем они оказались мастерицами. Рэндо с удовольствием расслабился в руках массажисток, но когда их действия приобрели иной смысл, спокойно отослал их.

Ллиаллау появился почти тотчас же. Рэндо поблагодарил его и уверил: он вовсе не оскорблен предложением, девушки превосходны — просто уаррский гость не любит пользоваться услугами рабынь.

— Это свойство благородного человека, — льстиво прошептал вельможа. — Но жалкий Кинай будет в отчаянии, если гость останется недоволен гостеприимством…

Рэндо открыл было рот, чтобы повторить вежливый отказ — и осекся.

Незашнурованный рият соскользнул с плеч Ллиаллау. Нижних одежд под ним не оказалось, кожа блестела от масла. Хозяин дома был одет точно так же, как его бессловесные служанки.

— Я вижу, вы пренебрегаете женской плотью… Разрешите мне счастье порадовать вас, господин Харай… вы благороднейший человек, и все влечения ваши исполнены благородства… не отказывайтесь от моих услуг, прошу вас, это для меня честь…

Договаривая, маленький вельможа уже сладко улыбался, опускаясь на колени: тело Рэндо ответило ему быстрее, чем сам Хараи сумел выговорить хоть слово. Уаррец был обнажен после купания, сыт, расслаблен, натерт маслом, от приятного запаха которого у него немного мутились мысли; он был завоевателем и господином; в теплой купальне он остался наедине с прекрасным юношей, горячо предлагавшим себя…

Дикий голод, который Рэндо долгие годы держал в узде, во тьме позади сознания, вырвался на свободу.

…проклятое масло бесовски скользило, и к тому же оказалось горьким на вкус. Уаррец стащил Ллиаллау в бассейн. Возможно, для Киная это и было не более чем оказанием почетной услуги, но Рэндо чувствовал себя околдованным. Алые волосы Ллиаллау, намокнув, потемнели, и тянулись в воде, как водоросли. Рэндо сжимал его в объятиях так, что хрустели кости, ниттаец задыхался, зеленоватые его глаза закатились. Навряд ли он ожидал такого напора, Рэндо самому не верилось, что он способен на подобную страсть. Голова у него кружилась, все звуки поглотил шум крови в ушах, и пожалуй, замышляй в ту ночь ниттаец его убийство, жизнь Хараи окончилась бы весьма бесславно.

К счастью, Ллау был слишком дальновиден для этого.

Много позже, разгадывая ход мыслей маленького вельможи, губернатор диву давался, сколько ясных расчетов и далеко идущих соображений в действительности было тогда в его медноволосой голове. Рэндо в те часы мало что понимал и ни о чем не думал; его любовник, стонавший под ним, казалось, в полузабытьи, думал за него.

Поначалу Ллау пытался использовать различные приемы любовной науки, чтобы распалить в уаррце желание, но быстро понял, что заморский исполин слишком голоден, и нуждается только в послушном теле. Потом, когда гость утолил первую похоть, хозяин стал понемногу учить его… Наверняка Уарра показалась ниттайцу страной варваров, когда он обнаружил, что ее сыны, могущественные, как боги, не умеют наслаждаться любовью.

Рэндо же очаровывался все больше и больше. Он был близок к тому, чтобы влюбиться — только из благодарности за доставленное удовольствие. Он не мог оторваться от Ллау: целовал его как сумасшедший, облизывал каждую выступающую косточку, каждую впадинку на теле. Кажется, больше десятка раз он достиг вершины наслаждения, и силы его не иссякали. Разумеется, он довел Ллау до совершенного изнеможения, и отпустить смог, только когда тот начал плакать от усталости и боли. Рэндо, растроганный и взволнованный, испугался, почувствовал за собой вину и немедленно начал вычерчивать на его теле схемы медицинских заклятий, намеренный избавить любовника от неприятных ощущений.

Ллиаллау был потрясен — прежде всего, собственным успехом. Он не ожидал, что уаррец станет беспокоиться и заботиться о случайном наложнике; если дела обстояли так, то будущее виделось куда светлее, чем прежде. Он испытал огромное облегчение, а вслед за тем — благодарность, настолько жаркую, что Рэндо удивился.

Он был необыкновенно счастлив, когда Ллиаллау успокоился, свернувшись у него на руках. Тихим голосом отдавая распоряжения, маленький вельможа дозволил уаррскому великану отнести себя в спальню, и там уснул, доверчиво прижавшись к его груди.

То, что на самом деле все это означало, Рэндо узнал лишь через несколько лет.

По законам архипелага Ллиаллау, сын от наложницы, не мог стать главой дома.

Массажистки, которых Рэндо принял за рабынь, были мать Ллиаллау, квартеронка, и его бабка, полуайлльу. Немудрено, что уаррец не заподозрил в них старших родственниц хозяина — обе женщины выглядели шестнадцатилетними. Они видели и услаждали на ложе куда больше поколений Кинаев, чем мог допустить ум, привыкший считать людскими сроками жизни. Беззащитные и бесправные пленницы, они были самым дорогим сокровищем дома Кинай — хотя уже прадед покойного вельможи-отца видел в них не красивых женщин для любви, но только лишь аптекарский препарат, который следовало принимать регулярно.

Близость бессмертных богов-айлльу, равно как и носителей их крови, способствует продлению жизни.

Глава дома Кинай, владелец чудесных женщин, оставался молодым вдвое дольше, чем полагала человеку природа. Поэтому ни в одной другой знатной семье островов не случалось таких изощренных интриг, таких ужасающих преступлений против кровных родственников, как среди Кинаев, имевших право наследования.

Смертной женщине понести от чистокровного айлльу не сложней, чем от смертного мужчины, но те, в чьих жилах текут обе крови, редко продолжают род. Некогда Кинаям повезло — тогда появилась на свет мать Ллиаллау. Когда, спустя столетие, зачала и она, вельможа бесконечно обрадовался, уверенный, что она родит третью фамильную наложницу-сокровище — но родился сын, ненужный и бесполезный. Два десятка лет Кинай Ллиаллау прожил в отцовском доме на странном и зыбком положении: не то человека, не то целебного снадобья. Дядья и братья косились на него с алчностью, их жены пытались соблазнить его покровительством и подарками. Впрочем, в жилах Ллиаллау крови Кинай было больше, чем крови айлльу: коварства и изворотливости ему было не занимать, и он сумел не стать ничьей жертвой.

Потом к Ниттаю подошли войска западного владыки. Отец и старшие сводные братья Ллиаллау погибли в боях. На Хетендеране все еще оставалось достаточно людей из рода Кинай, желавших возглавить дом, но в это время подали голос бессмертные наложницы, бесконечно утомленные своей судьбой.

— Благословенна моя мать, твоя бабка, раздвинувшая ноги с умом, — сказала полукровка квартеронке, поглаживая кончик острого уха. — Но мы заслуживаем чести, и мы получим ее, когда твой сын и мой внук станет господином Кинай.

Орудием для исполнения их планов должен был стать огромный уаррец, военный комендант Ниттая. Прежде всего его следовало окружить заботой и привязать к дому: средство для этого намеревались применить самое простое. Когда же искушенные наложницы поняли, что их тела не могут произвести на уаррца должного впечатления, то без малейшего колебания послали к нему самого Ллиаллау.

Рэндо несколько покоробило, когда он узнал, что Ллау, который в то время чуть ли не до слез боялся уаррцев, отправила к нему его собственная мать. И еще больше — то, что обе они, мать и бабка, пристальнейшим образом наблюдали за их совокуплением.

Но в ту пору он ничего этого не знал, был взволнован, восхищен, почти влюблен, и Ллиаллау, сам не ожидавший того, получил много больше, чем рассчитывал. Новая власть не только признала его главой дома Кинай, но и сделала богатейшим человеком на Хетендеране.

Приказ командующего резко сократил поступления налогов от землепашцев. Многие знатные семьи, жившие доходами от земель, вынуждены были вести теперь более чем скромную жизнь. Но в приказе ничего не говорилось о мануфактурах и ремесленных цехах. Полковник Хараи, военный комендант, не стал уточнять формулировки.

Почти все мануфактуры в городе принадлежали Кинаям.

Рэндо подумывал порой, что Ллиаллау мог бы совершенно очаровать его и прибрать к рукам. Культура подвластных народов в Кестис Неггеле всегда почиталась предметом ценным и достойным благоговейного изучения. Восточный Архипелаг жадным до знаний уаррцам казался драгоценной библиотекой: странные культы, древние традиции, сложнейшие языки, кристаллизовавшиеся в изысканной поэзии, жутковатые тайны, что были тайнами и для самих островитян… Кинай Ллиаллау некогда стал для Рэндо воплощением сказки Востока — и мог ею остаться.

Если бы не айлльу.

Чудеса, придуманные и созданные людьми, не могли сравниться с чудесами, сотворенными Арсет. Ллиаллау проиграл им — он был просто человек, пусть и на семь восьмых.

Тем не менее, у него, много лет пользовавшегося расположением Хараи, не было ни единой причины становиться врагом губернатора, тем более — покушаться на его жизнь.

«Высокий Харай — вот кто оборонит нас от Желтоглазого!»

…Трубка Рэндо погасла. Он вновь зажег ее.

Он стоял во тьме у своей коляски. Белые кони айлльу били копытами, грызли удила клыкастыми челюстями; сами айлльу, напротив, оставались молчаливы и бесстрастны. Господин Кинай прошел мимо, задев Рэндо шитым рукавом, поднялся на сиденье.

«Они боятся его больше, чем суда. Больше, чем богов, — размышлял губернатор, чувствуя, как где-то вдалеке, точно море, плещется отчаяние. — Это ужасный, животный страх, который заставляет идти против разума. У Ллиаллау нет причин желать моей смерти. Но у него — кровь небесная, какие у него могут быть причины?!»

…Желтоглазый.

Маи Ундори.

* * *

— Они называют его Желтоглазым, — медленно говорит Ирмерит. — Они считают его богом. Злым богом. Его настоящее имя запрещено произносить. Так часто бывает в темных культах.

— Это отвратительно и нелепо, — бросает Рэндо несколько резче, чем собирался. Ему хочется закурить, но Сестра не любит табачного дыма.

Шаги их становятся все медленней; наконец, губернатор и священница останавливаются под сенью огромной ивы. С высокого обрыва ее ветки серебристыми занавесями падают вниз, к воде. Река тихо журчит, в темной воде тянутся лохматые пряди водорослей, у берега плещется рыбья молодь. Прозрачная тень веет прохладой, а над головой, за куполом ветвей, глубокое лазурное небо исполнено света.

— А вы — добрый бог, Рэндо.

— Как давно вы об этом знаете, Сестра? — суховато говорит он.

— О чем? — недоуменно спрашивает священница.

— Об этом глупом культе.

— Рэндо! — Ирмерит изумленно качает головой. — Помилуйте, с тех пор как вы объявили нас хранителями Ллана, это было очевидно.

— Что? — настал черед Рэндо удивляться. — Но при чем здесь Маи?

— Я о вас, Рэндо. Я не сомневалась, что вас сочтут добрым богом, — Ирмерит улыбается. — Как же я перепугалась тогда…

Губернатор отвечает сдержанной улыбкой.

— Я не могла и предположить, что Тайс окажется… таким любезным господином, — продолжает священница. — Кстати, он здесь?

— Они оба со мной. Я велел им ждать у коляски.

Ирмерит смеется.

— Вы всюду берете с собой свиту, Рэндо.

— Я боюсь, — отвечает он и поясняет в ответ на удивленный взгляд, — да не за себя, Ирме. Их опасно предоставлять самим себе. Да, уаррцы внушают им определенное уважение. Но вокруг полно местных жителей. Айлльу привыкли ими помыкать и не ставят их жизни ни во грош.

Ирмерит отводит взгляд, смотрит на реку.

— Я слышала, полковник Ундори вернулся из экспедиции, — говорит она.

— Да. На этот раз затея увенчалась успехом.

Средняя Сестра искоса взглядывает на губернатора: при всем желании в его словах нельзя услыхать радости за друга.

— Он нашел Золотой город?

— Да.

Ирмерит опускает голову.

Рэндо молчит.

Полковник Ундори, знаменитый исследователь, путешественник и маг, наверняка сделал множество потрясающих открытий, привез множество удивительных вещей, и губернатор прекрасно осведомлен обо всем — но Ирмерит понимает, что сегодня не услышит от него занятных рассказов. Священница тихо вздыхает. Ее удручает отнюдь не оставшееся неудовлетворенным любопытство: она помнит, какой крепкой была дружба этих двоих, и вот…

— Вы были в размолвке с тех пор, как полковник вернулся из предыдущего путешествия. Вы, — Ирмерит мнется, но все же договаривает: — так и не помирились?

— Полковник нанес мне визит, — сухо отвечает Рэндо. — Наши разногласия только углубились. Но я не теряю надежды, что разница убеждений не помешает нам остаться друзьями.

— Вы не расскажете мне больше? — негромко спрашивает Ирмерит, уже зная ответ.

— Простите, Ирме. Позвольте не вдаваться в подробности, мне неприятно вспоминать, да и суть инцидента… не для дамского слуха.

— Хорошо, — кивает она. — Но вы пришли за советом.

— Да. Я хочу услышать ваше мнение, как богослова.

— Вот как? — изумляется Наставляющая Сестра и смеется: — Давненько я не исполняла своей первейшей обязанности — наставлять верующих!

Рэндо коротко усмехается в ответ.

— Откровенно говоря, мне нужно мнение юриста. Достаточно полное и авторитетное, чтобы приступить к составлению законопроекта — срочно приступить. Но так уж вышло, что все судебные прецеденты, все законы, в которых говорится об интересующем меня предмете, находятся в ведении богословия…

— И изложены в Легендариуме, — заканчивает за него Ирмерит.

— Да.

Ирмерит закрывает глаза.

— С первой по двадцать третью песнь, — размеренно произносит она, — в самой древней своей части Легендариум содержит упоминания о первосотворенной расе. Рескидди называли их демонами, хотя сами сознавали, что это не так. Но родичи айлльу, жившие тогда на Древнем Юге, были для них слишком большой опасностью… во всяком случае, до того, как истинные люди освоили Четвертую магию.

— Это я знаю, — говорит Рэндо и вздыхает с видом почти несчастным. — Прочитать Легендариум просто. А вот понять его…

— Что же там непонятного? — лукаво спрашивает священница.

— С точки зрения арсеита, Ирме, айлльу — кто они?

Наставляющая Сестра склоняет голову к плечу, скрещивает руки под грудью. Ожидая ответа, губернатор смотрит на нее, как дитя на мудрую мать — благоговейно, готовый принять в сердце каждое ее слово.

Ирмерит, едва приметно улыбаясь, качает головой.

— «Обретя силу и волю, Арсет пожелала создать прекрасное», — размеренно начинает она декламировать Первую песнь Легендариума с середины. — «И она создала человека. Но, поскольку Арсет не была сама и нуждалась в ином, она создала человека из песка, солнца и золота…»

Рэндо смиренно слушает.

Ирмерит немного возвышает голос; пусть она не так часто читает проповеди, как ее сестры в приходах Уарры, но в мастерстве ей не откажешь — от звука голоса священницы мурашки бегут по телу.

— «Юная и неистовая, она обладала силой и надо всем ставила красоту. Потому родились от ее воли существа красивые и вечноюные, могучие, надменные и жестокие. То были не люди; и Арсет заплакала…»

Рэндо ждет продолжения речи, подавшись вперед, точно восторженный мальчик; Ирмерит улыбается открыто и внезапно говорит совершенно другим голосом:

— Рескидди освоили Четвертую магию примерно пять тысяч лет назад. После этого демоны уже не были соперниками людям. Частично их истребили, частично — ассимилировали. Упоминания о них в Легендариуме встречаются все реже и реже, постепенно сходя на нет. Говорят только, что примесь демонической крови дает человеку силу, красоту, долгую молодость… необычайную гордыню, жестокость, гневливость, распутство, неспособность любить и слабость в вере.

— Звучит… любопытно.

— И светлые волосы, — сощурившись, добавляет Ирмерит. — Среди древнейших рескидди часто встречались темноволосые, но в определенный момент истории иметь детей от демона стало… ну, не то чтобы модно…

Губернатор разражается хохотом и Сестра охотно присоединяется к нему.

— Это при таком-то наборе достоинств? — неверяще спрашивает Рэндо.

— Именно! — восклицает Ирмерит. — В эпоху завоевательных войн демоническая ярость и отвага казались как нельзя кстати. А что до веры… у нее были свои воины. Но все же, какого ответа вы от меня ждете, Рэндо? Комментариев ко всему этому немного, матерей церкви интересовали другие вопросы. Что до трактовки, то она может быть двоякой. Арсет творила людей. Первая ее попытка закончилась неудачей, но, тем не менее, генетически люди и айлльу совместимы. Все зависит от того, на какой части этой фразы ставить акцент. Если мы решим, что замысел Создательницы важнее результата, то юридически айлльу следует приравнять к людям. Если же наоборот…

И она разводит руками.

— Опять свободный выбор? — тоскливо спрашивает Рэндо. — Ирме, а я так надеялся, что вы подскажете мне решение.

— Я — Наставляющая Сестра, — говорит Ирмерит с улыбкой, — я — подскажу…

Ее слова прерывает странный звук, доносящийся из сплетения ветвей.

Он похож на удар, глухой удар во что-то мягкое. За ним следует приглушенный вскрик.

Ирмерит вздрагивает, тревожно оборачиваясь.

Ветви хрустят под чьей-то ногой, и вскрик доносится снова, полный страха и боли, полузадушенный.

— Рэндо… — тревожно шепчет Средняя Сестра.

Тот сдвигает брови. Все мышцы в его теле напрягаются, по спине пробегают мурашки, волосы встают дыбом. В единый миг Рэндо Хараи перестает быть губернатором и вновь становится опытным офицером.

…на правой руке — боевая магия, на левой — высокая. Вычерчивая схемы заклятий, Рэндо мягко оттесняет перепуганную женщину к реке, собой загораживает ее от густолиственных деревьев аллеи, среди которых таится опасность. Дрожащие пальцы Ирмерит касаются его рукава.

— Что это?

— Пока не знаю, — спокойно отвечает он, готовый сжечь зеленую колышущуюся завесу. — Не бойтесь, Ирме. Я сумею вас защитить.

— Рэндо…

…Но готовые заклинания пропадают впустую. Стряхивая незамкнутые схемы с рук, губернатор почти рычит от ярости:

— Как давно ты за нами следишь?!

Ирмерит позади тихо ахает.

Ветви качаются, дерево надрывно скрипит, и наземь перед двумя уаррцами спрыгивает серебряный айлльу.

В когтях Аяри, точно овца, ставшая добычей ирбиса, безвольно болтается человек; по зеленой узкой одежде жертвы, явно предназначенной для того, чтобы скрываться среди листвы, расплываются бурые пятна крови.

Туземец.

— Я следил за ними, — без выражения говорит айлльу.

И швыряет на песок перед губернатором сломанный лук вместе с его злосчастным владельцем. Рэндо смаргивает, щурится, различая магическую ауру; оружие выглядит жалко, но тот, кто изготовил этот лук, несомненно, предназначал его для убийства уаррца.

Возможно, для убийства губернатора Хараи.

Островитяне так и не освоили Четвертую магию. Труд неведомого мага оказался бы бесполезен, даже снабженная заклятием стрела не пробила бы защитные схемы Рэндо, но само ее существование…

Впрочем, на деле непокорство айлльу куда опаснее для губернатора, чем неумелые покушения на его жизнь. Слух о том, что Хозяин Богов в действительности над ними не властен, принесет больше вреда, чем полдюжины подобных убийц.

Поэтому Рэндо зол.

Аяри не понимает, отчего господин в таком гневе; несчастный туземец скорчился на песке у ног серебряного демона, он тихо стонет — кажется, Аяри сломал ему несколько костей… и вид у айлльу совершенно как у кота, добывшего мышь. Рэндо думает, что его спокойствие порождено бесовским упрямством, а то, в свою очередь, коренится в бездонной гордыне. Маи сумел заставить айлльу бояться себя, но тигр не перестает быть хищником оттого, что подчиняется дрессировщику…

— Их здесь несколько, — говорит Аяри. — Допроси этого. Я убью остальных.

У Рэндо мутится взгляд. Он впивается ногтями в ладони. Губы искривляет усмешка: «Гневливость, Ирме? Из нас двоих, похоже, гневливостью больше страдаю я».

— Стоять, — сквозь зубы цедит он.

— Они разбегутся.

— Это приказ.

Бледные ноздри чуть расширяются.

— Я хочу сохранить твою жизнь.

— Спасибо. Я займусь этим сам.

— Два дня назад был Кинай, — терпеливо, точно пытаясь достучаться до его разума, повторяет Аяри. — Теперь эти. Их всех надо убить.

— Ты хочешь решать за меня, Аяри?

Некоторое время айлльу молчит, и Рэндо недобро усмехается: выглядит это так, будто демон всерьез обдумывает ответ.

— Этот преступник в твоей воле, — наконец, говорит Аяри, и преспокойно поворачивается, собираясь уйти.

— Я велел тебе стоять.

Айлльу останавливается и смотрит на господина через плечо; лицо его исполнено такого высокомерия, что Ирмерит за спиной Рэндо тихо хихикает:

— «Гордыня твоя больше, нежели у царицы Ликрит», — цитирует она еще одну фразу Легендариума; эти слова великая первосвященница Данирут сказала родичу Аяри, жившему в окрестностях Рескидды пять тысячелетий назад.

Удивительным образом звук голоса Ирмерит успокаивает губернатора, готового уже сорваться. Рэндо проводит по лицу ладонью.

— Возвращайся к коляске, — равнодушно говорит он, — и жди меня. Неделя на цепи.

Айлльу, выслушав его, неопределенно поводит головой и удаляется, почти величественный в своем спокойствии. «Почему я не послушал Тайса… — думает Рэндо, провожая его взглядом. — Он же меня предупреждал… Этот горделивец боится только Маи, но я не хочу отдавать его Маи, и все мои угрозы — действительно пустой звук. Немудрено, что он мне не подчиняется. Но это не может так продолжаться…»

— Все же поразительно, — говорит Ирмерит, прерывая ток его мыслей, — своими глазами видеть то, о чем говорят древнейшие песни Легендариума… живую сказку.

Рэндо подыскивает ответ, но Средняя Сестра не ждет его: скользнув мимо губернатора, она склоняется над неудачливым убийцей, который по-прежнему лежит на земле, сжавшись в комок:

— Как тебя зовут? Где у тебя болит?

Губернатор невольно улыбается; тепло дружеской любви согревает его грудь. «Ирмерит, — думает он со светлой горечью, — лучшая из женщин, если бы я мог составить ваше счастье, сказать вам «ты»! как несправедливо, что вы одиноки. Ваша любовь отдана недостойному человеку. Слишком часто любовь достается недостойным».

* * *

В большом пиршественном зале было тесно, дымно и шумно; перепуганный хозяин усадьбы давно скрылся, отгородившись от уаррцев покорностью своих слуг. О нем, впрочем, давно забыли. Грозный господин Хетендераны, генерал-лейтенант князь Нийяри был взволнован едва ли не больше безымянного вельможи: командующий войсками, фельдмаршал Эрдрейари, прибыл в его ставку.

Об инспекции речи не шло. Удостоверившись, что Метеаль приняла наместника, цесаревича Неи, командующий просто возвращался в Кестис Неггел и по пути наведывался в гости к подчиненным. Но генерал-лейтенант хорошо понимал, что ласково прищуренные глаза Эрдрейари замечают каждую мелочь, и не стоит обманываться его кажущимся благодушием.

Впрочем, полководец, кажется, был доволен положением дел в провинции. Отобедав, он остался в усадьбе, и вот уже несколько часов обстановка донельзя напоминала собрание в офицерском клубе.

Сторожко лег поперек земель, поперек морей

Бесценный, грузный, окованный сталью зверь.

Мышцы его — полки, воля — хребет.

Подобную мощь нечасто видывал свет.

Рэндо сидел в стороне от главного стола, в уютном кресле, и курил трубку, с любопытством поглядывая на легендарного полководца-поэта. Эрдрейари никогда не читал стихов вслух, но таинственным образом сложенные им строки немедля становились известны всем. По ним иной раз можно было предсказать будущие события. Полгода назад, когда войска собирались форсировать пролив, отделявший Аен от Яннии, в списках и изустно уаррцев облетело стихотворение: «Разносится эхо собачьего черного воя от горя земного до пристани горькой Луны», и кто-то сказал: «Если Эрдрейари начал оплакивать павших, значит, он уже победил». На следующее утро Янния сложила оружие без боя…

— Майор Хараи!

Рэндо обернулся на звук знакомого насмешливого голоса. К нему, мало не пританцовывая, шел Маи с бокалом вина.

— Что за вечер! — сказал он, развалившись в соседнем кресле. — Словно дома. Кажется, выйдешь подышать — и окажешься на берегу Яневы.

— Мы столько раз слышали, что мы в Уарре, — улыбнулся Рэндо. — Немудрено, что в конце концов мы действительно оказались здесь дома.

— Родители мне пишут, — с легкой досадой сказал Маи, — умоляют съездить на побывку. У меня родился племянник.

— Поздравляю. Ты поедешь?

— Ха! Если бы верховный маг выделил для меня время и написал разрыв пространства, — Ундори закатил глаза, — я бы не отказался сходить в Мерену пешком. Но тратить полгода ради того, чтобы нанести визиты родне — помилуй! Сейчас все решается здесь. Можно взлететь на самый верх, если не щелкать клювом.

Рэндо улыбнулся. Среди близкой родни Маи не было офицеров. В доме Хараи погоны носили почти все, даже мать Рэндо имела чин. Старшим Хараи невероятной показалась бы мысль, что можно отложить службу государю ради нескольких светских визитов.

— Одно только плохо, — продолжал Маи, сползая вперед и закладывая ногу на ногу. — Нет дам.

— Это верно! — внезапно подтвердил, перегнувшись через спинку стула, капитан Дори. — Вся душа истомилась. Без дам нет жизни, верно я говорю, господа?

И частный разговор неожиданно распространился на ползала. Капитан играл в «палочку» с четырьмя товарищами, еще полдюжины наблюдали за игрой, так как Дори славился мастерством. Все они шумно выразили согласие, а соседи их обернулись узнать, о чем речь.

— Помилуйте, — засмеялся какой-то лейтенант с серьгой княжеского дома Рейи, — господа, в любом доме вам предложат внимание местных дам. Всякая посчитает за честь принять уаррца.

— Вы слишком молоды, лейтенант, — умудренно сказал незнакомый Рэндо грузный полковник. — Станете старше и поймете.

— Что?

— Полковник Эрмери прав, — заметил Маи, и полковник с улыбкой отсалютовал ему бокалом. — Вы, князь, путаете дам и женщин, если не сказать грубее. Местные женщины — экзотическое развлечение, не более того. Экзотика хороша изредка. Когда она наскучивает, то наскучивает в десять раз сильней, чем привычное. Есть тоска души, не только тоска тела.

— Верно, — поддержал полковник.

— Здесь, на островах, — сказал в стороне кто-то еще, — из настоящих дам — одни только священницы и офицеры медслужбы.

— И тем, и другим начальство то и дело напоминает, что они не на смотру невест, — ухмыльнулся Маи. — Право! Стоит самую угрюмую дурнушку нарядить в ленты священницы или мундир врача, отправить в войска — и через год она замужем за князем.

— Ты нелюбезен, Маи, — сказал Рэндо с шутливой укоризной. — Тебя послушать, так на островах нет ни единой прелестной дамы.

— Тебе легко говорить! — отмахнулся тот. — Ты эгоистично присвоил все внимание прекрасной госпожи Олори и не знаешь бед.

Рэндо невольно хмыкнул.

Ирмерит Олори была Старшая Дочь, священница в его полку. Кому-кому, а ей никогда не приходилось выслушивать нотации от вышестоящих: Ирмерит, отправляясь на острова, хорошо знала, зачем едет. Она была очень хороша собой, благородство рескидди в ее облике соединялось с хрупкой женственностью уаррки, и назойливое внимание офицеров ее утомляло, тем более, что обязанностями прихожан скучающие дворяне пренебрегали, явно предпочитая заботам о бедах туземцев беседы с красивой священницей. Подруга Ирмерит, Старшая Дочь княжна Элнева Мереи, которая наставляла Отдельный полк знамен собственного рода, пользовалась не меньшим вниманием, но она умела направить его в нужное русло; для Ирмерит подобное лицемерие было тяжким грузом. Майор Хараи счел своим долгом оказывать ей посильную поддержку, и они сдружились — настолько, что в глазах окружающих это выглядело сложившимся браком. То и дело кто-то спрашивал у Рэндо, когда же свадьба.

Рэндо отшучивался; он не мог быть лицемерным перед искренностью госпожи Олори.

— Вы бесконечно правы, господа, — заявил фельдмаршал, услыхав, какой оборот приняли беседы. — Пока мы здесь, на краю света, прекрасные дамы столиц подобны звездам на небосводе, но мыслимо ли представить небо без звезд? Будем же достойными их сияния.

— И половина из них влюблена в фельдмаршала, — насмешливо шепнул Маи. Рэндо кивнул, отпивая вина. Эрдрейари был еще не стар, крепок и строен как юноша; залысины, прорезавшие его седеющую шевелюру, придавали ему вид ласкового лиса, а слава героя и поэта покоряла сердца еще до того, как он являлся лично, во всем блеске.

— Без Ее Величества Азрийят, — глубокомысленно сказал фельдмаршал, — наш государь не стал бы и вполовину таким Сияющим. Однако я не советовал бы господам офицерам, в особенности наделенным благословенным даром молодости, безгранично доверять прелестным дамам. Любопытный случай был недавно на Тиккайнае.

— Расскажите! — немедля воскликнул кто-то, и его поддержали одобрительным гулом. Эрдрейари тонко улыбнулся.

— Мало-помалу, — охотно начал он, — местные землепашцы начинают доверять воинам государя Аргитаи. В особенности в тех областях, где воины ревностно исполняют свои обязанности защитников простого люда… Староста одной из тиккайнайских деревень оказал нам честь, обратившись за помощью. Деревня страдала от демонов, которые бродили в окрестных лесах.

— Айлльу?

— Именно так. Оцените, господа, насколько высокого мнения о нас должны были быть почтенные пахари, чтобы просить защиты от злых богов, которыми они полагают айлльу… Итак, несколько магов прочесали леса и привели в деревню трех или четырех лесных духов. Забавно было наблюдать, как запуганные туземцы, завидев демона, сначала по привычке падают ниц, и лишь потом осознают, что он скован заклятиями и совершенно беспомощен… — Эрдрейари усмехнулся и продолжил: — Но я не об этом. Что бы вы думали, господа? Поздно ночью ко мне на поклон пришли местные дамы. Они осмелились покинуть свои дома, что обычаями строго им воспрещается. Они умоляли отпустить айлльу. Оказывается, чуть ли не все они время от времени прогуливались в том лесу. Демоны, красивые и щедрые на ласку, были куда приятней их глупых мужей.

Пиршественный зал сотрясся от дружного хохота.

— Бедняги!

— Тем не менее, — заметил фельдмаршал, — не стоит недооценивать островитян. Да, они — не рескидди, они так и не освоили две высшие магии… Но и они нашли способ управляться с демонами. Тысячу лет назад айлльу владычествовали здесь безраздельно. Тысячу лет, урожай за урожаем, люди продавали им хлеб, зараженный спорыньей, а потом и чистый «йут»… Сейчас последние айлльу бродят в лесах, города их заброшены, культура умерла. Еще через тысячу лет от них останутся только страшные сказки.

…Беседа длилась, перейдя на иные темы, время от времени по залу прокатывались волны смеха; прихватив бокал, Рэндо вышел на воздух.

Стемнело, и звезды зажглись в небе. Вдоль широкой, разбитой копытами сотен лошадей дороги, как путник, проносился ветер. Просторная галерея, опоясывавшая дом вельможи, была пуста: даже те, кто не любил шума и дыма, прошли внутрь, чтобы послушать Эрдрейари.

Рэндо думал о городах айлльу, спорынье и уходящих эпохах.

Совсем недавно на Хетендеране достроили первый арсеитский храм. Это была копия одного из храмов Кестис Неггела, и как в столице империи храм высился над рекой, так и здесь поднялся он невдалеке от берега. Река звалась Ллаю-Элеке — Смешливая Девушка…

Туземцы к храму не приходили. Ирмерит говорила, что так и должно быть. Религиозное наставничество священниц распространялось лишь на уаррские войска, о местных жителях им должно было только проявлять заботу, не заводя речи о вере.

— Арсеитство — не та вера, которую следует насаждать, — ответила Ирмерит на вопрос Рэндо. — Она предназначена для сильных. Слабый может упасть под ее грузом. Вы мирянин, Рэндо, для вас арсеитство начинается с Пророчества. Но основой его остается «айин», счастье обреченных… По этой земле только что прокатилась война. Здесь слишком много грубого земного отчаяния, чтобы учить отчаянию небесному.

— Государь распорядился принять острова в Уарру, — заметил Рэндо, отнюдь не желая возразить ей.

— Мы лечим и немного учим, — Ирмерит улыбнулась. — Пока что этого вполне достаточно.

На сем высокий предмет беседы сменился земным и практическим: мысли майора Хараи занимало исполнение того же приказа государя, подкрепленного и распоряжениями командующего. Солдатам и офицерам предписывалось с большим недоверием относиться к горожанам, в каждом вельможе видеть скрытого врага и заговорщика, но о землепашцах заботиться всяким возможным образом. «Бунтующий город можно сжечь, — говорил фельдмаршал. — Мятежного князя — казнить. Но если взбунтуется пахарь, земля станет гореть под нашими ногами. Нам останется либо лечь в нее — либо уйти с островов».

Но весьма трудно было убедить селян, что пришельцы из-за моря, завоеватели, огромные ростом, владеющие высшими магиями, намерены всячески способствовать их процветанию. Многие уаррские дворяне действительно пренебрегали высочайшим велением, довольствуясь тем, что сами не грабили туземцев и не позволяли этого делать солдатам.

Несколько раз проехав по окрестным селам, майор Хараи обратился за помощью к священницам.

— Я мужчина и враг, — сказал он Ирмерит. — Они меня не слушают и мне не верят, Ирме. Пытаются откупиться, точно я чего-то от них хочу. Я даже не заговариваю о защите — они будут кланяться и благодарить, но в душе меня осмеют. Думаю, женщине они поверят скорее.

— Я постараюсь заслужить их доверие.

— Не вздумайте ехать одна! — торопливо воскликнул Рэндо, заранее испугавшись. — Я с Солнцеликим буду вашей охраной. Но я стану только молчать и маячить за вашей спиной, как верный слуга.

Ирмерит засмеялась.

— Хорошо, — сказала она, — так и сделаем.

Вскоре они, вместе с присоединившейся Элневой, приступили к исполнению задуманного. Они здраво оценивали положение вещей: были готовы к недоверию, к первоначальному неуспеху и долгим трудам. Но случай изменил все.

Рэндо проснулся от шума и конского топота. За дверями ворочался денщик, сонным голосом проклиная землю и небеса, слуги хозяина дома метались по коридорам и галереям. Еще не зная, в чем дело, Хараи поторопился натянуть одежду, быстро ополоснул лицо и выбежал во двор, едва не сшибив перепуганных женщин, которые торопились ему навстречу.

Ирмерит и Элнева были почти не в себе от ужаса и изнеможения. Непривычные к верховой езде, они больше часа скакали во весь опор, по плохой дороге, во тьме, и теперь еле держались на ногах. В какой-то миг Рэндо пришлось подхватить обеих, чтобы удержать от падения.

— Рэндо! — выдохнула Ирмерит, цепляясь за него, — Рэндо, умоляю, скорее…

— Что случилось?

— Это ужасно, — бормотала Ирмерит, ломая руки, — что же теперь будет…

— Что случилось?!

— Солдаты. Они… поднялись и жгут Ллан!

— Что?! Камараи, седлай! Дамы, оставайтесь здесь, отдохните…

— Нет! — в один голос воскликнули священницы.

— Вы выдержите скачку? — только спросил Рэндо.

Элнева закрыла глаза, Ирмерит кивнула. Хараи обернулся и рявкнул денщику:

— Камараи, трех лошадей!

— Да где ж я, барин…

— Бери хозяйских, дурак!

…Часть ответов Хараи получил, пока седлали лошадей, часть — уже в пути. Он решился пожертвовать конями и начертил над ними заклинания, вынуждавшие породистых резвых скакунов бежать быстрее, чем они могли… Рэндо обрек бедных животных на гибель, но то, что происходило в Ллане, было важнее.

Кто-то — возможно, кто-то из слуг местного помещика — успел достаточно хорошо выучить уаррский, чтобы понять, о чем рассказывал на пиру Эрдрейари. Староста Ллана принял рассказ близко к сердцу и решил тоже обратиться к уаррцам за помощью…

Рэндо выругался сквозь зубы. О, если бы в нужный момент рядом оказались они с Ирмерит! Увы, заморские великаны до сих пор для туземцев были все на одно лицо. Староста пал ниц перед первым встреченным офицером. Им оказался молоденький князь Рейи, который тоже слышал рассказ фельдмаршала. Просьба туземца ему бесконечно польстила. Зачистку леса от злых духов лейтенант решил организовать самостоятельно, а вышестоящим доложить только об ее успехе. Он собрал приятелей, которые владели боевой магией или имели могучие фамильные мечи, и с ними отправился в лес.

Вечером юного князя нашли на опушке. Он был мертв.

Его товарищей постигла та же участь, с той лишь разницей, что лесной айлльу не счел нужным сохранять их тела в целости. Несколько часов потребовалось, чтобы собрать их из разбросанных в чаще кровавых кусков…

— Некроманты? — коротко спросил Рэндо, когда Ирмерит умолкла.

— Никто не успел даже приехать… Солдаты, Рэндо, солдаты, которые стоят в Ллане, все из княжества Рейи! Они очень преданы княжеской семье. Они пришли в неистовство.

— Они решили, что селяне заодно с демоном, — сказала Элнева, пригибаясь к лошадиной холке. — Что они нарочно заманили князя в западню. И начали жечь поселок.

— Ясно, — ответил майор Хараи.

— Их пытались остановить, но это форменный бунт!

Рэндо молча пришпорил храпящего коня.

— Из настоящих магов поблизости были только вы, майор, — донесся в спину ему почти спокойный голос Элневы. — И в войсках нет человека, не слыхавшего о Солнцеликом… Поэтому мы с Ирме решили поспешить к вам.

— Я сделаю все, что в моих силах, княжна, — сказал Рэндо.

Пальцы его нащупали рукоять непробужденного меча.

«Надеюсь, что этого не потребуется», — безмолвно докончил он.

Во время боев ему дважды пришлось пробуждать Солнцеликий, и Рэндо совершенно не желал делать это снова. Слишком страшна была мощь меча. Рэндо не мог представить, в битве с каким существом, с какой армией применение Пятой магии будет оправданным и справедливым ответом.

Поселок горел.

Опередив священниц, Рэндо проскакал по светлой от пламени улице до колодца, возле которого возвышался двухэтажный дом старосты, и спешился. Освободившись от ноши, конь тотчас же испустил дух. Кони священниц удержались на ногах, но, судя по их виду, последние минуты их жизни истекали.

Огонь пожара освещал, но и слепил. Ночная тьма казалась плотной, непроницаемой для взгляда. Рэндо вслушался. Похоже, солдаты уже ушли из Ллана — трещало дерево, вопил и блеял запертый, гибнущий скот, но людских криков слышно не было. «Но не могли же перебить всех жителей! — с отчаянной надеждой сказал себе Рэндо. — Солдаты, должно быть, ушли убивать демона. Где же местные?..»

— Рэндо! — задыхаясь, выговорила Ирмерит; позади нее грузно рухнула наземь мертвая лошадь. — Они все ушли к храму… к своему храму… это дальше… скорее, умоляю…

Майор Хараи покачал головой. Главная улица поселка была достаточной прямой и широкой, чтобы видеть: поджигали Ллан мастера этого злого дела, с четырех концов, и огонь охватил его весь. Кроме того, оставалось неясным, куда ушли обезумевшие солдаты, а это волновало Рэндо, пожалуй, больше, чем все остальное. Если лесной айлльу достаточно могуч, чтобы расправиться с полудюжиной офицеров, полсотни солдат для него — что для волка овечье стадо.

— Рэндо, — прошептала Ирмерит. — Что вы…

— На правой руке боевая магия, на левой — высокая, — вслух повторил майор школьное правило.

Левая рука его оставалась немой. Здесь и сейчас достаточно было простейшего заклинания из арсенала Третьей магии — «смерти огня».

Пожар не потух — он точно исчез. Пламя прекратилось мгновенно и полностью, не было ни искры, ничего не осталось тлеть. Тьма обвалилась, как тяжкий полог. Священницы ахнули в один голос.

— Вы позвали на помощь боевого мага, дамы, — сказал Рэндо, шагая по темной, как колодец, улице. Он щелкнул пальцами: над правой рукой засиял шар чистого света. — Идемте же.

До храма было ближе, чем казалось: всего несколько десятков шагов. Рэндо сознавал, что в глазах сгрудившихся у священной хижины туземцев выглядит высшим существом: это вполне годилось для его плана. Ирмерит и Элнева, в белых священнических облачениях, следовали за ним, как спутницы бога.

Туземцы попадали перед ними наземь.

Они набились в свой храм, как сельди в бочку; многим места не хватило, и они жались к стенам снаружи. Каким-то чудом деревянная лачуга не загорелась. Возможно, жрец и сам владел Третьей магией, пусть не мог сравниться с уаррским магом…

Жрец, облаченный в цветные одежды, выполз навстречу на четвереньках. Он что-то бормотал. Селяне шепотом повторяли за ним отдельные фразы, их голоса сливались в приглушенный гул.

— Что он говорит? — вполголоса спросил Рэндо.

— Плачет, — ответила подошедшая Ирмерит. — Сначала староста прогневил духов, когда попросил уаррцев о помощи, потом уаррские солдаты привели их в ярость… а теперь, теперь, Рэндо, когда вы уничтожили пожар, вместе с ним потух и священный огонь в этом храме.

— Огонь?

— Священный огонь, оборонявший от демонов, — сказал Элнева. — Его больше нет. Теперь демоны придут из леса и убьют всех.

Майор Хараи помолчал.

— Вы сможете перевести мои слова? — спросил он, вызывая на правой руке «белую молнию».

— Конечно.

— Переведите. Скажите почтенным селянам, что им больше не нужен священный огонь. Их защищаю я.

— Рэндо!.. — почти вскрикнула Ирмерит.

— Нет, не так, — спокойно поправился тот, — их защищаем мы: я, госпожа Ирмерит и госпожа Элнева.

Княжна заговорила прежде растерявшейся подруги. Ирмерит постаралась овладеть собой, но не произнесла ни звука: только скрестила руки на груди и выпрямилась, нарочито придавая своей осанке величественность.

Как только Элнева умолкла, а огромные глаза туземцев стали еще больше от потрясения, с руки Хараи сорвалось боевое заклинание. «Белая молния» унеслась в небеса, на миг озарив окрестности — безмолвный полусгоревший поселок, поля за ним, грозный лес, исполненный тайны.

«Я знаю, что должен был сказать «вас защищает государь Аргитаи и Церковь Арсет», — говорил он потом Ирмерит. — Но государь далеко, и он страшен — кто, как не он двинул войска на их князей, ввергнув землю в огонь войны? А что такое Церковь и кто такая Арсет, этим людям предстоит объяснять еще много десятков лет. Сейчас для них это пустые слова. Но нас с вами они видели воочию. Мне оставалось самое простое — доказать, что я действительно способен их защитить».

«Самое простое? — повторила за ним Ирмерит. — Ах, Рэндо, почему вы не сказали этого тогда! Я сердита на вас».

…Тогда, во мраке, озаряемом лишь его собственными заклинаниями, перед несчастными жителями Ллана, распластавшимися на земле, Рэндо не мог пускаться в объяснения. Всемогущие боги не утешают своих прекрасных спутниц, потому что спутницам богов нечего бояться.

— Останьтесь с ними, — попросил Рэндо священниц, подбородком указывая на дрожащих селян. — Их нужно утешить и успокоить. Я пойду в лес.

— Они говорят, что солдаты ушли к лесному духу, — сказала Элнева, успевшая что-то спросить у старосты.

— Надеюсь, я успею их выручить…

— Рэндо! — отчаянно выдохнула Ирмерит. — Умоляю, будьте осторожны! Он убил пятерых офицеров!

Майор Хараи только кивнул, положив руку на эфес Солнцеликого.

Элнева промолчала; лишь чуть затрепетали бледные ноздри и расширились узкие глаза северянки. Ее взгляд был как черная сталь.

…Девушки долго смотрели вслед офицеру, ускакавшему на малорослой местной лошади. Потом, оставив селян, они рука об руку вышли к околице, и смотрели на лес, в котором человек и айлльу охотились друг на друга.

В глазах Ирмерит была мучительная тревога. В глазах Элневы — темная жажда.

Добравшись до опушки, Рэндо отпустил лошадь. Умное животное немедля унеслось назад, прочь от леса; конь почуял не то пролитую кровь, не то запах разъяренного айлльу. Рэндо не обладал острым физическим чутьем, но как всякий маг, умел чувствовать ауры. Демон был совсем рядом. Использовав Вторую магию, чтобы ощущать яснее, майор Хараи углубился в лес.

Почти сразу ему стало ясно, что айлльу почуял его приближение намного раньше. Возможно, еще от поселка. Рэндо не знал, сколько солдат ушло на охоту, но не менее двух десятков их были сейчас живы, не менее дюжины — мертвы. Находились они довольно далеко и не перемещались. Точнее майор ничего сказать не мог, строить же предположения не было нужды. Противника, которого он искал, отделяла от него сотня шагов.

Рэндо никогда прежде не имел дел с древними хозяевами островов. Аура айлльу напомнила ему ауру животного, крупного хищника наподобие тигра или дракона; еще в ней было что-то от огромной грозовой тучи, исполненной молний. Хараи пришлось напомнить себе, что айлльу разумны — разумны не менее, а то и более, чем люди. Лесной бог не был зверем, поведением которого руководят инстинкты. Он мыслил; мысли его оставались скрытыми от уаррца.

Но одного айлльу, без сомнения, не знал — не знал, насколько велика разница между обычным офицером, владеющим магией, и офицером инженерно-магических войск. Для майора Хараи в этой отчаянной с виду экспедиции не было никакой опасности. Рэндо даже не сосредотачивался на охоте. Он мысленно обругал погибшего князя за неосторожность, которую сейчас проявлял сам. Лейтенант Рейи был глуп. Он не умел отделить власть от силы, мощь уаррских войск от личных возможностей. На Тиккайнае, несомненно, ловить айлльу отправились настоящие маги, а не юнцы, вызубрившие сотню боевых заклинаний… Айлльу и сами владели тремя низшими магиями, много лучше, чем маги островов, и, как Рэндо подозревал, лучше, чем уаррцы. Но майор Хараи свободно чувствовал себя в Четвертой, а фамильный его меч хранил мощь Пятой.

Айлльу почуял его спокойствие и самонадеянность.

Над головой Рэндо хрустнули ветви огромного дерева.

Майор рванулся вперед, показывая айлльу спину; тот не преминул воспользоваться открывшейся ему возможностью, и мощное заклятие Третьей, которое Рэндо опознал как «солнечный луч», ударило в его защитное поле.

Хараи развернулся. Поле искрило, словно бы заключая его в ореол злого света. Две «белые молнии» и «огненный шершень» прогрохотали, ослепительно сверкая во мраке. Кусты вокруг загорелись, от влажной земли пошел пар. Глянув вверх, Рэндо послал с правой руки фонтан пламени, превратив ближние кроны в факелы.

Он хотел, чтобы айлльу спрыгнул на землю.

Айлльу метался вокруг него, точно волк-загонщик. Рэндо не слышал его и не видел, ориентируясь лишь на восприятие ауры. Огонь лесного духа пугал мало, он не чурался даже горящих ветвей. Рэндо подумал, что выманить демона угрозами не получится. «Что же, — сказал он себе. — Поступим как князь Рейи».

И выхватил из ножен Солнцеликий.

Он не собирался пробуждать клинок. Ожив, Солнцеликий мог пожрать целую армию демонов, и не явил бы этим даже сотой части своей мощи. Но лезвие меча лязгнуло и сверкнуло, демон различил на нем какие-то заклятия. Майор Хараи рассчитывал, что он воспримет это как вызов на открытый поединок — поединок, в котором человек доселе ни разу его не побеждал.

И айлльу вышел.

Он мелькнул, словно тень, и встал прямо посреди костра, в который превратилась поляна. Вздыбленная рыжая грива была полна искр. Между раздвинувшихся в хищной усмешке губ виднелись удлиненные клыки — но на этом сходство с животным заканчивалось.

Одетый как знатный воин, в легком доспехе и драгоценностях, демон был совершенно человекоподобен.

Майор Хараи на миг замешкался от изумления.

Айлльу рассмеялся ему в лицо — так, как, должно быть, смеялся над князем Рейи; его собственный меч покинул ножны, на левой руке загорелся и заплясал свет. Демон был уверен, что растерянность человека вызвана страхом и благоговением перед ним, и пока тот медлил, айлльу медлил сам, наслаждаясь властью, предвкушая убийство.

Когда он, наконец, рванулся вперед, Рэндо отпустил с левой руки заклинание, которое все это время писал.

Эта схема, сплетавшая в себе элементы Второй и Четвертой, не имела названия; она была создана здесь и сейчас, и тот, кто владел лишь боевой магией, не мог от нее защититься.

Солнцеликий вернулся в ножны.

Айлльу стоял перед Хараи, неподвижный, как статуя.

Рэндо не собирался убивать его мгновенно: заклятие только сковывало движения и замедляло реакцию. Но оно сработало на полную мощь.

Убрав пламя и заставив уцелевшую листву светиться, в бледном голубоватом ее сиянии уаррец подошел к айлльу.

— Пятеро офицеров, — сказал он, задумчиво созерцая своего пленника, — дюжина солдат… или больше? И сколько местных селян, прежде чем они начали молиться тебе?

Айлльу не мог его понимать, но смутно догадывался о смысле слов; Рэндо прочел это в его глазах.

— Дивное, дикое ты создание, — сказал майор с усмешкой. — Теперь ты мой. Что мне сделать с тобой?

Серебристые глаза айлльу странно пульсировали; приглядевшись, Рэндо понял, что зрачки его ритмично сужаются и расширяются, словно живут собственной жизнью. Магии, впрочем, в этом не было.

…Казалось, нечего и думать: нужно либо убить демона, либо увести с собой связанным и отдать в руки ожесточенных рейичан — то есть убить более мучительным способом.

Поразмыслив, майор Хараи решил, что ни того, ни другого делать не собирается.

Странно было чувствовать животную ауру демона и видеть его вполне человеческий облик. Что это за существо? Отвечает ли оно за свои действия? Несомненно, оно способно мыслить и чувствовать, но как соотносятся друг с другом эти способности?.. Рэндо спокойно казнил бы жестокого убийцу-человека, так же спокойно убил тигра-людоеда, но перед айлльу стоял в нерешительности.

Объяснение показалось ему тогда вполне подходящим, и оно не было совершенно ложным; уаррский маг действительно был потрясен, впервые повстречав лицом к лицу легендарное древнее создание.

Но в действительно руку его остановило другое.

Айлльу был очень красив.

Насильно успокоенный заклятием, беспомощный и беззащитный, теперь он почти не отличался от человека… Лицо айлльу было слегка асимметричным. Подойдя ближе и рассмотрев пристальней, Рэндо понял, что по правой стороне его ото лба к подбородку айлльу идут старые, давно зажившие шрамы. Они выглядели совсем не так, как шрамы у людей, и не портили точеного лица, но, несомненно, когда-то демон был тяжело ранен.

Рэндо захотелось оставить ему жизнь.

Он помедлил немного, потом спросил на местном диалекте:

— Как тебя зовут?

Потребовалось время, чтобы вопрос достиг сознания айлльу, скованного заклятием. Зрачки серебряных глаз чуть сдвинулись, губы шевельнулись:

— …тайс-с…

— Тайс, — кивнул Рэндо. — Уходи отсюда. Уходи далеко. Далеко от людей. Еще раз — и ты мертв.

Он хотел бы сказать больше и яснее, но не успел так хорошо выучить языка. Оставалось только делом выяснить, способен ли айлльу усвоить урок. «Если он окажется совсем диким, — подумал Рэндо, почувствовав при этом глухую печаль, — я убью его сейчас». Мысль была неприятна и казалась кощунственной, точно мысль о необходимости уничтожить прекрасное произведение искусства, но иначе Рэндо поступить не мог. Одно дело — отпустить дикое, но разумное существо, и совсем другое — дать волю неукротимому человекоубийце.

Стоя вплотную к айлльу, майор щелкнул пальцами, снимая заклятие.

Айлльу вздрогнул.

Смутные и приглушенные чувства его вновь обрели остроту; красивое лицо исказилось от страха и растерянности. Какое-то время Тайс стоял неподвижно и смотрел Рэндо в глаза, от недоумения по-детски приоткрыв губы и часто моргая.

Тогда уаррец поднял руку и провел ладонью по жесткой, как проволока, рыжей гриве.

Это словно отрезвило айлльу; дернувшись, он отпрянул, быстро оглядел окрестные деревья, принюхался; но, прежде чем скрыться, Тайс все же взглянул на человека еще раз и коротко поклонился ему, дав понять, что его слова были услышаны.

Майор Хараи удовлетворенно вздохнул и улыбнулся.

Он оказался прав.

Когда Рэндо докладывал о произошедшем, то скрыл правду за формулировкой «демона в лесу больше нет». Отсутствие трупа айлльу никого не удивило — о Солнцеликом и его силе слышали все. Удивляться можно было разве тому, что майор в погоне за демоном не уничтожил заодно половину леса; решив, что он в превосходной степени овладел возможностями фамильного меча, командование осталось весьма довольно его действиями.

Жители Ллана успели разнести слухи по всем окрестным деревням, и несколько месяцев уаррским офицерам — тем, что были повыше ростом — то и дело приходилось отвечать на вопрос «не ты ли, добрый господин, Высокий Харай?» Рэндо стал одновременно героем и объектом для шуток, над которыми сам охотно смеялся.

Князь Нийяри, однако, расценивал случившееся иначе. Генерал-лейтенант заметил, как изменилось отношение к уаррцам. После того, как жителям Ллана возместили урон, который они понесли от действий уаррских солдат, прославления «могучих господ из-за моря» стали еще громче. Путь к тому, чтобы новая провинция вошла в состав империи не только на бумаге, но и на деле, значительно сократился.

Вскоре Хараи представили к повышению. Маи вслух и в шутку завидовал, подкалывая Рэндо за то, что тот обошел Ундори в чине.

Через две недели Рэндо получил первое письмо, подписанное кличкой «Моль».

Отсутствие настоящего имени, предмет письма и в особенности интонации госпожи Моли складывались в картину настолько странную, что Хараи встревожился. Начиналось письмо весьма легкомысленно: корреспондентка изящно льстила, уверяя адресата, что слава о его благородных подвигах распространилась шире, чем сам он, как она уверена, подозревает, просила не удивляться тому, что не называет своего настоящего имени, объясняя это просто тем, что «на то есть причины». Потом дама просила: «Расскажите мне о нравах и обычаях островитян, господин Хараи; предмет этот мне весьма любопытен, а те сведения, которые я могу получить обычным путем, весьма скудны и, как мне думается, искажены. Я знаю, что вы успели изучить туземцев во время своих поездок с полковыми священницами. Не утаивайте ничего. Я никак не ограничиваю вас в темах описаний, мне интересно все, чем жители архипелага отличаются от нас, жителей континента. Прошу вас также не слишком распространяться о нашей переписке, хотя секретной она, конечно, никоим образом не является». К концу письма тон госпожи Моли совершенно утратил легкомысленность, став почти приказным. В качестве обратного адреса была указана квартира в одном из доходных домов Кестис Неггела.

Рэндо решил навести справки.

Узнал он весьма немного — по сути, одни только слухи. Говорили, что госпожа Моль — высокопоставленная государственная дама, служащая, по всей видимости, в императорской канцелярии; разным лицам порой приходят от нее письма с требованиями отчета или некоторых сведений. О том же, кто скрывается под этой кличкой, можно было только догадываться. Назывались имена Старшей Сестры Мавы, Эррет, некоторых княгинь, занимавших высокие посты. Сходились все в одном: влияние госпожи Моли огромно.

Тщательно взвешивая каждое слово, Рэндо написал ответ, рассказав о верованиях и обычаях туземцев, которые изучил, сопровождая Ирмерит и Элневу.

Но второе письмо госпожи Моли пришло спустя долгие годы.

* * *

Океан зимы выдыхает холод и сырость.

В Метеали снова туманы и мокрый снег.

Клонит в сон, но опасно спать на краю мира.

С него можно упасть во сне.

Как только фельдмаршал Эрдрейари отплыл в Экемен, Метеаль, столица архипелага, взбунтовалась.

Первый наместник островов, цесаревич Неи, был убит. По истечении суток после того, как мятежники захватили дворец Царя-Солнце, на Яннии и Тиккайнае не осталось ни одного живого уаррца.

Охваченный невероятным гневом, Эрдрейари пронесся по островам как смертоносный вихрь, завоевывая их вторично. На этот раз в бой шли Особые корпуса — поднятые магами мертвецы, не знавшие ни страха, ни жалости. Новые распоряжения командования страшно отличались от прежних: кары за малейшее неповиновение назначались жесточайшие, слово «помилование» было забыто, казнили за родственные связи, за сказанные когда-то слова, за независимый вид. Тюрьмы переполнились, на рудниках не было недостатка в каторжанах. После второго взятия Метеали поэт и воин Эрдрейари получил прозвище Вешатель. Массовые казни ужаснули даже императора Аргитаи, который потерял сына…

В это время пути Рэндо и Маи разошлись.

Ундори, до странности довольный и взбудораженно-веселый, умчался воевать, добывать себе ордена и чины; до Рэндо потом доходили слухи о невероятных зверствах, которые он чинил вместе со своим отрядом, но Рэндо предпочитал им не верить, списывая на людскую склонность преувеличивать. Сам Эрдрейари приказал: «не щадить», — так чему удивляться?

Хараи также подал прошение о переводе из тыла в действующие части — но получил отказ. Хетендерана оказалась самым мирным из островов; мятеж почти не затронул ее, только в Ниттае начались волнения, которые уаррцы подавили быстро и успешно. Генерал-лейтенант Нийяри нашел, что за послушание селян следует благодарить недавний случай с айлльу и добрую славу, которую офицер Хараи снискал уаррцам.

— Полковник, — сказал он, вызвав Хараи к себе. — Вы сами-то понимаете, что вы уже легенда? Сидите здесь, покой Хетендераны дорогого стоит в теперешние времена. Да, совсем забыл. Я решил назначить вас военным комендантом Ниттая.

Лицо у Рэндо при этих словах сделалось такое, что князь усмехнулся.

— Приступайте к исполнению своих обязанностей, — сказал он. — Если вас не убьют — будете генералом и губернатором.

Вступая в должность, Рэндо сознавал, что неожиданным возвышением обязан все тому же случаю в Ллане; сознавал он и то, что жители Хетендераны, невероятно преувеличивая его могущество, считают его высшим существом наподобие айлльу. Но о самих айлльу он и думать забыл; у военного коменданта большого города в стране, склонной к мятежу, хлопот в избытке.

Один раз только он вспомнил рыжеволосого демона, которого отпустил живым в лесу под Лланом, — когда, знакомясь с новыми распоряжениями командования, увидел приказ «О местных верованиях».

«Высочайшее дозволение жителям подвластных земель исповедовать веру, какую они желают, остается в силе, — говорилось в нем. — Однако исследователи сообщают, что во многих отдаленных областях практикуются ритуалы, включающие истязания людей и даже человекоубийство во имя веры, как в виде жертвоприношений, так и в виде непримиримой вражды с приверженцами других культов. Подобные суеверия должны быть абсолютно искоренены, при необходимости — насильственно. Отдельно следует сказать о культе живых богов, то есть существ, называемых айлльу. Мирные формы данных культов допускаются. Айлльу же как таковые, по многочисленным свидетельствам, представляют значительную опасность. Рекомендуется совершенно очистить от них населенные области».

Отложив письмо, комендант покачал головой. «Пускай туземцы молятся лесным духам, — перевел он про себя. — Но самих духов следует уничтожить».

Вечером он рассказал об этом Ллиаллау, и маленький вельможа встревожился.

— Я сам айлльу! — сказал он грустно, обхватив себя руками за плечи. — Пусть на весьма небольшую часть. Но мать моей матери — айлльу наполовину… Ужели по этому приказу следует очистить Ниттай от госпожи Коэке, которая никому не сделала никакого зла?

— Нет, — сказал Рэндо, притягивая его к себе; ниттаец спрятал лицо на его груди. — Я не допущу слепого исполнения этого приказа. Полагаю, тот, кто его составил, не знал даже, что айлльу и люди могут вступать в браки… Пожалуй, мне стоит написать несколько писем.

— Ты так добр, Рэндо… — прошептал Ллау, запрокидывая лицо. Он не доставал головой до плеча Рэндо, и даже встав на цыпочки, не мог дотянуться к его губам. Улыбнувшись, уаррец поцеловал его, и сказал:

— Я не добрый, Ллау. Я разумный.

— Это намного лучше, — лукаво ответил вельможа.

Ллиаллау не догадывался, что произойдет всего пару месяцев спустя; обладай он даром предвидения, вероятно, куда осторожней вымаливал бы у полковника Хараи милости к айлльу. Утром, поднявшись с его ложа, уаррский великан действительно написал и отправил полдесятка писем. Одно из них было адресовано госпоже Моли; хотя она не ответила на предыдущее письмо, Рэндо счел, что нужно использовать все каналы влияния. Он рассказал госпоже Моли об айлльу — об их облике и повадках, о легендах, связанных с ними, и о полукровках, которые нередко встречались на островах.

Неизвестно, которое из писем возымело действие, но вскорости пришел новый циркуляр, уточнявший отношение Кестис Неггела к «созданиям, называемым айлльу». Теперь тем из них, что желали и были способны ладить с людьми, дозволялось жить — не обладая, однако, человеческими правами и свободами; фактически, айлльу рассматривались как редкие животные, на которых не стоит охотиться, но, на взгляд Рэндо, этого было вполне достаточно.

Через несколько дней полковника Хараи оторвал от работы ужасный шум, поднятый слугами Киная. Вышколенные эти слуги никогда прежде не позволяли себе ничего подобного, и Рэндо даже не рассердился, решив, что произошло нечто и впрямь из ряда вон выходящее.

Так оно и было.

Выйдя во двор и отодвинув в сторону мертвенно-бледного, немого от потрясения Ллиаллау, Рэндо увидел перед воротами дома своего старого знакомца — рыжеволосого айлльу по имени Тайс.

Неведомо, как он узнал, где искать своего победителя; неведомо, как прошел через принадлежащую уаррцам страну. Впрочем, вряд ли последнее стало для него сложным или опасным предприятием: островитяне не читали циркуляров Министерства колоний и не знали, что их древние боги сброшены наземь. Однако языком континента айлльу владел недурно. Вероятно, успел столкнуться с уаррцами вторично… «Ему весьма повезло, — подумал Рэндо. — Или он весьма умно повел себя и потому уцелел. Но явиться в Ниттай, где полно уаррских войск!.. что за отчаянное существо». Тайс нравился ему. Воспоминания об охоте и победе тешили честолюбие, а облик айлльу был приятен глазам.

— Харай Рэннодау, — сказал Тайс и улыбнулся. — Я нашел тебя.

— Я сказал тебе уйти подальше от людей, — нахмурясь, заметил полковник.

— Я так сделал. Но люди пришли туда.

— Это случается, — кивнул Рэндо, пряча улыбку. Айлльу смотрел ему прямо в глаза, почти с вызовом; и чем дальше, тем больше Рэндо подозревал, что вызов этот имеет особую природу, сродни природе той суровой властности, с которой смотрел на айлльу сам он, могущественный господин Ниттая.

Тайс улыбнулся. Переступил с ноги на ногу, упер руку в бедро, тряхнул рыжей гривой.

— Господин Харай Рэннодау, — сказал айлльу медлительно, почти лениво. — Однажды я узнал твою милость. Теперь я прошу позволения служить тебе.

И на глазах у дрожащих ниттайцев бог склонился перед уаррцем в земном поклоне.

Господин Кинай за спиной Рэндо издал едва слышный обреченный стон.

Челядинцы Ллиаллау еще долго не могли решить, кто в ниттайском доме Кинаев наиболее грозен и могуществен: то ли комендант Хараи, то ли его приближенный бог. Впрочем, уже строился собственный дом коменданта; через некоторое время Хараи перебрался туда.

В ту пору Рэндо не был столь искушен, чтобы понять, какие интриги плетутся за его спиной. Он и впоследствии частенько лишь задним числом разгадывал паутину замыслов островитян. Поразмыслив, полковник Хараи сказал себе: «Интриги — часть души этой дивной страны. Бороться с ними невозможно и не нужно». Он решил утвердить безусловную доминанту силы: чтобы интриги велись только за благосклонность правителя и за место в его окружении.

Как показало время, это было верным решением. Но еще до того, как Рэндо пришел к нему, два уроженца островов начали безмолвную битву за его благосклонность, закончившуюся полной победой одного из них.

Увидев, в какое отчаяние впал господин Кинай, когда комендант признал себя господином пришлеца-айлльу, Рэндо приписал это одному лишь страху, который Ллиаллау питал перед чистокровными демонами. Но в действительности медноволосый вельможа и рыжекудрый бог насквозь видели простодушного уаррца, и в споре, которые они за него вели, у самого Рэндо не оставалось даже права выбора.

Направляясь к воротам дома Кинаев, Тайс прекрасно знал, что Ллиаллау, демон на одну восьмую, — официальный наложник полковника Хараи (надо сказать, что об официальности этого статуса полковник не догадывался). Знал айлльу и то, какое действие оказывает на людей близость носителей демонической крови. Единственного прикосновения Рэндо в лесу под Лланом хватило ему, чтобы понять: этого могущественного человека несложно взять в руки. Когда на Хетендеране началось преследование лесных духов, Тайс немедля вспомнил о Высоком; известие, что Высокий успел стать господином Ниттая, как нельзя укрепило его в намерении отобрать у грязного Киная его место.

Самого Ллиаллау Тайс настолько запугал, что маленький вельможа предпочел совсем не показываться на глаза своему повелителю. Он не осмелился даже посетовать на то, что золотой и драгоценный Рэндо охладел к нему. Когда комендант счел, что пора «перестать злоупотреблять его гостеприимством», ниттаец остался в одиночестве, с разбитым сердцем — а также со всеми финансовыми льготами, которые получил от коменданта во дни милости.

Тайс пришел в объятия Рэндо так же непринужденно, как в его дом. Однажды вечером, когда Рэндо отдыхал в своем саду, перелистывая столичный литературный журнал, айлльу неслышным шагом подошел — и уселся у его ног.

— Высокий Харай, — сказал он с усмешкой.

— Что? — добродушно спросил Рэндо, любуясь им.

— Ты мне многим обязан.

Уаррец изумленно рассмеялся и отложил журнал.

— Вот как?

— Вспомни, с какой победы началось твое возвышение.

Рэндо продолжал смеяться; ему нравилось, что айлльу совершенно его не боится, а тонко рассчитанная прямота Тайса развлекала.

— Пожалуй, ты прав, — сказал комендант, отсмеявшись. — Хочешь чего-нибудь потребовать за такую ценную услугу?

— Нет.

— Нет? Тогда с чего ты решил… напомнить?

Тайс запрокинул голову, глядя на него снизу вверх; на губах айлльу играла усмешка, ленивая и вызывающая одновременно. Он прекрасно понимал, что делает, равно как понимал и то, что могучий пришелец из-за моря уже стал его добычей… Рэндо захотелось снова потрепать его по волосам, но он сдержался, ожидая ответа.

— Люди живут мало, но быстро, — сказал рыжий демон. — Когда они чего-то долго не понимают, становится обидно, что они впустую тратят дни своей жизни.

— Говори дальше, — насмешливо велел Рэндо.

— Зачем? — пожал плечами айлльу. — Ты уже понял. Ты мой, Высокий Харай, и тебе это нравится.

Уаррец улыбнулся, сощуриваясь. Тайс по-прежнему сидел у его ног, почти что откинув голову ему на колени, и не мог не замечать, как сильно Высокий Харай желает его сейчас. Ноздри айлльу чуть расширились — возбуждение он чувствовал и по запаху. Рэндо вплел, наконец, пальцы в его волосы, и Тайс сладко прикрыл глаза.

— Пожалуй, ты прав, — сказал уаррец.

Лениво, как сытый тигр, айлльу поднялся и перебрался к нему на руки.

В последовавшие за этим дни Рэндо часто вспоминал анекдот, рассказанный когда-то фельдмаршалом. Теперь он догадывался, что простодушных селянок в объятия демонов вела вовсе не развращенность. Малой долей подобной притягательности обладал и Ллиаллау, что в свое время облегчило маленькому вельможе задачу соблазнения заморского великана, но Ллиаллау был на семь восьмых человек. Аура чистокровного демона действовала, как чистый наркотик. Наивные лесные туземки, вероятно, просто не в силах были бороться с таким искушением… Рэндо еще не знал тогда, что удовольствие, испытываемое от близости с айлльу, не имеет ничего общего с наркотиком, разрушающим тело, а производит действие скорее обратное, но в любом случае не желал впадать в зависимость. Воля его, крепкая как кремень, легко обуздывала влечение плоти. Тайс, вначале полагавший, что сможет подчинить уаррца и потом руководить им, чувствовал, что добыча уходит из его клыков всякий раз, когда наскучивает пленом, и тихо бесился от этого. Он прилагал все больше усилий, чтобы привязать Рэндо к себе, но, в конце концов, сам оказался в положении, какое предназначал человеку: искреннее влечение сердца совершенно возобладало в нем над честолюбием и корыстью. Рэндо хватало проницательности, чтобы понимать это — и ему приятно было это понимать. Отчасти стремления Тайса были удовлетворены; уаррец, получавший несказанное удовольствие от их борьбы, действительно привязался к айлльу.

До сих пор Рэндо имел дело только с жадной покорностью Ллиаллау; угодливость вельможи вовсе не отталкивала его, Хараи принимал нравы островов как они есть, не осуждая и не пытаясь переменить их. Но стоило почувствовать, что может быть иначе: не отдых в объятиях искушенного послушания, а вызов, соперничество и победа над сильным и опасным противником, — как сердце билось быстрее, а в крови загоралось пламя.

Рэндо не понимал одного. Умный, хитрый и бесстрашный Тайс так притягивал его потому, что в глубине сердца Хараи чувствовал: если бы судьба подарила ему любовь того, кого единственного Рэндо на самом деле любил, то союз с жестоким и гениальным северянином был бы подобен союзу с древним божеством островов…

В это время Ундори впервые услышал о Золотом городе.

* * *

Ярко сияют под солнцем далекие крыши; стройные башни вонзаются в небо. До самой линии снегов горы облачены в зеленые покрывала листвы, а выше ослепительно светит лед. Лазурный купол небес раскинулся над Золотым городом. Только горам и небу дозволено господствовать над великой столицей айлльу, что царственно раскинулась на восточном берегу Хетендераны и отсюда владычествует над архипелагом… Нет города, чтобы мог соперничать с нею в мощи, и нет города прекрасней ее.

Был на Тиккайнае Серебряный город, но осмелился противопоставить себя роду эле Хетендерана — и пал в ничтожество. Нет больше Серебряного города, нет больше рода эле Тиккайнай, а уцелевшие вельможи его разбрелись по лесам подобно грязным людям.

…Эти существа, люди, несколько столетий назад приплыли с континента в своих примитивных ладьях; тогда айлльу даже не обратили на них внимания, сочтя разновидностью животных, обладающей подобием разума — ведь только животные смертны. Теперь люди расплодились как мыши, но вреда от них нет. Наоборот, чрезвычайно забавно наблюдать, как они подражают айлльу: строят высокие дома, создают государства, воюют друг с другом. Порой люди предоставляют владыкам островов любопытные развлечения.

Давно нет известий из другой страны айлльу, той, что на юго-западе континента, за огромной горной страной Лациат. В Золотом городе сочли, что западные айлльу выродились и захирели. Восточные собратья и прежде презирали их, потому ничуть не были удивлены.

Век за веком жизнь становится скучнее… Свойство ли это бессмертного разума, или и в самом деле в мир пришла старость? Неведомо. Но когда окончилась война с Тиккайнаем, айлльу Золотого города стало совсем скучно. Теперь одни находят развлечение в йуте, другие будоражат засыпающие чувства иными способами.

…Ярко сияют позади золотые крыши, безмолвно поют свою песню вечные льды. Великолепная кавалькада спускается от Великих ворот в долину. Сверкают украшения всадников, кони их — белее горных снегов. Хлопают крылья ручных драконов; чешуя породистых тварей ярка, точно шкуры выложены драгоценными камнями.

Айарриу эле Хетендерана отправляется на охоту.

— Только посмотрите, мой принц, — говорит Киайену эле Йорои, высокородный друг господина Хетендераны. — Что за полет, что за стати! Сейчас Гранат добудет эту большую самку.

Айарриу смеется.

— Вот и нет! — говорит он азартно. — У самки яйца. Погляди, брюхо ее еще не втянулось, но уже пустое. Она будет драться, как бесовка.

— Гранат хорошо натаскан, — гордо отвечает Киайену.

— Хочешь спор?

— Готов спорить на что угодно!

Принц, призадумавшись, следит за тем, как любимый охотничий ящер Киайену описывает круги на почтительном удалении от огромной серой драконихи. Та следит за ним, в гневе открыв огромную пасть. Издалека трудно оценить ее размер, но, похоже, самка способна унести в гнездо лошадь вместе со всадником…

Киайену взволнованно привстает на стременах. Он одержимый охотник. Добыть такого огромного ящера — большая удача. Прическа царедворца растрепалась, во время погони он умудрился обронить где-то серьгу, но даже не заметил этого. Айарриу потешается над ним.

— Ты поставишь Эйнеллау на то, что Гранат добудет дракониху?

— Что? — Киайену озадаченно хмурится. — Моего любимого наложника? Принц, на что вам полукровка?

— Я люблю полукровок, они свежее, — с усмешкой отвечает Айарриу. — Так ты не поставишь Эйнеллау? Не хочешь рисковать?

— Ха! — возмущенно говорит Киайену. — Я ничем не рискую!

Точно подтверждая его слова, в блистающей вышине ярый Гранат бросается в бой: рев и рык драконов ударяется о землю и отдается эхом. Дикая самка поднимается выше и бьет Граната хвостом. Он успевает схватить хвост зубами и отрывает острый шип с его конца. Дракониха издает оглушительный крик боли, но она отнюдь не побеждена. Камнем падает она вниз и вот — перепонка на одном из крыльев Граната надорвана.

Ничья.

Киайену точно обезумел. Он горячит коня, приподнимается, запрокидывает голову. Зрачки его бешено пульсируют, в глазах лопаются сосуды, на виске и под ухом проступают голубоватые жилки.

— Не отступай! — кричит он. — Ах, глупая тварь! Убей! Убей ее, разорви горло!

Слуги науськивают дракона и разжигают в нем ярость, отправляя в небо слабые заклятия электрических разрядов. Гранат злобно ревет, дергая лапами, но снова кусать не спешит.

— Ах! — пренебрежительно говорит Айарриу. — Понимаю, отчего ты не хочешь спорить. Я уже выиграл…

— Нет!

Это звучит почти грубо. Принц хмурит бровь; улыбка на мгновение сходит с его лица. Но Киайену от азарта пьян, как от йута, он слабо понимает, что происходит, и вид его настолько забавляет Айарриу, что тот немедленно прощает своего друга и слугу.

— Нет, — хрипло повторяет Киайену. — Ставлю Эйнеллау, золотого моего, что Гранат добудет самку!

Айарриу довольно улыбается. Золотоволосый любимчик Киайену робок и скучен, совсем не во вкусе принца, но как забавно будет прирезать его на глазах у бывшего хозяина!..

— Что же поставить мне? — вслух думает принц.

Он совершенно уверен, что Киайену скажет «Инике». Инике-Яблочко, любимая наложница принца — из расы людей, в ней нет ни капли крови айлльу, и она ровно так же не нужна Киайену, как не нужен Айарриу невольник-полукровка. Дело в другом. Принц Золотого города считает себя непревзойденным магом. Он уверен: его сил достаточно, чтобы смертная не старела, оставаясь юной и свежей, пока он желает того. Уже тридцать лет он следит за Инике, отыскивая в ней намеки на увядание, и не находит. Пока что эта затея не надоела ему, но заново начинать опыт Айарриу совершенно не хочется. Отнять у него Инике — лучший способ ему досадить.

Но Киайену куда безумнее… или куда более дерзок, чем дозволяется царедворцам рода эле Хетендерана! Услышав его ответ, принц от потрясения так резко натягивает поводья, что жеребец кричит и поднимается на дыбы.

Эле Йорои говорит:

— Эн-Тайсу!

Глаза принца сужаются.

— Что? — роняет он.

— Если я выиграю, мой принц, вы отдадите мне пленника, заключенного в подземельях вашего дворца, — без тени страха повторяет Киайену. — Эн-Тайсу, последнего из рода эле Тиккайнай.

— Ты в своем уме? — цедит Айарриу; конь под ним храпит и бесится от боли, бока его в крови от шпор.

— Драгоценность за драгоценность, — отвечает Киайену, точно не видит гнева своего владыки. — Или спор не будет честным…

Но в это время судьба принимает собственное решение.

Из-за скал мчится к ярящемуся Гранату супруг серой самки — необычайно крупный угольно-черный дракон. Он почти в два раза больше ручного ящера. Края перепонок его крыльев изрезаны в многочисленных битвах. Самка жалобно ревет, разжигая в супруге гнев, и черный обрушивается на Граната подобно крылатой смерти. Миг — и шея охотничьего дракона ломается в его челюстях.

Почти сразу чье-то боевое заклинание бьет черному в грудь, но уже поздно. Мертвые ящеры падают наземь.

Киайену вскрикивает от жалости: Гранат был лучшим в его своре.

Айарриу издает злобный рык и снова вонзает шпоры в израненные конские бока.

— Не было спора, — бросает он безутешному Киайену и скачет к охотникам, издалека крича: — Кто бил без надобности? В колодки, на пятьдесят дней!

Он необычайно зол.

Развлечение испорчено, и у всех испорчено настроение. Но Айарриу не намерен прекращать охоту и возвращаться в Золотой город. Всем известно, что когда принца охватывает злоба, успокаивается он нескоро. Еще многим достанется кара, несообразная провинности… Айлльу отводят глаза. Единственный способ утихомирить Айарриу — большое кровопролитие, которое насытит его сердце зрелищем страданий и смерти.

Что делать? Устроить большую загонную охоту? Но что будет хорошо смотреться после схватки драконов? Теперь убийства быков и тигров покажутся работой мясника, а не охотника…

— Спустимся в долины, — предлагает Меарейю эле Таале, старший из егерей. — Пара дней скачки, и мы увидим большой город людей. Я слышал, они собираются воевать, и там много обученных бойцов.

Прочие качают головами в сомнении. Войны смертных бывают интересны, особенно если сталкиваются хорошие полководцы, но сами смертные так грязны…

— За последний век они неплохо освоили магию, — говорит Меарейю с видом искусителя. Айарриу морщится и натягивает повод, мучая коня.

— Люди пользуются магией? — любопытствует кто-то.

— Направо и налево.

— А город велик?

— Преизрядно. Говорят, они выставили несколько тысяч бойцов.

Лоб принца разглаживается. Он, наконец, отпускает поводья. Взбудораженный жеребец немедленно прядает в сторону и выхватывает из высокой травы зайца. Лошади айлльу — хищники; пока конь принца перекусывает, разбрызгивая кровь, сам принц, не мешая его трапезе, размышляет.

Подъезжает Киайену.

— О чем речь? — преспокойно спрашивает он.

— Едем в долины, — приказывает Айарриу. — Мы будем смотреть битву.

Меарейю, большой искусник по части устроения охот, берет дело в свои руки. Он велит оседлать самых крупных драконов и отправляет нескольких слуг вперед — разузнать побольше о предмете войны смертных и о том, кто командует войсками. Потом он будет развлекать принца рассказами.

Айарриу в таком состоянии, что не может ни спать, ни отдыхать. Эле Таале назвал срок в два дня, но коней на пару часов отпускают поохотиться, и после этого скачка продолжается всю ночь.

Меарейю не возражает. Вечером возвращаются оседланные драконы, и слуги говорят, что войска смертных уже готовятся к битве. Предмет войны не слишком любопытен, но все же лучше простой жадности до земель и богатств: старый правитель большого города некогда услал подальше своего сына от побочной жены, злого нравом и властолюбивого юношу. Тот, желая сесть на место отца если не по силе закона, то по закону силы, поднял мятеж. Он сам командует своим войском; армию же правителя ведет старый военачальник, весьма хитрый и искусный. Старик решил дать бой за пределами города. Зрелище обещает быть интересным.

Меарейю пересказывает это принцу, но тот отмалчивается. Лишь в конце, сузив глаза и оскалившись так, что клыки прихватывают нижнюю губу, Айарриу отзывается:

— Посмотрим…

Егерь понимает, что созерцанием дело не ограничится.

Он кланяется, отходит с понимающей улыбкой, и тихо велит отстать тем слугам, для кого причуда принца может быть опасна. Людей много тысяч, все они вооружены и обучены биться… лесные муравьи могут съесть тигра, если нападут в достаточном количестве.

Утром айлльу стоят на вершине холма, с которого открывается вид на поле битвы.

Смертные ждут, построившись друг против друга.

Меарейю ждет.

Айарриу ждет, с видом почти безразличным оглядывая чужие войска.

Неведомо, что подумали оба смертных военачальника, увидав нежданных свидетелей. Впрочем, не отступил ни один. Судя по настроению воинов, полководцы с обеих сторон догадались сказать то единственное, что возможно было сказать: «Боги смотрят на вас! Будьте отважны!»

Наконец, туча стрел подымается вдали над полем. Битва началась. Гремят боевые заклинания: люди и впрямь овладели магией, пусть для айлльу это и смотрится смешно — слишком малы силы… Но воины кричат, потрясая оружием, и устремляются в схватку.

Идут часы. Лобовое столкновение прекращается, вновь летят стрелы. Засадный отряд старого воеводы показывается из рощи в тот самый миг, когда Меарейю думает, что пора бы ему появиться. Но исход битвы по-прежнему неясен.

Айарриу ждет.

Солдаты мятежника хуже вооружены, хуже обучены, трусливы; и сам мятежник в полководческом искусстве куда как уступает старику. Но армия его, собранная из бандитов и швали, почти вдвое больше. Старому воеводе приходится нелегко.

И все же мало-помалу становится ясно: мятеж потерпел неудачу.

Центр прорван; хотя атака засадного отряда захлебнулась и не принесла старику большого преимущества, но левый фланг молодого военачальника уже не способен контратаковать. Сам мятежник бестолково мечется на правом. Ему пора бежать, если он хочет сохранить жизнь… но правый фланг держится, и смертный продолжает безнадежное сопротивление.

И, наконец, принц эле Хетендерана, оскалившись, приказывает:

— Вперед!

Меарейю смотрит, куда указывает рука Айарриу — и волосы его встают дыбом.

Но этого следовало ожидать.

Что может быть глупей и скучнее, чем добивать того, кто уже побежден? Тем более, если речь идет о смертных?

Меарейю понимает: Айарриу с самого начала замышлял переломить ход битвы. Если бы победил мятежник — кара богов ожидала бы его… но ныне боги протягивают ему руку помощи.

«Полагаю, смертные придумают об этом сказку», — думает Меарейю, устремляясь вниз с холма вслед за принцем.

Охотники айлльу проносятся по наступающим порядкам смертных, сметая их, точно ветер бумажные фигурки. Спасения от них нет. Так дикий черный дракон налетел на ручного Граната; но черный ящер встал на защиту своей семьи, айлльу же ведет простая насмешка…

Как и подозревал Меарейю, люди обратились против них. Немудрено: разгоряченные битвой, уже почуявшие вкус победы, они были достаточно смелы, чтобы поднять оружие на богов. Впрочем, эле Таале не позволил охотникам скакать толпой, налет был настоящей атакой, и ничего страшнее пары царапин айлльу не грозило.

Мятежник оказался вовсе не так глуп, как мнилось. Он быстро понял, что происходит. Отряды его немедля пошли в наступление на растоптанного богами противника; даже те, кто уже бежал, повернули обратно, увидев, как резко переменилось положение дел.

Через час все было кончено.

…Айарриу эле Хетендерана, всемогущий бог, едет между шатрами смертных. Конь его бел как облако, кожа его светлее чистого снега, и ни единого серебряного волоска не выбилось из прически, пока он уничтожал нечестивцев.

Прочие боги едут за ним; но их совокупный блеск не сравнится и с половиной его блеска.

Только стоны умирающих нарушают тишину. Не отличить пленника от пленителя, победителя от побежденного: все смертные, как один, распластались на земле и не смеют поднять глаз. Белый хищник под седлом Айарриу голоден от сводящего с ума запаха крови, зол от того, что господин не дает ему свободы. Он грызет удила. Чей-то череп трескается под ударом его копыта, но смертные по-прежнему лежат на брюхах и не шевелятся.

Наконец, единственный смертный поднимается, осмеливается встречать бога, всего лишь преклонив колени. Это мятежный сын правителя города — военачальник, которому принц-айлльу по своей прихоти даровал победу.

— Прекрасный господин, — говорит он хрипло, — благодарю тебя…

Он почти не тронут отвратительной старостью, тело его — сильное, доспехи — хорошей работы и ладно сидят на нем. Но, как это часто бывает у людей, он весьма грязен и неприятно пахнет. Ледяные глаза Айарриу сужаются. Человек падает ниц.

— Поднимись, — равнодушно приказывает божество.

Человек послушно встает.

— Не знаю, чем я заслужил такую милость, — говорит он. — Я всем обязан тебе, прекрасный господин. Вели! Я весь твой. Все, что в силах смертного, сделаю для тебя.

Принц размышляет.

Меньше всего им руководило желание оказывать смертному милость. Он замышлял посмеяться над грязными людьми. Происходящее действительно очень забавно. Но Айарриу не намерен останавливаться на этом. Ему нравится благоговение и страх, и совсем не нравится то, что его сочли милостивым божеством.

Он — божество гневное.

Айарриу посылает коня вперед. Теперь человек стоит у самого стремени. Он пригибает голову, но взгляд его прям и дерзок, почти как у Киайену… как у Эн-Тайсу.

— Так значит, ты мне благодарен? — без выражения спрашивает принц.

— Ты подарил мне победу, прекрасный господин, — твердо говорит мятежник. — Я бесконечно благодарен тебе.

Принц смотрит ему в глаза — и внезапно чувствует скуку. Человек перед ним не имеет никаких внутренних преград, которые было бы интересно сокрушить. Его невозможно унизить, даже приказав наесться лошадиного дерьма…

Айарриу без замаха бьет когтями в наглые глаза.

— Сейчас — тоже благодарен? — спрашивает он.

Человек не отвечает.

Он воет от боли, оседая наземь.

Остальные лежат как мертвые, не поднимая голов.

— Возвращаемся, — велит Айарриу, разворачивая коня. — Достаточно.

Всю обратную дорогу он молчит.

Кровь действительно успокоила его, но настроение у принца весьма дурное. Сначала Киайену разозлил его своей дерзостью, потом — смертный… Впору решить, что весь мир разом отказался подчиняться Айарриу эле Хетендеране. Вернувшись в Золотой город, он решает не навещать пока ни любимую матушку, ни драгоценную сестру: госпожа Интайль слишком чувствительна, Айелеке — слишком нежна, а принц понимает, что сейчас может нагрубить им.

Принц входит в свои покои и падает на постель.

Под золоченым потолком медленно разгораются магические огни. Во дворце тихо. Айарриу лежит с закрытыми глазами, растворяясь в этой тишине, и гонит от себя темные мысли. Наконец, он приказывает:

— Принести Нике-Нике и йут.

Невидимый слуга исчезает, отправившись исполнять веление.

Йут появляется раньше; слуги хорошо знают привычки принца. Большое блюдо сладко пахнущих, еще горячих хлебных палочек, начиненных чистейшим, умиротворяющим, нежным наркотиком… Айарриу вдыхает его влекущий запах, сознательно оттягивая тот миг, когда ощутит, наконец, чудесное действие йута. Минуту спустя он слышит шаги второго слуги; тот почти не таится, зная, что принц обрадуется его появлению. Это сам домоправитель эле Хетендерана. Он принес обнаженную наложницу, завернутую в бархатное покрывало.

Не открывая глаз, Айарриу наслаждается ее запахом. Смешение ароматов тела Инике, ее притираний и благоухания свежего йута так прекрасно, что Айарриу улыбается, чувствуя, как его душа очищается от мрака… Наложница подползает к нему, шепча нежные слова. Она вздрагивает, когда холодные пальцы принца обхватывают ее теплую, полную грудь, но потом накрывает его руку своей. Перегнувшись через господина, Инике берет палочку йута, отламывает кусочек и вкладывает ему в рот. Айарриу целует ее пальцы.

Наслаждаясь ее прикосновениями, он не открывает глаз, разрешая Инике самой вынуть заколки из его волос и расшнуровать его верхнюю одежду. Распахнув его рият, Инике ложится ему на грудь, давая почувствовать ее теплую плоть сквозь единственный слой тонкого шелка; потом наложница сползает вниз и принимается за дело. Ее господин сам решит, желает он сегодня совершенно обнажиться или нет…

Айарриу облизывает губы, комкает в пальцах покрывало; Нике-Нике очень нежная, он может расцарапать ее когтями, если начнет прижимать ее голову к своему паху. Искусный ротик ласкает его твердеющий орган, наложница глуховато постанывает — она очень любит это занятие и очень любит своего господина.

— Нике-Нике, мое яблочко… — расслабленно говорит принц.

Инике старается, помогая себе руками; она умеет делать так, чтобы член проходил глубоко в ее горло. Она очень хороша, очень чувствительна, может достичь вершины собственного удовольствия только от мысли, что хозяин дозволил ей прикоснуться к себе. Иные айлльу брезгуют людьми, но принц не понимает такой узости вкусов. Люди остаются свежими недолго, но их свежесть особенно сладка. Нужно только строго приказать им, чтобы блюли тело чистым, и тогда запах молодых людей будет приятен…

Не сдерживая удовлетворенного стона, принц выгибается. В последний момент Инике чуть-чуть отстранилась. Сейчас она, раскрасневшаяся и счастливая, переберется выше, чтобы показать господину его собственное семя, украсившее лицо и груди рабыни.

Айарриу открывает глаза.

В первый миг его улыбка так же светла, как обычно в такие часы; и Яблочко так же сияет в ответ, слизывая белые потеки с губ.

Потом ее господин резко приподнимается.

Инике дрожит от страха, когда Айарриу жестко берет ее за подбородок и начинает внимательно разглядывать ее лицо — но не следы ее нежной работы, а что-то другое, что очень ему неприятно, злит его и разочаровывает…

— Господин мой… — шепчет она.

— Что это? — сухо, требовательно спрашивает айлльу.

— Что?..

— Твои глаза.

— Господин Айарриу…

— Почему возле твоих глаз эти складки?

— Что? — глупо повторяет Инике, белея как мел.

— Вот здесь, здесь… и здесь. Кожа пошла складками. Что это?

Инике всхлипывает. Айарриу чувствует, как Яблочко ищет ложное объяснение, которое могло бы утишить его гнев, но она быстро оставляет эту затею. Она слишком хорошая рабыня, чтобы лгать господину.

— Это… морщины, мой господин Айарриу.

Он уже понял, но не может поверить.

— Откуда они?.. Зачем?!

— Я… мой господин… господин целых сорок пять дней не удостаивал меня лаской… Ровно столько дней, сколько мне лет… я начала стареть…

Айарриу отворачивается. Лицо его кривится от злости и отвращения. Яблочко тихо плачет за его спиной.

— Я не виновата, — шепчет она. — Это ведь совсем крошечные морщинки… пусть мой господин не гневается…

Принц коротко выдыхает. Когда он снова смотрит на Инике, лицо его совершенно непроницаемо.

— Ближе, — велит он, и наложница послушно подползает ближе.

Айарриу обнимает ладонями голову смертной и неуловимо быстрым движением сворачивает ей шею.

«Она начала гнить, — думает он, зашнуровывая рият. — Как это гадко».

Настроение его испортилось окончательно. Тридцать лет — ничтожный срок! Яблочко сохранялась свежей всего тридцать лет, а потом, несмотря ни на что, подхватила эту отвратительную человеческую болезнь. И должно же это было случиться именно сейчас! Воистину, весь мир разом отказался подчиняться ему.

То, что снедало Айарриу, даже не было злобой: внутри него точно пылало темное пламя, которое требовало пищи, сейчас, немедленно, пищи настолько мрачной, чтобы сам принц ужаснулся. Только после этого, обещало оно, эле Хетендеране станет немного легче…

Сбросив с кровати труп, он проходит к дверям. Даже запах йута теперь кажется отвратительным; это потому, что в таком состоянии йут даст тяжкие и кошмарные видения… Айарриу глухо рычит и уверенно направляется к потайной лестнице, пронизывающей дворец насквозь — от мрачнейших подземелий до высочайшей из башен.

Путь его лежит вниз.

…Казематы Золотого города сухи и светлы; под потолком узкого, но высокого коридора горят магические лампы. Даже госпожа Интайль не осквернится, спустившись сюда, хотя госпоже Интайль, с ее чувствительностью, никогда не придет в голову сюда спускаться… Шаги Айарриу отдаются эхом в пустоте. Пара стражников порывалась сопровождать его, но принц голосом, не терпящим возражений, велел им оставаться на месте.

Это только его дело.

Только его пламя.

Единственный, кто равен ему по происхождению, последний из своего рода, наследный принц Серебряного города, ставшего руинами и воспоминаниями.

Эн-Тайсу эле Тиккайнай.

Два последних замка — магические; Айарриу требуется несколько минут, чтобы отомкнуть их, и пленник успевает почувствовать его приближение. Это не очень хорошо, потому что Айарриу хотелось бы застать его врасплох, увидеть его страх и растерянность, но ничего не поделаешь — он все же слишком опасен.

Даже для Айарриу.

Даже сейчас.

Принц эле Тиккайнай поднимает голову. Когда вспыхивает свет, Эн-Тайсу зажмуривается — глаза его отвыкли видеть за время, проведенное во тьме, и теперь болят. Он сидит на полу, поджав под себя ногу; руки его разведены в стороны, как крылья, но эта пташка никуда не улетит — запястья Эн-Тайсу охватывают кандальные браслеты. Айарриу давит на рычаг — вращается тяжкий ворот, цепи становятся все короче, и вот тиккайнаец вынужден встать, приподняться на цыпочки… Рыжая грива его отросла до бедер; грязная и свалявшаяся, она похожа на паклю.

— А вот и белобрысенький Арри, — невнятно, приноравливаясь к речи после долгого перерыва, говорит Эн-Тайсу. — Он сегодня ужасно злой.

Бледные губы его кривит ухмылка.

— Что случилось? — участливо спрашивает пленник, бросая на Айарриу короткий взгляд. — Встал не с той ноги? Или… вообще не встал?.. — и тиккайнаец гнусно хихикает.

— Ты много говоришь, — замечает Айарриу, скрестив руки на груди и прислонившись к стене; он изучающе оглядывает Эн-Тайсу.

— Приятно поговорить с кем-нибудь живым. Даже если это ты. Кстати, может, выйдем на воздух и выпьем чего-нибудь? Я что-то загостился.

— Это верно, — вполголоса произносит Айарриу.

— Вот как? — тиккайнаец снова хихикает. — Неужели ты решил расстаться со своим драгоценным Эн-Тайсу? Нет, не верю. Ты просто дразнишь мое бедное сердце. Ты слишком меня любишь, Арри-сахарок, я знаю. Ты всегда приходишь ко мне, когда тебе плохо и тоскливо.

Последнее — правда; и правда, звучащая посреди полубредовой издевки, бьет сильнее. Глаза Айарриу расширяются и сужаются вновь, губы его дергаются, расходясь в оскале. Он медленно подходит к пленнику, с наслаждением замечая, что Эн-Тайсу, хотя и хранит на лице обычное глумливое выражение, все же подбирается в цепях, инстинктивно пытаясь отстраниться. Мышцы его напрягаются, зрачки начинают бешено пульсировать. Оскал принца мало-помалу становится улыбкой от такого чудесного зрелища.

Айарриу протягивает руку и вкладывает коготь в ямку между ключицами пленника. Его когти заточены в виде наконечников стрел и так тверды, что могут оставить царапину на граните.

— Эле Йорои думает о тебе, — говорит он. — Отчего это так?

— Киайену? — безошибочно угадывает Эн-Тайсу. — Бесы его знают. Я с ним спал в свое время, но мне не понравилось. Никогда не давай ему в рот, Арри, он может замечтаться, решить, что поймал мышь, и откусить.

Айарриу усмехается.

— Тебя хорошо кормят, — говорит он. — У тебя все мысли об одном.

— Почему же? У меня полно времени, чтобы подумать о разных вещах. О политике, о построении войск, о цветах и дворцах. Но твой вид всегда вызывает у меня непотребные мысли.

Айарриу надавливает когтем, прорвав кожу под его шеей, и медленно ведет рану вниз по груди.

— О да, — подтверждает Эн-Тайсу, точно не чувствуя боли. — Потому что ты приходишь ко мне только тогда, когда тебе невыносимо…

Его слова обрывает хлесткий удар по лицу. Голова Эн-Тайсу дергается, цепи гремят, он ударяется о стену, но оборачивается с прежней улыбкой — только губы его из белых стали алыми, и кровь стекает по подбородку.

— …невыносимо хочется, — договаривает он и даже подается вперед; лица двух принцев близки так, что они могут укусить друг друга. — Ведь по-настоящему у тебя стоит только на кровь, так, Арри-сахарок?

Айарриу резко выдыхает, но на лице его написано почти удовольствие.

— Ты нарочно злишь меня, Эн-Тайсу?

Тиккайнаец утомленно закатывает глаза.

— В такой красивой светленькой головке просто не может быть мозгов, — говорит он. — Разумеется, Арри. Я нарочно тебя злю. Ты уже сделал ублюдка своей сестре, или вставлял ей только в зад?

Айарриу тихо, издевательски смеется.

— Ты хочешь, чтобы я тебя убил, Эн-Тайсу? Ты мечтаешь об этом уже пятьдесят лет. Ты мечтаешь об этом, а не о цветах и дворцах, так? Но годы идут, я прихожу и ухожу, у тебя заново отрастают когти, зубы и уши, и ничего не меняется — ничего!

На этот раз тиккайнаец молчит. Айарриу чувствует, как внутри растекается сладкое тепло наслаждения. Он может болтать сколько угодно, это ничтожество, принц даже ни разу не вырывал ему язык, потому что не имел ничего против этой жалкой болтовни. Ему, Айарриу, достаточно сказать пару слов, чтобы болтливый эле Тиккайнай побелел и затрясся от ненависти. Он так жалок в эти минуты, что у принца действительно встает. Истомное, тянущее чувство внизу живота не требует немедленного удовлетворения, оно — надолго, и Айарриу не торопится, задумчиво рисуя когтем кровавые узоры на груди и животе пленника.

— Сегодня я убью тебя, — говорит он.

— Лжешь, — глухо отвечает Эн-Тайсу.

— Лгу. Сегодня я тебя отпущу.

Для Эн-Тайсу это настолько очевидная ложь, что он даже не удостаивает Айарриу ответом. Принц тихо смеется. Интересно, что бы сказал тиккайнаец, узнав, что эле Хетендерана действительно намерен его отпустить?

Если даже Киайену способен сдуру ляпнуть что-то об Эн-Тайсу, нет никакого удовольствия держать его здесь. Неприятно, если о пленнике начнут шептаться по углам. Айарриу действительно уже много раз забавлялся с ним, и это надоело. С другой стороны, убить Эн-Тайсу — значит превратить его в воспоминание, а это еще скучнее. Если и впрямь его отпустить, когда-нибудь в будущем он может стать хорошим развлечением.

Но просто так отпускать его Айарриу, конечно, не собирается.

— Ты переел йута, мой принц, — хрипло говорит Эн-Тайсу. Звучит это неубедительно. Кровь стекает по его телу, и он точно облачен в алый рият. — Смотри, кончишь как твой отец. Будешь лежать где-нибудь толстой свихнувшейся тушей и ходить под себя.

Айарриу отодвигается и внимательно смотрит на него, примериваясь. Потом резким точным ударом выбивает плечо Эн-Тайсу из сустава.

Тиккайнаец не вскрикивает, только дергается и пытается перенести вес тела на другую руку. Понаблюдав за этим, Айарриу точно также бьет по его правому локтю.

На сей раз крик есть.

Но это не так интересно.

Принц добился своего, хотя тиккайнаец, сходящий с ума от боли, вряд ли понимает, что было его целью. До сих пор Эн-Тайсу действительно хотел умереть, очень хотел; но это желание шло от рассудка, не от души. Он слишком любит жизнь, этот рыжий ублюдок. Сейчас, когда боль замутила его разум, он не хочет смерти — он хочет мести. Вырваться, впиться клыками в глотку, наглотаться крови Айарриу, почувствовать, как жизнь уходит из его тела… это приятно. Дурманит почти как йут.

Айарриу медленно проводит рукой по лицу Эн-Тайсу. Подается вперед и нежно, медленным поцелуйным движением прокусывает изнанку его предплечья. Тиккайнаец не может попробовать кровь Айарриу, но Айарриу может попробовать его кровь… Окровавленные губы принца растягивает стылый оскал.

— Да ты свихнулся, — с кривой усмешкой выговаривает Эн-Тайсу. — Отрадно видеть.

— Не отвлекай меня, — мягко говорит принц.

Мгновение они смотрят друг на друга.

Потом Айарриу протягивает руку и вынимает из глазницы Эн-Тайсу глазное яблоко. Дергает, обрывая кровоточащие слизистые лохмотья, поднимает, показывая уцелевшему глазу.

Лицо Эн-Тайсу превратилось в оскаленную маску боли. Он молчит. Еще одно движение, и у маски будет две пустых глазницы. Но тогда он не увидит того, что будет потом, а это следует видеть.

Айарриу раздавливает глаз в кулаке; слизь стекает по пальцам. Принц облизывает мизинец и смеется.

Потом он выписывает в воздухе размыкающее заклятие, и звенья цепей распадаются. Эн-Тайсу оседает на пол. Он, пожалуй, еще может рвануться, отчаянно желая в последний миг жизни сомкнуть клыки на горле Айарриу, но тот не намерен позволять ему это. В конце концов, он хочет сохранить ему жизнь.

Еще одно заклятие — связывающее.

Шатаясь, Эн-Тайсу стоит на коленях. Заклятие держит его спину прямой, иначе он бы упал. Айарриу подходит сзади, берет его за волосы, вытирая о них руку, испачканную в слизи. Потом смыкает пальцы на шее.

— С этой минуты, — шепчет он, — можешь начинать радоваться жизни. Потому что я тебя отпущу…

Как удавленник глотка воздуха, Эн-Тайсу жаждет его смерти.

Мучительной.

Долгой.

Более мучительной, нежели то, что делает сейчас с ним Айарриу, и в тысячу раз дольше.

Чувствовать это приятно.

— Я сделаю с тобой то же самое, — беззвучно шепчет Эн-Тайсу.

Бесполезно.

Мало.

Айарриу насилует его. Медленно, размеренно, не торопясь завершать акт; его страсть не является даже искалеченной формой любовного вожделения, принц испытывает чистое, беспримесное влечение к боли и ненависти.

— Нет, — шепчет Эн-Тайсу. — Не я. Однажды ты встретишься со своим страхом, Арри…

— Я ничего не боюсь, Эн-Тайсу. Самый великий страх, который есть в этом мире, я каждый день вижу в зеркале.

…Потом, отшвырнув окровавленный полутруп, он выходит, оставляя двери распахнутыми. Он приказывает стражникам забрать пленника, не оказывая никакой помощи и не проявляя заботы, отвезти в дикие леса на западе Хетендераны и там оставить. Айарриу совершенно уверен, что Эн-Тайсу не станет жертвой зверей или людей. Он выживет, и сделает все, чтобы развлечь принца попытками его убить… Он слишком любит жизнь и слишком ненавидит Айарриу.

В полной благоуханий купальне, блаженствуя в теплой воде, сочиняя стихотворение, которое подарит за ужином Айелеке, Айарриу внезапно вспоминает нелепое: «Однажды ты встретишь того, кто окажется страшнее тебя», — и разражается издевательским смехом, так что напуганные служанки прячутся за занавесями.

Пройдет четыреста пятьдесят лет, прежде чем на берег Хетендераны ступит Маи Ундори.

* * *

Сад был мал, точно в доме небогатого торговца: ни качелей, ни скульптур, ни скамей — только цветы вдоль дорожек и фонтан посреди лужайки. Мягкое журчание водяных струй нарушало тишину. Взвесь мельчайших капель распространялась в воздухе, и в ней то пропадала, то вновь зацветала радуга.

Аяри проснулся.

— Убери руку, — сказал он.

Лениво улыбаясь, Тайс вытащил пальцы из-под его ошейника.

Внутренний дворик губернаторского дома опоясывала галерея, немного приподнятая над землей. Столбы из резного золотистого дерева, покрытого лаком, поблескивали в лучах солнца, нелакированные доски пола были теплы и приятны на ощупь. Аяри спал на припеке, вытянувшись через пятна солнца и тени, как белоснежный огромный кот. Тонкая цепь тянулась от его ошейника к одному из столбов.

Тайс стоял над ним, насмешливо глядя сверху вниз, и держал цепь как поводок.

— Ты боишься Желтоглазого, — сказал Тайс. Улыбка его была сладкой и тягучей, как мед.

— Я ничего не боюсь.

— Поэтому сидишь здесь.

Аяри закрыл глаза.

— Так велел Харай, — сказал он, наконец, чтобы отвязаться от Тайса.

— Ты плевать хотел на то, что велит Харай, Арри-сахарок. Ты просто боишься Желтоглазого.

— Я сказал — убери руку.

— У тебя по-прежнему дурной нрав, — с удовольствием констатировал Тайс и уселся на пол рядом с ним. — Ты делаешь то, что хочешь, или, по крайней мере, сам придумываешь, что ты должен делать, и ценишь Харая не выше, чем последнего раба в Золотом городе. Пока не появляется Желтоглазый.

Аяри смотрел на солнце сквозь сомкнутые веки. Фонтан серебристо журчал, пахло водой, чуть-чуть — водорослями, жившими в чаше, цветы под лаской дневного неба излучали полсотни разных запахов. Вслушиваясь в них, можно было совершенно не думать о Тайсе и его словах.

— Стоит приехать Желтоглазому, и тебя начинает трясти от ужаса, — с наслаждением говорил тиккайнаец, — ты забиваешься в самый дальний угол, лишь бы только не попасться ему на глаза. Меня тешит мысль о том, что однажды у Рэндо кончится терпение, и он вернет тебя ему. Тогда Желтоглазый разберет тебя на части. Я бы хотел забрать глаз на память, но, пожалуй, обойдусь и так.

Аяри не слышал его.

Тайс дернул за цепь — так резко, что голова Аяри дернулась, и не вскочи он тотчас, как потревоженный зверь — ударился бы затылком о доски.

— Слушай, когда я с тобой разговариваю, — сказал тиккайнаец.

Цепь была длинной, позволяла пройти по галерее вокруг дворика и вернуться к прежнему месту; сложив вдвое отрезок цепи, Тайс раскручивал его — так быстро, что в воздухе мерцал серебристый диск, — и, судя по выражению лица, прицеливался от души хлестнуть Аяри.

— Ты слишком много болтаешь, — сказал Аяри и сел.

Несложный расчет Тайса он читал яснее, чем запахи цветов. Тиккайнаец надеялся довести его до исступления и заставить ринуться в драку. Харай и его гость могут и не обратить внимания на ссору айлльу, но слуги Харая — трусливые и слабые люди островов. Они перепугаются до дрожи в коленях и упросят хозяина вмешаться. Тогда сюда придет Желтоглазый, подвыпивший, веселый, и скажет Хараю, что тот не умеет держать айлльу в повиновении.

— Хотелось бы мне знать, что делал с тобой Желтоглазый, — мечтательно сказал Тайс, наскучив играть цепью. — Но ты ведь не расскажешь, сахарок. Впрочем, достаточно видеть, что получилось. Он сломал тебя. Жаль, что это сделал не я, но видеть это так приятно, А-я-ри… Это лучше всего, что я мог вообразить.

Аяри снова лег, прижался щекой к теплому дереву, глядя на радугу над фонтаном. Сейчас нельзя было ненавидеть Тайса. Когда Аяри не сидел на цепи, он все время находился при Тайсе, да и сюда тиккайнаец наведывался постоянно, чтобы порадоваться зрелищу. Ненависть оглушает; если бы Аяри позволил себе ненавидеть тиккайнайца, то скоро сошел бы с ума. Оставалось только холодное презрение.

— Я как в воду глядел, — сказал Тайс. — Он оказался страшнее, чем ты сам, верно?

Аяри молчал.

Тайс засмеялся, и смех его был ласковым — до зубовного скрежета.

— Я даже рад, что Рэндо не дал Желтоглазому уморить тебя. Это было бы неинтересно.

Ответа ему не было.

В доме дробно простучали приглушенные шаги: должно быть, хозяин послал слугу за чем-нибудь. Тайс выпустил из рук цепь и встал, прислушиваясь к происходящему. Аяри надоел ему, он был скучен: он слишком боялся полковника Ундори, чтобы устроить сейчас какую-нибудь выходку на радость Тайсу.

Слуги Рэндо тоже боялись Маи — так же, как все островитяне. Когда полковник навещал своего друга-губернатора, они впадали в какое-то подобие религиозного транса. Высокий Харай был добрый бог, Желтоглазый — бог злой; они были частями единой системы, как тьма и свет, жизнь и смерть; и они сидели рядом, вместе пили, смеялись и отнюдь не изъявляли желания уничтожить друг друга. В этом заключалась глубокая философия и зримое проявление двойственности мироздания. Однако частью темной половины вселенной являются ложь и коварство… В сказках всех племен есть история о том, как подлым обманом злой бог погубил доброго, и в ней, пожалуй, истины больше, чем в благородных учениях о равновесии двух начал.

Безмозглый Аяри чуть было не убил грязного, но умного Киная Ллиаллау. Счастье, что Рэндо успел его остановить — и счастье, что этот болван остановился. Не иначе вспомнил, что Желтоглазый обещал скоро наведаться в гости. Ведя разговор умеючи, из Ллиаллау можно будет добыть нужные сведения; да он сам жаждет рассказать все, что знает. Тайс передернул плечами. Признаться, Ллиаллау даже сейчас лучше него понимал, как следует разговаривать с Рэндо на неприятные для того темы. Путешествие среди ночи в грязный храм с полудурком-жрецом произвело на губернатора необыкновенное впечатление, а чуть раньше, пытаясь добиться того же, Тайс едва не сел на цепь вместе с Аяри.

«Люди! — подумал рыжий айлльу. — Иногда их невозможно понять, как ни старайся. Впрочем, пока Желтоглазый сидит здесь и мирно пьет, о нем можно не беспокоиться. Уаррцы не подсыпают друг другу яду в вино».

Беспокоиться скорее можно было о Рэндо. После вчерашнего путешествия Харай совершенно замкнулся в себе, даже не читал утром газету. Впервые за день он улыбнулся, услыхав, что приехал полковник Ундори… Он так отчаянно не желал верить, что Желтоглазый может причинить ему какое-то зло, что не поверил бы в это, кажется, даже если бы Желтоглазый собственноручно перерезал ему горло. Он очень любил этого человека. Тайс был почти уверен, что любовь эта отнюдь не дружеская, хотя и выглядит так. Желтоглазый, скорей всего, никогда не разделял страсти Харая, но тот все равно оставался постоянным.

…Аяри снова вытянулся на полу галереи и закрыл глаза, точно уснул. По небу плыли облака; одно из них заслонило солнце, накрыв маленький дворик, как крышка накрывает шкатулку. Ясный день на минуту показался прохладным и пасмурным. Тайс в задумчивости сделал несколько шагов и сел на пол, прислонившись к колонне. Хотя он не испытывал перед Желтоглазым страха, как Аяри, но лишний раз попадаться тому на глаза не хотел. Желтоглазый считал айлльу животными, и видеть это в его взгляде было неприятно.

«Они долго были в дружбе, — думал Тайс. — Рэндо и Желтоглазый. Из-за чего теперь Желтоглазый хочет его смерти?»

Ум Желтоглазого был как бездна.

Харай обладал огромными силами, но чувства делали его беспомощным перед коварством лживого друга. Его разум отказывал ему. Хотя Харай очень не любил, когда кто-то пытался его защищать, сейчас он нуждался в защите. Он не желал разгадывать замыслы Ундори — и значит, этим должен был заняться кто-то другой.

«Желтоглазый отправил Киная убивать Рэндо», — подумал Тайс. С одной стороны, это было нелепо. Почему Желтоглазый решил, что кто-то вроде Ллиаллау способен убить губернатора? Возможно, он хотел не смерти Харая, а чего-то другого? Вызвать в сердце Рэндо гнев на ниттайцев? Но, с другой стороны, не напиши Рэндо защитного заклятия, одна царапина, нанесенная отравленным ножом, сделала бы свое дело. Ундори не думал, что вечером, перед сном, на Рэндо будут защитные заклятия. Уаррцы смывают лицевую роспись, когда отправляются в постель.

Если только в постели их не ждет айлльу с когтями.

Тайс ухмыльнулся, вытянув руку и разглядывая свои когти. «Похоже на правду». Приятно было думать, что так и есть. Но все же стоило наведаться к Кинаю и хорошенько напугать его. Пусть расскажет, что именно говорил ему Желтоглазый…

— Ах, Рэндо, Рэндо, — прошептал айлльу, — Высокий Харай.

Даже ублюдок эле Хетендерана и тот на свой лад привязался к нему. Тайс кривил душой, говоря, что Аяри ценит Харая не выше, чем раба. Аяри не слишком хорошо соображал и потому то и дело попадал впросак, вместо одобрения получая день-другой на цепи. Как после вчерашней выходки, когда он бросился на Ллиаллау — но ведь тогда он действительно хотел защитить Рэндо…

Аяри появился в доме губернатора полтора года назад. В тот день Рэндо отправился навестить Желтоглазого, вернувшегося из путешествия. Обратно он приехал мрачный как туча; на полу коляски у его ног лежал полумертвый айлльу. В первый миг Тайс даже не узнал того, кого ненавидел больше всего на свете: Желтоглазый из каких-то непонятных соображений начинил пленника полудюжиной несмертельных ядов, и запах его исказился. Айлльу был в беспамятстве; Харай без тени брезгливости поднял на руки изможденное, невероятно грязное тело и понес к дому, приказав подбежавшим слугам греть воду.

Эн-Тайсу стоял в растерянности.

Когда он понял, что жалкое существо, привезенное Рэндо, и есть Айарриу эле Хетендерана, кристальнейшее счастье переполнило его. По всему телу распространилось тепло, сердце стало легким, как бабочка. Сияющими глазами глядя вслед удаляющемуся Хараю, Тайс улыбался. Радость его нельзя было сравнить ни с чем. Айарриу получил то, что заслуживал…

На этой мысли рыжий демон споткнулся.

Айарриу вполне заслужил Желтоглазого, но когда и какое он успел совершить доброе дело, чтобы заслужить Рэндо?! Несомненно, уаррец понятия не имел о том, кто оказался в его руках, и твердо намеревался позаботиться о несчастном.

Улыбка Тайса несколько потускнела.

Он поспешил за Хараем и нашел того в купальне. Слуги уже принесли большой стол, накрыли полотном; Айарриу лежал на нем без движения, полуоткрыв изъязвленный черный рот, и только по запаху можно было определить, что он еще жив. Он, вероятно, сопротивлялся Желтоглазому и злил его. На теле его не осталось живого места. Судя по форме рубцов, били не кнутом и не стеком, а шипастой цепью, предназначенной для того, чтобы связывать драконам крылья… Эн-Тайсу поморщился. Рэндо, с виду совершенно бесстрастный, но в душе полный злости и решимости, вычерчивал исцеляющие заклинания, два разных одновременно; глянув на него, Тайс заподозрил, что сейчас Харай его слушать не будет. Но смириться и промолчать он не мог, и поэтому все же начал:

— Рэндо, я должен предупредить тебя…

Человек обернулся.

— Ты его знаешь?

— Да.

— Как его зовут?

— Айарриу.

— Аяри, — повторил человек и, точно утратив интерес к дальнейшему, направился к принцу, простертому на столе. Пальцы Рэндо светились розоватым золотом, как солнце на закате. Тайс мучительно зажмурился.

— Рэндо, у этого айлльу злой нрав.

— Уйди вон.

Эн-Тайсу отступил на шаг, обреченно покачав головой. Разубедить в чем-то этого человека всегда было сложно, а когда он бывал в таком настроении — невозможно. С минуту еще рыжий айлльу смотрел, как руки доброго мага, сияющие от заклинаний, скользят над бесчувственным телом принца-палача. На лицо Рэндо из-за магического света ложились резкие потусторонние тени. Он вложил два пальца в рот Айарриу, и Тайс подался вперед: предупредить, что с этого ублюдка станется и откусить их. Но тот, похоже, в забытьи почувствовал только обезболивающее заклятие. Ядом ему сожгло язык и горло. Айарриу медленно сосал пальцы целителя, время от времени пытаясь проглотить их. Силы в его челюстях было не больше, чем у новорожденного щенка. Видеть это было приятно — но видеть, какое лицо при этом было у Рэндо…

Эн-Тайсу вышел.

Он отступился, поняв, что сердцу человека больно от переполняющего его сострадания: если пытаться препятствовать тому, чтобы это сострадание воплотилось в деле помощи, боль станет гневом. К тому же, по всей видимости, из-за айлльу Рэндо поссорился со своим другом, отчего его боль была десятикратно острей. Мысль, что все это было напрасно, что он поступил неправильно, мучила бы его. Тайс не мог позволить, чтобы боль человека усилилась.

Потом, поразмыслив на свежую голову, рыжий демон решил, что все не так уж и плохо. Мертвый Айарриу — это только плохое воспоминание, Айарриу живой и беспомощный куда интереснее. Можно было неплохо поразвлечься, наблюдая за ним; кроме того, зная принца, Эн-Тайсу был уверен, что в доме губернатора он надолго не останется. Как только он придет в себя, то немедленно покажет характер, Рэндо перестанет его жалеть и в конце концов вернет Желтоглазому: эле Хетендерана слишком опасен, чтобы просто выгнать его посреди населенных людьми земель. Но пока этого не случилось, не стоило открывать Рэндо истину.

Харай думал, что Айарриу до встречи с Желтоглазым вел жизнь, подобную жизни Тайса. Сам принц молчал как рыба. Рэндо не слишком-то верил в существование Золотого города, в душе полагая, что Желтоглазый гонится за призраком; узнай он, что это не так, несомненно, постарался бы добыть для друга нужные сведения… Тайс получал неописуемое удовольствие от мысли, что судьба рода эле Хетендерана висит на волоске: достаточно сказать несколько слов, и айлльу Золотого города узнают падение и гибель. Однако ему совсем не нравился Желтоглазый. Поэтому Эн-Тайсу эле Тиккайнай предоставлял полковнику Ундори вынюхивать Золотой город вслепую, тычась в самые глухие и гиблые места острова. Рыжий демон наслаждался властью втайне, разве что изредка дразнил Айарриу намеками.

Аяри продержался дольше, чем Тайс рассчитывал. Не сказать, чтобы тиккайнаец был этим огорчен. Донельзя забавно было наблюдать за душевными метаниями принца. Айарриу мог делать ледяное лицо, но Эн-Тайсу всегда видел его насквозь. Знай Рэндо, с кем он имеет дело, наверно оценил бы, как старается принц Золотого города быть хорошим слугой. Тот этого не умел, а в силу недостатка ума — не мог просчитать линию собственного поведения, отчего то и дело вызывал гнев хозяина. Но Харай был отходчив и терпелив, и прощал его. Он мог накричать на Аяри или отправить на цепь, но никогда не поднимал на него руку и тем более не собирался возвращать его Желтоглазому. Аяри это понимал и даже чувствовал благодарность — что не мешало ему устраивать новые выходки. Тайс подозревал, что ему просто хочется привлечь внимание Рэндо, почувствовать себя хоть каким-то образом важным для него. Харай выходил айлльу, но больше не проявлял к нему интереса, даже ни о чем не расспрашивал; у вечно занятого губернатора и без того хватало дел, а приятным собеседником Аяри не был. Видя, в каких близких отношениях человек находится с Тайсом, и какую власть это Тайсу дает, Аяри начинал ревновать — не то власть, не то человека. А когда он не своевольничал, то ходил за губернатором как тень и ловил каждое его слово…

Вчера вечером подозрения Тайса стали уверенностью.

Аяри отправился на цепь не потому, что следил за Ллиаллау без приказа, а потому, что упорствовал в своем желании его убить. Когда Кинай уже стоял на коленях, готовый все рассказать и принять кару, этот дурак снова попытался вцепиться ему в горло. Не будь дело столь серьезным, Тайс сполз бы на пол от смеха: Аяри желал Кинаю смерти не из-за того, что тот явился убивать Рэндо.

Из-за того, что тот явился его соблазнять.

Хотя белокурый айлльу и не обладал большим умом, но понимал, что соперничать с Тайсом за расположение Харая не сможет — просто не сумеет. Эле Хетендерана мог приказать или исполнить приказ, но Рэндо был не из тех, кто приказывает. Он вообще был не из тех, кто много думает о себе и своих удовольствиях. Ни красота айлльу, ни удовольствие, которое люди получали от близости с ними, ни даже продление жизни не наводили уаррца на мысль завести второго наложника. Заморского гиганта надо было соблазнять и завоевывать, на что Аяри был решительно не способен. Он смирялся с тем, что Эн-Тайсу занимал место, которое желал занимать сам, но как только появился кто-то еще, тем более — грязный Кинай, Аяри решил на нем отыграться.

Сначала Тайс собирался зло посмеяться над ним за это, но потом в голову ему пришла более удачная мысль.

«Что же, сахарок, — заключил Тайс и покосился на дремлющего Аяри. — От тебя тоже может быть польза. Пожалуй, я дам тебе шанс».

Тайс поднялся и направился к Аяри.

Не открывая глаз, эле Хетендерана перебирал звенья своей цепи. Легкую и тонкую, он мог разорвать ее в любом месте, просто намотав на кулак; ошейник представлял собой полосу мягкой кожи, которую нетрудно было перепилить когтем. Он будет свободен, как только пожелает, поэтому он и сейчас свободен… Аяри не чувствовал себя униженным, когда Харай замыкал на нем ошейник. Цепь была, по сути, не наказанием, а дозволением — дозволением не быть там, где он отчаянно не хотел быть, но куда неумолимо погнал бы его самоизобретенный долг.

На веранде, где Харай пил с Желтоглазым.

— Сиди здесь, — сказал человек; пальцы его на миг задержались под ухом айлльу, и тот кивнул, искренне согласный подчиниться.

Харая разозлило то, что айлльу думал о его безопасности, не думая о его распоряжениях. Но Харай быстро сменял гнев на милость, особенно если злился из-за пустяков и нелепиц. Когда Желтоглазый уедет, все станет как прежде. Плохо было лишь то, что приходилось выносить присутствие Тайса. Аяри пообещал себе, что вечером уведет из конюшни лошадь, будет до рассвета скакать по полям и лесам и, возможно, убьет кого-нибудь.

Тем временем рыжий тиккайнаец долго и напряженно размышлял о чем-то, сидя поодаль. Когда он приблизился, Аяри не шелохнулся; он ждал новых издевательств и готов был пропустить их мимо ушей.

— Вечером я поеду в Ниттай, — неожиданно серьезно сказал Эн-Тайсу. — В дом Кинаев. Я хочу допросить Ллиаллау.

Айарриу открыл глаза. Странно было слышать от Эн-Тайсу что-то подобное; наверняка он просто издалека подводил дело к очередной ядовитой шутке.

— Ты мне отчитываешься? — без выражения уточнил Аяри.

Тайс поднял бровь.

— Вечером Рэндо отпустит тебя, — сказал тиккайнаец. — Если хочешь, едем вместе. Кинай боится тебя больше.

Аяри представил, каково это будет, и по его губам скользнула тень усмешки. С него достаточно Тайса и его насмешек. К тому же, если Тайс действительно уедет, это будет особенно хороший вечер. Тот безвестный, кого Аяри для успокоения души собирался убить нынешней ночью, останется жив. Несколько часов без Тайса. Возможно, Харай о чем-нибудь заговорит с Аяри.

— Ты справишься сам, — сказал серебряный айлльу.

— Ладно, — не стал спорить Тайс и продолжил, точно читал его мысли. — К тому же, кто-то должен остаться при Рэндо. Ты неплохо научился маячить при нем.

— Тебе это неприятно? — после паузы сказал Аяри.

Тайс хихикнул.

— Неприятно? Ах, Арри-сахарок… Кстати, позволь спросить, раз уж об этом зашла речь: отчего ты так хотел Кинаю смерти?

— Кинай — предатель.

— Он не мог убить Рэндо. И он мог кое-что рассказать. Но ты все равно решил воткнуть ему в горло его несчастный нож. — Тайс пошевелил ногой сложенную горкой цепь. — В Кинае одна восьмая нашей крови. Чья, хотел бы я знать? Не твоя ли? Помнится, ты изнасиловал какую-то девицу из Кинаев.

— Судя по цвету волос, он — твое отродье.

Тайс улыбался.

— Когда-то Высокий Харай не брезговал грязным Ллиаллау, — мягко сказал он, — за опущенным пологом, в час, когда зажигаются огни. Ллиаллау и теперь ему приятен. Не это ли тебя разозлило?

— Харай спит с тобой. Это должно беспокоить тебя.

Сказав это, Аяри закрыл глаза. «Не стоило с ним разговаривать, — подумал он. — Хотя… он все равно скажет все, что хочет. Нет разницы». Эн-Тайсу умел бить словом.

— Ты злишься, — с удовлетворением отметил тиккайнаец. — Я знал, что я прав. Ты много кого заваливал от безделья, Арри-сахарок, но за тем, кого действительно хочешь, можешь только ходить по пятам, как собака… Ты ни на что не способен там, где нет насилия, — Эн-Тайсу засмеялся и вдруг преспокойно предложил: — Хочешь, я положу тебя под него?

Аяри вздрогнул.

Тайс уселся на пол рядом с ним, положил ему руки на плечи.

— Хочешь? — шепнул он. — Целовать Рэндо? Обнимать его? Спать в его постели?..

— Уйди.

Это было слишком.

Айарриу сбросил руки Эн-Тайсу и сел на полу.

— Уйди от меня, — повторил он, не поднимая глаз, чтобы не видеть торжества на лице рыжего тиккайнайца. Пусть тот наслаждается его унижением и смеется, пусть ударит, если хочет, но только больше ничего не спрашивает. Всерьез он или издевается так, не гнушаясь полоскать имя Харая, — не имеет значения.

Подобных шуток Эн-Тайсу раньше не приходило на ум. «Это из-за Киная, — подумал Аяри. — Я его убью. Позже». Грязный недоайлльу казался средоточием всей мерзости, какая только есть на свете. Он был скользкий, и изворотливый, и невероятно живучий, как Эн-Тайсу. Если нельзя убить самого Тайса, будет приятно убить Киная. «Я не должен был оставлять Эн-Тайсу в живых, — Айарриу закрыл глаза, безучастно разрешая тиккайнайцу гладить себя по голове. — Я думал, это будет весело. Действительно, весело. Ему».

— Какой ты сейчас хорошенький, сахарок, — нежно сказал Тайс, придвигаясь к нему сзади, упирая твердый подбородок в его плечо. — Такой сладкий. Можешь не отвечать, я все вижу.

— Уйди, — почти прорычал Айарриу, склоняясь так низко, что кисти шнуров, завязанных под горлом, коснулись пола.

У принца лопатки сводило, зубы ныли от жажды крови Эн-Тайсу, и даже цепь оказывалась к месту — как славно было бы накинуть ее на шею рыжему ублюдку и затянуть, чтобы глаза вылезли из орбит. И когтями полоснуть по лицу, заканчивая то, что не закончил когда-то — безглазую маску, и потом перегрызть горло, не перекусить артерию, на самом деле перегрызть, чтобы хрустели хрящи, чтобы один позвоночник остался…

Желтоглазый все еще был здесь.

Аяри уже достаточно рассердил Харая. Если он еще и кинется сейчас на Тайса, судьба его может вернуться на черную дорогу, оставленную волей Харая. Ужаса, который Аяри испытывал перед желтыми глазами Желтоглазого, хватало, чтобы терпеть.

— Если ты будешь таким строптивым, — заботливо сказал Тайс, и голос его был хуже отравленного ножа, — Рэндо к тебе не притронется. Он и представить не может, как это — взять кого-то помимо воли… Он и так-то чересчур осторожен с собственной властью. Я долго его приручал. Пользуйся моей добротой, сахарок.

— Уйди, — прошептал Аяри.

Сердце его колотилось в горле, и эхо стука отдавалось в ушах. Тайс добился своего. Айарриу мог выбирать только меньшее из зол: терпеть унижение, давая Эн-Тайсу насладиться зрелищем его мучений, или кинуться на Эн-Тайсу и потом долго умирать в руках Желтоглазого.

«Еще несколько часов», — подумал он, хватаясь за эту мысль, как за соломинку. Через пару часов уедет Желтоглазый, а следом за ним — и Тайс. Тогда он останется здесь с Рэндо, в покое.

Еще несколько часов…

— Неужели тебе нужно время подумать? — с улыбкой спросил Тайс. — Впрочем…

— Что тебе с этого? — произнес Аяри почти бесстрастно.

Тайс даже выпрямился от удивления: он не ждал, что эле Хетендерана сумеет овладеть собой.

— Мне?

— Что от этого получишь ты?

Тайс вздохнул.

— Так уже лучше, — сказал он. — Однако же, мой принц, вы на редкость тупая тварь. Я — ничего не получу, белобрысенький. Постараюсь объяснить. Ты, верно, забыл, Айарриу, но у тебя в гареме были смертные. Пока ты имел их, они не старели. Близость айлльу увеличивает срок человеческой молодости. В особенности же благотворна для них близость на ложе. Кинаи в Ниттае девку всего лишь с четвертью нашей крови держали за целебное снадобье. Десять лет, которые я провел рядом с Рэндо, для него были как один год.

Тиккайнаец снова склонился ближе к Аяри. Тот упрямо отодвинулся, но на сей раз он действительно слушал Эн-Тайсу. Рыжий демон заговорил тише:

— Я люблю Рэндо. Я хочу, чтобы он жил долго. Столько же, сколько айлльу. Я не хочу видеть, как он стареет и приближается к смерти. Ты самый родовитый айлльу на свете, злобное ты животное. Пятьдесят лет его жизни — достаточная цена за то, чтобы делить его с тобой.

Эн-Тайсу замолчал. Айарриу чуть повернул голову, по-прежнему не глядя на тиккайнайца. По линии его губ Тайс прочитал, что эле Хетендерана совершенно успокоился — неясным только оставалось, оттого ли, что соглашался со словами Тайса, или оттого, что просто понял его намерения.

— И, кстати, кое-что я все-таки получу, — с прежней насмешкой сказал Тайс. — Ты будешь давать не только ему, но и мне. Добровольно и с удовольствием. Показывая свое желание.

— Уйди, — сказал Айарриу, на этот раз обычным равнодушным тоном.

Тайс хихикнул.

— Ты перепробовал все, Арри-сахарок: айлльу и смертных, женщин, мужчин, детей, по доброй воле и без оной, но еще никому не давал себя… полагаю, за время нашей разлуки ничего не изменилось. Взять тебя силой способен один Желтоглазый, а он спит только с женщинами людей. Я прав? Тогда тебе должно быть интересно, что у этих чужеземцев с запада, огромных ростом, члены тоже огромные.

— Ты подставился паре сотен?

Тайс засмеялся. Аяри никогда не удавалось его задеть.

— А еще, — доверительно сказал мерзкий Эн-Тайсу, — на теле у них растет шерсть. Рэндо покрыт шерстью, как горная обезьяна. От него пахнет зверем. И ты встанешь перед ним на колени, Айарриу, и будешь лизать его член, и возьмешь в рот. А потом ляжешь, раздвинув ноги, и поднимешь зад, чтобы ему было удобнее всунуть в тебя. Сожри меня мыши! — он расцвел в улыбке. — Я увижу, какое лицо будет у Айарриу эле Хетендерана, когда ему начнет вставлять человек.

— Убирайся к бесам, — сказал Аяри.

Тайс встал. Он жмурился от удовольствия. «Полдела сделано», — подумал он. Прежде чем начинать действовать, следовало хорошенько выдрессировать Айарриу, иначе вреда от него вышло бы больше, чем пользы.

На сегодня оставалось последнее, самое лучшее.

— Я кое о чем забыл рассказать тебе, Арри-сахарок. — Тайс упивался каждым словом, каждым звуком в словах. — Знаешь, почему приехал Желтоглазый?.. Он нашел Золотой город.

…этого Аяри не ждал.

Рыжий ублюдок был вознагражден сполна, когда эле Хетендерана подскочил, точно его хлестнули. Из горла его вырвался полустон-полувскрик, немедля задавленный, и на донельзя счастливого Тайса уставились совершенно безумные глаза.

— Что?!

— Желтоглазый нашел Золотой город, — охотно повторил Тайс и добавил: — Говорят, он привез много любопытных штучек. И целый обоз клеток…

— Нет, — прошептал Аяри. — Это ложь.

— Спроси у него сам, — просиял Тайс. — А впрочем, тебе будет легче, если ты не поверишь. Я думаю, он еще несколько раз наведается туда. Я, сам понимаешь, вовсе не против. Месть за Тиккайнай могла бы быть и краше, но лучше так, чем никак.

Рыжий айлльу склонил голову к плечу и накрутил на палец косичку.

— Твой Золотой город увидели чьи-то золотые глаза, — нежно сказал он. — И скоро его не станет. Потому что Рэндо не воспрепятствует Желтоглазому. Он любит Желтоглазого.

Аяри часто дышал; глаза его остановились, зрачки пульсировали. Полюбовавшись на него немного, Тайс повернулся и направился к дверям. Уже шагнув в полутьму коридора, он не отказал себе в удовольствии оглянуться в последний раз.

Эле Хетендерана лежал ничком, уронив лицо на скрещенные руки.

Следует пояснить, каким образом принц Золотого города попал в руки к полковнику Ундори, уже известному в ту пору как Желтоглазый.

Страну айлльу отгораживали от населенных людьми земель горный перевал и обширные охотничьи угодья, которые люди называли Запретным лесом. Согласно местным легендам, Запретный лес был полон магических ловушек, а того, кто, не зная страха и не имея разума, ступил бы в его пределы, ожидало ужасное проклятие. В действительности ничего подобного не было. Все страшные сказки люди придумали сами — как будто истина казалась им недостаточно пугающей. Туземец, вздумавший полюбоваться на город богов, и впрямь увидел бы лишь лик собственной смерти — потому что человек, в особенности отважный, вооруженный и владеющий боевой магией, был добычей куда более занятной, нежели тигр или дракон.

Люди в Запретном лесу бывали редко.

Принц эле Хетендерана в тот день решил, что ему, наконец, повезло: охотники уже три дня впустую скакали по лугам и лесам, добыв только пару леопардов. Когда они увидели отряд людей, большой и похожий на войско, то закричали от радости.

Людей было около сотни; рассмотрев их с воздуха, айлльу несколько озадачились. По джунглям медленно полз обоз, но сопровождающие его имели при себе только кинжалы. Очевидно, что они вовсе не готовились к битве. Пахари окрестных земель два раза в год доставляли на условленное место обоз с йутом, но место это было далеко, да и запаха йута не чувствовалось. Кроме того, странный отряд уверенно направлялся к горам.

— Они едут в гости? — удивился Киайену.

— Не иначе, — сказал Меарейю, посмеиваясь. — Что же. Отличный случай.

— Их всех надо убить, — сказал Айарриу.

— Стоит оставить одного или двух, — возразил начальник охот, — чтобы они вернулись и рассказали прочим о нашем гневе.

— Не стоит, — сказал принц. — Будет лучше, если люди придут снова и вооруженные. Эти, похоже, ничего не боятся.

— Вы правы, — сказал Меарейю. — Любопытно! Неужели они забыли страх? Быть может, они пришли издалека. Надо немного подразнить их.

— Это верно, — поддержал его Киайену. — Иначе убивать их будет скучнее, чем убивать свиней.

Айарриу поморщился и безмолвно дал разрешение.

…Странный отряд, углубившийся в Запретный лес айлльу, был исследовательской экспедицией полковника Ундори. Полковник действовал под эгидой имперской Академии наук; с ним шли картограф, геолог и еще несколько ученых с континента, целью которых было описание природы и населения островов. Самого Маи, занимавшегося научной магией, интересовали прежде всего айлльу; у него имелось несколько любопытных гипотез на их счет. Но большую часть отряда составляли туземные носильщики. Полковнику стоило большого труда найти таких, чтобы решились отправиться в Запретный лес. Не действовали даже солидные суммы, которые полковник готов был щедро платить из бюджета Академии. Туземцы слишком боялись айлльу. В конце концов полковник пришел в раздражение и погнал дикарей угрозами; Ундори без лишней скромности полагал, что он страшнее любых демонов.

Когда охотники принца налетели на авангард отряда, Маи спал в повозке. Накануне его укусила какая-то ядовитая мошка, и у него был легкий жар. Полковник просыпался с трудом и многое пропустил. Туземцы успели похвататься за оружие, кто-то из них знал пару заклинаний и поспешил применить их. Айлльу решили, что достаточно раздразнили людей и принялись за дело всерьез.

К тому времени, как Маи выскочил наружу, охотники успели положить половину отряда. Ни одного уаррца среди погибших не оказалось, жертвами айлльу пали только туземцы — но ярости полковника это ничуть не умалило. Обозрев окрестности, он увидел, что вокруг пестро от трупов, а уцелевшие носильщики бегут в лес: группа лишилась большей части рабочих рук, путешествие было обречено…

— Стоять! — срывая голос, заорал Ундори бегущим. — Назад, ублюдки!

И туземцы повернули назад.

За время пути Желтоглазый успел вселить в их сердца такой ужас перед собой, что ужас перед айлльу и смертью был ничто в сравнении с этим.

Айарриу мог бы удивиться тому, что слуги больше страшатся какого-то вопящего шута, нежели принца-демона, но если полковника Ундори терзала лихорадка, то эле Хетендерану — наркотическая ломка. Уже почти неделю он обходился без йута, был очень зол и плохо соображал. Он увидел, что некий человек властен над прочими; вне сомнения, это был командир, знатный вельможа, наверняка он владел магией, и, значит, был более интересным противником и более достойной добычей.

Невыспавшийся, мучимый лихорадкой, в одних подштанниках и в страшной злобе, Желтоглазый являл собой зрелище скорее забавное, нежели устрашающее. К тому же он забыл прихватить из повозки фамильный меч Ундори, Разрушитель, и казался безоружным.

Подъехав ближе, Айарриу рассмеялся.

Собираясь на охоту, принц Золотого города оделся без лишней роскоши. На его лице почти не было косметики, только мазь, защищавшая кожу от ветра; серебряные волосы, стянутые в простой узел, украшала тонкая диадема. Одежды из чистого белого шелка и легкие золоченые доспехи не сковывали движений.

Перед ним стоял полуголый небритый человек с необычайно маленькими, а сейчас вдобавок опухшими со сна глазами. Кожа Маи не принимала загара и сползала с него клочьями. В лесах и болотах Хетендераны он изрядно одичал и подрастерял дворянский лоск; дамы света и полусвета пришли бы в ужас, увидев, что осталось от его легендарной красоты.

— Животное! — сказал Маи.

Айарриу озадаченно склонил голову к плечу. Маи говорил по-уаррски, этого языка айлльу не знал, а знай, очень повеселился бы, решив, что существо перед ним пожелало представиться. С его точки зрения Маи, безусловно, был животным — и весьма уродливым.

— Я набью из тебя чучело и отправлю в Зоологический музей, — сказал Маи. — Почтой.

Покачав головой, Айарриу вонзил шпоры в бока лошади. Человек, вероятно, обезумел от страха. Он не заслуживал ни смертельного заклинания, ни, тем более, удара меча; принц собирался затоптать его конем.

Губы Маи растянулись в жуткой улыбке.

Полковнику инженерно-магических войск, уаррскому боевому магу, впавшему в неистовство, не требовался даже фамильный меч.

Желтоглазый не собирался убивать айлльу в бою; они нужны были ему живыми для опытов. Повезло только Меарейю эле Таале и еще двум слугам: они погибли мгновенно, сметенные ударом фамильного меча лейтенанта Кайнери. В экспедицию Кайнери отправился в качестве энтомолога. Человек он был исключительно мирного нрава, особенно любил бабочек; древний меч его, ровесник мечей Данари и Улентари, в пробужденном состоянии наносил противнику гравитационные удары ужасной силы.

Остальных айлльу Желтоглазый успел поймать, лишив сознания.

Маи высказал удовлетворение тем, что в обозе хватало драконьих клеток, способных удержать демонов физически и понести на себе достаточно сдерживающих заклинаний, а потом сел на землю и взялся за голову.

Дальше идти было нельзя.

Почти все носильщики погибли.

Труды оказались напрасными, экспедицию постигла неудача.

…Три дня Маи потратил на некромантию: удостоверился, что вполне владеет ею в объеме университетского курса, и с неведомой доселе ясностью осознал, что к людям надо относиться мягче. Несчастные туземцы настолько боялись полковника, что отказывались возвращаться к жизни, и сделать с этим ничего было нельзя.

Маи ругался так, что покраснели бы даже царицы древней Рескидды. От отчаяния он напился гнусной туземной браги, спьяну пробудил Разрушитель и сжег половину Запретного леса. Товарищам пришлось утихомиривать впавшего в буйство полковника. Врач экспедиции, князь Эртаи Экеменри, целый день выписывал заклятие, которое должно было привести ум Ундори в равновесие: иначе Маи был опасен для своих.

Придя в себя, полковник направился к клеткам айлльу.

Злосчастные вельможи Золотого города были едва живы: уаррцы не просчитывали силу заклятий, подавлявших нервную и магическую деятельность, они только слышали, что айлльу крепче людей и хотели надежно обезопасить себя. Несколько дней айлльу провели без еды и воды, в звериных клетках, в полубеспамятстве, не способные даже обдумать произошедшее. Они поняли только, что встреченные ими люди сильно, очень сильно отличаются от тех, каких они знали прежде, обладают огромной мощью и крайне опасны.

Полюбовавшись на пленников, Маи ослабил давление заклятий.

Айарриу угодил в одну клетку с Киайену эле Йорои; это его спасло в тот день. Киайену был болтлив и склонен к дерзости. Он рисковал дерзить принцу — и рискнул заговорить со странным, огромного роста человеком с совершенно черными волосами и узкими, злыми глазами желтого цвета…

— Неизвестный господин, — сказал Киайену, — знаете ли вы сами, что сделали? Я надеюсь, вы опомнитесь и исправите случайную ошибку. Да, мы сами весьма провинились перед вами, сочтя, что вы подобны низким людям окрестностей, но мы готовы принести извинения…

Чем дальше, тем подобострастней становилась его речь. Желтоглазый человек смотрел молча, лицо его было страшным, и Киайену, кажется, готов был уже ползать перед ним на брюхе, прося не извинений, а милости. Айарриу тошнило — от мучивших разум заклинаний и от вида лебезящего перед человеком Киайену. Болван эле Йорои даже не видел, что Желтоглазый не понимает языка…

Потом Желтоглазый заговорил.

— Бесы побери, — сказал Маи, созерцая лепечущего что-то айлльу, — я не могу понять, как у них устроена нижняя челюсть. Она что, не цельная? Из двух половин?

Дело у него не запаздывало за словом. На глазах у эле Хетендераны он вытащил Киайену из клетки, отрезал ему голову и занялся ее изучением.

* * *

Губернатор Хараи улыбался.

Ясный день на пороге лета был ярок, как золото, южное вино в бокале обжигало терпкостью, и радостно было видеть друга счастливым.

Где лишь драконы во тьме ревели,

да рыскал волк,

Прошел Отдельный знамен Мереи

пехотный полк!

Голос у Маи был красивый, и петь он умел. Походный марш северян в исполнении Ундори превращался в насмешливую песенку уличного мальчишки. В нем самом до сих пор оставалось что-то мальчишеское — эта гибкость тела и разума, порывистость движений, веселые огоньки в золотых глазах… Маи был по-прежнему красив, и Рэндо любовался им.

За прошедшие годы его любовь превратилась в странное, очищенное от страданий пристрастие. Маи наведывался в гости, обедал с господином губернатором, шутил и давал толковые советы относительно управления. Когда он уезжал восвояси, Рэндо мгновенно забывал о нем и вспоминал лишь изредка, к случаю. Но когда он видел Маи перед собой, вблизи — это было похоже на то, как если бы после долгих месяцев непогоды между туч проглядывало ясное солнце… Он казался вспышкой света — яркий, неукротимый, гениальный.

— Бесы и Бездна! — сказал Маи, и от переполнявших его чувств ударил кулаком в ладонь. — Я сам не могу поверить, что я все-таки сделал это. Кажется, сейчас я проснусь, и окажется, что мне все это привиделось.

Рэндо засмеялся.

— Ты написал в Тысячебашенный? — спросил он.

— Еще нет. Мы поделили бумажную работу. Журнал экспедиции вел Экеменри, в министерство напишет он. Я составлю отчеты для Академии наук. Это займет больше времени, но я и не хочу торопиться. Сначала закончу кое-какие эксперименты. Тогда больше проку будет от этих отчетов.

— Эксперименты? — переспросил Рэндо.

Глаза Маи сверкнули.

— Мои гипотезы подтверждаются, — сказал он.

Губернатор хмыкнул.

— Ты меня дразнишь, — сказал он добродушно. — Только не говори, что я должен буду прочитать о твоих открытиях в каком-нибудь научном вестнике. Я их даже не выписываю.

— Весь в трудах, Рэндо? — подначил Маи. — Неужели тебе так интересна административная работа? Я чуть не рехнулся, когда имел дело с канцелярией Академии.

— Не то чтобы интересна, — примирительно сказал губернатор. — Но я чувствую себя ответственным за то, что происходит на Хетендеране… впрочем, не будем об этом. Я надеялся, ты расскажешь мне что-нибудь любопытное, Маи.

— Лучше один раз показать, чем десять раз рассказывать, — Маи сощурился. — Приезжай ко мне.

— Непременно.

— Послезавтра! — велел Маи. — Завтра мы все вместе будем корпеть над каталогами. На редкость нудное занятие, но никому другому его поручить нельзя.

— Хорошо, — с улыбкой кивнул Рэндо, отпивая алензы.

Маи нашел город айлльу… Он много лет был одержим желанием найти его, месяцами пропадал в экспедициях, исходил Хетендерану вдоль и поперек и все-таки нашел его. Рэндо с юных лет перенимал настроения друга, и теперь чувствовал, как передается ему мальчишеская радость Маи. Все подозрения, все темные мысли прошедшей ночи рассеялись, словно мрак с наступлением рассвета. Хараи постановил чуть позже подумать о том, чего хотел Ллиаллау, выплетая паутину своей лжи. Губернатор не верил ни единому слову ниттайца, и стыдился сам себя. Как он мог допустить мысль, будто Маи строит против него козни? Это было оскорбительно и, к тому же, весьма глупо. Все мысли Маи занимала наука.

— Ах, бесы! — воскликнул Ундори и вскочил. — Не могу ждать. Рэндо, ты не совсем еще забыл биохимию магии? Я, пожалуй, намекну тебе кое о чем.

Тот со смехом развел руками.

— Маи! Я, конечно, что-то помню, но соперничать с тобой… Я ведь никогда не занимался магией как наукой.

— Это неважно, — отмахнулся Ундори, и Рэндо обреченно возвел очи горе; если уж Маи что-то втемяшилось в голову… сейчас его будут пытать терминами и теориями.

Но полковник Ундори, как мальчик, перемахнул прямо через перила веранды и уверенно направился к воротам, где ждала коляска. Хараи, охваченный изумлением и любопытством, поспешил за ним.

Маи приехал на попутной почтовой карете; губернатор собирался одолжить ему на обратный путь своих коней. Не скупясь, он велел запрячь белую пару, хищных коней айлльу. Рэндо подарил их Тайс: пропал на неделю и вернулся, ведя за собой диковинных и прекрасных животных.

— Истинно великие открытия, — сказал Ундори, любуясь конями, — переворачивают наше представление о мире. Ты задумывался о том, что это за звери, Рэндо?

— Лошади, — усмехнулся тот.

— Лошади? Да, они похожи на лошадей, — Маи протянул руку к клыкастой морде коня; тот зафыркал и отступил, прядая ухом. — Очень похожи. Но зубная система и кишечник их предназначены для мясной пищи. С точки зрения биологии они весьма далеки от лошадей, Рэндо. И все же если ты захочешь получить жеребенка-полукровку, достаточно проследить, чтобы этот красавец не сожрал свою травоядную супругу. Она зачнет так же, как зачала бы от обычного жеребца.

— В этом нет ничего нового для меня, Маи. На островах полно людей, в чьих жилах течет кровь айлльу. Удивительно ли, что лошади айлльу могут скрещиваться с человеческими?

Ундори уставился на него с некоторым изумлением.

— Ах да, — сказал он после паузы. — Ты, Рэндо, стал прост, как туземец, и мыслишь сказками. Генетическая совместимость хищного и травоядного видов была для меня потрясением. Впрочем, я думаю, у меня найдется чем тебя удивить. Послезавтра, — и он усмехнулся.

— Хорошо, — ответил Рэндо. — Я непременно приеду. Но я так и не понял намека.

Маи покачал головой.

— Мне никогда не было дела до религии, — сказал он, — но я женат на священнице. Пока мы жили вместе, она то и дело готовила проповеди и проверяла их эффект на мне. Так что я, волей-неволей, неплохо изучил Легендариум. И в нем есть много любопытного, Рэндо. За всей этой философией скрыты удивительные знания. Здесь, на островах, сохранились существа, рожденные Первым Творением. Я не знаю, что это было на самом деле. Предыдущая волна эволюции? Или параллельная, зашедшая в тупик? Странная мутация сразу нескольких видов в одном направлении? Нам еще предстоит узнать. Но эти виды находятся в совершенно иных отношениях с магией.

— Теперь я понимаю, почему это так захватило тебя, — улыбнулся Рэндо с некоторой неловкостью. Он чувствовал себя изрядно поглупевшим: Маи вел рассуждения к какому-то выводу, но губернатор, позабывший то, что когда-то учил, не мог уследить за его мыслью.

— Именно магия дает их генам такую фантастическую пластичность, — продолжал Маи. — Хотел бы я знать, как выглядел предок этой лошади… Здесь, на островах, дикари не видели ничего особенного в том, чтобы скрестить хищную «лошадь» с обычной. Инерция научного знания не мешала им. Зато у них имелась инерция здравого смысла — и поэтому никто и никогда не пробовал скрестить лошадь айлльу, ну скажем, с тигром…

На этих словах в голове Маи прозвучало что-то странное; золотые глаза его приглушенно мерцали в задумчивости. Злобный хищный жеребец, под седлом ходивший только у Аяри и Тайса, стоял перед Ундори понурый и тихий, точно последняя травоядная кляча…

Рэндо посерьезнел. «Что ты задумал, Маи? — безмолвно спросил он. — Что за эксперименты ты ставишь?»

— Хорошо, — сказал он вслух. — Но все же, откровенно говоря, я надеюсь, что в этот раз ты не напугаешь меня так, как в прошлый.

— Не бойся, — сказал Маи насмешливо и покровительственно похлопал его по плечу. — Хотя я уже говорил тебе и еще повторю: у тебя слишком чувствительное сердце. Я решительно не могу понять, что ужасного в экспериментах с животными. Тем более, если эти эксперименты приводят к открытиям на благо людям.

— Но айлльу — не животные, Маи.

— Животные, — уверенно сказал тот. — Хитрые, злобные, очень смышленые животные. На этот раз я сумею тебя переубедить. Если ты не веришь собственным чувствам — а ты не можешь не чувствовать, что их аура имеет животную природу, не отрицай этого, Рэндо, — то я готов тебе предоставить строго научное доказательство.

— Ты пугаешь меня уже сейчас.

Маи рассмеялся.

— Пусть так. Вы слишком добры, господин губернатор. Лучше я немного напугаю вас, чем случится что-то на самом деле плохое.

— Маи!

— Великий князь Неи Данари тоже был добр, — сказал Ундори, и лицо его стало печальным. — Чрезмерно добр. Поэтому его убили. Ты слишком доверяешь туземцам — и айлльу, Рэндо. А они не собаки, они — прирученные волки, и, боюсь, не слишком надежно прирученные.

Губернатор вздохнул.

Ему предстояло принять должность наместника восточных провинций… Первым наместником стал когда-то цесаревич Неи. Наследник державы, объемлющей половину мира, он был необыкновенно светлым человеком, его любили все, кто знал его, и сердце теплело при мысли, что однажды он станет государем. Неи думал протянуть руку Царю-Солнце: уверить побежденного владыку, что победители чтят его, и Аргитаи Сияющий — не хозяин, но защитник и друг. Однако, войдя в храм Царя, он увидал не владыку, а безумца. Ребенок, изувеченный воспитателями, верил, что день и ночь наступают по его желанию. Подученный жрецами, он сказал: «Я, солнце, сияю днем. Тот, что по имени Аргитаи, сияет днем и ночью. Поэтому я решил назвать его старшим братом». На этом аудиенция окончилась, и жрецы смиренно попросили наместника оставить в покое покорное ему Солнце.

Сердце цесаревича переполнилось болью. Свитские маги, посоветовавшись, сказали Неи, что излечить душевную болезнь царя можно, но не нужно. За годы детства она заменила собой его личность: излечившись, он немедля умрет от отчаяния. Стиснув зубы, Неи согласился. Однако с тех пор жрецов он считал злейшими своими врагами. Они не могли войти к нему в доверие и вновь править страной из-за спины господина, как привыкли. Тогда они его погубили.

— Я не великий князь Неи, — сказал Рэндо. — Я просто не вижу нужды держать туземцев в страхе. Они мирные люди. И я нахожу достаточным то уважение, которым пользуюсь на Хетендеране.

Маи, пристально смотревший на него, отвел глаза и пожал плечами.

…и без причины, без нужды вспомнилось, как много лет назад боевые части уаррцев стояли на скалах острова Ллиу. Часть, в которой служил лейтенант Хараи, ждала приказа идти в атаку, они были — левый фланг, а в центре стоял Отдельный знамен Мереи пехотный полк, и на него неслась конница островитян.

То был вихрь, ярый вихрь всех возможных ярких цветов: кумач и бронза, белизна и лазурь. Вельможи Востока, любившие роскошь, и в сражениях находили повод покрасоваться ею. Над простолюдинами-пехотинцами бились по ветру знамена знатных домов, нарядные, как платья придворных. Им предстояло пасть — но этого еще не случилось. Высокородные конники, гневные и отважные, неслись на врага.

Против них стояли мрачные северяне.

В черной форме, все как один, белокожие и черноволосые, с бесстрастными узкоглазыми лицами, меренцы казались похожими, будто братья. Они были единым целым; они врастали в скалы Ллиу, как камень.

И об этот черный монолит разбилась клокочущая волна света…

Сразу после битвы Маи выбрался на поле. От усталости он еле держался на ногах, но любопытство было сильнее. Лейтенанту Ундори не терпелось анатомировать погибшего островитянина и разобраться в причинах, сформировавших их узкие челюсти и неестественно крупные глаза. Охваченный азартом первооткрывателя, измазанный кровью, с горящим взором — Маи был прекрасен…

Рэндо опустил веки.

— Хорошо, — сказал полковник Ундори. — Позволь откланяться. Послезавтра я жду тебя в гости.

Губернатор Хараи долго смотрел вслед улетавшей коляске.

После того, как мятеж был подавлен, а военный комендант Ниттая стал губернатором Хетендераны, случились две неожиданные вещи. Маи Ундори, который, казалось, уверенно делал военную карьеру, решил посвятить себя науке, а княжна Элнева вышла за него замуж.

Губернатор искренне поздравлял их, в глубине души недоумевая, почему невеста смотрит на него с такой неприязнью. Между ними не случалось никакой размолвки, и Рэндо даже подозревал, что кто-то оклеветал его перед княжной. Элнева и Ирмерит прежде часто бывали у него в гостях, беседы доставляли им обоюдное удовольствие, но потом Ирмерит стала приезжать одна. После свадебных торжеств сконфуженный губернатор рискнул спросить у нее, не прогневал ли он по недомыслию чем-то молодую госпожу Ундори?

— Что? — изумленно переспросила Ирмерит. — Рэндо… Рэндо, вы хотите сказать, что все эти годы ни о чем не подозревали?

— О чем? — спросил он, окончательно растерявшись. — Ирме, я…

Священница тихонько рассмеялась.

— Ах, Рэндо. Пожалуй, мне не следовало бы этого вам говорить, но наша прекрасная княжна с куда большей радостью сделалась бы госпожой Хараи…

Губернатор так щелкнул зубами, что на мундштуке трубки остался след.

— Бесы и Бездна, — потрясенно сказал он и сел на стул.

— Вы никогда не думали, что способны покорить женское сердце? — улыбнулась Ирмерит. — Вы покорили сердце Хетендераны, Рэндо, диво ли, что…

Она оборвала речь, но Рэндо этого даже не услышал.

«Тайс, — думал он. — Элнева священница и способна читать человеческие чувства». Во время последней их встречи Рэндо, не подумав дурного, представил княжне Мереи и госпоже Олори своего друга-айлльу. «Я поступил неосмотрительно, — сокрушался Рэндо. — Но не прятать же мне его было от них!..»

Ирмерит тихо вздохнула.

Элнева сказала ей тогда, на обратном пути, мрачная и почти страшная — истинная Владычица Севера: «Я бы приняла его выбор, если бы он предпочел тебя. Но это… это существо… это даже не смешно, это омерзительно!»

«Надеюсь, она не восстановит полковника Ундори против Рэндо, — подумала Ирмерит. — И надеюсь, они будут счастливы друг с другом…»

Младшая Сестра госпожа Олори не слишком-то верила в последнее.

Ее предчувствия оправдались: хотя брак княжны с виду казался безупречным, полковник месяцами пропадал в экспедициях, а когда юному Аргитаи Ундори исполнилось пять лет, Элнева уехала с сыном к своим родителям в Мерену. Безусловно, на островах мальчик не мог получить приличествующего образования, и все же…

Высокородная княжна должна была стать Наставляющей Сестрой, но она покинула свой приход. Поразмыслив и посоветовавшись, Младшая Мать Аруит и Старшая Сестра Мава решили, что эту высокую обязанность следует возложить на Ирмерит Олори.

Когда коляска скрылась вдали, и пыль улеглась, губернатор вернулся на веранду и вновь раскурил трубку. Завершение разговора опечалило его и насторожило. Против воли он снова вспомнил вчерашнюю ночь и слепого жреца Саойу, ни разу в жизни не видавшего господина наместника восточных провинций…

«И да сгинет Желтоглазый — сгинет он, сгинет. Высокий Харай — вот кто защитит нас от Желтоглазого!»

— Маи, — вслух, шепотом проговорил Рэндо, — если мне придется защищать их от тебя… я не обману их молитв. Чего бы мне это ни стоило.

«Ты слишком доверяешь туземцам», — сказал Маи.

«Не могу назвать имя, господин мой», — сказал Ллиаллау.

— Нет, — сказал Рэндо, — не может быть.

…Золотой город.

— Я найду Город! — говорит Маи, и в душе его пылает юный огонь. Он уходит; он возвращается спустя долгие месяцы — обветренный, одичавший и веселый. Глаза его полны зрелищами странного и прекрасного, диковинного и жуткого, сердце его чисто и беспощадно, как свет вечных льдов. Он не нашел Города, но не слишком огорчен этим. Он будет искать еще.

Идут годы; вот он уже не любопытный путешественник, а член-корреспондент Академии наук, и с ним идут не отчаянные следопыты, а этнографы и геологи, и очередное возвращение — радость не только для друзей, но для всех ученых Уарры. Но Маи все тот же мальчишка; он хохочет, рассказывая о различиях между понятиями «волшебного оружия» у островитян и обитателей континента, и о том, чем заканчиваются встречи древних чудовищ с высокотемпературной плазмой его фамильного меча…

— Да существует ли в действительности этот ваш город? — спросил его кто-то на приеме, посвященном блистательному неуспеху четвертой или пятой экспедиции.

— Я полагаю, что Город существует, — ответил Маи. — Есть забавная закономерность: когда, услышав легенду, мы говорим «это возможно», скорее всего, легенда лжет. Когда мы говорим «это невозможно», она оказывается истиной. Кто бы мог подумать, что гигантский болотный кальмар действительно существует! Я полагал, это выдумка дикарей, которым необходимо время от времени бросать красивых девушек в болото, оставлять на растерзание зверям, хоронить заживо и так далее. Первобытный страх перед женским началом, знаете ли. Впрочем, боюсь, теперь болотных кальмаров действительно больше нет. У меня не было выбора!..

Даже фельдмаршал Эрдрейари, постаревший, но по-прежнему обаятельный и ироничный, явился тогда послушать о новых открытиях полковника. Эрдрейари-литератора интересовали прежде всего легенды и сказки островов, но победы науки вдохновляли его не меньше, чем любого уаррца. Полководец не удержался от веселого спича.

— Полковник Ундори, — сказал он с улыбкой, — являет собой образчик человека новой формации. Грядет новая эпоха — эпоха первооткрывателей, ученых и магов. Надевши шляпы, бесстрашно проникают они в дебри джунглей и суеверий, уничтожая чудовищ, рожденных как враждебной человеку природой, так и невежественным разумом…

— И тех, и других, заметьте, при помощи плазменного потока, — вклинился адмирал Станнери, нетерпеливо прикладывая к губам бокал.

Губернатор Хараи уже неоднократно пил за здоровье знаменитого исследователя и успех его следующего путешествия, в зале было душно, и где-то посередине бодрой речи фельдмаршала Рэндо почувствовал, что ему нужно выйти на воздух. Надеясь, что его отсутствие останется незамеченным, он скользнул вдоль стены и поспешил по пустынному коридору. Вела его не столько интуиция, сколько хмель. Дважды повернув налево и уже заподозрив, что заблудился, Рэндо вышел к задней двери и решил, что это лучше, чем ничего.

Садов и парка в поместье Ундори не было. Хозяин не любил сидеть на месте, а взор его больше услаждали дикие джунгли, горы и степь, нежели ухоженные газоны и клумбы. С тех пор, как уехала хозяйка, окрестности дома выглядели весьма скромно. Сейчас задний двор и вовсе превратился во временный склад; привезенные полковником диковины хранились в тех же повозках, в каких проделали далекий путь. В воздухе витали сотни загадочных запахов, звериных и растительных, самым явственным из них был густой дух конского навоза, но мысли губернатора все же прояснились, а хмель рассеялся. Рэндо охватило любопытство. Чувствуя себя проказливым мальчишкой, охочим до тайн, губернатор двинулся вдоль череды крытых телег.

В первых повозках были заколоченные ящики; загадку их содержимого мог раскрыть один Маи. Но стоило пройти чуть дальше, и глазам губернатора Хараи открылись чудеса вверенной ему провинции.

Большая кошка с иссиня-изумрудной шерстью шипела на гигантскую бабочку; шаг ближе, и бабочка оказывалась крылатой белкой. Цветущая лиана медленно ползла по шесту в клетке, укрепленной сильными заклятиями. Самый крупный цветок был змеиной головой. Белые ящерицы с рубиновыми глазами суетились в ящике с прозрачной стенкой, то и дело они вставали на задние лапы и становились пугающе похожи на крохотных человечков. Радужные птицы хохлились на насесте; шаги Рэндо напугали их, и птицы порхнули вниз. На сгибах их крыльев росли подобия человеческих кистей, а в пастях белели острые зубы. Ярко-синий дракон скучал на цепи…

Потом Рэндо увидел руки.

…бледные, исхудалые, с четко проступающими жилами руки, шипастой цепью примотанные к перекрестьям стальной решетки. Высохшая кровь чернела на пальцах. Ногти были вырваны. На прутьях из вороненой стали и грязном деревянном полу кровь была не так заметна, как на ярко-белой коже, но приглядевшись, Рэндо понял, что кровью залита вся клетка, предназначенная, судя по добротности работы, для тигра или некрупного дракона.

Невозможно.

Хараи стоял, оцепенев.

Он даже не мог оформить свои чувства в слова. Не было слов. Только ощущение полной невозможности происходящего, немыслимости, недопустимости. Кто бы это ни был — нельзя так обращаться с живым существом.

Подойдя ближе, Рэндо увидел, что концы цепи свободны — ее можно размотать, освободив руки несчастного. На нем и без того хватало железа. Тот, кто заковывал его, счел, что пленник необычайно опасен. Подобные кандалы могли удержать дракона. Одна цепь притягивала запястья к тяжелому ошейнику, оставляя весьма мало возможности для движения, другая шла от ошейника к решетке, где была закреплена замком. Цепи тянулись в грязи, как маслянистые змеи.

Губернатор, стиснув зубы, начал разматывать незакованную.

Цепи забрякали, когда несчастный шевельнулся. Едва Хараи закончил, тело по ту сторону решетки легко, точно не имело веса, упало на покрытый нечистотами пол. В полусидячем положении его держали только узы.

Рэндо прикрыл глаза и запястьем убрал волосы со лба.

Неприятно ныло в груди.

Айлльу.

Чистокровный айлльу, лесное божество, прекрасная легенда Востока…

Рэндо вспомнил о Тайсе. Рыжий демон наотрез отказывался рассказать, когда и при каких обстоятельствах получил свои шрамы… Он мог оказаться на месте этого айлльу. Если бы несколько лет назад, в Ллане, священницы помчались за помощью к Маи, а не к Рэндо. Если бы айлльу не повезло на пути в Ниттай. Если… и неунывающий нахальный Тайс умер бы в тесной звериной клетке.

…Лицо айлльу наполовину закрывало подобие намордника, но вместо того, чтобы держать челюсти пленника сомкнутыми, устройство вынуждало его открывать рот. Распяленные губы были надорваны в уголках. В отверстии намордника виднелись обломки зубов и черные десны, пересохшие и изъязвленные.

Он лежал неподвижно, очевидно до предела измученный; только едва приподнималась бледная костлявая грудь. Ее расчерчивали в разных направлениях следы ударов, скрывавшиеся под лохмотьями. Один из них пересекал щеку и висок; ярко-белые волосы айлльу слиплись в колтуны от крови. Рэндо предположил, что несчастный без сознания, когда огромные глаза айлльу открылись и неожиданно осмысленный взгляд нашел его.

Айлльу вряд ли мог хорошо разглядеть человека. Белок глаз был цвета свежего мяса, зрачки — мутны до непрозрачности. Веки распухли, по носу стекал гной. Но чутье сохранилось. Похоже, запах показался пленнику незнакомым: ноздри дрогнули, айлльу потянулся вперед.

Губернатор положил руку на перекладину решетки. «Я с этим разберусь», — подумал он.

— Рэндо! — донесся издалека голос Маи.

Айлльу точно подбросило. Руки его затряслись, он схватился за решетку и попытался принять ту позу, в которой сидел до того, как Рэндо размотал цепь. Губернатор закусил губу от острой жалости.

— Я увидел тебя в окно, старый хитрец, — сказал Маи, подойдя. — Не сиделось на месте? Как я тебя понимаю! Эти болтуны меня утомили. Нет бы самим побродить по лесам — нет, они лучше придут поздравить отважного путешественника Ундори…

— Маи, — спросил Рэндо так спокойно, что сам удивился. — Зачем ты привязал его к решетке?

Маи ухмыльнулся.

— Потому что мне надоело каждый раз вытягивать его из угла. Забьется и попробуй, достань. Не смотри, что тощий — сила драконья. Он тигра голыми руками убить может…

— А это… во рту… зачем?

Ундори изумился.

— Ты представляешь, насколько трудно разжать ему зубы? У них совершенно другая анатомия нижней челюсти, я покажу тебе череп…

— Зачем? — почти страдальчески повторил Рэндо.

— Ну, скажем, проверить кое-какие предположения. На них не действует большая часть ядов…

— Маи. Ты…

— Рэндо, оставь, — поморщился тот. — Выглядит неприятно, согласен, но только потому, что в дороге не было возможности мыть эти бесовы клетки. Этот красавец только кажется доходягой. Айлльу регенерируют как бесы. Вчера я в очередной раз вырвал ему когти, а завтра они опять будут как новенькие. Эти твари намного прочнее людей. Причем везде. Чтобы отрезать у него прядь волос на память, потребны ножницы по металлу.

Рэндо медленно выдохнул, смиряя разгоравшийся в груди гнев. Он не собирался читать Маи проповеди, но твердо решил забрать у него несчастного айлльу. Сколько бы сил ни крылось в теле демона, Ундори со своими опытами мог зайти слишком далеко. Когда его охватывало любопытство, он забывал обо всем.

С той стороны решетки айлльу смотрел на губернатора Хараи. Он болезненно щурился и часто моргал, втянув голову в плечи; искалеченные руки дрожали. Очевидно, Маи нестерпимо страшил его, но айлльу чувствовал жалость второго человека; Рэндо успел вселить надежду в сердце бедного пленника.

— Рэндо! — Маи точно опомнился, наконец. — Ты… тебе что, жалко его?! Ты с ума сошел.

— Жалко, — согласился Хараи. — Что в этом странного?

— Если спустить его с цепи, Рэндо, — с долей усталости сказал Маи, — первое, что он сделает — попытается нас убить. Даже не сбежать.

— Это было бы неудивительно, — сказал Рэндо. — Но я думаю, что ты неправ.

Маи покачал головой.

— У подножия Акуриай мы нарвались на целую стаю, — сказал он. — В моем отряде было сто шесть человек, после этого стало тридцать пять. Я поймал нескольких тварей. Это их вожак, он оказался крепче прочих. Остальные передохли во время перехода по пустыне. Меня ему есть за что убить, признаю. Но… ха!

Рэндо, разглядывавший испуганного айлльу, обернулся. Кажется, Маи пришло в голову что-то занятное.

— Ты ведь уже приручил одного айлльу? — сказал Маи, усмехаясь. — Честно говоря, я думаю, что тебе просто повезло. Обычно они не так покладисты, как твой рыжий. Но если хочешь, давай поспорим. Я выпущу его. Если он не вцепится тебе в горло, я тебе его подарю.

Рэндо вздохнул.

— Если тебе так интересней, я согласен.

Он снова приблизился к решетке. Айлльу смотрел с той стороны, приподнявшись на коленях. Губернатор не знал, понимает ли он язык, но настроение человека он должен был чуять.

— Если хочешь, я тебя заберу, — тихо сказал Рэндо.

Айлльу заморгал. Зрачки его ритмично пульсировали, сжимаясь и расширяясь; от Тайса Рэндо знал, что это признак необычайного волнения. Белокурый айлльу подполз ближе и склонил голову набок.

— Если не хочешь, — сказал Рэндо, — я не сделаю этого.

Айлльу все-таки понимал слова, потому что на лице его отразился ужас. Пленник задрожал так, что зазвенели цепи, взялся за ошейник израненными пальцами, взгляд его заметался, и, наконец, айлльу сжался на полу клетки, низко склонив голову.

— Маи, — сказал Рэндо, — отпирай клетку. Или лучше дай мне ключи, я сам отопру…

— Здесь не ключи, — сказал тот, — здесь заклятия. Отойди на пару шагов.

Увидев, что приближается Ундори, айлльу метнулся к задней стене клетки, вжался в нее, издав хриплый вскрик ужаса. Полуслепые глаза искали Рэндо.

— Замолкни, болван, — проворчал Маи. — Сейчас выйдешь на волю и загрызешь кого хочешь.

Он разомкнул магические замки, отодвинул решетку и отступил в сторону. Айлльу не шелохнулся.

— Намордник, — сказал Рэндо.

— Ах да.

Маи вычертил еще одну небольшую схему. Обод намордника разомкнулся, металл стукнул о дерево пола. Несколько мгновений уаррцы ждали. Потом губернатор бестрепетно шагнул к клетке, пригнулся, заглянул внутрь и осторожно вытянул айлльу на свет, взяв того за плечи. Айлльу не мог стоять. Оказавшись на твердой земле, он осел к ногам Рэндо, робко держась за его пальцы.

— Ах ты бес!.. — восхищенно сказал Маи.

— Кажется, я выиграл, — устало ответил Рэндо.

* * *

Река и небо по-прежнему безмятежны.

Ирмерит склоняется над несчастным туземцем, на глаз пытается определить, насколько тяжело его состояние. Опомнившись, Рэндо спешит ей на помощь.

— Ирме, — говорит он, подходя, — я могу помочь с медицинской магией…

— Рэндо! — испуганно восклицает Сестра, — что это? Что это такое?

Хараи торопливо присматривается.

Туземец молчит. Его сотрясает дрожь, на губах его выступила пена, лицо искажено страданием — но рот он разевает безмолвно, как рыба. Губернатор хмурится: «Вырвали язык? тогда бы он стонал… перемкнули горло заклятием? Нет, не вижу. Да и зачем бы… о, бесы!»

По бледной коже островитянина расползается нечто, похожее на иссиня-черную язву.

— Ах, чтоб!.. — выкрикивает Рэндо, едва успевая прикусить язык. — Проклятый Аяри! Я не заметил… я должен был заметить!

— Рэндо, что это? Вы знаете, что это?! — Ирмерит отшатывается, с ужасом смотрит, как несчастного выгибают судороги; он по-прежнему молчит, нет даже хрипов, только речной песок шуршит под конечностями, едва не завязывающимися в узлы. Язва распространяется стремительно, уже вся поверхность кожи покрыта ею.

— Отойдите от него, — хмуро говорит Рэндо. — Это безопасно, но лучше рядом не стоять. Сейчас тело отторгнет жидкость, а потом самовозгорится.

Перепуганная священница не слышит. Губернатору приходится взять ее под локоть, поднять и отвести в сторону. Ирмерит подчиняется.

— Не смотрите.

— Не смотрю, — шепчет она; голубые глаза расширены, губы дрожат. — Рэндо… его действительно нельзя спасти?

— Вряд ли я сумел бы. Заклятие простое, но очень объемное. Заметь я раньше, мог бы попытаться. Но сейчас уже поздно, увы…

Ирмерит была полковой священницей, она ассистировала на операциях хирургам, в своей жизни она достаточно видела страданий и смерти. Но Рэндо не может поступить иначе; он поворачивает ее спиной к умирающему и поверх златокудрой ее головы смотрит, как отлетает жизнь неудачливого убийцы, безвольного орудия в чьих-то недобрых руках. Ирмерит тяжело вздыхает и прижимается лбом к его плечу.

Когда все кончено, губернатор легонько сжимает ее руку.

— Теперь там пепел, — говорит он.

Ирмерит оборачивается. Лицо священницы леденеет, тонкие пальцы ложатся на серебряную звезду на груди.

— Надеюсь, в следующей жизни он сумеет воспитать в себе твердую волю, — говорит она, — и не падет жертвой зла.

Некоторое время уаррцы молчат. Потом Ирмерит тихо спрашивает:

— Но кто мог послать его?

— Недавно я узнал, что несколько знатных домов Ниттая готовят покушение на меня, — отвечает Рэндо. — Я велел передать им, что мне все известно, и в качестве альтернативы суду и казни предложил публичное раскаяние. Полагаю, одна из семей решила погубить другую, выставив ее упорствующей в заблуждениях. Заклятие уничтожило труп, чтобы я не мог допросить его, воспользовавшись некромантией, и узнать истину. Полагаю, на луке обнаружится клеймо дома, который ни в чем не повинен…

— Несчастный слуга был игрушкой…

— Для них слуги — не люди, а орудия.

— Это дурной обычай.

— Островитяне переняли его от айлльу. Айлльу смотрели на них сверху вниз, знатным мужам тоже хотелось так посмотреть на кого-нибудь… Гляньте-ка, действительно клеймо Лодай. Я должен поверить, что убийца отправился на дело с клейменым оружием. Господа ниттайцы считают меня наивным, как дитя.

С кривоватой улыбкой Рэндо разглядывает обломок лука. Ирмерит заглядывает ему через плечо. Хараи переводит взгляд туда, где черным пеплом на белом речном песке выложен силуэт…

…И волосы губернатора встают дыбом.

Времени нет.

Уже не успеть.

Нельзя ни объяснить, ни даже поставить защиту.

Остается единственный шанс спасти Ирмерит — и Рэндо мощным толчком отшвыривает священницу от себя, в сторону реки; влага немного ослабит действие боевого заклятия, выполненного в огне. Хараи остается стоять, силой своей магии и собственным телом загораживая Сестру.

Ударная волна оглушает его. В глазах у Рэндо темнеет. Защитные схемы, начертанные на лбу и щеках, вспыхивают; давление на них так сильно, что они прожигают кожу губернатора до мяса, вырывая крик боли из его груди. Рэндо перестает понимать, где верх, а где низ; ветви ивы сплетаются над ним в клубок, небо смешивается с землей… песок смягчает падение.

— Рэндо… Рэндо!

— Вы в порядке, Ирме? — хрипло выговаривает он. Листва и небо пляшут в глазах.

— Я… да побери же вас бесы, Рэндо! — отчаянно вскрикивает Наставляющая Сестра. — Я только намокла. Что это? Как вы?..

Краем накидки она обтирает его лицо; влага пахнет водорослями. Губернатор слабо улыбается.

— Вы можете мне помочь, Ирме?

— Я сделаю все, что в моих силах!

— У меня на обшлаге правого рукава — обезболивающая схема… снимите ее, пожалуйста, на ожоги.

Кусая губы, священница старательно и неумело замыкает заклинание. В этот момент она похожа на школьницу, и Рэндо улыбается ей.

— Вам смешно, — ворчит Ирмерит, — вам нравится пугать меня до полусмерти… Господин Тайс, помогите мне. Я не подниму этого остолопа.

Сейчас, когда Рэндо оглушен взрывом, аура демона кажется ему беспредельной и полной угрожающей мощи, как океанская глубь; губернатор мучительно кривит рот, опираясь на плечо Тайса, и с трудом встает. Где-то в стороне маячит безмолвный Аяри.

— Кажется, нам действительно стоило быть поближе, — тихо говорит рыжий айлльу.

— Тайс, хотя бы ты на меня не ворчи.

— Господин Тайс! — строго говорит Ирмерит, — повелеваю вам ворчать на него всю следующую неделю.

— Охотно, госпожа Олори! — смеется тот.

Рэндо обижается.

— Это называется благодарностью.

— Что же, как не это! Господа, помогите губернатору дойти до моего дома. Я не отпущу его так просто. Ему надо полежать.

Аяри подставляет плечо с другой стороны, и у Рэндо снова темнеет в глазах. Он со смутным удивлением понимает, что серебряный айлльу еще сильнее, чем Тайс; прежде разница не чувствовалась… «Кажется, Высокий Харай не так могуч, как многие полагают», — думает он печально и иронично.

Лежа на диване в прохладной гостиной Ирмерит, Рэндо смотрит, как дрожат на беленом потолке солнечные пятна. Головокружение проходит. Он по-прежнему не в состоянии начертить схему самостоятельно, но, к счастью, золотое шитье его мундира — не просто украшение. Снять схему он уже в силах, и магия стремительно заживляет ожоги на его лице.

Ирмерит заваривает травы, их запах распространяется по всему дому.

— Что это было, Рэндо? — спрашивает она, входя с подносом. — Вы ошиблись в своих предположениях?

— Даже не знаю, — задумчиво отвечает губернатор. — Возможно, я всего лишь оказался наивней, чем сам о себе думал.

Он приподнимается. Ирмерит подкладывает ему под спину жесткую подушку.

— Там было три заклятия, — говорит Рэндо, отхлебывая горячий отвар. — Я различил только два, и даже второе — слишком поздно.

Больше он ничего не говорит.

Все схемы принадлежали к низшим магиям. Но работа с ними казалась слишком изощренной, и тот, чьим замыслом это было, хорошо знал характер Рэндо… Боевую схему на стреле он изначально задумывал как слишком слабую, неспособную пробить защиту губернатора. Злополучный стрелок сам был живой бомбой. Его повелитель знал, что слугу постигнет неудача, и он попадет в руки губернатора. В этот момент активизировалась вторая схема, медленно убивавшая слугу на глазах у Хараи. Третье, завершающее заклятие должно было сдетонировать в тот миг, когда Рэндо, состязаясь с Ирмерит в благородстве, бросился бы спасать несчастного…

«Если бы не вмешался Аяри, — внезапно понимает губернатор, — если бы он не протянул время, я бы заметил «язву» вовремя. Третье заклятие сработало едва на четверть силы, потому что труп уже сгорел. Я действительно мог погибнуть. Вместе с Ирме…».

И Рэндо произносит:

— Аяри.

Безмолвно, беззвучно, как тень или греза, серебряный демон возникает в отворенных на веранду дверях гостиной; черты его по обыкновению неподвижны. Ирмерит, взглядывая на него, улыбается краешками губ.

— Аяри, — говорит губернатор, — я прошу у тебя прощения.

Айлльу останавливается в изумлении; взмахнув ресницами, он невольно склоняет голову к плечу, выжидающе глядя на господина.

— Ты действительно сохранил мою жизнь, — продолжает Рэндо. — Спасибо.

Он не может удержаться от улыбки, когда точеное ледяное лицо айлльу становится едва ли не по-детски смущенным.

— Я буду поступать так и впредь, — вполголоса говорит Аяри.

— Я буду тебе благодарен.

Аяри опускает глаза. Он действительно смущен.

— Можно ли еще выследить тех, кто разбежался? — спрашивает губернатор.

— Они не уничтожали свой запах, — отвечает айлльу. — Я постараюсь.

— Если они еще живы — не приближайся к ним.

Помолчав, Аяри говорит:

— Понимаю.

«С его силой и скоростью реакции, — думает Рэндо, — и при том, как прочны ткани тела айлльу, такие взрывы для него большой опасности не представляют. Но он послушается меня». Теперь ему совестно за все те случаи, когда он грубо отчитывал Аяри, и в особенности за цепь… «Больше я себе подобного не позволю», — решает он.

Айлльу уже скрылся. Ирмерит присаживается рядом с Хараи.

— Вы нарочно их отослали, — говорит она.

— Да.

Час назад Тайс ускакал в Ниттай с распоряжениями губернатора… Рэндо раздумывает немного, и говорит:

— Я все же хочу услышать ваш ответ, Ирме. Вы понимаете, что я уже решил, я знаю. Вы всегда понимали меня лучше, чем я сам. Но мне нужны доказательства… обоснования.

Ирмерит улыбается.

— Я сейчас скажу опасную вещь, — говорит она. — Священные тексты таковы, что в них можно найти обоснование чему угодно. Нужно лишь умело трактовать непонятные строки.

— Я весь превратился в слух, — губернатор усаживается поудобнее и отставляет чашку.

Ирмерит опускает глаза.

— Начало Легендариума смутно. Но из него можно понять: когда Рескит уничтожала мир, созданный Первым Творением, Арсет сохранила своих старших детей — первую, несовершенную свою работу, свою неудачу. Она не допустила их гибели. Как впоследствии истинным людям, она дала им право выбора и свободную волю. Люди, наделенные силой любви и веры, сами противостоят дыханию Рескит. Айлльу на это не способны. Но помня, что наш долг — поступать как Арсет, разве мы можем подражать Рескит в своих поступках? Судьба айлльу — в руках людей. И я вижу: как люди, близкие айлльу, получают от них их достоинства — силу и долгую юность, так айлльу, близкие людям, учатся любить и верить…

Ирмерит переводит дыхание, глядя вдаль. За полуотворенными дверями, под куполом весенних небес сияют яблоневые рощи.

— С тех пор, как Рескит изрекла вечную смерть, Арсет бьется с нею ради мира Второго Творения. Много тысячелетий она даже не видела своего детища, потому что не может обернуться. Лишь в день Подвига Милосердная Мать повернулась лицом к миру — в день, когда на ее место встала Ликрит Железноликая. И всем известно: на битву с вечной смертью царица Ликрит отправилась не одна. На ее колеснице стояли еще двое. Великая чудотворица Данирут… и ее муж-демон.

Рэндо молчит. Потом произносит негромко:

— Иной раз я думаю: насколько же прекрасными задуманы были люди, если айлльу — несовершенная, черновая работа…

— А люди прекрасны! — мгновенно отвечает Ирмерит; лицо ее озаряется. — Немыслимо прекрасны, как все, берущее начало в Арсет! Да, дыхание Рескит отравляет и уродует мир, но вовсе не настолько, как мы порой думаем. Мы ведь не видим себя со стороны, Рэндо. Подумайте хотя бы о том, каким вы кажетесь вашим айлльу.

— Не хочу себе льстить, — смеется Рэндо.

— Они вас любят, — кивает, улыбаясь, священница. — Вы не забыли, что демонам крайне трудно испытывать это чувство?

* * *

Все утро Рэндо сочинял письмо госпоже Моли.

Это занятие приводило его в доброе расположение духа. Загадочная корреспондентка отменно владела эпистолярным жанром, писать ей было легко и приятно. Часто оказывалось, что госпожа Моль хочет прочесть именно о том, что губернатор хотел бы рассказать. Порой Рэндо ловил себя на том, что его письма в Кестис Неггел напоминают личный дневник — таким искренним он был с госпожой Молью; но если дневник — молчаливый слушатель, то на письма приходили ответы — столь же искренние, полные мысли и чувства. За прошедшие годы переписка приобрела теплый тон. Властная дама давно уже подписывалась «искренне ваша, Моль» и называла губернатора по имени. Многие письма Рэндо напоминали череду коротких рассказов, почти анекдотов, о жизни островитян, но именно от этого госпожа Моль приходила в восторг.

Единственная тема по-прежнему оставалась запретной: настоящее имя корреспондентки. Но в остальном дама выказывала вполне дружескую непосредственность. Когда Рэндо обмолвился, что туземцы не знают пуговиц, госпожа Моль проявила истинно дамское любопытство, заставив его в подробностях описывать наряды островитян.

«Удивительным показалось нам, — писал он, — что одежда мужчин и женщин состоит из одних и тех же предметов, различающихся лишь фасоном и богатством отделки. Поскольку островитяне малы ростом и легки в кости, мы, уроженцы континента, первое время часто принимали мужчин за женщин. Эта ошибка вовсе не так забавна, как кажется. Мы не видели ничего удивительного в том, что женщина ездит верхом или принимает гостей, в то время как подобные занятия для островитянок являются предосудительными. Достойная жена не должна покидать женской половины дома. Там она занимается хозяйством или пребывает в праздности, смотря по достатку ее супруга, разрешены ей также любительские занятия искусством — но ничего более. В домах знати, где мы останавливались, к гостям выходили служанки. Их положение весьма печально. Они не имеют никаких прав и не могут рассчитывать на самомалейшее уважение со стороны господ… Что же до одежды, то она состоит из трех предметов: широкой юбки, рубахи и верхнего платья, называемого рият. Пуговиц на островах действительно не знают, предпочитая различные виды шнуровки. На рубахе шнуруются рукава, плотно облегающие предплечья, и ворот. У рията рукава широкие; шнуровка же на нем бывает весьма замысловатой. Часто шнурами вывязываются целые узоры, есть слуги, занимающиеся исключительно этим, и хорошие шнуровщики ценятся так же, как у нас хорошие парикмахеры. В холодную погоду или же затем, чтобы показать богатство, надеваются два рията один на другой; тогда шнуровка оказывается еще более причудливой. Пахари и работники одеваются проще, их одежда чаще короткая, но никаких других разновидностей ее я не видал… Вы спрашивали относительно заложников, госпожа Моль. Я возьму на себя ответственность сказать, что для приобщения к нашей культуре следует везти в Кестис Неггел не только сыновей знатных домов, но и дочерей, и даже настаивать на последнем. Полагаю, многие станут прятать девочек, так как найдут неприличным посылать их куда-то кроме дома мужа; будет разумно переломить это упрямство. Знатные юноши островов пользуются большой свободой, их жизнь часто состоит из увеселений и наслаждений. Первый столичный бездельник и повеса в сравнении с ними выглядит аскетом. В Кестис Неггеле им придется тяжело, труд и учеба покажутся им каторгой. Вряд ли можно будет впоследствии рассчитывать на их преданность: дома они получат все развлечения, которых были лишены в столице, и сердца их будут принадлежать старине… Но девочка, воспитанная как рескидди, никогда не сможет смириться с участью бессловесного украшения дома, немой утробы для рождения детей. Знатные дамы островов будут всей душой преданы Данакесте».

Много лет назад госпожа Моль прислушалась к советам ниттайского коменданта. Ее власть уже тогда была огромна — ее слово влияло на политику Кабинета министров… В Кестис Неггел действительно поехали дочери вельмож. «Юноши из знатных семей уже с головой в заговорах, — вспомнились губернатору слова Наставляющей Сестры, — а девушки готовы на все, лишь бы не возвращаться в отчие дома». «Половина причта Ирмерит — туземки», — подумал Хараи. Церковь предоставляла не только возможность трудиться, но также защиту и покровительство; для того, чтобы, живя в родительском доме, заниматься светским трудом, юным туземкам требовалась необыкновенная сила духа.

«Какой же властью обладает госпожа Моль сейчас? — размышлял Хараи. — Полагаю, именно она решила назначить меня наместником. Кто же она?»

Ответа на этот вопрос он уже не ждал. Рэндо только надеялся, что госпожа Моль, способная назначать людей на высочайшие государственные посты, способна и повлиять на деятельность законодательной власти; пришел же когда-то на острова циркуляр, смягчавший отношение властей к айлльу…

«Я полагаю, — писал он теперь, — что небольшое горное государство айлльу разумно будет рассматривать так же, как мы рассматривали бы независимое государство, созданное человеческой расой. Несмотря на мятежи и заговоры, наш добрый государь был терпелив с Царем-Солнце и милостив к нему. Я много лет наблюдал за айлльу. Несмотря на мрачные легенды, которые ходят о них на островах, они способны к верности не менее, а то и более, чем люди. Я беседовал на эту тему с Наставляющей Сестрой. Вера велит нам относиться к этим удивительным существам с милосердием и заботой, как подобает истинным арсеитам. Кроме того, разве не послужит к вящей славе Уарры принятие вассальной клятвы от айлльу?»

На этом Рэндо отложил перо. Он не собирался отправлять письмо сегодня; он составлял черновик, который намеревался закончить по возвращению от Маи. Губернатор был уверен, что Маи привез из Золотого города не только предметы, но и живых пленников. Хараи собирался поговорить с ними. «Если потребуется, — подумал он решительно, — я воспользуюсь своей властью и заберу их у Маи. Сейчас у айлльу нет никаких прав. Но госпожа Моль действует быстро. Я уверен, она прислушается к моим советам. Тогда Маи окажется преступником, а я бы этого не хотел…»

Заперев секретер, Рэндо откинулся на спинку кресла.

— Аяри, — позвал он.

Серебряный демон появился незамедлительно, будто ждал за дверью; скорее всего, так оно и было.

— Я еду к полковнику Ундори, — сказал Рэндо. — Он вернулся из путешествия. Говорят, он нашел город айлльу… ты можешь остаться дома, если хочешь.

Аяри опустил голову.

— Я родом из этого города, Рэндо, — сказал он.

Губернатор изумленно воззрился на айлльу.

— До сих пор я ни слова об этом не слышал.

— Ты не спрашивал.

Крыть было нечем, и Рэндо улыбнулся.

— Тогда, полагаю, ты хотел бы поехать.

— Да.

— Прикажи запрягать, — губернатор поднялся и жестом остановил демона, уже направившегося исполнять приказание: — Аяри…

Он помолчал. Айлльу смотрел на него пристальным неподвижным взглядом.

— Не бойся, — сказал, наконец, Рэндо. — Вы можете рассчитывать на мое покровительство. И ты… и все айлльу на островах.

Лицо Аяри сделалось холодно-высокомерным. Но теперь губернатор уже понимал, что это лишь маска, призванная скрыть его истинные чувства. Помедлив, серебряный демон поклонился ему и вышел, не сказав ни слова.

За свою многосотлетнюю жизнь Айарриу эле Хетендерана трижды задумывался о смерти.

Юный айлльу рос, сознавая свое бессмертие и бессмертие своих родных; в этом он не отличался от маленького человека. Но если для людского ребенка бессмертие было иллюзией, которая так или иначе рассеивалась по прошествии нескольких лет, открывая дитяти ужас конечной жизни, то для айлльу бессмертие было действительностью, столь же естественной и доказуемой, как действительность воздуха и воды. Айлльу мог погибнуть в сражении или пасть жертвой интриги, но это во многом был собственный выбор погибшего. Тот, кто дрожал за свою жизнь, не умирал. В годы детства Айарриу на островах было несколько городов айлльу. Острова принадлежали им. Строились дома, рождались дети, создавались предметы искусства. Первые признаки упадка уже появились в ту пору, но их не замечал никто. Йут, который выращивали люди, казался всего лишь невинным развлечением; строго говоря, людей и терпели за то, что они поставляли владыкам островов сладкий дурман.

Впервые Айарриу задумался о смерти, когда умирал его отец, Эккериу эле Хетендерана. Но мысли эти были вовсе не теми, каких можно было ожидать. Всевластный повелитель Золотого города умер не в битве; он чрезмерно пристрастился к йуту, и мало-помалу нежный яд отравил его. Агония Короля Демонов продолжалась столетия. К концу ее он уже мало напоминал разумное существо и вызывал у айлльу лишь отвращение и стыд. Даже королева Интайль, обладавшая необыкновенно чувствительной для демоницы душой, перестала испытывать жалость к супругу. Его смерть была смертью сгнившего дерева, и с нею в Золотом городе стало светлей и чище. Первая мысль Айарриу о смерти не внушила ему страха перед нею. Смерть освежала мир.

Второй раз принц думал о смерти в тот час, когда сражался с Эн-Тайсу среди горящих руин Серебряного города. Эле Тиккайнай был невероятно могуч. Айарриу никогда не сталкивался с настолько опасным врагом. Был час, когда он думал, что проиграл битву: в последний момент, когда уже пала Серебряная башня, когда войско Тиккайная было уже разбито, загнанный в угол Эн-Тайсу одолел своего противника… но Айарриу не хотел умирать. Почуяв запах иного мира, он понял, что не может, никак не может шагнуть за грань. Эта, вторая мысль о смерти вселила в него нестерпимый ужас, преобразившийся в чудовищную ярость. Неистово бросившись на врага, принц поверг его — и поверг вместе с ним собственный страх. Во многом из-за этого он так ненавидел Эн-Тайсу и так наслаждался его мучениями; тиккайнаец воплощал в себе то, что Айарриу хотел раздавить, сделать ничтожным и не заслуживающим размышлений.

Третий раз был тогда, когда Желтоглазый, озлобленный неудачей своего странствия, пьяный, явился срывать на айлльу свой гнев. В живых к тому времени оставалось трое, и чаще всего он являлся истязать Айарриу, потому что тот все еще сопротивлялся. Желтоглазый решил добиться от него собачьей покорности. К тому дню, когда за Айарриу пришел Высокий Харай, он достиг цели — ужас перед Желтоглазым затуманивал разум принца, превращая его в скулящее животное, готовое лизать руки мучителю. Но тогда, когда еще были живы двое из вельмож Золотого города, когда они смотрели на него, Айарриу не мог беспрекословно исполнять унизительные веления Желтоглазого. Желтоглазый злился. В тот день в его руках появился нож. Принц решил, что его дни сейчас закончатся. Он даже перестал бояться. Смерть, отвратительная и бесславная, была, безусловно, лучше продолжения жизни… Но отсутствие сопротивления неожиданно успокоило полковника. Вместо того чтобы перерезать Айарриу горло, он вдруг расхохотался и отстриг ему уши. Потом потрепал айлльу по окровавленным волосам, игриво подергал за ошейник и ушел.

…Легкая коляска Высокого Харая уносилась к дому Ундори. Аяри скакал за нею верхом и думал, что Желтоглазый смертен. Пусть его не убьет враг — время легко уничтожит его, на это потребуется всего три или четыре десятилетия.

Только будет уже поздно.

Люди живут мало, но быстро. Если Желтоглазый задастся целью уничтожить айлльу до последнего, ему вполне хватит для этого тридцати или сорока лет. И айлльу, проживших много тысячелетий — не станет.

А Высокий Харай тоже смертен.

И он может умереть раньше.

Эн-Тайсу вернулся из Ниттая озлобленный и разочарованный: он не добился от Киная Ллиаллау ничего путного. Полковник Ундори не встречался с вельможей лично, к Ллиаллау являлся один из его ученых помощников, худой горбоносый нийярец. Этого ученого на Хетендеране боялись едва не больше, чем самого полковника; те легенды, которые называли Желтоглазого злым богом, его молчаливого чернявого спутника полагали главным поставщиком жертв к его столу. «Я сделал для господина Рэндо все, что мог! — в отчаянии воскликнул Ллиаллау. — Мог ли я сделать больше, господин Эн-Тайсу?» — и тиккайнаец отступился: Кинай говорил правду.

Тайс оказался в тупике. Ученый помощник Желтоглазого принадлежал к людям, которых уаррцы называли «шестым сословием». Айлльу мало что знал о них, губернатор не допускал его к делам, связанным с Домом Теней. Однако Тайс видел, что даже Харай, со всем своим могуществом, опасается «бесфамильных господ». Губернатор имел право использовать теней для различных поручений, но в действительности они подчинялись только собственным хозяевам, загадочным и далеким. Бесфамильный, бывший при Ундори, вовсе не обязательно действовал по его указке; вернее, это нельзя было бы доказать Хараю, поэтому Тайс и не пытался. Он не хотел снова видеть Рэндо в гневе.

Оставалось только ждать — и ожидание закончилось тем, что Харай едва не погиб.

…Аяри вспоминает события вчерашнего дня и оскаливается в ожесточении.

Он тоже не достиг успеха. Он выследил прочих убийц, но толку от этого не было: все они погибли от таких же заклятий, что убило первого. Нельзя было найти того, кто послал их. Нити, бесспорно, повели бы к Желтоглазому… но что толку! Рэндо все равно не поверил бы. Какие нужны доказательства, чтобы переменить его сердце? Айлльу не знали. Даже Тайс, долго живший рядом с людьми и лучше их понимавший, терялся.

Один грязный Кинай, как ни странно, сумел заронить сомнение в душу Рэндо. Но потом Желтоглазый приехал, улыбнулся Высокому — и сомнения рассеялись. Желтоглазый имел над ним странную власть. И все же эта власть была не беспредельна. Рэндо мог бесконечно верить своему другу, но это не значило, что он во всем с ним соглашался. Когда Ундори переступал черту, Харай делался тверже стали; в очередной раз встретившись с этой стальной стеной, Желтоглазый решил погубить того, кого называл другом.

Аяри закрывает глаза.

«Люди живут быстро, а некоторые — быстрее прочих, — думает он. — Желтоглазый всегда добивается того, чего хочет. Он нашел Золотой город. И вчера он едва не убил Рэндо».

Аяри недоволен собой. Харай благодарил его, и говорил доверительно и тепло, и даже просил прощения за резкость. «Этот человек готов и рад верить, — думает принц, — едва только увидит повод. Лучше бы он верил меньше». Аяри неприятно сознавать, что вчера ему удалось уберечь Харая только благодаря собственной наивности. Он не чуял всех этих сложных и хитрых заклятий, жертвой которых едва не пал губернатор. Айлльу увидел жалкого человека с луком и решил сломать ему пару костей за неразумие. Он знал, что из лука уаррца не убить, Тайс бы на месте Аяри сдержался, оставив убийцу его судьбе… и множество судеб переменились бы в одночасье.

Островитяне полагали айлльу богами: сила и бессмертие были достоянием богов. Пришлецы с континента так же умирали от времени, но, несмотря на это, принц Золотого города готов был разделить нелепую веру рабов: полковник Ундори и губернатор Хараи — существа иной, высшей природы. Думать об этом было странно и тяжело. Боги смертных не знают увядания, боги бессмертных — уходят скоро…

Пока живет Рэндо, не умрет и Золотой город.

«Он обещал», — думает Аяри, прихватывая клыками губу. Ветер бьет в лицо. Тайс скачет впереди, не оборачиваясь. Эле Хетендерана вспоминает, о чем говорил ему Эн-Тайсу, и ненавидит его сильнее, чем когда-либо, но безмолвно повторяет его слова: «Я хочу, чтобы он жил долго…»

День выдался — как драгоценность: погожий и прохладный. В преддверии лета здесь, на юго-востоке, такие случаются редко, они обычны для Сердцевинной Уарры, не для островов. Яркий солнечный свет заливает окрестности — дорогу и луг, и мост через Ллаю-Элеке. Отсюда река течет к Ниттаю, принимая в себя могучие притоки, становится мутнее от ила и шире. В верховьях она чиста и узка, как серебристая лента. Усадьба Ундори под безоблачным небом кажется меньше, чем есть. Выстроенная по грузному северному канону, в непогоду она выглядит мрачной и давящей…

«Забор», — только и думает губернатор, подъезжая; дорога петляет, и с изгиба ее видна часть заднего двора. Ее обнесли высоким забором. «Наверняка Маи прячет что-то от моих глаз. Теперь он не допустит, чтобы я попал туда, куда не должен попасть», — от этих мыслей Рэндо становится тоскливо. Он слишком хорошо понимает, когда и почему между ними исчезло доверие, и с этим ничего нельзя сделать. Примириться с жестокостью Маи означает предать себя — и предать тех, кто доверился Высокому Хараю.

«Я не обману их молитв», — повторяет Рэндо; сердце его неспокойно. Мысли его в беспорядке — они мечутся от уверенности к противоположной уверенности, Хараи то действительно подозревает друга в том, что он стоит за всеми событиями недавних дней, то отрицает это, ненавидя себя за низость. Он размышляет, кто еще может вести подобную игру, и вспоминает, как быстро распространились слухи о его новом назначении. Остальные губернаторы островов более честолюбивы, чем Хараи, наверняка они недовольны тем, что ему отдано предпочтение. Губернатор Тиккайная, живущий в Метеали, столице архипелага, выше Хараи по происхождению и мог почувствовать себя оскорбленным…

«Как все это низко, — думает Рэндо, стискивая зубы. — Я поручу это Дому Теней. Пусть шестое сословие занимается тем, что ему подобает. Я здесь не за этим». Для пошатнувшейся дружбы серьезным испытанием будет уже то, что он намерен воспрепятствовать ученым занятиям Маи. Если он станет еще и всерьез подозревать Ундори в покушениях на его жизнь, то дружба умрет.

Нет; Рэндо Хараи войдет в дом друга с открытым сердцем, как в прежние времена. Он будет искренним, пусть даже придется говорить неприятные вещи. Тени — удел шестого сословия, между дворянами нет места теням.

Полковник Ундори ждет на крыльце; он курит и улыбается.

Губернатор машет ему рукой.

— Что предпочитаешь, — насмешливо спрашивает Маи, — вначале обед, потом познавательная экскурсия, или наоборот?

— Помилуй! — смеется Рэндо, выходя из коляски, — я еще не настолько стар, чтобы голод пересиливал любопытство. К тому же я плотно позавтракал.

— Узнаю старину Хараи. Он все предусмотрел. Ладно, Рэндо, скажу прямо: у меня здесь имеется и отличный зверинец, и целая выставка предметов искусства, я готов тебя развлечь, но все-таки хочу, чтобы ты побывал в лабораториях. То, что я делаю там — самое главное для меня.

— Маи, — отвечает Рэндо; он почти растерялся перед лицом такой откровенности, но она же и безгранично радует его. — Мое внимание полностью в твоем распоряжении. Ты знаешь, я не так сведущ в науке, как ты. Но я постараюсь вникнуть в суть.

Маи улыбается; золотые глаза его светятся, и в груди у Рэндо теплеет от этой улыбки.

— Я постараюсь объяснить, — говорит Ундори и делает приглашающий жест рукой.

Уже берясь за ручку двери, он останавливается.

— В моих подвалах, — замечает он, — много бесовски опасных штук. Не стал бы приглашать туда твоих прекрасных богов.

Рэндо, стоя на крыльце, оборачивается. Возвышаясь в седлах, айлльу смотрят на него; лица их безмятежны и холодны. Губернатор коротко кивает им ресницами. Тайс лениво отводит глаза, черты Аяри остаются неподвижными.

— Пусть отправляются в лакейскую, — пренебрежительно велит Ундори.

Дом кажется нежилым. В отсутствие хозяина за ним следят слуги, нигде не пылинки, медь и бронза начищены, серебро блестит — но словно бы замедлилось дыхание дома, под высокими потолками сгущается пустота, и, точно плетями вьюнка, все здесь оплетено сумраком. Рэндо чувствует себя неуютно. Тревожась, он оглядывается, вслушивается в отдаленные звуки жизни и вдруг понимает, в чем дело. Ответ так прост, что в него трудно поверить.

В доме одного из могущественнейших магов Уарры нет магии.

Никакой.

Маи зажигает свечу.

— Она восковая, — изумленно говорит Рэндо, притрагиваясь к гладкому боку. — Просто восковая свеча.

— Без единой схемы, — кивает Ундори. — Я заказываю специально. Кстати, по той же причине мне пришлось и в слуги нанимать одних туземцев. Смешно! В Уарре нельзя найти мало-мальски смышленого мужика или бабу, чтобы совершенно не владели магией. Пару заклятий знает каждый — да хоть от похмелья заклятие…

Рэндо улыбается.

— Мои схемы настолько широкие, что иногда схлопываются просто так, — ворчит Маи, — под собственной тяжестью. Тебя я не боюсь — ты мастер, хоть и практик. А народ груб, груб и неаккуратен. Мне не хочется потерять плоды месяца трудов из-за того, что повариха решила сберечь молоко от скисания. Осторожно, здесь лестница.

Лестницу тоже освещают простые свечи. Губернатор и не упомнит, когда видал такие в последний раз. Свечи всегда снабжали заклятиями Третьей магии, а за последние десятилетия перешли на яркие лампы со стеклянными колбами… Маи задерживается, запаляя фитильки от своей свечи.

— Что случилось? — вдруг спрашивает он серьезно.

— Ты о чем? — теряется Рэндо.

— У тебя на лице следы, — Маи стоит к нему лицом и хмурится. — Заклятия?

— Да. Был… неловкий случай. На защиту пришелся сильный удар.

— Брось канон Даро, — сурово велит Ундори, и Хараи фыркает от смеха, глядя, какую недовольную мину строит друг. — Брось эту древнюю дрянь. Я даже по следам вижу, что ты расписывался по Даро. Придумана сотня канонов, но ты пишешь самый примитивный.

— Я вообще человек простой и грубый.

— Да, только от сохи… господин наместник, — Маи весело скалится. — Канон Тавери, Рэндо. Убедительно тебя прошу. Силы не меньше, но — никаких ожогов. Мы пришли.

И он распахивает дверь.

Точно не было этой четверти века… Хищный, тигриный блеск глаз Ундори чуть меркнет, лицо его становится мягче; он кажется совсем юным в полутьме своей лаборатории, освещенной лишь россыпью огоньков. Маи проходит вдоль стен, и там, где он идет — зажигаются свечи. Белые мыши тихо попискивают в клетках, кролики сидят, прижав уши. Рэндо вспоминается, с чего началась ученая карьера Маи: он создал новую базовую схему, которая стала основой целого букета медицинских заклятий. Многим болезням нервной системы пришлось отступить благодаря ему. Офицер Ундори конструировал боевое заклятие, но случайно создал исцеляющее…

— Это мое сердце, Рэндо, — тихо говорит он, и Хараи вздрагивает: голос Маи звучит так тепло, что ему становится больно. — Это место.

— Ты работаешь над чем-то медицинским? — спрашивает Рэндо, пытаясь избежать неловкости. — Я вижу, мыши… контрольная группа и опытная группа. Правильно?

Маи сощуривается.

— Кто-то клялся, что все забыл. Правильно.

— И каков результат?

— Мыши из первой контрольной давно передохли. Это вторая контрольная. Я применил на них все известные укрепляющие заклятия — стимулирующие иммунитет, замедляющие старение… они одряхлели, но еще бегают. Опытная группа, если не попадется коту, переживет меня.

— Продление жизни, — вполголоса говорит губернатор; у него захватывает дух, он смотрит на друга почти благоговейно. — Вот над чем ты работаешь…

Глаза Маи светятся в полутьме.

— Нет, Рэндо. Бессмертие.

* * *

Дом полон запаха Желтоглазого.

Это не только запах его тела — это аура его мыслей, странных и жутких, и еще аура страха, который испытывают перед ним его жертвы. Запах пробирается в ноздри и мучает мозг. Даже Тайс, которому посчастливилось никогда не бывать в руках Желтоглазого, чувствует это: он притих и идет позади. Кажется, если сейчас Аяри начнет приказывать ему, он будет повиноваться.

Аяри стоит невероятных усилий бороться с собственным страхом — и с воспоминаниями, от которых все внутри сжимается и цепенеет. «Желтоглазый не придет сюда, — думает принц, — он сейчас с Хараем», — но от этого не становится легче. Наконец, Айарриу понимает, что боится не своего мучителя, а всех тех опасных вещей, которые он обещал показать губернатору. Если полковник Ундори решит использовать их, чтобы избавиться от неудобного друга…

Законы Уарры не похожи на законы островов. На континенте есть люди, чья власть превосходит власть наместника, тем более — Желтоглазого. Последний побоится совершить открытое убийство, ибо по закону за него полагается казнь. Но эти законы для принца чужие, он не верит в их силу, и тревога не оставляет его.

Айарриу останавливается. Эн-Тайсу стоит у него за спиной и ждет.

— Расспрашивай слуг, — говорит Айарриу. — Я не умею говорить с людьми.

— Куда ты пойдешь? — спрашивает Эн-Тайсу.

Айарриу оборачивается и смотрит ему в глаза.

Эн-Тайсу отступает на шаг.

— Хорошо, — говорит он.

Эле Хетендерана мог бы порадоваться своей неожиданной власти, но ему — и тиккайнаец понимает это, именно поэтому он подчиняется, испытывая подобие уважения перед твердостью чужой воли, — ему слишком страшно.

Он поворачивается и идет назад.

…Минуту назад ноздри Айарриу уловили запах человека: старого, больного, не владеющего магией и совершенно не испытывающего страха перед Желтоглазым. Человек прошел неподалеку. Запах его был омерзителен для чуткого носа айлльу, принца затошнило, когда он распознал все болезни, поселившиеся в теле человека к исходу шестого десятка лет его жизни — но в густом покрове живой гнили различались иные нотки. Они были слабы; Айарриу предположил даже, что чует их лишь потому, что хочет чуять, но потом убедился: несколько минут назад слуга находился рядом с айлльу.

Желтоглазый привез из Золотого города целый обоз клеток… Так сказал Тайс, и Аяри ему поверил. У Тайса в запасе было достаточно жуткой правды, чтобы лгать. А потом и Харай сказал, что хочет увидеть айлльу из города. Он собирался взять их под свое покровительство. Услышав это, Аяри так растерялся, что промолчал, хотя следовало упасть в ноги… «Я поблагодарю его потом, — решил он, поразмыслив. — И я поговорю с ними первый».

Эн-Тайсу собирался говорить со слугами Желтоглазого. Туземцы, которых тот нанимал, все не отличались большим умом; Желтоглазому нужны были такие слуги, чтобы не владели магией. Хитроумный и скользкий, как угорь, Тайс полагал, что у них можно будет выведать что-то о встречах Ундори и его приказах. Он умел втираться в доверие.

Айарриу думал о своем городе.

…Идти по гнусному запаху больного тела неприятно, но несложно. Почти не принюхиваясь, Аяри шагает туда, откуда пришел слуга. Запах ведет во флигель. Лестница — узкий коридор — окна под потолком, и из них тянет запахом зелени — лестница — незапертая дверь… Аяри выходит на свет, и сердце его обрывается. Он слишком хорошо помнит это место. Меньше двух лет прошло. Когда-то он думал, что окончит здесь свои дни. Почти ничего не изменилось с тех пор, только повозок меньше, но недавно они стояли здесь: на желтой прибитой земле заметны следы тяжелых колес.

Солнце светит.

Ослепляет.

Ничего нет. Только запахи — чудовищно, невозможно знакомые… Дыша ими, Айарриу стоит, не думая ни о чем, забыв о времени. Не может, не должно быть в доме Желтоглазого этих запахов, немыслимо представить, чтобы удушающий, мертвящий дух Желтоглазого смешивался с этим нежным благоуханием… Нет Желтоглазого, и дома его нет. Кувшинки цветут в озерце, томится под солнцем сочное разнотравье, придворные дамы хрустально смеются, смешивая ароматы в расписных чашах, ослепительно сияют золотые крыши, поют свою песню вечные льды… Ледяная лилия айлльу — Айелеке эле Хетендерана.

Ее не может здесь быть. Это иллюзия, мучительное видение, порожденное злобной волей Ундори. Потому-то двери оказались незаперты, что угрюмые заклинания перегораживают запретный путь. С самого дна разума они поднимают образы, которых Айарриу даже не боялся, потому что не мог о них думать. Айелеке в доме Желтоглазого.

Но такую иллюзию разве что Тайс мог бы вообразить, с его грязными мыслями и грязным языком… потому что никогда, во сне ли, бодрствуя ли, Айарриу не представлял перед собою сестру нагой.

Она стоит перед ним. Она словно подернута инеем. Зрачки ее даже не пульсируют — распахнулись широко, как черные луны, и замерли. Она нага, точно наложница, которую сейчас понесут к хозяину, и только волосы, благоуханный серебряный водопад, прикрывают ее тело. Единственный предмет, надетый на ней — собачий ошейник.

— Арри, — говорит она, и голос ее по-прежнему подобен шепоту ручья летним днем.

Опомнившись, Айарриу отводит, наконец, лицо; остановившимися глазами глядя куда-то в сторону, он быстро расшнуровывает рият, стаскивает его с плеч и укрывает наготу Айелеке.

— Арри, — повторяет она, точно забыв все иные слова.

Брат вскидывает глаза.

Все так, как прежде. Он словно смотрит в странное зеркало, лишь немного изменяющее его черты, делающее их нежнее и тоньше… Айарриу и Айелеке — близнецы. Между двумя айлльу не может быть связи прочней, чем такая: демоны непостоянны в любви и ненадежны в дружбе. В детстве принц и принцесса осознавали себя единым существом. Потом связь перестала быть такой тесной, но они неизменно с полумысли понимали друг друга…

— Я заберу тебя отсюда, — шепчет он и порывисто прижимает сестру к груди. — Я заберу тебя.

Айелеке высвобождается из его рук и уходит.

Оторопев, Айарриу смотрит ей вслед, не птыаясь препятствовать. Белый рият падает с плеч принцессы. Она словно забыла, как носить одежду. «Я увидел ее и прикоснулся к ней, — приходит в голову принцу, — но ее здесь нет. Это призрак…» Серебряные волосы Айелеке колышутся… она идет неторопливо, но уверенно, точно услышала зов, и скрывается в доме.

— Оставьте ее, мой принц, — слышит Айарриу и вздрагивает. — Желтоглазый сделал с нею все, что хотел.

Незнакомый айлльу склоняется, зашипев от боли, и поднимает с земли верхнее платье принца. Подает ему. Айарриу все не может прийти в себя. Он внюхивается в запах сестры, все такой же нежный и приятный, пытаясь понять, что с ней. Пальцы его машинально зашнуровывают платье.

Айлльу стоит, ожидая, когда Айарриу переведет на него взгляд.

Лицо его страшно изуродовано; на нем нет шрамов, но кожа айлльу точно была скроена не по его мерке и свисает с костей.

— Вы не узнаете меня? — спрашивает он, наконец. — Говорили, что мой запах изменился… Или вы тоже побывали в руках Желтоглазого и теперь не понимаете слов?

— Что?

— Перед вами Ниэрену эле Диайя, принц, — айлльу слабо улыбается и кланяется. Его позвоночник точно копье: спина не гнется.

Айарриу изумленно смотрит на дальнего родича. Пара лет прошла с тех пор, как он последний раз видел Ниэрену, как он мог не распознать его запах?

— Госпожа Айелеке назвала ваше имя, — говорит царедворец, — это удивительно. Она не помнит даже имени госпожи Интайль. Есть надежда. Желтоглазый не всесилен.

— Что?.. — едва слышно повторяет принц.

…В последнее свое путешествие полковник Ундори взял с собой не ученых и следопытов, а людей, называемых «тенями». Их было много, и каждый в бою не уступал самому Желтоглазому. К тому времени, как небольшая армия уаррцев пересекла горы, ушей королевы Интайль уже достигли слухи о завоевании островов. Она поняла, как разительно люди Запада отличаются от привычных айлльу смиренных островитян. В Золотом городе полагали, что Айарриу погиб в сражении. Если даже принц эле Хетендерана не сумел справиться с уаррцами, айлльу следовало думать не о том, как покарать их, а о том, как спастись. Двор решил оставить город и отправиться морем на Яннию; там жрецы Царя-Солнце все еще хранили в своих школах и монастырях сокровенные тайны островов.

Но выбраться из города не удалось. «Тени» успели окружить его. Вся знать айлльу разом угодила в руки людей.

— Никто не понимал, что нужно этим людям, — говорит Ниэрену. — Они ничего не требовали, ни о чем не спрашивали, не хотели знать, кто королева, а кто служанка. Позже мы поняли, что им не нужны наши тайны, и даже наши сокровища не нужны. Только наши тела.

— Города больше нет?

— Я не знаю. Желтоглазый не разрушил его. Сломив сопротивление и набрав пленных, он повернул обратно. Возможно, в городе еще кто-то живет. Простите мне дерзость, мой принц, но, быть может, теперь вы ответите на мои вопросы? Я никак не думал, что увижу вас снова, и я весьма изумлен тем, что вы появились здесь.

— Сколько вас? — сухо спрашивает Айарриу.

— Несколько десятков, я полагаю. О многих я не знаю, живы они или мертвы.

— Что Желтоглазый сделал с моей сестрой?!

— Только он может ответить на этот вопрос…

Даже сейчас бешеный взгляд Айарриу пугает царедворца, и тот снова кланяется, хотя это движение очевидно причиняет ему боль.

— Он использовал какое-то заклятие над госпожой Айелеке, — уставившись в землю, говорит Ниэрену. — После этого она как бы потеряла разум… она не разговаривает, не носит одежды и почти все время спит. Иногда он зовет ее к себе, и после этого она улыбается. Вот все, что я знаю.

Айарриу закусывает губу. Зрачки его пульсируют.

— Мой принц, — говорит Ниэрену тихо, — может быть, вы захотите повидать вашу матушку?..

— Она уже не встает, — говорит Ниэрену, едва поспевая за быстрым шагом Айарриу. — Но она в полном рассудке, хотя душа ее полна боли… Госпоже Интайль довелось видеть свою дочь в таком ужасном состоянии, она думала, что и вы, принц, погибли. Надеюсь, ваше появление доставит ей немного радости.

— А что с тобой? — сухо спрашивает Айарриу. — Твой запах стал другим. Ты еле двигаешься. И кожа обвисла.

Ниэрену улыбается.

— Насколько я знаю, — отвечает он, — это называется старостью.

Айарриу замирает на месте, так, что бывший царедворец Золотого дома мало не тыкается носом ему в спину.

— Айлльу не стареют!

— Желтоглазый решил доказать обратное…

— Что с моей матерью? Она тоже больна этой болезнью?

— Нет.

…Повозки стоят вдоль высокого забора; в ярком свете полуденного солнца лишь под ними остается немного тени. Под одной из повозок лежит куча тряпья. Среди мерзкого, колом стоящего духа грязи и животных Айарриу различает запах, похожий на аромат матери. Его трудно узнать. Принц даже не помнит настоящего запаха ее тела: госпожа Интайль всегда любила благовонные притирания. В доме Желтоглазого их нет, и к тому же она больна…

— Госпожа Интайль, — говорит Ниэрену. — Госпожа, проснитесь! Даже здесь, в этом ужасном месте, нас находит радость. Откройте глаза.

Бледная рука, лежащая поверх расшитых лохмотьев, чуть поднимается. Ниэрену, кряхтя, встает на колени и сжимает руку королевы. Айарриу замер в трех шагах от повозки и не может двинуться с места; его сковывает ужас и отчаянное, превозмогающее веление воли нежелание видеть и понимать.

— Оставьте меня, господин Ниэрену, прошу вас, — тихо говорит мать; речь ее так изысканна, точно она не лежит в бессилии и грязи на земле, а отдыхает среди роскоши своих покоев. — Мне снится чудесный сон… я вижу своего сына живым…

Айарриу различает, наконец, в тенях ее лицо; она страшно исхудала, но других следов рук Желтоглазого на ней нет.

— Госпожа Интайль, откройте глаза, — просит царедворец. — Ваш сын действительно жив и стоит перед вами, возрадуйтесь.

— Ах, милый друг, это дурная весть… здесь не место для моих дорогих детей.

— Матушка!

Принц отталкивает Ниэрену так, что тот, обессиленный старостью, валится набок. Айарриу сжимает костлявые плечи матери, приподнимает ее, желая положить ее голову себе на грудь; руки его вздрагивают и слабеют.

Интайль худа как скелет, но ее живот тяжел и огромен.

— Матушка… — растерянно повторяет принц.

— Арри, — шепчет она, не размыкая век, — Арри, ты… тоже?

— Что?

— Ты тоже здесь, во власти этого человека… за что мне выпало видеть это…

— Нет!

Интайль открывает глаза: зрачки неподвижны, она спокойна. Пальцы ее касаются пальцев сына.

— Мама, я заберу тебя отсюда, — торопливо говорит Айарриу, — тебя, и Элеке, и всех прочих. Есть те, кто сильней Желтоглазого. Сейчас Хетендерана принадлежит человеку, которого называют Высокий Харай. Он обещал нам покровительство.

— Что за странный сон, — отвечает Интайль со слабой усмешкой. — Все в моей голове смешалось… Высокий Харай, говоришь ты?

Ниэрену, поднявшись, напряженно смотрит на принца.

— У этого человека душа иная, чем у Желтоглазого, — говорит Айарриу. — Я не знаю никого благородней. Он всех вас спасет.

— Я уже слышала про Высокого, Арри. Все в него верят. Но ведь его нет на самом деле. Его придумали, чтобы меньше бояться.

Айарриу беспомощно смеется.

— Ты увидишь его своими глазами. Завтра ты проснешься в его доме.

Интайль тихо улыбается и закрывает глаза.

— Да… — говорит она, — я поняла. Ты умер, Арри, и зовешь меня к себе. Минутку, милый, я уже поторапливаюсь и скоро умру. Высокий Харай — господин мертвецов…

Айарриу становится холодно. Он до боли сжимает руку матери, склоняется к ее лицу.

— Нет, — умоляет он, — не надо, пожалуйста. Потерпи еще, матушка, прошу тебя, еще немного, не уходи никуда.

Ниэрену пристально смотрит на него, и Айарриу охватывает злость. Почему этот, изувеченный старостью, хочет жить и ждет теперь от Харая спасения, а мать умирает?! Губы Айарриу расходятся в оскале.

— Поторопитесь, мой принц, — негромко говорит Ниэрену, не опуская спокойных глаз. — Если Высокий и впрямь существует, и даже обещал нам защиту — зовите же его. До сих пор я заботился о госпоже Интайль, и позабочусь о ней еще немного.

* * *

— Я использовал разные препараты, — говорит Маи. — Эффективнее всего оказались эмбриональные клетки. Впрочем, этого следовало ожидать. Удивительно другое. Я никак не думал об этом, забавно, но феномен обнаружился в результате ошибки лаборанта. Клетки оказывались «родными» для всех теплокровных организмов. Невероятно, но факт. Все дело в том, что они находятся в совершенно иных отношениях с магией…

Рэндо слушает его вполуха.

Маи говорит о великом открытии, но Хараи не может отрешиться от мелочей, маловажных деталей… «Каких эмбриональных клетках, Маи? Откуда ты брал эти эмбрионы?!»

— И тогда я решил поставить несколько опытов, — продолжает Маи. — Исследовать, в чем еще проявляются эти особенности. Результат оказался потрясающим.

Губернатор беззвучно вздыхает. Он уже чувствует, что действительно будет потрясен, но не так, как хотелось бы Маи. «Тягостное зрелище меня ждет», — думает Рэндо. Больше всего его печалит то, что Маи с таким жаром и весельем рассказывает о вещах, которые ему наверняка покажутся ужасными… «Не понять мне людей науки».

— Пойдем, — говорит Ундори. — Я покажу тебе ее.

Они поднимаются наверх тем же путем, и свечи гаснут за спиной хозяина дома.

В малой столовой все приготовлено для обеда; служанка поднимается со стула, ожидая распоряжения нести первую перемену блюд, но Маи отмахивается, не глядя.

— Идем на веранду, — говорит он.

Губернатору невыносимо хочется закурить. Но трубку он оставил дома, а папироски, которые курит Ундори, кажутся ему неприятными на вкус; в неосознанном желании подражать Маи Рэндо прежде несколько раз одалживал их у него. Открывая дверь на веранду, левой рукой Маи вычерчивает заклятие. Схема небольшая, но необычная. Рэндо различает элементы притяжения, связи и зова.

— А вот и моя кошечка, — смеется Ундори.

Медленным, почти величественным шагом к ним идет среброволосая девушка-айлльу. Она совершенно обнажена, взгляд ее обращен вовнутрь, лицо ничего не выражает. «Кровь небесная! — осознает Рэндо, когда девушка приближается. — Как же она похожа на Аяри! Точно сестра-близнец. Аяри говорил, что родом из Золотого города…»

Продолжить мысль губернатор уже не успевает; лукаво улыбаясь, Маи говорит:

— Помнишь, я обещал представить тебе доказательства? Вот перед тобой здоровая самка айлльу. Интеллект немногим выше, чем у собаки. Она пока еще не выдрессирована толком, знает две-три команды. Поведение диктуется инстинктами. Белка! Ко мне, Белка.

Девушка внезапно улыбается Маи — так искренне и радостно, что у губернатора сердце сжимается от жалости к ней. Рэндо стискивает зубы; желваки перекатываются на скулах.

— Насколько я знаю, — говорит он очень спокойно, — айлльу превосходно владеют речью, оружием и тремя магиями. Что с ними не так? И что доказывает эта девушка? Среди людей тоже хватает умственно отсталых.

— Она совершенно здорова, Рэндо. Я только подавил магическую активность ее мозга.

— Объясни.

— Если применить на человека заклятие, подавляющее магическую активность, он не сможет пользоваться магией — и все. Если применить такое заклятие на айлльу, он превратится в то, чем и должен быть — в неразумное животное.

Рэндо впивается ногтями в ладони.

— Да, Маи, — говорит он, — я понял…

«О, Ирмерит, — думает он; сердце его становится тяжелым как камень, — если бы вы были здесь, Наставляющая Сестра! Вы всегда знаете, как поступать. Я хотел поговорить с айлльу Золотого города. Я даже успел написать письмо госпоже Моли, пусть не отправил его. Как прекрасно было бы видеть правителя айлльу, присягающего нашему государю — так я думал. Но если все айлльу теперь таковы, как эта девушка, ничего из моей затеи не выйдет… Что ты сделал, Маи, зачем?!»

Серебряная девушка сидит на ступеньках у ног Ундори; Маи треплет ее по голове, и айлльу улыбается. Улыбка ее похожа на улыбку ребенка, но в глазах нет ни проблеска разума. Рэндо отводит взгляд.

— Красавица, — говорит Маи, — умница моя. Ну все, иди. Иди, Белка, я не буду кормить тебя со стола. Эй, там! Подавайте обедать, да принесите хорошего вина.

…Повара в доме Ундори отменные, но губернатору не лезет в горло кусок. Он выпил уже два бокала крепкой алензы и жалеет об этом. Мысли его точно заперты в тесной темнице, они мечутся от предмета к предмету, но выхода не найти.

— Тебе нравятся айлльу, я знаю, — говорит Ундори. — Не тревожься об их судьбе! Теперь я сам считаю, что их нужно беречь как зеницу ока. Поголовье их сильно уменьшилось за последнюю тысячу лет. Нужно принять все меры к тому, чтобы увеличить их число. Возможно, построить фермы и разводить под надзором зоотехников.

— Вот как, — без выражения говорит Рэндо и наливает еще алензы.

— Я собираюсь разработать технологию, — продолжает Маи. — Это займет несколько лет, но какие открываются перспективы! Некромантия уже достигла своего «потолка». Поднятые сохраняют не только рассудок, волю, творческие и магические способности, но даже способны наслаждаться пищей и ароматами. Прекрасно, конечно, что человек может жить столько, сколько желает, но все-таки это не полноценная жизнь. А значительную часть настоящей жизни портит старость. Ее больше не будет!

— Вот как, — повторяет Рэндо и пьет.

— К тому же, — Маи лукаво сощуривается, — это дело обещает большой доход. Что думаешь?

Губернатор отводит глаза.

— Легенды говорили о городе, — задумчиво произносит он. — Там действительно был город?

— Да, — Маи пожимает плечами. — Магия дает айлльу неплохую имитацию разума. Они подражали людям и выстроили настоящий город. Архитектура там типично человеческая. Такие здания на Хетендеране повсюду, но у людей заметно больше фантазии. Впрочем, о какой фантазии можно говорить применительно к животным. Термитник — необычайно сложная структура, но мы же не находим термитов разумными. Так что?..

— Скольких айлльу ты привез оттуда?

— Около сотни. Теперь я думаю, что хватило бы меньшего числа. Не беспокойся так, Рэндо! — Ундори добродушно смеется. — Город почти цел, думаю, сейчас они уже восстановили его. Можно будет возить туда зевак, если проложить хорошую дорогу.

— А у остальных айлльу ты тоже… подавил магическую деятельность?

— Нет, — удивленно говорит Маи. — Зачем? Ах, да!.. я совсем забыл. Я хотел показать тебе еще одно доказательство их животной природы. Я поставил еще один эксперимент. Но он, как бы это поточнее, еще не поспел. Я неверно рассчитал время. Боюсь, нужен еще месяц. Через месяц ты уже не сможешь со мною спорить, — и Маи ухмыляется.

«Животные, — думает Рэндо. Тоска, затопляющая его сердце, того же цвета, что черная аленза в его бокале. — Да, разумеется, животных можно разводить на фермах, чтобы добывать из их эмбрионов чудодейственное средство… Что мне делать? Кто мне подскажет? Ирмерит, я все помню, в день Подвига рядом с Ликрит и Данирут пал в бою благородный айлльу, и рескидди, наши учителя, белокуры из-за примеси их крови… но ведь это легенды. Их сложили тысячелетия назад, а мы живем сейчас. И можем жить сейчас — долго. Если я напишу госпоже Моли все, как есть, что она ответит? А если слукавлю, то потеряю ее доверие. Она заботится обо всей Уарре. О ком забочусь я?»

…Тайс, обнаженный, красивый как статуя, сидел на подогнутых ногах.

— Ты не знаешь, Рэндо? — сказал он с лукавой улыбкой. — Кинаи хитры как бесы. Я тебе расскажу. Близость айлльу продлевает людям жизнь.

Рэндо засмеялся.

— Вот как? А я-то думал, это сказки.

— Нет! — серебряные глаза расширились. — Не сказки. Бабку Ллиаллау, полукровку, триста лет держали в наложницах в доме Кинаев. За право приникать к ее лону брат убивал брата и сын — отца. Думаешь, они шли на это ради сказки? Глава дома Кинай не умирал своей смертью, но и в восемьдесят, и в сто лет умирал молодым.

— Я теряюсь, — улыбнулся уаррец и, поднявшись, притянул Тайса к себе. — Так что же, теперь у меня в руках такое счастье?

Айлльу захихикал и прижался губами к его губам. Рэндо откинулся на спину, лаская его, потом перекатился, прижав своим весом к постели…

«Я сам не мог ответить, поверил ли я Тайсу в ту ночь, — думает губернатор, глядя на Маи; Ундори размышляет о чем-то, и сосредоточенное его лицо прекрасно. — Все это звучало так забавно и наивно. Впоследствии я и впрямь подмечал, что не чувствую хода лет. Но здесь, в глуши, мало что меняется с годами. Все мои предки жили долго и были здоровыми. Я крепок для своего возраста, но ведь это можно объяснить и проще. Маи тоже совсем не постарел. Теперь же… теперь сомнений нет. Тайс говорил правду. Что же получается? Если я последую совету Ирмерит и велению собственной души, запретив Маи опыты, приму законопроект о правах айлльу — я ничего не потеряю. Я останусь благородным в собственных глазах, в глазах Ирме, в глазах айлльу… лишу людей надежды на вечную молодость — но получу ее сам. Кровь небесная! Что за ужасный выбор. Даже если я откажусь от объятий айлльу, удалю от себя Тайса и Аяри и проживу отмеренный человеку срок жизни — что изменится? Я отниму у человечества величайший дар. Но назвать айлльу животными… назвать животным — Тайса?! Что за безумие!..»

— Рэндо, — усмехаясь, говорит Маи, — кажется, к тебе кто-то пришел.

Губернатор почти не слышит его, терзаясь собственными мыслями. «Как бы я ни поступил, я поступлю против совести, — думает он и кусает губу; душевная боль нестерпима. — Что же мне делать? Я знаю ответ Ирмерит — она духовное лицо. Я знаю ответ госпожи Моли — она лицо государственное. Я знаю ответ Маи — и ответ моих айлльу. Все те, кого я уважаю и люблю… чаши весов равны, остается только мой собственный ответ».

— Рэндо, — чуть утомленно, но весело говорит Маи, — да обернись же ты. Наш старый знакомец хочет тебе что-то сказать.

Хараи оборачивается бездумно — и вздрагивает.

С той стороны стекла, с веранды, на него смотрит Аяри.

В глазах его ужас.

«Поторопитесь, мой принц», — сказал Ниэрену, и ничего не остается, кроме как последовать его совету. Несложно понять, куда идти: подул легкий ветерок и донес знакомый запах Харая. Но вместе с ним он донес и еще один запах, столь же знакомый запах, который Айарриу желал бы никогда в жизни более не ощущать.

Желтоглазый.

Рэндо сидит с ним за одни столом и ведет беседу. Рэндо улыбается ему и смеется его шуткам. Рэндо безгранично ему доверяет, и никто, никогда не сумеет переменить его сердце.

Другое бесконечно дорогое сердце ждет, и может остановиться в любую минуту. Айарриу не понял, что сотворил Желтоглазый над королевой Интайль, но она так исстрадалась… Нельзя ждать. Если Харай увидит бедную госпожу Интайль, его доброта велит ему спасти ее, в этом нет сомнений. Но как он ее увидит? Нужно его позвать…

Так просто.

Прийти туда, где сидит Желтоглазый.

Стоит об этом подумать, и ноги слабеют.

По мере того, как запах полковника Ундори становится отчетливей, Айарриу идет все медленней и медленней, каждый шаг дается ему ценой невероятного напряжения воли. Должно быть, это выглядит смешно. Его все равно никто не видит. «Там же не один Желтоглазый, — уговаривает Аяри собственную мечущуюся от ужаса душу. — Там Рэндо. Он не отдаст меня ему. Он…»

Он сидит спиной к застекленным дверям.

Мелочь, не заслуживающая внимания, приводит Аяри в настоящее отчаяние. Чтобы позвать Рэндо, нужно открыть эту бесову дверь — а с той стороны смотрит Желтоглазый и улыбается, щуря узкие, как щелки, глаза. Эти проклятые глаза будто острым ножом прорезаны в его уродливом плоском лице.

…точно волна, набежавшая на берег, время откатывается назад. Полтора года. Восемнадцать месяцев. Пятьсот пятьдесят дней.

Все тело болело. Кандалы казались тяжелее горы Акуриай. Когти были вырваны, выбиты зубы, глаза еле видели — веки слиплись от гноя. Липкий пот покрывал кожу, кишки скручивало. Но тяжелее всего была наркотическая ломка. Особенно ночами. Никакого йута не бывало и поблизости, даже слабого запаха не чуялось. Айарриу приходили кошмарные видения. Поначалу эти видения относились к прошлому: умиравший от наркотиков отец, раздувшийся как боров, облысевший, безумный, мычал что-то, цепляясь за ворот сына; войско тиккайнайцев наступало, падала Золотая башня; изуродованный Эн-Тайсу срывался с цепей и запускал клыки в горло Айарриу… потом Айарриу видел только один кошмар — тот же, что и въяве, при свете дня.

Желтоглазый.

Он приходил, и нехорошо улыбался, и многозначительно постукивал стеком по голенищу.

— Я собирался набить из тебя чучело, — говорил он. — Но у меня уже есть две штуки. Так что тебя можно использовать с большей пользой. Есть у меня любопытная идея. Вы регенерируете. Руки, ноги, глаза. Не способны отрастить, кажется, только новую голову. Я превращу тебя в женщину. Анатомически. Бесовски интересно посмотреть, что из этого выйдет.

…Желтоглазый что-то говорит Рэндо, и Рэндо оборачивается. Аяри видит, как Харай утомленно вздыхает. Страшно становится от мысли, что помешал ему в чем-то важном, и теперь он сердит. Но потом лицо Харая смягчается, он поднимается с места и выходит к айлльу, закрывая за собой дверь.

Аяри так дрожит, что едва в состоянии говорить.

— Что случилось? — мягко спрашивает Рэндо; в глазах человека затаенная боль. — Да что с тобой… на тебе лица нет.

Он берет Аяри под руку и отводит в сторону — так, чтобы Аяри не видел Желтоглазого через стекло. От этого вдруг становится так легко, что, кажется, сейчас улетишь… Ноги Аяри подламываются, и он падает перед Хараем ниц, царапая когтями дощатый пол.

— Бесы и Бездна! — ворчит губернатор и садится на корточки. — Ты скажешь мне, что случилось?! Я мыслей не читаю.

«Сказать?.. надо что-то сказать…»

— Рэндо, — шепчет Аяри, не поднимая глаз, — господин… Харай… пожалуйста.

— Что?

— Пожалуйста, забери ее, — Аяри сам с трудом понимает, что говорит. — Забери ее отсюда. Она умрет. Он… ее… — «Нельзя поносить Желтоглазого, — подсказывает кто-то внутри. — Рэндо любит Желтоглазого». — Она умирает. Пожалуйста.

— Кто? — губернатор берет айлльу за подбородок, вынуждает поднять лицо; Аяри смаргивает, отводя глаза. — Твоя сестра? Возлюбленная?

— Моя… мать.

Рэндо тяжело вздыхает.

— Отведи ее в коляску, — говорит он. — Я попрошу Маи отдать ее мне.

«Айелеке! — в ужасе вспоминает Айарриу. — Я не сказал об Айелеке!!.» — но Харай уже поднялся и идет обратно к Желтоглазому.

— Рэндо!.. ты обещал…

— Я заберу ее, — спокойно говорит тот. — Возвращайся к коляске, я скоро приду.

Айарриу закрывает глаза и до крови прокусывает губу. На досках пола остаются глубокие борозды от его когтей.

Губернатор чувствует себя уставшим.

Распрощавшись с Маи, он идет к коляске, и с грустью думает, что прежде встречи радовали его, а теперь после них остается тяжесть на сердце. «Идет время, и мы все дальше становимся друг от друга, — размышляет Рэндо. — Теперь я больше тешу себя воспоминаниями о былом, когда гляжу на Маи… Я не изменился. Он остался прежним. Что происходит?»

— Ты и впрямь сумел его приручить, как я погляжу, — сказал ему Маи, закуривая. — У тебя настоящий дар. На редкость злобное было животное.

— У Аяри тяжелый характер, — ответил Рэндо и сел, — но он понимает добро. Маи, можно попросить тебя об одолжении?

Ундори с широкой улыбкой развел руками, всем видом своим говоря «о чем угодно».

— Та женщина, которую ты назвал Белкой, — сказал губернатор. — Это мать Аяри. Он просил меня за нее. Я бы хотел взять ее с собой. Если хочешь, я куплю ее.

— Дарю, — немедля сказал Маи. — Мне для тебя ничего не жалко. Приятно порадовать друга. Для меня в ней нет ничего особенного. Хочешь наградить своего Аяри за хорошее поведение?

— Можно и так сказать…

Ундори не провожает гостя: едва принесли десерт, откуда-то вынырнул чернявый господин из шестого сословия и склонился к уху хозяина.

— Ого! — сказал Маи, — я должен это видеть. Прости, Рэндо, у меня тут творится невероятная штука, мне надо поторопиться.

— Успеха, — ответил губернатор со странным чувством. Мысль о том, что время бесед истекло и пора раскланиваться, принесла ему облегчение. Он больше не хотел видеть Маи…

Раздумывая о переменах, он идет, глядя себе под ноги. Весенний радостный полдень слишком ярок для его души. Краем глаза Рэндо замечает айлльу. Тайс, верховой, пригнулся к гриве белого жеребца и свысока смотрит на Аяри, который сидит на земле возле коляски и обнимает среброволосую женщину, льнущую к его груди.

Но это не Белка.

Девушка, лишенная разума, казалась крепкой и здоровой, полной сил — а женщина на руках у Аяри едва жива. Она выглядит ужасно, кожа да кости, живот ее раздут как пузырь и слишком тяжел для истощенного тела. Аура демоницы странно искажена; разум же, бесспорно, сохранен, потому что она тихонько разговаривает с Аяри на певучем языке айлльу… Рэндо ускоряет шаг.

Аяри вскидывает голову и смотрит на него с отчаянной надеждой, сжимая женщину в объятиях.

— Это господин Высокий Харай, Айарриу?.. — едва слышно, с сильным акцентом шепчет она, поднимая глаза.

— Да, матушка.

— Рада видеть вас, господин Харай, — она переводит дыхание и продолжает, пытаясь сесть прямее и смотреть Рэндо в глаза: — Сожалею, что не могу приветствовать вас как подобает, из-за моего прискорбного состояния… прошу проявить ко мне снисхождение. Я много слышала о вас.

Подойдя, Рэндо опускается на одно колено.

— Госпожа…

— Интайль.

— Быть знакомым с вами — честь для меня, — говорит губернатор Хетендераны, берет ее исхудавшую грязную руку и подносит к губам.

…Глаза Аяри распахиваются вдвое шире против обычного. Остолбенев от изумления, приоткрыв рот, он смотрит на Рэндо так, будто видит впервые. Госпожа Интайль смущенно отводит взгляд. Через какие бы испытания ни довелось ей пройти, она по-прежнему способна чувствовать неловкость из-за того, что не может соблюсти требования этикета. Рэндо улыбается. В его сердце тревога смешивается со светлым изумлением. Нежданно пришел ответ на мучившие Хараи вопросы, и ответ этот столь ясен и прост, что странным кажется — неужели действительно можно было сомневаться?..

Есть чутье сродни инстинкту. Хараи дворянин только в третьем поколении, его прадед окончил свои дни в звании землепашца, но этим тонким чутьем Рэндо уже обладает.

Перед ним не просто разумное существо, заслуживающее всех прав человека.

Перед ним знатная дама.

— Аяри, почему госпожа Интайль сидит на земле? Перенеси ее в коляску и укрой. Не тревожьтесь более ни о чем, милая дама, отныне я ваш защитник.

Измученное лицо дамы-айлльу озаряется; она слабо улыбается Рэндо.

— О Небо и Земля, — говорит она едва слышно, прикрывая глаза. — Я бесконечно благодарна вам, господин Харай. Легенды, что о вас ходят, ничуть вам не льстят.

Аяри укладывает мать на сиденье коляски и поднимает кожаный дождевой навес. Рэндо одобрительно кивает: так даме будет спокойней.

Белые кони срываются с места.

Поместье Ундори остается позади. Рэндо не думает оборачиваться. Он сидит, держа на коленях голову госпожи Интайль. Он позволяет себе подобную фамильярность лишь по праву врача: не тратя времени даром, он пытается понять, что с нею и как ей помочь. «Будь все проклято! — думает Рэндо, когда коляску встряхивает на ухабах и серебряная дама прерывисто дышит, сдерживая стоны. — Я чиновник, а не медик. Прежде я сердился, что мне так много приходится пользоваться магией. Как я был глуп! Хорошо, что я почти ничего не забыл. Но все же айлльу — не люди… кто мог бы помочь мне? Князь Экеменри, он профессиональный врач и был с Маи в экспедициях. Но я не могу обратиться к нему. Он всегда и во всем согласен с Маи, а я, почитай, госпожу Интайль у Маи украл… И к тому же времени мало».

Айлльу — не вещь, нет постыдного в том, что умыкнул ее ради спасения ее жизни; но все же на душе у Рэндо нехорошо. «Времени мало», — повторяет он, сознательно подменяя причину своей тревоги. Выслушав Аяри, губернатор решил, что демон преувеличивает, сверх меры напуганный видом безумной матери. Но госпожа Интайль действительно в ужасном состоянии. Хараи готов поверить, что ей осталось жить считанные часы.

— Быстрее! — велит он.

Кнут гуляет по лошадиным спинам. Аяри не нужно повторять дважды. Он выкрикивает что-то на своем языке, и Интайль вздрагивает в объятиях губернатора, а демонические кони, и без того быстрые как ветер, ускоряют бег. Деревья, обступившие дорогу, сливаются в глазах в сплошную стену. Тайс, пришпоривая лошадь, искоса глядит на собрата и странно улыбается. Рэндо замечает это, но мгновенно забывает. Его тревожат другие мысли.

Оба серебряных айлльу смотрят на него как на доброе божество. Но в действительности Рэндо благодарен Интайль не меньше, чем она ему. «Ты сказал, что я не смогу тебе возразить, Маи? — думает губернатор. — Нет. Теперь уже ты не найдешь аргументов». Губернатор Хараи никогда не видел госпожу Моль, но достаточно изучил образ ее мыслей. Что бы ни сообщили властительной даме чиновники, люди Дома Теней, ученые мужи, она — Рэндо не сомневается — примет верное решение. Губернатор не рискнул бы даже Тайса отправлять в Кестис Неггел с дипломатической миссией такой важности, но госпожа Интайль с этим справится. Черты серебряной дамы отмечены печатью внутреннего достоинства и тонкости чувств; даже ее сын, унаследовавший ее красоту, много уступает ей благородством облика… Она сумеет стать живым доказательством слов Рэндо и добиться признания в столице. «Прости, Маи, — думает губернатор. — Я поступаю не по-дружески, но иначе — не могу. Прости. Пусть бессмертие принадлежит тем, кому его подарила Арсет. Нам она подарила безграничные силы пяти магий и свободный разум. Нет нужды разбирать айлльу на части, чтобы украсть их бессмертие. Лаанга бессмертен благодаря собственной силе. Это я отвечу тебе, когда ты придешь и спросишь…».

Дело за малым — сохранить жизнь серебряной дамы. Рэндо тревожится все больше и больше; наконец, он замедляет обмен веществ в теле госпожи Интайль, чтобы губительные процессы приостановились. Айлльу тихонько вздыхает и закрывает глаза.

Путь к загородному дому губернатора занял не более двух часов. Аяри не жалел коней, и даже могучие белые хищники до полусмерти измучены гонкой: ноги их дрожат, с губ падают клочья пены. Тайс, сберегая своего жеребца, хладнокровно отстал. Губернатор выходит из коляски и передает спящую Интайль с рук на руки ее сыну.

— Натопить в купальне, — приказывает он подбегающим слугам.

Те не торопятся исполнять: охают от удивления, разглядывая чету серебряных демонов. Рэндо вынужден прикрикнуть на дураков. Аяри рядом оскаливается, сужая глаза. Сейчас это уместно как никогда. Губернатор кивает. Он бы тоже оскалился, имей такие клыки.

— Натопить так жарко, будто лежит снег, — продолжает он, уверившись, что по его слову готовы сорваться и побежать. — Аяри, отнеси туда госпожу Интайль. Я сейчас приду. Мне нужно кое-что посмотреть в книгах.

…Давным-давно — четверть века назад — молодые курсанты Инженерно-магической Академии глупо хихикали и смущались на лекциях по медицине. Есть вещи, которые должен уметь любой образованный маг, иначе он просто не имеет права пользоваться силами магии.

Принятие тяжелых родов из их числа.

В библиотеке губернатора нет специализированной литературы. Откуда бы она и зачем? Но есть многотомная медицинская энциклопедия с приложениями. Приложения, а именно в них приведены схемы нужных заклятий, по большей части даже не разрезаны. Рэндо шипит и ругается, обрезая пальцы страницами, роняет под шкаф костяной нож для бумаги… «Кто бы дал мне схемы для лечения айлльу! — думает он и снова замысловато ругается. — Я даже не понимаю, что это за беременность. По состоянию ауры она совершенно не похожа на беременность человеческой женщины. Может быть, это нормально для айлльу, и госпоже Интайль так худо только потому, что она истощена? Слишком удобно, чтобы быть правдой. Я чувствую, здесь что-то не так. Бесы бы тебя драли, Маи! Если ты явишься требовать ее назад, я… я не знаю, что я сделаю».

Прихватив большую тетрадь Приложений, губернатор идет в купальню.

Напуганные слуги расстарались: жар наваливается как тяжесть. Спящая Интайль лежит на низкой кушетке, на боку — слишком тяжел живот. Аяри сидит рядом с нею на подогнутых коленях, держа ее за руку, и смотрит пристальным оцепенелым взглядом. Услышав шаги Рэндо, он поднимает голову.

— Иди, — сухо велит Хараи. — Пусть никто не входит сюда, пока я не позову.

Айлльу встает и кланяется; закрывает за собой дверь, не сказав ни слова.

Рэндо стягивает с плеч полотняный сюртук, закатывает рукава, вычерчивает на ладонях дезинфицирующие схемы. Потом пододвигает стул и садится рядом с Интайль.

— Проснитесь, — велит он, накрывая ладонью ее глаза.

— Ах… что это, где я? Я заснула в пути… простите.

— Не беспокойтесь ни о чем.

— Что происходит, господин Харай? — демоница в испуге пытается подняться; Рэндо мягко и тяжело кладет ей руки на плечи. Интайль подчиняется. Она глядит доверчиво, точь-в-точь Ирме на берегу Ллаю-Элеке. Губернатор ободряюще улыбается, пытаясь скрыть свою жалость. Для истинной дамы, подобной Интайль, жалость оскорбительна… как бы уместна она ни была.

— Вы в моем доме, госпожа. Не бойтесь. Я клянусь, что не причиню вам зла.

— Я доверяю вам, господин Харай, — тихонько отвечает она. — Но…

— Я вижу, что вы страдаете от болезни. Я намерен сделать все, чтобы вылечить вас. Но я недостаточно сведущ в болезнях айлльу. Поэтому мне пришлось вас разбудить. Пожалуйста, ответьте на несколько вопросов.

Интайль испуганно приоткрывает рот, но послушно ждет.

Рэндо впивается ногтями в ладони. Слова, которые он должен произнести, невероятно тяжелы для него.

— Скажите, госпожа Интайль… в ваших страданиях повинен полковник Ундори?

Даже сейчас серебряная дама пытается быть деликатной. Она видит чувства человека — или же человеку просто не удается скрывать свои чувства.

— Я… я не знаю, как лучше сказать…

— Скажите, да или нет.

— Да.

Рэндо опускает веки.

— Расскажите, что он делал с вами. Я должен знать, чтобы помочь вам.

— Господин Харай… я не могу…

— Простите. Так нужно.

— Я не могу, — Интайль плачет, кусая губы; верхние клыки у нее обломаны… — Я не могу! Пощадите.

Хараи отводит глаза. Душе его так больно, что боль вот-вот станет гневом — но что может быть недостойней, чем гневаться на несчастную Интайль. Рэндо глубоко вздыхает, чертит на пальцах успокаивающие заклятия.

— Я вижу, что вы беременны, — глухо говорит он. — Срок велик. Ваша болезнь связана с беременностью?

— Да.

— Кто отец? Полковник?

— Нет.

Рэндо задумывается. «Я поставил еще один эксперимент, — вспоминаются ему слова Маи. — Но он, как бы это сказать, еще не поспел».

— Случаются ли у айлльу такие болезни в обычной жизни?

— Нет.

— Полковник использовал вас и ваше дитя, чтобы нечто узнать?

— Да.

— Вы хотели бы сохранить это дитя?

— Нет!.. — Интайль почти выкрикивает это, и Рэндо смотрит на нее встревоженно. Он и сам подозревает, что дитя во чреве Интайль изуродовано, но даже если так, разве может мать испытывать к нему ненависть?.. Сердце сжимается от странного и страшного подозрения.

— Полковник вынудил вас зачать?

— Да… — шепчет Интайль; глаза ее остановились, и сейчас она как никогда похожа на Аяри. — Господин Харай… господин Харай, пожалуйста, только не рассказывайте этого моему сыну. Я… он… прошу вас!

— Успокойтесь. Даю клятву молчать. Вы видите, я даже не позвал служанок на помощь. Я понимаю, что вы хотели бы все сохранить в тайне и благополучно забыть. Полагаю, вы желаете избавиться от плода.

— Да. Да, да!

Она рыдает. Истощенное тело содрогается, огромный живот ходит ходуном. «Судя по величине чрева, роды скоро произошли бы естественным путем, — думает Рэндо, листая страницы в поисках нужной схемы. — Будет несложно…»

— Господин Хараи, — лепечет несчастная, — клянусь, это произошло помимо моей воли…

— Я верю, госпожа Интайль.

— Господин Ундори…

— Молчите.

— Господин Ундори рассердился на меня, — кажется, айлльу не слышала последних слов Рэндо, ее бьет крупная дрожь, слезы катятся по лицу. — Я… была дерзкой, я не послушалась его, и Айелеке тоже… она во всем подражала мне, это я ее погубила!

— Айелеке? — переспрашивает губернатор. Он мгновенно понял, в чем дело, и его потихоньку берет злость.

— Моя дорогая дочь… у меня двое детей…

— Она не разговаривает. Полковник называет ее Белкой.

— Да… умоляю вас, господин Харай, спасите и ее тоже…

— Безмозглый Аяри, — бурчит Рэндо.

— Не сердитесь на Айарриу, господин Харай, — дама пытается улыбнуться сквозь слезы. — Он хороший мальчик…

— Я легко мог бы увезти ее вместе с вами. Полковник доверил ее судьбу мне. Но я слишком торопился, видя ваше состояние. Айелеке выглядела здоровой и не боялась полковника. Он… во всем остальном он не был с нею жесток. Я обязательно привезу ее и вылечу.

— Спасибо, — шепчет Интайль, — спасибо…

Рэндо тяжело вздыхает.

— Я раздену вас, госпожа. Закройте глаза, если хотите.

Заклятия необходимы сложные, незнакомые Рэндо, ему приходится сосредоточиться на них и отогнать посторонние мысли. Сейчас он рад этому. Интайль дрожит, но он выключил ее болевую чувствительность, и айлльу, зажмурившись, даже пытается улыбаться… Склоняясь над нею, Рэндо забывает о времени; ему то кажется, что прошло всего несколько минут, то — что он трудится здесь уже несколько суток. Точно капли в водяных часах, из него медленно уходят силы. Купальня освещена заклятиями, которые не тускнеют со временем, окна замазаны; не понять, день ли на дворе, ночь ли… Наконец, тело госпожи Интайль содрогается и исторгает плод.

У нее тройня. Поэтому еще сколько-то вечностей проходит, прежде чем айлльу совершенно освобождается от ноши, и Рэндо переводит взгляд туда, где в крови и слизи лежат они.

От усталости он даже ничего не чувствует.

Чудовищные твари крупны, вполне готовы жить: глаза, налитые кровью, выпирают из глазниц страшно деформированных черепов, конечности ужасающе похожи на звериные лапы, шкура покрыта редкой белесой шерстью. «Да они живые», — безразлично думает Рэндо. Существа шевелятся, дышат, издают звуки. Интайль не открывает глаз, но слышит их скулеж. Айлльу напрягается и всхлипывает от страха и растерянности.

«Для рождения красоты нужны свобода и одиночество», — сказал когда-то Маи Ундори, красивый, насмешливый, гениальный… «Какую красоту ты хотел создать, Маи? — думает губернатор в глухом отчаянии. — Такую?!»

И Рэндо Хараи, закусив губу, говорит — устало, спокойно, без гнева и колебаний:

— Я убью его.

Двери купальни сотрясает тяжелый удар.

Солнце садится.

Айарриу, неподвижный как статуя, стоит на страже. Он не видит Тайса, но чувствует его запах; тиккайнаец рядом и смотрит на него. Айарриу все равно, что он думает. Принц эле Хетендерана стоит спиной к дверям, за которыми вот уже много часов Высокий Харай спасает жизнь его матери, и единственное, что его тревожит — это судьба Айелеке. «Я буду просить за нее, — снова и снова мысленно повторяет Айарриу. — Он выйдет, и я попрошу его… Он спасет ее. Я буду просить…»

Рэндо ничего не говорил о том, как сумел отнять королеву айлльу у Желтоглазого. Но вышел из дома Ундори он в одиночестве, хозяин не провожал его, и отъезд был спешным. Айарриу чуял, что все это не закончится легко и просто. Поэтому, ощутив приближение Желтоглазого, он не удивляется. В глубине души он ждал этого. Это должно было произойти.

Коляска Желтоглазого летит, как пущенная из лука стрела. Сам Желтоглазый в такой ярости, что это доносится вместе с его запахом. Но айлльу, против обыкновения, почти не чувствует страха. Полковник Ундори, верно, обезумел, если решился на открытое столкновение с Хараем. Как бы Харай ни любил его, но если Желтоглазый посягнет на тех, кому Рэндо обещал защиту, ему не поздоровится. До сих пор Желтоглазый понимал это и старался погубить Рэндо исподтишка, чужими руками.

Сейчас он ставит на карту все.

Коляска останавливается. Сторож хорошо знает полковника Ундори, друга губернатора, да и имей он приказ, не смог бы он остановить его. Стремительным шагом Маи пересекает двор. Желтые глаза его пылают. Он безошибочно, точно имеет чутье такое же острое, как у айлльу, определяет, где искать Хараи.

…Желтоглазый стоит перед Айарриу.

Поодаль беззвучно, как призрак, появляется Эн-Тайсу. По его лицу нельзя понять, что он думает, по запаху понятно — ждет.

Эле Хетендерана смотрит в тигриные желтые глаза. Прямо, спокойно.

— Стережешь хозяина, красавчик? — усмехается полковник Ундори. — Ну-ка, в сторону.

— Приказано никого не пускать.

Улыбка уходит с лица Желтоглазого.

— Пшел вон.

— Приказано никого не пускать.

— Тварь, — говорит Ундори почти с удовольствием. Пальцы его стремительно вычерчивают какое-то заклятие, он поднимает палец, вокруг которого пляшут искры. — В сторону. Или твои мозги превратятся в кисель.

«Это пустые слова, — думает демон. — Он не посмеет ничего сделать. Я исполняю приказ Харая», — и это чистая, явная правда, но глубинный страх, который Желтоглазый поселил в его душе, все же слишком силен. Ярко-белая кожа айлльу не может побледнеть. Лицо Аяри делается серым как пепел.

— Приказано никого не пускать.

— Бесы и Бездна! — рычит Ундори, теряя самообладание, и отшвыривает Аяри со своего пути. Физически, без применения магии, человек намного слабее айлльу, но прикосновение Желтоглазого отвратительно, а тело слишком хорошо помнит прежние его прикосновения и боль, которую он причинял. На миг колени Аяри слабеют, он ударяется спиной о дверь, и полковник ухмыляется, протягивая руку…

Вторая, незапертая створка двери отворяется.

Навстречу Желтоглазому выходит Высокий Харай.

Рэндо двигается медленно; видно, насколько он устал. Рубашка его насквозь промокла от пота, под глазами набрякли мешки, руки в крови… но глядя на него, Аяри чувствует, что сердце его оковано сталью. Ундори больше не имеет над ним власти.

— Боевые заклинания в моем доме? — медленно говорит губернатор и поднимает бровь.

Полковник отвечает усмешкой, похожей на оскал.

— Прости, не сдержался.

— Зачем ты здесь?

— Зачем?! Ты весьма неприятно удивил меня, Рэндо.

— То же самое я могу сказать тебе.

Маи фыркает и говорит резко:

— Я догадываюсь. Губернатор Хараи, Хозяин Богов, любитель красивых айлльу. Мне следовало об этом подумать. Тебе, должно быть, неприятно сознавать, что все это время ты сожительствовал с животными.

Неожиданно Рэндо улыбается в ответ — задумчиво, почти ласково.

— Вот как ты заговорил, Маи. Что же, так даже лучше.

Ундори отступает на шаг, передергивая плечами, отводит лицо. Он сказал слишком много и сам это понимает. Его слова были пощечиной, но пощечина пришлась по забралу стального шлема.

— Прости, — коротко говорит он. — Прости, Рэндо. Я… я не ждал, что ты решишь растоптать все, что для меня важно.

Хараи молчит. Лицо его, усталое и спокойное, непроницаемо, лишь глаза потемнели, и грозный полковник точно съеживается под этим взглядом.

— Маи, — говорит, наконец, губернатор. — Есть вещи, которых делать нельзя, потому что их делать нельзя. Прости меня. Я должен был сказать тебе это раньше.

Маи болезненно морщится и поднимает руку, точно пытается загородиться от его взгляда.

— Ты по-прежнему дорог мне, — говорит он ровнее. — Я дарю тебе эту самку и ту, другую, тоже. Бесы побери, я их всех тебе дарю, если ты их так любишь. Делай с ними что хочешь. Но…

— Что — но?

Ундори оскаливается и говорит громко и ясно:

— Отдай мне щенков!

Рэндо сужает глаза.

— Маи…

— Или ты скажешь, что они тоже айлльу? Я чувствую эхо заклятий. — Ундори говорит с ожесточением, он понял, что Рэндо ему не переубедить, не помогут ни оскорбления, ни заверения в дружбе, и теперь он хочет лишь вернуть то, что считает своей собственностью. — Ты успел все испортить, у тебя было достаточно времени. Ты форсировал роды. Отдай мне щенков! Они тебе не нужны.

— Маи, — тихо спрашивает Рэндо, и в голосе его с каждым словом все явственнее слышна брезгливость, — Маи, а с чего все началось? Как получилось, что ты заставил пленницу совокупиться с кобелем? Ты… ставил… эксперимент?..

Маи ухмыляется. Отмахивается.

— Какая разница? — говорит он. — Хорошо, я был пьян. Эти твари гордые, как бесы… смотреть противно.

Хараи медленно выдыхает и закрывает глаза.

Протягивает левую руку.

Напряженные пальцы его разведены так, точно он собирается схватить Ундори за грудки, и полковник отшатывается, спрыгивает на землю со ступенек. Но лицо губернатора спокойно, ловить Маи он и не думает.

В руке его точно сгущается тень; и впрямь это — тень, становящаяся все плотней… она обретает контур и вес, цвет и объем, пальцы Рэндо сжимаются, нащупывая предмет, появившийся из пустоты. Странная улыбка трогает губы Хараи. Маи смотрит на него, оцепенев. «Нет, — шепчет он, — нет… о бесы… не может быть».

В руке губернатора — фамильный меч.

— Солнцеликий!

* * *

Жители острова Ллиу бедны. Они живут рыболовством: скалы Ллиу не могут прокормить землепашцев. Даже простая ткань здесь считается ценностью, рыбаки одеваются в шкуры морских зверей. Но на Восточном архипелаге нет воинов отважней, чем уроженцы Ллиу. Они тверды, как взрастившие их скалы. Они обороняли от захватчиков с Запада свой дом так упорно, что только мертвецы Особых корпусов могли обратить их в бегство, мертвецы — и мрачные северяне из Меренгеа. Но высокую цену меренцы платили за это.

— Не тревожьте его разговорами о военных действиях, лейтенант, — сказала суровая дама-врач, — он хорохорится как петух и все обещает сбежать от нас. Отрадно видеть, что ранение не уничтожило храбрости этого молодого человека, но перевод в Особые корпуса — не лучшее продолжение военной карьеры.

И княгиня Галари, майор медслужбы, удалилась.

Под лазарет заняли единственное в поселке уцелевшее здание. «Рыбу здесь, что ли, хранили?» — раздумывал лейтенант Хараи. Рыбой пахло так, что хоть отплевывайся. А окон не открывали — ветер дул промозглый и сильный, как таран. И так-то он пробивал щелястые стены насквозь, пальцы леденели от сквозняка…

Маи лежал, закинув руки под голову, и кривил рот.

— А! — только и сказал он, кинув на Рэндо короткий взгляд. — Привет.

— Ты нелюбезен, — улыбнулся Хараи, пододвигая шаткий стул.

— У меня все болит. Хочешь, чтобы я рассыпался мелким бесом?

— Не требую.

— Зачем пришел?

— Экий ты суровый, дружище.

Маи хмыкнул, отворачиваясь.

Рэндо глядел на него с улыбкой; выпады Маи ничуть его не задевали.

— Маи, — сказал лейтенант Хараи на правах лучшего друга. — Доложу я тебе, ты болван. Кто тебя просил лезть на рожон? Для таких, как ты, надо учреждать особый орден. «За бездействие». Ибо для тебя оно подвиг.

— Не смотри на меня с таким самодовольным видом, задери тебя бес! — рявкнул Ундори. — Говорю же: у меня все болит, и я зол. Лучше бы принес мне выпить.

Рэндо ухмыльнулся.

Маи нахмурился.

Рэндо подвигал бровью.

— Что? — совершенно другим голосом, подобострастно и с надеждой выговорил Маи. — Ты принес мне выпить? Рэндо! Ты настоящий друг, друг из друзей, что бы я без тебя делал!

— То-то же, — удовлетворенно сказал Хараи и сунул Ундори в руку небольшую фляжку. Маи дрожащими пальцами отвернул крышку и присосался к горлышку.

— О-о… — томно протянул он чуть позже, пряча фляжку под одеяло. — О это чудное тепло… Теперь я здоров и счастлив.

— Может и счастлив, но не здоров. Так что, будь любезен, лежи тут тихо.

— Иди ты… — проворчал Маи, — мамочка.

Рэндо засмеялся.

Вдруг Ундори приподнялся в постели.

— Что это?

Хараи настороженно вслушался в вой ветра.

Вдали гремела тревога.

Контратака островитян была быстрой и страшной. Когда Хараи добрался до расположения своей части, лагерь горел. Рэндо пришлось воспользоваться магией, чтобы определить, где находится знамя. Инженерно-магические части использовали знамена как маяки для отставших.

— Будь все проклято! — сказал капитан Кери, которого Рэндо нагнал на скалистой тропе. — Эта карта! Она оказалась неверной.

— Какая карта?

— Карта пещер. Остров весь источен пещерами. Мы недостаточно глубоко забирали, когда прослушивали скалы. При отливе местные прошли по нижним уровням, тем, что ниже уровня моря, и ударили с тыла.

— Вот оно что, — сказал Рэндо.

За ними скакал кто-то еще. Придержав коня, Рэндо обернулся, пытаясь с помощью магии удостовериться, что это свои, а если нет — ударить заклятием. «Кровь небесная…» — с облегчением подумал он: то был кавалерист-нийярец. Смуглое горбоносое лицо нийярца искажала боль, рука его была на перевязи, и по бинтам растекалось алое пятно.

— Где… — выдохнул он, нагнав Хараи. — Где маги?

— Ушли к югу.

— Они прорвались к поселку! Склады и лазарет! Где же маги?..

Сердце Рэндо пропустило удар.

Не требовалось объяснений.

…Раненый нийярец ускакал вперед, туда, куда ушла магическая часть; Рэндо, не раздумывая, повернул к поселку. Он сознавал, что рискует жизнью, но иначе поступить не мог. Одинокий кавалерист с расстрелянным боезапасом ничего не может сделать против отряда, но одинокий маг ему не чета, маг в бою скорее походит на артиллерийское орудие. Как-то капитан Кери в одиночку удержал за уаррцами важную горную тропу. В поселке, открытом с трех сторон, пользы и от него было бы немного… но Хараи, уступавший капитану по части опыта и магической силы, имел преимущество в другом. Сейчас в такт ударам конских копыт в голове его билась единственная мысль.

«Солнцеликий!»

Удар Разрушителя, фамильного меча Ундори, Рэндо различил издалека. Поток раскаленной плазмы, блистающий ярче дневного света, плеснул по скалам как струя воды. Издалека видно было, как оплавились и потекли вниз камни. Но Хараи уже видел Разрушитель в действии, средняя атака его продолжалась намного дольше. Сердце Рэндо сжалось. Маи мог петушиться сколько угодно, силы его действительно еще не восстановились. Если он не в состоянии выдержать атаку собственного меча… Меч опасен и для своего обладателя. Маг, не способный совладать с ним, падет его жертвой. «Маи! — мысленно повторял Рэндо, нахлестывая храпящего коня, — отчаянная ты голова!.. не вздумай пробуждать его снова! Он тебя сожрет!» Рэндо совершенно не думал о том, что Солнцеликий, порождение древнего Лаанги, слишком могуч для юного лейтенанта и может поглотить его самого.

Друг был важнее.

Если бы сейчас Хараи мог тратить время на такие пустяки, как осмысление своих чувств, то сказал бы, что Маи ему дороже собственной жизни.

Когда Рэндо различил вдалеке фигуру ковыляющего по камням Ундори, то чуть из седла не выпал от мучительного облегчения: Маи хватило ума выбраться из поселка и не рисковать жизнью попусту. Хараи спешился, щадя дрожащего от усталости коня, и побежал к Маи пешком.

Ундори заметил его, только когда Рэндо его окликнул. Тело Маи, очевидно, уже отказывало ему, двигала его вперед одна только сила воли. Окажись на месте Рэндо туземец, судьба Маи была бы решена. Лейтенант пользовался обнаженным, но не пробужденным Разрушителем как тростью, тяжело опираясь на рукоять клинка. Рэндо подхватил Маи, и тот повис у него на руках.

— Ничего, — хрипел он, — ничего… поползаем еще… Рэндо… откуда ты взялся… выскочил как бес… это ты?

— Я.

— Там… — с трудом подняв руку, Маи указал себе за спину, — идут за мной… стреляли уже… Рэндо…

Глаза его закатились, и Маи мешком осел наземь.

Машинально вычерчивая заклятие «огненного шершня», Рэндо оценил обстановку. Бросившись навстречу Маи, он забыл о глазах, которые могли на него смотреть. Теперь он с бесчувственным Ундори на руках оказался в страшном положении: он стоял на плоской вершине довольно высокой скалы, видный лучше, чем мишень на полигоне. Испуганный конь ускакал. Укрытий поблизости не было, да и найдись они, одно хорошее заклинание разнесет в песок всю вершину… без толку прятаться.

— Бесы… — прошептал Хараи.

В сотне шагов от него стояли преследователи.

Их было девятеро. Трое держали луки, двое были магами. Оборванные, истощенные, островитяне смотрели на уаррца белыми от ненависти глазами. Не приходилось ждать от них пощады. Вероятно, атаковала поселок уже не армия ллиуского князя, но орда обездоленных рыбаков, жаждущих только мести. Окажись они, такие, в плену, Рэндо пожалел бы их. Но сейчас они, как голодные волки, шли по следу крови раненого уаррского офицера.

«Шершня» пришлось использовать для того, чтобы отразить «синий звон» одного из магов. Заклятия не были взаимодополняющими, Рэндо мог только оттолкнуть «звон». Воздух наполнился электрическим потрескиванием и запахом грозы. Второй маг, усмехаясь, чертил что-то… Издалека, на конях в уаррской сбруе, приближались три или четыре десятка туземцев. Судя по вооружению, это были остатки гвардии князя; они гнались за магической частью, ушедшей на юг. Двоих потерявшихся уаррцев должно было смести, как громадная волна сметает рыбацкие домишки на берегу.

Ундори очнулся, приподнялся с трудом, цепляясь за одежду Хараи и его подставленную руку. Обернулся, следуя за его взглядом.

На них двигалась целая армия.

Маи прерывисто втянул воздух. Ноги его вновь ослабели, он пошатнулся и невольно прижался к груди Рэндо.

Внутри у Рэндо ёкнуло, и по телу распространилась мучительная мелкая дрожь — словно все существо его вдруг стало хрустальным и столкнулось с другим хрусталем, издав высокий и светлый звон.

Из невидимых ножен, материализуясь и пробуждаясь одновременно, вылетел Солнцеликий.

…Пробужденный, он меньше всего походил на меч. Впрочем, редкий из фамильных клинков дворян-магов по сути своей был холодным оружием. Разрушитель изрыгал раскаленную плазму, Тяжкий наносил гравитационные удары, Белая Дева управляла температурой. Рэндо не знал, почему Лаанга назвал клинок Солнцеликим. Судя по имени, можно было предположить, что действие меча связано с массированными выбросами энергии, как у Разрушителя. Но это было не так. За гранью Четвертой магии уже нет материи и энергии, а Солнцеликий использовал Пятую.

Он был провалом в небытие.

Рассекая привычное, видимое глазу пространство, он открывал путь в тот странный мир, где дремал большую часть времени; разве один Лаанга смог бы объяснить, что происходит с теми, кто угодил в зев меча. Они просто исчезали и не появлялись более никогда и нигде.

День померк.

Армия островитян пропала.

Потом пропала половина ближней скалы. Пропала гора, загораживавшая долину от моря, и море хлынуло в проем, но волны, одна за одной, пропадали… обнажилось дно. Хараи медленно провел мечом в воздухе, зачарованно наблюдая, как в пасти Солнцеликого исчезает мир. Даже ветер стих, точно устрашился немыслимой мощи.

Отряд пеших островитян внизу в долине пропал с глаз, и там, где они стояли, разверзлась пропасть…

Пепелища домов поселка пропадали одно за другим…

Меж расходящихся скал проглядывала немая бездна, точно Бездна легенд; томительный, сладковатый как гниль ужас перехватывал горло…

— Рэндо!

Хараи вздрогнул и опустил глаза. Покоренный странной властью Солнцеликого, он слышал лишь его неживую жажду, и забыл обо всем, даже о том, ради кого пробудил меч. Маи стоял на коленях у его ног.

— Хватит, — прошептал он, глядя на Рэндо снизу вверх. — Хватит!..

Рэндо смотрел на него задумчиво и удивленно, будто не узнавал.

Маи с трудом встал. Расширенные золотые глаза его лихорадочно блестели, дыхание было хриплым и учащенным. Он крепко обнял Рэндо и, приподнявшись на цыпочки, прижался щекой к его щеке.

— Хватит, — повторял он, едва не касаясь губами его уха. — Не надо больше. Пусть Солнцеликий уснет. Убери его, Рэндо. Убери. Убери…

Когда обе ладони Хараи, пустые, легли ему на спину, Маи обессиленно выдохнул и уткнулся лицом в его плечо.

* * *

Полковник Ундори бледнеет и отступает.

— Солнцеликий, — шепчет он, но вот уже говорит громче, уверенней, думая, что нашел уязвимое место: — Ты намерен обнажить Солнцеликий, Рэндо? Против кого — и ради кого?!

— Не только обнажить, но и пробудить, — меланхолично говорит губернатор. — Я вышвырну тебя из этого мира. Он станет чище.

Заклятия на клинке горят все ярче. Меч по-прежнему выглядит как обычная полоса стали, но силы, окружающие Высокого Харая, становятся подобны горячим вихрям, ураганам, плотным как камень.

На глазах умаляясь, уходя в ничтожество, дрожа, Желтоглазый делает шаг назад.

Еще один.

И еще.

Злой бог может использовать против доброго все оружие коварства и подлости, но добрый бог все равно оказывается сильней. С высоты огромного своего роста Харай смотрит на бывшего друга, и на лице его не страдание, а безразличие и усталость. Крепость любви, много лет господствовавшая над его благородной душой, пала.

— Нет, — говорит Маи. — Рэндо…

— Что?

— Я понял. Остановись, дай сказать.

Ундори быстро овладел собой. Помимо всего прочего, он отважен. В замешательство его привел не страх ужасной смерти, а перемена, случившаяся в Рэндо.

Губернатор опускает меч.

— Я слушаю.

— У меня слишком много незаконченных дел, чтобы умереть, — говорит Маи. — Многие исследования я провожу по просьбе Института медицины. С твоей стороны неразумно было бы поддаться порыву. Поступим так: приказывай, я сделаю все, что потребуешь.

Рэндо прикрывает глаза. Некоторое время он размышляет.

— Хорошо. В память о нашей дружбе, я предупреждаю тебя: пройдет три или четыре недели, и в Кестис Неггеле примут закон, приравнивающий айлльу к людям. Отпусти пленников сейчас. Будет разумно, если ты немного позаботишься об их состоянии и залечишь последствия своих… экспериментов. Иначе ты можешь попасть под суд.

— Ясно.

— Препроводишь айлльу ко мне. Я бы желал, чтобы ты уехал на континент, но оставляю решение тебе. Видеть тебя, впрочем, более не желаю.

Ундори улыбается; так улыбаются маски.

— Позвольте откланяться, господин губернатор.

— Прощайте, полковник.

И Желтоглазый уходит — неторопливым спокойным шагом. Хараи смотрит ему вслед, но во взгляде его нет сожаления, он и не видит Ундори; смертельно усталый, опустошенный, он просто медлит перед тем, как вернуться к делам.

…Ноги точно ватные, руки дрожат. Рэндо запоздало понимает, что до сих пор не стер кровь, и она успела засохнуть. Он ополаскивает руки в бочке с дождевой водой. Переводит глаза на айлльу. Аяри сидит у дверей на подогнутых коленях, глядя в одну точку. Прикоснувшись к его плечу, Рэндо чувствует, что айлльу дрожит. «Он все слышал, — думает Хараи. — Я не исполнил обещание, данное госпоже Интайль». Но слишком многое произошло за последние полчаса, чтобы он мог беспокоиться о чьих бы то ни было чувствах.

— Аяри, — говорит он. — Она будет спать, пока баня не остынет. Потом разбудишь меня. Я еще раз посмотрю ее.

Серебряный демон медленно поднимает лицо.

— Да, Рэндо.

Вечер выдался душный. От сырой земли и листвы поднимался пар, сердце билось болезненно и беспокойно. Рэндо думал несколько часов отдохнуть, но сон не шел к нему, не помогали даже заклятия. Поворочавшись с боку на бок, Хараи с досадой поднялся. Он проведал госпожу Интайль, велел слугам перенести ее в дом, в гостевую спальню, а потом отправился к реке, прихватив с собой початую бутылку черной алензы. Там, на отлогом берегу, он сидел и смотрел бесконечный закат, слушая пение комарья; ни о чем не думал и никого не звал.

Даже Ирмерит не могла бы сейчас помочь ему словом. Он сидел в каком-то оцепенении; мучительно хотелось закурить, но Рэндо забыл прихватить с собой трубку, а подниматься и идти за ней было лень. Слуги знали, что если губернатор смотрит на реку, он хочет побыть один, беспокоить его можно лишь по очень срочным и важным делам. Ужин Хараи заменила бутылка крепкого вина, и в глазах у него плыло. Благоразумный Тайс тоже не появлялся, но когда стемнело, Рэндо боковым зрением различил рядом серебряный силуэт Аяри.

— Что?

— Не стоит столько пить, — сказал айлльу.

Рэндо усмехнулся, но, тем не менее, закатал рукав и начертил на предплечье схему, расщепляющую алкоголь. Пара минут, и он будет трезв как стекло…

Аяри сел на траву рядом с ним и протянул ему трубку и кисет.

— Спасибо, — сказал губернатор.

— Ты потерял друга, — сказал демон, — из-за айлльу.

Аяри решительно не знал, что такое деликатность, но Рэндо внезапно подумалось, что так даже лучше. Маи не должен был превратиться в призрак, о котором нельзя говорить, но которому дозволено мучить душу. Он этого не стоил.

— Теперь я уже не знаю, был ли он мне другом когда-либо, — ответил губернатор и продолжил, сам не зная зачем, не столько обращаясь к Аяри, сколько размышляя вслух. — Мы учились вместе. Он, пожалуй, сильнее и искусней, чем я. Но я оборачиваюсь и вижу то, что прежде не хотел видеть. Кажется, смысл его жизни заключается в том, чтобы с помощью своих знаний причинить живым существам как можно больше боли…

Аяри отвел глаза.

Слова Харая не были правдой, Айарриу эле Хетендерана знал это лучше, чем кто бы то ни было. Полковник Ундори не испытывал желания причинять боль кому бы то ни было. Его просто интересовали другие вещи, и именно поэтому он внушал такой страх. Но говорить об этом Рэндо демон не собирался.

Демон придвинулся ближе, опустил голову и осторожно прижался виском к плечу человека.

— Аяри, — проворчал Рэндо почти добродушно, — не пытайся вести себя как Тайс.

Айарриу помолчал.

— Я благодарен тебе, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты принял мою благодарность.

Рэндо вздохнул и положил трубку на плоский камень. Повернувшись, он взял Аяри за подбородок и заставил смотреть себе в глаза. Зрачки айлльу оставались неподвижными, лицо его казалось, как обычно, почти высокомерным в своем спокойствии. Только губы были разомкнуты, и навстречу прикосновению человека он потянулся, вместо того чтобы застыть куском льда. «Этому упрямцу втемяшилась в голову очередная причуда, — подумал Рэндо; мысль была почти веселой. — Вот те раз. Любопытно, что бы сказал на это Тайс».

— Почему ты решил, что должен платить мне за то, что я делаю? — спросил он. — И платить — так?

Аяри отвел взгляд. Лицо его потемнело, он прихватил клыком нижнюю губу. Рэндо смотрел на него испытующе.

— Ты не хочешь принять? — сказал он, наконец; в голосе айлльу почудилась растерянность.

— Я похож на того, кто берет плату?

Сказав это, Рэндо запоздало понял, что намеренно дразнит Аяри суровостью. Перемена, произошедшая в надменном демоне, была столь неожиданна, что хотелось испытать его. «Ты умеешь смущаться, — подумал Рэндо. — Интересно, что ответишь…»

Но Аяри внезапно отдернул голову и выпрямился. Глаза его вновь подернулись пленкой льда.

— Это из-за щенков? — коротко проговорил он.

— Что?!

— Я неприятен тебе. Это из-за щенков. Я понимаю. Прости меня. Должно быть отвратительно прикасаться к тому, кто вышел из такой утробы.

Рэндо едва сдержал изумленный возглас, уставившись на Аяри так, будто видел впервые. «Что за ход мыслей!.. но с его гордостью это, наверно, ужасно сознавать. Я не думал о том, что он должен был почувствовать».

Хараи улыбнулся краем рта.

— Нет, — сказал он. — Иди сюда.

Аяри послушно подался ближе. Рэндо положил руку ему на затылок. Шелковистые волосы айлльу ласкали ладонь. Рэндо погладил демона по голове, размышляя о том, что в ней творится. Аяри смотрел на него в упор, как ирбис на дичь.

— Ты веришь мне или полковнику Ундори? — проговорил Рэндо.

— Я верю тебе.

— А я не верю Желтоглазому. — Губернатор сам удивился тому, как легко мрачная кличка слетела с его языка. — Чего бы он ни добился с помощью магии, я останусь при своем мнении. Айлльу — не животные.

— Ты видел, что выносила моя мать.

— И ты — не животное.

— Тогда сделай то, чего не сделаешь с животным.

— Вот упрямец, — засмеялся Рэндо; со смутным и светлым удивлением он понял, что тягостные мысли почти совершенно оставили его. — Я с тобой разговариваю, этого недостаточно?

Не отводя глаз, Аяри потерся о его руку острым ухом; несложно было понять это как ответ.

— Ты не животное, — сказал Рэндо, — ты бесов демон, — опрокинул Аяри себе на колени и прижал к груди. Когтистые руки обняли его плечи, айлльу закрыл глаза, подставил гордое лицо. Странно было, что высокомерный ледяной Аяри в объятиях оказался податливым, как теплый воск. Рэндо поцеловал его за ухом, кончиками пальцев поглаживая напряженную шею. Запах айлльу был сладким и чистым, без привкуса трав и горечи, как у Тайса. Аура, и без того пьянящая, как у всех демонов, кружила голову сильнее вина: Аяри до безумия хотел привлечь человека. Он растаял в руках Рэндо так быстро, что Хараи заподозрил бы притворство, если бы не успел изучить характер серебряного айлльу. «Пора заканчивать с этим, — не без сожаления подумал он, когда Аяри попытался облизать его губы. — Не собираюсь же я, в самом деле… что за ерунда. Они с Тайсом убьют друг друга».

— Убедился? — спросил он, отстранив Аяри от себя; дыхание Рэндо немного сбилось, но он быстро выровнял его. — Теперь иди и скажи кому-нибудь, чтобы мне подогрели ужин. Я голоден как волк.

Аяри медленно кивнул и с видимым сожалением поднялся, напоследок все-таки лизнув господина в щеку. Озадаченно потерев дневную щетину, Рэндо улыбнулся. «Когда они употребляют свои хищные инстинкты не по назначению, я чувствую себя зайцем, — сказал он себе. — Но все же… бесы побери, как это было к месту!»

Над рекой зажглись звезды.

Подложив руки под голову, Рэндо откинулся на спину, в густую траву, влажную от вечерней росы, и смотрел в небо. «Хетендерана, — думал он. — Прекрасный и обольстительный мир, о котором я пятнадцать лет пытался заботиться по мере сил. Наверно, можно принять возвращенный долг…»

* * *

Переезд в Метеаль был делом решенным. Часть обстановки уже отправилась морем на Тиккайнай. Из императорской канцелярии Хараи пришло письмо: просили рекомендовать человека, который мог бы заменить его на посту губернатора. «Времена меняются», — подумал наместник. Из уаррских губернаторов он менее всех мог похвастаться знатностью, обычно администраторов столь высокого ранга назначали из княжеских родов. Теперь, похоже, политика сменилась, и ценнее стали иные качества… Рэндо приводил в порядок дела и наносил визиты — уаррцам, жившим в Ниттае, и ниттайским вельможам. Он не хотел устраивать торжественного приема по поводу собственного назначения, но общество настояло, и один из вечеров пришлось посвятить вежливой скуке.

Ллиаллау искренне пожелал ему лучшего и просил не забывать о скромных слугах; в зеленоватых глазах Киная стояла приглушенная тоска. Впрочем, Рэндо заметил, как смотрит на маленького хитреца Аментау Рият-Лоана, один из знатнейших князей Хетендераны, высокий и статный почти как уаррец. «Князь Кинай происходит из династии наложниц, — подумал Хараи и едва не рассмеялся. — Душа его как плющ, льнущий к могучим стволам. Но ствол он себе всегда отыщет».

Из важных дел на Хетендеране оставалось три.

На следующий день после праздничного приема в кабинет губернатора, который наместник еще не освободил, вошел низенький чиновник неопределенного возраста. Человеку в его должности следовало бы поклониться и немедля приступить к делу, дабы не отнимать у наместника драгоценное время. Но низенький чиновник, убедившись, что дверь закрыта, повел себя иначе: он опустился на колени и склонил голову, не произнеся ни слова.

— Так это вы, — сказал Рэндо, — господин Морисен, Тень Востока… приветствую.

— Поздравляю с назначением, господин наместник.

— Надеюсь на плодотворное сотрудничество, господин Морисен.

— Я готов исполнить любой ваш приказ.

Наместник встал и отошел к окну, заложив руки за спину. Тень Востока остался стоять на коленях.

— Сейчас я вызвал вас по иной надобности, господин Морисен. У меня накопились вопросы. Надеюсь, вы дадите мне внятный ответ.

— Безусловно, господин наместник. Вы имеете доступ к любой секретной информации, относящейся к восточным провинциям, кроме внутренних документов шестого сословия.

— Вот как? — переспросил Хараи почти в замешательстве; демонстративное самоуничижение «тени» и холодная властность его слов входили в противоречие.

— Я просто уведомляю, — сказал господин Морисен.

— Хорошо.

Наместник покусал губу, разглядывая свое отражение в оконном стекле и улицу за ним. Обернулся.

— Полковник Ундори, — сказал он, — не занимал ни государственных постов, ни армейских должностей. Он выступал как член-корреспондент Академии наук, но фактически являлся частным лицом. Тем не менее, когда он пожелал, вы выделили на его нужды целую армию. Чем вызвано такое пристрастие Дома Теней к господину Ундори?

Тень Морисен поднял голову.

— У Дома Теней есть собственные нужды, — ответил он. — Вам, конечно, известно, что шестому сословию запрещена высокая магия. Однако для того, чтобы исполнять свой долг, нам нужны новые и новые боевые заклинания. Полковник любезно согласился разрабатывать их для нас. Экспедиция к Золотому городу для нас была превосходной тренировкой, мы вернули полковнику долг и испытали новые заклятия в действии.

— Ясно, — сказал Хараи. — Я бы хотел знать, каким еще образом тени возвращали полковнику долг.

— Проясните ваши слова, господин наместник.

— Какие еще приказы вы получали от полковника?

Оставаясь совершенно спокойным, Морисен немного подумал и ответил:

— Полковник изъявлял желание сделать обстановку на Хетендеране более напряженной в смысле преступности.

— Что?!

— Однако, поскольку шестое сословие на островах все еще принадлежит, по большей части, к иному расовому типу, нежели туземцы, мы в значительной мере скованы в своих действиях. Агенты, работавшие с полковником, сумели выполнить его приказ лишь отчасти. Среди аристократической верхушки Ниттая возник заговор, который вы не так давно успешно раскрыли.

— Его раскрыли ваше же люди!

— Разумеется. Позвольте напомнить вам, господин наместник, что для шестого сословия действует альтернативное законодательство. В наших действиях нет состава преступления.

Рэндо, пытаясь совладать с недоуменной яростью, заполыхавшей в груди, вернулся к креслу и сел.

— Тени организуют заговор, и тени же его раскрывают… — пробормотал он.

— Это рядовая ситуация. Господин наместник, теперь вам действительно придется иметь дело с нами чаще, чем прежде. Не забывайте, что мы не армия, не полиция и даже не внутренняя разведка. Мы — шестое сословие.

— Да, — сказал Хараи. — Я не забуду. Спасибо. Господин Морисен, покушение на мою жизнь во время поездки в храм, скажите, его тоже готовили ваши люди?

— Нет. Вы — государственный муж, и это было бы нарушением наших законов. Мы только подобрали исполнителей. Заклятия полковник накладывал лично.

На минуту в голове у Хараи все смешалось. «Вот, значит, как… — звенели мысли, — едва вернувшись из экспедиции, всецело поглощенный наукой, он… и Ллиаллау не лгал… о, эти тени! Страшное оружие, но насколько же неудобное. Будучи наместником, я уже не смогу игнорировать их. Бесы и Бездна! В Кестис Неггеле, в министерствах и канцеляриях найдутся лисы почище господина Морисена, но я-то лисой не был никогда. Мне придется туго. Надо будет в курс некоторых дел вводить Тайса. Но каковы же твари!..»

— Погодите, — сказал он вслух. Непроницаемые глаза Тени Востока встретили его взгляд. — Полковник ничего не говорил вам о том, чем вызваны его… стремления?

— Насколько я мог понять, полковника не устраивала ваша политика. Он находил ее чересчур мягкой. В частности, относительно так называемых «лесных духов». Полковник желал найти в них материал для своих экспериментов.

Рэндо помолчал.

— Полковник Ундори делал вам большое одолжение, нарушая неписаный кодекс ученых-магов, — заметил он. — Тем не менее, вы с легкостью сдаете его.

На лице господина Морисена выразилось нечто, подобное удивлению.

— Что должно было меня остановить?

— Хотя бы признательность, — с кривой усмешкой ответил наместник.

— Мы заплатили полковнику за его работу. Не стоит ожидать от нас дворянской чести, господин наместник. Мы — шестое сословие.

«Да, — подумал Рэндо, — именно поэтому вы — шестое сословие». Традиционно представители высших сословий Уарры испытывали к «теням» смешанное чувство опасения и брезгливости; так было принято, и многие не смогли бы ответить, чем это чувство вызвано. Теперь Хараи понял. Иных чувств «тени» вызвать не могли.

— Будут ли какие-либо приказы относительно полковника? — спросил Тень Востока.

— Где он сейчас?

— В порту. Через два часа отбывает морем в Экемен. Насколько нам известно, едет в Мерену, к жене. Преследовать?

— Нет, — ответил Хараи и повторил, откинувшись на спинку кресла, глядя в потолок утомленным взглядом, — нет.

Вот и все.

Тихим и свежим утром, обещавшим прекрасный летний день, губернатор навестил госпожу Интайль. Серебряная дама жила в доме на окраине Ниттая, который Хараи снял для нее и прочих освобожденных из плена айлльу целиком. Его не удивило то, что уроженцы Золотого города с легкостью приняли госпожу Интайль как свою представительницу и правительницу, но все же хотел кое-что выяснить о званиях и иерархии айлльу: он собирался дописать и отправить, наконец, письмо госпоже Моли.

Его приняли так, как принимали бы императора: наместник был крайне смущен и чувствовал себя неловко. Он пытался объяснить госпоже Интайль, что не заслуживает подобных почестей, но в ответ услыхал:

— Это не почести, господин Харай, а лишь искренность. Мы изъявляем чувства, рожденные нашим сердцем.

Рэндо, напряженно улыбнувшись, уставился в пол.

Мебель в доме была местная, не рассчитанная на великанов вроде него; Хараи потихоньку ерзал, пытаясь устроиться в узком кресле, и оттого чувствовал себя еще более неловко. Он терялся, говорил нелепицы и неумышленно, от одной растерянности, начинал пустые светские разговоры. Впрочем, госпожа Интайль легко прощала его.

Рэндо не мог не восхищаться ею. Искренняя теплота в серебряной даме сочеталась с невероятным самообладанием. «Я не ошибся, — думал наместник. — Я поступил верно». После всех тех ужасов, через которые пришлось пройти госпоже Интайль, мало кто смог бы сохранить ясный ум, и мало кто смог бы так просто и естественно благодарить человека, которому довелось быть свидетелем постыднейших и унизительных вещей. Рэндо понимал, конечно, что перед ним маска. В этой своей особенности семья айлльу была едина. Но маска, которая у Аяри превращалась в оскорбительную высокомерную мину, у госпожи Интайль была отлита из серебра высочайшей пробы.

— Госпожа Интайль, — сказал, наконец, Хараи. — Я с поклонами принимаю вашу благодарность, пусть она значительно превосходит мои скромные заслуги. Но все же подобное почтение чрезмерно. Я отнюдь не всевластный хозяин островов, я только наместник, назначенный государем Аргитаи. Серьезные решения я не могу принимать единолично.

Айлльу склонила голову к плечу, внимательно слушая.

Они сидели за маленьким столом; не слушая возражений Хараи, госпожа Интайль велела принести угощение, и Рэндо волей-неволей оценил его, когда, пытаясь избежать неловкости, отправлял что-нибудь в рот. Прислуживала за столом дочь госпожи Интайль и сестра Аяри, Айелеке; в самом начале беседы Хараи справился о ее здоровье, и девушка с улыбкой ответила, поклонившись. Сам Аяри, по обыкновению безмолвный, стоял чуть в стороне.

— Я намерен добиться принятия закона, благосклонного к айлльу, — продолжал наместник, — закона, по которому Золотой город признали бы полноправным государством. Но утвердить этот закон должны в столице империи. Разумеется, правителю города придется принести нашему государю вассальную клятву.

Интайль кивнула.

— Госпожа Интайль, — спросил Рэндо, — кто правит Золотым городом? Принесет ли он такую клятву?

Серебряная дама чуть улыбнулась.

— Тысячу лет назад, — сказала она, — государством айлльу на островах Яннии, Тиккайнае и Хетендеране правил король Золотого города, Эккериу эле Хетендерана. Он давно оставил этот мир. С тех пор городом и страной по мере сил управляла его супруга, ныне ваша преданная слуга, Интайль.

Рэндо сел бы, если бы уже не сидел.

— Что? — растерянно переспросил он и, опомнившись, вскочил с кресла. — Госпожа… королева… ваше величество!

— Я всецело доверяю вам, господин Харай, — сказала королева демонов. — Я ничего не знаю о столице континента. Я глубоко почитаю государя императора, но все же наша судьба — в вашей воле. Если вы велите, я с готовностью принесу эту клятву. Сядьте, прошу вас, иначе мне придется встать. Айелеке, наполни бокал господина Харая.

Рэндо был точно в тумане. Он смотрел, как принцесса айлльу прислуживает ему подобно горничной; ее брат стоял за спинкой его кресла словно лакей. Несколько дней назад принц эле Хетендерана пытался его соблазнить, а до того неоднократно сиживал в его доме на цепи… «Бесы и Бездна!» — сказал про себя Рэндо. Все это было так неожиданно и несуразно, что против воли смешило.

Обговорив возможную в будущем поездку в Кестис Неггел, наместник распрощался с серебряной королевой и поспешил домой. Он чувствовал себя совершенно выбитым из колеи; надо было немного успокоиться и обдумать истинное положение вещей, столь неожиданно открывшееся ему. «И оба молчали! — не зная, то ли ему гневаться, то ли смеяться, мысленно воскликнул Рэндо. — Не сомневаюсь, что Тайс все знал. Ладно Аяри, из него слова не вытянешь, да и обстоятельства не способствовали. Я бы тоже на его месте не стал указывать Ундори путь к Золотому городу…»

На этой мысли смех, бурливший у Рэндо в животе, пропал. Сейчас он и впрямь, как сказал бы Тайс, не доверил Ундори даже мыши, но совсем недавно все было по-другому. «Пожалуй, я добился бы от Аяри ответа, — без особой радости признался себе Рэндо. — Применил бы гипнотическую магию, заставил говорить. Я бы думал только о том, как порадовать Маи. Айлльу были правы, держа меня в неведении. Бесы побери! Да что же это было со мной? Если бы я смотрел на вещи трезво, Золотой город мог бы уцелеть, госпоже… королеве Интайль и принцессе не пришлось бы страдать. Во всем этом есть часть моей вины».

Кляня себя, Хараи сидел в коляске, медля тронуть коней. Аяри стоял рядом и глядел на него выжидающе.

— Аяри, — наконец, спросил наместник, — а Тайс, часом, не эле Хетендерана? Или эле Янния?

— Эле Тиккайнай.

«Бесы!» — подумал наместник в ужасе и жалобно сказал:

— Ты шутишь?

На лице принца явственно выразилось: «я похож на шута?»

— Его полное имя — Эн-Тайсу эле Тиккайнай, — хладнокровно отчеканил Аяри. — Он — последний из княжеского дома Серебряного города.

— Серебряного?

— На Тиккайнае был Серебряный город. На Яннии — Алмазный. Алмазный дом ушел несколько тысячелетий назад, Серебряного нет пять веков.

«Вот те раз, — изумленно подумал Рэндо. — Я все эти годы правил вотчиной Аяри. А теперь поеду в гости к Тайсу… эле Тиккайнай».

— Почему мне никто об этом не говорил?

— Ты не спрашивал, — преспокойно ответил Аяри и сел в седло.

* * *

В большой библиотеке своего ниттайского особняка, в глубоком кресле сидел, положив ноги на парный пуф, наместник восточных провинций. Трубка его давно потухла, политический журнал лег в стороне на столик и был забыт. Вечер выдался жарким, и даже в библиотеке, где обычно было весьма прохладно, Рэндо пришлось сбросить пиджак и расстегнуть рубашку. Стороннему взгляду показалось бы, что наместник размышляет; но Хараи сам не смог бы ответить, какие его занимают мысли. Он почти забыл это состояние, свойственное более юности: томительное, подобное грезе ожидание будущего, новой бурлящей жизни, в которую идешь устремленный, полный желаний и сил.

Появившись в дверях, Тайс улыбнулся. Ему бесконечно нравилось видеть Рэндо таким. Айлльу не мог прозревать сердца, как иные люди, но умел чуять чувства и телесное состояние. В возрасте наместника люди уже начинали стареть и слабеть, а Высокий Харай оставался в расцвете мужской зрелости. Предательство Желтоглазого, в которое он не верил, но которое ощущал кожей, давило на него как тяжесть; когда он освободился от иллюзий и перестал цепляться за прошлое, то словно бы распрямился.

Наместник обернулся и увидел айлльу.

— Эн-Тайсу эле Тиккайнай, — сказал он.

Тайс вздрогнул, услышав это имя из его уст. Но рано или поздно этого следовало ожидать… Айлльу поежился; вид у Рэндо был насмешливый и лукавый, доброго не предвещавший.

— Это Интайль сказала тебе?

— Аяри.

— Вот дрянь, — буркнул Эн-Тайсу.

— Я задал ему вопрос. Впрочем, это неважно. Будь любезен, скажи мне, Тайс, почему я узнаю все это по чистой случайности и по прошествии многих лет?

Тайс обреченно выдохнул и прошел через комнату к нему. Усевшись на пол, он положил голову Рэндо на колени и полуприкрыл глаза, глядя на него из-под ресниц. Хараи улыбнулся.

— Рэндо, — сказал рыжий айлльу, — а зачем бы тебе это знать? Я, эле Тиккайнай, не был на Тиккайнае пять веков. Я не знаю, остались ли от Серебряного города хоть руины. Полагаю, кто-то из тех, кого я знал, еще живет там в лесах, но лесным айлльу люди подносят в дар йут… я не хотел бы видеть то, что осталось от некогда величественных воинов и вельмож.

— Иногда мне страшно думать о том, сколько же тебе лет. Ты старше Уарры.

— Что за дело? — Тайс пожал одним плечом. — Айлльу живут слишком медленно. За несколько лет рядом с тобой я испытал больше жизни, чем за много веков.

— Иди ко мне, — сказал Рэндо; наклонившись вперед, он поднял Тайса с ковра и усадил себе на колени. Айлльу прижался к нему, укладывая голову на плечо. Уаррец поцеловал его в макушку. — Ты бесов льстец.

— Это не лесть, — вздохнул Тайс. — Мне совсем не нравится эта правда.

Рэндо едва не спросил удивленно «почему?», но успел понять и смолчал. Тайс потерся о его щеку виском, щекоча пушистыми жесткими кудрями; провел по груди когтистыми пальцами. Хараи обнял его крепче и, заставив поднять лицо, поцеловал в губы. Тайс выгнулся в его объятиях. Дыхание его участилось, аура айлльу словно звенела от напряжения желания, и оно мгновенно передалось человеку. Руки Хараи опустились Тайсу на бедра; Тайс укусил его, когда он сквозь одежду сжал его напрягшийся член. «Я не упомню, когда ложился в постель без защитных заклятий», — подумал Рэндо, забавляясь; магия не давала айлльу даже прокусить кожу, но человека без соответствующей росписи он легко мог загрызть насмерть. Еще Рэндо подумал, что одежда островитян, на вид так сложно устроенная и плотно зашнурованная, в действительности совсем не представляет преграды для любовников; когда дрожишь от нетерпения, расстегивать узкие брюки — одна морока, а юбку так легко задрать…

— Да-ай… — выдохнул Тайс, вновь сползая на пол с его колен; пальцы его обхватили освобожденный и восставший член человека, айлльу торопливо облизал головку и взял ее в рот.

Вид айлльу, лижущего его член, неизменно сводил Рэндо с ума; удовольствие необыкновенно обострял бегущий по спине холодок. Несмотря на всю надежность испытанных заклятий, доверять самую чувствительную часть тела всем этим клыкам и когтям было страшновато. Тайс знал за своим человеком эту слабость, и не отказывал себе в удовольствии посмеяться над ним: нахально глядя ему в глаза, оскаливался пошире и прикасался к его достоинству зубами, делая вид, что намерен сомкнуть челюсти до конца. Он, разумеется, был весьма осторожен; Рэндо тоже был весьма осторожен, когда после таких шуток вталкивал его носом в подушку и наваливался всем своим немалым весом, пресекая попытки самоуправства.

…Хараи кусал губы.

— Хватит этого, — сказал он, наконец. — Иди сюда.

Тайс послушно встал и перекинул ногу через его бедра.

Природа богато одарила господина Хетендераны; даже и теперь Тайсу нелегко было принять его. Рэндо испытывал почти мстительное удовольствие, наблюдая за лицом айлльу, пока тот садился на его член. «Задери тебя бесы, — сквозь зубы говорил Тайс, — не делай такое лицо… ты слишком… Рэндо, напиши заклятие!» «Какое?» — нежно и злорадно спрашивал маг. «Ты знаешь! — шипел Тайс, — с которым легче…», — и все это, от первого до последнего слова и гримасы, была игра.

Тайс немного откинулся назад, упираясь рукой в его колено, закрыл глаза и начал двигаться…

Потом, когда все закончилось, он опустился Рэндо на грудь и потерся о него с глуховатым мурлыканьем. Хараи зарылся носом в его волосы.

— Скоро, — сказал он добродушно, — я окажусь вашим гостем, господин эле Тиккайнай. Надеюсь, ваше гостеприимство окажется не менее жарким.

— Не сомневайтесь, золотой и драгоценный господин наместник, — сказал Тайс ему в шею.

Рэндо тихо засмеялся.

— Я буду хозяином более внимательным, нежели господин эле Хетендерана, — докончил Эн-Тайсу и внезапно спросил почти серьезно: — Рэндо, что ты думаешь об Аяри?

Хараи откинул голову на спинку кресла, скользя отстраненным взглядом по книжным шкафам.

— Я думаю, что ему тяжело, — сказал он. — То, что ему пришлось испытать, было бы тяжело и для менее гордой души. А для того, кому когда-то принадлежала вся Хетендерана… По крайней мере, я рад, что вы не в настолько скверных отношениях, как показывали. Честно говоря, мне казалось, что вы готовы съесть друг друга живьем.

«И это истинная правда», — подумал Тайс в изумлении, но промолчал.

— Хорошо, что ты ничего не сказал мне о Золотом городе, пока я безраздельно верил Ундори, — продолжал Рэндо. — Я бы думал только о том, как помочь полковнику и заставил Аяри говорить. Я и так-то повинен, что не остановил Ундори раньше. Ты уберег меня от большего позора.

«О Рэндо! — Тайс чувствовал себя почти растроганным. — Благородная твоя душа». Поверить было трудно, что человек, столько успевший повидать и достигший таких высот, по-прежнему подозревает в окружающих только лучшее. Он и сучку Интайль почитал за благороднейшую даму, подобную его подруге Ирмерит; Тайс решительно не мог видеть, как наместник раскланивается перед королевой — демона разбирал смех.

Айлльу приподнялся и улыбнулся Рэндо — сначала тепло, потом лукаво.

— Я не о том, — сказал он, сощуриваясь. — Тебе нравится Аяри?

Хараи глянул на него подозрительно.

— К чему ты клонишь?

— Хочешь его попробовать?

Рэндо так и вытаращился на него; Тайс улыбался с коварным видом и под конец даже облизнулся.

— Это шутка?

— Нет, конечно, — рыжий демон вытянулся, лежа на господине, и приблизил лицо к его лицу. — Хочешь попробовать Аяри? Не беспокойся о нем, он будет счастлив. Он так долго пытался привлечь твое внимание.

— И ты не стал бы ревновать, скажи я «да»? — выгнул бровь Хараи.

— К Аяри? — Тайс рассмеялся. — О нет. К тому же я сам хочу его попробовать.

— Распутник, — припечатал Рэндо, улыбаясь.

— Ты меня таким любишь, — преспокойно сказал айлльу.

— Наглец!

— И таким тоже.

Рэндо прикрыл глаза. Точно въяве, припомнился сладкий запах серебряных волос и неожиданная податливость Аяри, охотно обнявшего человека… «Нельзя отрицать, что с моей стороны это было бы распутством, — подумал уаррец. — Но не насилием… Бесы и Бездна, кажется, я и впрямь уподобился туземцам. Думаю о том, чтобы сожительствовать с двумя демонами разом и ничего против не имею. Если слух дойдет до Тысячебашенного, ни один порядочный человек в него не поверит. А островитяне, чего доброго, усмотрят в этом свидетельство моей божественной природы. Потеха!» Он и впрямь рассмеялся и, подняв взгляд на Тайса, погладил демона по спине. Но мысль о Кестис Неггеле и нравах высокой столицы смутила его; наместник, казалось, уже сроднившийся с обычаями островов, вспомнил, что уаррцу более подобает недостаток чрезмерной сдержанности, нежели бесстыдства. «Хетендерана отравила меня, как йут…»

«Ну соглашайся же! — думал Эн-Тайсу почти с мольбой, храня на лице прежнюю искушающую улыбку. — Он еще стыдится, простодушный. Что это за страна на континенте, где мужчины и властители блюдут чистоту, как девицы на выданье! То-то вы отправились бряцать оружием на край света… Ну давай же, Рэндо, это будет весело и приятно, и ты останешься в этом прекрасном мире на лишних полвека…»

— Так как? — сказал он, не утерпев.

— Не решай за меня.

В человеческом городе было душно. Не столько из-за жары, пришедшей с началом лета, сколько из-за самих людей. Их было слишком много. Аяри предпочитал загородный дом Харая: там всегда можно было ускакать куда-нибудь в тишь, вдаль по дороге или в глубь леса, чтобы побыть в одиночестве. Тиккайнаец в городе чувствовал себя свободно, и это раздражало. Эн-Тайсу всегда напускал на себя хозяйский вид, но здесь это почти становилось правдой.

Аяри сидел в маленьком саду на крыше, который почти всегда пустовал, и думал о том, что не понимает людей. Углубляться в странную страну человеческих чувств было как идти по болоту, и даже хуже, потому что в болоте чутье айлльу куда верней подсказывало бы путь. После того, как Рэндо прогнал от себя Желтоглазого, Аяри пренебрег словами Тайса и пришел к Хараю, сидевшему у реки; тогда он поступил правильно, потому что Рэндо улыбался ему, и благодарил его, и прижал к себе… но день окончился и ласка окончилась с ним, как не бывало. Допусти Аяри ошибку, поведи себя неподобающим образом, теперешнюю холодность Харая можно было бы объяснить. Но лежа на руках у Рэндо, Аяри держался нежней и ласковей, чем самые утонченные из его собственных наложников в Золотом городе. Ему самому не верилось, что он может быть таким.

На преувеличенно равнодушный вопрос принца:

— Матушка, что ты думаешь о господине Хараи? — госпожа Интайль ответила вопросом:

— Я надеюсь, ты его официальный наложник?

Айарриу едва не подавился собственным дыханием.

— Матушка…

Королева поджала губы.

— Но он спит с тобой?

— Я…

— Не говори мне, что отказал ему!

— Нет…

— Я сама была бы счастлива стать его наложницей. Но после того как мужчина видит тело женщины в таком состоянии, он уже не пожелает его, даже если желает только женщин. Высокий Харай женщин не желает, и я не могу понять, почему он предпочитает тебе этого невоспитанного эле Тиккайнай. Ты красивее.

Айарриу все-таки подавился и закашлялся.

Матушка многого не знала — к примеру, о том, как велась война с Серебряным городом и о том, что происходило в казематах города Золотого, — но по части того, что касалось дел альковных, она была цинична, как истинная королева. Отчего-то ее прямота была принцу неприятна. Казалось бы, если ты зависишь от могущественного владыки, что может быть естественней, чем удовлетворять его желания и через это использовать его ради своего блага? Но Харай не был просто владыкой. Даже глупые островитяне чувствовали это и восхваляли его как божество, не умея иначе назвать различие. Королева Интайль не знала о том, как именно Айарриу оказался под рукой Харая, она и последнего столкновения Рэндо с Желтоглазым не видела, потому что лежала в беспамятстве… Рядом с Желтоглазым, порождением преисподней, Рэндо казался еще светлее. Немыслимо было его использовать: ему подобало служить.

«Почему люди живут так мало? — подумал Аяри. — Я хочу сохранить его жизнь». Но Харай сердился, когда Аяри пытался сохранять его жизнь как воин, и не хотел, чтобы он делал это как наложник.

…Аяри поднял лицо, подставляя его солнечным лучам. Ветерок стих, листья вокруг застыли, среди них немало уже было сухих и желтых — весенние травы и цветы уходили, уступая место летним, привычным к жаре. «Тогда, в доме священницы, он сказал, что благодарен», — вновь подумал Аяри. Все яснее он видел, насколько бессмысленны его размышления. Надо было или отступиться и забыть, или попытаться прийти к Рэндо еще раз… или, наконец, явиться к Эн-Тайсу и сказать: «Положи меня под него».

На последней мысли Аяри оскалился; когти его провели борозды по деревянному сиденью скамьи, содрав краску. Он намеренно заставил себя вообразить этот жалкий, шутовской поступок, чтобы прервать ток унижавших его раздумий. Тайс и так-то исходил злорадством, понимая, что Айарриу оказался в неоплатном долгу перед человеком. Он умело смутил мысли эле Хетендераны, напомнив о свойстве продления жизни, и теперь смеялся: единственная в целом свете могла быть соразмерная благодарность за дела Харая, и эту-то благодарность Харай не хотел от Аяри принять…

Почувствовав запах Рэндо, айлльу не обернулся. Должно быть, уаррец вышел выкурить трубку или просто постоять на солнце. Рэндо любил тепло.

Меньше всего Аяри ждал того, что случилось.

Высокий Харай подошел и опустил ему руку на плечо.

Принц вздрогнул.

Обернувшись, он поднял растерянный взгляд. Рэндо смотрел на него, улыбаясь.

— Аяри, — сказал он мягко и сел на скамью рядом с ним, — я хочу тебя спросить.

Айарриу молча кивнул. Ладонь Харая все еще лежала у него на плече, и это настораживало: слишком уж хотелось надеяться на то, что человек все-таки захотел принять его благодарность…

— Тайс любит решать за других, — весело сказал наместник, — а я не люблю, я слишком часто делаю это по долгу службы. Аяри, когда ты пришел ко мне тем вечером, что тебя вело?

Аяри недоуменно сморгнул. Рэндо порой задавал такие вопросы, на которые и болтливый Тайс не мог сразу ответить.

— Ты хотел заплатить мне? — продолжал Харай.

— Нет, — сказал принц. — Это недостойно.

Рэндо улыбнулся; как показалось, с некоторым облегчением.

— Я рад это слышать, — он помедлил. — Господин Айарриу эле Хетендерана, но достойны ли принца демонов подобные отношения с человеком?..

Он, наверно, смеялся. Аяри заподозрил это, потому что «господином» Рэндо не называл его, даже когда кланялся его матери как королеве. Ясно он понял другое: лучше времени повторить предложение, чем сейчас, не будет — возможно, не будет никогда.

Говорить подобающие случаю слова он никогда хорошо не умел.

Аяри развернулся и кинулся Хараю на шею.

…Рэндо едва не отшатнулся в первый миг, а во второй — возблагодарил судьбу за привычку писать на лице защитные заклинания. Айлльу не соразмерял свою силу с хрупкостью человеческого тела. Если бы не схемы, Аяри в страстном порыве раздавил бы ему грудную клетку. «Наверно, это ответ», — подумал Рэндо, обнимая его.

Ему было смешно: оказалось, что айлльу не умеет целоваться на человеческий лад. Он лизался. Вцепившись в Рэндо, Аяри, как в лихорадке, торопливо облизывал его рот, точно собака, которой случайно посчастливилось подобраться к лицу любимого хозяина, и теперь она спешит выразить свою любовь… Он закрыл глаза, когда Рэндо привлек его к себе. Хараи вытащил шпильки из его волос, и узел серебряных прядей рассыпался. Рукам человека стало жарко в этой волне. Рэндо пощекотал его уши, зная, что они у айлльу очень чувствительны; Аяри вздрогнул, повел плечами и прижался еще теснее, когда господин все же открыл ему рот и провел языком по длинным клыкам.

— Я понял ответ, — сказал он ласково, чуть отстранив Аяри от себя. — Я с радостью его принимаю.

Лучше, чем кто бы то ни было, Эн-Тайсу знал, когда за Харая нельзя решать, а когда можно и нужно. Хараю только нельзя было говорить об этом прямо: простодушный человек обижался. Но Эн-Тайсу назвал словами его желание, сделав то, чего сам Харай не сделал бы из присущей ему сдержанности — и Харай согласился со своим желанием.

Эн-Тайсу, желая удостовериться в своей правоте, проследил за ним, когда он отправился в сад на крыше; понаблюдав за происходящим и изрядно посмеявшись, он удалился. Теперь всех вопросов было — окажется Айарриу между ними этим вечером или следующим? Тайсу не терпелось полюбоваться на его лицо, особенно в тот момент, когда сам Тайс присоединится к развлечениям.

— Рэндо, — сказал он после ужина, азартно ухмыляясь, — ты все же последовал моему совету?

Не выпуская трубки изо рта, наместник неопределенно двинул бровью.

— А ты все же ревнуешь?

— Я? — изумился Тайс. — Я всецело одобряю. Увидишь, жалеть не придется.

— Помилуй, — сказал Рэндо, смеясь. — Ты похож на купца, сбывшего товар. Или того чище, домоправителя вельможи. Поосторожнее. Аяри не из тех, кого приносят обнаженными на серебряных блюдах.

— Он сам себе серебряное блюдо, — закатив глаза, сказал Тайс, мысленно присовокупив «мозгов столько же», и сощурился: — Позвать?

Рэндо отложил трубку.

— Погоди, — сказал он. — Иди сюда.

Тайс немедля уселся к нему на колени. Хараи улыбался, глядя на него. Рэндо окружал, смешиваясь с его собственным запахом, аромат дорогого табака, привезенного с континента. Этот запах был приятен демону почти как запах йута, но казался при том словно честнее — он не заключал в себе лжи, присущей наркотику.

Рэндо притянул Тайса к себе. Рыжий айлльу обнял его и поцеловал, наслаждаясь его теплом; Рэндо положил ему руку на затылок, прижал, чтобы лучше чувствовать соприкосновение губ… и начертил поверх вьющихся волос усыпляющее заклятие. Тайс тихо застонал и безвольно лег ему на руки.

— Извини, — ласково сказал хозяин, укладывая спящего в свое кресло. — Но коли уж так… это дело только мое и Аяри.

Постояв над ним немного, он склонился и снова поцеловал айлльу в полуоткрытый рот.

…От него пахло Тайсом, от одежды и от кожи. За минуту до того, как прийти к Айарриу, Рэндо обнимал Эн-Тайсу. Айарриу думал уже обреченно, что тиккайнаец сейчас явится и отнимет внимание Рэндо, превратив своего недруга в игрушку для освежения чувств давних любовников. Но Харай и не обмолвился о нем, точно никакого Эн-Тайсу вовсе не было на свете. Отослал он его, или строго велел держаться подальше, этого Айарриу не желал и знать. Харай пришел в сад на крыше, который уже освещала Луна; он говорил ласково и целовал Аяри так, как целуются люди — медленно, соприкасаясь губами и прижимая к себе так, чтобы чувствовать тело от колен до плеч. У Аяри голова кружилась от этого. Принц был немалого для айлльу роста, самый высокий туземец едва доставал ему до плеча, но людей Уарры скроили иначе: Айарриу приходилось запрокидывать голову, а Рэндо — склоняться. И Харай оказался сильнее; заклинания ли были тому причиной? Кому до того есть дело… Он без малейшего усилия поднял Аяри на руки и понес к себе; айлльу прижимался к нему с блаженной улыбкой и, не открывая глаз, чувствовал удивление человека: тому доселе не приходилось видеть на лице Айарриу это выражение.

Шнур на рияте был завязан так, чтобы распустить его одним движением. Когда Рэндо опустил демона на постель, Аяри немедля выскользнул из одежды и устроился поверх, всем видом изображая послушание и готовность служить.

Человек взглянул на него растерянно.

— Зачем же ты… — проговорил он.

Нижних одежд под риятом не было: ожидая господина, Айарриу оделся так, как подобает наложнику.

— Не надо, — сказал Рэндо. — Не надо строить из себя раба. Я этого не люблю.

Аяри почти испугался, не зная, что ответить или сделать в ответ. Но Харай просто обнял его, прихватив губами его ухо, и уложил на спину, правой рукой лаская его член, а левой — расстегивая свои глупые уаррские пуговицы.

Все вышло совсем не так, как предсказывал Тайс, желая ему унижений. Рэндо не знал — или не хотел знать — правил, которые следовало соблюдать при совокуплении с нижестоящим в иерархии; откровенно говоря, Айарриу был этому рад. Ему не пришлось делать того, что он не хотел. Харай не ставил его на колени перед собой, не отдавал распоряжений и не ждал от него искусных услуг, каковые должны уметь оказывать наложники. Наоборот, он сам принялся ласкать его, без ухищрений, но так нежно, что Аяри растаял, как сладости под солнцем.

— Ты первый, кому я отдаюсь, — наконец, выговорил он; неловко было сознаваться, что он до такой степени неопытен, но Харай заслуживал честности… Людей иногда действительно невозможно было понять. Рэндо понравились и его неуверенность и волнение, и то, что он не мог их скрыть. Харай растрогался и стал еще ласковее.

Айлльу чувствовал себя странно.

Тех людей, с которыми он соединялся до сих пор, по нескольку часов готовили в купальне, чтобы они были приятны. Они находились в расцвете молодости, были необыкновенно красивы для своей расы и безупречно послушны. А сейчас сам Айарриу должен был думать о том, чтобы оказаться приятным для человека — далеко не юного, не красивого и уж подавно не намеренного исполнять его прихоти. Тело его действительно не отличалось изяществом, оно было ширококостным, тяжелым и грубым. Руки и ноги, грудь и живот покрывала жесткая шерсть. Но на ощупь эта же шерсть оказалась вовсе не такой неприятной, она возбуждающе щекотала гладкую кожу айлльу, и Айарриу терся о человека, как кот.

Рэндо взял его осторожно и ласково, больше думая о нем, чем о своем удовольствии. Айарриу лежал на боку, закрыв глаза, сосредоточившись на том, что чувствовали его плоть и сердце. Рэндо обнимал его сзади, целуя ухо и шею. Айлльу, пожалуй, нарушал его приказ — не думать, будто он раб для удовольствий, — но обычаи слишком глубоко укоренились в его душе, и к тому же, предписанные мысли на самом деле были приятны. Думать о радости, с которой принимаешь господина, о своем теле, ставшем средством наслаждения, о любви и преданности господину, которые являются смыслом его действий, и о естественности послушания. Это возбуждало так же сильно, как в то время, когда эле Хетендерана находился с другой стороны. Айлльу, способным чуять чувства, необходимо было, чтобы мысли рабов не входили в противоречие с остальным. Правильно воспитанных рабов высоко ценили…

Харай перевернул Айарриу на спину и горячо, благодарно поцеловал в губы. Демон застонал, выгибаясь, обхватил его руками и ногами, прижал к себе. «Ему было хорошо со мной», — подумал Рэндо с облегчением; после признания Аяри внезапно возникшая ответственность, хоть и была приятна, изрядно попортила ему кровь. Теперь серебряный айлльу лежал у него в объятиях, не открывая глаз, благоухающий сладостью, послушный; даже не верилось, что это впрямь тот самый Аяри, гордец и упрямец.

Рэндо, конечно, предполагал, что с ним будет иначе, чем с Тайсом; так и вышло. Тайс любил говорить что-нибудь во время ласк, шептать нежности или непристойности, — Аяри молчал. Тайс смотрел в глаза — Аяри жмурился, словно боялся взглянуть. Губы Тайса были горячими и требовательными, Аяри — нежными и прохладными… Но главное, то, что изумило Рэндо и заставило его задуматься, заключалось отнюдь не в этом.

Кинай Ллиаллау соблазнил уаррца; медноволосый вельможа неизменно уверял, что он всего лишь слуга, осчастливленный господским вниманием, но в действительности Рэндо внимал ему как наставнику и исполнял его желания. Что до Тайса, то айлльу просто пришел и взял своего незадачливого победителя как трофей. Тайс умел доставлять удовольствие, но до самозабвения никогда не доходил. Несмотря на то, что Аяри также предложился первый, Рэндо, обнимая его, впервые чувствовал себя хозяином. Это было странно и сладко.

— Бесы бы подрали этого верзилу с его чувствительной душой, — проворчал Тайс, когда проснулся в кресле Харая и, не без труда стряхнув остатки дремоты, понял, что случилось. — Лишить меня такого удовольствия! После всего, что я для него сделал.

Впрочем, оставлять Айарриу наедине с господином больше, чем на один раз, Эн-Тайсу решительно не собирался.

Ему пришлось прождать три дня: новоназначенного наместника захватили дела, и возвращался из присутствия он заполночь, куда как далекий от мыслей о радостях плоти. Впрочем, разобравшись с отчетностью и отправив две дюжины чиновников из-под надзора «теней» под суд, Рэндо пришел в злорадное настроение, как нельзя более подходящее для тайсовых целей.

Справедливо опасаясь очередного заклятия, рыжий демон не стал ничего говорить; он просто затаился и, когда пришло время, хорем проскользнул в господскую спальню.

Картина, открывшаяся его глазам, была прекрасна.

Аяри, обнаженный, сидел верхом на коленях Рэндо, откинувшись спиной ему на грудь. Рэндо щекотал ему уши, заставляя жмуриться, но открыл глаза айлльу все же первым, когда ноздрей его достиг запах недруга. Выражение его лица доставило Тайсу наслаждение, не сравнимое ни с чем. «А что будет дальше! — мысленно пообещал тиккайнаец, глядя Айарриу в глаза и медленно расшнуровывая одежду. — Мы славно повеселимся, Арри-сахарок. Я решительно обязан убедиться, что ты и впрямь такой сладкий, каким кажешься».

— Тайс, — недовольно сказал Рэндо; он не слышал шагов айлльу, но Аяри напрягся в его руках и прекратил двигаться, вынудив господина обеспокоиться, — уйди вон.

— Зачем? — нежно спросил тот, опускаясь на четвереньки. — Разве я мешаю?

Аяри, скривившись, попытался отстраниться от человека, но тот перехватил его поплотней; это пришлось Тайсу по вкусу.

— Что тебе нужно? — проворчал Рэндо, но неудовольствия в его словах не слышалось: вид обнаженного Тайса, который, изображая собою тигра, неторопливо, с многообещающей усмешкой подбирался к любовникам, производил вполне ожидаемое действие.

Тайс сел посреди ковра и скорчил гримаску.

— Ты, — ответил рыжий демон. — И он. Вы двое.

— Здесь и без тебя хорошо, — сказал Аяри; когти его нервно впились в руку Харая.

— А со мной будет еще лучше… Арри-сахарок. Разве тебе не хочется вспомнить наши развлечения в Золотом городе?

На лице Айарриу явственно выразилось, что не хочется.

— Вы, хитрые бесы, скрыли от меня еще что-то? — осведомился Рэндо. — Что на этот раз?

— Ничего особенного, — усмехнулся Тайс, наблюдая за белокурым принцем; тиккайнаец и прежде забавлялся, обещая рассказать Рэндо о некоторых привычках Айарриу, но тот совершенно не ждал, что Тайс изберет для этого такое время и обстоятельства. — Мы просто… давно знаем друг друга.

Он подобрался еще ближе. Аяри молчал, глядя на него с безнадежной ненавистью. «Выбирай», — взглядом предложил Эн-Тайсу. «Ублюдок», — взглядом же ответил эле Хетендерана.

А потом внезапно расслабился и откинул голову на плечо Хараю.

— Рэндо, — прошептал он, — если хочешь, эндРэнд

возьми… нас обоих.

— Аяри скромничает, — насмешливо сказал Тайс, получив в награду еще один злобный взгляд. — Он имел в виду, что мы оба тебя хотим.

Рэндо ухмылялся — с предвкушением, почти азартно. Тайс мысленно превознес собственную мудрость: взмолись в эту минуту Айарриу, чтобы Тайса отослали подальше, Харай бы послушно рассердился на рыжего демона, но Айарриу соглашался — потому что сильнейшее свое оружие Эн-Тайсу пустил в ход вовремя. А сколько было искушений сделать это ради развлечения или мимолетной выгоды!..

— Мне придется потрудиться, — сощурился человек.

— Конечно, — мгновенно ответил Тайс. — Зато в кабинете, за бумагами, отдохнешь.

Рэндо рассмеялся.

— Ты невероятный наглец, — сказал он.

— И бесстыдник! — радостно согласился Эн-Тайсу.

Айарриу закусил губу.

Он находился в самой удобной — и самой унизительной из возможных поз; Харай, не иначе, решил, что они с Эн-Тайсу были любовниками, и пощады ждать не приходилось… Аяри не мог отстраниться, уаррец подставлял его Тайсу, открытого до предела, покорного и беспомощного. Тиккайнаец, сидевший перед ними на подогнутых коленях, разумеется, не отказал себе в удовольствии немедля приняться за самые уязвимые части тела Айарриу; взяв в рот его член, он слегка сжимал его зубами, следя за реакцией. Сначала эле Хетендерана полагал, что это закончится, когда Рэндо получит удовлетворение, и не должно продлиться долго, потому что человек уже слишком возбужден. Но уаррец, казалось, вовсе не собирался тратить свое семя попусту. Он только улыбался, вполне довольный происходящим, словно его тело беспрекословно исполняло все прихоти воображения… так оно и было. Харай, к несчастью, отменно владел магией и знал не один десяток заклятий, предназначенных исключительно для альковных радостей. Рэндо целовал Аяри за ухом и придерживал его запястья, в прочем оставаясь совершенно спокойным, точно не на его твердой плоти айлльу извивался, как пронзенная стрелой змея. Только учащенное дыхание говорило о том, что он предается любовному акту.

…ублюдок эле Тиккайнай действительно был бесовски искусен, действия его выдавали большой опыт. Он три раза препятствовал пролитию семени, сжимая головку члена Аяри. Вдвоем с Рэндо они довели Аяри до судорог и беззвучных рыданий; когда Тайс поднялся и шепнул ему, точно смилостивившись: «Проси», — Айарриу почти выкрикнул то, что от него желали услышать.

Отпущенный, наконец, он сполз на пол; в глазах потемнело. Мерзостный Эн-Тайсу со своими играми не дал ему получить настоящее удовольствие от секса с Рэндо. В прошлый раз — в первый раз — Аяри мешала боль, но, достигнув вершины удовольствия, он почувствовал блаженное умиротворение. Он даже уснул на плече у Рэндо, несмотря на то, что прежде не любил делить ложе сна — даже и с теми, с кем делил ложе любви. Сейчас он чувствовал только опустошение.

Лежа на ковре, обессиленный, с болью во всем теле, Аяри смотрел, как на развороченной постели Тайс страстно, со стонами и вздохами, точно напоказ — без сомнения, напоказ — отдается Рэндо, и желал тиккайнайцу смерти.

Фантазия Эн-Тайсу на этом не иссякла. Неделю спустя он наведался в веселый квартал и вернулся с набором диких и изысканных игрушек. Искусственный орган, вырезанный из голубоватой драконовой кости и украшенный опалами у основания, шарики на цепочке, кольцо, способное сужаться и расширяться… при виде всего этого у Айарриу сделался такой затравленный взгляд, что Эн-Тайсу не удержался от злорадной ухмылки.

И Рэндо это заметил.

Не мог он не понять также и того, что в действительности чувствует Аяри, безропотно соглашаясь на иные опыты с его телом; маг легко читал движения ауры. Это не пришлось ему по вкусу; утром, отослав тиккайнайца по какой-то надобности, Харай спросил:

— Аяри, почему ты слушаешься Тайса?

Принц вздрогнул.

— Я слушаюсь тебя, — ответил он в некотором замешательстве.

Рэндо вздохнул.

— Тогда я велю тебе не делать того, что тебе неприятно. Полагаю, тебе хотелось бы отплатить Тайсу его же монетой?

Следующим вечером рыжий демон услышал от господина улыбчиво-ласковое и непреклонное: «Тайс, ложись и закрывай глаза…» Айарриу лежал на краю постели и, подперев голову рукой, с нежной усмешкой смотрел на тиккайнайца. Тот болезненно напрягся; губы Эн-Тайсу дрогнули, едва не разойдясь в оскале, но он успел овладеть собой.

При всей своей хитрости Тайс кое-что упустил из виду. Он получал неописуемое удовольствие, забавляясь с покорным, на все согласным Айарриу, и не подумал, что Хараю может надоесть такой расклад. А того, чтобы меняться местами с эле Хетендераной, Тайс не мог и вообразить. Он пять веков просыпался среди ночи с криком: в кошмарах снова и снова повторялось их единственное совокупление. Только рядом с Рэндо мучения прекратились. Тайс любил его еще и за это.

«Рассказать ему? — промелькнуло в голове у Тайса. — Но тогда он поймет, что я шантажировал Айарриу. К тому же теперь этот ублюдок шелковый. Он умудрился все-таки спасти Рэндо жизнь, пусть и случайно. С Рэндо станется и простить его за то, что случилось пятьсот лет назад… а я останусь в проигрыше. Бесы бы побрали все и вся…»

Пока эле Тиккайнай размышлял, Айарриу гибко перетек ближе и коснулся губами его щеки. Тайс дернулся. Приходилось улыбаться, потому что Харай смотрел.

— Чего ты так боишься, Эн-Тайсу? — едва слышно прошептал Айарриу, опускаясь на него сверху. — Я имею тебя на глазах у Рэндо и по его приказу. Я не сделаю тебе больно.

«Я сам этого добился, — мрачно подумал Тайс, смыкая веки. — Я взял слишком много, часть придется вернуть».

По крайней мере — следовало отдать ему должное — Айарриу не стал целовать его в губы. Он вылизал Эн-Тайсу шею и, не торопясь, спустился ниже; ни зубами, ни когтями он не пользовался, хотя мог бы. Тайс даже без особого труда сумел расслабиться, впуская его в себя. Тиккайнаец собрался было съехидничать в том смысле, что после достоинства Рэндо он принца и не чувствует, но в это время Аяри вздрогнул и замер, открыв рот, глаза его расширились: донельзя возбужденный зрелищем ласк двух айлльу, уаррец решил к ним присоединиться.

…Много позже, уже в Метеали, они нарочно дразнили его: ждали, устроившись в его постели едва не в обнимку, а заслышав в коридоре шаги, действительно начинали ласкать друг друга; реакция человека на это зрелище была такой, что оно того стоило. О полном согласии речи не шло (разве только для Рэндо); до того, как установилось подобное вооруженное перемирие, Тайсу довелось пережить много неприятных минут.

Он знал, конечно, что ему придется поладить с Айарриу, на это и рассчитывал — но представлял себе немного иначе. Рэндо не делал между ними различий. Когда-то Тайсу нравилось воображать, что эле Хетендерана будет чувствовать себя униженным, ложась под человека. Но окажись это в самом деле так, Рэндо не притронулся бы к нему. Он полагал отвратительным и недостойным унижать кого-либо, тем более — наслаждаться этим.

Мало-помалу Тайс начал подозревать, что Харай и вовсе предпочитает его недруга. Рэндо нравилось целовать Айарриу в губы, и если они решали предаться этому занятию, Тайсу оставалось только завистливо смотреть; мешать себе человек не позволял. Прежде, когда Рэндо посылал Тайса по делам, рыжий айлльу со смехом говорил Аяри, что от него нет никакой пользы, теперь же… теперь, пожалуй, он и в самом деле начинал ревновать. «Какого беса? — изумлялся Тайс. — Что он нашел в этой безмозглой твари? Он же игрушка, красивая кукла, и ничем большим не способен быть. Кажется, кто-то заигрывается. О Земля и Небо, Айарриу эле Хетендерана — игрушка человека. Я этого добился. Если бы пятьсот лет назад я знал, что так будет, мне не нужно было бы другой мести. Но сейчас мне это совсем не нравится».

Он едва не начал искать пути избавиться от Аяри, столь же изысканно-окольные, как те, что привели его в постель Харая; но Аяри, хотя и получал большое удовольствие от недоумения и злобы Тайса, за прошедшие века достаточно поумнел, чтобы не укреплять в нем решимость. Играть с Тайсом Аяри не хотел; у него не было шанса выиграть.

— Ты дурак, Эн-Тайсу, — сказал принц, — наглый дурак. От этого все твои беды. Мне бы стоило солгать, но от правды выйдет больше толку. Перестань решать за Рэндо. Ты ведешь себя так, будто настоящий господин ты, а ему дозволяешь обманываться ради шутки. Думаешь, он этого не понимает? Когда ты не подчиняешься, ты не делаешь лучше. Ты просто не подчиняешься.

У Эн-Тайсу дернулось веко, но он ничего не сказал. Не иначе как наблюдая его пример, Айарриу научился использовать правду как оружие. Его слова можно было бы счесть издевкой, будь они сказаны без причины, но эле Хетендерана, говоря это, седлал коня, он собирался ехать в дом матери, а оттуда — в Золотой город… Принцесса Айелеке с частью придворных решила вернуться домой, и Харай дозволил брату сопровождать ее. Айарриу уезжал на несколько месяцев. Он словно советовал Эн-Тайсу обдумать свое поведение и давал шанс вернуть потерянное.

«Ублюдок», — мысленно сказал эле Тиккайнай и ушел; но ни слова не забыл.

После того, как Аяри вернулся, склок между ними более не случалось. Потому что на следующий день Рэндо спросил:

— Тайс, что ты скажешь, если я тебя отошлю?

Рыжий айлльу вопросительно на него воззрился.

— Навсегда, — уточнил человек.

Тайс моргнул. Наместник с утра ходил смурной, раздумывая о чем-то; чувства его для Тайса были ясны, но мысли оставались непроглядной бездной. «Что он хочет сказать? — Тайс весь подобрался от внезапной тревоги. — И что хочет услышать?»

— Если ты меня отошлешь, я уже ничего не смогу тебе сказать, — с наигранным легкомыслием ответил демон. — Разве что написать письмо.

— Я не шучу, — печально сказал Хараи и стал набивать трубку. — Я разрешил Аяри уехать. Я отправлю ему вслед письмо с приказом остаться в Золотом городе. Ему там самое место.

«Это хорошая мысль, — подумал Тайс, — но мне очень не нравится тон, которым она высказана. Рэндо, я боюсь».

— Я собираюсь отослать и тебя. Вероятно, лучше будет сделать это на Тиккайнае, — закончил Хараи и поднял взгляд.

Тайс незаметно прикусил губу. Сами собой прыгнули на язык дерзкие слова: что он и не подумает повиноваться, что Харай не сможет от него избавиться, да и туго придется без него Хараю… «Арри-сахарок, ты глуп как пень, но ты прав. Если я просто не подчинюсь, я не сделаю лучше. Знаю я его… заклятия».

— Я сделаю как ты велишь, — сказал Тайс. — Буду служить тебе вдалеке. Найду в этом радость… Рэндо, о чем ты?!

Наместник закурил, помолчал.

— Полковнику Ундори айлльу нужны были затем, чтобы подарить людям их бессмертие, — ровно сказал он. — Я отнял у него возможность это сделать. Ты сказал мне когда-то, что близость айлльу продлевает людям жизнь, и я вижу, что это действительно так. Я не имею на это права. Я люблю тебя, и Аяри успел полюбить. Но жить вам лучше подальше от меня.

Тайс выдохнул, низко опустив голову.

Потом сверкнул глазами из-под упавших на лицо рыжих прядей и зарычал. Рэндо удивленно приподнялся в кресле: он очень давно не видел Тайса таким.

— Что?

— Скажи мне, Рэндо, — выговорил Тайс, пока эхо рыка еще угасало в его горле, — в вашем Кестис Неггеле уже приняли закон о правах айлльу?

— Еще нет, но полагаю, что скоро примут…

— Тогда я в счет будущего закона говорю тебе, что ты болван. Можешь посадить меня на цепь в счет прошлых заслуг. Ты говоришь как Кинай. Но ты не Кинай и у тебя нет фамильных наложниц. Почему бы не дать нам самим решать, кому продлевать жизнь, а кому нет?

Рэндо засмеялся; Тайсу почудилось хорошо скрытое облегчение.

— Прости, — с улыбкой сказал наместник. — Ты частенько пытаешься решать за других. Кажется, я перенял от тебя эту склонность.

* * *

День клонился к вечеру; алый свет заливал яблоневые сады Хетендераны, небо обретало прозрачность. С вод Ллаю-Элеке приходила прохлада. Белые стены церкви отбрасывали глубокую тень, и серебряная звезда на высоком шпиле парила в пронзительной ясности. Воздух стал свежим; пыль улеглась. Наместник и Наставляющая Сестра сидели на скамье у церкви, глядя в отуманенный горизонт.

— Ирме, — сказал наместник, — возможно, мое истинное желание слишком явно, но все же — не было бы разумно перенести резиденцию Наставляющей Сестры в столицу восточных провинций?

Ирмерит засмеялась.

— Господин наместник столь глубоко верует, что нуждается в священнице рядом?

Рэндо с улыбкой развел руками, признавая ее правоту.

— Вероятно, так.

Священница опустила веки и склонила голову к плечу.

— В ваших словах больше истины, чем вы сами думаете, Рэндо. Я полагаю, настало время нести веру детям неразумным.

— Это слова Данирут, — заметил Хараи и сам смутился от того, что невольно прихвастнул перед Наставляющей Сестрой знанием Легендариума.

— Да; и я неспроста ее вспомнила. Вы знаете, должно быть, что на Уаррском Севере исповедуют разрешенную ересь.

— Арсет Волчья Матерь, — кивнул наместник.

— До прихода арсеитства северяне поклонялись Великим волкам. Народ этот упрям, и долго не желал принять новую веру. Лишь в одной местности сердца легко обратились к истине. Пытаясь понять, отчего так вышло, Старшая Сестра обнаружила, что ваятель, посланный изготовить статую Арсет для тамошней церкви, изваял рядом с нею пару волков. Северяне верят, что в вечной битве рядом с Арсет сражаются Великие волки. Они приняли истину, которая не приказывала им предать себя и веру своих отцов. Младшая Мать решила дозволить такую ересь.

— Полагаю, это мудрый поступок. Вы хотите создать подобную ересь для островов, Ирме?

— В этом нет надобности, — ответила Ирмерит. — Достаточно только правильно расставить акценты. В кафедральном соборе Рескидды есть мозаика. На ней изображена Ликрит Железноликая в день Подвига. Она стоит на колеснице вместе со своими соратниками.

— Один из них — айлльу.

— Да.

Рэндо улыбнулся.

— В Метеали выстроят прекраснейший на свете собор.

— Вы умеете обещать, Рэндо.

— Вы смеетесь надо мной, Ирме?

— Возможно…

Священница лукаво опустила глаза. Вечерний свет клал на ее лицо нежные тени, золотые волосы, несмотря на возраст, еще не тронула седина, и они словно светились. «Вы подобны Данирут, Ирме, — мысленно сказал Рэндо. — Мудры и отважны, и умеете вкладывать в сердца благородство так, будто оно горело в них от рождения. Вы воистину Наставляющая Сестра. Вы и в Рескидде, Младшей Матерью, были бы на своем месте. Если я скажу это вслух, вы рассердитесь. Это и впрямь прозвучало бы как неумелая лесть. Но что же делать, если вы действительно воин светлого воинства».

— Я еду в Тысячебашенный, Ирме, — помолчав, сказал Рэндо.

— Вас вызвали?

— Да. Вызвала госпожа Моль. Вы не поверите, она наконец-то открыла свое имя.

Ирмерит глянула на него с любопытством.

— Неужели? Невероятно. Кто же она?

Хараи засмеялся.

— Не сказать, чтобы я не подозревал. Но все же увидеть в подписи такое имя…

— Рэндо, вы нарочно дразните меня!

— Возможно, — ехидно сказал наместник.

Последнее письмо госпожи Моли было весьма кратким, но словно исполненным улыбки: строки казались светящимися. Скользя по ним взглядом, Хараи подумал, что госпоже Моли есть еще о чем спросить и рассказать, она просто решила побеседовать, наконец, лицом к лицу.

«Отправьте госпожу Интайль эле Хетендерана ко двору в Кестис Неггел со всеми почестями, которых достойна правительница вассального государства, — писала госпожа Моль. — Я жду ее в гости. И вас тоже жду, господин Хараи. Как наместник, вы должны получить некоторые сведения и указания, а также подписать некоторые документы. До встречи!

Искренне ваша,

Азрийят Данари,

Моль».

— Так я и знал, — сказал Рэндо письму. — Я догадывался, Ваше Императорское Величество.

Руки его едва ощутимо дрогнули, когда он прочел подпись, и еще долго Хараи не мог оторвать взгляд от имени — одного из самых громких имен на земле. Госпожа Моль, Азрийят, императрица уаррская… Разве только Младшая Мать, глава всех арсеитов, могла с нею сравниться, но власть Младшей Матери распространялась лишь на духовную сферу. Азрийят, маленькая белокурая женщина в круглых очках, без которой государь Аргитаи не стал бы и вполовину таким Сияющим.

— Это сама государыня, — сказал Рэндо; Ирмерит ахнула и прижала ладони к щекам.

— Кровь небесная! — воскликнула она. — Что за чудеса творятся на свете…

— И впрямь чудеса, — ответил Рэндо с улыбкой.

Но думал он не столько о госпоже Моли, всемогущей насмешнице, сколько о столице империи, Кестис Неггеле, Тысячебашенном.

Наместник родился в столице, но может ли сейчас, по истечении четверти века, назвать ее родиной? И где его родина? Он прожил целую жизнь на этом острове, диком и утонченном, безжалостном и прекрасном, коварном, но умеющем платить за добро добром. А теперь все земли Восточного архипелага под его десницей — земли, обширностью своей превосходящие земли Сердцевинной Уарры. Пусть наместник Хараи — верный слуга императорской четы, но страна эта слишком дорога его сердцу, чтобы почитать себя лишь назначенным управителем и не жить ее радостями и бедами.

…Покинув храм, наместник уехал в Ниттай.

Данакеста, Уленакеста, Меренакеста… о далекие твердыни Уарры, кто здесь ответит, сложены вы из камней или из воспоминаний моих? Небо ли голубеет над вами, или то моя мечта, как птица, развернула крыла?

Хороши холмы островов, яблоневый цвет осыпается на них, и шумит Восточное море — на западе. Здесь, на краю земли, все — запад. Дальше по дороге в утро — только грохочущий океан шириной в полмира, и пустые земли оборотного материка за ним, и еще океан, а там уж и снова известные страны.

Детство мое, память моя, жизнь моя — запад…

…любовь моя — восток.

02.03.2008

Content

Ольга Онойко
Далекие твердыни