Амели Нотомб

Гигиена убийцы

Когда стал достоянием гласности тот факт, что гиганту пера Претекстату Таху жить осталось два месяца, журналисты всего мира возжаждали эксклюзивных интервью с писателем, которому на тот момент перевалило за восемьдесят. Конечно, знаменит он был и прежде, однако же всех изрядно удивил тот факт, что к одру франкоговорящего писателя стремились даже представители столь известных изданий, как «Голос Нанкина» (мы позволили себе перевести название) и «Бангладеш Обсервер». Таким образом, за два месяца до своей кончины Тах смог оценить поистине всемирный масштаб своей славы.

Рассматривал предложения его секретарь, и отбор производил, надо сказать, весьма жесткий. Он отсеял все иноязычные газеты, поскольку умирающий говорил только по-французски и не доверял переводчикам; исключил цветных репортеров, так как с возрастом писатель все чаще позволял себе расистские выпады, идущие вразрез с его глубинными убеждениями, — специалисты-таховеды, в некоторой растерянности, отнесли это к старческим выходкам; наконец, секретарь вежливо отказал телевизионным каналам, глянцевым журналам для женщин, газетам, имевшим репутацию политизированных, и, в первую очередь, специализированным медицинским изданиям, которых особенно интересовал вопрос, как ухитрился великий человек захворать столь редкой формой рака.

Диагнозом своим Тах где-то даже гордился: у него обнаружили тяжелый случай синдрома Эльзенвиверплаца, в обиходе называемого «раком хрящей», — это заболевание было открыто поименованным ученым в XIX веке в Кайенне, у небольшого числа каторжников, осужденных за сексуальное насилие, сопряженное с убийством, и с тех пор больше нигде не было зарегистрировано. Писатель воспринял приговор врачей как неожиданный подарок судьбы: при своей дебелой комплекции (выглядел Тах, вдобавок лишенный растительности на лице и теле, вылитым евнухом, если бы не голос), он больше всего боялся умереть от пошлой сердечно-сосудистой недостаточности. Сочинив себе эпитафию, он не забыл упомянуть звучное имя врача-тевтонца, благодаря которому ему посчастливилось красиво и с достоинством покинуть этот мир.

По правде говоря, тот факт, что тяжелый на подъем толстяк дожил до восьмидесяти трех лет, поставил в тупик всю современную медицину. Он был так тучен, что уже много лет не мог самостоятельно передвигаться; при этом плевал на рекомендации диетологов и жрал как свинья. К тому же он курил гаванские сигары — по двадцать штук в день. Правда, пил очень умеренно, а от половой жизни воздерживался с незапамятных времен — только этим могли объяснить врачи бесперебойную работу заплывшего жиром сердца. Тем не менее его долгая жизнь оставалась для науки такой же загадкой, как и синдром, развитие которого должно было вскоре ее оборвать.

Немало печатных изданий по всему миру выразили свое возмущение неподобающей шумихой вокруг его близкой кончины; эти самокритичные выступления вызвали встречное движение публики, о чем свидетельствовала обширная читательская почта. Однако, в полном соответствии с законами о СМИ, с тем большим нетерпением ждали на всех континентах репортажей немногих удостоившихся аудиенции журналистов.

Биографы уже точили перья. Издатели готовились к схватке. Нашлись, конечно, и такие интеллектуалы, которые задавались вопросом, не дутая ли величина эта мировая знаменитость и действительно ли столь весом вклад Претекстата Таха в мировую культуру. Не был ли он всего лишь пройдошистым наследником истинных, но недооцененных творцов? Приводились имена авторов, известных единицам, произведений которых сами господа литературоведы не читали, что позволяло им проявить проницательность.

Совокупность всех вышеназванных факторов обеспечила агонии Таха исключительный резонанс. Вне всякого сомнения, она была просто обречена на успех.

Писатель, имевший на своем счету двадцать два романа, проживал в скромном многоквартирном доме на первом этаже: его устраивало отсутствие лестниц, поскольку передвигался он только в инвалидной коляске. Он жил один и не держал никаких домашних животных. Каждый день около пяти часов одна мужественная медсестра приходила его мыть. Делать за него покупки он не доверял никому и за продуктами выезжал сам в близлежащие магазины. Его секретарь Эрнест Гравелен жил в том же доме четырьмя этажами выше, но встречаться со своим патроном лично по возможности избегал; он регулярно звонил по телефону, и Тах неизменно начинал разговор одними и теми же словами: «Сожалею, дорогой Эрнест, но я еще не умер».

Удостоившимся высокой чести журналистам Гравелен тем не менее не уставал повторять, какое доброе у старика сердце: разве не перечислял он ежегодно половину своих доходов благотворительным фондам? И разве не проявляются эти глубоко скрытые душевные качества в героях некоторых его романов? «Конечно, он всем дает жизни, и мне первому, но, уверяю вас, его злобная личина — не более чем кокетство; с виду этот толстяк — скала, кремень, но под напускным бессердечием он прячет нежную и ранимую душу». Разглагольствования секретаря щелкоперов отнюдь не успокаивали; впрочем, им вовсе не хотелось, чтобы рассеялся страх, предмет зависти многих, окружавший их романтическим ореолом, как корреспондентов в горячих точках.

Известие о скорой кончине пришло 10 января. 14-го первый журналист, допущенный к писателю, вошел в святая святых. В квартире было темно, и он не сразу различил массивную фигуру в инвалидном кресле посреди гостиной. Замогильный старческий голос произнес невыразительное «добрый день», более никак его не подбодрив, отчего бедняга совсем скукожился.

— Я счастлив познакомиться с вами, господин Тах. Это большая честь для меня.

Диктофон был включен и готов фиксировать каждое слово старика, но тот молчал.

— Прошу прощения, господин Тах, вы не позволите зажечь свет? Я не вижу вашего лица.

— Сейчас десять часов утра, прошу прощения, но я никогда не зажигаю свет в это время. Ничего, скоро ваши глаза привыкнут к потемкам и вы меня увидите. Так что порадуйтесь отсрочке и довольствуйтесь пока моим голосом — это лучшее во мне.

— У вас действительно очень красивый голос.

— Да.

Повисла тягостная для гостя пауза, и он черкнул в своем блокноте: «Злобное молчание Т. По возможности избегать».

— Господин Тах, весь мир восхищен вашим решительным отказом лечь в больницу, невзирая на предписания врачей. Естественным будет первый вопрос: как вы себя чувствуете?

— Я себя чувствую как чувствую себя двадцать лет.

— То есть?

— Никак.

— Что-что?

— Я себя не чувствую.

— Да, я понимаю.

— Рад за вас.

Ни тени иронии не прозвучало в безупречно ровном голосе больного. Журналист хихикнул, слегка натужно, и продолжал:

— Господин Тах, с таким человеком, как вы, не хочется прибегать к иносказаниям, принятым в нашей профессии. Я позволю себе спросить напрямик, о чем думает и что чувствует великий писатель, знающий, что дни его сочтены?

Пауза. Вздох.

— Не знаю.

— Не знаете?

— Если бы я знал, о чем думаю, то, наверно, не стал бы писателем.

— Вы хотите сказать, что для того и пишете, чтобы узнать, о чем вы думаете?

— Возможно. Мне трудно что-либо утверждать, я так давно ничего не писал.

— Как это? Ведь ваш последний роман вышел меньше двух лет назад…

— Из стола, милостивый государь, из стола. У меня в столе такие залежи, что еще лет десять после моей смерти можно будет издавать по роману в год.

— Потрясающе! Когда же вы бросили писать?

— В пятьдесят девять лет.

— Значит, все ваши романы, вышедшие в последние двадцать четыре года, были из стола?

— С арифметикой у вас все в порядке.

— А в каком возрасте вы начали писать?

— Трудно сказать: я начинал и бросал не один раз. В первый раз — в шесть лет, тогда я писал трагедии.

— Трагедии, в шесть лет?

— Да, в стихах. Молодость, глупость. В семь лет я бросил. В девять случился рецидив, вылившийся в несколько элегий, тоже в стихах. Прозу я тогда презирал.

— Удивительно слышать такое от одного из величайших прозаиков нашей эпохи.

— В одиннадцать лет я снова бросил и не написал больше ни строчки до восемнадцати.

Журналист записал в блокноте: «Т. ничего не имеет против комплиментов».

— А в восемнадцать?

— В восемнадцать вернулся к этому занятию. Поначалу я писал мало, затем все больше и больше. К двадцати трем годам я нашел оптимальный ритм, в котором и работал далее тридцать шесть лет.

— Что вы подразумеваете под «оптимальным ритмом»?

— Это стало моим единственным занятием. С перерывами на еду, курение и сон я только писал и ничего больше.

— Неужели вы не выходили из дома?

— Только когда это было необходимо.

— Никто, в сущности, до сих пор не знает, что вы делали во время войны.

— Я тоже.

— И вы хотите, чтобы я вам поверил?

— Это правда. С двадцати трех лет до пятидесяти девяти все мои дни были похожи один на другой. Эти тридцать шесть лет запомнились мне как один длинный день, время для меня практически остановилось: я вставал и садился писать, закончив писать, ложился.

— Но все-таки вы вместе со всей страной пережили войну. Как, например, вы тогда доставали еду?

Журналист знал, что это жизненно важная для толстяка тема.

— Да, я припоминаю, что скверно питался в те годы.

— Вот видите!

— Я не очень от этого страдал. В ту пору я был прожорлив, но еще не стал гурманом. А запасы сигар у меня были огромные.

— Когда же вы стали гурманом?

— Когда бросил писать. До этого у меня не было времени.

— А почему вы бросили писать?

— В день, когда мне исполнилось пятьдесят девять, я понял: все.

— Как вы это поняли?

— Не знаю. Что-то произошло в организме, вроде менопаузы. Я оставил неоконченный роман. Это прекрасно: в писательской карьере необходим хотя бы один неоконченный роман, для надежности, знаете ли. Иначе будете зачислены в третьеразрядные беллетристы.

— То есть тридцать шесть лет — ни дня без строчки, и вдруг как отрезали в одночасье?

— Именно.

— Что же вы делали следующие двадцать четыре года?

— Я уже говорил вам: я стал гурманом.

— Это занятие?

— Я бы сказал, скорее образ жизни.

— Но чем-то еще вы занимались?

— Это требует времени, к вашему сведению. Так что больше почти ничем. Перечитывал классику. Ах да, чуть не забыл, я купил телевизор.

— Как, вы смотрите телевизор? Неужели?

— Рекламу, только рекламу, просто обожаю.

— И больше ничего?

— Нет, за исключением рекламы, я телевидение не люблю.

— Поразительно! Значит, двадцать четыре года вы только ели и смотрели телевизор?

— Нет, еще курил и спал. И читал немного.

— Однако все эти годы ваше имя оставалось на слуху.

— Это целиком и полностью заслуга моего секретаря, милейшего Эрнеста Гравелена. Это он опорожняет мой стол, встречается с издателями, творит легенду и главное — служит рупором светилам медицины в надежде посадить меня на диету.

— Напрасный труд.

— К счастью. Было бы слишком глупо подвергать себя лишениям и умереть от рака, причина которого отнюдь не в питании.

— В чем же его причина?

— Это пока загадка, но не в питании точно. Эльзевиверплац (толстяк выговаривал эту фамилию со смаком) считает, что это некий генетический сбой, запрограммированный в организме еще до рождения. Так что я был прав, не ограничивая себя в еде.

— Стало быть, вы от рождения были обречены?

— Вот именно, как настоящий трагический герой. И пусть мне не говорят после этого, что человек — хозяин своей судьбы.

— Вы, однако, получили изрядную отсрочку — восемьдесят три года.

— Отсрочку — это верно сказано.

— Не станете же вы отрицать, что все эти восемьдесят три года вы были хозяином своей судьбы? Вы могли бы, например, не писать…

— Вы, часом, не хотите ли сказать, что я зря писал?

— Что вы, я не это имел в виду.

— А-а. Жаль, а то я было зауважал вас.

— Но вы ведь не жалеете, что писали?

— Жалею? Я не способен ни о чем жалеть. Хотите конфетку?

— Нет, спасибо.

Писатель сунул в рот карамельку и с хрустом разгрыз.

— Господин Тах, вы боитесь смерти?

— Нисколько. Не думаю, чтобы смерть что-то сильно изменила. Чего я боюсь, так это боли. Но на этот случай я раздобыл достаточно морфия и научился сам себе делать уколы. Так что бояться мне нечего.

— Вы верите в жизнь после смерти?

— Нет.

— Значит, вы считаете, что после смерти ничего нет?

— До — тоже.

— Какой ужасный ответ.

— Это не ответ.

— Я понимаю.

— Рад за вас.

— То есть я хотел сказать, что… — (журналист ломал голову, что же он хотел сказать, притворяясь, будто подбирает слова) — …что писатель — это тот, кто задает вопросы, а не отвечает на них.

Гробовое молчание.

— То есть я не совсем так выразился…

— Правда? Жаль. А я было подумал, как хорошо сказано.

— Не возражаете, если мы поговорим теперь о вашем творчестве?

— Вам так этого хочется? Ну давайте.

— Вы не любите о нем говорить, верно?

— От вас ничего не утаишь.

— Такая скромность присуща всем великим писателям, когда речь заходит об их произведениях.

— Скромность? Полноте, это вы, наверно, не обо мне.

— Вам, кажется, доставляет удовольствие чернить себя. Почему вы не хотите признать, что скромны?

— Потому что это не так.

— Почему же тогда вам неприятен разговор о ваших романах?

— Потому что говорить о романе вообще бессмысленно.

— Но ведь это так увлекательно — слушать, как писатель рассуждает о своем творении, узнавать, как, ради чего и вопреки чему он пишет.

— Если писатель ухитряется говорить увлекательно на эту тему, — одно из двух: или он повторяет вслух то, что написал в книге, тогда это просто попугай; или растолковывает интересные вещи, которых в книге не сказал, тогда эта книга гроша ломаного не стоит, потому что она не самодостаточна.

— Однако многим великим писателям удавалось, говоря о своих книгах, благополучно миновать оба эти рифа.

— Вы сами себе противоречите: две минуты назад вы уверяли меня, что всем великим писателям присуща скромность, когда речь заходит об их произведениях.

— Но можно же говорить о книге, не раскрывая ее тайны.

— Да ну? Вы пробовали?

— Нет, но я-то ведь не писатель.

— Вот и не порите чепухи.

— Знаете, мне случалось брать интервью у писателей, вы не первый.

— Вы часом не ставите ли меня на одну доску с графоманами, о которых обычно пишете?

— Это не графоманы!

— Если им удается, рассуждая о своем творчестве, сочетать увлекательность со скромностью, то они, вне всякого сомнения, графоманы. Как, я вас спрашиваю, может писатель быть скромным? Это же самое нескромное ремесло на свете: стиль, идеи, интрига, всевозможные изыски служат писателям только лишь для того, чтобы говорить о самих себе — и вдобавок словами. Художники и музыканты тоже говорят о себе — но языком куда более утонченным, чем наш. Нет, милостивый государь, писатели — величайшие бесстыдники; иначе они были бы бухгалтерами, машинистами, телефонными операторами, в общем, респектабельными людьми.

— Ладно, согласен. Тогда объясните, почему же вы так скромны.

— Что вы несете?

— Да-да. Вот уже шестьдесят лет вы живете писательским трудом, а это — ваше первое интервью. Ваше имя никогда не появляется в газетах, вы не бываете ни в каких литературных обществах, да и в нелитературных тоже, если уж говорить всю правду, выходите из квартиры только в магазин. Даже друзей у вас нет. Если это не скромность, то что же?

— Ваши глаза уже привыкли к потемкам? Теперь вы различаете мое лицо?

— Да, смутно.

— Тем лучше для вас. К вашему сведению, сударь, будь я хорош собой, не жил бы затворником. Скажу вам больше, будь я писаным красавцем, не стал бы писателем. Я был бы авантюристом, работорговцем, барменом или охотником за придаными.

— То есть вы усматриваете прямую связь между вашей внешностью и призванием?

— Это не призвание. Это пришло, когда я осознал свое уродство.

— А когда вы его осознали?

— Очень рано. Уродом я был всегда.

— Что вы, не так уж вы и уродливы.

— Надо же, как вы тактичны.

— Ну, излишне полны, конечно, но не уродливы.

— Да чего же вам еще? Четыре подбородка, поросячьи глазки, нос картошкой, волос на голове не больше, чем на заднице, жировые складки на затылке, отвисшие щеки — и это я, щадя вас, ограничился только лицом.

— Вы всегда были склонны к полноте?

— В восемнадцать лет я уже был таким — можете говорить «толстым», я не обижусь.

— Да, вы толсты, но не вызываете отвращения.

— Согласен, я мог бы быть еще гаже, будь у меня, например, прыщи или бородавки…

— Кожа как раз у вас прекрасная, белая, чистая, и видно, что нежная на ощупь.

— Как у евнуха. Гротескно, не правда ли, выглядит такая кожа на лице, особенно на моем — щекастом и безволосом. Оно похоже на пару ягодиц, гладких и мягких. При виде такого лица скорее смешно, чем тошно; иной раз я предпочел бы обратное: бодрит, знаете ли.

— Никогда бы не подумал, что вы страдаете от своей внешности.

— Я и не страдаю. Страдание — это для других, для тех, кто меня видит. Сам-то я не вижу себя. Никогда не смотрюсь в зеркала. Я страдал бы, если б выбрал другую жизнь, для этой мое тело вполне подходит.

— А вы предпочли бы прожить другую жизнь?

— Не знаю. Порой я думаю, что разница невелика, какую ни выбери. Одно могу сказать наверняка: я ни о чем не жалею. Будь я сейчас восемнадцатилетним и с этим же телом, наверно, снова прожил бы точно так, как прожил, — если вообще называть это жизнью.

— Разве тот, кто пишет, не живет?

— Не мне отвечать на этот вопрос. Я ничего другого в жизни не знал.

— Увидели свет двадцать два ваших романа, и, насколько я понял, можно ожидать новых. Среди множества персонажей, вышедших из-под вашего пера, есть ли такой, что особенно близок вам?

— Нет.

— Неужели? Я должен вам признаться: один ваш герой представляется мне прямо-таки вашим двойником.

— Да?

— Да-да, загадочный продавец воска в «Безболезненной асфиксии».

— Вот вы о ком. Что за вздор!

— Я скажу вам, почему: когда говорит он, вы пишете «асфикция».

— Ну и что?

— Он не дурак. Он знает, что это фикция, вымысел.

— Читатели тоже это знают. Что же, каждый на меня похож?

— А его пунктик — снимать восковые слепки с лиц казненных? Это ведь вы, не правда ли?

— Я в жизни не снимал слепков с казненных, уверяю вас.

— Разумеется, но это метафорический образ вашего писательского труда.

— Что вы знаете о метафорах, юноша?

— Я… тоже, что и все.

— Блестящий ответ. Люди не знают о метафорах ровным счетом ничего. Словечко пользуется спросом, потому что звучит. «Метафора» — последний неуч догадается, что это что-то из греческого. Ох уж эта мне народная этимология, а еще говорят, что глас народа — глас Божий! Чтобы не покривить душой, слово «метафора», зная, как устрашающе многозначен префикс «мета» и как услужливо нейтрален глагол «феро», следовало бы считать означающим все, что угодно. Впрочем, слыша, как его употребляют почем зря, приходишь к тому же.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал. Я никогда не изъясняюсь метафорами.

— А как же восковые слепки?

— Восковые слепки — это восковые слепки, и только.

— Теперь я, в свою очередь, разочарован, господин Тах: ведь если всякое метафорическое истолкование вы исключаете, что остается от ваших произведений? Ничего, кроме дурного вкуса.

— Дурной вкус дурному вкусу рознь: есть здоровый, живительный дурной вкус — это когда мерзости создаются пользы ради, для прочистки мозгов, они сильны, как мощное рвотное, а что может быть полезнее, чем проблеваться хорошенько; но есть и другой дурной вкус, ханжеский, ему претит направленный поток блевотины, и требуется скафандр, чтобы через него перебраться. Вот для этого и служит метафора, позволяя водолазу-метафористу с облегчением воскликнуть: «Я перелопатил Таха от корки до корки и не запачкался!»

— Но это ведь тоже метафора.

— Что поделаешь, я воюю с метафорой тем оружием, которым владею. Если бы я захотел изобразить из себя мессию, если бы вздумал поднять и повести за собой толпу, я крикнул бы: «Вперед, братья, во имя спасения человечества, за метафоризацию метафор! Сольем метафоры, взобьем их в густую пену, замесим в тесто, и пусть это тесто подойдет хорошенько, пусть оно пухнет и пухнет, пока наконец не лопнет, братья, и пусть оно лопнет и опадет к вящему разочарованию гостей за столом и нашей великой радости!»

— Писатель, ненавидящий метафоры, — это абсурд. Все равно что банкир ненавидел бы деньги.

— А я как раз уверен, что крупнейшие банкиры ненавидят деньги. В этом нет ничего абсурдного, наоборот.

— А слова? Слова-то вы любите?

— О, я обожаю слова, но это совсем другое дело. Слова — это святое, это ценный материал, незаменимые ингредиенты.

— Стало быть, метафора — это кулинария, а ведь кулинарить вы любите.

— Нет, метафора не кулинария, отнюдь; кулинария — это синтаксис. Метафора — надувательство; это все равно что, надкусив помидор, сказать: мед, а поев меда, уверять: имбирь, а надкусив имбирный пряник, врать: сладкий перец, а…

— Да-да, я понял, не продолжайте.

— Ничего вы не поняли: чтобы вы мало-мальски уразумели, что есть на самом деле метафора, мне следовало бы играть с вами в эту игру не один час, потому что истинный метафорист неиссякаем и готов продолжать до бесконечности, если какой-нибудь благодетель человечества не заткнет ему фонтан.

— Благодетель, надо полагать, это вы?

— Нет. Я, каюсь, для этого слишком мягкотел и добр.

— Добры, вы?

— До ужаса. Я не знаю никого добрее меня. Это ужасно, потому что я добр не по доброте душевной, а от пофигизма и еще больше от страха: боюсь выйти из себя. Я легко выхожу из себя, и мне очень трудно потом войти обратно, поэтому я страшусь этого как чумы.

— Доброту вы презираете?

— Вы ничегошеньки не поняли, зачем только я мечу бисер. Я преклоняюсь перед добротой, которая идет от доброй души или от любви. Но много ли вы знаете людей, добрых такой добротой? В подавляющем большинстве случаев люди добры, потому что хотят, чтобы их оставили в покое.

— Допустим. Но это все равно не объясняет, почему продавец воска снимает слепки с казненных.

— Снимает и снимает. Его ремесло не хуже любого другого. Вот вы, например, журналист. Разве я спрашиваю вас, почему?

— Спросите — отвечу. Я журналист, потому что профессия востребована, потому что людям интересны мои статьи, потому что мне за них платят, а для меня это возможность делиться информацией.

— Я бы на вашем месте не хвалился — нечем.

— В конце концов, жить-то надо, господин Тах!

— Вы так считаете?

— А вы разве нет?

— Это еще вопрос.

— Во всяком случае, так считает ваш продавец воска.

— Дался вам этот продавец воска. Почему он снимает слепки с казненных? На мой взгляд, по причинам, прямо противоположным вашим: профессия не востребована, людям это неинтересно, ему за них не платят, и это дает ему возможность не делиться никакой информацией.

— То есть это воплощение абсурда?

— Не более, чем то, что делаете вы, если вас интересует мое мнение, в чем я не уверен.

— Конечно, интересует, я ведь журналист.

— Вот именно.

— За что вы так не любите журналистов?

— Не журналистов вообще, а лично вас.

— Что я вам сделал?

— Ну знаете! Вы оскорбляли меня непрестанно, зачислили в метафористы, обвинили в дурном вкусе, сказали, что я «не так уж» уродлив, достали продавцом воска и, что самое ужасное, утверждали, будто все понимаете.

— Но… что я, по-вашему, должен был говорить?

— Это ваша проблема, вы журналист, а не я. Если не хватает ума, нечего являться с вопросами к Претекстату Таху.

— Вы сами дали мне разрешение.

— Ничего подобного. Все этот остолоп Гравелен, что с него взять, ничего не соображает.

— Давно ли вы говорили, что он милейший человек?

— Одно другому не мешает.

— Полноте, господин Тах, не прикидывайтесь большим букой, чем вы есть.

— Грубиян! Немедленно вон!

— Но… интервью только начинается…

— Оно слишком затянулось, чурбан вы неотесанный! Исчезните с глаз долой! И передайте вашим коллегам, что Претекстат Тах требует к себе уважения!

Журналисту ничего не оставалось, как показать тыл, поджавши хвост.

Коллеги, коротавшие время в кафе напротив, не ожидали увидеть его так скоро. Ему замахали; бедняга, бледный до зелени, без сил рухнул на стул.

Заказав тройной «порто-флип», он слегка взбодрился и смог поведать о своих злоключениях. Из-за пережитого страха воняло от него чудовищно — надо полагать, как от Ионы, когда тот выбрался из чрева кита. Собеседники морщились, недоумевая — неужели он не чувствует запаха? Иону, правда, он упомянул сам.

— Поистине, чрево кита! Темень, безобразие, жуть, клаустрофобия…

— Зловоние? — отважился один из собратьев.

— Единственное, чего не хватает для полной картины. Но он! Он! Воплощенное нутро, да и только! Лоснящийся, как печень, раздутый, как его собственный желудок! Коварный как селезенка, полный желчи, как желчный пузырь! От одного его взгляда у меня было чувство, что меня переваривают, расщепляют, рассасывают соки глобального метаболизма!

— Ну, это уж ты хватил!

— Совсем наоборот — любые слова тут слабы. Посмотрели бы вы на него под конец! Я никогда не видел, чтобы человек был так страшен в гневе, так мгновенно вспыхивал и в то же время так мастерски владел собой. Я думал, при его-то комплекции, побагровеет, пойдет пятнами, задохнется, взмокнет от злости. Ничуть не бывало: его ярость столь же испепеляющая, сколь и холодная. Каким голосом он приказал мне выйти вон! В моих кошмарах так говорили китайские императоры, приказывая немедленно отрубить пленнику голову.

— Что ж, он дал тебе шанс проявить героизм.

— Вы так думаете? Я никогда в жизни не чувствовал себя таким ничтожеством.

Он залпом допил «порто-флип» и разрыдался.

— Брось, ты же журналист, подумаешь, выставили идиотом, в первый раз, что ли?

— Да выпроваживали-то меня и похлеще. Но это — его тон, лицо, лоснящееся, ледяное… это было очень убедительно!

— Дашь послушать запись?

В наступившей благоговейной тишине магнитофон выдал отчет о происшедшем — правдивый, но, естественно, не полный, ибо картине недоставало невозмутимого пухлого лица, сумрака, больших вялых рук, неподвижности — всего того, от чего беднягу прошиб вонючий пот. Прослушав запись до конца, его коллеги, движимые свойственным человеку чувством стаи, не замедлили принять сторону писателя, восхититься им, и каждый счел своим долгом отпустить шпильку в адрес жертвы:

— Ну знаешь, старина, ты сам нарвался! Говорил с ним о литературе цитатами из школьного учебника! Я очень хорошо его понимаю.

— Зачем тебе понадобилось отождествлять автора с одним из его героев? Это такой примитив!

— А вопросы на тему биографии — кому это сейчас интересно? Ты что, не читал Пруста, «Против Сент-Бёва»?

— Какая глупость — ляпнуть, что тебе не в новинку интервьюировать писателя!

— Какая бестактность — сказать: «не так уж вы уродливы»! Где ты воспитывался, старик?

— А метафора-то, метафора! Он тебя сделал как пацана! Не в обиду будь сказано, ты это заслужил.

— Это же надо — толковать об абсурде гению масштаба Таха! Так облажаться!

— Что и говорить, интервью ты завалил, но одно ясно: это потрясающий человек! Как умен!

— Как красноречив!

— Какая тонкая штучка этот толстяк!

— Как умеет припечатать одним словом!

— Вы хотя бы признаете, что он зол? — вскричал несчастный, цепляясь за этот тезис как за последнюю соломинку.

— Я бы на его месте был злее.

— По мне, так он беседовал с тобой вполне добродушно.

— Даже шутил. Когда ты, уж прости, свалял дурака, заявив, будто его понимаешь, он мог выдать тебе по первое число — и был бы прав. Он же ответил с юмором — и с подтекстом, которого ты, похоже, даже не просек.

— Margaritas ante porcos.[1]

В общем, беднягу совсем заклевали. Ему только и оставалось, что заказать еще тройной «порто-флип».

Претекстат Тах, со своей стороны, предпочитал коктейль «Александр». Пил он мало, но уж если возникало желание принять на грудь, ничего, кроме «Александра», не признавал. Он смешивал коктейль сам, не доверяя ничьим пропорциям. Этот принципиальный пузан имел обыкновение повторять, выпуская пар, поговорку собственного сочинения: «Чем жиже „Александр“, тем чернее душа».

Если применить эту истину к самому Таху, с неизбежностью напрашивался вывод, что душа у него белая. Один глоток его «Александра» свалил бы с ног даже чемпиона по поглощению сырых яиц и сгущенного молока с сахаром. Писатель же хлестал свою смесь стаканами, даже не морщась. Гравелену, взиравшему на него с восхищением, он однажды сказал:

— Я — Митридат «Александра».

— Но вправе ли мы называть это «Александром»? — усомнился Эрнест.

— Это квинтэссенция «Александра», а сброду дано отведать лишь жалкий его раствор.

К таким царственным сентенциям и добавить-то нечего.

* * *

— Господин Тах, прежде всего я хочу принести извинения от лица всего цеха за вчерашнее.

— А что было вчера?

— Ну, я об этом журналисте, что опозорил нас всех, докучая вам глупыми вопросами.

— А как же, помню. Очень славный мальчуган. Когда я увижу его снова?

— Никогда, не волнуйтесь. Если вас это может порадовать, он сегодня тяжко хворает.

— Бедный мальчик! А что с ним?

— Перебрал «порто-флипа».

— Я всегда говорил, что «порто-флип» — гадость. Знай я, что он любит выпить, приготовил бы ему «Александр» — нет ничего полезнее для метаболизма. Хотите, угощу вас «Александром», юноша?

— Спасибо, я на работе.

Журналист не заметил, какого подозрительного взгляда стоил ему этот отказ.

— Господин Тах, вы уж не обижайтесь на нашего вчерашнего коллегу. Что делать, мало кому из журналистов хватает образования для встречи с фигурами такого масштаба, как вы…

— Этого только не хватало! Специальное образование для встречи со мной! Курс под названием «Искусство общения с гениями»! Кошмар!

— Не правда ли? Если я правильно понял, вы не сердитесь на нашего собрата. Спасибо вам за снисходительность.

— Вы пришли, чтобы поговорить о вашем коллеге или обо мне?

— О вас, конечно, это была просто преамбула.

— Жаль. Нет, решительно, эта перспектива так удручает меня, что мне необходим глоток «Александра». Будьте любезны, подождите пару минут — сами виноваты, не надо было говорить мне об «Александре», я наслушался вас, вот и захотелось.

— Я? Я говорил вам об «Александре»?

— Не кривите душой, молодой человек. Я терпеть не могу, когда кривят душой. Вы по-прежнему не хотите отведать моего фирменного напитка?

До гостя не дошло, что Тах великодушно дает ему последний шанс, — и он его упустил. Пожав своими жирными плечами, писатель подкатил к чему-то вроде саркофага и поднял крышку, под которой оказались ряды бутылок, консервные банки и бокалы.

— Это гроб эпохи Меровингов, — объяснил толстяк, — я сделал из него бар.

Он взял большую металлическую чашу, плеснул в нее изрядное количество шоколадного ликера, потом добавил коньяку и лукаво покосился на журналиста.

— А теперь я открою вам секрет фирмы. У простых смертных третий компонент — сбитые сливки. По мне это тяжеловато для желудка, и я заменяю сливки тем же количеством… (в руке у него оказалась консервная банка) сгущенного молока с сахаром (и он подкрепил слова делом).

— Но это, наверно, до ужаса приторно! — ахнул журналист, тем самым усугубив свое положение.

— Зима в этом году на редкость теплая. А вот в морозы я добавляю в «Александр» хороший кусок сливочного масла.

— Что, простите?

— Да-да. Сгущенное молоко уступает по жирности сливкам, это надо восполнить. Вообще-то сегодня у нас как-никак пятнадцатое января, так что в принципе масло по сезону положено, но пришлось бы съездить за ним на кухню и оставить вас одного, а это невежливо. Ладно, обойдусь без масла.

— Ради бога, не беспокойтесь из-за меня.

— Нет, решено. Сегодня вечером истекает срок ультиматума, по такому случаю я не буду роскошествовать.

— Вы чувствуете свою причастность к кризису в Персидском заливе?

— До такой степени, что выпью «Александр» без масла.

— Вы смотрите новости по телевизору?

— Между двумя рекламными блоками случается схватить дозу информации.

— Что вы думаете о кризисе в Персидском заливе?

— Ничего.

— А все-таки?

— Ничего.

— Вам это безразлично?

— Отнюдь. Но что бы я ни думал, это не имеет никакого смысла. Заплывший жиром немощный старик — не тот, чьим мнением об этом кризисе следует интересоваться. Я не генерал, не пацифист, не нефтяник, не араб. Вот если вы спросите меня об «Александре» — тут я буду во всеоружии.

В заключение своей тирады писатель поднес чашу к губам и сделал несколько смачных глотков.

— Почему вы пьете из металлической посуды?

— Не люблю ничего прозрачного. Это, между прочим, одна из причин, почему я так толст: не желаю, чтобы меня видели насквозь.

— Кстати, господин Тах, мне хочется задать вам один вопрос, который мечтали бы вам задать все журналисты, но вряд ли хоть один решится.

— Сколько я вешу?

— Нет, как вы питаетесь. Всем известно, что еда занимает огромное место в вашей жизни. Гастрономия и ее естественное следствие, пищеварительный процесс лежат в основе ваших поздних романов, таких как «Апология диспепсии», — это произведение представляется мне наиболее ёмким выражением ваших метафизических забот и тревог.

— Совершенно верно. Я считаю, что метафизика — наиболее адекватное выражение метаболизма. А поскольку метаболизм складывается из анаболизма и катаболизма, метафизику я тоже разделил на анафизику и катафизику. Не усматривайте в этом дуалистическое противопоставление, речь идет о двух обязательных и, что еще более усложняет картину, синхронных фазах движения мысли, обреченной на тривиальность.

— Не содержится ли здесь также намека на Жарри и патафизику?

— Нет. Я — серьезный писатель, — ледяным тоном отрезал старик и снова приложился к «Александру».

— Итак, господин Тах, вы не будете возражать, если я попрошу вас описать ваш обычный день поэтапно с точки зрения пищеварительного процесса?

Наступила благоговейная тишина; писатель, казалось, размышлял. Выдержав паузу, он заговорил проникновенно, словно открывая непосвященному тайный догмат:

— Утром я просыпаюсь около восьми часов. Первым делом иду в туалет опорожнить мочевой пузырь и кишечник. Вам нужны подробности?

— Нет-нет, я думаю, достаточно.

— Тем лучше, потому что этот этап, хоть и неизбежно присутствующий в пищеварительном процессе, поверьте, более чем отвратителен.

— Верю вам на слово.

— Блаженны не видевшие и уверовавшие. Затем, присыпавшись тальком, я облачаюсь в халат.

— Вы всегда его носите?

— Да, я переодеваюсь, только когда выхожу за покупками.

— Вам в вашем состоянии не трудно все это проделывать?

— Я привык за много лет. Одевшись, я отправляюсь в кухню и готовлю себе завтрак. Раньше, когда я проводил дни за письменным столом, мне было не до стряпни и я ел что попроще, например, холодную требуху…

— Холодную требуху с утра?

— Я понимаю ваше удивление. Должен вам напомнить, что в ту пору я писал, и это поглощало меня целиком. Теперь меня и самого с души воротит при мысли о холодной требухе с утра. За двадцать лет я привык поджаривать ее в течение получаса на гусином жире.

— Требуха на гусином жире? На завтрак?

— Объедение.

— И «Александр» на запивку?

— Нет, за едой я не употребляю. В ту пору, когда я писал, я пил утром крепчайший кофе. Теперь же предпочитаю гоголь-моголь. После завтрака я выхожу за покупками, а потом стряпаю что-нибудь вкусненькое на обед: мозги в кляре, например, тушеные почки…

— Изысканные десерты?

— Редко. Напитки я пью только сладкие, поэтому десерта мне, как правило, не хочется. К тому же я люблю между трапезами погрызть карамельки. В молодости я предпочитал шотландские леденцы, исключительно твердые. Увы, с возрастом пришлось перейти на ириски, что, впрочем, не хуже. Ничто не сравнится с поистине чувственным ощущением вязкости, сопутствующим параличу челюстей, когда жуешь english toffee… Запишите, что я сейчас сказал, по-моему, неплохо прозвучало.

— Не стоит, диктофон пишет все.

— Как? Нет, это свинство! Я, значит, даже не могу ляпнуть глупость?

— Вы в жизни не сказали ни одной глупости, господин Тах.

— Вы столь же льстец, сколь и кляузник, сударь.

— Прошу вас, продолжайте ваш крестный путь по пищеварительному тракту.

— Крестный путь по пищеварительному тракту? Удачно сказано. Вы, часом, не почерпнули это в одном из моих романов?

— Нет, это мое.

— Что-то не верится. Ей-богу, типичный Претекстат Тах. Было время, когда я помнил все свои книги наизусть… Увы, мы — ровесники нашей памяти, не так ли? А вовсе не своих артерий, как говорят глупцы. Все-таки, «крестный путь по пищеварительному тракту», где же я мог это написать?

— Знаете, господин Тах, если вы и написали, моей заслуги это не умаляет, поскольку я…

Журналист осекся и прикусил язык.

— Поскольку вы не прочли ни одной моей строчки, не правда ли? Спасибо, молодой человек, это все, что я хотел знать. Как вы только могли клюнуть на столь откровенное фуфло? Чтобы из-под моего пера вышло такое пошлое, такое напыщенное выражение — «крестный путь по пищеварительному тракту»? Это же уровень богослова средней руки, вроде вас. Что ж, я могу констатировать с облегчением, по-стариковски, что литературный мир не меняется: как всегда, в нем на коне те, кто прикидывается, будто читал такого-то и такого-то. Только в нынешнее время это умение не заслуга: сегодня для вас издаются брошюрки, и любой невежда может говорить о великих писателях, демонстрируя все признаки среднего культурного уровня. В этом-то вы, кстати, и ошибаетесь: я расцениваю как заслугу тот факт, что меня не читали. Я бы проникся самыми теплыми чувствами к журналисту, который пришел бы брать интервью, даже не зная, кто я такой, и не скрывая своего неведения. Но не знать обо мне ничего, кроме этого, с позволения сказать, концентрата — «Добавьте воды, и через минуту вы получите молочный коктейль, готовый к употреблению», — что может быть хуже?

— Постарайтесь меня понять. Сегодня у нас пятнадцатое, а о вашей болезни стало известно десятого. Вы опубликовали двадцать два толстых романа, разве можно одолеть их за такой короткий срок, тем более сейчас, когда в мире так неспокойно и мы каждый день ждем новостей со Среднего Востока.

— Кризис в Персидском заливе куда интереснее, чем мой труп, согласен. Но время, потраченное на штудирование брошюр, вы употребили бы с большей пользой, прочитав хотя бы десяток страниц любой из моих книг.

— Я должен вам кое в чем признаться.

— Не продолжайте, я догадываюсь: вы попытались, но не одолели и десяти страниц. Я это понял, как только увидел вас. Людей, читавших меня, я узнаю сразу: у них это написано на лице. Вот вы не выглядите ни печальным, ни веселым, ни толстым, ни тощим, ни возбужденным: у вас совершенно здоровый вид. Стало быть, меня вы читали не больше, чем ваш вчерашний коллега. И только поэтому, кстати, невзирая ни на что, мне еще чем-то симпатичны. Тем более что вы захлопнули книгу, не дочитав до десятой страницы: это говорит о силе характера, какой я никогда не обладал. Вдобавок попытка признания — хоть оно и излишне, — делает вам честь. Откровенно говоря, я невзлюбил бы вас, если бы вы, прилежно одолев мои книги, были бы таким, каков вы есть. Но довольно сослагательного наклонения, это смешно. Если мне не изменяет память, мы говорили о моем пищеварительном процессе.

— Совершенно верно. Вы остановились на карамели.

— Итак, покончив с завтраком, я направляюсь в курительную. Это первый апогей моего дня. Ваши интервью я готов терпеть только с утра, потому что время с полудня до пяти часов посвящаю курению.

— А почему до пяти?

— В пять является эта дура-медсестра, которая считает нужным зачем-то мыть меня с головы до ног, — тоже Гравеленова блажь. Каждый день, представляете себе? Vanitas vanitatum sed omnia vanitas.[2] Вот я и отвожу душу как могу, чтобы хоть чем-то досадить этой гусыне: воняю чесноком, ем его на завтрак целыми головками, будто бы от простуды, и дымлю как паровоз до самого прихода моей банщицы.

Он гадко хихикнул.

— Вы хотите сказать, что так много курите с единственной целью довести бедняжку до удушья?

— Ради одного этого стоило бы, но, сказать по правде, я просто обожаю курить сигары. Не кури я именно перед ее приходом, ничего дурного не было бы в этом занятии — да-да, занятии, потому что курение для меня — это такое же дело, как любое другое, я не терплю, чтобы мне мешали, и никого к себе не допускаю в эти часы.

— Все это очень интересно, господин Тах, но не будем отвлекаться: сигары не имеют отношения к пищеварительному процессу.

— Вы так думаете? Не знаю, не знаю. Впрочем, если вас это не интересует… А как я моюсь, вам интересно?

— Нет, если вы не едите мыло и не запиваете водой из-под крана.

— Представляете, эта паршивка раздевает меня донага, трет мочалкой мои жиры, промывает задницу. Голову даю на отсечение, она от этого кончает, ей в кайф отмачивать в ванне голого толстяка, беззащитного и безволосого. Медсестры — все маньячки. Потому-то и выбирают это гнусное ремесло.

— Господин Тах, боюсь, что мы опять отвлеклись…

— Не могу с вами согласиться. Эта ежедневная процедура столь извращенна, что страдает мой пищеварительный процесс. Нет, вы только представьте! Я — один, в чем мать родила, среди мыльной пены, унизительно беспомощный, чудовищно жирный, перед этой одетой мерзавкой, которая каждый день раздевает меня с этаким лицемерно профессиональным выражением лица, а у самой-то трусы наверняка мокрые, если эта сучка вообще их носит, а потом, в больнице, ручаюсь, она рассказывает все в подробностях своим подружкам — таким же сучкам, — и, может быть даже, они…

— Господин Тах, я вас умоляю!

— Будете знать, мой юный друг, как включать со мной диктофон. Записывали бы в блокнот, как всякий уважающий себя журналист, могли бы потом вымарать мой старческий маразм. А с вашей машинкой никак не отделить зерна от плевел.

— Ну, а после ухода медсестры?

— После? Уже? Экий вы быстрый. Это, стало быть, седьмой час. Сучка перед уходом надевает на меня пижаму — так младенца, выкупав, пеленают перед последним кормлением. В этот час я до такой степени чувствую себя ребенком, что играю.

— Играете? Во что?

— Да во что угодно. Катаюсь на кресле, устраиваю слалом и гонки с препятствиями, упражняюсь в метании дротиков — вон, смотрите, над вами вся стена испорчена, — а больше всего люблю рвать книги — выдираю неудачные страницы из классики.

— Что?

— Да, выжимаю воду. Возьмите, например, «Принцессу Клевскую» — прекрасный роман, но до чего же длинный. Вряд ли вы его читали, так что рекомендую мой сокращенный вариант — это подлинный шедевр, суть сути.

— Господин Тах, а вам бы понравилось, вздумай кто-нибудь через триста лет вырывать из ваших книг лишние, на его взгляд, страницы?

— Попробуйте найти хоть одну лишнюю страницу в моих романах.

— Мадам де Лафайетт сказала бы то же самое.

— Только не сравнивайте меня с этой курицей!

— Но все-таки, господин Тах…

— Знаете, какая моя самая заветная мечта? Аутодафе! Большой костер из моего полного собрания сочинений! Челюсть-то у вас отвисла, а?

— Ну ладно. А что вы делаете после всех этих развлечений?

— Нет, решительно, вы озабочены проблемой питания! О чем бы я ни заговорил, вы все сводите к жратве.

— Я вовсе не озабочен, просто раз уж мы подняли эту тему, давайте будем последовательны.

— Не озабочены? Вы меня разочаровали, юноша. Что ж, поговорим о жратве, коль скоро вы ею не озабочены. Итак, наигравшись, накатавшись, настрелявшись, навымарывавшись и подзабыв за этими полезными занятиями кошмар мытья, я включаю телевизор: дети ведь смотрят свои детские передачи, перед тем как съесть кашку или лапшу-алфавит. В это время показывают столько интересного! Сплошная реклама, и больше всего рекламируют пищевые продукты. Благодаря пульту дистанционного управления я создаю рекламные блоки беспрецедентной длины: на шестнадцати европейских каналах можно, если переключать со знанием дела, смотреть рекламу целых полчаса без перерыва. Это изумительно, настоящая опера на всех языках: голландские шампуни, итальянские бисквиты, немецкий стиральный порошок, французское масло, и прочее, и прочее. Пир духа. Когда же передачи начинают раздражать, я выключаю телевизор. От рекламы съестного у меня разыгрывается аппетит, и я приступаю к ужину. Ну что, вы довольны? Видели бы вы свое лицо, когда я нарочно сделал вид, будто снова отвлекся. Успокойтесь, будет вам эксклюзив. Но ужин я предпочитаю легкий. Что-нибудь холодное, свиной паштет, например, топленый жир, сало или масло из-под сардин — сардины-то я не очень люблю, зато масло от них приобретает особый аромат, так что сардины я выбрасываю и пью прямо из банки… Боже мой, что с вами?

— Ничего, ничего. Продолжайте, прошу вас.

— Право, вы так побледнели. Запиваю я все это крепким бульоном, который готовлю заранее: ставлю варить на несколько часов шкурки от окорока, свиные ножки, куриные гузки и мозговые косточки с одной морковкой. Добавляю ковшик топленого сала, морковку вынимаю и охлаждаю двадцать четыре часа. Да, я люблю пить этот бульон холодным, чтобы жир застыл сверху корочкой, от которой лоснятся губы. Но вы не думайте, у меня ничего не пропадает зря, мясо я никогда не выбрасываю, это самые лакомые кусочки. Хорошенько проваренные, они не так сочны, зато становятся исключительно нежными. Особенно куриные гузки — просто объедение, их желтый жирок приобретает особую губчатую консистенцию… Нет, все-таки вам нехорошо?

— Не… не знаю… Наверно, клаустрофобия… Нельзя ли открыть окно?

— Открыть окно, в середине января? Даже не думайте. Кислород опасен для жизни. Нет, я знаю, что должно вам помочь.

— Можно, я выйду на минутку?

— Ни в коем случае, оставайтесь в тепле. Сейчас я приготовлю вам свой фирменный «Александр» с растопленным маслом.

При этих словах бледное лицо журналиста позеленело, и он опрометью кинулся прочь, согнувшись и зажимая ладонью рот.

Тах лихо подкатил к окну, выходившему на улицу, и с чувством глубокого удовлетворения увидел, как скрючившегося беднягу выворачивает наизнанку.

Колыхнув четырьмя подбородками, толстяк с торжеством изрек:

— Кишка у тебя тонка тягаться с Претекстатом Тахом.

Из-за тюлевой занавески он мог наблюдать в свое удовольствие, оставаясь невидимым, и вскоре увидел продолжение: из кафе напротив выбежали двое; их коллега к тому времени лежал с опорожненным желудком прямо на тротуаре, а рядом валялся магнитофон, который он так и не выключил — весь его позор был записан на пленку.

Журналиста уложили на банкетку в кафе. Он мало-помалу приходил в себя и повторял время от времени, вращая мутными глазами:

— Не буду есть… Больше никогда не буду есть…

Когда ему дали попить, он долго с подозрением рассматривал теплую воду. Коллеги хотели было прослушать запись, но он воспротивился:

— Только не при мне, умоляю!

Кто-то позвонил жене несчастного, и она приехала за ним на машине; когда он дезертировал, журналисты наконец включили магнитофон. Речи писателя вызвали отвращение, смех и всеобщий восторг.

— Этот старикан — настоящий клад! Гигант — одно слово!

— Он восхитителен в своей гнусности!

— Вот уж кто не укладывается в рамки умеренного мировоззрения!

— Не потрафляет публике!

— Как умеет выбить почву из-под ног!

— Да уж, силен. Чего не скажешь о нашем друге. Это надо уметь попасться во все расставленные ловушки!

— Об отсутствующих плохо не говорят, но насчет еды — это его занесло. Понятное дело, старый жирдяй не пошел у него на поводу. Уж если выпал шанс побеседовать с гением, так не о жратве же!

В глубине души каждый журналист радовался, что ему не выпало идти ни первым, ни вторым. Положа руку на сердце, все должны были признать, что, окажись они на месте двух опозорившихся бедолаг, задавали бы те же самые вопросы, глупые, конечно, но неизбежные. Отрадно было думать, что грязная работа уже сделана, а им выпала более приглядная роль, в которой они не преминут блеснуть, — что не мешало пока повеселиться на счет тех, кто дал им этот шанс.

Вот так в тот страшный день, когда мир содрогнулся в ожидании неотвратимой войны, заплывший жиром, парализованный и беспомощный старик ухитрился отвлечь от Персидского залива внимание определенной части служителей культа СМИ. Более того, один из них в эту ночь, когда многие не сомкнули глаз, лег натощак и уснул тяжелым, нездоровым сном, ни на миг не вспомнив о тех, кому грозила гибель.

Претекстат Тах использовал на сто процентов малоизученные возможности рвотного рефлекса. Жир был его напалмом, «Александр» — химическим оружием. В этот вечер он потирал руки, как удачливый стратег.

* * *

— Ну что, война началась?

— Нет еще.

— А скоро она начнется?

— Вы так говорите, будто надеетесь на это.

— Терпеть не могу, когда не держат обещаний. Эти шуты гороховые посулили нам войну пятнадцатого в полночь. Уже шестнадцатое — и ничего. Над кем они издеваются? Над миллиардами затаивших дыхание телезрителей?

— Вы за эту войну, господин Тах?

— Приветствовать войну? Ну вы даете! Как можно приветствовать войну? Что за глупый и праздный вопрос! Много вы знаете людей, которые радовались бы войне? Спросите еще, не ем ли я на завтрак напалм, если на то пошло!

— Вопрос о вашем питании уже достаточно осветили без меня.

— Вот как? Вы вдобавок шпионите друг за другом? Грязную работу пусть кто-то сделает за вас, а вы снимете сливки, да? Очень мило. И, верно, считаете себя куда умнее, задавая блестящие вопросы: «Вы за войну?» Стоит ли быть гениальным писателем, читаемым и почитаемым во всем мире, и получить Нобелевскую премию, чтобы какой-то сопляк донимал меня тавтологическими, я бы сказал, вопросами, на которые последний дурак сказал бы слово в слово то же, что и я!

— Ладно. Значит, вы не приветствуете войну, но хотите, чтобы она началась?

— При нынешнем положении вещей она необходима. Солдатики-то возбуждены, аж штаны лопаются. Надо дать им кончить, иначе у них вскочат прыщи и им ничего не останется, как вернуться, горько плача, к мамочке. Обманывать надежды молодежи нехорошо.

— Вы любите молодежь, господин Тах?

— Нет, у вас просто талант задавать блестящие вопросы, и главное — оригинальные! Да, представьте себе, я просто обожаю молодежь.

— Для меня это неожиданность. Зная вас, я бы скорее предположил, что вы ее на дух не переносите.

— «Зная вас»! Да что вы себе позволяете?

— Ну, то есть зная вашу репутацию…

— И какова же моя репутация?

— В общем… трудно сказать.

— Ясно. Пожалею вас и не буду настаивать.

— Значит, вы любите молодежь? А почему?

— Я люблю молодежь, потому что у нее есть все, чего нет у меня. За это она заслуживает любви и восхищения.

— Какой волнительный ответ, господин Тах.

— Дать вам носовой платок?

— Почему вам непременно нужно высмеивать благородные порывы вашей души?

— Благородные порывы моей души? Как вам, черт возьми, в голову пришла такая дичь?

— Извините, господин Тах, вы сами навели меня на такую мысль: ваши слова о молодежи были поистине трогательны.

— Копните поглубже, увидите, много ли в них трогательного.

— Что ж, давайте копнем.

— Я люблю молодежь, потому что молодые люди красивы, проворны, глупы и злы.

— …?

— Не правда ли? Волнительный ответ, как сказали бы вы.

— Я полагаю, вы шутите?

— Я похож на шутника? И потом, где вы видите шутку? Хоть одно из этих определений, по-вашему, не соответствует действительности?

— Даже если допустить, что все определения верны, себя вы в самом деле считаете полной противоположностью?

— Что? Вы хотите сказать, что я красив, проворен, глуп и зол?

— Не красивы, не проворны, не глупы…

— Ну, спасибо.

— Но вы злы!

— Зол? Я?

— Еще как.

— Я зол? Вы с ума сошли. За восемьдесят три года своей жизни я не встречал другого такого неимоверно доброго человека, как я. Я просто чудовищно добр, добр до того, что встреть я сам себя, меня бы стошнило.

— Вы говорите не всерьез.

— Ну знаете! Назовите мне хоть одного человека не добрее (это невозможно по определению), но хотя бы такого же доброго, как я.

— Ну… да кто угодно.

— Кто угодно? То есть вы тоже, если я правильно понял? С вами не соскучишься.

— Я или кто угодно.

— Оставьте в покое кого угодно, вы его не знаете. Говорите за себя. На каком основании вы смеете утверждать, что так же добры, как я?

— На основании того, что это совершенно очевидно.

— Ясно. Я так и думал, никаких доводов у вас нет.

— В конце концов, господин Тах, может, хватит зарываться? Я слушал ваши беседы с двумя предыдущими журналистами. Даже не знай я о вас ничего, только из этих интервью мог бы сделать однозначные выводы. Вы будете отрицать, что измывались над беднягами?

— Наглая ложь! Это они надо мной измывались!

— Может быть, вам неизвестно, что оба тяжко хворают, после того как поимели дело с вами?

— Post hoc ergo propter hoc,[3] вы хотите сказать? Нельзя так произвольно устанавливать причинно-следственные связи, юноша! Один захворал, перебрав «порто-флипа». Вы, надеюсь, не будете утверждать, что это я его споил? Другой пристал как банный лист, чтобы я — против своего желания, заметьте, — отчитался о своем питании. Если он оказался слаб и не выдержал подробностей, разве это моя вина? Могу добавить, что эти двое вели себя со мной непозволительно дерзко. О, я-то сносил все с кротостью агнца на жертвенном алтаре. А вот им пришлось пострадать. Видите, все написано в Евангелии: Христос сказал, что люди злые и мстительные вредят в первую голову себе. Вот отчего мучаются ваши коллеги.

— Господин Тах, положа руку на сердце: вы держите меня за дурака?

— Естественно.

— Спасибо за откровенность.

— Не за что, я вообще не умею лгать. Кстати, не понимаю, зачем вы задали мне вопрос, заранее зная ответ: вы молоды, а я не стал от вас скрывать, что думаю о молодежи.

— Раз уж мы к этому вернулись, вам не кажется, что вы судите о молодежи несколько огульно? Нельзя всех валить в одну кучу.

— Согласен. Иные молодые люди не красивы и не проворны. Вот вы, например, — не знаю, насколько вы проворны, но не красивы точно.

— Спасибо. А глупость и злоба, значит, свойственны всем молодым людям до единого?

— Я знал только одно исключение — себя.

— Каким вы были в двадцать лет?

— Таким же. Только мог ходить. В остальном я практически не изменился. Уже тогда я был безволосым, жирным, непостижимым, гениальным, чрезмерно добрым, безобразным, исключительно умным, одиноким, уже тогда любил поесть и курил.

— Иными словами, вы никогда не были молоды.

— Одно удовольствие слушать вас, просто энциклопедия общих мест. Я готов ответить: «Да, я никогда не был молод», при одном непременном условии: оговорите, когда будете кропать статью, что это ваше выражение. Иначе читатели подумают, будто Претекстат Тах докатился до терминологии бульварного чтива.

— Обязательно уточню. А теперь, если не возражаете, объясните мне, пожалуйста, почему вы считаете себя добрым, — с конкретными примерами, если можно.

— До чего мне нравится ваше «если можно»! Вы-то ведь не верите в мою доброту, а?

— «Верить» — немного не то слово. «Вообразить» будет уместнее.

— Скажите на милость! Что ж, юноша, попытайтесь вообразить, какую я прожил жизнь: то было самопожертвование длиной в восемьдесят три года. Сравните-ка с жертвой Христа! Мои страсти продолжались на полвека дольше. А в самом скором времени меня ждет куда более эффектный апофеоз, он будет длительнее, изысканнее и, может быть, даже мучительнее: агония, которая оставит на моей бренной плоти славные стигматы синдрома Эльзенвиверплаца. Я прекрасно отношусь к Всевышнему, но Ему при всем желании не удалось бы умереть от рака хрящей.

— И что же из этого следует?

— Как это — что следует? Загнуться на кресте, что было в те времена самым обычным делом, или от редчайшего синдрома — по-вашему, нет разницы?

— Смерть — она и есть смерть.

— Боже мой! Вы хоть понимаете, какую нелепицу записал сейчас ваш магнитофон? И ваши коллеги это услышат! Бедный мой друг, не хотел бы я быть на вашем месте. «Смерть — она и есть смерть»! По доброте своей я разрешаю вам это стереть.

— Ни в коем случае, господин Тах: я действительно так думаю.

— Знаете ли вы, что я не перестаю вам изумляться? Такой недалекий ум редко встретишь. Вас следовало бы перевести в отдел сообщений о задавленных собаках: выучите собачий язык и поспрашивайте издыхающих животных, я думаю, и они предпочли бы умереть от редкой болезни.

— Господин Тах, вам случается разговаривать с людьми в другом тоне, или вы умеете только оскорблять?

— Я никого не оскорбляю, милостивый государь, я ставлю диагноз. Кстати, вы, полагаю, не прочли ни одной моей книги?

— Ошибаетесь.

— Как? Не может быть! Ни по повадке, ни по манерам вы не похожи на моего читателя. Это ложь.

— Это чистая правда. Я прочел только один ваш роман, зато от корки до корки, я даже перечитал его, и он произвел на меня неизгладимое впечатление.

— Вы, наверно, меня с кем-то путаете.

— Разве можно с чем-то спутать такую книгу, как «Поруганная честь между мировыми войнами»? Поверьте, она меня глубоко потрясла.

— Потрясла! Потрясла! Можно подумать, я пишу, чтобы потрясать людей! Если бы вы прочли эту книгу не по диагонали — а скорее всего, вы именно так и сделали, — если бы вы прочли ее, как следует ее читать, нутром — да есть ли оно у вас? — то вы бы сблевали.

— В вашем произведении действительно есть определенная рвотная эстетика…

— Рвотная эстетика! Нет, я сейчас зарыдаю!

— Так вот, возвращаясь к тому, о чем мы говорили, я готов утверждать, что не знаю другой книги, которая так дышала бы злобой.

— Именно. Вы требовали доказательств моей доброты — вот вам самое очевидное. Это понимал Селин, писавший в предисловиях, что на создание книг, отравленных ядом бескорыстной доброты, его подвигла непреодолимая приязнь к своим гонителям. Вот она, истинная любовь.

— Это перебор, вы не находите?

— Перебор? У Селина? От души вам советую, сотрите это.

— И все-таки, эта невыносимая, исполненная злобы сцена с глухонемой женщиной — чувствуется, что вы писали ее с наслаждением.

— Конечно. Вы не представляете, какое удовольствие подлить воды на мельницу гонителей.

— А! В таком случае это не доброта, господин Тах, это гремучая смесь мазохизма с паранойей.

— Та-та-та! Перестаньте бросаться словами, смысл которых для вас — темный лес. Доброта, молодой человек! Какие, по-вашему, книги были написаны от доброты? «Хижина дяди Тома»? «Отверженные»? Конечно же нет. Такие книги пишут, чтобы быть принятыми в гостиных. Нет, поверьте мне, мало, очень мало на свете книг, написанных из добрых побуждений. Эти шедевры создают в скотстве и одиночестве, зная, что после того, как швырнут их в лицо всему миру, жизнь станет еще более одинокой и скотской. Это естественно, ведь главное отличительное качество бескорыстной доброты — она неузнаваема, непознаваема, невидима и неподозреваема, ибо если благодеяние заявляет о себе, оно уже не бескорыстно. Так что убедитесь — я добр.

— Интересный получается парадокс. Вы толкуете мне о том, что истинная доброта себя не выказывает, и тут же громогласно заявляете, как вы добры.

— О, я-то могу себе это позволить, если есть желание, все равно ведь мне никто не поверит.

Журналист расхохотался.

— Аргументы у вас просто сногсшибательные, господин Тах. Стало быть, вы утверждаете, что посвятили жизнь литературе из добрых побуждений?

— Я много чего сделал из добрых побуждений.

— Как то?

— Можно перечислять долго: безбрачие, обжорство, ну, и прочее.

— Объясните хотя бы это.

— Конечно, добрые побуждения были не единственным резоном. Взять, например, безбрачие: ни для кого не секрет, что я абсолютно равнодушен к сексу. Однако я мог бы и жениться — хотя бы ради того, чтобы отравить жизнь моей половине. Но нет — вот тут-то и проявляется моя доброта: я не женился и тем избавил несчастную от горькой участи.

— Понятно. А обжорство?

— Ну, это яснее ясного: я мессия ожирения. Когда я умру, то приму на свои плечи все лишние килограммы человечества.

— Вы хотите сказать, символически…

— Стоп! Никогда не произносите при мне слово «символ», если только речь не идет о химических формулах, предупреждаю, это в ваших интересах.

— Я очень сожалею, что так туп и ограничен, но я в самом деле не понимаю.

— Ничего страшного, вы не одиноки.

— Не могли бы вы мне объяснить?

— Терпеть не могу терять время.

— Господин Тах, я туп и ограничен, допустим, но представьте себе, что кроме меня есть еще будущий читатель этой статьи, читатель умный и широко мыслящий, — разве он не достоин уразуметь? Ваш последний ответ разочарует его!

— Предположим, такой читатель существует, но если он действительно умный и широко мыслящий, ему не потребуются объяснения.

— Я с вами не согласен. Даже самый умный человек нуждается в объяснениях, когда впервые сталкивается с новыми, незнакомыми идеями.

— Вы-то откуда знаете? Вы умным никогда не были!

— Ваша правда, но я как могу подключаю воображение.

— Бедный мальчик.

— Ну проявите же вашу пресловутую доброту, объясните мне!

— Сказать вам начистоту? По-настоящему умный и широко мыслящий человек никогда не стал бы выклянчивать объяснения. Только быдло стремится все объяснить, включая и то, чему объяснения нет. Так с какой стати я буду распинаться, если дураки моих объяснений не поймут, а тем, кто поумнее, они не понадобятся?

— Я уродлив, туп и ограничен, к этим эпитетам следует добавить слово «быдло», если я правильно понял?

— От вас ничего не скроешь.

— Позвольте вам заметить, господин Тах, что это не лучший способ расположить к себе.

— Расположить к себе? Я? Этого только не хватало! И вообще, кто вы такой, чтобы читать мне мораль за неполных два месяца до моей славной кончины? Кем вы себя возомнили? «Позвольте вам заметить», сказали вы, — я не позволяю! Все, уходите, вы мне надоели.

— …?

— Вы что, оглохли?

Сконфуженный журналист ретировался и вскоре уже сидел с коллегами в кафе напротив. Он сам не знал, легко отделался или нет.

Собратья по перу слушали пленку молча, но было ясно, что не Таху адресуются их снисходительные улыбки.

— Ну, доложу я вам, это экземпляр, — рассказывал последний пострадавший. — Поди его пойми! Никогда не знаешь, как он отреагирует. Иной раз такое впечатление, что с ним можно не церемониться, он вполне благодушен, и, кажется, ему даже нравятся вопросы с подковыркой. А потом вдруг ни с того ни с сего лезет в бутылку из-за пустяка и выставляет тебя за дверь, если на свою голову сделаешь ему самое безобидное замечание, причем по делу.

— Гении не терпят замечаний, — возразил один из коллег так заносчиво, словно сам был Тахом.

— И что же? Он мне плевал в лицо, а я должен был утереться?

— В идеале ты не должен был нарываться.

— Легко сказать! Да он изначально готов оплевать весь мир!

— Бедный Тах! Бедный титан в изгнании!

— Бедный Тах? Ну знаете! Бедные мы — это да!

— Неужели ты не понимаешь, до чего мы все его раздражаем?

— Как же, сам убедился. Но работа есть работа, кто-то должен ее делать, правда?

— Зачем? — поддел ехидный собрат, полагая, что это умно сказано.

— А зачем ты вообще стал журналистом, балда?

— Потому что Претекстатом Тахом мне не быть.

— А тебе бы хотелось быть жирным евнухом-графоманом?

Да, ему бы хотелось, и не ему одному. Так уж устроен род людской, что даже самые здравомыслящие его представители готовы бросить все — свою молодость, здоровье, любовь, друзей, личное счастье и еще многое другое — на алтарь иллюзии под названием вечность.

* * *

— Ну что, война началась?

— Э-э… да, сегодня первые ракеты уже…

— Это хорошо.

— В самом деле?

— Терпеть не могу, когда молодежь бездельничает. Итак, сегодня, семнадцатого января, мальчуганы смогут наконец заняться интересным делом.

— Если можно так выразиться.

— А что, вам бы это не было интересно?

— Честно говоря, нет.

— По-вашему, интереснее преследовать с магнитофоном наперевес жирных и немощных стариков?

— Преследовать? Но мы вас вовсе не преследуем, вы сами дали нам согласие на интервью.

— И не думал! Это все проделки Гравелена, черт бы его взял!

— Полноте, господин Тах, вы были вольны сказать вашему секретарю «нет» — этот человек искренне предан вам и уважает ваши желания.

— Не порите чепухи. Он измывается надо мной и никогда не спрашивает моего согласия. Вот медсестра, например, — тоже его затея!

— Ну-ну, господин Тах, успокойтесь. Вернемся к нашей беседе. Как вы объясните оглушительный успех ваших…

— Хотите стаканчик «Александра»?

— Нет, спасибо. Так вот, оглушительный успех ваших…

— Подождите, я смешаю себе.

Алхимическая пауза.

— Из-за этой новенькой войны мне безумно хочется «Александра». Этот напиток надо вкушать с благоговением.

— Понятно. Господин Тах, как вы объясните оглушительный успех ваших книг во всем мире?

— Никак.

— Но все-таки, вы же наверняка об этом задумывались, у вас должен быть какой-то ответ.

— Нет.

— Нет? Вы разошлись миллионными тиражами от Парижа до самого Китая, и это не навело вас на размышления?

— Оружейные заводы продают по всему миру тысячи ракет ежедневно, и это никого не наводит на размышления.

— Это разные вещи.

— Вы находите? А между тем параллели очевидны. Вот, например, говорят «гонка вооружений», с тем же успехом можно было бы сказать «гонка литератур». Тоже силовой довод, не хуже любого другого: каждый народ бряцает своим писателем — или писателями — как оружием. Рано или поздно мной тоже будут бряцать, начистив до блеска мою Нобелевскую премию.

— Если вы это имеете в виду, я согласен. Но литература, слава богу, не так опасна.

— Только не моя. Мои книги куда опаснее войны.

— Вам не кажется, что вы себе льстите?

— Сам себя не похвалю — никто не похвалит, ведь я единственный читатель, способный меня понять. Да, мои книги опаснее войны, потому что от них хочется сдохнуть, а от войны, наоборот, хочется жить. По идее, почитав меня, люди должны кончать жизнь самоубийством.

— Как же вы объясните, почему они этого не делают?

— Это как раз я объясню, и очень просто: потому что никто меня не читает. В сущности, это может быть и объяснением моего сногсшибательного успеха: я так знаменит по одной простой причине — никто не читает моих книг.

— Парадокс!

— Напротив: попробуй эти бедняги прочесть их, они бы меня возненавидели и в отместку за усилия, которые пришлось затратить, поторопились бы предать забвению. Не читая же моих книг, они находят меня умиротворяющим, а следовательно, симпатичным и достойным успеха.

— Своеобразная логика.

— Зато железная. Возьмите хоть Гомера — он сегодня знаменит как никогда. А много ли наберется подлинных читателей подлинной «Илиады» и подлинной «Одиссеи»? Жалкая горстка плешивых филологов, не более того, — ведь вы, надеюсь, не станете причислять к читателям тех немногих полусонных лицеистов, что еще долдонят на школьной скамье Гомера, думая при этом о «Депеш Мод» или о СПИДе. Вот по этой-то поистине замечательной причине Гомер — классика.

— Если допустить, что это правда, вы в самом деле находите причину замечательной? Вам не кажется, что она скорее печальна?

— Замечательная, и не спорьте! Разве не отрадно истинному, большому, чистому, гениальному писателю — сиречь, мне — знать, что моих книг никто не читает? Что никто не марает своим пошлым взглядом прекрасные страницы, которые вызрели в тайниках моей души и родились в глубинах моего одиночества?

— Чтобы этот пошлый взгляд не касался ваших страниц, не проще ли вообще не печататься?

— Слишком легкий путь. Нет, понимаете, высший изыск — продавать миллионные тиражи, которые никто не читает.

— Не говоря о том, что вы нажили на этом деньги.

— Разумеется. Деньги я очень люблю.

— Вы любите деньги? Вы?

— Да. Восхитительная вещь. Я никогда не видел в деньгах пользы, но смотреть на них просто обожаю. Пятифранковая монета хороша, как бутон маргаритки.

— Такое сравнение мне никогда бы в голову не пришло.

— Естественно, вам и не присуждали Нобелевскую премию по литературе.

— А ведь, в сущности, не опровергает ли эта премия вашу теорию? Ведь она предполагает, что по крайней мере члены Нобелевского жюри вас читали.

— Это еще вопрос. Но даже если допустить, что читали, поверьте, в моей теории это ничего не меняет. Есть и такие люди, их много, что владеют высшим пилотажем: умеют читать, не читая. Как аквалангисты, проплывают они сквозь книгу, ничуть не вымокнув.

— Да, вы говорили что-то подобное в предыдущем интервью.

— Это читатели-водолазы. Они составляют подавляющее большинство читательской массы, однако я слишком поздно узнал об их существовании. Я так наивен. Я воображал, что все читают так, как читаю я, а я читаю как ем: это означает не только жизненную потребность, главное — прочитанное усваивается моим организмом и изменяет его компоненты. Поев, скажем, колбасы, человек становится иным, чем поев икры; точно так же, почитав Канта (боже упаси!) он становится иным, чем почитав Раймона Кено. Я говорю: «человек», но следовало бы сказать: «я и немногие другие», потому что большинство людей, закрыв Сименона ли, Пруста ли, остаются теми же, какими были, ровным счетом ничего не утратив от себя прежних и ничегошеньки не приобретя. Прочли — и все; в лучшем случае знают теперь «про что книга». Не подумайте, будто я преувеличиваю. Сколько раз я спрашивал вроде бы умных людей: «Эта книга вас изменила?» В ответ на меня смотрели круглыми глазами, недоумевая: «Почему, собственно, она должна была меня изменить?»

— Позволю себе удивиться, господин Тах: вы сейчас выступили в защиту книг с идейным зарядом, а это на вас не похоже.

— Святая простота! Вы полагаете, что человека могут изменить книги «с идейным зарядом»? Да ведь они-то как раз меньше всего меняют нас! Нет, влияют, преображают другие книги, те, что несут заряд желания, наслаждения, вдохновения и главное — заряд красоты. Возьмем для примера величайшую книгу, несущую заряд красоты, — «Путешествие на край ночи». Как можно не стать, прочитав ее, другим? А между тем большинству читателей без труда удается невозможное. «О да, — говорят они, — Селин — это что-то», — после чего возвращаются, как говорится, к своим баранам. Селин, конечно, это крайний случай, но я могу привести и другие примеры. Нельзя остаться прежним, прочитав даже весьма скромную книгу, скажем, Лео Мале: какой-то Лео Мале — и тот вас изменяет. На девушек в непромокаемых плащах вы смотрите иначе, прочитав его роман. Это очень, очень важно! Изменить взгляд — вот единственное, ради чего мы пишем!

— Не кажется ли вам, что всякий человек, осознанно или нет, смотрит на все другими глазами, прочитав ту или иную книгу?

— О нет! Только сливки читательской массы на это способны. Остальные продолжают видеть мир, оставаясь в первозданной серости. Заметьте, я говорю только о читателях, которые сами по себе редкость. Большинство людей вообще не читают. По этому поводу хорошо сказал один умный человек, запамятовал, как его звали: «В сущности, люди не читают, а если и читают, то не понимают, а если и понимают, то забывают». В самую точку, вы не находите?

— В таком случае участь писателя трагична?

— Если и трагична, то причина, конечно же, в другом. Это же большое благо, если вас не читают. Можно многое себе позволить.

— Но все-таки, поначалу вас наверняка кто-то читал, иначе бы вы не прославились.

— Поначалу может быть, совсем чуть-чуть.

— Мы вновь вернулись к моему первому вопросу: откуда такой оглушительный успех? В чем ваш дебют отвечал читательским чаяниям?

— Не знаю. Я начинал в тридцатые годы. Телевидение еще не появилось, надо же было людям чем-то себя занять.

— Да, но почему вы, а не какой-нибудь другой автор?

— Вообще-то настоящий успех пришел ко мне после войны. Забавно, правда, ведь я не принимал в этой потехе никакого участия: я тогда уже почти не мог ходить, и вообще меня комиссовали по ожирению десятью годами раньше. В сорок пятом было положено начало великому искуплению грехов: люди поняли умом или почувствовали нутром, что им есть в чем себя упрекнуть. Вот тут-то им и попались мои романы, хлесткие, как площадная брань, полные грязи, — и они сочли это карой, соразмерной глубине их низости.

— Так и было?

— Могло быть. А могло быть и иначе. Но — «vox populi vox Dei».[4] А потом, очень скоро меня перестали читать. Как и Селина, кстати: Селин, по всей вероятности, наименее читаемый писатель. Разница в том, что меня не читали с полным на то основанием, а его без такового.

— Вы часто упоминаете Селина.

— Я люблю литературу. Вас это удивляет?

— Из него вы, я полагаю, не выжимаете воду?

— Нет. Это он из меня выжимает. До сих пор.

— Вы с ним встречались?

— Нет, берите выше: я его читал.

— А он читал вас?

— Наверняка. Я часто чувствовал это, читая его.

— Вы хотите сказать, что оказали влияние на Селина?

— Меньше, чем он на меня, но все же.

— А на кого еще вы оказали влияние?

— Да ни на кого, потому что больше меня никто не читал. В общем, благодаря Селину я могу сказать, что меня читали — по-настоящему читали — хотя бы один раз.

— Вот видите, вам хочется, чтобы вас читали.

— Только он один, только он. На остальных мне плевать.

— А вы встречались с другими писателями?

— Нет, ни с кем я не встречался и никто не встречался со мной. У меня вообще мало знакомых: помимо Гравелена разве что мясник, молочник, бакалейщик да продавец из табачной лавки. Я не люблю общаться с людьми. И живу-то один не столько из любви к уединению, сколько из ненависти к роду человеческому. Можете написать в вашей газетенке, что я законченный мизантроп.

— Почему же вы мизантроп?

— Вы, полагаю, не читали «Гадких людей»?

— Нет.

— Ну разумеется. Если бы читали, знали бы, почему. Ненавидеть людей есть тысяча причин. Лично для меня главная — это их криводушие: тут они неисправимы. Это криводушие, кстати, сегодня как никогда в чести. Я пережил разные времена, сами понимаете, и могу вас заверить, ни одно не было мне так ненавистно, как нынешнее. Криводушная эра в полном смысле слова. Криводушие — оно ведь куда страшнее вероломства, двуличия, подлости. Кривить душой — значит лгать в первую очередь себе самому, и даже не ради успокоения совести, а ублажая свою натуру красивыми словечками вроде «стыда» и «собственного достоинства». Это значит лгать и другим тоже, но добро бы ложью честной и злонамеренной, из корысти, так нет — сами-то чистенькие, и ложь лицемерная, мелкая, ее выдают с улыбочкой, как будто вам это должно доставить удовольствие.

— Хотелось бы пример.

— Да возьмите хотя бы сегодняшнее положение женщины.

— Как? Неужели вы феминист?

— Феминист, я? Да я ненавижу женщин еще пуще, чем мужчин.

— За что?

— Причин множество. Во-первых, они безобразны, — нет, правда, видели вы что-нибудь безобразнее женщины? Это надо додуматься — отрастить груди, бедра, об остальном я вообще молчу! Во-вторых, я ненавижу женщин за то, что они по природе своей жертвы. Мерзкое вообще племя — жертвы. Истребить бы его под корень, может быть, тогда наконец наступила бы спокойная жизнь, а жертвы тоже не остались бы в обиде, получив то, чего хотят, — мученический венец. А женщины — жертвы самые злостные, ибо они — жертвы в первую очередь женщин же. Если хотите заглянуть на дно чувств человеческих, выясните-ка на досуге, какие чувства питают женщины к себе подобным, и вы содрогнетесь от таких глубин лицемерия, зависти, злобы и подлости. Видели вы когда-нибудь, чтобы две женщины сошлись в честном кулачном бою или хотя бы от души выбранили друг дружку? Нет, у них приняты удары в спину, гадости исподтишка, от которых куда больнее, чем от прямого в челюсть. Вы мне скажете, что это не ново, что женский пол таков со времен Адама и Евы. А я вам отвечу, что за всю историю женщины не знали худшей участи, — по их же собственной вине, согласен, но что это меняет? Положение женщины стало ареной самого отвратительного криводушия.

— Вы так ничего и не объяснили.

— Рассмотрим ситуацию, какой она была раньше: женщина ниже мужчины по определению — достаточно взглянуть и убедиться, как она безобразна. В прошлом не было места криводушию: от женщины не скрывали ее низшего положения и обращались с ней соответственно. Сегодня же все куда гнуснее: женщина по-прежнему ниже мужчины — она все так же безобразна, — но ей зачем-то рассказывают сказки о равенстве. Она, конечно, в это верит, поскольку еще и глупа. А между тем с ней продолжают обращаться как с низшим существом, и разница в зарплате — даже не главное тому свидетельство. Есть другие, куда более серьезные: женщины отстают от мужчин во всех областях, начиная с любви, — ничего удивительного при их уродстве, скудоумии и омерзительно стервозном нраве в придачу, который они по любому поводу показывают. Судите сами, до чего лжива система: внушать уродливой, глупой, злобной и непривлекательной рабыне, что она имеет те же шансы на старте, что и ее господин и повелитель, у которого их заведомо впятеро больше. Будь я женщиной, давно повесился бы.

— Надеюсь, вы понимаете, что кто-то может с вами не согласиться?

— «Понимаю» — не совсем уместное слово. Я не желаю понимать того, что является для меня личным оскорблением. Какие же доводы, кроме криводушия, вы можете привести против моих?

— Довод первый — мои вкусы. Я вовсе не нахожу женщин безобразными.

— Сочувствую, вкусы у вас извращенные.

— Женская грудь — это же красиво.

— Вы сами не понимаете, что сморозили. На глянцевой бумаге иллюстрированных журналов и то эти самочьи выпуклости смотрятся на грани приличий. Что же говорить о вымени, которое и показать-то зазорно, а ведь именно таковы груди у подавляющего большинства женщин? Фу!

— Это ваши вкусы. Кто-то может их не разделять.

— О да, можно и ветчину в мясной лавке находить красивой, никто не запрещает.

— Это разные вещи.

— Женское тело — то же мерзкое мясо. Иногда формы особенно безобразных женщин сравнивают с окороками — так я вам скажу, что все женщины — окорока, и только.

— Позвольте мне в таком случае спросить, а кто же вы?

— Гора сала. Разве не видно?

— А мужчин, стало быть, вы находите красивыми?

— Я этого не говорил. Мужчины обладают менее отталкивающей внешностью, чем женщины. Но это не значит, что они красивы.

— То есть красивых людей нет?

— Почему же, есть. Дети бывают красивы. Увы, недолго.

— Значит, детство вы считаете благословенным возрастом?

— Вы хоть слышали, что сейчас сказали? «Детство — благословенный возраст»!

— Это общее место, но это правда, разве нет?

— Конечно правда, осел! Но к чему говорить ее вслух? Все и так это знают.

— Я вижу, господин Тах, что вы — глубоко разочарованный человек.

— Вы только сейчас это поняли? Отдохните, юноша, такая напряженная работа мозга утомляет.

— Что же вас так сильно разочаровало?

— Все. Мир скверно устроен, вернее сказать, скверно устроена жизнь. Криводушие нашего времени еще и в том, что принято провозглашать обратное. Нет, вы слышите этот дружный восторженный визг: «Жизнь прекра-а-асна! Мы любим жизнь!» Я готов лезть на стенку от таких глупостей.

— Эти глупости, может быть, говорятся от души.

— Я тоже так думаю, и это еще хуже: значит, криводушие проникло всюду и люди верят в этот вздор. У них дерьмовая жизнь, дерьмовая работа, они живут в кошмарных дырах с отвратительными спутниками и пали так низко, что зовут это счастьем.

— За них можно только порадоваться, если они счастливы!

— Действительно, за них можно порадоваться.

— А для вас, господин Тах, — что для вас счастье?

— Небытие. Но у меня есть покой, это уже кое-что, — вернее сказать, был покой.

— И вы никогда не были счастливы?

Молчание.

— Должен ли я понимать, что вы были когда-то счастливы?.. Должен ли я понимать, что вы никогда не были счастливы?

— Помолчите, я думаю. Нет, я никогда не был счастлив.

— Это ужасно.

— Дать вам носовой платок?

— Даже когда были ребенком?

— Я никогда не был ребенком.

— Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказал.

— Но вы же были когда-то маленьким?

— Маленьким — да, но ребенком не был. Я уже тогда был Претекстатом Тахом.

— В самом деле, о вашем детстве ничего не известно. Все ваши биографии о нем умалчивают.

— Естественно, потому что у меня не было детства.

— Но родители же у вас были.

— Гениальные догадки осеняют вас одна за другой, юноша.

— Чем занимались ваши родители?

— Ничем.

— Как это?

— Рантье. Состояние сколотили мои далекие предки.

— А еще потомки, кроме вас, были?

— Вы случайно не из налоговой инспекции?

— Нет, я только хотел узнать…

— Не суйтесь не в свое дело.

— Профессия журналиста, господин Тах, в том и состоит, чтобы соваться в чужие дела.

— Смените профессию.

— Ни за что. Я люблю свою работу.

— Бедный мальчик.

— Я задам вопрос иначе: расскажите мне о том периоде вашей жизни, когда вы были наиболее счастливы.

Молчание.

— Может быть, сформулировать вопрос по-другому?

— Вы меня что, за дурака принимаете? Что за игру вы затеяли? «Черный с белым не берите, да и нет не говорите» — так, что ли?

— Успокойтесь, я просто как могу делаю свою работу.

— Ну а я как могу делаю свою.

— Значит, для вас работа писателя — не отвечать на вопросы?

— Вот именно.

— А Сартр?

— Что — Сартр?

— Он-то ведь отвечал на вопросы.

— Ну и что?

— Это противоречит вашему определению.

— Никоим образом — напротив, это его подтверждает.

— Вы хотите сказать, что Сартр — не писатель?

— А вы этого не знали?

— Но он же писал замечательно.

— Кое-кто из вашей журналистской братии тоже пишет замечательно. Но владеть пером недостаточно, чтобы именоваться писателем.

— Неужели? А что еще нужно?

— Многое. В первую очередь — крепкие муди. Обратите внимание, я говорю о внеполовой категории и могу привести тому доказательство: муди есть и у иных баб. Их мало, но все-таки: возьмите Патрицию Хайсмит.

— Удивительно, что такой серьезный писатель, как вы, любит книги Патриции Хайсмит.

— Почему же? Ничего удивительного. Если вчитаться — эта особа ненавидит людей так же, как я, а женщин особенно. Чувствуется — она пишет не для того, чтобы быть принятой в гостиных.

— А Сартр? Он писал, чтобы быть принятым в гостиных?

— Еще бы! Я не был с ним знаком, но читал его писания — этого достаточно, чтобы понять, как пылко он любил гостиные.

— Такое с трудом укладывается в голове, когда речь идет о человеке левых взглядов.

— А что такого? По-вашему, левые не любят гостиных? А я думаю, наоборот, они их любят больше, чем кто-либо. Это естественно: будь я всю жизнь простым рабочим, наверно, тоже мечтал бы о гостиных.

— Вы чрезмерно упрощаете: не все левые — пролетарии. Среди них есть и выходцы из достойнейших семей.

— Неужели? В таком случае им нет оправдания.

— Не грешите ли вы стихийным антикоммунизмом, господин Тах?

— Не страдаете ли вы преждевременным семяизвержением, господин журналист?

— При чем здесь это?

— Я тоже думаю, что ни при чем. Так что вернемся к нашим мудям. Это для писателя самое главное. Писатель без мудей ставит свое перо на службу лжи. Вот вам пример: возьмем писателя, владеющего пером, дадим ему тему. Если у него крепкие муди — получится «Смерть в кредит». Если нет — выйдет «Тошнота».

— Вам не кажется, что вы все-таки несколько упрощаете?

— Это мне говорите вы, журналист? А я-то по доброте душевной старался придерживаться вашего уровня!

— Никто не требовал от вас такой жертвы. Я прошу всего лишь дать методически точное определение тому, что вы называете «мудями».

— Зачем? Неужто вы, чего доброго, собрались состряпать популярную брошюру обо мне?

— Нет, что вы! Я просто хочу, чтобы мы с вами хоть мало-мальски поняли друг друга.

— Ясно, этого я и боялся.

— Ну пожалуйста, господин Тах, упростите мне задачу, что вам стоит?

— Имейте в виду, юноша, я терпеть не могу упрощений; а вы к тому же просите меня упростить себя самого — и ждете ответного энтузиазма?

— Да не прошу я вас упрощать себя самого! Дайте мне всего-навсего самое простенькое определеньице этих ваших «мудей»!

— Ну ладно, ладно, не плачьте. Что вы за народ такой, журналисты? До чего все чувствительные!

— Я слушаю вас.

— Так вот, к вашему сведению, муди — это способность индивидуума к сопротивлению окружающей лжи. Вполне научно, правда?

— Дальше?

— Надо ли говорить, что есть они у очень немногих. А уж число людей, владеющих пером и обладающих вдобавок этими самыми мудями, и вовсе ничтожно. Поэтому так мало на свете писателей. Тем более что требуются и некоторые другие качества.

— Какие?

— Например, елдак.

— Где муди, там и елдак, — логично. А определение елдака?

— Елдак — это способность к творчеству. Немного на свете людей, действительно способных творить. Большинство всего лишь списывают у предшественников, талантливо или не очень — другой вопрос, причем зачастую предшественники, в свою очередь, сами у кого-то списывали. Бывает и так, что при великолепном владении пером есть елдак, но нет мудей, — Виктор Гюго, например.

— А вы?

— Я, может быть, и смахиваю на евнуха, но елдак у меня что надо.

— А Селин?

— О, у Селина есть все — гениальное перо, железные муди, отменный елдак и прочее.

— Прочее? А что же еще нужно? Анус?

— Ни в коем случае! Анус оставим читателю, чтобы было куда вставлять, а писателю он ни к чему. Нет, что еще необходимо — губы.

— Я не решаюсь спросить, о каких губах идет речь.

— Ну, вы и пошляк! Я говорю о губах, предназначенных, чтобы закрывать рот! Каждый понимает в меру своей испорченности!

— Ладно, а определение губ?

— Губы играют две роли. Во-первых, они превращают слово в чувственный акт. Вы никогда не задумывались, что сталось бы со словом, не будь губ? Это было бы что-то холодное, сухое и невыразительное, как речь судебного исполнителя. Но еще важнее вторая роль: губы призваны закрывать рот, дабы не было сказано что не надо. И у руки есть свои губы, которые не дают ей писать что не надо. Необходимость их трудно переоценить. Иные писатели, наделенные и талантом, и мудями, и елдаком, загубили свое творчество только потому, что говорили, когда следовало промолчать.

— Удивительно слышать это от вас: вы, по-моему, не склонны к самоцензуре.

— Кто говорит о самоцензуре? Вещи, которых не следует говорить, — не обязательно мерзки, совсем наоборот! Мерзости как раз всегда надо высказывать, а не держать в себе: это полезно, весело, здорово. Нет, говорить не следует вещей иного толка — и не ждите, что я скажу каких, потому что говорить их не следует.

— Просветили, называется.

— Я же вас предупредил, что моя работа — не отвечать на вопросы. Переквалифицируйтесь, дружище.

— Губы нужны и для того, чтобы не отвечать на вопросы, верно?

— Не только губы, но и муди. Чтобы не отвечать на иные вопросы, муди просто необходимы.

— Перо, муди, елдак, губы — это все?

— Нет, еще нужны ухо и рука.

— Ухо — чтобы слышать?

— Верно подмечено. Вы просто гений, молодой человек. На самом деле ухо — это эхо для губ. Внутреннее. Флобер любил пококетничать со своим эхом, но неужели он и вправду думал, что кто-нибудь ему поверит? Он-то ведь знал, что нет нужды кричать слова: слова кричат сами. Достаточно слушать их в себе.

— А рука?

— Рука — для оргазма. Это чрезвычайно важный момент. Если писатель не испытывает оргазма — надо бросать немедленно. Это аморально. Писательский труд вообще несет в себе зерно аморальности, и оргазм — единственное, что может его оправдать. Иначе писатель так же мерзок, как негодяй, который изнасиловал маленькую девочку и даже не кончил, совершил насилие ради насилия, зло ради зла.

— Разве можно это сравнивать? Литература все же не так пагубна.

— Вы не знаете, о чем говорите. Естественно, вы ведь не читали меня, откуда вам знать. Пакостей от литературы не счесть: подумайте, сколько деревьев срубили на бумагу, сколько места заняли книжные склады, во что обошлась печать и сколько денег утечет из карманов будущих читателей; подумайте, как эти бедняги будут дохнуть со скуки, читая книги, как измучаются совестью те несчастные, что купят их, да так и не отважатся прочесть, как истомятся добросовестные дурни, что прочтут и не поймут, и главное — какие пустые и напыщенные разговоры будут единственным результатом прочтения или непрочтения… Нет, довольно! И после этого вы говорите мне, что литература не пагубна?

— Но все-таки вы же не можете на сто процентов исключить возможность того, что найдутся хотя бы один-два читателя, которые по-настоящему поймут вас — ну, хотя бы местами. Разве этих проблесков, этого глубинного слияния душ, пусть даже с единицами, недостаточно, чтобы назвать писательский труд благотворным?

— Бред! Не знаю, существуют ли эти единицы, но если да, то им-то как раз больше всего вреда от моих писаний. О чем, по-вашему, я пишу в моих книгах? Может быть, вы думаете, что я воспеваю человеческую доброту и радость жизни? С чего вы взяли, будто, поняв меня, кто-то будет счастлив? Наоборот!

— Родственная душа, пусть даже в беспросветности, — разве это не прекрасно?

— По-вашему, прекрасно знать, что соседу так же худо, как и вам? По мне, от этого еще тошнее.

— В таком случае, зачем вообще писать? Зачем пытаться что-то сказать людям?

— Не путайте божий дар с яичницей: пишут вовсе не затем, чтобы сказать что-то людям. Вы спросили меня, зачем писать, — извольте, отвечаю однозначно и эксклюзивно: ради наслаждения. Иначе говоря, если не испытываешь оргазма, безусловно надо бросать. Лично я так устроен, что всегда испытываю оргазм, когда пишу, — вернее сказать, испытывал, и это было нечто. Не спрашивайте меня почему, откуда я знаю. Вообще-то все теории, пытающиеся объяснить этот феномен, одна другой глупее. Когда-то некий умник сказал мне, что оргазм испытывают в любовном акте, потому что, видите ли, создают жизнь. Нет, вы представляете? Высшее наслаждение — от создания такой печальной и мерзкой вещи, как жизнь! И потом, выходит, женщина, принимающая противозачаточные таблетки, не кончает, потому что не создает жизнь? А этот тип на полном серьезе верил в свою теорию! В общем, не могу объяснить, и не просите, — это факт, и все.

— Но при чем тут рука?

— Рука — вместилище наслаждения, когда пишешь. Правда, не только она одна: бесподобные ощущения от этого процесса разливаются в животе и в половых органах, под черепом и в челюстях. И все же наивысшее наслаждение сосредоточено в руке, которая пишет. Это трудно передать словами: когда рука творит, потому что не творить не может, она содрогается от наслаждения, и это уже не просто конечность, а гениальный механизм. Сколько раз, когда я писал, меня посещало странное чувство, будто главная тут — рука, будто она движется сама, не спрашивая у мозга! Да, я знаю, любой анатом сказал бы, что этого не может быть, но поверьте, ощущение именно такое, и это бывает часто. И какое же наслаждение испытывает в эти минуты рука — наверно, оно сродни тому, что охватывает бежавшего из тюрьмы узника или сорвавшегося с привязи коня. И кстати, задумайтесь, не поразительно ли: чтобы писать и мастурбировать, нам служит одно и то же орудие — рука?

— Чтобы пришить пуговицу или почесать нос, тоже служит рука.

— Как вы тривиальны! Впрочем, что это доказывает? Низменное применение не мешает высокому.

— А мастурбация — это высокое применение руки?

— Еще какое высокое! Простая скромная рука способна одна воспроизвести такое сложное, требующее затрат, трудное в осуществлении и отягощенное моральными категориями действо, как секс, — это ли не диво? Славная рука, безотказная и непритязательная, доставляет не меньше (если не больше!) удовольствия, чем докучливая и дорогостоящая женщина, — это ли не чудо?

— Разумеется, если таков ваш взгляд на вещи…

— Но ведь я прав, молодой человек! Вы не согласны?

— Послушайте, господин Тах, интервью даете вы, а не я.

— Иными словами, себе вы отвели более выгодную роль.

— Если это вас обрадует, моя роль пока не так уж выгодна. Вы меня уже не раз посадили в лужу.

— Меня это действительно радует.

— Ладно. Вернемся к нашим органам. Повторю по порядку: перо, муди, елдак, губы, ухо и рука. Все?

— А вам этого мало?

— Не знаю. Я представлял себе совсем другое.

— Вот как? Что же вам еще нужно? Вульва? Простата?

— На этот раз пошлость сказали вы. Нет. Можете размазать меня по стенке, но я думал, что требуется еще и сердце.

— Сердце? Боже милостивый, зачем?

— Чтобы чувствовать. Чтобы любить.

— Сердце тут совершенно ни при чем. Для этого есть муди, елдак, губы и рука. Их вполне достаточно.

— Вы чересчур циничны. Я никогда с этим не соглашусь.

— На здоровье, ваше мнение никому не интересно, как вы сами меня уверяли минуту назад. И ничего циничного я, по-моему, не сказал. Любовь и прочие чувства вырабатываются нашими органами, в этом мы с вами согласны; мы расходимся только насчет того, какими именно. По вашему мнению, это феномен сердечно-сосудистого происхождения. Я же не возмущаюсь и не бросаюсь громкими словами, правда? Я всего лишь думаю, что ваши анатомические теории весьма своеобразны и поэтому не лишены интереса.

— Господин Тах, ну зачем вы прикидываетесь, будто не понимаете?

— Что вы несете? Я прикидываюсь? Я и не думаю, нахал!

— Все же, когда я говорю о сердце, вы прекрасно знаете, что я не имею в виду орган!

— Да ну? А что вы имеете в виду?

— Способность чувствовать, переживать, любить наконец!

— И все это в каком-то мышечном мешке, полном холестерина!

— Ну хватит, господин Тах, мне даже не смешно вас слушать.

— Естественно, это мне смешно вас слушать. Что вы талдычите мне о вещах, не имеющих никакого отношения к теме нашей беседы?

— Вы осмелитесь утверждать, что литература не имеет никакого отношения к чувствам?

— Видите ли, молодой человек, мне кажется, что в слово «чувство» мы с вами вкладываем разный смысл. Для меня, когда хочется врезать кому-то по морде — это чувство. А для вас чувство — размазанные сопли в рубрике «Сердечная почта» женского журнальчика.

— А что это такое для вас?

— Для меня — так, настроение, красивая и насквозь криводушная историйка, которой люди тешат себя, мол, мы достойны называться людьми, уж так им хочется верить, что, даже справляя большую нужду, они преисполнены духовности. Особенно женщины горазды на такие выдумки, потому что при их работе свободна голова. А ведь это одна из отличительных черт рода человеческого — наш мозг считает себя обязанным функционировать постоянно, даже когда это ни к чему. Прискорбная техническая недоработка — в ней корень всех людских бед. Чем предаться благородной праздности, вкушать покой, подобно спящей на солнце змее, мозг домохозяйки кипит от ярости, не в силах вынести бездействия, и выдает сценарии один другого глупее и претенциознее — они тем более претенциозны, чем унизительней кажется самой домохозяйке ее труд. Какая все-таки дичь, ведь нет ничего унизительного в том, чтобы пылесосить или чистить сортир, — это просто надо делать, вот и все. Но женщины вечно воображают, что родились для некой высокой миссии. Большинство мужчин, впрочем, тоже, правда, они не так на этом зацикливаются, поскольку их мозги заняты бюджетом, карьерой, стукачеством и налоговыми декларациями, так что досужим вымыслам приходится потесниться.

— По-моему, вы немного отстали от жизни. Женщины в наше время работают наравне с мужчинами и обременены теми же заботами.

— Как вы наивны! Они же просто делают вид. Загляните в их рабочие столы — ящики набиты лаком для ногтей и женскими журналами. Нынешние женщины еще хуже домохозяек былых времен — те хоть какую-то пользу приносили. Теперь же они день-деньской обсуждают с коллегами такие животрепещущие темы, как личная жизнь и лишний вес, что по сути одно и то же. Когда их вконец одолевает скука, они перепихиваются со своими начальниками и счастливы от сознания, что сумели напакостить ближним. Для женского пола это венец карьеры. Ломая чью-то жизнь, женщина считает сей подвиг высшим доказательством своей духовности. «Я навалила дерьма — значит, у меня есть душа» — вот как они рассуждают.

— Послушав вас, невольно задумаешься, нет ли у вас личной обиды на женщин.

— Еще бы! Одна из них дала мне жизнь, хотя я ее об этом не просил.

— Вы говорите как трудный подросток.

— Ошибаетесь: я давно трудный переросток.

— Очень смешно. Но ведь и мужчина был причастен к вашему появлению на свет.

— Мужчин я, знаете ли, тоже не жалую.

— Но женщин вы ненавидите сильнее. Почему?

— Все причины я вам уже назвал.

— Да. И все-таки мне не верится, что за этим нет иного мотива. От вашего женоненавистничества попахивает сведением счетов.

— Счетов? Каких? Я никогда не был женат.

— Дело не обязательно в браке. А вы, возможно, и сами не знаете, откуда в вас эта обида.

— Я понял, куда вы клоните. Нет, психоанализа я не признаю.

— Воля ваша, но вы могли бы сами об этом задуматься.

— Да о чем задуматься, боже милостивый?

— О ваших отношениях с женщинами.

— О каких отношениях? С какими женщинами?

— Только не говорите мне, что вы… Нет!

— Что — нет?

— Неужели вы…?

— Ну что, что?

— …девственник?

— Разумеется.

— Не может быть.

— Очень даже может.

— Ни с женщиной, ни с мужчиной?

— Я похож на пидора?

— Напрасно вы обижаетесь, среди гомосексуалистов тоже встречаются выдающиеся люди.

— Не смешите меня. Вы приводите аргумент вроде «честными бывают даже сутенеры» — как будто есть противоречие между понятиями «гомосексуалист» и «выдающийся». Нет, меня возмущает другое — почему вы отказываетесь верить в мою девственность?

— Поставьте себя на мое место!

— Как вы себе мыслите меня на вашем месте?

— Это… это не укладывается в голове! В ваших романах вы пишете о сексе как специалист… как энтомолог.

— Я магистр мастурбации.

— Достаточно ли одной мастурбации, чтобы так досконально изучить вопросы плоти?

— Зачем вы делаете вид, будто читали меня?

— Послушайте, для этого не обязательно было вас читать, всем известно, что ваше имя прочно связано с контекстом самой откровенной и изощренной сексуальности.

— Надо же! А я и не знал.

— Недавно мне даже попалась диссертация на тему «Приапизм в творчестве Таха через синтаксис его прозы».

— Забавно. Темы диссертаций вообще меня смешат и умиляют: до чего трогательны эти школяры, пыжатся, чтобы быть «как большие», и пишут чушь под замысловатыми заглавиями, за которыми кроется банальнейшее содержание, — так в ресторанах, претендующих на изысканность, заказав блюдо со звучным названием, получаешь обыкновенное яйцо под майонезом.

— Само собой разумеется, господин Тах, если вы не хотите, я об этом не упомяну.

— Отчего же? Это неинтересно?

— Напротив, более чем интересно. Но мне бы не хотелось выдавать вашу тайну.

— Это не тайна.

— Почему же вы никогда об этом не говорили?

— А кому бы я мог сказать? Не с мясником же беседовать о моей девственности.

— Естественно, но с газетчиками тоже не стоит.

— Почему? Девственность запрещена законом?

— Это все-таки ваша частная жизнь, нечто глубоко интимное…

— А все предыдущие вопросы, иезуитская ваша душа, разве не касались моей частной жизни? До сих пор вы почему-то не были так щепетильны. Нечего строить из себя целку (как нельзя более уместное выражение, заметьте), со мной эти номера не проходят.

— Вы не правы. Бестактность тоже имеет пределы. Журналист бестактен по определению — это его профессия, — но он знает, что есть вещи, которых касаться нельзя.

— Вы заговорили о себе в третьем лице?

— Я говорю от имени всех журналистов.

— Ну конечно, взыграло кастовое сознание, это свойственно трусам. А я вам отвечаю от своего имени, ни на кого не оглядываясь и не ссылаясь, кроме себя самого. И я говорю вам, что не стану загонять себя в ваши рамки и буду сам решать, что в моей частной жизни тайна, а что нет. На мою девственность мне глубоко плевать — делайте с ней что хотите.

— Господин Тах, мне кажется, что вы не вполне сознаете, чем вам грозит это откровение: вы будете чувствовать себя оплеванным, вывалянным в грязи…

— Позвольте, молодой человек, теперь я задам вам вопрос: вы дурак или мазохист?

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что если вы не дурак и не мазохист, то я вас просто не понимаю. Вам преподносят на блюдечке сенсацию, дарят ее великодушно и бескорыстно — а вы, вместо того чтобы вцепиться в нее мертвой хваткой, как подобает уважающему себя стервятнику, высасываете из пальца проблему и разводите китайские церемонии. Вы сильно рискуете, если будете продолжать в том же духе. Мое терпение не безгранично, я могу и отобрать у вас эту сенсацию — не для того, чтобы оградить мою священную и неприкосновенную частную жизнь, а просто вам назло. Имейте в виду, мои порывы великодушия проходят быстро, особенно если меня раздражают, так что не теряйтесь, берите, пока дают. Могли бы, кстати, и поблагодарить, не каждый день Нобелевский лауреат дарит вам свою девственность, правда?

— Я вам бесконечно благодарен, господин Тах.

— Вот так-то. Подхалимов вроде вас я просто обожаю.

— Но вы же сами сказали, чтобы я…

— Ну и что? Вы не обязаны делать все, что я скажу.

— Ладно. Вернемся к предыдущему вопросу. В свете последнего откровения я, кажется, понимаю причину вашего женоненавистничества.

— Да ну?

— Да. Обида на женщин проистекает из вашей девственности, не так ли?

— Я не вижу связи.

— Ну как же! Вы ненавидите женщин, потому что ни одна не захотела иметь с вами дело.

Писатель расхохотался. Его пухлые плечи заколыхались от смеха.

— Блестяще! До чего же вы забавны, мой друг.

— Должен ли я понимать, что вы опровергаете мое объяснение?

— По-моему, ваше объяснение само себя опровергает. Путать причину и следствие — это конек журналистов, но вы, право, всех перещеголяли. Так все поставили с ног на голову — с ума сойти! Вы говорите, что я ненавижу женщин, потому что ни одна не захотела иметь со мной дело, когда это я не захотел иметь дело ни с одной, по той простой причине, что я их ненавижу. Двойной перевертыш — браво, у вас талант!

— Вы хотите убедить меня, что ненавидите их априори, без причины? Этого не может быть.

— Назовите мне что-нибудь из еды, что вы не любите.

— Вообще-то ската, но…

— Чем же вас обидел бедный скат?

— Скат меня ничем не обидел, он просто невкусный.

— Ну вот, наконец-то мы друг друга поняли. Женщины меня тоже ничем не обидели, просто я их терпеть не могу.

— Все же, господин Тах, это нельзя сравнивать. Что бы вы сказали, вздумай я сравнить вас с телячьим языком?

— Я был бы польщен: это объедение.

— А если серьезно?

— Я всегда серьезен. И это весьма прискорбно для вас, молодой человек, потому что, не будь я так серьезен, может быть, и не заметил бы, что наша беседа не в меру затянулась и что вы не заслуживаете такой щедрости с моей стороны.

— Почему же я ее не заслуживаю?

— Вы неблагодарная скотина и к тому же кривите душой.

— Я кривлю душой? Я? А вы сами?

— Наглец! Я всегда знал, что моя честность меня погубит. Мало того, что ее не замечают, так еще и выворачивают наизнанку — конечно, вы же в этом деле корифей, — и приписывают мне криводушие. К чему были все мои жертвы? Порой я думаю, если бы можно было начать жизнь сызнова, я поставил бы на карту криводушия, чтобы пожить наконец в комфорте и почете. Но вот смотрю я на вас и думаю: до чего же противно, и радуюсь, что не стал таким, как вы, хоть этим и обрек себя на одиночество. Лучше быть одному, чем купаться с вами в грязи. Жизнь у меня поганая, но я не променял бы ее на вашу. А теперь ступайте: я закончил тираду, проявите же чувство мизансцены, сумейте уйти вовремя.

В кафе напротив после рассказа журналиста споры вспыхнули с новой силой.

— Позволяет ли нам профессиональная этика продолжать интервью в сложившейся ситуации?

— Надо быть лицемерами, чтобы говорить об этике в нашей профессии, сказал бы Тах.

— Сказал бы, как пить дать, но он все-таки не папа римский. Он поливает нас грязью, а мы утирайся?

— Беда в том, что он где-то прав.

— Ну вот, готово дело, и вы купились на его фокусы. Нет, мне очень жаль, но я потерял к нему уважение. Для него нет ничего святого.

— Правильно он говорил: неблагодарная ты скотина. Он дал тебе в руки такую конфетку, а ты вместо «спасибо» его, видите ли, презираешь.

— Нет, ты что, не слышал, каких гадостей он мне наговорил?

— Слышал, а как же. В принципе можно понять, почему ты бесишься.

— Скорей бы подошла твоя очередь. Вот тогда посмеемся.

— Это точно, скорей бы подошла моя очередь.

— А как он отзывается о женщинах, вы слышали?

— Вообще-то доля правды в его словах есть.

— Как вам не стыдно? Слава богу, среди нас нет ни одной женщины. Кстати, кто идет завтра?

— Темная лошадка. Даже не зашел сюда познакомиться.

— А на кого он работает?

— Никто не знает.

— Не забудь, что Гравелен просит у всех копии записей. Надо его уважить.

— Святой человек. Сколько лет он работает у Таха? Наверно, и ему иной раз круто приходится.

— Да, но работать у гения — это, должно быть, нечто.

— Как же, на гения все спишется!

— А зачем, собственно, Гравелену слушать записи?

— Хочет лучше узнать своего мучителя. Я его понимаю.

— Интересно, как ему удается выносить пузана?

— Не смей так называть Таха! Ты забыл, кто он такой?

— Для меня Таха больше не существует. Отныне он пузан, и только. Встречаться с писателями — последнее дело.

* * *

— Кто вы? Какого черта вы здесь делаете?

— Сегодня восемнадцатое января, господин Тах, мне было назначено на этот день.

— Разве ваши коллеги не сказали вам, что…

— Я не встречалась с этими людьми, я не имею с ними ничего общего.

— Это говорит в вашу пользу. Но вас должны были предупредить.

— Ваш секретарь, господин Гравелен, дал мне вчера прослушать записи. Так что я в курсе.

— Вы знаете мое мнение о вас и все же пришли?

— Да.

— Что ж, браво. Это смелый шаг. А теперь уходите.

— Нет.

— Ваш подвиг совершен. Чего вы еще хотите? Чтобы я выдал вам письменное свидетельство?

— Нет, господин Тах, я хочу с вами поговорить.

— Послушайте, это очень смешно, но моему терпению есть предел. Пошутили и хватит, убирайтесь вон.

— Ни за что. Я получила разрешение на встречу с вами от господина Гравелена и имею те же права, что и другие журналисты. Я никуда не уйду.

— Гравелен — предатель. Я же велел ему посылать подальше женские журналы.

— Я работаю не в женском журнале.

— Как? В мужские издания теперь принимают бабьё?

— Это давно не новость, господин Тах.

— Черт побери! Что же дальше будет — сегодня бабы, а завтра? Того и гляди, начнут принимать на работу негров, арабов, иракцев!

— И это я слышу от лауреата Нобелевской премии?

— По литературе, а не Нобелевской премии мира, слава богу.

— Действительно, слава богу.

— Мадам изволит острить?

— Мадемуазель.

— Мадемуазель? Ничего удивительного, с виду-то вы неказисты. И вдобавок назойливы! Понятно, что на вас никто не женился.

— Вы отстали от жизни на три войны, господин Тах. В наше время для женщины вполне естественно желание сохранить свободу.

— Скажите, пожалуйста! Признайтесь лучше, что не нашлось желающих на вас запрыгнуть.

— А вот это мое личное дело.

— Ах да, неприкосновенная частная жизнь, не так ли?

— Именно. Если вам нравится посвящать всех и каждого в интимные подробности — ваше право. Хоть на всех углах кричите, что вы девственник, это не значит, что другие обязаны делать то же самое.

— Кто вы такая, чтобы судить меня, соплячка, нахалка, страхолюдина недотраханная?

— Господин Тах, я даю вам две минуты, чтобы извиниться за то, что вы сказали. Засекаю по часам: если через сто двадцать секунд вы не принесете мне свои извинения, я ухожу, а вы подыхайте со скуки в вашей вонючей берлоге.

На какое-то мгновение толстяк, казалось, едва не задохнулся.

— Хамка! Можете не смотреть на часы: просидите тут хоть два года, я и не подумаю извиняться. Это вы должны извиниться передо мной. И потом, с чего вы взяли, будто мне дорого ваше общество? Я уже просил вас убраться, даже дважды. Так что не ждите, пока пройдут две минуты, только время потеряете. Дверь там! Дверь там, вы что, оглохли?

Гостья его как будто не слышала. Она с невозмутимым видом смотрела на часы. Две минуты могут показаться бесконечными, если их отсчитывать в гробовом молчании. Гнев старика успел смениться изумлением.

— Что ж, две минуты истекли. Прощайте, господин Тах, рада была с вами познакомиться.

Она встала и направилась к двери.

— Не уходите. Останьтесь, я вам приказываю!

— Вы что-то хотите мне сказать?

— Сядьте.

— Поздно извиняться, господин Тах. Время истекло.

— Постойте же, мать вашу!

— Прощайте.

Она открыла дверь.

— Я извиняюсь, слышите? Извиняюсь!

— Я же сказала: поздно.

— Черт, я извиняюсь в первый раз в жизни!

— Наверно, поэтому ваши извинения никуда не годятся.

— Чем вас не устраивают мои извинения?

— Всем. Во-первых, они принесены слишком поздно: запомните, что запоздалые извинения наполовину теряют смысл. Во-вторых, если бы вы владели как следует родным языком, то знали бы, что никто не говорит: «Я извиняюсь», а говорят: «Приношу свои извинения», или, лучше: «Извините, пожалуйста», или, еще лучше: «Прошу вас меня извинить», ну а лучше всего сказать: «Покорнейше прошу вас принять мои извинения».

— Что за фарисейская тарабарщина!

— Фарисейская или нет, а я немедленно ухожу, если вы не извинитесь как следует.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения.

— Мадемуазель.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения, мадемуазель. Теперь вы довольны?

— Ничуточки. Вы сами слышали свой голос? Таким тоном вы могли бы спросить, какое на мне белье.

— А какое на вас белье?

— Прощайте, господин Тах.

Она снова взялась за ручку двери.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения! — поспешно выкрикнул толстяк заискивающим тоном.

— Уже лучше. В следующий раз не тяните так долго. В наказание за вашу медлительность отвечайте как на духу: почему вы хотите, чтобы я осталась?

— Как? Еще не все?

— Нет. Полагаю, я заслуживаю извинений по полной программе. Принеся их формально, вы не были достаточно убедительны. Оправдайтесь передо мной, чтобы мне захотелось простить вас — я ведь пока вас не простила, не думайте, что это так просто.

— Вы переходите все границы!

— И это говорите мне вы?

— Идите к черту!

— Иду.

Она в очередной раз потянула на себя дверь.

— Я хочу, чтобы вы остались, потому что мне скучно, скучно, смертельно скучно! Вот уже двадцать пятый год я подыхаю со скуки!

— Ну вот, наконец-то.

— Радуйтесь, сможете теперь написать в вашей газетенке, что Претекстат Тах — жалкий старикашка, подыхающий со скуки без малого четверть века. Сдадите меня с потрохами гнуснейшему сочувствию толпы.

— Дорогой господин Тах, вы не сообщили мне ничего нового. Я знала, что вам скучно.

— Это блеф. Откуда вы могли узнать?

— Достаточно было сопоставить факты. Я слушала записи всех бесед вместе с господином Гравеленом. Вы говорили, что встречи с газетчиками устроил ваш секретарь, не спросив у вас. А господин Гравелен утверждает обратное: он рассказал мне, как вас воодушевила перспектива дать интервью.

— Предатель!

— Стыдиться тут нечего, господин Тах. Когда я это узнала, вы стали мне симпатичны.

— В гробу я видал вашу симпатию.

— Однако вы не хотите, чтобы я ушла. Какого же развлечения вы от меня ждете?

— Мне безумно хочется опустить вас. Это лучший способ развеять скуку.

— Я просто счастлива. И вы думаете, что я захочу остаться?

— Один из величайших писателей нашего столетия оказывает вам незаслуженную честь, признаваясь, что нуждается в вас, — этим не бросаются!

— Мне зарыдать от счастья и омыть слезами ваши ноги?

— Это было бы неплохо. Я люблю, когда передо мной пресмыкаются.

— В таком случае не удерживайте меня: это не мое амплуа.

— Останьтесь: вы с норовом, мне это нравится. Раз вы не желаете меня простить, хотите, заключим пари? Поспорим, что к концу интервью я опушу вас, как всех ваших предшественников? Вы любите пари?

— Без ставки — не люблю. Спорить нужно на что-то.

— Так вы еще и корыстны? Чего же вы хотите — денег?

— Нет.

— О, мадемуазель выше этого?

— Отнюдь. Но если бы я хотела денег, то обратилась бы к кому-нибудь, у кого их больше. От вас мне нужно другое.

— Не моя непорочность, надеюсь?

— Далась вам ваша непорочность. Нет уж, это как надо оголодать, чтобы захотеть такой тухлятины!

— Спасибо. Так что же вам нужно?

— Вы, кажется, хотели, чтобы я пресмыкалась? Я предлагаю уравнять ставки: если ваша возьмет, придется мне ползать перед вами на брюхе, но если верх одержу я — тогда ползать вам. Я тоже люблю, когда передо мной пресмыкаются.

— И вы думаете, что вам по плечу тягаться со мной? Вы даже трогательны в своей самонадеянности.

— По-моему, первый раунд я уже выиграла.

— Дитя мое, какой же это первый раунд? Это так, легкая разминка.

— В ходе которой я, однако, положила вас на лопатки.

— Возможно. Но в этом поединке за вами было силовое преимущество, которого у вас больше нет.

— Да ну?

— Да, вашим аргументом была дверь. Теперь вы уже не сможете уйти, в вас взыграл азарт. Я видел, как загорелись ваши глазки при мысли, что я буду ползать перед вами на брюхе. Уж очень заманчивая для вас перспектива. Вы не уйдете до тех пор, пока один из нас не выиграет пари.

— Возможно, вы пожалеете, что его заключили.

— Возможно. Но пока я собираюсь развлечься на славу. Обожаю опускать людей, вытаптывать криводушие, которое всех вас разъело как язва. А моя любимая забава — ставить на место самонадеянных бабенок, особенно сопливых, вроде вас.

— У меня тоже есть любимая забава: сбивать спесь с надутых самовлюбленных индюков.

— Вы говорите как типичный представитель своего времени. Все тот же набор слоганов!

— Не обольщайтесь, господин Тах, вы ведь тоже, с вашим оголтелым мракобесием, с вашим классическим расизмом, — типичный представитель нашего времени. Вы гордились, не правда ли, мня себя живым анахронизмом? Да ничего подобного. С исторической точки зрения вы даже не оригинальны. У каждого поколения есть свой жупел, свое священное чудовище, чья слава зиждется исключительно на трепете, внушаемом им простодушным. Надо ли говорить, сколь непрочна эта слава и как скоро о вас забудут? Вы утверждали, что никто вас не читает, — и вы правы. Сейчас вы бранью и сквернословием напомнили миру о своем существовании, но стоит вам закрыть рот, как о вас никто не вспомнит, потому что читать ваших книг все равно не будут. И слава богу.

— Какой восхитительный образчик красноречия, мадемуазель! Где только, черт возьми, вас учили? Что за смесь щенячьей агрессивности с цицероновскими филиппиками, слегка разбавленная (если можно так выразиться) гегельянством и социопоклонством, — шедевр, да и только!

— Дорогой господин Тах, я вынуждена вам напомнить, что, даже заключив с вами пари, остаюсь журналисткой. Все, что вы говорите, записывается на пленку.

— Замечательно. Мы с вами обогащаем западную мысль перлами ее диалектики.

— Слово «диалектика» идет в ход, когда нет никакого другого в запасе, не так ли?

— Верно подмечено. Это такой джокер гостиных.

— Напрашивается вывод, что вам больше нечего мне сказать?

— Да мне вообще нечего вам сказать, мадемуазель. Когда человек подыхает со скуки, как подыхаю я вот уже двадцать пятый год, ему нечего сказать людям. Если он ищет их общества, так это в надежде, что его развлекут, — не умом, так хотя бы глупостью. Давайте, я жду, сделайте что-нибудь, развлеките меня.

— Не знаю, удастся ли мне вас развлечь, но смутить вас я сумею точно.

— Смутить меня! Ай-ай-ай, детка, мое уважение к вам упало ниже нулевой отметки. Смутить меня! Вы могли бы, конечно, выразиться и хуже, сказать просто «смутить» — и точка. Из какой бишь эпохи употребление этого глагола как непереходного? Из мая шестьдесят восьмого? Меня бы это не удивило, от него так и шибает доморощенным коктейлем Молотова, доморощенной баррикадой, доморощенной революцией для сытых студентиков, доморощенной зарей нового дня для папенькиных сынков. Желание «смутить», то есть «посеять смуту», закомпостировать мозги — и никаких прямых дополнений, звучит по-книжному, да и куда как удобней, потому что, в сущности, позволяет не формулировать то, что сформулировать бы затруднились.

— Ну и зачем вы сотрясаете воздух? Я-то ведь употребила прямое дополнение: «смутить вас», сказала я.

— Да уж. Немногим лучше. Вам, детка, самое место в учреждении социальной помощи. Самое смешное — что эти желающие смутить еще и гордятся собой: они говорят с вами так самодовольно, прямо тебе мессии в процессе развития. Миссия у них еще та, доложу я вам! Ну что ж, валяйте, компостируйте мне мозги, смущайте меня, посмеемся.

— Поразительно, но я вас уже развлекла.

— Я — благодарная публика. Продолжайте.

— Ладно. Если я не ослышалась, вам нечего мне сказать. Я не могу ответить тем же.

— Постойте, я сам угадаю. Что имеет мне сказать заурядная бабенка вроде вас? Что я в своем творчестве не восславил женщину? Что без женщины мужчине не раскрыть свои таланты?

— Мимо.

— Тогда вы, наверно, хотите узнать, кто ведет у меня хозяйство?

— Почему бы нет? Может, на эту тему вы скажете наконец что-то интересное.

— Вот-вот, шпильки — оружие слабаков. Что ж, да будет вам известно, одна особа, уроженка Португалии, еженедельно по четвергам делает в квартире уборку и забирает грязное белье. Вот вам женщина, у которой, по крайней мере, достойная работа.

— В вашем мировоззрении место женщины дома с веником и тряпкой?

— В моем мировоззрении женщина вообще не существует.

— Час от часу не легче. Верно, Нобелевский комитет в полном составе перегрелся на солнце в тот день, когда присудил вам премию.

— Вот тут мы с вами согласны. Эта премия — величайшее в мире недоразумение. Удостоить меня этой награды в области литературы — все равно что присудить Нобелевскую премию мира Саддаму Хуссейну.

— Вы себе льстите. До лавров Саддама вам далеко.

— Естественно, меня ведь не читают. Если б читали, я принес бы куда больше вреда, а стало быть, затмил бы его.

— Да, но что поделаешь, не читают вас. Как вы объясните этот всеобщий бойкот ваших книг?

— Инстинкт самосохранения. Иммунный рефлекс.

— Вы умеете находить лестные для вас объяснения. А вам не приходило в голову, что вас не читают просто-напросто потому, что это скучно?

— Скучно? Какой прелестный эвфемизм! Скажите уж сразу, что мои книги дерьмо!

— Не вижу необходимости употреблять ненормативную лексику. И не уклоняйтесь, пожалуйста, от вопроса, господин Тах.

— Скучен ли я? Извольте, я дам вам самый что ни на есть чистосердечный ответ: понятия не имею. Из всех жителей нашей планеты я здесь наименее объективный судья. Кант наверняка считал «Критику чистого разума» увлекательнейшей книгой, и в этом нет его вины: он ведь корпел над ней всю жизнь. Поэтому я вынужден переадресовать вам, мадемуазель, ваш вопрос ребром: скажите, я скучен? Как бы вы ни были глупы, ваш ответ представляет больше интереса, чем мой, — даже если вы меня не читали, в чем я не сомневаюсь.

— Вот и ошибаетесь. Перед вами один из редких человеческих экземпляров, одолевший ваше полное собрание сочинений, все двадцать два тома, не пропустив ни строчки.

У толстяка отвисла челюсть на целых сорок секунд.

— Браво. Мне нравятся люди, умеющие так беззастенчиво лгать.

— Сожалею, но это правда. Я читала все ваши книги.

— Под дулом пистолета?

— По доброй воле — нет, вернее сказать, по собственному желанию.

— Не может быть. Если бы вы читали все мои книги, то были бы не такой.

— Какая же я, по-вашему?

— По-моему — заурядная пустая бабенка.

— Вы беретесь утверждать, будто видите насквозь, что происходит в голове у заурядной пустой бабенки?

— Как, в ней что-то происходит, в вашей голове? Tota mulier in utero.[5]

— Увы, я вас не животом читала. Так что не обессудьте, придется вам переварить мое мнение.

— Валяйте, посмотрим, что вы гордо именуете «мнением».

— Для начала отвечу на ваш первый вопрос: мне ни секунды не было скучно за чтением ваших двадцати двух романов.

— Странное дело. Я-то думал, что это смертная скука — читать, не понимая.

— А писать, не понимая, — скучно?

— Вы намекаете, что я не понимаю моих собственных книг?

— Я бы сказала скорее, что вы любитель пудрить мозги. В этом отчасти состоит прелесть ваших книг. Читая вас, я чувствовала себя как на качелях: то пассажи, исполненные глубокого смысла, то вдруг абсолютный блеф — абсолютный потому, что в заблуждение вводится не только читатель, но и автор. Я представляю, как вы потирали руки, выдавая эти отступления, блистательно пустые и напыщенно бредовые, эту видимость глубокомыслия и значимости. Для вас, подлинного виртуоза, так морочить читателя, должно быть, — сущее удовольствие.

— Что вы несете?

— И для меня это было сущее удовольствие. Обнаружить такое в творчестве писателя, на словах объявляющего войну криводушию, — прелестно! Это, пожалуй, раздражало бы, будь ваше криводушие равномерно распределено по страницам. Но для таких скачков от чистосердечия к криводушию надо быть гением обмана!

— И вы полагаете, что способны отличить одно от другого, самонадеянная девчонка?

— Легко! Всякий раз, когда я хохотала над очередным пассажем, мне было ясно: вот он, блеф. Должна признать, ловко придумано: побивать подобное подобным, криводушие криводушием, этаким интеллектуальным терроризмом, перещеголять противника в лицедействе — блестящая тактика. Даже, пожалуй, чересчур: уж слишком тонко для такого примитивного врага. Надо ли вам объяснять, что макиавеллизм зачастую бьет мимо цели, а простая дубинка надежнее хитроумного механизма.

— Я обманщик, говорите, — но куда мне до вас с вашим утверждением, будто вы прочли все мои книги.

— Да, прочла, все, что было издано. Проэкзаменуйте меня, если не верите.

— Вот-вот, вроде викторины для тентенопоклонников:[6]«Назовите номер красного „вольво“ в „Деле Подсолнечника“», да? Смешно. Нет уж, я не собираюсь унижать свое творчество подобными приемчиками.

— Как же мне тогда вас убедить?

— Никак. Все равно не убедите.

— В таком случае мне нечего терять.

— А вам с самого начала нечего терять со мной. Вы — женщина, и этим все сказано.

— Кстати, я составила небольшой обзор женских образов в вашем творчестве.

— Я так и знал. Чего еще от вас ждать.

— Вы сказали, что в вашем мировоззрении женщина не существует. Я могу только подивиться, что человек с подобными взглядами создал так много женщин на бумаге. Я не стану подробно рассматривать всех, но в ваших книгах я насчитала порядка сорока шести женских образов.

— Не понимаю, что это доказывает.

— Это доказывает, что женщина в вашем мировоззрении существует: вот вам первое противоречие. И вы увидите — не последнее.

— О! Мадемуазель ловит меня на противоречиях! Да будет вам известно, госпожа учительница, что Претекстат Тах возвел противоречие в ранг высокого искусства. Невозможно вообразить ничего более изящного, более утонченного, более острого и выбивающего из равновесия, чем моя система самопротиворечия. И надо же — является какая-то мымра, которой только очков не хватает, и сообщает мне с победоносным видом, что наковыряла пару-тройку досадных противоречий в моем творчестве. Не замечательно ли иметь такого дотошного читателя?

— Я не говорила, что это противоречие досадное.

— Не говорили, но я же вижу, что вы так думаете.

— Мне лучше знать, что я думаю.

— Это еще вопрос.

— В данном случае я нашла это противоречие небезынтересным.

— Силы небесные.

— Итак, я сказала, сорок шесть женских образов.

— Чтобы ваша цифирь представляла хоть какой-то интерес, надо было подсчитать и мужские, детка.

— Я это сделала.

— Какая сообразительность.

— Сто шестьдесят три мужских образа.

— Ах вы бедняжка, мне вас так жаль, иначе я не преминул бы посмеяться над столь вопиющей диспропорцией.

— Жалость — чувство предосудительное.

— О! Она и Цвейга читала! Какая образованная девушка! Видите ли, дражайшая, мужланам вроде меня ближе Монтерлан, которого вы вряд ли осилили. Мне жаль женщин, поэтому я их ненавижу, — и наоборот.

— Коль скоро вы питаете такие здоровые чувства к нашему полу, объясните мне, зачем вам понадобилось создавать эти сорок шесть женских образов.

— Ни за что — это объясните мне вы. Такой забавы я упустить не могу.

— Не мне вам объяснять ваше творчество. Но поделиться кое-какими наблюдениями могу.

— Сделайте одолжение, поделитесь.

— Вот вам все скопом. У вас есть книги без женщин: «Апология диспепсии», разумеется…

— Почему «разумеется»?

— Потому что это роман вообще без героев, а то вы не знаете.

— Так вы и правда читали мои книги, хотя вряд ли все.

— Женщин нет также в романах «Растворитель», «Перлы для побоища», «Будда в стакане воды», «Преступление против уродства», «Все идут ко дну», «Смерть и ни слова больше» и даже — это самое удивительное — «Покер, женщина и другие».

— Восхититесь, как это тонко с моей стороны.

— Итого восемь романов без женщин. Двадцать два минус восемь — четырнадцать. Остается четырнадцать романов, в которых выведены сорок шесть женских образов.

— Хорошее дело наука.

— Распределены они в этих четырнадцати книгах, разумеется, неравномерно.

— Почему опять «разумеется»? Я слышать не могу, как вы бросаетесь этими «разумеется» применительно к моим книгам. Вы хотите сказать, что мое творчество так предсказуемо и просто устроено?

— Именно потому, что ваше творчество непредсказуемо, я и употребляю слово «разумеется».

— Только не надо софизмов, пожалуйста.

— Абсолютный рекорд по женским образам удерживает «Поруганная честь между мировыми войнами» — в этом романе действуют двадцать три женщины.

— Это легко объяснимо.

— Сорок шесть минус двадцать три — двадцать три. Остается тринадцать романов и двадцать три женщины.

— Статистика — великая вещь.

— Четыре ваших романа моногинны — позволю себе столь несуразный неологизм.

— А почему, собственно, вы себе позволяете?

— Это «Молитва со взломом», «Сауна и другие радости плоти», «Проза эпиляции» и «Приказать недолго жить».

— Что же мы имеем в остатке?

— Девять романов и девятнадцать женщин.

— Как насчет распределения?

— «Гадкие люди» — три женщины. Все остальные романы, с позволения сказать, дигинны: «Безболезненная асфиксия», «Интимный беспорядок», «Urbi et Orbi», «Рабыни оазиса», «Мембраны», «Три будуара», «Сопутствующая благодать» — одного не хватает.

— Нет, вы назвали все.

— Вы так думаете?

— Да, урок вы выучили на «отлично».

— Я уверена, что пропустила один. Давайте повторим весь список с самого начала.

— Ох, нет, только не это!

— Придется, иначе вся моя статистика пойдет насмарку.

— Вам ничего за это не будет, обещаю.

— Что ж, ладно, повторю. У вас найдется листок бумаги и карандаш?

— Я же сказал вам: не надо! Вы меня достали этим перечислением!

— Так избавьте меня от этой необходимости — скажите недостающее название.

— Да мне-то откуда знать? Я забыл половину из тех, что вы перечислили.

— Вы не помните своих книг?

— Естественно. Когда вам будет восемьдесят три года, вы меня поймете.

— Все же у вас есть романы, которые вы не могли забыть.

— Наверно, есть, но какие именно?

— Это не мне вам указывать.

— Как жаль. Ваши оценки так меня забавляют.

— Я счастлива. А теперь помолчите, пожалуйста, не сбивайте меня. Итак, «Апология диспепсии» — это раз, «Растворитель»…

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— …это два, «Перлы для побоища» — три.

— Вы не дадите мне беруши?

— Вы не скажете мне недостающее название?

— Нет.

— На нет и суда нет. «Будда в стакане воды» — четыре. «Преступление против уродства» — пять.

— Сто шестьдесят пять. Двадцать восемь. Три тысячи девятьсот двадцать пять. Четыреста двадцать четыре.

— Вам меня не сбить. «Все идут ко дну» — шесть. «Смерть и ни слова больше» — семь.

— Хотите карамельку?

— Нет. «Покер, женщина и другие» — восемь. «Поруганная честь между мировыми войнами» — девять.

— Хотите стаканчик «Александра»?

— Замолчите. «Молитва со взломом» — десять.

— Блюдете фигуру, да? Я так и знал. Вам не кажется, что вы и без того тощая?

— «Сауна и другие радости плоти» — одиннадцать.

— Я ожидал подобного ответа.

— «Проза эпиляции» — двенадцать.

— Надо же, с ума сойти, вы перечисляете точно в том же порядке, что и в первый раз.

— Вот видите, у вас прекрасная память. «Приказать недолго жить» — тринадцать.

— Не надо преувеличивать. Но почему в таком порядке, а не в хронологическом?

— Вы даже в хронологическом порядке помните? «Гадкие люди» — четырнадцать. «Безболезненная асфиксия» — пятнадцать.

— Сделайте милость, прекратите.

— При одном условии: скажите сами недостающее название. С такой отличной памятью вы не могли его забыть.

— И все-таки забыл. У склероза свои причуды.

— «Интимный беспорядок» — шестнадцать.

— Долго это будет продолжаться?

— Сколько потребуется, чтобы освежить вашу память.

— Мою? Я не ослышался, вы сказали «мою» память?

— Именно так.

— Как прикажете это понимать — вы сами помните этот злополучный роман?

— Как я могла его забыть?

— Но почему же вы не скажете название сами?

— Хочу услышать его от вас.

— Повторяю вам: я не помню.

— Я вам не верю. Вы могли забыть все остальные, но этот — нет.

— И чем он так замечателен?

— Вы это знаете не хуже меня.

— Нет. Я гений, не знающий себе цены.

— Не смешите меня.

— Послушайте, будь этот роман и вправду знаменит, я бы о нем слышал. Однако что-то никто его не упоминал. Когда заходит речь о моем творчестве, всегда приводят одни и те же четыре названия.

— Вы сами прекрасно знаете, что это ничего не значит.

— А, понятно. Мадемуазель — снобка. Так и вижу вас в гостиной: «Ах-ах, вы читали Пруста? Нет, что вы, „В поисках…“, это пошло. Я имею в виду его статью, напечатанную в „Фигаро“ в тысяча девятьсот четвертом году…»

— Ладно, допустим, я снобка. Недостающее название, прошу вас.

— Зря просите.

— Вы подтверждаете мои предположения.

— Ваши предположения? Скажите на милость!

— Раз вы не хотите мне помочь, придется начать сначала — я не помню, на чем остановилась.

— Зачем вы долдоните этот перечень, если прекрасно знаете недостающее название?

— Увы, боюсь, я опять его забыла. «Апология диспепсии» — это раз.

— Еще одно слово, и я вас задушу, не смотрите, что я немощный старик.

— Задушите? Выбор глагола, мне кажется, говорит сам за себя.

— А вы бы предпочли, чтобы я вас пристукнул?

— На этот раз, дорогой господин Тах, вам не удастся уклониться от темы. Поговорим об удушении.

— Что, я написал книгу с таким названием?

— Не совсем.

— Послушайте, вы становитесь невыносимой с вашими загадками. Скажите мне название — и покончим с этим.

— А мне не к спеху. Давно я так не веселилась.

— Не могу сказать того же о себе.

— Тем приятнее. Но не будем отвлекаться. Поговорим об удушении, дорогой господин Тах.

— Мне нечего сказать на эту тему.

— Вот как? Почему же вы грозили этим мне?

— Мало ли что у меня вырвалось в сердцах, с тем же успехом я мог бы сказать, например: «Идите в баню!»

— Да. И тем не менее, будто бы случайно, вы пригрозили задушить меня. Странно.

— Куда вы клоните? Уж нет ли у вас пунктика насчет оговорок по Фрейду? Этого только не хватало!

— Я никогда не верила в оговорки по Фрейду. Но теперь начинаю верить.

— Я никогда не верил в действенность пытки словом. Но теперь начинаю верить.

— Вы мне льстите. Но давайте начистоту. Мне спешить некуда, и пока вы не извлечете из памяти недостающее название, пока не расскажете все об удушении, я вас в покое не оставлю.

— Как вам не стыдно преследовать бедного старика, немощного, больного и неподъемного?

— Я не знаю, что такое стыд.

— Вот как, ваши учителя забыли вдолбить вам и эту добродетель?

— Господин Тах, вы ведь тоже не знаете, что такое стыд.

— Естественно. Мне стыдиться нечего.

— Не вы ли говорили, что ваши книги пагубны?

— Вот именно: мне было бы стыдно, не сумей я напакостить человечеству.

— В данном случае все человечество меня не интересует.

— Вы правы, человечество вообще неинтересно.

— Интересны отдельные личности, не так ли?

— Только их очень мало.

— Вы знали какую-нибудь личность? Расскажите.

— Ну, хотите, расскажу о Селине?

— Нет, только не о Селине.

— Как? Он недостаточно для мадемуазель интересен?

— Расскажите мне о личности, которую вы знали во плоти, с которой жили бок о бок, общались и все такое.

— О медсестре?

— Нет, не о медсестре. Ну полно, вы же знаете, к чему я веду. Вы прекрасно это знаете.

— Понятия не имею, мадемуазель зануда.

— Сейчас я расскажу вам одну историю, которая, быть может, пробудит воспоминания в вашем склеротическом мозгу.

— Ладно. Коль скоро мне некоторое время, слава богу, не придется говорить, надеюсь, вы разрешите мне пожевать карамельки? Вы так меня замучили, что мне это просто необходимо.

— Извольте, разрешаю.

Писатель сунул в рот большую квадратную конфету.

— Моя история начинается с одного удивительного открытия. Журналисты, как известно, не обременены излишней щепетильностью. Так вот, я покопалась в вашем прошлом, не спросив на это вашего разрешения, — потому что вы бы мне его не дали. Я вижу, как вы улыбаетесь, и могу прочесть ваши мысли: вы думаете, что нигде не могли оставить следов, что вы — последний отпрыск вашей семьи, родных у вас не осталось, а друзей нет и не было, — в общем, ничего о вашем прошлом я узнать не могла. Ошибаетесь, дражайший господин Тах. Всегда надо остерегаться незримых свидетелей. Надо остерегаться мест, где вы когда-то жили, — они о многом могут рассказать. Вижу, вы опять смеетесь. Да, замок, где прошло ваше детство, сгорел шестьдесят пять лет назад. Весьма загадочный, кстати, пожар, его причина так и не была установлена.

— Как вы узнали про замок? — спросил толстяк приглушенным, вязким от конфеты голосом.

— Запросто. Подняла архивы, для нас, журналистов, это не проблема. Видите ли, господин Тах, я ведь не дожидалась десятого января. Вы меня интересуете уже не первый год.

— Да вы на ходу подметки рвете! Верно, подумали: «Старикашка долго не протянет, надо быть во всеоружии, когда он даст дуба», так, что ли?

— Перестаньте разговаривать с конфетой во рту, противно. Итак, я продолжаю. Искала я наобум, поэтому поиски были долгими, но не трудными. Мне удалось отыскать следы последних известных Тахов: в 1909 году зарегистрирована смерть Казимира Таха и его жены Селестины Тах, утонувших во время прилива на острове Сен-Мишель, куда молодые супруги приехали отдыхать. Они были женаты два года и имели годовалого ребенка — догадайтесь, о ком идет речь. Далее, отец и мать Казимира Таха не пережили трагической гибели единственного сына. Остался только один Тах — маленький Претекстат. Выяснить, что с вами сталось, было непросто. Мне пришла в голову блестящая мысль отыскать девичью фамилию вашей матери, и я узнала, что, в отличие от вашего отца, который не мог похвастать знатным происхождением, Селестина была урожденной маркизой де Планез де Сен-Сюльпис — это ветвь древнего рода, ныне угасшая, не путать с графами и графинями де Планез, которые…

— Вы намерены познакомить меня с историей семьи, не имеющей ко мне отношения?

— Вы правы, я отвлеклась. Вернемся к славному роду Планез де Сен-Сюльпис, убойно древнему и знатному, хоть и сильно поредевшему к началу двадцатого века. Узнав о гибели дочери, маркиз и маркиза решили воспитать осиротевшего внука — вот таким образом в годовалом возрасте вы были водворены в замок Сен-Сюльпис. Там вас нежили и холили дед с бабкой, кормилица, а также дядя и тетя, Сиприен и Козима де Планез, брат и невестка вашей покойной матери.

— Все эти генеалогические подробности интересны до потери пульса.

— Не правда ли? Дальше еще интереснее.

— Как? Это не все?

— Конечно, нет. Вам нет еще двух лет, а я собираюсь проследить вашу жизнь до восемнадцати.

— О боже!

— Рассказали бы все сами, и вам не пришлось бы выслушивать меня.

— А если я не хочу об этом говорить?

— Значит, вам есть что скрывать.

— Не обязательно.

— Этот вопрос поднимать еще рано. Пока вы — ребенок, любимец и баловень всей семьи, невзирая на мезальянс вашей покойной матери. Я видела эскизы сгоревшего замка — какая красота! У вас было сказочное детство!

— Ваша газетенка называется, часом, не «Прелестные картинки»?

— Вам было два года, когда ваши дядя и тетя произвели на свет свое единственное дитя — девочку, Леопольдину де Планез де Сен-Сюльпис.

— Завидки берут от такого имени, а? Кому-кому, а вам такого не носить.

— Да уж, зато я жива.

— Толку-то, тоже мне жизнь!

— Мне продолжать или вы сами расскажете? Ваша память, похоже, восстанавливается.

— Продолжайте, прошу вас, мне безумно интересно.

— Тем лучше, потому что до конца еще далеко. Для вас это было большое событие, ибо единственное, чего вам до тех пор не хватало, — это общества ровесников. Вам не довелось узнать, как уныла жизнь детей, не имеющих ни братьев, ни сестер, ни друзей; в школу вы, конечно, не ходили, стало быть, не могли подружиться с одноклассниками, но у вас появилось кое-что получше: подружка, прелестная маленькая кузина. Вы стали неразлучны. Желаете, чтобы я уточнила, откуда почерпнуты эти подробности?

— Из вашей фантазии, я полагаю.

— Отчасти. Но фантазии необходима пища, господин Тах, а эту пищу дали мне вы.

— Прекратите то и дело отвлекаться и рассказывайте о моем детстве, я сейчас разрыдаюсь.

— Вы все шутите, как бы и вправду не разрыдаться. Судьба подарила вам слишком счастливое детство. У вас было все, о чем только можно мечтать, и даже более того: замок, огромное поместье с лесами и озерами, конюшни с лошадьми; вы жили в довольстве, приемная семья вас обожала, гувернер не слишком донимал ученьем и к тому же часто болел, слуги не могли на вас надышаться, и главное — с вами была Леопольдина.

— Скажите мне правду: вы ведь не журналистка? Вы ищете материал для сиропного дамского романа, да?

— Сиропного? Это мы еще увидим. Я продолжаю свой рассказ. Разумеется, в четырнадцатом году разразилась война, но дети к войне легко приспосабливаются, особенно если это дети богачей. С заоблачных высот вашего рая сражения казались вам пустяком, не стоящим внимания, и никак не нарушали неспешного течения вашей счастливой жизни.

— Дорогая моя, вы непревзойденная рассказчица.

— До вас мне далеко.

— Продолжайте же.

— Шли годы. В детстве время тянется долго. Ну что такое год для взрослого человека? Для ребенка же год — это целый век, а для вас каждый такой век был золотым и серебряным. Адвокаты числят несчастливое детство смягчающим обстоятельством. Углубившись в ваше прошлое, я поняла, что смягчающим обстоятельством может послужить и детство чересчур счастливое.

— Зачем вы ищете для меня смягчающих обстоятельств? Они мне ни к чему.

— Посмотрим. Вы с Леопольдиной не разлучались ни на час. Вы просто жить не могли друг без друга.

— Кузен и кузина, история, старая как мир.

— Можно ли при такой степени близости говорить о кузенах и кузинах?

— Брат и сестра, если вам так больше нравится.

— В таком случае, брат и сестра, повинные в кровосмешении.

— Вас это шокирует? Такое случалось в лучших семьях. Это общеизвестно.

— Я думаю, дальнейшее лучше рассказать вам.

— И не подумаю.

— Вы действительно хотите, чтобы я продолжала?

— Вы меня очень обяжете.

— Я только того и хочу, но учтите, если я продолжу свой рассказ с того места, на котором мы остановились, он будет лишь бледным и бездарным дайджестом самого лучшего, самого своеобразного и наименее известного из ваших романов.

— Я просто обожаю бледные и бездарные дайджесты.

— Тем хуже для вас, вы сами этого захотели. Кстати, вы со мной согласны?

— В чем?

— В том, что я отнесла этот роман к произведениям с двумя женскими образами, а не с тремя.

— Я целиком и полностью с вами согласен, дорогая.

— Тогда больше я ничего не боюсь. Все прочее — литература, не так ли?

— Действительно, все прочее — моя литература. В ту пору у меня не было иной бумаги, кроме моей жизни, и иных чернил, кроме моей крови.

— Вашей — или кого-то другого.

— Она не была другим.

— Кем же она была?

— Этого я до сих пор не не знаю; но знаю наверняка, что другим она не была. Так я с нетерпением жду вашего дайджеста, дражайшая.

— Вы правы. Годы шли, и это были счастливые, очень счастливые годы. Вы с Леопольдиной никогда не знали иной жизни, и все же оба сознавали вашу непохожесть на остальных и ваше чрезвычайное везение. Заоблачные высоты вашего Эдема омрачило чувство, которое вы называете «тревогой избранных», — суть его такова: «Как долго еще может продлиться подобное совершенство?» Эта тревога — как и всякая тревога — до предела обострила ваше блаженство, одновременно сделав его хрупким, опасно хрупким, день ото дня все опаснее. А годы шли. Вам исполнилось четырнадцать лет, вашей кузине двенадцать. Вы с ней достигли пика детства — «зрелой поры детства», как назвал это Турнье. Вы росли в сказке и сами были сказочными детьми. Никто вам об этом не говорил, но вы смутно сознавали, что вас ожидает чудовищная деградация, которая затронет как ваши совершенные тела, так и не менее совершенные души. Неуравновешенные прыщавые подростки — вот каково было ваше будущее. И тогда… Я подозреваю, что именно вам пришел в голову безумный план, о котором пойдет рассказ.

— Ну вот, вы уже ищете оправдания моей соучастнице.

— Разве она нуждается в оправдании? Идея была ваша, не так ли?

— Моя, но ведь она не была преступной.

— Априори — нет, но ее результатом стало преступление в силу ее неосуществимости, которая не могла не вскрыться рано или поздно.

— В данном случае скорее поздно.

— Не будем забегать вперед. Итак, вам четырнадцать лет, Леопольдине двенадцать. Она на вас только что не молилась, и вы могли заставить ее поверить в самую несусветную чушь.

— Это была не чушь.

— Да, много хуже. Вы убедили кузину, что половая зрелость — худшее из зол, но ее можно избежать.

— Можно.

— Вы и теперь так думаете.

— Я в этом уверен.

— Значит, вы как были психом, так и остались.

— С моей точки зрения только я один всегда мыслил здраво.

— Ну конечно. В четырнадцать лет вы уже так здраво мыслили, что торжественно поклялись никогда не взрослеть. А ваше влияние на кузину было столь сильно, что вы и ее заставили дать аналогичную клятву.

— Разве это не чудесно?

— Как для кого. Ведь вы уже тогда были Претекстатом Тахом и под стать вашей страшной клятве подобрали не менее страшные кары за отступничество. Выражаясь яснее, вы поклялись — и заставили поклясться Леопольдину, — что если один из вас нарушит данное слово и повзрослеет, другой его просто-напросто убьет.

— Четырнадцать лет — и уже душа титана!

— Я полагаю, что многим мальчикам и девочкам приходило в голову никогда не расставаться с детством, и некоторые даже преуспели, но все ненадолго. А вот вам двоим, похоже, это удалось. Правда, целеустремленность вы проявили незаурядную. И именно вы, четырнадцатилетний титан, изобрели целую псевдонаучную методику, призванную сделать ваши тела не поддающимися естественному процессу полового созревания.

— Не такую уж псевдонаучную, ведь она сработала.

— Это мы еще увидим. Не пойму, как вы вообще выжили, так над собой измываясь.

— Мы были счастливы.

— Но какой ценой! Как, черт возьми, вы ухитрились измыслить такой чудовищный режим? Впрочем, вас извиняет возраст — вам было всего четырнадцать.

— Если бы можно было начать жизнь заново, я поступил бы так же.

— Сегодня вас извиняет старческий маразм.

— В таком случае, я всегда был маразматиком или ребенком, потому что мое умонастроение не изменилось за всю мою жизнь.

— Меня это не удивляет. В тысяча девятьсот двадцать втором году вы уже были законченным психом. Вы создали ex nihilo[7] систему, которую назвали «гигиеной вечного детства»: в ту пору это понятие включало все области физического и душевного здоровья — гигиена была идеологией. Но ваша система заслуживала скорее названия «антигигиена», такой она была нездоровой.

— Напротив, очень здоровой.

— Вы почему-то решили, что созревание происходит во сне, и постановили не спать — или, на худой конец, не больше двух часов в сутки. Вода казалась вам идеальной средой для сохранения детства — и вы с Леопольдиной дни и ночи напролет плавали в озерах поместья, иногда и зимой. Вы ограничили себя в еде до строжайшего минимума. На ряд продуктов вы наложили запрет, другие рекомендовали исходя из критериев, свидетельствующих о самой буйной фантазии: из рациона были исключены слишком «взрослые», на ваш взгляд, кушанья, например утка с апельсинами, суп из омара, а также любая пища черного цвета. Зато вы уверовали в пользу грибов — не ядовитых, но считающихся несъедобными, вроде дождевиков, — и объедались ими в сезон. Чтобы не спать, вы раздобыли кенийский чай, особо крепкий сорт, потому что ваша бабушка говорила при вас, что он вреден; вы заваривали его черным, как чернила, пили в огромных дозах и точно такие же количества вливали в вашу кузину.

— Которая ничего не имела против.

— Скажите лучше, что она любила вас.

— Я тоже ее любил.

— На свой манер.

— Чем мой манер вам не угодил?

— Литота.

— Может быть, вы находите, что у других это получается лучше? Я не знаю ничего гнуснее того, что они называют любовью. Знаете, что такое в их понимании любить? Поработить, обрюхатить и обезобразить несчастное создание — вот что мои так называемые собратья по полу называют любовью.

— Теперь вы ударились в феминизм? На мой взгляд, вы, как никогда, неубедительны.

— До чего же вы глупы, хоть плачь, ей-богу. То, что я сейчас сказал, на противоположном полюсе от феминизма.

— Может быть, вы попробуете раз в жизни быть ясным?

— Да я кристален! Это вы не желаете признать, что моя любовь — самая прекрасная из всех возможных.

— Мое мнение на этот счет интереса не представляет. Зато мне очень хотелось бы знать, что об этом думала Леопольдина.

— Леопольдина благодаря мне была счастливее всех.

— Счастливее кого? Всех женщин? Всех безумиц? Всех больных? Всех жертв?

— Вы совершенно не умеете смотреть в корень. Благодаря мне она была счастливее всех детей.

— Детей? В пятнадцать-то лет?

— Именно! В том возрасте, когда девочки дурнеют, покрываются прыщами, обрастают волосами, плохо пахнут, становятся грудастыми, толстозадыми, злобными и глупыми — женщинами, одним словом, — Леопольдина была — дитя, прекраснейшее и счастливейшее дитя, самое необразованное и самое мудрое, самое что ни на есть дитя, и все это только благодаря мне. Я уберег ту, кого любил, от тяжкой женской доли. Попробуйте-ка найти пример любви прекраснее, чем эта!

— А вы абсолютно уверены, что ваша кузина не хотела становиться женщиной?

— Как она могла хотеть такого? Она была для этого слишком умна.

— Я не прошу вас высказывать свои догадки. Я спрашиваю, говорила ли она вам в ясных словах: «Претекстат, лучше умереть, чем расстаться с детством», да или нет?

— Ей не нужно было говорить мне об этом. Это само собой разумелось.

— Так я и думала: она никогда не давала вам своего согласия.

— Повторяю: в этом не было нужды. Я знал, чего она хочет.

— Вы знали, чего хотите вы.

— Мы с ней хотели одного и того же.

— Естественно.

— Вы на что это намекаете, хамка сопливая? Уж не воображаете ли вы, будто знаете Леопольдину лучше, чем знал ее я?

— Чем дольше я с вами говорю, тем больше в этом убеждаюсь.

— Слышать такое все же лучше, чем быть глухим. Я скажу вам одну вещь, до которой вы с вашим бабьим умишком наверняка не додумались: никто — понимаете вы — никто не знает человека лучше, чем его убийца.

— Ну вот, слово сказано. Вы признаётесь?

— Признаюсь? Это не признание, вы ведь и так знали, что я ее убил.

— Представьте себе, у меня до последней минуты оставалось сомнение. Трудно поверить в то, что Нобелевский лауреат — убийца.

— Как? Вы не знали, что убийцы как раз имеют больше всех шансов отхватить Нобелевскую премию? Возьмите Киссинджера, Горбачева…

— Да, но вы-то Нобелевский лауреат по литературе.

— Вот именно! Нобелевские лауреаты мира часто бывают убийцами, а Нобелевские лауреаты по литературе — убийцы всегда.

— С вами невозможно говорить серьезно.

— Я серьезен, как никогда в жизни.

— Метерлинк, Тагор, Пиранделло, Мориак, Хемингуэй, Пастернак, Кавабата — все они убийцы?

— Вы этого не знали?

— Нет.

— Я мог бы просветить вас на этот счет.

— А можно поинтересоваться вашими источниками информации?

— Претекстат Тах не нуждается в источниках информации. Источники я оставляю другим.

— Понятно.

— Ничего вам не понятно. Вы сунули нос в мое прошлое, покопались в моих архивах и удивились, наткнувшись на убийство. А ведь удивительно было бы обратное. Если бы вы дали себе труд столь же дотошно исследовать архивы всех этих Нобелевских лауреатов, то, вне всякого сомнения, обнаружили бы там горы трупов. Иначе не видать бы им Нобелевской премии как своих ушей.

— Вы обвиняли вчерашнего журналиста в том, что он путает причину и следствие, а сами? Вы даже не путаете их, вы лепите их из ничего.

— Я великодушно предупреждаю вас если вы собрались помериться со мной силами на поле логики, ваши шансы равны нулю.

— При вашем понимании логики — не сомневаюсь. Но я пришла сюда не дискутировать.

— Зачем же вы пришли?

— Удостовериться, что вы — убийца. Спасибо, что развеяли мои последние сомнения: я ловко вас надула, мой блеф сработал.

Толстяк залился гадким смехом.

— Ваш блеф! Великолепно! Вы думаете, будто способны надуть меня?

— Я имею все основания так думать, потому что сделала это.

— Эх вы, самонадеянная пустышка! Да будет вам известно, блеф — это выкачивание информации. А вы ничего из меня не выкачали, потому что я сам выложил вам всю правду с первого хода. С какой стати я стал бы скрывать, что я — убийца? Правосудия мне бояться нечего, меньше чем через два месяца я умру.

— А как же ваша посмертная слава?

— Она от этого только ярче воссияет. Я уже вижу витрины книжных магазинов: «Претекстат Тах, Нобелевская премия убийце». Мои книги будут раскупать, как горячие пирожки. То-то порадуются издатели. Поверьте, это убийство — большой подарок для всех.

— Даже для Леопольдины?

— Особенно для Леопольдины.

— Вернемся в двадцать второй год.

— Почему не в двадцать пятый?

— Вы слишком торопитесь. Я не могу пропустить эти три года, они — главное в этой истории.

— Истинная правда. И поэтому рассказать о них невозможно.

— Вы, однако, рассказали.

— Нет, я написал.

— Давайте обойдемся без словесных игр.

— Вы это говорите писателю?

— Я сейчас беседую не с писателем, а с убийцей.

— Это одно и то же лицо.

— Вы уверены?

— Писатель, убийца — две стороны одной медали, два спряжения одного глагола.

— Какого глагола?

— Самого редкого глагола и самого трудного: глагола «любить». Не забавно ли, что авторы школьных учебников грамматики избрали для парадигмы глагол с самым непостижимым смыслом. Будь я учителем, давно заменил бы этот эзотерический глагол каким-нибудь попроще.

— Убить?

— Убить тоже не так просто. Нет, каким-нибудь тривиальным и доступным глаголом — голосовать, рожать, интервьюировать, работать…

— Какое счастье, что вы не учитель. А вы знаете, что необычайно трудно добиться от вас ответа на вопрос? У вас просто талант уклоняться, менять тему, вилять. Приходится постоянно призывать вас к порядку.

— Я польщен.

— Но на этот раз вы не отвертитесь: двадцать второй — двадцать пятый годы, прошу, вам слово.

Тягостное молчание.

— Хотите карамельку?

— Господин Тах, почему вы мне не доверяете?

— Я вам? Да ничего подобного. Положа руку на сердце — не представляю, что я мог бы сказать вам. Мы были совершенно счастливы и любили друг друга божественной любовью. Ну что еще я могу вам рассказать, кроме подобных глупостей?

— Я вам помогу.

— Я готов к худшему.

— Двадцать четыре года назад, с наступлением литературной менопаузы, вы оставили неоконченный роман. Почему?

— Я говорил это одному из ваших коллег. Всякий уважающий себя писатель должен оставить хотя бы один неоконченный роман, иначе он не тянет на классика.

— И много вы знаете писателей, которые публиковали бы неоконченные романы при жизни?

— Ни одного не знаю. Я просто оказался хитрее всех: пожинаю при жизни лавры, которые всем прочим достаются лишь посмертно. У начинающего писателя неоконченный роман выглядит оплошностью, юношеской слабостью пера; но у великого писателя, признанного классика неоконченный роман — это высший изыск. Знаете, «прерванный полет гения», «духовный кризис титана», «бремя неизреченного», «перфекционизм Малларме» — одним словом, это себя оправдывает.

— Господин Тах, вы, кажется, не поняли вопроса. Мне неинтересно, почему вы оставили неоконченный роман, — я спрашиваю, почему вы оставили этот роман неоконченным.

— Ну, в процессе его написания я вдруг вспомнил, что еще не сваял неоконченного романа для укрепления моей славы, опустил глаза на лежащую передо мной рукопись и подумал: «Почему бы не этот?» После чего отложил перо и больше не добавил ни строчки.

— Не надейтесь, что я вам поверю.

— Отчего же?

— «Отложил перо и больше не добавил ни строчки», говорите вы? Скажите лучше: «Отложил перо и больше никогда не написал ни строчки». Не странно ли, что после этого пресловутого неоконченного романа вы бросили писать окончательно и бесповоротно, — вы, писавший ежедневно целых тридцать шесть лет?

— Должен же я был когда-то остановиться.

— Но почему именно тогда?

— Не ищите скрытого смысла в таком банальном явлении, как старость. Мне было без малого шестьдесят, и я ушел на покой. Что может быть естественнее?

— Отложили перо, и больше ни строчки — неужели вы состарились в одночасье?

— А что такого? Вы думаете, стареют каждый день? Можно прожить десять, двадцать лет, не старея, а потом вдруг, без особой на то причины, состариться на эти двадцать лет за пару часов. С вами тоже так будет, вот увидите. Посмотритесь однажды вечером в зеркало и подумаете: «Боже мой, с утра я постарела лет на десять!»

— Без причины? В самом деле?

— Без какой-либо иной причины, кроме неумолимого времени.

— Легко валить все на время, господин Тах. А вы ведь ему помогли, я бы даже сказала, обеими руками.

— Рука, вместилище наслаждения писателя.

— Руки, вместилище наслаждения душителя.

— И в самом деле, приятнейшая штука — удушение.

— Для того, кто душит, или для того, кого душат?

— Увы, мне знакомы ощущения только одной из сторон.

— Ничего, у вас все впереди.

— Что вы хотите этим сказать?

— Сама не знаю. Вы меня совсем заморочили. Расскажите мне об этой книге, господин Тах.

— Ну уж нет, мадемуазель, это вы мне расскажете.

— Из всего, что вы написали, это моя любимая.

— Почему? Потому что в ней про замок, про знатных господ и про любовь? Вы женщина до мозга костей.

— Мне и правда нравятся книги про любовь. Знаете, я часто думаю, что, кроме любви, на свете нет ничего интересного.

— Силы небесные!

— Иронизируйте сколько угодно, вы же не можете отрицать, что написали эту книгу и что она про любовь.

— Ну, раз вы так считаете…

— Это, кстати, единственная у вас книга про любовь.

— Спасибо, утешили!

— Я вынуждена повторить свой вопрос, господин Тах: почему вы оставили этот роман неоконченным?

— Надо думать, отказала фантазия.

— Фантазия? Вам не требовалась фантазия для написания этой книги, вы рассказывали о реальных событиях.

— Вам-то откуда это знать? Вас там не было.

— Вы убили Леопольдину, так ведь?

— Да, но это не доказывает, что все прочее тоже правда. Все прочее — литература, мадемуазель.

— А я думаю, что все в этой книге — правда.

— Думайте на здоровье.

— Здоровья это вряд ли прибавит, но у меня есть веские основания думать, что этот роман автобиографичен до последней строчки.

— Веские основания? Ну-ка, ну-ка, выкладывайте какие, посмеемся.

— Архивы подтверждают существование замка, вы дали очень точное его описание. Герои носят те же имена, что их реальные прототипы, кроме вас, конечно, но Паисий Трактатус — весьма прозрачный псевдоним, даже инициалы совпадают. Наконец, в тысяча девятьсот двадцать пятом году действительно зарегистрирована смерть Леопольдины.

— Архивы, канцелярщина — это вы называете реальностью?

— Нет, но если вы придерживались этой, так сказать, официальной реальности, напрашивается вполне логичный вывод, что вы не отступили и от реальности более сокровенной.

— Слабоватый аргумент.

— У меня есть и другие: стилистика, например. Стилистика далеко не столь отвлеченная, как в других ваших романах.

— Еще слабее. Впечатления, заменяющие вам критическое суждение, доказательством служить не могут, особенно на столь зыбкой почве, как стилистика: щелкоперы вроде вас больше всего чуши порют, когда речь идет о стиле того или иного писателя.

— У меня есть еще один аргумент, который будет труднее опровергнуть, тем более что это даже не аргумент.

— Что вы такое несете?

— Не аргумент, а вещдок. Фотография.

— Фотография? Чего? Кого?

— Знаете, почему никто до сих пор не заподозрил, что этот роман автобиографичен? Потому что главный герой, Паисий Трактатус — прекрасный стройный юноша изумительной красоты. Вы ведь не солгали, когда сказали моему коллеге, что в восемнадцать лет уже были толстым и безобразным. Вы просто не сказали всей правды, потому что до восемнадцати вы были писаным красавцем.

— Откуда вы знаете?

— Я нашла фотографию.

— Этого не может быть. Я не фотографировался до сорок восьмого года.

— Прошу прощения, но память у вас действительно сдает. Я нашла фотографию, на обороте которой написано карандашом: «Сен-Сюльпис, 1925».

— Покажите.

— Покажу, только когда буду уверена, что вы не попытаетесь ее уничтожить.

— Понятно, вы опять блефуете.

— И не думаю. Я не поленилась съездить в Сен-Сюльпис. Должна вас огорчить, на месте замка, от которого ничего не осталось, построили сельскохозяйственный кооператив. Почти все озера бывшего поместья осушили, а долину превратили в муниципальную свалку. Простите, но я вам нисколько не сочувствую. Так вот, я расспросила там всех стариков, каких смогла отыскать. Кое-кто еще помнит и замок, и маркизов де Планез де Сен-Сюльпис. Помнят даже осиротевшего крошку-внука, которого они приютили.

— Интересно, как это быдло может помнить меня, если я никогда ни с кем из них и словом не перемолвился?

— Вы ведь жили не в пустыне. Может, с вами никто и не разговаривал, но вас видели.

— Исключено. Я никогда не покидал пределов поместья.

— Но у ваших родных бывали гости.

— Они никогда не фотографировали.

— Ошибаетесь. Я не знаю, при каких обстоятельствах была сделана эта фотография, не знаю кем — могу только догадываться, — но она существует, это факт. Вы запечатлены на фоне замка рядом с Леопольдиной.

— С Леопольдиной?

— Прелестная темноволосая девочка — это может быть только она.

— Покажите мне фотографию.

— Что вы с ней сделаете?

— Покажите, говорю вам!

— Мне дала ее одна старуха в деревне. Не знаю, как фотография попала к ней, но не суть важно: эти дети — вне всякого сомнения, вы. Да-да, дети — даже у вас в семнадцать лет не видно ни малейших признаков возмужания. Любопытно: вы оба долговязые, тощие, болезненно-бледные, но лицом и телом — совершенные дети. В этом есть что-то диковатое: ну просто парочка двенадцатилетних великанов. Но результат — выше всяких похвал: эти детские черты, наивные глазки, эти личики с кулачок, несоразмерные головам, цыплячьи тельца на длиннющих тоненьких ножках — хоть картину пиши! Впору поверить, что ваши безумные гигиенические рекомендации были действенны, а грибная диета — и впрямь секрет красоты. Особенно поражаете вы. Узнать невозможно!

— Если меня невозможно узнать, кто вам сказал, что это я?

— А кто бы это еще мог быть? И потом, у вас все та же кожа, белая, гладкая, без растительности, — единственное, что вы сохранили. Вы были дивно хороши — точеные черты, тонкие, как лозы, руки и совершенно бесполая комплекция: наверно, именно так выглядят ангелы.

— Ради бога, избавьте меня от вашего сюсюканья! Чем нести чепуху, лучше покажите мне фотографию.

— Как вы могли так измениться? Вы сказали, что в восемнадцать лет уже были таким, как сейчас, и я склонна вам верить — но тем поразительнее: как мог этот небожитель меньше чем за год превратиться в раздутый пузырь, который я вижу перед собой? И ведь вы не просто растолстели — ваше нежное лицо обрюзгло, тонкие черты оплыли так, что приобрели все приметы вульгарности…

— Может, хватит оскорблений?

— Вы прекрасно знаете, что безобразны. Вы ведь и сами характеризовали себя самыми нелицеприятными эпитетами.

— Я имею право пройтись на свой счет сколь угодно зло, но никому другому этого не позволяю.

— Я не нуждаюсь в вашем позволении. Вы страшны, как смертный грех, да-да, и просто невероятно, что такой красавец мог стать таким чудовищем.

— Ничего невероятного, такое случается сплошь и рядом. Только обычно это происходит не так быстро.

— О, что я слышу! Снова признание?

— Как?

— Ну да. Ваши слова косвенно подтверждают все сказанное мной. Я описала вас верно, в семнадцать лет вы были именно таким — каким ни один фотограф вас, увы, не запечатлел.

— Я так и знал. Но как вам удалось с такой точностью меня описать?

— Я всего лишь пересказала своими словами ваши описания Паисия Трактатуса в романе. Я хотела удостовериться, что вы походили на изображенного вами героя, — а другой возможности узнать это, кроме блефа, у меня не было, поскольку отвечать на вопросы вы отказались.

— Вы — мерзкая ищейка.

— Важен результат: теперь я точно знаю, что ваш роман насквозь автобиографичен. Я имею все основания гордиться собой, потому что исходных данных в моем распоряжении было не больше, чем у всех. Но только я одна угадала правду.

— Ну-ну, гордитесь.

— И поэтому теперь я вновь задам вам свой первый вопрос: почему «Гигиена убийцы» осталась неоконченной?

— Вот оно, наше недостающее название!

— Не прикидывайтесь, будто не понимаете, я от вас не отстану, пока вы мне не ответите: почему этот роман не завершен?

— Лучше бы вы задали вопрос метафизически: почему эта незавершенность называется романом?

— Ваша метафизика меня не интересует. Отвечайте на вопрос: почему этот роман не окончен?

— Как вы меня достали, черт бы вас побрал! В конце концов, имел я право не окончить роман?

— Ваши права здесь ни при чем. Вы описывали реальные события, которые имели реальный конец, — почему же вы не окончили роман? После убийства Леопольдины он обрывается. Неужели вы не могли написать развязку, завершить книгу, как полагается?

— Я не мог? Да будет вам известно, безмозглая вы курица, что Претекстат Тах может написать все!

— Вот именно. Тем более абсурдно выглядят этот обрыв и отсутствие концовки.

— Кто вы такая, чтобы судить, абсурдны мои решения или нет?

— Я не сужу, я задаю вопрос.

Старик внезапно постарел на все свои восемьдесят три года.

— Не вы одна. Я тоже задаю вопрос — и не нахожу ответа. Я мог бы выбирать из десятка концовок, одна не хуже другой: само убийство, ночь после него, мое преображение, пожар в замке год спустя…

— Этот пожар — дело ваших рук?

— Разумеется. В Сен-Сюльписе стало невыносимо без Леопольдины. И потом, все домашние косились на меня с подозрением, мне это надоело. Я решил разом избавиться и от замка, и от его обитателей. Я и не думал, что они так быстро сгорят — как сухие полешки.

— Послушайте, уважением к человеческой жизни вы не отягощены, но неужели у вас не дрогнула рука поджечь замок семнадцатого века?

— Руки у меня никогда в жизни не дрожали.

— Ясно. Вернемся к нашей концовке, вернее, к ее отсутствию. Стало быть, вы утверждаете, будто сами не знаете, почему не окончили этот роман?

— Да, можете мне поверить. Казалось бы, эффектных концовок хватало, только выбирай, но ни одна меня не устроила. Не знаю, что это было: вроде бы я ждал чего-то другого, так и жду до сих пор, вот уже двадцать четыре года — или, если угодно, шестьдесят шесть лет.

— Чего другого? Воскрешения Леопольдины?

— Если бы я знал, чего, не прекратил бы писать.

— Значит я была права, связав незавершенность этого романа с вашей литературной менопаузой?

— Конечно, правы. Только чем тут гордиться? Правота журналиста — плевое дело, была бы сноровка. А вот правота писателя — ее просто не существует. У вас ремесло до отвращения легкое. У меня — опасное.

— А вы своими руками сделали его еще опаснее.

— Как понимать этот странный комплимент?

— Не знаю, комплимент ли это. Не знаю, красивый ли жест или безумие — так подставляться, как это сделали вы. Вы можете объяснить, какая муха вас укусила, когда вы вздумали рассказать, причем правдиво, историю, пусть самую для вас сокровенную, но и самую рискованную, из-за которой, откройся правда, вы запросто могли предстать перед судом? Какому извращенному позыву подсознания вы поддались, предъявив человечеству свой лучший шедевр и одновременно столь вопиюще недвусмысленный акт самообвинения?

— Да плевать человечеству на это! Что, не так? Вот уже двадцать четыре года этот роман пылится в библиотеках, и никто, слышите, никто мне о нем даже не упомянул. Что естественно, потому что, как я вам уже говорил, никто его не прочел.

— А я?

— Вы одна не в счет.

— Кто докажет, что я одна?

— Я докажу как дважды два: если бы еще кто-то кроме вас меня читал — именно читал, в плотоядном смысле этого слова, — то я давно был бы за решеткой. Ваш вопрос весьма интересный, но я удивляюсь, как вы сами не додумались до такого простого ответа. Представьте себе: некий убийца сорок два года скрывается от правосудия. О его преступлениях никто не знает, он стал писателем и прославился. Ему бы жить да радоваться, так нет же: этот безумец затевает бессмысленную игру с судьбой — бессмысленную потому, что рискует всем, ничего не выигрывая, — только ради презабавнейшей демонстрации.

— Постойте, я угадаю какой: он хочет наглядно доказать, что никто его не читает.

— Более того: он хочет доказать, что даже редкие читающие особи — такие еще есть — читают его, не читая.

— Ну, вы и загнули.

— Да-да. Всегда найдется горстка бездельников, вегетарианцев, начинающих критиков и мазохистски настроенных студентов, которые, покупая книги, иной раз сподвигнутся их прочесть. Над этими-то людьми я и поставил эксперимент. Я хотел доказать, что могу безнаказанно написать о себе самое страшное: этот, как вы метко определили, акт самообвинения абсолютно достоверен. Да, мадемуазель, вы и здесь были правы: ни одной вымышленной детали нет в этой книге. Конечно, можно поискать читателю оправданий: никто ничего не знал о моем детстве, подобные ужасы я писал и прежде, трудно представить, что я был так божественно красив, и так далее. Но я утверждаю: все это отговорки. Знаете, какой отзыв на «Гигиену убийцы» я прочел в одной газете двадцать четыре года назад? «Волшебная сказка, изобилующая символами, рожденная буйным воображением метафора первородного греха и, шире, удела человеческого». Что я вам говорил — меня читают, не читая! Я могу позволить себе писать самую рискованную правду — все равно в ней увидят лишь метафоры. Ничего удивительного: псевдочитатель в герметичном скафандре проходит сквозь мои самые кровавые пассажи, даже не забрызгавшись. И восторженно ахает время от времени: «Ах, какой чудный символ!» Чистое чтение — вот как это называется. Отлично придумано, рекомендуется перед сном в постели: успокаивает, и даже без риска испачкать простыни.

— А чего бы вам хотелось? Чтобы вас читали на бойне? Или в Багдаде под бомбами?

— Да нет же, тупица! Дело не в том, где читать, а в том, как читать. Мне бы хотелось, чтобы меня читали без водолазных доспехов, без расписания, без вакцины и, если уж говорить все до конца, вообще никак.

— Вам следовало бы знать, что такого чтения не бывает.

— Сначала я этого не знал, но теперь, в свете моей блистательной демонстрации, уж поверьте, знаю.

— И что же? Не лучше ли порадоваться тому, что сколько читателей, столько и чтений?

— Вы меня не поняли: читателей нет, и чтения, как такового, тоже.

— Есть, просто другие читают иначе, чем вы. Почему ваше чтение должно быть единственно возможным?

— Хватит, хватит, довольно пересказывать мне учебник социологии. Хотел бы я знать, как бы этот ваш учебник прокомментировал созданную мной в назидание потомкам ситуацию: писатель-убийца разоблачает себя на страницах книги, и ни у одного читателя не хватает ума это понять.

— Меня не интересует мнение социологов, у меня есть свое. Читатель, я думаю, не обязан быть сыщиком, и если вас никто не побеспокоил после выхода книги, это добрый знак: это же говорит о том, что Фукье-Тенвиль[8] вышел из моды, что люди мыслят шире и способны на цивилизованное чтение.

— Ага, понятно: и вы с гнильцой, как все. Я сглупил, решив было, что вы выделяетесь из этой массы.

— Надо полагать, увы, что все же чуть-чуть выделяюсь, раз я одна из всех угадала правду.

— Допустим, кое-какое чутье у вас есть. Но и только. Признаться, вы меня разочаровали.

— Это уже почти комплимент. Должна ли я понимать, что хотя бы в течение недолгого времени вы были обо мне лучшего мнения?

— Вы будете смеяться: да, был. При всей вашей суетности, присущей человечеству вообще, вы обладаете одним крайне редким достоинством.

— Я сгораю от любопытства — каким же?

— Думаю, оно врожденное, и могу с облегчением отметить, что вся ваша дурацкая учеба оказалась против него бессильна.

— И что это за достоинство?

— Вы, по крайней мере, умеете читать.

Повисла пауза.

— Сколько вам лет, мадемуазель?

— Тридцать.

— Вдвое больше, чем было Леопольдине, когда она умерла. Да, бедняжка вы моя, вот оно, ваше смягчающее обстоятельство: вы слишком долго живете.

— Как? Это мне, по-вашему, нужны смягчающие обстоятельства? Дальше ехать некуда!

— Поймите, мне хочется докопаться до причин: я вижу перед собой особу, наделенную острым умом и редким даром чтения. И я спрашиваю себя, что же могло загубить такие прекрасные задатки. Вы только что дали мне ответ: время. Тридцать лет — это слишком много.

— Кто мне это говорит? Вы забыли, сколько лет вам?

— Я умер в семнадцать лет, мадемуазель. И потом, у мужчин все иначе.

— Ну ясно, кто про что.

— Нечего иронизировать, детка, вы прекрасно знаете, что это правда.

— Что правда? Объясните мне толком.

— Ладно, сами напросились. Так вот, стало быть, мужчина имеет все права на отсрочку. А женщина — нет. В этом последнем пункте я был куда определеннее и честнее других: большинство самцов дают своим самкам более или менее долгий люфт, прежде чем забыть их, что само по себе много подлее, чем убить. Я нахожу этот люфт бессмысленным и даже преступным по отношению к женскому полу: за отпущенное время эти дуры успевают вообразить, будто необходимы. На самом же деле с того часа, когда они становятся женщинами, с того мига, когда расстаются с детством, они не должны жить. Будь мужчины джентльменами, убивали бы их с наступлением первых месячных. Но мужчинам недостает рыцарства, они ввергают бедняжек в пучину страданий, вместо того чтобы великодушно избавить от мук. Я знаю лишь одного представителя мужского пола, которому хватило душевной широты, уважения к женщине, любви, чистосердечия и галантности для такого поступка.

— Это вы.

— Совершенно верно.

Журналистка запрокинула голову. Хихикнула раз, другой. Потом хрипловатый ломкий смех словно покатился с горки, все быстрее, все выше на октаву с каждым новым вдохом, пока не перешел наконец в долгий, до удушья, визг. Это был нервный смех в клинической стадии.

— Вам смешно?

— …

Она закатилась так, что не могла говорить.

— Все ясно, истерика: тоже чисто женская болезнь. Я никогда не видел, чтобы мужчина заходился от нервного смеха. Это, наверно, из матки: все мерзости жизни оттуда. У девочек матки, надо думать, нет, или если есть, то это игрушка, пародия на настоящую. Как только эта игрушечная матка вырастает до размеров взрослой, девочек надо убивать, чтобы избавить их от мучительных и страшных приступов истерии, вроде того, что случился сейчас с вами.

— А-ах!

Это обессиленное «а-ах» и впрямь вырвалось откуда-то из живота, еще содрогавшегося в неудержимых спазмах.

— Бедняжка! Как же скверно с вами обошлись! Кто тот мерзавец, не убивший вас вовремя? Но, может быть, у вас не было в ту пору настоящего друга? Увы, боюсь, что одной только Леопольдине в этом повезло.

— Ох, перестаньте, я больше не могу!

— Я вас очень хорошо понимаю. Когда печальная истина открывается слишком поздно, когда так внезапно настигает прозрение — это может повергнуть в шок. Хорошую встряску получила сегодня ваша матка! Бедная вы самочка! Несчастное создание, трусливо оставленное в живых негодяями-самцами! Поверьте, я вам искренне сочувствую.

— Господин Тах, вы — самый поразительный и самый занятный человек из всех, кого я знаю.

— Занятный? Я что-то не понял.

— Я вами восхищаюсь. Измыслить теорию, до такой степени бредовую и логичную одновременно, — это надо суметь. Я ведь сначала думала, что вы понесете чушь с позиций мужского шовинизма. Но я вас недооценивала. То, что вы сказали, чудовищно и в то же время до чего умно: надо просто-напросто истребить женщин, не так ли?

— Само собой. Если бы женщин не было на свете, все наконец-то устроилось бы к пользе и в интересах женщин.

— До чего же изобретательно! Как только никто раньше не додумался?

— Я полагаю, додумались гораздо раньше, только никому до меня не хватило мужества привести замысел в исполнение. Потому что идея-то носится в воздухе. Феминизм и антифеминизм — извечные напасти рода человеческого, а выход очевиден, прост как дважды два и логичен: ликвидировать женщин.

— Вы гений, господин Тах. Я в восхищении и счастлива, что познакомилась с вами.

— Хотите, я вас удивлю? Я тоже рад, что познакомился с вами.

— Вы шутите.

— Напротив, я вполне серьезен. Во-первых, вы восхищаетесь мной, каков я есть, а не каким вы меня воображаете, — это уже плюс. И потом, сознание того, что я смогу оказать вам большую услугу, греет меня.

— Какую услугу?

— Как это — какую? Теперь вы знаете, о чем идет речь.

— Правильно ли я поняла, что вы и меня намерены ликвидировать?

— Я начинаю думать, что вы этого достойны.

— Ваша похвала дорогого стоит, господин Тах, поверьте, я смущена, но…

— Действительно, вы вся зарделись.

— Но не утруждайте себя.

— Почему? Вы этого вполне заслуживаете. Вы много лучше, чем я думал о вас сначала. Мне ужасно хочется помочь вам умереть.

— Я тронута, но не стоит: мне бы не хотелось, чтобы у вас были из-за меня неприятности.

— Полноте, милая, я ничем не рискую: жить мне осталось полтора месяца.

— Я себе не прошу, если ваша посмертная слава пострадает из-за меня.

— Пострадает? Разве она может пострадать от доброго дела? Наоборот! Люди будут говорить: «Меньше чем за два месяца до своей кончины Претекстат Тах готов был протянуть руку помощи ближнему». Я стану примером для всего человечества.

— Господин Тах, человечество вас не поймет.

— Увы, боюсь, что вы опять правы. Но мне плевать на человечество и на славу. Признаюсь, мадемуазель, я вас так зауважал, что только ради вас одной мне захотелось сделать доброе дело просто так, бескорыстно.

— Мне кажется, вы меня переоцениваете.

— Я так не думаю.

— Опомнитесь, господин Тах, не вы ли называли меня уродиной, дурой, курицей и прочими нелестными словечками? А сам по себе тот факт, что я женщина, — разве он не роняет меня в ваших глазах окончательно и бесповоротно?

— В теории все, что вы говорите, верно. Но произошла странная вещь, мадемуазель: одной теории стало мало. Мне открылся иной аспект проблемы, и меня захлестнули чувства, каких я не испытывал вот уже шестьдесят шесть лет.

— Очнитесь, господин Тах, я — не Леопольдина.

— Да, вы — не она. И все же в вас есть что-то общее.

— Она была сказочно красива, а я, по вашему мнению, безобразна.

— Это, пожалуй, не совсем так. Ваше безобразие не лишено красоты. Временами вы просто красивы.

— Только временами.

— Это уже большое счастье, мадемуазель.

— Я, по вашему мнению, глупа, вы не можете меня уважать.

— Почему вы так стремитесь себя дискредитировать?

— По очень простой причине: не хочу умереть от руки лауреата Нобелевской премии по литературе.

Старика точно холодной водой окатили.

— Может быть, вы предпочли бы лауреата Нобелевской премии по химии? — спросил он ледяным голосом.

— Очень смешно. Я вообще не хочу насильственной смерти, будь то от руки Нобелевского лауреата или лавочника.

— Правильно ли я понял, что вы хотите оборвать свою жизнь собственноручно?

— Если бы я испытывала тягу к самоубийству, господин Тах, то давно бы это сделала.

— Как же. Думаете, это так просто?

— Ничего я не думаю, меня это не касается. Представьте себе, я вообще не хочу умирать.

— Вы шутите.

— Неужели для вас так непостижимо чье-то желание жить?

— Нет ничего похвальнее желания жить. Но вы-то ведь не живете, глупая вы курица! Не живете и никогда не будете! Разве вы не знаете, что девочки умирают с наступлением половой зрелости? Хуже того, они умирают, но остаются среди живых. Они расстаются с жизнью, но вместо того, чтобы отправиться в райские кущи смерти, приступают к спряжению пошлого и гнусного глагола и спрягают его без конца, во всех наклонениях и временах вплоть до плюсквамперфекта, — и ни одна не избегнет этой участи.

— Что же это за глагол?

— Что-то вроде «плодиться» в самом гадком смысле этого слова — или «овулировать», если угодно. Это ни жизнь, ни смерть, ни даже промежуточное состояние. Это именуется «уделом женщины» и никак иначе: видно, человек, с присущим ему криводушием, предпочел не включать в свой словарь подобную мерзость.

— Почему вы беретесь утверждать, будто знаете, что такое жизнь женщины?

— Не-жизнь женщины.

— Жизнь или не-жизнь, вы ничего не можете о ней знать.

— Да будет вам известно, мадемуазель, что писателю непостижимым образом открыт доступ в чужую жизнь. Им не нужно ни воспарять над землей, ни рыться в архивах, чтобы проникнуть во внутренний мир людей. Им достаточно взять лист бумаги и перо, чтобы прочесть и записать чьи угодно мысли.

— Скажите на милость! Думается мне, почтеннейший господин Тах, что эта система никуда не годится, если судить по несостоятельности ваших выводов.

— Идиотка. В чем вы хотете меня убедить? Вернее, в чем вы хотите убедить себя? Что вы счастливы? Всякому самовнушению есть предел. Очнитесь! Вы не счастливы, вы не живете.

— Вам-то откуда это знать?

— Переадресуйте этот вопрос себе. Откуда вам знать, живы вы или нет, счастливы или нет? Вы даже не знаете, что это такое — счастье. Если бы вы провели детство в земном раю, как я и Леопольдина…

— Бросьте, не воображайте себя исключением из правила. Все дети счастливы.

— Я в этом сомневаюсь. И уж наверняка никто из детей никогда не был так счастлив, как маленькая Леопольдина и маленький Претекстат.

Голова журналистки запрокинулась, и она снова закатилась неудержимым смехом.

— Ну вот, опять ваша матка взбесилась. Что я такого сказал смешного?

— Извините, пожалуйста, но эти имена… особенно ваше!

— В чем дело? Вы что-то имеете против моего имени?

— Да нет, ничего. Но зваться Претекстатом! Я бы точно подумала, что это розыгрыш. Интересно, какая блажь нашла на ваших родителей, когда они решили назвать вас так?

— Я запрещаю вам судить моих родителей. И, честное слово, не понимаю, чем вас так насмешил Претекстат. Это христианское имя.

— В самом деле? Тогда еще смешнее.

— Не смейте глумиться над верой, богохульница. Я родился двадцать четвертого февраля, в день святого Претекстата; отцу и матери не хватило фантазии, и они решили положиться на календарь.

— Боже? А если бы вы родились на Масленицу, как бы они вас назвали? Масленым?

— Прекратите кощунствовать, срамница! Да будет вам известно, невежда, что святой Претекстат был архиепископом Руанским в шестом веке и большим другом Григория Турского, замечательного человека, о котором вы, разумеется, слыхом не слыхали. Претекстату были обязаны своим существованием Меровинги, потому что именно он поженил Меровея и Брунгильду — с риском для жизни, между прочим. Убедитесь сами, что нет повода смеяться над столь славным именем.

— От этих исторических подробностей оно не становится менее смешным. Да и у вашей кузины имя под стать.

— Что? Вы смеете зубоскалить над именем моей кузины? Я вам запрещаю! Вы — чудовище пошлости и дурновкусия! Леопольдина — самое прекрасное, самое благородное, самое изысканное, самое душераздирающее имя, каким когда-либо нарекали человеческое существо.

— А-а.

— Именно так! Я знаю лишь одно имя, мало-мальски сравнимое с Леопольдиной: Адель.[9]

— Ну-ну.

— Да! Старик Гюго был далек от совершенства, но одного у него не отнимешь — безупречного вкуса. Даже когда его творения грешат криводушием, они величественны и прекрасны. И дочерям своим он дал два чудеснейших в мире имени. В сравнении с Аделью и Леопольдиной все женские имена жалки.

— Дело вкуса.

— Да нет же, тупица! Кому интересны вкусы людей вроде вас, массы, быдла, сброда, простых смертных? Значение имеют только вкусы гениев, таких, как мы с Виктором Гюго. И потом, Адель и Леопольдина — христианские имена.

— Ну и что?

— Понятно, мадемуазель из продвинутых, нынче ведь предпочитают имена языческие. С вас бы сталось назвать ваших детей Кришной, Элохимом, Абдаллахом, Чангом, Эмпедоклом, Сидящим Быком и Эхнатоном, да? Умора. Нет, я люблю христианские имена. А вас, кстати, как зовут?

— Нина.

— Бедная вы моя.

— Почему это бедная?

— Потому что не Адель и не Леопольдина. Нет в этом мире справедливости, правда?

— Может, хватит нести чушь?

— Чушь? Вы это называете чушью? Не быть Аделью или Леопольдиной — да это же коренная несправедливость, глубочайшая трагедия, особенно для вас, бедняжки, которую наградили языческим именем.

— Я перебью вас: Нина — имя христианское. День святой Нины приходится на четырнадцатое января — это дата вашего первого интервью.

— Интересно, что вы хотите доказать этим пустяковым совпадением?

— Не такое уж оно пустяковое. Четырнадцатого января я вернулась из отпуска и в этот самый день узнала о вашей скорой кончине.

— И что же? Вы вообразили, что это нас с вами как-то связывает?

— Я ничего не вообразила, но не вы ли всего несколько минут назад говорили мне в высшей степени странные веши?

— Да, я вас переоценил. Вы меня сильно разочаровали. А ваше имя просто убило. Теперь я вижу, какое вы ничтожество.

— Я счастлива: моей жизни больше ничего не угрожает.

— Вашей не-жизни ничего не угрожает. Зачем только она вам?

— Мало ли зачем — например, чтобы довести до конца интервью.

— Блестящая перспектива. А я-то по доброте душевной мог обеспечить вам несравненный апофеоз!

— Кстати, каким образом вы собирались это сделать? Лишить жизни влюбленную девочку — для тренированного семнадцатилетнего юноши пара пустяков. Но немощному старику убить здоровую, молодую, враждебно настроенную женщину — задача не из легких.

— Я по наивности думал, что вы настроены отнюдь не враждебно. Пусть я стар, толст и немощен — мне бы это не помешало, если бы вы любили меня, как любила Леопольдина, были бы на все согласны, как она…

— Господин Тах, скажите мне, я хочу знать: Леопольдина в самом деле была на все согласна? Сознательно и добровольно?

— Если бы вы видели, как покорно она приняла свою участь, вы бы об этом не спрашивали.

— Знать бы еще, почему она была покорна? Вы могли опоить ее, одурманить, добиться своего криком, побоями…

— Нет, нет, нет и нет. Я любил ее — я и сейчас ее люблю. Этого было более чем достаточно. Такая любовь ни вам, никому на свете даже не снилась. Если бы вы знали, что это такое, не задавали бы дурацких вопросов.

— Господин Тах, неужели вы не способны представить себе другую версию этой истории? Вы любили друг друга, верю. Но это не значит, что Леопольдина непременно хотела расстаться с жизнью. Что, если она покорно приняла свою участь единственно из любви к вам, а вовсе не из желания умереть?

— Это одно и то же.

— Вовсе не одно и то же. Может быть, она любила вас так сильно, что просто не хотела вам перечить.

— Перечить! Потрясающе: вы употребляете лексикон семейной сцены для такого метафизического момента.

— Метафизического для вас, быть может, но не для нее. Что, если вы один испытали тогда экстаз, а она всего лишь смирилась?

— Послушайте, мне, наверно, лучше знать, а?

— Теперь моя очередь ответить вам, что это очень спорный вопрос.

— Черт возьми! Кто из нас писатель, вы или я?

— Вы — именно поэтому мне особенно трудно вам поверить.

— А если я расскажу вам, как все было, — поверите?

— Не знаю. Попытайтесь.

— Увы, это не так-то легко. Я и написал об этом, потому что сказать не мог. За перо берутся, когда нет слов, это величайшая тайна — переход от несказанного к высказанному. Слово устное и слово письменное — это паралллельные, которые не пересекаются.

— Очень интересная лекция, господин Тах, но я должна вам напомнить, что речь идет об убийстве, а не о литературе.

— Есть разница?

— Я думаю, та же, что между судом присяжных и Французской академией.

— Между судом присяжных и Французской академией нет никакой разницы.

— Очень любопытно, но вы отвлеклись.

— Вы правы. Но как рассказать? Вы хоть понимаете, что я не говорил об этом никогда в жизни?

— Когда-то надо начать.

— Это было тринадцатого августа двадцать пятого года.

— Ну вот, отличное начало.

— Это был день рождения Леопольдины.

— Какое занятное совпадение!

— Замолчите вы когда-нибудь? Вы что, не видите, что я мучаюсь и не могу найти слов?

— Вижу, и мне это нравится. Я рада, что шестьдесят шесть лет спустя вы наконец-то мучаетесь, вспоминая свое преступление.

— Вы мелочно мстительны, как все бабы. А ведь вы были правы, когда сказали, что в «Гигиене убийцы» только два женских образа: бабушка и тетя. Леопольдина — не женщина, она была — и навсегда останется — ребенком, сказочным созданием, не имевшим пола.

— Но жившим половой жизнью, насколько я поняла из вашей книги.

— Только мы одни знали, что не обязательно быть взрослым, чтобы заниматься любовью, наоборот — половая зрелость все портит. Притупляется чувственность, слабеет способность к восторгу, к растворению друг в друге. Искусству любви следовало бы учиться у детей.

— Значит, вы лгали, когда говорили, что вы девственник?

— Нет. Потерять невинность в традиционном понимании мужчина может только после наступления половой зрелости. А я с тех пор ни разу не занимался любовью.

— Все ясно, вы опять играете словами.

— Ничего подобного, просто вы ничего в этом не понимаете. И прекратите наконец то и дело меня прерывать.

— Вы прервали человеческую жизнь, а прервать ваш словесный понос — не преступление.

— Бросьте, мой словесный понос вас устраивает как нельзя лучше. Он изрядно упрощает вам работу.

— В чем-то вы правы. Валяйте, облегчайтесь дальше: что там с тринадцатым августа двадцать пятого года?

— Тринадцатое августа двадцать пятого года было самым прекрасным днем на свете. Я смею надеяться, что у каждого человека было в жизни свое тринадцатое августа, ибо это больше, чем памятная дата, — то был день великого таинства. Прекраснейший день прекраснейшего лета, теплого и ветреного, когда воздух был легок под тяжелыми кронами деревьев. Для нас с Леопольдиной этот день начался около часа пополуночи: спали мы, по заведенному обычаю, часа полтора. Вы, наверно, думаете, что при таком режиме мы постоянно чувствовали себя разбитыми, — отнюдь. Нам так жаль было даже на час расстаться с нашим раем, что иной раз мы с трудом засыпали. Только в восемнадцать лет, после пожара в замке, я стал спать по восемь часов в сутки: когда человек безмерно счастлив или безмерно несчастен, он не в состоянии уходить так надолго. Мы с Леопольдиной больше всего на свете любили просыпаться. Особенно летом, потому что ночи мы проводили под открытым небом и спали в лесу, закутавшись в покрывало из жемчужно-серой парчи, которое я стянул из замка. Тот, кто просыпался первым, смотрел на другого, и взгляда было достаточно, чтобы вернуть его в наш мир. Тринадцатого августа двадцать пятого года первым, около часу, проснулся я; вскоре и она открыла глаза. У нас было предостаточно времени на то, к чему располагает дивная летняя ночь, на то, что под парчовым пологом, мало-помалу менявшим свой жемчужный цвет на цвет осенних листьев, возвышало нас до сана элевсинских жрецов, — мне нравилось называть Леопольдину элевсинской жрицей, я уже тогда отличался начитанностью и остроумием, но я опять отвлекся…

— Да.

— Итак, тринадцатое августа двадцать пятого года. Тихая ночь, непроглядно темная и на диво теплая. Это был день рождения Леопольдины, но для нас с ней даты ничего не значили: вот уже три года мы не считались со временем. Мы не изменились ни на йоту, только пошли в рост, но тела наши, так забавно вытянувшиеся, остались прежними — без форм, без волос, без запахов, без каких-либо признаков взросления. Поэтому я в то утро не поздравил ее с днем рождения. Я думаю, что сделал много лучше, дав урок лета лету во плоти. Тогда я занимался любовью в последний раз. Я не знал этого, но, наверно, знал лес, потому что он притих, словно с наслаждением подсматривал за нами. Только когда солнце встало над холмами, налетел ветер, разгоняя ночные облака, и над нами засинело небо, почти столь же чистое, как мы.

— Какая дивная лирика!

— Перестаньте меня перебивать. На чем бишь я остановился?

— Тринадцатое августа двадцать пятого года, рассвет, post coitum.

— Спасибо, госпожа секретарша.

— Не за что, господин убийца.

— Лучше быть на моем месте, чем на вашем.

— Лучше быть на моем месте, чем на Леопольдинином.

— Если бы вы видели ее в то утро! Прекраснейшее создание на свете, инфанта с головы до пят, белая, атласная, темноволосая, темноглазая. Мы все лето, кроме тех редких случаев, когда наведывались в замок, не носили никакой одежды — поместье было так обширно, что нам никто никогда не встречался. Днями напролет мы плавали в озерах, воды которых я полагал амниотическими, и, наверно, был не так уж не прав, если судить по результатам. Но к чему докапываться до причин? Это каждодневное чудо — вот что главное, чудо навсегда остановившегося времени, по крайней мере мы верили, что навсегда. В тот день, тринадцатого августа двадцать пятого года, у нас были все основания в это верить, когда мы смотрели друг на друга, ошалев от счастья. Как и каждое утро, я, не раздумывая, первым нырнул в озеро и смеялся над Леопольдиной, которой всегда требовалась целая вечность, чтобы решиться войти в ледяную воду. Подтрунивание это тоже было ритуалом, доставлявшим мне массу удовольствия, потому что моя кузина была особенно хороша, когда стояла, пробуя ногой воду, бледнела, смеялась, взвизгивала от холода: «Нет, нет, я не могу!», а потом все же шагала ко мне, высоко поднимая свои белые ноги, точно в замедленной съемке, голенастая, дрожащая, с посиневшими губами. Ее большие глаза наполнялись ужасом — а ей так шло бояться, — зубы выстукивали дробь: «Какая жуть… Какая жуть…»

— Да вы настоящий садист!

— Что вы понимаете? Имей вы хоть мало-мальское представление об удовольствии, знали бы, что страх, и боль, и в особенности дрожь — лучшая к нему прелюдия. Когда она наконец окуналась с головой, как и я, холод отпускал, сменяясь блаженной невесомой легкостью жизни в воде. В то утро мы, как и всегда летом, плавали без устали — то ныряли вместе на глубину, с открытыми глазами, глядя, как играют на наших телах зеленоватые блики, то устраивали заплывы наперегонки, то барахтались, держась за ветви плакучей ивы, и болтали, как болтают дети, с той разницей, что мы больше знали о детстве, то часами отдыхали на спине, впитывая глазами синеву неба, в глубоком безмолвии ледяных вод. Когда холод пронизывал нас до костей, мы выбирались на торчавшие из воды валуны и обсыхали на солнце. Тринадцатого августа двадцать пятого года ветерок был особенно ласковым и быстро высушил нас. Леопольдина нырнула первой и уцепилась за камни островка, на котором я все еще грелся. Настала ее очередь подтрунивать надо мной. Я вижу ее, как будто это было вчера: оперлась локтями о валун, уткнувшись подбородком в ладони, глаза смеются, длинные волосы колышутся, повторяя движения ног, едва видных в толще воды, — в их смутной белизне чудилось что-то пугающее. Мы были так счастливы, так нереальны, так влюблены и так прекрасны — в последний раз.

— Прошу вас, избавьте меня от элегий. Это было в последний раз по вашей вине.

— Ну и что? Разве случившееся от этого менее печально?

— Случившееся от этого, увы, еще более печально, но вина лежит на вас, и вы не вправе роптать.

— Не вправе? Вздор! Плевать я хотел на права, и какова бы ни была доля моей вины в этой истории, я ропщу! Кстати, и доля-то моей вины ничтожна.

— Да ну? Ее задушил ветер?

— Нет, я, но я в этом не виноват.

— Вы хотите сказать, что задушили ее случайно, по рассеянности?

— Да нет же, идиотка, я хочу сказать, что виновата природа, жизнь, гормоны, вся эта мерзость. Дайте мне докончить мою историю и уж позвольте сохранить элегический настрой. Итак, я говорил о белизне ног Леопольдины, такой таинственной, когда она просвечивала сквозь отливающую зеленью черноту воды. Чтобы удержаться в горизонтальном положении, моя кузина медленно перебирала своими длинными ногами, я видел, как они поочередно выплывают на поверхность; едва успевала вынырнуть пятка, как нога вновь погружалась в сумрак, уступая место белизне другой ноги, и так далее. И я в тот день, тринадцатого августа двадцать пятого года, не мог налюбоваться этим дивным зрелищем. Не знаю, сколько продолжалось это блаженство. Но оно было прервано, когда в глаза мне бросилась одна необычная деталь — я и сейчас содрогаюсь от ее неуместности в этой картине: вслед за колышущимися ногами Леопольдины из глубины озера поднималась тонкая, как нить, струйка чего-то красного и, видимо, очень густого, потому что она не смешивалась с водой.

— Короче говоря, кровь.

— Фу, как грубо.

— У вашей кузины просто-напросто началась менструация.

— У вас грязный язык.

— Ничего грязного тут нет, это естественно.

— В том-то и дело.

— Как это на вас непохоже, господин Тах. Вы ли это, заклятый враг криводушия, готовый горло перегрызть за любые эвфемизмы, вдруг оскорбляетесь, точно какой-нибудь герой Оскара Уайльда, когда я называю вещи своими именами. Как ни безумно вы были влюблены, Леопольдина была живым человеком, таким же, как все.

— Нет.

— Ущипните меня, я сплю: от вас ли, саркастического гения селиновского пера, циничного вивисектора, метафизического зубоскала, я слышу сиропный лепет, более уместный в устах подростка-фантазера?

— Замолчите, осквернительница святынь! Это не лепет и не сиропный.

— Да ну? Любовь в старинном замке, прекрасный юноша, влюбленный в свою кузину благородных кровей, романтическое пари со временем, кристально чистые озера в сказочном лесу — если это не сиропно, то вообще нет ничего сиропного в нашем бренном мире.

— Дайте мне досказать, тогда поймете, что это совсем не сиропная история.

— Что ж, попробуйте меня в этом убедить. Учтите, вам нелегко придется, потому что пока ваш рассказ приводит меня в уныние. Этот юноша, неспособный смириться с тем, что у его кузины начались месячные, смешон и жалок. Какой-то вегетарианский лиризм.

— Продолжение будет отнюдь не вегетарианским, но, чтобы рассказывать, мне нужен минимум тишины.

— Не могу ничего обещать: вас очень трудно слушать спокойно.

— Потерпите до конца. Черт, на чем я остановился? Вы опять меня сбили, я потерял нить.

— Нить крови в воде.

— О боже, верно. Вообразите, в каком я был шоке. Этот красный цвет, непрошеный гость в бледной гамме ледяной воды, зеленоватой черноты озерных глубин, белых плеч Леопольдины, ее голубоватых, как ртуть, губ и главное, главное — ее ног, неощутимые явления которых напоминали своей непостижимой медлительностью о какой-то гиперборейской ласке. Нет, не мог между этих ног таиться источник омерзительного излияния.

— Омерзительного!

— Омерзительного, да-да! Омерзительна была эта струйка, и еще омерзительнее — то, что она означала: гнусное таинство, переход от сказочной жизни к жизни гормональной и от жизни вечной к жизни цикличной. Надо быть вегетарианцем, чтобы удовлетвориться цикличной вечностью. В моих глазах это оксюморон. Для меня и Леопольдины вечность мыслилась только в первом лице единственного числа, единственного в своем роде, ибо оно включало в себя нас обоих. Цикличная же вечность предполагает появление третьего, того, кто придет на смену, чтобы жизнь продолжалась, и извольте удовлетвориться этой экспроприацией, извольте радоваться этому вторжению! Я не могу не презирать тех, кто приемлет эту зловещую комедию: я их презираю даже не столько за овечье смирение, сколько за их анемичную любовь. Ибо будь они способны на любовь истинную, не покорялись бы так безропотно, не мирились бы со страданиями тех, кого они будто бы любят, а взяли бы на себя, отринув трусливые и эгоистические соображения, благородную миссию по избавлению их от столь гнусной участи. Эта струйка крови в воде означала конец вечности Леопольдины. И я — потому что любил ее безгранично — решил вернуть ее этой вечности не медля.

— Я начинаю понимать.

— Долго же до вас доходило.

— Я начинаю понимать, до какой степени вы больны.

— Что же вы тогда скажете, когда дослушаете до конца?

— С вами надо быть готовой к худшему.

— Со мной или без меня, худшего не миновать, но, думаю, по крайней мере одно существо на свете я от худшего уберег. Леопольдина поймала мой застывший взгляд и обернулась. Она выскочила из воды как ошпаренная и вскарабкалась на мой каменный островок. Происхождение струйки крови не оставляло больше сомнений. Моя кузина была потрясена — и я ее понимал. За три года мы ни разу не обмолвились о том, что это может случиться. По молчаливому соглашению подобная возможность даже не обсуждалась: она была настолько неприемлемой, что, оберегая наше блаженство, мы оба предпочитали молчать о ней.

— Этого я и боялась. Леопольдина ни о чем вас не просила, вы убили ее во имя некоего «молчаливого соглашения», рожденного в потемках вашего собственного больного воображения.

— Да, она не просила меня словами, но в них и не было необходимости.

— Вот именно, я о том и говорю. В ближайшие четверть часа вы будете превозносить достоинства невысказанного.

— А вам бы хотелось, чтобы мы составили контракт по всей форме и подписали его в присутствии нотариуса?

— Я все что угодно предпочла бы тому, что сделали вы.

— Меня не интересует, что предпочли бы вы. Я думал только о спасении Леопольдины.

— О спасении Леопольдины в вашем понимании.

— Это было и ее понимание. Доказательством служит то, мадемуазель, что мы не сказали друг другу ни слова. Я просто поцеловал ее в глаза, очень нежно, и она все поняла. Она успокоилась, улыбнулась мне. Все произошло очень быстро. Три минуты спустя она была мертва.

— Как? Вот так, сразу? Это… это чудовищно.

— Вы бы хотели, чтобы это продолжалось два часа, как в опере?

— Но все-таки… так людей не убивают.

— Да? Я не знал, что есть какие-то нормы. Неужели существует кодекс хороших манер для убийц? И правила поведения для жертв? Следующий раз, когда я буду убивать, обещаю вам соблюсти этикет.

— Следующий раз? Слава богу, следующего раза не будет. Пока меня от вас просто тошнит.

— Пока? Вы меня интригуете.

— Вы утверждаете, что любили ее, — и вы ее задушили, даже не сказав ей в последний раз, что любите?

— Она и так это знала. И то, что я сделал, было лучшим доказательством. Если бы я не любил ее так сильно — я бы ее не убил.

— Почему вы так уверены, что она это знала?

— Мы с ней никогда об этих вещах не говорили, но мы были настроены на одну волну. И потом, мы вообще были не из болтливых. Но дайте же мне рассказать об удушении. У меня не было в жизни случая ни с кем этим поделиться, но я люблю возвращаться к нему мыслями — несчетное количество раз я заново переживал в сокровенных глубинах моей памяти эту дивную сцену!

— Ну и развлечения у вас!

— Вот увидите, со временем вы тоже войдете во вкус.

— Во вкус чего? Ваших воспоминаний или удушения?

— Любви. Но дайте же мне рассказать, прошу вас.

— Пожалуйста, если вы настаиваете.

— Итак, мы были на каменном островке посреди озера. Приговор прозвучал, и рай, который впервые отняли у нас на две минуты, был на три минуты нам возвращен. Мы оба отчетливо сознавали, что нам отмерены только эти сто восемьдесят райских секунд, надо было успеть все сделать как следует — и мы сделали. О, я знаю, о чем вы подумали: по-вашему, красиво исполненное удушение — целиком заслуга душителя. Это не совсем так. Ведь и жертва далеко не так пассивна, как многие думают. Вы видели скверный фильм — его снял какой-то варвар, японец, если не ошибаюсь, — который заканчивается сценой удушения на тридцать две минуты?

— Да, «Империя чувств» Осимы.

— Сцена провальная. Я со знанием дела могу утверждать, что это происходит не так. Во-первых, тридцать две минуты — безвкусица! В искусстве, во всех его видах, как сговорившись, не желают признавать, что убийство — дело спорое и быстрое. Вот Хичкок это понимал. И еще одна вещь невдомек этому японцу: в удушении нет ничего мучительного и угнетающего, наоборот: оно бодрит, освежает.

— Освежает? Как это неожиданно! Может, еще и витаминизирует, если на то пошло?

— В самом деле, почему бы нет? Ощущаешь такой прилив жизненных сил, когда задушишь любимое существо.

— Вы так говорите, будто занимаетесь этим регулярно.

— Достаточно сделать что-то один раз — по-настоящему, конечно, — чтобы это осталось с вами на всю жизнь. Вот потому-то настоятельно необходимо довести ключевую сцену до эстетического совершенства. Ваш японец, видно, этого не знал, или он просто неумеха, потому что его удушение безобразно и даже смешно: такое впечатление, будто душительница качает насос, а ее жертва выглядит раздавленной паровым катком. Мое же удушение было прекрасно, можете мне поверить.

— Не сомневаюсь. Однако возникает вопрос: почему вы избрали именно этот способ? Вы находились на озере — логичнее было бы ей утонуть. Вы, собственно, так и объяснили смерть вашей кузины ее родителям, когда принесли им тело, — это было не слишком правдоподобно, на шее остались следы. Почему же вы попросту не утопили девочку?

— Прекрасный вопрос. Я и сам об этом думал тогда, тринадцатого августа двадцать пятого года. Но быстро отмел эту мысль. Я сказал себе, что нельзя же всем Леопольдинам тонуть,[10] это уже штамп, закон жанра, пошловато как-то. Не говоря о том, что такое слепое подражание оскорбило бы память старика Гюго.

— То есть вы не утопили ее, потому что хотели избежать параллелей. Но выбранное вами удушение просто отсылало к другим параллелям.

— Верно, однако это соображение меня не остановило. Я скажу вам, что определило мой выбор: уж очень хороша была шея моей кузины. В равной мере и нежный затылок, и точеное горло — это была царственно прекрасная шея, длинная, гибкая, безупречных линий. А какая тонкая! Чтобы задушить меня, понадобилось бы как минимум две пары рук. А с такой хрупкой шейкой достичь вечности — пара пустяков!

— Не будь ее шея так хороша, вы бы не задушили ее?

— Не знаю. Наверно, все-таки задушил бы, я ведь все-таки человек руки. Из всех способов убийства только в удушении так напрямую задействованы руки. Удушение дает рукам несравненное знание чувственной полноты.

— Вот видите, вы задушили ее ради собственного удовольствия. Почему же вы пытаетесь меня убедить, что сделали это для ее спасения?

— Детка моя, вас оправдывает только то, что вы ничего не смыслите в теологии. Но ведь вы уверяете, будто читали все мои книги, так что должны бы понять. У меня есть прекрасный роман под названием «Сопутствующая благодать» — в нем я сказал об экстазе, который дарует Бог, когда наши деяния достойны Его похвалы. Это придумано не мной, мистикам подобные ощущения хорошо знакомы. Так вот, когда я душил Леопольдину, испытанное мною удовольствие было той самой благодатью, сопутствующей спасению моей любимой.

— Так вы договоритесь до того, что «Гигиена убийцы» — католический роман.

— Нет. Это роман назидательный.

— Расскажите же мне в назидание последнюю сцену.

— Мы подошли к ней вплотную. Все свершилось очень просто — как и полагается подлинным шедеврам. Леопольдина села ко мне на колени, приблизила лицо к моему лицу. Заметьте, мадемуазель, она сделала это сама, без принуждения.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Вы думаете, она удивилась, когда мои руки обхватили ее шею и стиснули ее? Ничуть. Мы улыбались друг другу, глядя глаза в глаза. Мы не расставались, поскольку умирали вместе. Я — это были мы оба.

— Как романтично.

— Не правда ли? Вы не можете себе представить, как прекрасна была Леопольдина, особенно в эти минуты. Не стоит душить людей с короткой, упрятанной в плечи шеей — это неэстетично. Зато длинная, изящная шейка прямо-таки создана для удушения.

— Вашей кузине, надо полагать, шло быть задушенной?

— Как никому. Я ощущал обеими руками, как нежны ее хрящи, которые мало-помалу подавались под моими пальцами.

— Кто через хрящи убил, через хрящи и умрет.

Толстяк ошеломленно уставился на журналистку:

— Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Я сказала это с умыслом.

— Невероятно! Вы провидица! Как я раньше не подумал? Нам было известно, что синдром Эльзенвиверплаца — это рак убийц, но не хватало объяснения: вот оно! Те десять каторжников из Кайенны наверняка сломали своим жертвам эти самые хрящи. Верно сказал Всевышний: взявший меч от меча и падет. Благодаря вам, мадемуазель, теперь я наконец знаю, откуда у меня рак хрящей! Я же говорил, что теология — наука наук!

Писателем, казалось, овладел восторг ученого, который после двадцати лет кропотливой работы свел наконец свои выкладки в стройную систему. Глаза его похотливо взирали на некий незримый абсолют, жирный лоб в бисеринках пота лоснился, как слизистая оболочка.

— Я все-таки жду конца истории, господин Тах.

Худенькая молодая женщина с брезгливостью смотрела на вдохновенное лицо необъятного старца.

— Конца истории, мадемуазель? Но эта история не кончилась, отнюдь, она только начинается! Вы сами сейчас подсказали мне это. О хрящи, сочленения из сочленений! Не только сочленения тела, но — главное — сочленения этой истории!

— У вас, случайно, не горячка?

— Горячка, о да, как тут не разгорячиться, когда наконец-то все встало на свои места! Благодаря вам, мадемуазель, теперь я смогу написать продолжение, а может быть, и конец «Гигиены убийцы». И снабжу роман подзаголовком: «История хрящей». Это будет лучшее в мире завещание, вы не находите? Но надо поторопиться, у меня осталось так мало времени! Боже мой, какая безотлагательная срочность! Какой ультиматум!

— Нет уж, как хотите, но прежде, чем писать это продолжение, вы должны досказать мне конец этого дня, тринадцатого августа двадцать пятого года.

— Это будет не продолжение, это будет ретроспекция! Поймите меня: хрящи — мое недостающее звено, это амбивалентные сочленения, позволяющие двигаться от начала к концу и с тем же успехом от конца к началу, открывающие доступ во время как целое, в вечность! Вы ждете от меня конца тринадцатого августа двадцать пятого года? Но у тринадцатого августа двадцать пятого года нет конца, ибо в тот день началась вечность. Вы думаете, сегодня у нас восемнадцатое января девяносто первого года, думаете, что на дворе зима и идет война в Персидском заливе? Грубейшая ошибка! Календарь остановился шестьдесят пять с половиной лет назад! Сейчас лето, а я — красавец-юноша.

— Что-то незаметно.

— Это потому, что вы на меня плохо смотрите. Взгляните, видите, какие у меня руки, красивые, тонкие.

— Должна признать, что это правда. Вы — расплывшийся толстяк, а руки сохранили изящные, как у пажа.

— Не правда ли? Естественно, это знак: ведь мои руки сыграли колоссальную роль в этой истории. С того дня, с тринадцатого августа двадцать пятого года, мои руки не переставали душить. Разве вы не видите: и сейчас, в эту минуту, когда я с вами говорю, я душу Леопольдину?

— Не вижу.

— Душу, душу. Взгляните на мои руки. Взгляните на ладони, сжавшие лебединую шейку, взгляните на пальцы, они давят на хрящи, проникают все глубже в губчатую ткань, и эта губчатая ткань станет текстом.

— Ну вот, господин Тах, я и поймала вас на метафоре.

— Это не метафора. Что есть текст, как не гигантский словесный хрящ?

— Это метафора, хотите вы того или нет.

— Если бы вы увидели вещи в их совокупности, как вижу сейчас я, вы бы поняли. Метафору изобрели, чтобы люди могли связывать воедино фрагменты целого, доступные их видению. Когда же этой фрагментарности нет, метафора теряет всякий смысл. Бедная слепая дурочка! Когда-нибудь, быть может, и вам откроется эта целостность, и ваши глаза прозреют, как прозрели мои после шестидесяти пяти с половиной лет слепоты.

— Не дать ли вам успокоительное, господин Тах? По-моему, вы чересчур возбуждены, как бы это вам не повредило.

— Есть от чего возбудиться! Я и забыл, что можно быть до такой степени счастливым.

— Что же вас так осчастливило?

— Я же сказал вам: я душу Леопольдину.

— И этим счастливы?

— Еще как! Моя кузина возносится на седьмое небо. Голова ее запрокинута, дивный рот приоткрыт, огромные глаза устремлены в бесконечность, а может быть, наоборот. Все ее лицо — улыбка, — и вот она мертва, я разжимаю руки, выпускаю ее тело, оно соскальзывает в озеро, покачивается на поверхности — глаза с восторгом смотрят в небо, а потом Леопольдина погружается в воду и исчезает в глубине.

— И вы ныряете за ней?

— Не сразу. Сначала я размышляю о том, что сделал.

— Вы довольны собой?

— Да. Я громко смеюсь.

— Смеетесь?

— Да. Я думаю о том, что обычно убийцы проливают кровь, я же, не пролив ни капли крови моей жертвы, остановил ее кровоизлияние и возвратил ей бессмертие, исконное и бескровное. Как не посмеяться над таким парадоксом?

— У вас на диво своеобразное чувство юмора.

— Потом я смотрю на озеро: ветер уже покрыл его поверхность мелкой рябью, сгладив круги там, куда упало тело Леопольдины. Этот саван кажется мне достойным моей кузины. Внезапно я думаю о ее утонувшей тезке и напоминаю себе: «Берегись плагиата, Претекстат, опасайся законов жанра!» И я ныряю в зеленоватую глубину, где ждет меня моя кузина, еще такая близкая и уже таинственная, точно обломок затонувшего храма. Длинные волосы колышутся над ее лицом, и она улыбается мне загадочной улыбкой Атлантиды.

Долгая пауза.

— А дальше?

— О, дальше… Я выплыл с нею на берег и поднял на руки невесомое, гибкое, как водоросль, тело. Я отнес ее в замок, где при виде двух юных нагих тел поднялся настоящий переполох. Все сразу заметили наготу Леопольдины, до которой далеко было моей. Можно ли представить себе нечто более нагое, чем труп? И началась комедия: охи-ахи, слезы, причитания, сетования на судьбу и на мою оплошность, отчаяние — в общем, кич, достойный пера третьеразрядного писаки. Когда в роли постановщика выступаю не я, картины получаются самого дурного вкуса.

— Вы должны были понять горе всех этих людей, особенно родителей покойницы.

— Горе, горе… Это явное преувеличение. Леопольдина была для них лишь абстракцией, прелестной и чисто декоративной. Три года мы практически постоянно жили в лесу, и это их не особенно беспокоило. Они и не видели ее почти никогда. Эти помещики, знаете ли, жили в плену условностей; они оценили ситуацию и разыграли сцену на тему: «Безутешные родители над телом утонувшей дочери». Сами понимаете, тени каких великих витали над этими милейшими людьми. Не Леопольдину де Планез де Сен-Сюльпис оплакивали они, но Леопольдину Гюго, Офелию и всех на свете утопших невинных дев. Они видели перед собой отвлеченную идею трупа, можно даже сказать, что для них это был чисто культурный феномен, а скорбь стала лишь поводом показать свою образованность. Нет, только один человек знал истинную Леопольдину, только один имел право рыдать над ней — я.

— Но вы не рыдали.

— Убийце оплакивать свою жертву — согласитесь, это несколько непоследовательно. И потом, кому как не мне было знать, что моя кузина счастлива — счастлива навеки. Поэтому я один безмятежно улыбался среди разноголосых стенаний.

— За что с вас было спрошено впоследствии, я полагаю.

— Правильно полагаете.

— Только полагать и остается, поскольку ваш роман практически на этом и обрывается.

— В самом деле. Как вы могли заметить, в «Гигиене убийцы» доминирует вода. Завершить книгу пожаром в замке значило бы нарушить столь идеальный водный баланс. Терпеть не могу, когда художники соединяют эти две стихии, огонь и воду, — в подобном банальном дуализме есть что-то патологическое.

— Не пудрите мне мозги. Вовсе не эти метафизические соображения заставили вас так резко оборвать рассказ. Вы же сами мне говорили, что перо ваше остановилось по некой таинственной причине. Я напомню вам последние страницы: вы оставляете тело Леопольдины в объятиях скорбящих родителей, кое-как, общими до цинизма словами, объяснив им ее смерть. Роман заканчивается следующей фразой: «И я ушел в свою комнату».

— Не такой уж плохой конец.

— Пожалуй, но читатель не удовлетворен.

— Не такой уж плохой результат.

— Для метафорического чтения — да. Но не для того, плотского, на котором настаиваете вы.

— Что ж, мадемуазель, вы правы и не правы одновременно. Вы правы, потому что действительно есть таинственная причина, заставившая меня прекратить работу над этим романом. Но вы не правы, потому что, будучи журналисткой, мыслите себе продолжение в той же линейной манере. Поверьте, это было бы ужасно, ибо после того рокового тринадцатого августа и вплоть до сегодняшнего дня происходило только одно — карикатурно безобразный упадок. Уже четырнадцатого августа худенький юноша, всегда воздержанный в еде, начал жрать в три горла. Быть может, так я заполнял пустоту, образовавшуюся со смертью Леопольдины? Мне постоянно хотелось самой нездоровой пищи — вкус к ней у меня так и остался. За полгода я втрое прибавил в весе, стал мужчиной и уродом, лишился волос, всего лишился. Я говорил вам, что мои родные мыслили условностями: после утраты дорогого существа близким полагается худеть и желтеть. И все, кто жил в замке, худели и желтели, один я, урод в семье, обжирался и разбухал на глазах. До сих пор не могу без смеха вспоминать наши тогдашние трапезы: бабушка с дедушкой и дядя с тетей едва прикасались к своим тарелкам и с ужасом взирали, как я сметаю все со стола, громко чавкая. Вкупе с подозрительными синяками на шее Леопольдины эта булимия наводила на размышления. Со мной перестали разговаривать, я чувствовал, как сгущаются вокруг меня тучи враждебности и подозрений.

— Небезосновательных.

— Нетрудно догадаться, что мне захотелось вырваться из этой атмосферы, которая мало-помалу перестала меня забавлять. И нетрудно догадаться, что, написав великолепный роман, я просто не мог разбить чары столь плачевным эпилогом. Так что вы были не правы, требуя от меня продолжения по всей форме, однако вы были и правы, потому что эта история ждала конца, настоящего, — но я сам не знал его до сегодняшнего дня, потому что этот конец дали мне вы.

— Я? Я дала вам конец романа?

— Именно это вы делаете сейчас.

— Если вы хотели озадачить меня, то своего добились, но мне бы хотелось разъяснения.

— Вы уже дали мне ценнейшую информацию для финала вашей максимой о хрящах.

— Надеюсь, вы не собираетесь испортить прекрасный роман, прицепив к нему этот хрящеватый бред, которым морочили мне голову?

— Почему нет? Это потрясающая находка.

— Я себе не прощу, если действительно подсказала вам такой скверный конец. Уж лучше оставьте роман незаконченным.

— Это мне решать, что лучше. Но вы сейчас дадите мне еще кое-что.

— Что же?

— Это я узнаю от вас, дитя мое. Не пора ли перейти к развязке? Мы с вами выждали предписанное время.

— К какой развязке?

— Ну-ну, не прикидывайтесь овечкой. Скажете вы мне наконец, кто вы такая? И что связывает вас со мной?

— Ничего.

— Может быть, вы — последний отпрыск рода де Планез де Сен-Сюльпис?

— Вы знаете не хуже меня, что этот род угас, — вы ведь сами к этому причастны, не так ли?

— Тогда вы в дальнем родстве с Тахами?

— Вы знаете не хуже меня, что вы — последний из Тахов.

— Вы — внучка моего гувернера?

— Да нет же, что за вздор!

— Чья же тогда? Управляющего или дворецкого из замка? Садовника? Горничной? Кухарки?

— Перестаньте нести чушь, господин Тах; я никак не связана ни с вашей семьей, ни с вашим замком, ни с вашей деревней, ни вообще с вашим прошлым.

— Этого не может быть.

— Почему же?

— Вы не приложили бы столько усилий, выясняя мою подноготную, если бы нас с вами что-то не связывало.

— Вот вы и попались на профессиональной деформации, господин Тах. Будучи одержимым писателем, вы не можете допустить мысли, что между вашими героями не обнаружится скрытой связи. Беллетристы, сами того не ведая, дадут сто очков вперед любому специалисту в области генеалогии. Увы, но я вынуждена вас разочаровать: я вам совершенно посторонний человек.

— Уверен, что вы ошибаетесь. Быть может, вы сами не знаете, что за нить — фамильная, историческая, географическая, генная — связывает нас, но, вне всякого сомнения, эта нить существует. Постойте, постойте… Может быть, кто-то из ваших предков утонул? Кого-то из ваших родных задушили?

— Прекратите, господин Тах, это глупо. Вы напрасно ищете параллелей между вашей жизнью и моей — даже если допустить, что параллели что-нибудь значат. Лично мне значимым кажется другое — ваше желание непременно найти параллель.

— И что же это значит?

— Вот в чем вопрос — и отвечать на него вам.

— Понятно, опять все приходится делать самому. В сущности, теоретики «нового романа» были большие шутники: творческий процесс не изменился ни на йоту. В несовершенном и бессмысленном мире писатель вынужден быть демиургом. Без его умелого пера мир остался бы неупорядоченным, а истории людей обрывались бы в зияющую пустоту. И вот, в русле этой многовековой традиции, вы молите меня побыть суфлером, сочинить для вас текст, разметить реплики.

— Так чего же вы ждете, суфлируйте.

— Я только этим и занимаюсь, дитя мое. Разве вы не видите, что и я вас молю? Помогите мне вдохнуть смысл в эту историю, и не вздумайте кривить душой и говорить, что смысл нам не нужен, — он нужен нам больше, чем кому бы то ни было. Вы только подумайте! Шестьдесят шесть лет я жду именно вас — и не пытайтесь меня убедить, что вы посторонняя с улицы. Не надо, не отрицайте, некий общий знаменатель должен был предопределить нашу встречу. В последний раз спрашиваю — слышите, в последний раз, потому что терпением я не отличаюсь, — и заклинаю вас, скажите мне правду: кто вы такая?

— Увы, господин Тах.

— Что — увы? Больше вам нечего мне ответить?

— Мне-то есть, но переживете ли вы этот ответ?

— Лучше самый ужасный ответ, чем никакого ответа.

— Вот именно. А мой ответ и есть никакого ответа.

— Выражайтесь яснее, прошу вас.

— Вы спрашиваете, кто я такая. А ведь вы это уже знаете, и не от меня — вы сами это сказали. Вы что, забыли? Осыпая меня бранью, вы случайно попали в точку.

— Говорите же, не томите.

— Господин Тах, я — мерзкая ищейка. Больше мне сказать о себе нечего, поверьте. Мне очень жаль. Уверяю вас, я сама предпочла бы ответить иначе, но вы хотите правды, а другой правды у меня нет.

— Никогда не поверю.

— И зря. Моя биография, равно как и генеалогия, банальны донельзя. Не будь я журналисткой, никогда бы не стала добиваться встречи с вами. Ищите сколько угодно, результат будет один: я — ищейка, и только.

— Не знаю, отдаете ли вы себе отчет, какая из подобного ответа вытекает гнусность.

— Увы, отдаю.

— Нет, вы не отдаете себе отчета или, по крайней мере, не вполне. Дайте я обрисую вам полную картину вашей гнусности: вообразите себе старика, умирающего в полном одиночестве и без малейшей надежды. Вообразите, что некая молодая особа является вдруг, после шестидесяти шести лет ожидания, и возвращает старику надежду, воскресив канувшее в Лету прошлое. Одно из двух: или она — ниспосланный архангел, таинственными узами связанный со стариком, и тогда это апофеоз; или же это абсолютно посторонняя особа, движимая самым нездоровым любопытством, и в таком случае, смею сказать, это мерзко, это осквернение могилы вкупе со злоупотреблением доверием, это значит отнять у умирающего самое дорогое, что он имел, посулив взамен чудо и дав вместо него лишь кучу дерьма. Когда вы пришли к одру умирающего, он предавался воспоминаниям о прекрасном прошлом, отрешившись от настоящего, которого у него больше нет. Когда вы уйдете, умирающему останется с отвращением взирать на свое прошлое и скорбеть о настоящем, которого у него по-прежнему нет. Будь в вас хоть капля сострадания или стыда, вы бы солгали мне, вы придумали бы несуществующую связь между нами. Теперь слишком поздно, но если в вас все же есть хоть капля сострадания или стыда, — добейте меня, положите конец моим мучениям, ибо мне невыносимо тошно.

— Вы преувеличиваете. Чем я осквернила ваши воспоминания?

— Моему роману требовался конец. Вы ловко заставили меня поверить, что этот конец у вас есть. Я уже не смел и надеяться, я ожил, проснулся после долгой спячки — и что же? Вы показали мне пшик, пробуждение обернулось иллюзией. В моем возрасте трудно перенести такое. Без вас я умер бы, оставив незавершенный роман. Из-за вас сама моя смерть останется незавершенной.

— Вы злоупотребляете фигурами стиля, не довольно ли?

— Так ведь речь идет именно о фигурах стиля! Вы что, забыли, что отняли у меня лучшее? Вот что я вам скажу, мадемуазель: это не я убийца, а вы!

— Что, простите?

— Вы прекрасно слышали. Убийца — вы, и убили вы двоих. Пока Леопольдина жила в моих воспоминаниях, ее смерть была чистой абстракцией. Но вы убили память о ней, сунув свой длинный нос в мое прошлое, вы, поганая ищейка, и, убив эту память, убили и то немногое, что оставалось от меня!

— Софизм.

— Вы знали бы, что это не софизм, если бы имели хоть мало-мальское представление о том, что такое любовь. Но откуда — вам и слово это непонятно! Более чуждого любви человека, чем вы, я в жизни не встречал.

— Если любовь такова, как вы говорите, слава богу, что я ее не знаю.

— Решительно, вы ничего не вынесли из нашего разговора.

— Интересно, что я должна была из него вынести? Как душить людей?

— Я пытался втолковать вам, что, задушив Леопольдину, уберег ее от единственной истинной смерти, которой имя — забвение. Вы видите во мне убийцу, а между тем я — один из немногих, кто никого на своем веку не убил. Посмотрите вокруг, посмотрите на себя: мир полон убийц — людей, позволяющих себе забывать тех, кого они будто бы любили. Забыть кого-то — вы когда-нибудь задумывались о том, что это значит? Забвение — безбрежный океан, воды которого бороздит один-единственный корабль — память. У подавляющего большинства людей это утлое суденышко, то и дело дающее течь, а правит им капитан без души и совести, помешанный на экономии. Знаете ли вы, что означает это гнусное слово? Ежедневно, ежечасно избавляется он от лишних, по его мнению, пассажиров. А знаете, кто эти лишние? Негодяи, зануды, дураки? Ничего подобного: за борт выбрасывают тех, кто больше не нужен, — тех, кем уже попользовались сполна. Они отдали нам лучшее, что у них было, — что с них еще взять? Так и нечего им зря занимать место, за борт, за борт без жалости — оп-ля! — и их поглощает беспощадная пучина. Вот, мадемуазель, как осуществляется в полной безнаказанности самое обыденное из убийств. Я ни разу в жизни не пошел на подобное изуверство — и меня-то, невинного, вы обвиняете во имя того, что люди зовут правосудием и что на самом деле является удобной ширмой для доносительства.

— Кто говорит о доносительстве? Я вовсе не собираюсь на вас доносить.

— Неужели? Тогда вы еще хуже, чем я думал. Обычно ищейки, копаясь в чужом грязном белье, хотя бы приличия ради прикрываются благой целью. Для вас же это копание самоценно, вам просто нравится вонять. Вы уйдете отсюда, потирая руки, с мыслью, что ваш день не пропал даром, раз удалось-таки отравить жизнь ближнему. У вас замечательная профессия, мадемуазель.

— Если я правильно понимаю, вы бы предпочли, чтобы я свидетельствовала против вас в суде?

— Ну конечно. Вы подумали, каково мне будет, если вы на меня не донесете, если оставите меня, одинокого и опустошенного, доживать свои дни в этой дыре? На суде я бы хоть развлекся.

— Прошу прощения, господин Тах, вы можете донести на себя сами. На меня не рассчитывайте.

— Мадемуазель выше этого, не так ли? Вы из худшей человеческой породы, из той, что предпочитает гадить, а не рушить. Можете вы мне объяснить, о чем вы думали, когда решили явиться сюда и терзать меня? Какой самоцельно гнусный инстинкт толкнул вас на это?

— Вы это знаете с самого начала, любезный господин Тах, — разве вы забыли ставку нашего пари? Я хотела, чтобы вы ползали передо мной на брюхе. После всего, что вы мне наговорили, я хочу этого еще больше. Ну же, пресмыкайтесь, вы проиграли.

— Проиграл, да, и все же предпочитаю мою участь вашей.

— Я рада за вас. Пресмыкайтесь.

— Это женское тщеславие в вас говорит?

— Это жажда мести. Пресмыкайтесь.

— Вы так ничего и не поняли.

— У нас с вами разные критерии — это я прекрасно поняла. Я рассматриваю жизнь как самый драгоценный дар, и никакие ваши словеса меня не переубедят. Если бы не вы, Леопольдина прожила бы жизнь, со всеми ее мерзостями, согласна, но и со всеми ее радостями. Добавить к этому нечего. Пресмыкайтесь.

— Ладно, в конце концов, я на вас не в обиде.

— Этого только не хватало. Пресмыкайтесь.

— Мы с вами живем в разных мирах. Естественно, где вам понять.

— Я тронута вашей снисходительностью. Пресмыкайтесь.

— В сущности, я куда терпимее вас: я допускаю, что можно жить иными ценностями. А вы — нет. Для вас существует только один взгляд на вещи. Вы узко мыслите.

— Господин Тах, поверьте, ваши экзистенциальные соображения мне неинтересны. Пресмыкайтесь, я вам приказываю и точка.

— Что ж, ничего не поделаешь. Но как, по-вашему, я буду пресмыкаться? Вы забыли, что я инвалид?

— Вы правы. Я вам помогу.

Журналистка встала, подхватила толстяка под мышки и, поднатужившись, опрокинула ничком на ковер.

— Спасите! Помогите!

Но в неудобной позе зычный голос писателя звучал приглушенно, и никто, кроме молодой женщины, не мог его услышать.

— Пресмыкайтесь.

— Мне нельзя лежать на животе. Врач запретил.

— Пресмыкайтесь.

— Черт побери! Я же могу задохнуться.

— Вот и узнаете, каково было задушенной вами бедняжке. Пресмыкайтесь.

— Я сделал это ради ее спасения.

— Вот и я делаю это ради вашего спасения. Вы гадкий старик, и я хочу не дать вам окончательно опуститься. Так что это одно и то же. Пресмыкайтесь.

— Но я уже опустился ниже некуда! Шестьдесят шесть лет я только и делал, что опускался.

— В таком случае я хочу опустить вас еще ниже. Пресмыкайтесь, не то я сама вас пресмыкну!

— Так нельзя говорить, этот глагол имеет только возвратную форму.

— Знали бы вы, до чего мне на это плевать. Впрочем, если вас не устраивает форма, пресмыкайтесь сами.

— Я больше не могу, я задыхаюсь, умираю!

— Ай-ай-ай! Я-то думала, что вы считаете смерть величайшим благом.

— Да, но я не хочу умирать вот так, сразу.

— Да что вы? Зачем же откладывать такое счастливое событие?

— Я только сейчас кое-что понял и хотел бы вам это сказать, прежде чем умру.

— Ладно. Я переверну вас на спину, но при одном условии: сначала вы попресмыкаетесь передо мной.

— Я попробую, обещаю вам.

— Я не прошу вас пробовать, я приказываю: пресмыкайтесь. Не сумеете — сдохнете.

— Хорошо, хорошо, вот, пресмыкаюсь.

И огромная потная туша проползла метра два по ковру, пыхтя, как паровоз.

— Ну что, вам это в кайф?

— Да, мне это в кайф. А еще более в кайф сознание, что я отомстила за чью-то жизнь. Так и вижу, как сквозь ваши телеса проступает хрупкий силуэт той, кому от ваших мучений легче.

— Театрально и смешно.

— Вы чем-то недовольны? Хотите еще попресмыкаться?

— Послушайте, пора уже меня перевернуть. Я сейчас отдам Богу душу, если, конечно, она у меня есть.

— Вы меня удивляете. Все равно ведь умирать, так разве прекрасное убийство не лучше медленной и мучительной раковой агонии?

— Вы называете это прекрасным убийством?

— С точки зрения убийцы дело его рук всегда прекрасно. У жертвы, правда, может быть иное мнение. Вот вы сейчас способны думать о художественной ценности вашей смерти? Признайтесь, что нет.

— Признаюсь, нет. Переверните меня, умоляю.

Журналистка подхватила тушу за плечо и за ляжку и, крякнув от усилия, перекатила на спину. Толстяк судорожно отдувался. Прошло несколько минут, прежде чем его перекошенное от страха лицо вновь обрело человеческое выражение.

— Ну и что же такое вы вдруг поняли, чем так хотели поделиться со мной?

— Я хотел вам сказать, что это был крайне неприятный момент.

— И все?

— Вам этого мало?

— Как? Больше вам нечего мне сказать? Восемьдесят три года до вас доходило то, что каждый знает с рождения!

— А я вот не знал. Только когда сам едва не загнулся, понял, какой это ужас, — нет, не сама смерть, никто ведь не знает, что там, но расставание с жизнью. Очень, очень неприятный момент. Может быть, другие люди живут с этим знанием, а у меня его не было.

— Вы издеваетесь надо мной?

— Нет. До сегодняшнего дня умереть для меня значило умереть — и все. Ни хорошо, ни плохо — просто больше не быть. Я не сознавал разницы между этим небытием и самим моментом смерти, невыносимо жутким. Да, странное дело: смерти я по-прежнему не боюсь, но отныне меня будет бросать в холодный пот при мысли о расставании с жизнью, пусть даже это длится одно мгновение.

— Так вам теперь стыдно?

— И да, и нет.

— Черт побери! Вы и вправду хотите еще попресмыкаться?

— Подождите, я вам объясню. Да, мне стыдно, что я подверг этому Леопольдину. С другой стороны, мне хочется верить или, по крайней мере, надеяться, что для нее было сделано исключение. Дело в том, что я всматривался в ее лицо во время ее короткой агонии и не заметил на нем и тени страха.

— Вот это мне нравится: вы тешите себя иллюзиями, чтобы успокоить свою совесть.

— Плевать мне на совесть. Тут стоит вопрос иного, высшего уровня.

— Бог мой!

— Вы сами произнесли это слово: да, быть может, Бог дарует редким, исключительным существам расставание с жизнью без мук и страха, восторг счастливой смерти. Я думаю, это чудо и познала Леопольдина.

— Послушайте, ваша история и без того достаточно гнусная — вы хотите вдобавок сделать ее смешной, приплетая Бога, восторг и какие-то чудеса? Уж не думаете ли вы, что совершили некое мистическое убийство?

— Я в этом уверен.

— Вы законченный псих. Вашей больной голове невдомек, что такое убийство без всякой мистики? Знаете, что происходит со свежим трупом сразу после смерти? Мочеиспускание, да-да, и опорожнение прямой кишки.

— Вы омерзительны. Прекратите ломать комедию, мне от вас тошно.

— Ах, вам от меня тошно? Убивать людей — это ничего, зато мысль, что ваши жертвы писают и какают, вам невыносима, да? Верно, мутная вода была в вашем озере, если, нырнув за телом кузины, вы не увидели, как всплывает содержимое ее кишечника.

— Замолчите, ради бога, сжальтесь!

— Сжалиться? Над кем? Над убийцей, который зажимает нос от естественных последствий своего преступления?

— Я клянусь вам, клянусь, что все было не так, как вы говорите!

— Да ну? У Леопольдины не было мочевого пузыря и кишок?

— Были, но… все было не так, как вы говорите.

— Скажите лучше, что эта мысль вам претит.

— Да, эта мысль мне претит, но все было не так, как вы говорите.

— Вы будете повторять одно и то же до конца своих дней? Лучше объясните толком.

— Увы, я не могу толком объяснить мою убежденность, но я точно знаю, что все было не так, как вы говорите.

— Знаете, как называется такого рода убежденность? Самовнушением, вот как.

— Мадемуазель, так мы с вами никогда не поймем друг друга; вы позволите мне рассмотреть вопрос под другим углом?

— Вы уверены, что есть другой угол?

— Имею наивность так думать.

— Ладно, валяйте, если на то пошло.

— Мадемуазель, вы когда-нибудь любили?

— Ну, дальше ехать некуда! Это что — рубрика «Сердечная почта»?

— Нет, мадемуазель. Если бы вы любили хоть раз, вы знали бы, что это совсем другое дело. Бедная, бедная Нина, вы никогда не любили!

— Вот только не надо со мной сюсюкать! И потом, не называйте меня Ниной, мне от этого не по себе.

— Почему?

— Не знаю. Слышать свое имя в устах убийцы, вдобавок похожего на свинью, — в этом есть что-то гадкое.

— Жаль. А мне так хочется называть вас Ниной. Чего вы боитесь, Нина?

— Ничего я не боюсь. Вы мне просто противны. И не называйте меня Ниной.

— Как жаль. Мне просто необходимо называть вас по имени.

— Почему?

— Бедняжечка вы моя — взрослая, тертая, а в некоторых вещах — сущее дитя новорожденное. Вы не знаете, что это значит, когда хочется называть кого-то по имени? Думаете, весь род человеческий вызывает у меня такое желание? Нет, детка. Если чье-то имя просится на язык из глубины души, значит, этого человека любишь.

— …?

— Да, Нина. Я люблю вас, Нина.

— Может, хватит пороть чепуху?

— Это правда, Нина. Во мне шевельнулось предчувствие некоторое время назад, потом я решил было, что ошибся, но нет, я не ошибся. Это я и хотел вам сказать, когда умирал. Наверно, я не смогу больше жить без вас, Нина. Я вас люблю.

— Очнитесь, не сходите с ума.

— Я никогда не был так разумен.

— Вам это не к лицу.

— Не важно. Каков я — это больше не имеет значения, я весь ваш.

— Перестаньте блажить, господин Тах. Вы меня вовсе не любите, и я это знаю. Во мне нет ничего, что могло бы вам понравиться.

— Я тоже так думал, Нина, но моя любовь выше всего этого.

— Ради бога, не говорите, что вы полюбили меня за мою душу, а то я умру от смеха.

— Нет, моя любовь еще выше.

— Что-то вы вдруг так высоко воспарили.

— Неужели вы не понимаете, что истинная любовь не знает критериев?

— Нет.

— Как жаль, Нина, и все же я вас люблю, со всею тайной, что кроется в этом глаголе.

— Постойте, я поняла! Вы ищете достойный финал к роману, да?

— Если бы вы знали, до чего мне этот роман стал безразличен в последние минуты!

— Не верю. Эта незавершенность не дает вам покоя. Вы были убиты, узнав, что между вами и мной нет никакой связи, вот и сочинили ее сами на скорую руку, выдумав какую-то внезапную любовь. Вам так невыносимо отсутствие значимости, что вы способны на самую чудовищную ложь, лишь бы притянуть за уши глубокий смысл там, где его нет и быть не может.

— Какое заблуждение, Нина! Любовь вообще не имеет смысла, именно поэтому она священна.

— Нет уж, на ваши словеса я не куплюсь. Вы никого не любите, кроме мертвой Леопольдины. И не стыдно вам предавать единственную любовь вашей жизни, держа передо мной эти заведомо лживые речи?

— Я вовсе не предаю ее, наоборот. Своей любовью к вам я доказываю, что Леопольдина научила меня любить.

— Софизм.

— Это был бы софизм, если бы любовь не была подвластна иным законам, чуждым законам логики.

— Послушайте, господин Тах, пишите всю эту чушь в своем романе, забавляйтесь на здоровье, а я вам не подопытная свинка.

— Нина, я вовсе не забавляюсь. Любовь существует не для забавы. Любовь — чтобы любить, и только.

— Как вдохновляюще.

— Да-да. Если бы вы могли постичь смысл этого глагола, вы вдохновились бы, Нина, как вдохновлен сейчас я.

— Оставьте ваше вдохновение при себе, прошу вас. И перестаньте называть меня Ниной, иначе я за себя не отвечаю.

— Не отвечайте за себя, Нина. Позвольте только любить вас, если вы сами не способны полюбить меня в ответ.

— Полюбить? Вас? Только этого не хватало. До какого надо дойти извращения, чтобы любить вас!

— Дойдите до извращения, Нина, вы так меня осчастливите.

— Я бы себе не простила, если бы осчастливила вас. Меньше всех людей на земле вы достойны счастья.

— Не могу с вами согласиться.

— Естественно.

— Я безобразен, я зол и подл, я, может быть, самый гадкий человек на свете, и все же у меня есть одно редкое достоинство, столь драгоценное, что за одно это я достоин любви и счастья.

— Постойте, я угадаю: скромность?

— Нет. Я сам назову мое достоинство: я умею любить.

— И за этот высший дар я должна омыть слезами ваши ноги и сказать: «Претекстат, я люблю вас»?

— Повторите еще раз мое имя, это так приятно.

— Замолчите, а то меня стошнит.

— Вы чудо, Нина. Вы необыкновенная: огненный темперамент и твердый характер, пламя и лед. Вы горды и бесстрашны. У вас есть все, чтобы быть несравненной любовницей, — если бы только вы вдобавок умели любить.

— Хочу предупредить вас сразу, что если вы принимаете меня за реинкарнацию Леопольдины, вы глубоко заблуждаетесь. У меня нет ничего общего с той восторженной девочкой.

— Я это знаю. Вам незнаком восторг, Нина?

— Это совершенно неуместный вопрос.

— Я тоже так думаю. В этой истории все неуместно, и в первую очередь моя любовь к вам. Поэтому ответьте на мой вопрос, вовсе не предполагающий того, о чем вы подумали: знаком ли вам восторг, Нина?

— Не знаю. Но знаю точно, что в данный момент я восторга не испытываю.

— Вы не знаете любви, вы не знаете восторга — вы вообще ничего не знаете. Нина, детка, как вы можете дорожить жизнью, если даже не знаете, что такое жить?

— Зачем вы мне все это говорите? Чтобы я покорно дала себя убить?

— Я не убью вас, Нина. Я хотел это сделать, не скрою, но после того, как я пресмыкался, это желание меня покинуло.

— Ох, я умру от смеха. Вы всерьез думали, что сможете убить меня, вы, немощный старикашка? Нет, вы даже не гадки, вы, в сущности, просто глупы.

— От любви глупеют, Нина, это общеизвестно.

— Ради бога, не говорите больше о любви, я чувствую, что способна убить.

— Неужели? Но именно так все и начинается, Нина.

— Что — все?

— Любовь. Так, значит, я пробудил вас к этому восторгу? Я несказанно горд, Нина. Желание убить умерло во мне — и тут же возродилось в вас. Вы только сейчас начинаете жить — вы это сознаете?

— Я сознаю, что вы довели меня до белого каления.

— Я сподобился увидеть нечто необычайное: я-то, подобно всем смертным, думал, что реинкарнация возможна только post mortem, и вот при жизни своими глазами вижу, как вы становитесь мной!

— Я никогда не слышала худшего оскорбления в свой адрес.

— Ваше белое каление говорит о том, что вы начинаете жить, Нина. Отныне в вас вскипит та же ярость, что всегда кипела во мне, вам станет непереносимо криводушие, вы будете взрываться гневом и восторгом, вы будете само негодование и отринете всякий страх.

— Да заткнитесь же наконец, старый боров!

— Вот видите, я прав.

— Нет! Я — не вы!

— Еще не совсем, но процесс пошел.

— О чем вы?

— Скоро узнаете. Потрясающе! Я говорю, и мои слова сбываются на глазах, стоит мне их произнести. Я стал пифией настоящего — не будущего, нет, настоящего, вы понимаете?

— Я понимаю, что вы лишились рассудка.

— Это вы меня его лишили, как лишите всего остального. Нина, я в жизни не испытывал такого восторга!

— Где ваши лекарства? Где успокоительные?

— Нина, меня ждет вечный покой, когда вы убьете меня.

— Что-что?

— Не перебивайте. Я должен сказать вам нечто чрезвычайно важное. Хотите вы того или нет, вы становитесь моим воплощением. При каждой метаморфозе моего «я» мне встречается существо, достойное любви: первой была Леопольдина, и я убил ее; вторая — вы, и вы убьете меня. Круг замкнется, не так ли? До чего же я счастлив, что это будете вы: ведь благодаря мне вы теперь знаете, что такое любовь.

— Благодаря вам я узнала, что такое шок.

— Вот видите? Я вас за язык не тянул. Любовь и начинается с шока.

— Только что вы говорили, что она начинается с желания убить.

— Это одно и то же. Вслушайтесь в поднимающуюся в вас волну, Нина, ощутите эту колоссальную оторопь. Доводилось ли вам когда-нибудь слышать столь гармоничную симфонию? Все здесь соединилось так совершенно, так талантливо, что посторонним ушам это недоступно. Вы сознаете, как диковинно разнообразны инструменты? Казалось бы, только какофония может родиться из их несообразного созвучия — и все же, Нина, слышали ли вы что-нибудь более прекрасное? Десятки волн поднимаются в вас вперехлест, и ваша голова становится куполом собора, ваше тело, теряя свои очертания, превращается в большой орган, ваша худосочная плоть входит в резонанс и впадает в транс, звучат ослабшие струны ваших хрящей — и вот уже то, чему нет названия, овладевает вами.

Наступила пауза. Журналистка запрокинула голову.

— Голова тяжелеет, а? Я-то знаю, что это такое. Вот увидите, к этому не привыкают.

— К чему?

— К тому, чему нет названия. Поднимите голову, Нина, я знаю, тяжело, но вы попытайтесь, и посмотрите на меня.

Молодая женщина с усилием повиновалась.

— Признайте, что, при всех неудобствах, ощущение божественное. Я так счастлив, что вы наконец все поняли. Теперь вы знаете все о смерти Леопольдины. Да, только что для меня было нестерпимо умереть, потому что я пресмыкался в прямом и переносном смысле. Но переход из жизни в смерть в состоянии экстаза — это простая формальность. Почему? Да потому что в такие минуты и сам не знаешь, жив ты или умер. Было бы не совсем точно сказать, что моя кузина не мучилась или не поняла, что умирает, как те, к кому смерть приходит во сне, — нет, просто она умерла, не умирая, потому что в тот миг уже не жила.

— Не увлекайтесь, от ваших слов попахивает таховской риторикой.

— А то, что происходит с вами, — тоже таховская риторика, Нина? Посмотрите на меня, прелестное мое воплощение. Вам теперь придется привыкать в грош не ставить логику окружающих. А стало быть, придется привыкать и к одиночеству — но вы не жалейте.

— Мне будет вас не хватать.

— Как приятно это слышать, вы очень добры.

— Вы знаете не хуже меня, что доброте нет места в этой истории.

— Не беспокойтесь, я буду с вами в каждом вашем экстазе.

— А он будет посещать меня часто?

— Сказать по правде, я жил без этого восторга шестьдесят пять с половиной лет, но сейчас я испытал его с такой полнотой, что потерянное время просто перестало существовать. Не считаться с календарем вам тоже придется привыкать.

— Вдохновляющая перспектива.

— Не грустите, милое воплощение. Не забывайте, что я вас люблю. А любовь вечна, и вы это знаете.

— А знаете ли вы, что подобные штампы в устах Нобелевского лауреата по литературе приобретают изумительную пикантность?

— Вы даже не представляете, как вы правы. Достигнув моей степени совершенства, невозможно произнести банальность, не извратив ее, — в ваших устах она всегда приобретет до странности парадоксальное звучание. Сколько писателей избрали литературную стезю с единственной целью достичь однажды той, с позволения сказать, ничейной земли за гранью понятий, где слово всегда девственно чисто. Быть может, это зовется Непорочным Зачатием на уровне языка: говорить слова самого дурного вкуса, пребывая в чудесном состоянии благодати, навеки над толпой, над ее смехотворными дрязгами. Я — последний в этом мире, в чьих устах слово «люблю» не звучит похабно. Какое счастье для вас!

— Счастье? А не проклятие ли?

— Счастье, Нина. Вы только подумайте, какой была бы без меня ваша жизнь, — скука смертная!

— Откуда вам знать?

— Это и слепому видно. Ну что у вас за ремесло — копаться в грязном белье? Со временем вам бы это обрыдло. Рано или поздно наступает пора оставить чужое грязное белье и начать пачкать свое. Если бы не я, вас бы на это не хватило. Теперь же, о воплощение, добро пожаловать к великим начинаниям творцов.

— Действительно, я чувствую, как во мне зреет одно начинание, и это приводит меня в замешательство.

— Вполне естественно. Сомнение и страх — непременные спутники великих начинаний. Мало-помалу вы поймете, что это смятение — тоже часть удовольствия. А вам ведь так необходимо удовольствие, не правда ли, Нина? Решительно, я дал вам все и всему вас научил. Начиная с любви — дорогое воплощение, я трепещу при мысли, что без меня любовь осталась бы для вас тайной за семью печатями. Если вернуться к разговору о глаголах — знаете ли вы, что глагол «любить» грамматически дефективный?

— Это еще что за вздор?

— Он спрягается только в единственном числе. Его множественное число — не что иное, как замаскированное единственное.

— Красное словцо.

— Ничего подобного: не я ли доказал наглядно, что, когда двое любят друг друга, один должен исчезнуть, чтобы вернуть глагол в единственное число?

— Не хотите же вы сказать, что убили Леопольдину во имя вашего грамматического идеала?

— Резон вам кажется ничтожным? Назовите мне необходимость более насущную, чем спряжение! Да будет вам известно, недалекое воплощение, не будь этой грамматической категории, мы с вами даже не знали бы, что я — это я, а вы — это вы, и наш приятнейший разговор не мог бы состояться.

— О, если бы!

— Полноте, не отворачивайтесь от своего счастья.

— Счастья? Я не чувствую и тени счастья, я вообще ничего не чувствую, кроме бешеного желания вас задушить!

— Ну наконец-то, воплощение моего сердца. Уже минут десять, как я всеми силами склоняю вас к этому самым что ни на есть недвусмысленным образом. Я нарочно дразнил вас, я довел вас до крайности, чтобы отсечь последние сомнения, а вы все еще медлите! Чего вы ждете, драгоценная моя любовь?

— Не могу поверить, что вы действительно этого хотите.

— Даю вам слово.

— И потом, у меня нет опыта.

— Это дело наживное.

— Я боюсь.

— Тем лучше.

— А если я этого не сделаю?

— Жизнь станет невыносимой. Поверьте, мы зашли так далеко, что у вас уже нет выбора. К тому же вы подарите мне шанс, о каком я не смел и мечтать: я умру точно так же, как умерла Леопольдина, и узнаю наконец, что она чувствовала. Ну же, дорогое воплощение, приступайте, я готов.

Журналистка справилась без сучка, без задоринки. Все было сделано быстро и чисто. Классицизм не допускает ошибок вкуса.

Покончив с делом, Нина выключила магнитофон и присела на диванчик. Она была совершенно спокойна. Правда, заговорила сама с собой, но виной тому было вовсе не расстройство ума. Она сказала, обращаясь к незримому собеседнику как к задушевному другу, нежно, с капелькой озорства:

— Милый старый безумец, вы и вправду чуть было не положили меня на лопатки. Ваши речи раздражали меня так, что и передать нельзя; еще немного — и я вправду лишилась бы рассудка. Теперь мне гораздо лучше. Должна признать, что вы были правы: душить — дело весьма приятное.

И воплощение залюбовалось своими руками.

Неисповедимы пути Господни. Пути к славе еще неисповедимее. После случившегося книги Претекстата Таха пошли нарасхват. Десять лет спустя он вышел в классики.

Примечания

1

Метать бисер перед свиньями (лат.) — (Примеч. перев.)

2

Случайное или намеренное искажение латинской крылатой фразы: «Суета сует, но всяческая суета».

3

После этого, значит, вследствие этого (лат.).

4

Глас народа — глас Божий (лат.).

5

Вся женщина в матке (лат).

6

Тентен — герой популярной серии французских комиксов.

7

Из ничего (лат.).

8

Антуан Кантен Фукье-Тенвиль (1746–1795) — общественный обвинитель созданного Робеспьером Революционного трибунала, отличавшийся особой жестокостью и отправивший на гильотину больше 2000 обвиняемых.

9

Адель и Леопольдина — имена дочерей Виктора Гюго.

10

Дочь Виктора Гюго Леопольдина утонула в возрасте 19 лет, катаясь на яхте, вместе с мужем, всего через полгода после свадьбы.

Content

Амели Нотомб
Гигиена убийцы

Примечания