Женщина в Берлине

Марта Хиллерс (Marta Hillers) училась в Сорбонне и позже проехала всю Европу. Она говорила на французском и русском.

Мемуары М. Хиллерс были сначала изданы в 1954 году на английском языке, анонимно. Дневник был написан первоначально во время падения Берлина, и неизвестно, до какой степени он был исправлен впоследствии. Её знакомый, немец Курт В. Марек (Kurt Marek), издал книгу в Соединённых Штатах.

Хиллерс вышла замуж в 1950-ых годах, в Швейцарии, и оставила журналистику. Это было во франкоговорящей Женеве, где Хиллерс обосновалась. Мемуары были встречены противоречиво, не имели хороших продаж, возможно, потому что чувствовалось, что работа Хиллерс принесла позор на немецких женщин, потому что критика российских солдат, как чувствовалось, была преувеличена.

Марта Хиллерс никогда не была общественной фигурой и не согласилась на новое издания из-за обвинений в загрязнении чести немецких женщин и активной антикоммунистической пропаганды.

Повторно издали дневники после смерти Хиллерс в июне 2001 в возрасте 90 лет, в Берлине.

В 2003 журналист Йенс Биски (Jens Bisky) из Süddeutsche Zeitung доказал, что и Хиллерс и Марек имели связи с нацистской партией, и писали для незначительных журналов. Марек отмечает в своём послесловии, что книга основана на машинописном тексте, с рукописными примечаниями.

Женщина в Берлине была единственной и главной работой Марты Хиллерс.

Марта Хиллерс

Предисловие переводчика

Решил все же перевести эту книгу. Ее нет в русском переводе нигде, по крайней мере, в интернете. Фильм тоже не появился украденный в сети ни на каком языке, но судя по аннотации, фильм переврал мемуары[ 1 ]. Думаю, эта книга будет интересна для прочтения, потому что перед каждым 9 маем ее, так или иначе, поминают как свидетельство. Но по книге видно что опыт дамы делится на 2 категории:

То, что она была очевидцем;

То, что ей рассказали.

Первое - не страшное, а скорее комичное, а вот в слухах явный перебор.

Дисклеймер.

Я не утверждаю что я переводчик с немецкого, так что просьба ко мне не придираться за отдельные корявости и неточности при переводе. Я эту книгу предлагал перевести многим немцам, но, как видите, с прошлого 9 мая никуда ничего не сдвинулось. Потому я решил переводить сам.

Al28 (http://inoforum.ru/forum/index.php?showtopic=2428)

Записи дневника с 20 апреля по 22 июня 1945 года

издательство Eichborn

Франкфурт-на-Майне

2003 год.

Хроника начата в день,

когда Берлин впервые взглянул в глаза войны.

Пятница, 20 апреля 1945 года, 16 часов.

Да, война уже катится к Берлину. То, что было ещё вчера дальним ворчанием, сегодня стало грозой. Вдыхают орудийный шум. Ухо глохнет, слышны только лишь выстрелы самых крупных калибров. Направление давно уже не нужно определять. Мы живём в кольце стволов, которое сужается ежечасно.

Иногда часы зловещей тишины. Внезапно обрушивается весна. В огненно-чёрные руины поселений вторгается аромат сирени из выморочных садов. Пни акаций вспениваются от зелени. Только птицы не доверяют этому апрелю; наш водосточный жёлоб пуст без воробьёв.

Около 3 ч. развозчик газет подъехал к киоску. Его подкарауливали уже две дюжины человек. Мгновенно он исчез между руками и деньгами. Герда, жена швейцара, раздобыла пачку "ночных выпусков" и один оставила мне. Никакая это и не газета, только что-то вроде специального выпуска, двусторонних больше не печатают, и очень влажная. На ходу я читала первое сообщение вермахта. Новые названия населённых пунктов: Мюнхеберг, Зеелов, Бухгольц. Звенит дьявольски близко к Бранденбургску. Беглый взгляд на западную сторону. Разве они нас теперь касаются? Наша судьба катится с востока сюда и изменит наш климат так же, как это сделал однажды ледниковый период. Почему? Все мучают себя бесплодными вопросами. Теперь я хочу видеть только этот день, окружающие меня здания.

Вокруг киоска всюду группы людей, творожистые лица, бормотание:

«Нет, ну кто бы смог подумать».

«Есть ещё надежда».

«Ничего уже не зависит от нас».

И относительно Западной Германии:

«Им хорошо. У них уже всё позади...»

Слово "Русский" никто больше не произносит. Этого не хотят губы.

Снова наверху в мансардной квартире. Мой домашний очаг - не этот. У меня ничего больше нет. Пожалуй, меблированная комната, которую разбомбили, также не была моей. Но всё-таки я в течение 6 лет наполнила её моим жизненным духом. С моими книгами и картинами, и сотней вещей, которые накапливаются вокруг тебя. Моя морская звезда прошлого мирного лета с севера. Челим, который Герд привёз мне из Персии. Будильник. Фотографии, старые письма, цитра, мои монеты из 12 стран - вся эта память, кожи, кожуры, отложения, тёплая ветошь прожитых лет.

Теперь этого всего нет, и остаются мне только чемоданы с хламом одежды, и я чувствую себя голой и лёгкой. Так как у меня ничего больше нет, всё принадлежит мне. Например, эта чужая мансардная квартира. Она, то есть, не совсем чужая. Квартирный владелец - это мой бывший коллега. Я часто тут бывала в гостях, когда его ещё не призвали. У нас были общие дела: его датские мясные консервы против моего французского коньяка; моё французское мыло против его чулок, которые он получал через Прагу. Я получила разрешение пожить здесь. В конце концов, он отозвался из Вены, где сидел в месте сортировки вермахта. Где он теперь? Во всяком случае, мансардные квартиры пользуются небольшим спросом. Кроме того, она промокает, так как кирпичи частично потрескались.

Я не нахожу спокойствия здесь наверху, всё время бегу рысью через 3 помещения.

У меня тут есть всё необходимое для жилья. К сожалению, тут я почти ничто не нашла. Видимо, госпожа Вайер, которая здесь убирала, всё вычистила раньше меня. Теперь всё принадлежит всем. Вещи теперь не принадлежат кому то определённо.

Я нашла в щели ящика затерянное письмо владельцу квартиры. Я стыдилась, что я прочитала его, и всё же прочитала. Это было обычное любовное письмо, и я смыла его в туалет. (У нас некоторое время ещё пока поступает по кранам вода): сердце, боль, любовь, инстинкты. Что мне до дальних, чужих слов? Очевидно, совершенная, разборчивая половая жизнь предполагает регулярные, достаточные трапезы. Мой же центр, в то время как я пишу это, - мой живот. Всё мышление, чувствование, желания и надежды – только лишь о еде.

Двумя часами позже. Газ горит умирающим маленьким пламенем. Несколько часов на нём стоит картофель. Самый плохой картофель, который распадается в густую массу и имеет вкус картона. Один я проглотила наполовину сырым. Сегодня я рано набиваю себе живот. Выкупила голубые молочные марки, которые Герд послал мне в рождество. Это было наилучшее время. Продавщица черпала уже из косо поддерживаемого бидона и говорила, что теперь никакое молоко больше не будет поступать в Берлин. Это значит - детская смерть.

Там же на улице я отпила несколько глотков. Наполнила дома свой живот серой кашей и отправила туда горбушку хлеба. Теоретически, я так сыта как уже давно не бывала. Практически, животный голод мучит меня всегда. От еды я только почувствовала себя действительно голодной. Для этого имеется научное обоснование. Например, что блюдо стимулирует желудок и делает соки жаждущими пищеварения. А когда они прибывают в необходимом количестве, то к тому времени маленький запас пищи уже переварен. Тогда соки сердятся.

Разбирая бухгалтерские бумаги хозяина (я там нашла также пустой черновик, в который пишу теперь), я нашла роман. Английская дворянская среда, там, например, следующее предложение:

«... бросив беглый взгляд на свою нетронутую трапезу, поднялся и ушёл...».

Я была уже ниже на 10 строк и потом возвратилась как притянутая магнитом к вышеупомянутому предложению. Я прочитала его опять и поймала себя на том, что царапаю ногтем буквы, как будто бы могла выковырять эту нетронутую трапезу – такой, как она была описана в этой потрёпанной книжке. Какое-то движение. Начало лёгкого безумия голода. Жаль, что я не могу перечитывать об этом у Гамсуна. Даже книги у меня больше не было. Более двух лет назад её украли в метро из моей хозяйственной сумки. Она была в обёртке, и вор, наверное, думал, что это еда. Как он должен был быть разочарован! Впрочем, рассказы Гамсуна понравились бы ему.

Сегодня утром у пекаря прошли слухи:

«Если они придут, они унесут всё съедобное из домов. Они ничего не оставят нам. Они постановили, что немцы должны голодать 8 недель. В Силезии все бегут уже в леса и копают корни. Дети сдыхают. Старики питаются травой, как животные».

Вот он глас народный. Ничего не знают. Больше газета Фолькише Беобахтер не лежит на лестнице. Никакая госпожа Вайер не приходит и не зачитывает мне на завтрак жирные полосы про изнасилования: «70-летнюю старуху изнасиловали. Монахиню изнасиловали 24 раза».

(Кто там считал?) И всё это в крупных заголовках. Должны ли они воодушевлять, например, мужчин Берлина защищать женщин, а нас защищаться? Смехотворно. Единственный результат, это то, что тысячи беспомощных женщин и детей на скоростных магистралях потянулись вследствие этого на запад, где они могут умереть с голоду или погибнуть под авиаобстрелом. При чтении у госпожи Вайер всегда делались очень круглые и блестящие глаза. В них появлялась ужас. Или бессознательная радость, что она сама с этим не сталкивалась. Она хотела убежать от этого страха. Но газет не было уже с позавчерашнего дня.

Радио мертво уже 4 дня. Опять замечаю, что техника подарила нам много сомнительных вещей. Они не имеют сами по себе ценности, они ценны только условно и только так долго, пока их можно включать. Хлеб абсолютен. Уголь абсолютен. И золото - это золото, в Риме или Перу, или Вроцлаве. Напротив, радио, газовую плиту, центральное отопление, электроплитку, все большие подарки современности – это бессмысленный балласт, если центр отказывает. Мы в настоящее время на обратном пути в прошедшие столетия. Пещерные люди.

Пятница, около 19 часов. Последняя поездка на трамвае, в направлении ратуши. Грохотание и рёв, непрерывный гром орудий. Жалобно вскрикнула кондуктор напротив. Я питалась лицами людей, стоящих вокруг. Все стоят, и никто не высказывается. Мы стали народом немых. Только в надёжном подвале люди говорят ещё про взаимодействие. Когда я буду снова ехать по железной дороге? Будет ли это вообще когда-нибудь? В газетном листке написано, что с завтрашнего дня проездные билеты ступеней I и II, которыми они донимали нас последние несколько недель, становятся недействительными, и что только владельцы красной карты ступени III могут использовать транспортные средства. Итак, один из, вероятно, 400 человек, почти никто, это конец.

Холодный вечер, сухие водопроводные краны. Всё ещё готовится мой картофель на крохотном маленьком газовом пламени. Я копалась, перебирая горошины, перловую крупу, муку и суррогат кофе в пакетах, которые я раскладывала в картонки. Снова притащила ещё часть багажа из подвала. Распаковываю, и на меня обрушивается, что я забыла соль. Без соли тело не может существовать, по крайней мере, не долгое время. А мы должны, пожалуй, готовиться к длинному заключению в подвалах.

Пятница, 23 часа, в подвале, при свете керосина, моя письменная тетрадь на коленях. Около 22 часов последовательно упали 3 или 4 бомбы. Одновременно заревела сирена. Это значит, что она включается теперь вручную. Никакого света. В темноте бегу вниз по лестнице, уже со вторника. Тяжело ступаю и скольжу. Где-то трещит маленькое ручное динамо и разгоняет великанов теней по стенам лестничной клетки.

Ветер дует в разбитые стёкла и громыхает шторами затемнения, которые никто также больше не опускает - к чему?

Ноги шаркают. Ударяются о чемоданы. Лутц Леманн кричит: «Мама!» Дорога ведёт над улицей к боковому входу, потом ступени вниз, через ход, к квадрату подворотни со звёздами, где слышно жужжание шершней самолётов. Опять ступени вниз, пороги, проходы. Наконец, за весящую почти центнер, запирающуюся на 2 рычага, оббитую резиной железную дверь в наш подвал. Официально называется убежище. Мы же называем пещерой, адом, страшными катакомбами, братской могилой.

Лес стволов, только сырых от снятой коры, подпирает потолок. Даже в этом спёртом воздухе они пахнут смолой. Каждый вечер старый Шмидт болтает про инженерные расчёты, согласно которым строевой лес должен выдерживать, даже если дом рухнет. То есть, когда массы обломков падают под определёнными углами падения с определённым весом. Владелец дома, который должен был бы всё это знать, не может нас информировать. Он уехал на запад, и теперь он уже американец.

Народ в подвале этого дома убеждён, во всяком случае, что его пещера - это одна из самых надёжных. Нет ничего более чужого, чем чужой подвал. Теперь я тут уже почти 3 месяца, но всё же чувствую себя ещё чуждой. У каждого подвала есть свои табу, свои причуды. В моём старом подвале у них была причуда запасать воду для тушения пожара. Повсюду вы ударялись о кувшины, вёдра, горшки, бочки, в которых стоял мутный бульон. Всё же дом сгорел как факел. Весь этот бульон оказался бесполезным.

Госпожа Вайер рассказала мне, что в её подвале свирепствует лёгочная причуда. Как только первая бомба падает, все склоняются ничком и дышат очень неглубоко, причём они протягивают руки вдоль тела. Кто-то наговорил им, что это предотвратит разрыв лёгких. Здесь в этом подвале у них есть стенная причуда. Все они сидят спиной против наружной стены. Пусто возле неё только под воздушными отдушинами. Что уж совсем глупо, так это присоединившаяся суконная причуда: все обматывают приготовленный платок вокруг рта и носа и завязывают это узлом на затылке. Я ещё не видела этого в подвалах. Я не знаю, против чего тряпка должна помогать. Но если это приносит им пользу...!

В остальном обыкновенный народ подвала на обыкновенных подвальных стульях, которые представлены видами от кулинарного стула до кресла из парчи. Люди: относящееся к крупной буржуазии, по-мещански смешанные с пролетарскими рудными включениями. Я оглядываюсь и отмечаю:

Сначала булочница, 2 толстых красных маленьких бочонка под воротником из мерлушки. Вдова аптекаря, которая закончила курс самаритянина и иногда кладёт здесь других женщин на 2 составленных вместе стулья. Госпожа Леманн, супруг на востоке пропал без вести, набор из подушки со спящим младенцем в руке и спящего четырёхлетнего Лутца, с развязанным шнурком на ботинке. Молодой человек в серых брюках, с очками в роговой оправе, который окажется при более близком рассмотрении девушкой. 3 пожилых сестры, портнихи, как чёрный пудинг. Девушка - беженка из Кёнигсберга из восточной Пруссии, составляющая вместе с её хламом одно целое. Есть здесь и Шмидт, оптовик по продаже занавесок, но без занавесок и, вопреки своему пожилому возрасту, непрерывно болтающий. Супружеская пара книготорговца, которая жила несколько лет в Париже, и которые часто болтают вполголоса друг с другом по-французски...

Сорокалетняя женщина, у которой бомба взорвалась в саду у соседа и превратила её дом, плод её экономии, в щепки. При этом её откормленная свинья была подброшена высоко вверх к самым стропилам. «Её больше уже никак нельзя было использовать».

Между домашними обломками, перемешанными с садовой землёй, собрали соседскую супружескую пару. Это были прекрасные похороны. Мужской хор цеха портных пел у могилы. Но потом, однако, дела пошли кувырком. Сирены заревели песню о заветах Бога. Бац, могильщики опустили гроб. Слышно было, как его содержание там загремело. И теперь главный смысл, рассказчица уже заранее хихикала над своей и до этого уже немного странной историей: «Представьте себе - 3 дня назад вижу, как дочь в саду ковыряется, что ей там нужно не знаю, и там она находит за дождевым стоком ещё и руку».

Некоторые засмеялись коротко, остальные нет. Есть ли у них рука для погребения?

Дальше, по кругу подвала. Следующий ко мне, закутанный, лихорадочно потеющий немолодой господин, торговый агент. Далее за его супругой, гамбургский шпиц и восемнадцатилетняя дочь. Дальше блондинка, которую никто не знает, с её так же неизвестным квартирантом рука об руку. Хилый почтовый советник всегда и постоянно с протезом ноги в руке, высокохудожественной вещью из никеля, кожи и древесины. Одноногий сын его лежит или лежал, никто не знает, - в военном госпитале. Похожий на гнома в кресле, горбатый врач сидит на корточках. Ну и я сама: бледная блондинка, всегда в одном и том же случайно спасённом мною зимнем пальто; работающая в издательстве до прошлой недели, которое закрыли и "временно" освободили служащих.

Мы - хлам, который не нужен ни фронту, ни ополчению. Не хватает пекаря, который имеет красный билет III, единственный в доме, и который уехал на земельный участок к садовым домикам, что бы закапать серебро. Не хватает фрейлейн Бена, почтовой служащей, не состоящей в браке, которая разносила газеты, несмотря на падающие бомбы. Не хватает женщины, которая находится в настоящее время в Потсдаме, чтобы похоронить там 7 погибших при большом налёте членов своей семьи. Не хватает инженера с третьего этажа с женой и сыном. Он загрузился на прошлой неделе на баржу вместе со своей мебелью, уехав через Среднегерманский канал туда, куда были эвакуированы военные предприятия. Все силы тянутся в центр. Там должно возникнуть опасное скопление людей. Если, конечно, янки уже не там. Никто ничего не знает.

Полночь. Никакого тока. Керосиновая лампа. Снаружи громкое жужжание, наполняет подвал. Суконная причуда приходит в действие. Каждый наматывает приготовленный платок вокруг носа и рта. Таинственный турецкий гарем, галерея полуокутанных посмертных масок. Только глаза живут.

Суббота, 21 апреля 1945 года, 2 часа ночи.

Бомбы, стены качались. Мои пальцы дрожат. Я мокрая, как после тяжёлой работы. Раньше я ела в подвале толстые бутерброды с маслом. С тех пор как я пострадала от бомбёжки и помогала той же самой ночью, разгребая засыпанных, я борюсь с моим страхом перед смертью. Это всегда одни и те же симптомы. Сначала пот в волосах, сверлит в спинном мозгу, в шее колет, небо тебя высушивает, и сердце быстро бьётся. Глаза пристально смотрят на ножку стула напротив и врезаются в его выточенные утолщения и хрящи. Теперь могу молиться. Мозг цепляется за формулы, лоскуты предложения: «Спаси и сохрани...»

До тех пор, пока волна не проходит.

Как по команде, начинается лихорадочное болтание. Все смеются, дёргают друг друга, шутки. Фрейлейн Бен подошла с газетным листом вперёд и прочитала статью по поводу дня рождения вождя (дата, о которой вообще не хочется думать). Она читала с очень особенным акцентом, новым, насмешливым и злым голосом, который ещё не слышали здесь внизу.

«Золотой хлеб на полях... Люди, которые живут в мире...»

«Как бы ни так», - говорит житель Берлина, - «это всё уже не воспринимается».

3 часа ночи, подвал дремлет. Неоднократные отмены боевой готовности, однако, потом новая тревога. Никаких бомб. Я пишу, это помогает, отвлекает меня. И Герд должен прочитать это, если он вернётся.

Девушка, которая выглядит как молодой человек, подкрась ко мне и спросила, что я пишу. Я:

«Это не важно. Просто частные каракули, чтобы заняться хоть чем-то».

После первой волны налёта появился старый господин сосед из своего собственного подвала. Он говорит постоянно о победе. В то время как Сигизмунд говорит, соседи смотрят в себя безмолвно и многозначительно. Никто не пускается в споры с ним. Кто обсуждает с сумасшедшими? Кроме того, сумасшедшие иногда опасны. Только консьержка активно соглашается.

9 часов утра, в мансардной квартире. Серое утро, дождь. Я пишу на подоконнике, который является моей конторкой. Вскоре после 3 часов отменили тревогу. Я стягиваю одежду и ботинки и падаю в кровать, которая постоянно раскрыта. 5 часов глубокого сна.

Относительно моих наличных денег, это 452 дойчмарки. Я не знаю, что делать с таким большим количеством и что можно на них купить. Да и мой счёт в банке, на котором около 1000 не выданных из-за отсутствия товаров марок. (Как я в первый год войны вкладывала на этот счёт, экономила для поездки вокруг света. Как это было давно. Всё проходит). Некоторые люди бегут сегодня к банкам, если они ещё находятся, работают, и снимают. К чему, собственно? Деньги, т.е. бумажные деньги, только фикция и больше не представляют стоимости, если центр исчезает. Я листаю без какого-либо чувства денежную пачку. Как картинка из утонувших времён. Я предполагаю, что победители принесут их собственные деньги и снабдят нас ими. Ну, или какие-либо армейские деньги.

Полдень. Бескрайний дождь. Промаршировала пешком на Паркштрассе и добавила к моим "бумажным картинкам" ещё упаковку. Доверенное лицо заплатило мне последний месячный заработок и выдало мне "отпуск". Всё издательство растворилось в воздухе. И биржа труда закрылась, никто не охотится там больше на свободные будущие рабочие руки; в этом отношении мы теперь - наши собственные господа.

Бюрократия кажется мне похожей на хорошую погоду. Во всяком случае, все моментально учреждения пропадают, как только начинается дождь из осколков гранат. (Впрочем, теперь очень спокойно. Вызывающая опасения тишина). Нами больше не управляют. И всё же порядок воспроизводит сам себя самостоятельно снова и снова, всюду, в каждом подвале. В каждом домашнем подвале есть свой авторитет. Уже в каменном веке человечество должно было функционировать таким образом. Стадные животные, инстинкт сохранения видов. У животных это должны быть всегда самцы, ведущие быки и ведущие жеребцы. В этом подвале можно говорить, скорее, о ведущих кобылах. Фрейлейн Бен такая; очень спокойная гамбурженка. Я – никто. Я не была авторитетом и в моём старом подвале, где, однако, существовал очень ревущий ведущий бык, который владел полем, майор Д., который не признавал ни мужчин, ни женщин равными себе. Он всегда был неприятен мне в том подвале, всегда я пыталась отделиться, найдя угол для сна. Но если вожак кричит, я послушно повинуюсь.

По дороге я поравнялась с трамваем. Я не могла сесть в него, так как у меня нет документа III. При этом он был почти пустой, я насчитала 8 человек. И сотни бежали рядом под хлещущим дождём, хотя если уж всё равно ехать, то можно было бы забрать их собой. Но нет - чти принцип упорядочения. Это живёт глубоко в нас, и мы этому повинуемся.

Я пошла к карточному бюро. Сегодня моя буква была в очереди на штемпелевание на картофель с 75 по 77. Дела неожиданно шли быстро, хотя обслуживали только лишь 2 дамы. Они вовсе не смотрели, ставили печать на талоны механически, как машины. К чему, собственно, эти штемпели? Никто не знает этого, но каждый предполагает, что это имеет какой-либо смысл. Согласно объявлению, буквы X до Z должны заканчивать штемпелевать 28 апреля.

На обратном пути я проникла в покинутый сад профессора К., за чёрной руиной дома, собрала крокусов и наломала сирени. Потом к госпоже Гольц, которая раньше жила в том же доме, что и я. Мы сидели напротив друг друга за столом и болтали. То есть, мы орали, стараясь перекричать вновь начавшуюся стрельбу. Госпожа Гольц, сломленным голосом: «Цветы, удивительно-прекрасные цветы...»

При этом слёзы бежали у неё по лицу. Да и у меня было ужасно на душе. Теперь красота ранит. Это происходит от избытка смерти.

Подумала сегодня утром, сколько мертвецов я уже видела. Первым был господин Шерман. Тогда мне было 5, ему 70, серебристая белизна на белом шёлке, свечи, возвышенность. Итак, смерть была торжественна и прекрасна. До тех пор, пока я не встретила её у умершего накануне брата Ханса в 1928 году. Как узелок тряпки он лежал искривлённым - земля, подбородок с синим платком, колени. Позже - мёртвых родственников, синие ногти между цветами и чётками. Один в Париже, привезённый в кровавой каше. И замёрзший в Москве реке... Я ещё не видела саму смерть, а только мертвецов. Но это переживание достанется, пожалуй, мне довольно скоро. То, что это могло затронуть меня саму, я в это не верю. Она уже часто скользила возле меня, но что-то меня оберегало. Это чувство, которое живёт в большинстве людей. А как иначе они могли быть настолько бодры посреди такой большой смерти? Установлено, что угроза жизни увеличивает жизненные силы. Я горю более сильно и более ярко перед бомбоштурмовым ударом. Каждый новый день жизни - это ещё один день триумфа. Опять пережили это. Сопротивляюсь. Поднимаюсь как бы выше и твёрже стоя на земле. Тогда, во время первой бомбардировки, я записала на комнатной стене при помощи карандаша на латыни: Si fractus illabatur orbis, Impavidum ferient rumae. Тогда ещё можно было писать за границу. Я процитировала в письме моим друзьям Д. в Стокгольме, пожалуй, чтобы укрепить себя саму, вышеупомянутый стих и писала об интенсивности нашего, находящегося под угрозой, существования. При этом у меня было лёгкое чувство, как если бы я, теперь взрослая, допущенная к тайне жизни, говорила с ребёнком, которого нужно беречь.

Воскресенье, 22 апреля 1945 года, 1 час ночи.

Я лежала на кровати наверху, дуло в разбитые стёкла, я дремала. Около 20 часов постучала госпожа Леманн: «Спуститесь, теперь больше нет тревоги и никаких сирен. Остальные уже все внизу».

Отчаянный спуск по лестнице. Я зацепилась за край ступени. Страх смерти смог поймать меня ещё в перилах. Потом мягкими коленями я искала и искала на ощупь, со стуком в сердце, проход, до тех пор, пока не нашла рычаги двери подвала.

Внутри вижу новую картину. Те, кто прибыл раньше, разбирали кровати для себя. Всюду подушки, пуховики, шезлонги. С трудом я пробиваюсь к цели - к моему сидячему месту. Радио мертво, нет больше радиосигналов аэропорта. Мигает керосиновая лампа. Несколько бомб падают, потом спокойствие. Сигмунд появляется, всё ещё высоко держит знамя. Садовник бормочет что-то про Бернау и Зоссен, где должны теперь стоять русские: Сигмунд объявляет, напротив, что они получат скорый отпор. Мы сидим, часы крадутся, артиллерия громыхает, то вдалеке, то близко. «Больше не ходите на 4 этаж», - призывает меня вдова аптекаря. И она предлагает мне ночной приют в её квартире на первом этаже. Мы карабкаемся наверх по задней винтовой лестнице. (Раньше это был «подъём для посыльных и поставщиков»). Лестница - просто тесное веретено. Хрустит от осколков стекла под ногами, свистит из открытых люков. Диван принимает меня в комнате рядом с кухней, даёт мне 2 часа сна под чуждо пахнущим шерстяным одеялом. Примерно до полночи бомбы падали совсем близко, и мы убегали снова вниз. Жалко длительные ночные часы, слишком уставала...

Следующим утром около 10 часов в мансардной квартире. Примерно до 4 часов мы выждали в подвале. Только что я вскарабкалась наверх под крышу, суп из корнеплодов на унылом газе согревал меня, снимала кожуру с картофеля, варила моё последнее яйцо. Странно, сколько вещей я делаю теперь в последний раз, это значит в последний раз, на неограниченно долгое время. Откуда новое яйцо должно было теперь прибыть ко мне? Откуда духи? Итак, я поглощаю это с наслаждением, очень осознанно, очень благоговейно. Позже я заползла охотно в кровать и спала до беспамятства в беспокойном сне.

Снова под крышей, 14 часов. Снаружи народ толпилась, точно там что-то распределяют. Теперь у нас есть что-то вроде устной почты. Всё, что обсуждают.

Мы получаем паёк, как официально сообщается, а именно, мясо, колбасу, продукты питания, сахар, консервы и суррогатный кофе. Я занимаю очередь, простояла под дождём 2 часа и получила, наконец, 250 граммов крупы, 250 граммов овсяных хлопьев, 2 фунта сахара, 100 граммов суррогата кофе и банку кольраби. Отсутствуют мясо и колбаса, и кофе в зёрнах. У мясника в угловом доме толкотня, по обеим сторонам бесконечная очередь, под ливнем. В моей очереди шелестит слух: Кепеник сдан, деревня Вюнс занята, русские стояли в Тетлов - канале. Ни одна женщина, впрочем, больше не говорила "об этом".

Я чувствую себя липко и противно после подобных разговоров в очередях, когда опускаются невольно и форма и содержание, когда все купаются в массовых чувствах. И всё же, я не хочу ставить внутри себя заборы, хочется отдавать себя массово-человеческому, хочется переживать, хочет участвовать в этом. Борьба между высокомерным обособлением, в котором большей частью проходит моя частная жизнь, и желанием жить инстинктом как другие, принадлежать к народу, переживать историю.

Что я могу ещё сделать? Я должна пережить это. Зенитная пушка и артиллерия ставят акценты в нашем дне. Иногда я желаю, что бы всё уже миновало поскорей. Странное время. Жить в истории самой, видеть вещи, о которые позже нужно будет говорить. Но вблизи это превращается в бремя и страхи. История очень надоедлива.

Завтра я хочу найти крапиву и притащить сюда уголь. Новые маленькие запасы отделяют меня от голода. Меня они беспокоят так же, как империи - сокровища. Они могут испортиться, могут быть украдены, мыши могут лишить меня их. Наконец, я разместила весь хлам в коробке в подвале. Всё же я могу ещё носить всё моё земное владение по лестнице вниз и вверх.

Поздний вечер, сумерки. Я снова посетила госпожу Гольц. Её муж сидел у неё, в пальто и шали, так как в комнате было холодно и сквозило. Оба безмолвные и придавленные. Они больше не понимают мир. Мы едва разговариваем. Снаружи всё время жестяной треск. Иногда тугие удары зенитной пушки, как будто бы гигантские ковры выбивались между небом и землёй.

Эхо выстрелов гуляет во дворах. Впервые я осознаю слово "канонада", до сих я слышала о "львиной храбрости" и "героической груди". Однако, слово действительно хорошее.

Снаружи мелкий дождь и ветер. У входной двери я заметила проходящую кучку солдат. Некоторые хромали. Безмолвно, каждый сам по себе, они шли рысью без строя. Лица колючие и истощённые, на спине тяжёлый багаж.

«Что случилось?», - я кричу, - «Где бои?»

Никто не отвечает. Один ворчит непонятное. Один отчётливо говорит себе под нос: «Приказывай вождь - мы идём за тобой на смерть».

Их можно только пожалеть. Ждут ли от них чего-то или от них уже совсем ничего больше не ожидают. Даже сейчас они выглядят побитыми и загнанными. На нас, стоящих у бордюра, они останавливают тупой и безжизненный взгляд. Мы, народ и гражданские жители Берлина, для них надоедливы и им безразличны. То, что они стыдятся своего вида, в это я не верю. Они слишком отупели и устали для этого. Побеждённые. Я даже не могу на них смотреть.

На стенах липко размазанные известковые буквы, которые должны руководить, по-видимому, войсками и направлять к каким-нибудь местам сбора. Куски картона, с надписью красным и синим карандашом с обведёнными словами «Гитлер» и «Геббельс». Один плакат предостерегает от капитуляции и угрожает повешением и расстрелом. Другой озаглавлен «Требования к жителям Берлина», предостерегает от оккупантов и просит всех мужчин, чтобы они боролись. Листки вообще-то не бросаются в глаза. Ручные каракули выглядят так жалобно.

Да, техника избаловала нас. То, что мы не обслуживаемся ротационной машиной или через динамики, кажется нам убогим. От руки написанное или просто сказанное - чем это может быть?

Наша техника девальвировала действие речи и письма. Отдельный визг, вручную нарисованные плакаты, 90 тезисов у церковной двери в Виттенберге, с этого начинались ранние народные восстания. Для нас всё сегодня должно доходить более солидным, круги должны двигаться, должны работать размножающие аппараты, чтобы всё это действовало.

В подвале, 22 часа. После вечернего супа я позволила себе небольшой постельный режим наверху, потом сбежала рысью вниз. Община подвала уже была собрана полностью. Сегодня небольшой обстрел и, хотя уже время для этого, до сих пор никакого воздушного налёта. Нервное веселье заканчивается. Циркулируют всяческие истории. Госпожа В. кричит: «Лучше Russki на животе чем янки на голове».

Шутка, которая довольно плохо подходит её траурному крепу. Фрейлейн Бен каркает на весь подвал: «Давайте быть честными, мы, пожалуй, все уже не девушки».

Она не получает ответ. А я обдумываю - кто. Невинный вид младшей дочери швейцара, которой лишь 16, и которая сильно охранялась после проступка её старшей сестры. И, определённо, если судить по лицу, та девушка, восемнадцатилетняя Штинхен, которая мирно дремлет. Сомнительной мне кажется девушка, которая выглядит как молодой человек. Но это, пожалуй, особый случай.

Сегодня новая женщина в нашем домашнем подвале, она всегда шла сюда, на 6 домов дальше чем к общественному бункеру, который считается надёжным. Она живёт одна в своей квартире, как будто бы овдовевшая, покинутая или разведённая, я ещё не знаю. По её левой щеке тянется гнойная экзема. Она сообщает шёпотом, достаточно громко, что она спрятала по-походному своё обручальное кольцо в резинке её трусов на себе. «Если они доберутся туда, то кольцо мне будет уже безразлично».

Общий смех. Всё-таки гнойные экземы на лице могли бы и защищать от таких переживаний.

Понедельник, 23 апреля 1945 года, на 9 часов раньше.

Поразительно спокойная ночь, едва слышно зенитную пушку. Новый гражданин подвала появился, мужчина, пострадавший от бомбёжки, женщина из разбомбленного Адлершоф, которая перебралась сюда к матери. Мужчина прибыл в форме и под шумок, надел через час краденое штатское платье. Зачем? Никто не говорит об этом, никто не уделяет ему внимание. Обваренный фронтовик выглядит ещё довольно сильным, долгожданным для нас. Как-то дезертирство кажется уже естественным, прямо-таки благоприятным. Я должна задуматься о 300 спартанцах Леонида, которые стояли в Фермопилах и погибали, как закон требовал. Мы учили это в школе, нам велели восхищаться этим. Может быть, что тут и там 300 немецких солдат ведут себя так же. Но 3 млн. не делают это. Чем дальше, тем более всё случайно, тем более незначителен шанс для вычитанного в учебниках героизма. Для нас, женщин, также нет смысла в этом. Мы благоразумны, практичны, оппортунистки. Мы для живых мужчин.

Около полночи я почти падала от усталости с моего стула в подвале (откуда я могла взять кровать?) и побрела посыпанной стеклом винтовой лестницей, которая шаталась, вверх на первый этаж, где я уснула на диване у вдовы аптекаря, примерно до 6 часов.

У пекаря была последняя булочка. У меня были последние талоны на хлеб. Новые продовольственные карточки не ожидаются. Вообще никаких команд больше, никаких сообщений, ничего. Это больше не заботит свиней вокруг нас. Внезапно мы - индивидуумы, больше никакие ни народные товарищи. Все старые связи между друзьями и коллегами мертвы, если между ними лежит расстояние более чем в 3 дома. Куча пещер, семья, как в доисторические времена. Горизонт не далее 100 шагов.

У пекаря сказали, что теперь русские стояли у озера. Возле пляжной купальни в Рангсдорфер, где я часто купалась. Я произношу это для проверки вслух: «Русские Рангсдорфер».

Это не хочет звучать одновременно. На востоке сегодня пламенно красное небо, бесконечные пожары. От угольной базы я иду назад, 13 часов. В южном направлении ощущалось, что я двигалась по направлению к фронту. Туннель городской электрички уже заперт. Люди, которые стояли напротив, говорили, что в другом конце солдат повешен, в кальсонах, с вывеской "Предатель" на шее. Он висит настолько высоко, что можно пройти у него под ногами. Это рассказывает кто-то, кто видел это сам и прогнал сорванцов, которые развлекались, разворачивая труп.

Беспорядочная Берлинская улица выглядит наполовину раскопанной и преграждённой баррикадой. Перед магазинами очереди.

Тупые лица в шумах зенитной пушки. Грузовики катились в направлении города. Грязные, с земляным видом, с пустым выражением лица, ничтожные колонны пробегали рысью. Обозы из сеновозов, на козлах старики. На баррикаде - караул фолькштурма, соединённые в одно целое в пёстрых формах. Там видны совсем юные дети, молочные лица под слишком большими стальными шлемами, слышны тонкие голоса с примесью ужаса. Им самое большее по 15, на них таких тонких, микроскопических и дрожащих, висят форменные куртки.

Почему чувства так сильно противятся этому детоубийству? Если дети старше лишь на 3- 4 года уже застрелены, и это нам, однако, кажется очень естественным. Где граница? Например, при ломке голоса? Вот эти высокие, светлые голоса этих червячков мучают меня в воспоминаниях больше всего. Солдат и мужчина были до сих пор идентичны. И мужчина - это производитель. А то, как эти мальчики уже расточаются, прежде чем они готовы, это, пожалуй, против законов природы, это противоречит инстинкту, это направлено против инстинкта сохранения видов. Как определённые рыбы или насекомые, которые съедают своё подрастающее поколение. Этого не может быть среди людей. И то, что это всё же происходит подобным образом, это – симптом безумия.

В издательской фирме, покинутой служащими, в подвале лежали ещё изобильные запасы угля. Пострадавшая от бомбёжки женщина в подвальном этаже засыпала меня вопросами, что теперь должно быть. Кажется, что её муж старше её, она мать ребёнка 8 недель, со вчерашнего дня у неё пропало молоко. Теперь она больше не может кормить и потому немного шумит. Теперь больше нет и коровьего молока, что бы покормить ребёнка. Я предложила молодой матери пробовать поесть диких овощей. Может быть, тогда опять у неё пойдёт молоко. Вместе мы наклонились над влажной как дождь травой сада и рвали, с носовыми платки в виде защиты для рук, молодые поросли крапивы у стены. И одуванчики, которые там были. Травяной аромат и земляной запах, звёзды примулы, красно-цветущие шипы, весна. Но зенитная пушка лает.

Я набрала рюкзак каменного угля, пожалуй, около 50 кг. Всё же я перегнала на обратном пути ещё и группу солдат. Впервые в течение всех этих дней видела снова оружие: 2 фаустпатрона, MP, боеприпасы. Для молодых парней - это как варварское украшение.

В полдень на нашей улице были похороны, в которых принимала участие вдова аптекаря. 17-летняя, осколок гранаты, нога, истекла кровью. Родители погребли девочку в их саду при доме за кустами смородины. В качестве гроба они использовали её шкаф для щёток.

У нас теперь есть также свобода укладывать наших мертвецов, где нам вздумается, как в доисторические времена. Я вспомнила из моего прошлого погребённого в садике при доме большого дога. Но раньше домовладельцы, швейцары, другие съёмщики - все противились этому. И при том, что теперь это человек, никто находит, что возразить родителям, эта близость - это их утешение. И я невольно ловлю себя на мысли, как я займу уже наше маленькое садовое пятнышко между домами для могилы.

В 16 часов в мансардной квартире. Я испытала кое-что особенное. Только что я сделала утешительный визит к госпоже Гольц и пробовала при этом позвонить. К моему удивлению, в трубке присутствовал шум, чего не было много дней. Я набрала номер Гизелы - и дозвонилась до неё, хотя она живёт, пожалуй, на расстоянии 1 часа отсюда, в Западном Берлине. Жадный спор, мы не видели конца разговору. Фирма Гизелы перестала работать. Шеф поспешно удалился в направлении запада, после зажигательных слов прощания он предоставил мелкий народ самому себе. Мы все забыты, прислушивающиеся напряжённо к пустоте, одни.

Гизела рассказывала мне в телефоне, что ей уже столько лет, как её отцу, когда он погиб в Первой мировой войне около Вердена. Она никогда не видела своего отца. В течение этих дней, как она говорит, она должна много вспоминать о нём, она беседует с его духом, как будто бы он рядом, как будто бы она скоро встретит его. Мы никогда не высказались раньше о таком, мы постыдились бы, что открываем наше сердце таким образом. Теперь самое глубокое выходит наверх. Здравствуй, Гизела, мы жили рядом в 30-е годы, вероятно, мы увидимся вновь, и это полезно для здоровья.

Назад в пещеру подвала, понедельник, 20 часов. Сегодня к вечеру первые артиллерийские попадания на нашем углу. Шипение, шипение, вой - уййййж. Огонь сверкал. Испуганные крики во дворе. Я побежала вниз по лестнице, споткнулась, услышала там внизу, что попадания прямо перед кинотеатром. Враг пристреливается по нам.

Новый слух мелькает в нашем подвале. Супруга управляющего ликёрной фабрики знает это из абсолютно верного, очень тайного источника и объявляет нам с высоко-вздымающейся грудью: Янки и Томми рассорились с Иваном и собираются объединяться теперь с нами, чтобы выкинуть их из страны. Злой смех и споры. Ликёрная фабрикантша очень обижена и разрешается досадой по-саксонски. Она только вчера из её (довольно маленькой) ликёрной фабрики за местом Морица, где она переночевала с мужем в квартире и теперь возвратилась в наш подвал. И она считает, что она знает истинное положение. Её муж остался при бутылках и дистилляционных колбах - и при своей рыжей Эльвире, как известно каждому в подвале.

Впрочем, приобретения продолжаются. Незадолго до закрытия магазина я приобрела ещё 150 граммов серой муки. На углу внезапный крик и взволнованная суматоха: разгружался грузовик с луком, бочками несли масло домой, прогорклый товар, который должен был распределяться. 1 фунт на нос, и, именно это и было вызывающим опасение, бесплатно! Получают за это только штемпель на карту. Является ли это первым знаком паники? Или потеря разума? Мгновенно клубок возник перед дверью магазина, дрались зонтами и кулаками. Я лезла вперёд несколько минут, хватая при этом что-то. Вероятно, я должна скоро научиться этому.

Тихая ночь. Дальний бой. Народ подвала очень подавлен сегодня. Больше не слышатся звуки, ни слова. Только храп да пискливое дыхание детей.

Вторник, 24 апреля 1945 года, в полдень.

Никаких сообщений. Мы отрезаны. Немного газа, но в водопроводе сухо. Из окна я вижу человеческую кучку внизу. Всё ещё склока из-за прогорклого бесплатного масла. Сегодня, однако, дают уже только четверть фунта на карту. Я отношу 4 Шупосу. Там дождь.

Сейчас я сижу на первом этаже у вдовы аптекаря на подоконнике. Только что она вбежала очень взволнованная. В мясной очереди прямое попадание. 3 мертвеца, 10 раненых - но очередь стоит опять. Вдова показывает на обороте её рукава кровавую каплю. Она говорит: «Всего только 3 мертвеца. Это тебе не воздушный налёт».

Да, мы избалованы.

Удивительно. Когда перед глазами несколько кусков мяса и окороков – и даже самая слабая бабушка выдерживает. Там они стоят как стены, они, которые раньше стремительно неслись в разные стороны всего из-за 3 истребителей, пролетающих мимо через центральную Германию. Самое большее, что делают женщины – напяливают себе ведро или стальной шлем на голову. Целые семьи чередуются при стоянии в таких очереди; каждый выдерживает это по нескольку часов. Я не умею, я не могу ещё решиться на эту мясную очередь, она ещё слишком длинна для меня. Вообще, мясо – это единственное, чем можно наесться, хотя бы однажды. Меня осеняет, что у всех этих людей появилась мечта наесться последний раз, единственный, последний раз основательно, считая это последним обедом приговорённого к смерти.

14 часов. Только что показался солнечный луч. Очень необдуманно я побежала рысью к балкону и сидела на моём плетёном стуле в тепле довольно долго - до серии быстрых разрывов. Попадания гремели друг за другом. Я прямо забыла про войну. Вообще, моя голова странно пуста - я вздрогнула при письме только, когда очень близко разбилось стекло. Снова голод мучает меня при полном животе. У меня опять потребность что-нибудь жевать. Как теперь грудной ребёнок может жить без молока? Старая женщина в очереди вчера, когда завели речь о детской смертности, рекомендовала для самых маленьких при отсутствии молока разжёванный, хорошо послюнявленный хлеб.

Грудные дети крупного города всё же обречены, если его высокохудожественный механизм молочного снабжения разваливается. Даже если матери ещё могут что-то есть и всё ещё наполовину могут кормить сами – приближается их конец, их источник иссякает. К счастью, в нашем подвале самому маленькому уже 1,5 года. Вчера я видела, как кто-то принёс несколько печений для ребёнка. Это был, пожалуй, единственный дар в течение этих дней. В остальном, каждый скрывает своё и вовсе не думает о подаянии.

Снова в подвале, 21 час. К вечеру появилась чужая женщина и попросила вдову и меня, чтобы мы пошла с нею в военный госпиталь и помогли там.

На горизонте дым и краснота. Восток горит. Это значит, что русские стоят уже возле центра. Около Бранау, в котором Адольфа осенил свет мира. Мне вспоминается подвальная шутка, вчера услышанная: «Мальчик был бы красивым, если бы не случился выкидыш».

Мы попали в военный госпиталь в полностью выжженную лавку. Дикая предприимчивость мужчин, спор и крик: «У меня там с пулей на застрявшей снаружи машине!». «Давай назад, двигайся дальше, слышите, всё уже, у нас свободных нет кроватей».

Фельдфебель угрожает кулаками. Водитель убегает, причём, он тоже про себя ругается яростно.

В коридоре легкораненые, один с голыми ногами с кровоточащей рукой. Другой, точно так же босиком, оставляет при ходьбе кровавые следы; следы остаются от его подошв. Восковой жёлтый цвет лица с быстро расползающимися красными пятнами. Мы проходим ещё 2 - 3 комнаты.

Всюду запах мужчин, спёртого воздуха, полевого лагеря, нервозности. Один кричит на нас: «Чего вам тут надо?»

Женщина, которая вела нас, говорит с испугом, что кто-то подъехал на легковой машине и кричал, что в военном госпитале женщины нужны в помощь. «Чепуха, не надо нам от вас ничего, не связывайтесь с нами. Уходите домой».

Очень пренебрежительно, пренебрежительный тон, которым отказываются здесь от женской помощи. Так, как будто бы мы хотели к орудиям, поиграть в солдат. Я теряю ещё одну иллюзию. На прежних войнах роль женщины состояла в том, чтобы играть роль хорошего ангела. Охлаждающаяся рука на горячих лбах мужчин, всегда всё прекрасно и далеко от выстрелов. Теперь в нашей стране больше нет военных госпиталей. Всюду фронт.

Разумеется, этот военный госпиталь пытается оставаться чем-то вроде острова в бушующем море. Крыша раскрашена гигантским крестом, и на газоне перед домом белые платки развешаны в виде креста. Но авиамины беспристрастны, и в лавине бомб не имеет просветов для сострадания. Это знают также и в военном госпитале. Иначе бы они не завалили подвалы полностью. В окнах на уровне земли повсюду видны лица мужчин были между решётками...

Снова в домашнем подвале, в 21 час. Лихорадочно возбуждённый народ подвала сегодня бодрый и нервный. Гамбурженка рассказывает фальцетом, что она сегодня утром говорила по телефонной связи, а именно, с друзьями на Мюллерштрассе, Северный Берлин. «Мы - уже русские», - кричала её подруга в аппарат.- «Только что танки въехали внизу. Иваны смеются. Народ толпится у обочины, они смеются и машут им, высоко держа детей над головой...»

Праздник для красных, старый коммунистический район. Всё правильно. Немедленно начинается жаркое обсуждение этой новости. В конце концов, это то, что нас объединяет, сделала ли пропаганда нас настолько глупыми? В конце концов, это вовсе не так... Но вмешивается девушка - беглянка из Восточной Пруссии, которая никогда не говорит иначе, как выкрикивая оборванные предложения на своём диалекте, не находя правильные слова, размахивает руками, визжит: «Вы ещё натерпитесь...», - и снова замолкает. После чего весь подвал также снова замолкает.

Ликёрный фабрикант прибывает с новым слухом: Риббентроп и фон Папен летали на переговоры с американцами. Они не получили ответа.

Подвал тускл. Керосиновая лампа мигает. У нас пополнение. Книготорговец снёс вниз свою канарейку. Закрытая полотенцем клетка висит у стены с полосами. Обстрел снаружи, внутри тишина. Все дремлют или спят.

Среда, 25 апреля 1945 г., во второй половине дня.

Около часа ночи я выбралась из подвала на первый этаж, спала снова на диване у вдовы. Внезапно сильный бомбоштурмовой налёт, зенитная пушка бушует. Я жду, так заспана, что мне всё равно. Стекло окон уже потрескалось, ветер с запахом гари дует внутрь. Под постельными принадлежностями у меня есть идиотское чувство надёжности, как будто бы потолки и простыни из железа. И при этом постельные принадлежности на самом деле очень опасны. Доктор Г. однажды рассказывал мне, как он должен был оказывать врачебную помощь раненой в кровати женщине, у которой частицы пера проникли глубоко в её раны, так что едва ли можно было их достать. Но бывают мгновения, когда смертельная усталость побеждает страх. Точно так же фронтовики спят, наверное, в своих окопах.

Я встала в 7 часов, день начинался с дрожащих стен. Теперь битва бушует рядом. Никакой воды больше, никакого газа. Я выждала спокойную минуту и пробралась на 4-й этаж по лестнице в мою мансардную квартиру. Как животное, пробирающееся в свою окружённую пещеру, я пробиралась в комнаты, всегда готовая к поспешному отходу. Схватила небольшое количество постельных принадлежностей и моющего хлама и убежала вместе с этим вниз, на первый этаж, к вдове. Мы хорошо уживаемся друг с другом. Мы быстро учимся в такие дни.

С ведром в каждой руке я пропутешествовала по цветущей территории садовых домиков к водоколонке. Солнце сияло так жарко. Длинная очередь перед колонкой, каждый нажимал насос для себя; они передвигаются очень медлительно. Назад - час с четвертью на дорогу с проливающимися вёдрами.

«Мы - все красивые ломовые ослицы» (это Ницше, по-моему). Тут всё ещё свалка из-за бесплатного масла. У Мейера бесконечная, тёмная очередь, которая состоит исключительно из мужчин; там продаётся водка, на талон – пол литра, все наличествующие сорта.

Я иду ещё раз за водой. На обратном пути внезапно бомбоштурмовой налёт. Из лужайки перед кинотеатром - выросла колонна из дыма и пыли. Двое мужчины передо мной бросились плашмя в сточную канаву. Женщины побежали вниз по лестнице. Я сбежала вниз, в абсолютно чужой подвал, у которого нет и следа освещения. Я взяла с собой полные вёдра, иначе их украдут по одному. Там внизу - испуганная зловещая кучка. Женский голос охает: «Мой Бог, мой Бог...». И снова тишина.

Была ли это молитва? Я вспоминаю, как 2 года назад я была в самом жалком из всех жалких подвалов, в верной могиле, под двухэтажным деревенским домом. Место на дороге к Рурской области. Свеча горела во мраке, там были женщины (мужчины - едва ли) и молились по чёткам, болезненным голосом; я по-прежнему слышу их, однообразно, перебирая чётки: «... для нас был бичом..». И снова «Отче наш», «Славься, дева», монотонно, приглушено, болеутоляюще, что-то похожее, пожалуй, на «Om mani padme hum» или тибетские молитвенные жернова. Слышался шум моторов, был бомбоштурмовой налёт, огонь свечей дрожал. И снова: «... для нас тяжёлый крест принесённый».

Тогда я поняла, как молитва накладывала защитный слой на возбуждённые нравы, как она приносила пользу, как она помогала. С тех пор я никогда больше не видела молений в подвале. Здесь, в Берлине, в этих смешанных пятиэтажных многоквартирных домах, едва ли найдётся знающий хотя бы «Отче наш». Но, наверное, здесь тоже молитвы шепчут, вероятно, чаще, чем это кажется. И это обычно «мой Бог, мой Бог» с оханьями. Всё же охающая вряд ли осознаёт, что она произносит, она возвращается к пустым формулам, она их использует механически и без смысла.

У меня никогда не бывает необходимости «научиться молиться». Звучит так же смешно, как «необходимость научиться нищенству».

Молитва, от страха и необходимости, вымогаемая из уст тех, которые не знали в хорошие дни ничего о молитвах - это жалкое попрошайничество.

Пословица «счастье учит молиться» бессмысленна. Такая благодарственная молитва должна была бы свободно подниматься, как благоухающий ладан. Но это спекуляции. На нашем языке считается правильным говорить "читают" молитву, а братья "просят". Были когда-то времена, когда нищий принадлежал церковной двери как щеколда; так как он был, так сказать, законный и от милостей Бога, как король, не смотря на то, что у короля был совсем противоположный полюс на Земле. Он мог исполнять жертвенную функцию Бога.

Когда я вернулась назад, вдова послала меня в мясную очередь. Там большая ругань. Кажется, что опять останавливается поставка колбасы и мяса. Это бесит женщин в настоящий момент больше, чем вся эта война. В этом наша сила. Всегда у нас у женщин самое необходимое в голове. Всегда мы радуемся, когда мы можем убежать от размышлений о будущем в настоящее. Колбаса стоит в настоящее время на первом месте в этих мозгах, и переставляется им в перспективе важнее, чем будущее.

В подвале снова, около 18 часов. Наверху больше лежать спокойно нельзя, страшно, так как прямые попадания уже совсем близко, и толстые известковые глыбы падают на моё шерстяное одеяло. Дремала внизу, до тех пор, пока от пекаря не прибыла Хенни и сообщила, что было одно прямое попадание в магазин парфюмерно-галантерейных и аптекарских товаров рядом с кинотеатром. Владелец умер мгновенно. Осколком или ударной волной, или от разрыва сердца, сразу нельзя определить. Хенни говорит, что крови не было. Встаёт дама в чёрном и произносит аристократически заострённым ртом: «Ну вот, пожалуйста – почему же мужчины так испортились?»

Заметно также, как мы опустились и в отношении языка. Слово «фигня» легко скользит с языка. Произносят это с успокоением, как будто бы так можно извергнуть внутренний мусор вместе с этим словом. Повсюду угрожающее ухудшение также и в отношении самого языка.

Четверг, 26 апреля 1945 года, 11 часов утра.

Я пишу дрожащими пальцами. Мы всё ещё дышим известковой пылью. 30 минут назад прямое попадание было в четвёртый этаж. Я посетила галопом мою мансардную квартиру. Свинарник из известковых глыб, осколков и кусков стекла. Здравствуй, ты мой короткий, почти домашний очаг, теперь нежилой.

Я подбираю всё, что можно - горшок, полотенца, перевязочную марлю – то, что может пригодиться. Моё горло высушено, глотка горит ещё и от известковой пыли. Пить здесь у меня ничего нет, всё внизу. При этом бесчисленные литры воды наверх наношены были совсем недавно.

Хочу коротко рассказать, что произошло, и почему не писала. Это началось с того, что вчера вечером около 19 часов кто-то заглянул к нам в подвал и сообщил, что там, в угловом магазине, выдают муку для пудинга. Я - туда. Внезапно - русские бомбы. Сначала очередь остановилась, прячась на соседнем земельном участке в обломках, как будто среди стенных остатков можно было спрятаться. В направлении Берлинской улицы виднелись дым и огни. Потом - новая бомбоштурмовая атака, уже ближе. Я бросила муку для пудинга и побежала по проезжей части к подвалу назад. Треск, брызги обломком. Наконец в подвале, пусть даже и без муки для пудинга. Консьержка горевала, так как её дочь осталась там, не осмелившись пробежать при обстреле по улице.

Через полчаса она прибыла, без муки для пудинга. Была, как она говорит, бешеная как свинья. Смогла протолкаться в подвал углового магазина, незадолго до того, как попадание случилось перед самым домом. Один из них, подросток мальчик, получил осколок в череп. Теперь она показывает нам, как что-то розовое пробивалось из виска. Завтра распределение муки для пудинга должно продолжиться. Её должно быть ещё достаточно в этом магазине.

Около 21 часа община из подвала пошла спать. Теперь вдова обставила для меня что-то вроде кровати, в вестибюле, так как внутри места больше не было, однако мягко и тепло. Я заснула и проснулась от бомб. Что-то мокрое на моей свисающей руке. Это - Фоксель, терьер нашего отсутствующего владельца дома. Фоксель - миловидный парень, не имеющий страха. Мы одни в вестибюле.

Рано утром иду к насосу. Я прочитала снаружи впервые за много дней что-то вновь напечатанное, и даже свежее. Газета с названием «Бронированный Медведь». Кто-то клеил их у пекарни на витрине. Там - сообщение вермахта от вторника, то есть 2-хдневной давности. Враг продвигается вперёд, немецкие части на подходе. Кроме того, сообщается, что Адольф и Геббельс в Берлине и там останутся. На вокзале, как сообщает глубоко удовлетворённый репортёр, солдат - дезертир висит на всеобщее обозрение.

Завтрак в подвале. Каждый имитирует, так хорошо как может, семейную жизнь. На чемоданах, ящиках и стульях декорирована с помощью бумажных салфеток и крышечек уютная утренняя готовка. В кофейнике греют воду на дровах или спиртовке. Видны масленицы, сахарницы, стаканы для джема, серебряные ложки. Всё это существует. Вдова колдовала на своей кухне на огне из щепок от ящиков из-под шампанского над кофе. Вокруг беспокойный воздух и перебранка. Народ подвала действует друг другу на нервы.

Незадолго до 10 часов что-то упало на крышу дома. Беспорядочные удары, крик. Бледная как снег, прибыла консьержка, цеплялась за стену. За матерью следовала восемнадцатилетняя Штинхен. Клочья волос, перемазанные известью, висели вокруг молодого лица, кровь стекала по ним. Их накрыло, когда они пересекали двор.

Через четверть часа кто-то заметил, что батареи вытекали. Мы - все вверх. Ну, далеко не всё. Почтальонша, например, кружила со справкой и кричала, что её муж страдает заболеванием сердца и имеет права не идти. Точно так же садовник сжимал своей пятнистой старой лапой грудь у сердца. Другие тоже медлили, до тех пор пока фрейлейн Бен в заключение не зашумела: «Ваш дурак тут болтается, а наверху лавки плавают и всё остальное», и полетела вперёд, не обращая внимания на то, последовал ли кто за нею. Примерно с 15-ю другими я присоединилась.

Наверху, на третьем этаже, озеро, и оно шумит и шумит. Мы надрывались, вода просачивалась сверху, мы переходили вброд по щиколотку в воде, выжимали ковры, вычерпывали воду с мусором лопатами и выбрасывали наружу тут же через окна на ярко освещённую солнцем пустую улицу. В течение этого времени были попадания, некоторые близко. Однажды ворвался вихрь из осколков стекла и известковых кусков, которые падали в воду, но всё же никто не ушёл.

В поту и действительно бодро мы занимались гимнастикой. Я была в мокрых маленьких носках на ногах и думала: было ли благоразумно надевать их? Думаю, что нет. Во всяком случае, они были солдатские.

Лейтенантша Бен неслась впереди поисковой группы добровольцев, следовавшей за ней с опасностью для собственной жизни. (Про корыстолюбие насчёт ковра никакой речи не может быть; мало кто из сопровождающих имел непосредственное отношение к затопленным квартирам - не более, чем, например, я). Мы слепо следовали за командой, не думая о своей шкуре. Только никаких песен, книг или сказаний о героях не напишут про это, и никакие Железные кресты не предусмотрены за это. Я знаю точно одно: что в состоянии активного противоборства с опасностью или в боевой стычке никто не думает ни о чём. При этом даже не ощущают страх, так как полностью отключены и поглощены действием. Были ли мы смелы? Можно так сказать. Является ли фрейлейн Бен, ведущая кобыла, героиней? Я теперь должна пересмотреть свои взгляды на героизм и боевое мужество. Всё становится иным, если вы сделали однажды первый шаг.

Типично также, что я вообще не думала в этом водном заплыве о собственной мансардной квартире и опомнилась только, когда другие сказали мне, что она могла быть повреждена, вероятно, прямым попаданием. Я стремительно понеслась вверх и нашла уже описанный свинарник. Итак, отныне я буду проживать у вдовы. Это очень устраивает её. Она боится быть одна в квартире. Они забрали её субквартиранта в фолькштурм ещё в марте. Кто знает, жив ли он ещё. Все о чем-то думают. Не высказывая это вслух.

На 4 часа позже, 15 часов, снова в подвале. Снова я еле перевожу дыхание, снова я пишу дрожащими пальцами, и на это есть причина.

Когда снаружи стало тише, около полудня, я подошла к воротам, подставила себя под освещение влажного горба солнца. Рядом со мной пекарь. Там мимо нас пробежал мужчина с кровавым филе коровы в руке. Пробегая, он прокричал: «Давайте туда, там всё разберут».

Мы посмотрели и побежали, как были, без рюкзака, без всего. Наклоняясь, мы спешим вдоль домов. На углу, на бордюре сидят седые солдаты, пожалуй, фолькштурм; они вовсе не замечают нас, пригнув головы к коленям.

Куча людей, с корзинками, мешками, сумками. Я забегаю в первый попавшийся коридор; он тёмен, прохладен и очень пуст, пожалуй, не тот. Я бегу назад, слышу, как тяжело ступают передо мной с пыхтением и призывами «Сюда! Здесь!». Я прихватила маленький ящик снаружи и теперь тащу его с собой.

Я толкаю людей и пробираюсь между больших берцовых костей. Оказалась вдруг в помещении подвала, абсолютно тёмного, пыхтящие люди, крики от боли, борьба в кольце во мраке. Нет, здесь не распределяют. Здесь грабят.

Карманный фонарь сверкает, я вижу полки, банки, бутылки, но только внизу, верхние полки уже сметены. Я наклоняюсь, пригибаюсь к земле и выкапываю бутылки, 5- 6 штук, и набиваю их в мой ящик. В темноте я вижу консервную банку, потом кто-то встаёт мне на пальцы, и мужской голос кричит: «Это мои вещи!»

Я - с моим добром - из двери, в соседнее помещение. Слабый проблеск света падает через трещину в каменной стене. Я вижу хлеба, целые ряды, снова только на нижнем уровне, беру себе несколько, стою на коленях снова на земле и ищу на ощупь, и копаю. Коленки в вине, нюхаю его, хватило бы и осколка стекла. Набила весь хлеб в мой ящик столько, сколько могу поднять. Связываю мой груз, который еле в состоянии поднять. За мной двери, выход наружу, к выходу, который светит как ярко освещённая сцена в конце тёмного ступенчатого шланга.

Снаружи я наталкиваюсь на пекаря. Он тоже раздобыл хлеба и втискивает его в мой ящик. Бежит потом опять в дом, чтобы принести ещё больше. Я привязана к моему ящику, жду. Пекарь возвращается, с консервами, фарфоровыми тарелками, грубыми полотенцами и клубком спутанной, голубой вязаной шерсти.

Вдруг появляется Антуан, маленький бельгиец- помощник пекаря, и тащит окорок. И Хенни появляется и приносит шартрез в пузатых бутылках. Она сердится: «Всё там внутри есть, всё. Кофе, шоколад, водка. Они-то жили, братья!» И исчезает снова в доме. Я охраняю свой ящик. Приближается мужчина, он достаёт из пиджака мешок и несколько бутылок алкоголя. Требовательно он смотрит на мои хлеба в ящике: «Могу ли я взять 1 из них?»

Я: «Да - против водки».

Мы меняем солдатский хлеб на бутылку Штейнхагер, и оба довольны этим.

Дикие сцены вокруг при свете яркого солнца. Двое мужчин разбивают горлышки бутылок об край стенки, пьют, жадно глотая. Антуан и я складываем теперь всё в мой ящик и бредём обратно. Ящик полон и тяжёл. Его неудобно нести, мы должны часто останавливаться. Я чувствую сильную жажду и делаю так, как только что видела: отбиваю горлышко у бутылки красного вина об край стены (мне досталось бургундское, с французской наклейкой). Я пила из разбитого горлышка и порезала себе нижнюю губу, ничего не заметив, до тех пор пока Антуан не сообщил мне об этом и не вытер мне носовым платком кровь, причём он остановился, бдительно зажав ногами ящик. Кровь бежала мне в вырез.

За нами, пыхтя, тащится пекарь. Он несёт синеватое, обмазанное навозом, лошадиное бедро, прижав его к себе как младенца. Солнце колет, я истекаю потом. Несколько близких попаданий.

Перед входной дверью мы делили наше награбленное. Моя добыча: 5 бутылок бургундского, 3 банки с законсервированной суповой зеленью, бутылка Штейнхагера, 4 булки армейского хлеба, 6 упаковок гороховой муки, которые пекарь великодушно мне предоставил, и консервная банка без надписи. Я стащила всё в первый этаж к вдове.

Разгорячённая и пропитанная потом, угощаю дюжину человек моими приключениями, поспешно поглощая при этом с тарелки на левой кухонной плите несколько ложек картофельного пюре, которое вдова, на отапливаемой из общих пожертвований плите, приготовила для нескольких семей. Снаружи теперь снова серия бомб. Другие осматривали мою добычу большими глазами, однако не осмеливались отправиться для следующего грабежа к магазину. Он к тому времени будет уже ограблен дочиста.

Несколькими часами позже, около 18 часов, снова в подвале. Я смогла немного поспать, так как была порядком пьяна, после того, как опустошила надбитую бутылку бургундского с вдовой. Проснулась, шатаясь, с горечью во рту, возвращение к мерцающему керосином аду произошло не сразу. До тех пор пока я не увидела людей и не услышала их призывы: «Они вытаскивают жребий, там, в бараках, на картофель!»

Я - с вдовой. Враг сделал небольшую паузу, было довольно спокойно. Поэтому, наверно, около полудня началась эта внезапная толкотня на бывших покинутыми улицах. Вот 2 женщины мимо катят на детском автомобиле целую бочку, пахнет кислой капустой. Молодые люди и очень старые бегут, как будто гоняясь друг за другом, в направлении к баракам. Вдова и я запаслись вёдрами, что у нас есть, по 2 на каждую из нас. Мы на пути к раздавленному картофелю. Перед каменными ступенями входа в барак какая-то кровавая лужа. Я боюсь, но вдова смеётся: «Это джем!» Значит и в бочках будет джем.

Мы пробираемся через кишащий людьми проход, через скользкие ступени, спотыкаясь, вниз, вляпываясь в плохо пахнущий, гниющий картофель. При скудном верхнем свете мы роемся руками и ботинками в густой массе, выбирая пригодное. Мы наполняем вёдра картофелем. Мы наталкиваемся на мешок, уже наполовину наполненный, не спрашиваем, кому он принадлежит, хватаем его с собой, вверх по лестнице, вдоль улиц, домой, наверх на свой первый этаж.

Вокруг нас снова треск, и никто не беспокоится ни о чём. Мы побежали туда второй раз и притащили домой вёдра полные угольных брикетов. Вокруг нас свора, она бежит и кучкуется. Теперь везде начался грабёж покинутых магазинов. Седой мужчина, вылитый "господин", тащит ящик, полный упаковок мыльного порошка.

Вверх на первый этаж. Мы садимся на диван жилой комнаты. Наши руки парализованы, ноги дрожат. Стёкла, в общем, ещё в наличии, тоже мелко дрожат. Из разбитых оконных створок приятное тепло, смешанное с запахом гари, дует внутрь. Иногда уууууууум! Откуда-то эхо от тяжёлых зенитных орудий. Потом паааанг! Очень короткий удар, который бьёт в барабанную перепонку: выстрел тяжёлых батарей артиллерии. И, очень далеко, иногда очень быстрый кнак-вум, сопровождаемый лающим воем. Я не знаю, что это такое. Вдова утверждает, это так называемый Сталинский Орган русских. Впрочем, русские не стреляют ковровым методом, всегда прилетают только отдельные снаряды.

Наконец, мы свободно гуляем вдвоём по угловому магазину, единственному, который ещё функционирует, осматривая муку для пудинга, в которую вчера попала бомба. Действительно тут ещё есть покупатели, и, действительно, тут что-то продаётся. У этой муки для пудинга есть напечатанная цена в 38 пфеннигов. Продавец, который является и владельцем, и живёт при магазине, стоит, получая причитающиеся ему пфенниги от каждого покупателя, спрашивая у кого есть мелочь для сдачи. И это при обстреле! Такое может быть только у нас.

Мы с удовольствием побывали у мясника, где отоварились на мою мясную карточку. Таким образом, мы получили хорошие куски чистой свинины приличного веса.

Когда мы шли из магазина, грузовой автомобиль проехал мимо; с немецкими войсками, с зенитной пушкой. Сидели безмолвно и пристально смотрели. Женщина кричала вслед им: «Вы убегаете?» Но ей не ответили. Мы смотрели, пожимая плечами. Женщина думала: «Если так, то бедные вы свиньи».

Снова и снова в эти дни я замечаю, что моё чувство, чувство всех женщин по отношению к мужчинам, изменяется. Нам их жалко, они кажутся нам такими жалкими и слабыми. Слабый пол. Общее разочарование зреет под кожей у женщин. Мужеподчинение, прославляющее сильного мужчину нацистского мира рушится - и с нею миф о "Мужчине". Прежде в войнах мужчины могли требовать себе от отечества привилегий, которые причитались им. Сегодня и мы, женщины, участвуем во всём этом. Это меняет нас, делает нас нахальными. В конце этой войны поражение мужчин как сильного пола, сравнимо со многими другими поражениями.

Позже в подвале продуманный общий ужин. Уютные натюрморты на 1 кв.м. Здесь чай Стуллен, там картофельное пюре. Штинхен колет ножом и вилкой совершенно кислый огурец. Её раненая голова аккуратно перевязана. Супруга книготорговца спрашивает: «Могу ли я налить Вам?» «Благодарю Вас, милостивая госпожа», - шелестит садовник.

Приходит дезертировавший солдат и сообщает, что русские разведчики у кинотеатра. Наш угол находится уже под обстрелом малым калибром. Никого в форме не должно быть в нашем подвале, это приказывает экс солдат - иначе мы попадём под военное положение и подлежим военному суду.

Болтовня тут и там о сообщениях в листовках Бронированного Медведя. Действительно, должны были быть на подходе 2 армии для деблокирования Берлина, Шернера с юга, другая с севера.

А мы? Очень смешанные чувства, почти испуг. «Теперь всё это начнётся заново, и мы тут посредине. Должны ли мы жить здесь внизу все эти месяцы? Мы все растеряны. Если не успеет Иван, то прибудут американцы по воздуху. И это при их ковровых бомбардировках, спаси нас Бог. Тогда мы точно будем погребены заживо в подвале».

Только что новое сообщение с улицы: фольксштурм отступил, Иван продвигается вперёд к нам. Немецкая артиллерия устроилась на нашем углу, её выстрелы слышно в подвале. Между тем 6 женщин сидят вокруг столика, и вдова раскладывает жене ликёрного фабриканта карты. Она это делает в совершенстве: «После короткой дороги вас ждёт разочарование в связи с вашим мужем». (Он принимает во внимание положение рыжей Эльвиры на ликёрной фабрике).

Я хочу спать. Я радуюсь этому. Полный до краёв день. Итоги: здорова, свежа и дерзка, страх исчезает в настоящий момент, всё неплохо. В мозге сильные впечатления от жадности и ярости. Парализованная спина, усталые ноги, ноготь большого пальца сломан, жжёт нижнюю губу. Всё же правильно говорится: «То, что не убьёт тебя, сделает тебя сильнее».

Вот еще, картина, которую я видела на улице. Мужчина двигал тачку, на которой лежала доской мёртвая женщина. Серые пряди свободно свисали, синий кулинарный фартук. Сухие ноги торчали шестом на заднем конце тележки. Никто и не взглянул. Как раньше на вывозимый мусор.

Пятница, 27 апреля 1945 года, день катастрофы.

Это начиналось с тишины. Слишком тихая ночь. Около полуночи фрейлейн Бен сообщила, что враг продвинулся вперёд к Шребегартен, и немецкая линия обороны лежала уже перед нами.

Я долго не могла заснуть, мой русский язык проносился в мыслях, вспоминала обороты речи, которые, как я предполагала, можно будет использовать. Сегодня я сообщила впервые народу в подвале, что я немного знаю русский язык, то, что у меня осталось с молодых лет.

Мой русский язык прост, чисто обиходная речь, то что нахваталась по дороге, путешествуя. Всё-таки я могла читать и произносить даты, и читать по буквам. Это скоро опять возвратится ко мне, так как будет тренировка. Языки всегда давались мне легко. Я заснула, наконец, считая на русском языке.

Я спала примерно до 5 часов утра. По вестибюлю кто-то бродит. Это была продавщица книжного магазина, она пришла снаружи, тронула меня за руку и прошептала: «Вы живы». «Что? Русские?» Я получаю ответ глазами. «Да. Только что они вошли к Мейеру (магазин спиртных напитков) через окно». Я одевалась, приводя себя в состояние готовности, причёсывалась. В это время как в помещении противовоздушной обороны женщина объявляла новости. В несколько минут весь подвал был на ногах.

Я еле взобралась по чёрному ходу наверх на первый этаж, хотела спрятать наши продукты, если они ещё не были спрятаны. Я прислушивалась перед расколотой, больше не запирающейся задней дверью. Всё тихо, кухня пуста. Присев, я подползла к окну. Утро, светлая улица находилась под обстрелом, слышались шлепки и разрывы.

Русская четырёхствольная зенитная пушка - 4 железных жирафа огибают угол; угрожающие, очень высокие шеи. Двое мужчин тяжело ступают по улице вверх: широкие спины, кожаные куртки, высокие кожаные сапоги. Машины катятся поближе, останавливаются у бордюра. Мостовая гремит. Через разбитые стёкла бензиновый аромат попадает в кухню.

Я возвращаюсь снова в подвал. Мы завтракали как в удушье. Всё же я съела, к удивлению вдовы, много ломтиков хлеба. У меня бурлило в животе. Это мне напоминало о школьном девичьем чувстве перед контрольной по математике - неприятное чувство, и беспокойство и желание, чтобы уже всё прошло поскорее.

Позже мы вместе поднялись наверх, вдова и я. В её квартире мы смахивали пыль, тёрли, переносили и мыли полы последней водой. Чёрт знает, почему мы мучились таким образом. Наверное, чтобы в движениях своего тела забыться в настоящем и не думать про будущее.

Иногда мы подползали к окну. Снаружи бесконечное столпотворение. Упитанные кобылы, корова, которая глухо мычала после дойки. Они уже раскрывают в гараже напротив свою походную кухню. Впервые мы видим такие типы лица: тугие широкие головы, коротко подстриженные, упитанные, беспечные. Нигде не видно гражданских лиц. Все прибывают новые и новые русские на улицах под нами. И всё это людское море под нашим домом шепчет и дрожит. Кто бы мог представить такое недавно, этот тревожный скрытый ад большого города. Спрятавшаяся жизнь в глубине подвалов, расколотая на самые маленькие группы, которые ничего больше не знают друг о друге.

А снаружи синее небо, безоблачное сияние.

Около полудня гамбурженка и я несли как раз второй котёл, полный супа из перловой крупы, который был сварен для всего народа нашего подвала в пекарне у пекаря. Именно тогда первый враг нашёл дорогу в наш подвал. Крестьянский тип с красными щеками, его глаза мигали, когда он осматривал народ в подвале при свете керосиновой лампы. Медля, он вошёл, 2 шага по направлению к нам.

Сердцебиение. Боязливые подают ему полную суповую тарелку. Он качает головой и улыбается, всё ещё безмолвно.

Там я сказала мои первые русские слова, они прокаркались внезапно как-то очень хрипло: «Что вы сделаете?»

Мужчина обходит и пристально, озадаченно смотрит на меня. Я замечаю, что я ему кажусь зловещей. Ещё, видимо, не случилось с ним, что бы "немой" обращался к нему на его языке. Так как «Немые» - это множественное число от слова «немой», так русские называют немцев в разговорном языке. Вероятно, это со времён немецкой Ганзы, 500 лет назад, когда безмолвно при помощи языка жестов торговые агенты в Новгороде и в других местах обменивали шкуры и воск.

Этот русский ничего не отвечает, во всяком случае, на мой вопрос; он только покачал головой. Я дальше спрашиваю, хочет ли он есть. Вероятно, он что-то хочет. Тогда он ухмыляется немного и говорит по-немецки: "Schnaps".

Водка? Общее сожалеющее покачивание головой. Здесь внизу нет алкоголя. У кого есть ещё хоть что-то, тот хорошо это спрятал. Иван убирается, ищет себе обратную дорогу в лабиринте проходов и дворов.

На нашей улице бодрое солдатское кипение. Вместе с 2 - 3 другими женщинами я отваживаюсь проделать путь через эту суету. На дороге у ворот молодой парень очищает мотоцикл, почти новый немецкий Зюндаппмашин. Он подаёт мне тряпку, требует жестами, чтобы я присоединилась к чистке. Когда я говорю ему на по-русски, что у меня нет для этого желания, он смеётся и смотрит на меня с удивлением.

Вижу едут на велосипеде несколько русских на свежеукраденных колёсах. Они обучают друг друга езде на велосипеде, сидят так жёстко на седле, как едущая на велосипеде шимпанзе Зюзи в зоопарке, ударяются в деревья и кричат от удовольствия.

Я чувствую, как мои страхи ослабевают. Всё же, в конце концов, эти русские «тоже всего лишь только мужчины», от которых, если приближаться к ним с женственным видом, вполне можно отделаться...

Всюду на тротуарах лошади, они унавоживают улицу и сияют. Сильный аромат конюшни. 2 солдата хотят узнать у меня, где следующая водоколонка - лошади хотят пить. Вместе мы тяжело шагаем четверть часа садами. Приветливый голос, добродушные лица. Впервые я услышала вопросы, к которым позже повторялись часто: «Есть ли у Вас мужчина?» Если отвечаешь что да, то на этом всё и кончается. Если нет, следует вопрос, не хотели бы Вы ли «сочетаться браком» с кем-либо из русских. На чём неуклюжее сватовство и заканчивается.

Сначала оба говорили со мной на «ты». Я отвергла это, сказав, что я же не говорю им «ты». Мы шли вдоль пустой дороги. Артиллерийские снаряды летали в листьях над нами. Немецкая оборона лежит в 10 минутах от нас.

Никакой больше водопроводной воды, никакого электричества, никакого газа, совсем ничего. Только Иван.

Назад с вёдрами. Лошади пьют. Оба радостно смотрят на них. Я прохаживаюсь рядом, болтаю то с одним, то с другим русским. Полдень проходит, теперь солнце горит почти по-летнему горячо. Я чувствую что-то чужое, сильное в воздухе, злое и угрожающее. Некоторые парни смотрят робко мимо меня и прячут взгляды. Один, молодой человек, маленький и жёлтый, со следами алкогольного опьянения, втягивает меня в беседу, хочет заманить меня во двор, показывает свои 2 часов на волосатом запястье, из которых он хочет подарить мне одни, если я с ним пойду в подземелье, толкает меня во внутренний двор, я думаю, что я бы стряхнула его, но он внезапно вместе со мной проскальзывает в наш подвал. Он шатается от одного к другому, освещает лампой лица, позволяет лучу света задерживаться на женских лицах подольше.

Подвал замирает. Все эти люди застыли. Никто не двигается, никто не говорит. Слышно тяжёлое дыхание. Теперь луч света задержался у восемнадцатилетней Штинхен, которая лежит в шезлонге. Угрожающе русский спрашивает по-немецки, причём он указывает на девочку: «Сколько лет?»

Никто не отвечает. Девочка лежит там как каменная. Р опять кричит сурово и яростно: «Сколько лет?»

Я отвечаю поспешно по-русски: «Это школьница, ей – 18». Я ещё хочу сказать, что она ранена в голову, не могу вспомнить, как это будет по-русски и употребляю слово «испорчено»: »Голова испорчена, от бомб».

Теперь беседа идёт между мужчиной и мной, поспешные вопросы и ответы, которые были бессмысленной болтовнёй, так как не имели смысла. Торговля о любви, о верной любви, о горячей любви, чтобы он любил меня, люблю ли я его, хотим ли мы любить друг друга.

"Вероятно", - я говорю и приближаюсь постепенно к двери. Парень идёт как приклеенный за мной. Народ вокруг, всё ещё в неподвижном ужасе, не понимает, что здесь подходит.

Я шучу, руки дрожат, еле выношу сердцебиение, выдавливаю едва ли несколько слов. Смотрю мужчине в чёрные глаза и удивляюсь желтушным глазным яблокам. Вот мы уже снаружи в полутёмном проходе, я семеню перед ним, он не ориентируется в этом лабиринте и следует за мной. Я шепчу: «Вон там. Там очень хорошо. Никаких людей».

Ещё 3 шага, 2 ступени - и мы стоим на улице, посреди яркого полуденного солнца.

Я бегу немедленно к моим знакомым воспитателям лошадей, которые их как раз чистят. Я указываю на моего преследователя: «Однако, он плохой, hahaha!»

Парень измеряет меня ядовитым взглядом и скрывается. Воспитатели смеются. Я болтаю довольно долго с ними и при этом отдыхаю. Руки снова успокаиваются.

В то время как я бесконечно болтаю снаружи, в наш подвал зашли ещё нескольких героев, которые искали не женщин, а часы. Позже я видела одного Ивана с целой часовой коллекцией на обоих запястьях, с 5 - 6 штуками, которые он выравнивал постоянно, подтягивал, поправлял с детской воровской радостью.

Теперь наш двор - это бивак. Все расположились в магазинах и гаражах. Лошади питаются зерном и сеном, забавно кивают головами из разбитых витрин. Что-то вроде облегчения носится в воздухе: Ну и прекрасно, часы «поминай, как звали». «Война капут», как говорят русские; для нас война капут. Шторм отшумел у нас, мы теперь с подветренной стороны.

Так мы думали.

Около 18 часов это началось. Один пришёл в подвал, парень как бык, пьяный в стельку, размахивал револьвером и взял курс на жену ликёрного фабриканта. Он охотился на неё с револьвером через весь подвал, отжимая её к двери. Она защищалась, билась, ревела - когда внезапно выстрелил револьвер. Выстрел попал в стену, не повредив никому. Началась паника в подвале, все вскакивают, кричат... Герой с револьвером, очевидно, испугавшись, рванулся в проход сбоку.

Около 19 часов я мирно сидела с вдовой наверху в квартире с вечерней кашей, когда дочка швейцара с криком забежала: «Спускайтесь быстро, Вы должны поговорить по-русски с ними, с теми, что снова пришли за госпожой Б».

Снова жена ликёрного фабриканта. Она – у нас здесь самая толстая, с сильно выступающей грудью. Уже известно, что они ищут толстых. Для них это красиво, так как большая женщина больше отлична телом от мужчины. У примитивных народов толщина - это символ изобилия и плодородия. Им придётся теперь долго искать таких. Сегодня все стали плоскими, даже те, что раньше имели такие округлые формы. Ну конечно, у жены ликёрного фабриканта не было в этом необходимости. Им вся война пошла на пользу. Теперь она должна расплачиваться за свой несправедливый жир.

Когда я спустилась вниз, она стояла у входной двери, жалобно стонала и дрожала. Она сбежала из подвала, смогла убежать от парней. Теперь она не осмеливается вернуться в подвал, она боится обстрела, чтобы вернуться в квартиру на 4 этаже, потому что время от времени еще стреляют с немецкой стороны. Она также боится, что за ней могли увязаться солдаты. Она цепляется за моё предплечье, так сильно, что следы от её ногтей остаются на моей коже, смотрят и умоляет меня, я должна пойти с нею к "коменданту", просит об эскорте, о каком-либо виде защиты. Я не знаю, что она себе вообразила.

Я обращаюсь к проходящему со звёздами на плечах, пытаюсь объяснять ему страх женщины, причём я замечаю, что слово "страх" я не знаю. Но он махнул рукой нетерпеливо: «Да ничего вам никто не сделает, идите домой».

Наконец всхлипывающая женщина идёт вверх по лестнице. Она должна теперь прятаться наверху, чтобы её не увидели. Ну и хорошо, она тут была как наживка для русских.

Едва я поднялась к себе снова наверх, дочка швейцара, которую, очевидно, приучили к курьерству, прибегает снова. Снова мужчины в подвале. На этот раз они хотят пекаршу, которая также накопила в военных годы некоторый жир на теле.

Сам пекарь приходит ко мне, белый как мука, протягивает ко мне руки, заикается: «Они у моей жены...»

Его голос ломается. Через секунду, я чувствую усталость от игры в этой пьесе. Вряд ли пекарю можно бегать так быстро, какие сердечные струны чувствуются в его голосе, он выглядит как голый со своими чувствами, что я видела до сих пор только у больших актёров.

В подвале. Керосиновая лампа больше не горит, керосин, наверно, на исходе. При мерцающем свете коптилки из наполненной салом картонной крышки, при так называемом свете Гинденбурга, я узнаю известковое лицо пекарши, вздрагивающий рот... 3 русских стоят рядом с нею. То один дёргает за руку лежащую в шезлонге женщину, то другой отталкивает его от ней. Она, как будто бы кукла, вещь.

Между тем 3 мужчины беседуют очень быстро друг с другом; очевидно, они спорят. Я понимаю мало, они говорят на жаргоне. Что делать? "Комиссар", - заикается пекарша. Комиссар, который что-то значит: кто-либо, кто должен поговорить с ними. Я быстро на улицу, которая теперь тиха и по-вечернему мирная. Обстрел и огненная краснота вдалеке. Я наталкиваюсь как раз на офицера и обращаюсь к нему на моём самом вежливом русском языке: «пожалуйста, нужна помощь». Он понимает и делает кислое лицо. Медля, недовольно, он следует за мной.

В подвале всё ещё молчание и неподвижность. Как будто бы все эти люди, мужчины, женщины и дети, окаменели. От тройки у пекарши отделился один. Двое других всё ещё стоят возле неё и спорят.

Офицер вмешивается в беседу, без повелительного тона. Я не один раз слышу фразу "Указ Сталина" - указ Сталина. Этот указ касается этого торга, если я понимаю правильно. Всё случается, это естественно, даёт мне понять офицер, пожимая плечами. Один из двоих огрызается. Лицо искажено гневом: «Что случилось? Что немцы с нашими женщинами делали, ты забыл?»

Он кричит: «У них моя сестра...»

Дальше я понимаю не все слова, только смысл.

Снова офицер довольно долго и спокойно что-то внушает мужчине. При этом он медленно удаляется в направлении двери подвала, выводя наружу обоих. Пекарь спрашивает хрипло:

«Они ушли?»

Я киваю и иду, однако, на всякий случай, снова выхожу наружу через тёмный ход. Теперь у них есть я. Оба здесь ожидали меня с нетерпением.

Я кричу, кричу... Дверь подвала за мной глухо захлопывается.

Один дёргает меня за запястья дальше вверх. Теперь другой также дёргает, причём он кладёт свою руку мне на горло таким образом, что я больше не могу кричать, больше не хочется кричать от страха быть задушенной. Оба рвут всё на мне, я уже лежу на земле. В кармане моей куртки что-то дребезжит. Это должно быть ключи от дома, моя связка ключей. Я была прислонена головой к нижней ступени лестницы в подвале, чувствую по спине мокрые прохладные ручьи. Наверху вижу в щель двери, через которую падает небольшой свет, одного из мужчин, который караулит, в то время как другой рвёт моё нижнее бельё, ища себе дорогу. Я ищу на ощупь левой рукой, до тех пор пока не нахожу, наконец, связку ключей. Твёрдо схватываю её пальцами левой. Правой я защищаюсь, но ничего не помогает, он просто разорвал подвязки. Когда я пытаюсь подняться, шатаясь, меня к себе притягивает второй, кулаками принуждает меня встать на колени на землю. Теперь караулит другой и шепчет: «Быстро, быстро...»

Потом я слышу громкие русские голоса. Светлеет. Дверь открылась. Снаружи 2 или 3 русских входят, третья на вид - это женщина в форме. И они смеются.

Второй парень поспешно вскакивает. Теперь оба выходят с тремя другими и оставляют меня.

Я поползла по лестнице вверх, собирал моё платье, пошла вдоль стены к двери подвала. Она была запертой между тем изнутри. Я: «Открывайте, я тут одна, больше никого нет!

Наконец оба железных рычага открываются. Внутри подвала народ пристально смотрит на меня. Теперь только я замечаю, как я выгляжу. Чулки свисают мне на ботинки, волосы растрёпаны, лоскуты подвязки ещё у меня в руке.

Я громко кричу: «Свиньи вы! Дважды позорные свиньи, как вы могли закрыть дверь и оставить меня как кусок грязи!»

Я поворачиваюсь и хочу уйти. За мной только тишина, потом все взрываются. Все говорят, кричат наперебой, спорят, размахивают. Наконец, принято решение: «Мы вместе идём все к коменданту и просим о защите на ночь».

Таким образом, кучка женщин и несколько мужчин выбираются, наконец, в сумрачный вечер, в тепловатый воздух, который пахнет пожаром, к блоку напротив, где должен проживать комендант.

Снаружи тишина, орудия молчат. На дороге у ворот видны на земле русские, что стоят тут лагерем. Один копошится с чем то, когда наша группа приближается. Другой бормочет: «А, это немцы», и снова отворачивается. Внутри во дворе я спрашиваю о коменданте. Из группы мужчин, которая стоит у двери, отделяется один: «Да, что Вы желаете?»

Большой парень белыми зубами, кавказский тип. Однако, он смеётся над моей нерешительностью и над жалкой кучкой, которая хочет жаловаться.

«Ах, что вы, это бы Вам определённо не повредило. Наши мужчины все здоровы».

Он неторопливо прогуливается назад к другим офицерам, мы слышим, как они смеются вполголоса. Я возвращаюсь к нашей серой куче: «Это не имеет смысла».

Толпа возвращается в подвал. Я больше не могу видеть эти гримасы подвала, поднимаюсь на первый этаж, вместе с вдовой, которая ходит вокруг меня как вокруг больной, тихо говорит, гладит меня, наблюдает за мной, это мне уже кажется надоедливым. Я хочу всё забыть.

Я разделась в ванной, впервые за эти дни, умывалась, так хорошо это можно было сделать в маленьком количестве воды, почистила зубы перед зеркалом. Вдруг в дверном проёме выныривает, беззвучный как дух, внезапно бледный русский. Он спрашивает по-немецки тихим голосом: «Где, скажите, пожалуйста, дверь?» Он, очевидно, заблудился в квартире. Я, стоя неподвижно перед удивлённым в ночной сорочке, указываю ему безмолвно дорогу к главному входу, который ведёт на лестничную клетку. На это он отвечает вежливо: "Спасибо".

Я иду в кухню. Да, он проник с чёрного хода. Шкаф для щёток, который мы с вдовой поставили, был отодвинут. Вдова как раз через заднюю лестницу поднимается наверх из подвала. Вместе мы снова баррикадируем заднюю дверь, но на этот раз основательно. Мы строим башню из стульев перед дверью и пододвигаем, наконец, ещё тяжёлый комод. Это, как полагает вдова, их остановит. Главный вход она закрывает на засов, как всегда. Мы чувствуем себя наполовину в безопасности.

Крохотный маленький огонь мерцает в сальной коптилке светом Гинденбурга. Это отбрасывает наши тени в потолок. Вдова устроила мне лежбище в жилой комнате на её кровати. Впервые за долгое время мы не опустили шторы затемнения. К чему? Больше не будет воздушных налётов, с этой ночи с пятницу на субботу мы уже русские. Вдова сидит у меня на крае кровати, она как раз снимает ботинки, и тут грохот, шум.

Бедная задняя дверь, жалко сооружённая баррикада. Уже трещат и громыхают стулья. Слышим потасовку, толкотню и много грубых голосов. Мы пристально смотрим друг на друга. В стенной трещине между кухней и жилой комнатой мерцает свет.

Теперь шаги в прихожей. Кто-то распахивает дверь нашей комнаты.

Один, 2, 3, 4 парня. Все вооружённые, автоматы в бёдра. Они смотрят на двух женщин только мельком, не говоря ни слова. Один идёт немедленно через комнату к шкафу, раскрывает оба ящика, роется в них, снова захлопывает, роется, говорит пренебрежительно что-то и тяжело ступает наружу. Мы слышим, как он рядом в комнате роется, в той, что занимал раньше субквартирант вдовы, до тех пор, пока его не забрали в фолькштурм. Трое других стоят и шепчутся друг с другом, осматривают меня украдкой. Вдова скользнула снова в свои ботинки, она нашёптывает мне, что она хотела бы найти помощь в других квартирах... Уходит. Никто из мужчин не препятствует ей.

Что я должна делать? Сразу я чувствую себя странно безумной, сидя тут в моей розовой ночной сорочке с бантами в кровати перед тремя чужими парнями. Я больше не выдерживаю этого, нужно что-то говорить, что-то делать. И я спрашиваю по-русски: «Что вы сделаете?»

Они переглядываются. Три озадаченных лица: «Откуда ты знаешь русский?»

Я говорю ему мою дежурную русскую фразочку, объясняю, как я путешествовала по Россию, изображая, как я фотографирую тут и там. Теперь три воина садятся в кресла, их винтовки отодвигаются и протягиваются ноги. Мы болтаем о том, о сём, снова и снова я прислушиваюсь к звукам в прихожей, ожидая, чтобы вдова с заявленной вспомогательной группой соседей возвратилась. Однако ничего не слышу.

Между тем, четвёртый парень снова смотрит вовнутрь и проходит с третьим солдатом в нашу кухню. Я слышу, как они там занимаются посудой. Двое других тихо болтают, я, очевидно, не должна понимать, что происходит. Собственно, настроение сдержанное. Что-то носится в воздухе, искры летают по кругу, я спрашиваю себя, что будет.

Вдова отсутствует. Я снова продолжаю беседу с обоими в креслах, укрытая моим сшитым из лоскутов одеялом, совершенно ни о чём. Косые взгляды. Они скользят просто так вокруг. Теперь это должно было бы собственно начаться, я узнала это из газет, когда они ещё имелись, сколько: 10 раз, 20 раз, откуда я знаю. У меня температура. Моё лицо горит.

Теперь те с кухни зовут. Те, что в креслах встают, прогуливаются неторопливо в сторону кухни, опять зовут. Тихо я выползаю из кровати, прислушиваюсь к двери на кухню довольно долго, там пьют, по-видимому. Мелькаю тогда совершенно тёмной прихожей, подкрадываюсь на голых ногах, хватаю мимоходом своё пальто с крючка и натягиваю его на ночную сорочку.

Осторожно я открываю дверь главного входа. Сейчас она просто на защёлке, после вышедшей вдовы. Я слушаю молчаливую, чёрную лестничную клетку. Ничего. Нигде ни звука или проблеска света. Куда только вдова могла только уйти? Как только я хочу подняться вверх по лестнице, там сразу кто-то беззвучно обхватывает меня сзади в темноте.

Дыхание, пары водки. Моё сердце прыгает как бешеное. Я шепчу, я умоляю: «Только один, пожалуйста, пожалуйста, только один. Только избавьтесь от других».

Он обещает это, шепча, и несёт меня как узелок на обеих руках по коридору. Я не представляю, кто это из четырёх, как он выглядит. В тёмной комнате без стёкол он кладёт меня на голой, покрытой кровати предыдущего субквартиранта. Что-то говорит грубо в направлении кухни через проход, дверь за собой затворяет и ложится в темноте ко мне. Я жалко мёрзну и прошу оставить меня, всё же рядом раскрытая кровать. Он не хочет, кажется, опасается возвращения вдовы. Только через полчаса, когда все успокоилось, он отодвинулся.

Теперь автомат дребезжит у боковой стойки кровати; мужчина повесил на него шапку. Тихо горит сальная свеча. Петька, так звали солдата, с головой как карандаш, белокурой щетиной растущей треугольником ко лбу, на ощупь как диванный плюш. Впрочем, он великан, широкий как шкаф, с огромными лапами и белыми зубами. Я так устала, изнасилованная таким образом, едва понимаю, где я. Петька хлопочет рядом, он из Сибири. Он даже стянул сапоги. Меня шатает, я существую только наполовину, и эта половина больше не защищается, она поддаётся жёсткому пахнущему хозяйственным мылом телу. Наконец, спокойствие, темнота, сон.

Утро около 4 часов, каркает водопроводный кран. Я тотчас же встаю, вытаскивает мою руку из-под Петьки. Он показывает, улыбаясь, свои белые зубы. Встаёт проворно, объясняет мне, что у него сейчас служба, что он возвратится, тем не менее, определённо в 7 часов - совершенно определённо! И он почти раздавливает мне на прощание пальцы.

Я заползла снова под покрывало и спала около четверти часа самым беспокойным сном, проснувшись от высокого крика «на помощь!», но это был только водопроводный кран. Теперь замычала ещё и корова. Я завожу наш будильник (т.е., будильник принадлежит вдове, но я уже действую, как если бы я принадлежала к семье). Он лежит на полу, из осторожности замотанный в мохнатое полотенце возле шкафа. Мы сделали это, чтобы он не стал добычей Ивана.

Было 5 часов, я больше не могла спать. Я встала, выровняла постукиванием кровать, придвинула ящики и стулья снова к не запирающейся задней двери с её разбитым замком, убрала пустую бутылку, которую оставили мужчины, и проверила наши бутылки бургундского, спрятанные позади кухонного шкафа, в старом ведре. Они из этого ничего не нашли слава Богу.

Через окна падает серо-красноватый свет. Снаружи всё ещё война. Грохот и удары, однако, довольно далеко. Теперь фронт катится к центру города. Я одеваюсь, умываюсь и выхожу осторожно на утреннюю тихую лестничную клетку. Ничего, кроме молчания и пустоты. Если бы я только знала, куда спряталась вдова! Я не хотела стучать куда попало, чтобы не напугать кого-либо.

Когда я прислушиваюсь к звукам на лестничной клетке, я слышу, как приближаются голоса. Я бегу наверх. Там они встречают меня, женщины, вся группа, прежде всего, ужасно всхлипывающая вдова. Она берёт меня за руки, горюет: «Не злись на меня!» (Со вчерашнего мы с нею на «ты»). Вокруг всхлипывают несколько женщин. Я засмеялась над всем этим горем: «В чём дело? Я живая, всё проходит!»

Пока мы поднимаемся по этажу выше, к семье книготорговца, вдова нашёптывает мне, что она постучала вначале в несколько дверей и попросила убежище для себя и меня. Нигде ей не открыли. На тёмной лестничной клетке кто-то перехватил вдову и заволок её в какую-то прихожую... Ребёнок ещё, она шепчет; без бороды, при этом гладкий и неопытный - и она улыбается толсто-заплаканным лицом. Я точно не знаю, сколько ей лет, она, вероятно, и не сказала бы это мне. Ей должно быть между 40 и 50, её волосы покрашены. Им всякая женщина - женщина, они берут себе тело в темноте.

В квартире супружеской пары книготорговца собрались 15 человек из дома, приготовили постельные принадлежности, расположились на диванах, на полу, повсюду, где есть место. Потому что у этой квартиры есть передний и задний вход на патентных замках. Кроме того, передняя дверь оббита изнутри металлом.

Мы сидим вокруг чужого кулинарного стола, все с впалыми глазами, бледные до зелени, с усталыми глазами. Все шепчут, мы дышим, как выжатые, пьём жадно горячий солодовый кофе (сваренное на плиты на огне из нацистской литературы, как книготорговец поведал нам).

Снова и снова мы пристально смотрим на запертую, забаррикадированную заднюю дверь, надеясь, что она могла бы их остановить. Голодная, я набиваюсь чужим хлебом. Вот - шаги со стороны чёрного хода, чужие звуки, в которых есть оттенок грубого и животного. Ступор и молчание вокруг стола. Мы сразу все затаили дыхание. Руки судорожно сжимаются на груди. Глаза мерцают безумно. Снова тишина снаружи, шаги затихают. Кто-то шепчет: «Если это будет всё время так...»

Никакого ответа. Девушка беглянка из Кёнигсберга, которая устроилась здесь тоже, бросается, крича, на стол: «Я больше не могу! С этим надо покончить!»

Она много перенесла этой ночью, сидя под крышей, куда она убежала от всей этой кучи преследователей. Волосы висят спутано вокруг лица, она не может есть и пить.

Мы сидим, ждём, слушаем. Недалеко от нас играет на органе артиллерия. Выстрелы хлещут по нашей улице. Около 7 часов, я прокрадываюсь с вдовой вниз к нашей квартире, осторожно осматривая вокруг перил лестницы. Слушая, мы останавливаемся перед собственной дверью, которую я оставила прикрытой, и в это время она внезапно открывается изнутри.

Форма. Страх. Вдова хватает мою руку. Вздох облегчения - это только Петька.

Безмолвно и внимательно вдова слушает нашу беседу. Но через одну минуту я тоже замолкаю. Петька освещает меня коптилкой, его маленькие синие глаза блестят, он трясёт мои руки, заверяет, что после меня время до новой встречи со мной для него тянулось ужасно долго, что он сразу же возвратился после службы и обыскал всю квартиру, стараясь найти меня, что он очень рад увидеть меня вновь. И он так сжимает и мнет при этом мои пальцы своими лапами, что мне приходится отнимать их у него. Я стою, как идиотка, перед этими несомненными симптомами Ромео, высказав всё это, Петька, наконец, исчезает - с обещанием вернуться так скоро, как сможет. Я остаюсь с открытым ртом. Вдова не поняла ни слова, но с лёгкостью прочитала, однако, по лицу Петьки всё, что с ним творится. Она покачала головой: «Ну, ты знаешь...»

Мы обе очень растерянны.

И теперь я сижу здесь за кулинарным столом, только что наполнила авторучку заново чернилами и пишу, пишу, пишу, запутавшись в смысле происходящего головой и сердцем. Что это может быть? Что нас ждёт? Я вся как будто липкая, не хочется дотрагиваться до собственной кожи. Теперь в ванную, и мыло и достаточное количество воды. Конец, хватит сокровенных мечтаний.

У меня было утром странное видение, когда я напрасно пыталась заснуть после ухода Петьки. Это было так, как будто бы я лежала плашмя на кровати и видела сама, как я там лежу, в то время, как из моего тела поднималось ярко-белое существо; что-то вроде ангела, но всё же без крыльев, и вспарило круто вверх. Я всё ещё чувствую, в то время как я пишу, это поднимающее, парящее чувство. Естественно, это сокровенная мечта о бегстве. Моё Я оставляет тело, бедное, запачканное, которым просто злоупотребили. Оно удаляется от него в чистые белые дали. Это не должно быть моё "Я", с которым это происходит. Я выдавливаю всё это из себя. Беру себя прохладными руками за голову, в этот момент мои руки свинцовые и спокойные.

Вторник, 1 мая 1945 года, 15 часов. Ретроспективно про субботу, воскресенье, понедельник.

С 28 апреля, когда я писала я последний раз, прошло 3 дня, которые были полны до краёв замечательными вещами, картинами, страхами, чувствами, так что я даже не знаю, с чего начать, что писать. Каждая минута жизни оплачивается дорого. Шторм уходит от нас. Дрожащие листья в вихре, мы не знаем, куда это ведёт нас.

Вечность прошла с субботы. Сегодня вторник, и 1 мая, и всё ещё война. Я сижу в кресле, в передней комнате. Передо мной на кровати лежит господин Паули, субквартирант вдовы и отпущенный домой фолькштурмовец. В субботу во второй половине дня он неожиданно проскользнул, со свёртком масла в 16 фунтов, замотанным в полотенце, под мышкой. Теперь он болен, у него невралгия.

Ветер свистит через плохо забитые картоном окна, дёргает лоскуты так, что они тарахтят, блики дневного освещения проникают вовнутрь. В комнате то светло, то темно; всегда горько и холодно. Я закуталась в шерстяное одеяло и пишу холодными пальцами, в то время как господин Паули спит, а вдова бродит где-то по дому в поисках свеч.

Снаружи слышна русская речь. Иван говорит с его лошадью. Они гораздо приветливее с лошадьми, чем с нами, у них тогда получаются хорошие тёплые голоса, говорят прямо-таки человечно с животными. Где-то играет гармонь.

Взгляд между щелей из окна. Внизу бивак. На тротуаре лошади, машины, ящики с сеном и зерном, растоптанный навоз лошадей, коровий навоз. У дороги возле ворот горит маленький огонь, кормящийся обломками стульев. Вокруг сидят Иваны в куртках из ваты.

Мои руки дрожат. Ноги - это лёд. Вчера вечером немецкая граната разбила нам последние стёкла. Теперь квартира совсем открыта восточному ветру. Хорошо, что не январь.

Между дырявыми стенами мы ходим туда-сюда, прислушиваясь боязливо к тому, что снаружи, стискиваем при каждом звуке зубы. Сломанная задняя дверь уже давно больше не баррикадируется, открыта. Мужчины постоянно забегают через кухню, через проход в обе комнаты. Полчаса назад там был кто-то совершенно незнакомый, настойчивый, хотел меня. Прогнали. Кричал угрожающе: «Я ещё вернусь».

Чем назвать изнасилование? Когда я выговорила впервые громко это слово вечером в пятницу в подвале, оно обдало мне льдом спину. Теперь я могу уже думать и писать спокойной рукой, я произношу его для себя, чтобы привыкнуть к звукам. Двое в субботу около 15 часов били кулаками и оружием в дверь главного входа, сурово шумели. Вдова открыла. Она дрожит каждый раз возле дверного замка. Два старика, шатались пьяные. Они ударили автоматом в последнее невредимое стекло в прихожей. Дребезжа, обломки упали во двор вниз. Тогда они сорвали штору затемнения. Один хватает потом меня, уводит меня в переднюю комнату, после того, как он сбил вдову с дороги. Другой обосновывается у главного входа, безмолвно, с автоматом.

Меня ведёт пожилой человек с серой щетиной на подбородке, он пахнет водкой и лошадьми. Дверь он тщательно затворяет за собой и ворчит, когда не находит ключ в замке. Он вовсе, кажется, не видит свою добычу. Глаза и зубы твёрдо стиснуты. Никакого звука. Только слышно как, треща, рвётся нижнее бельё, хрустят невольно зубы. Последние мои целые вещи. Вдруг палец у моего рта, смрад клячи и табака. Я раскрываю глаза. Умело меня прижимают чужие руки. Смотрю в глаза. Тогда он роняет на меня из его рта осторожно накопленную слюну в мой рот.

Застой. Не отвращение, только холод. Позвоночник замерзает, ледяные призраки вращаются вокруг затылка. Я чувствую, как скольжу и падаю, глубоко, сквозь подушки насквозь. Тону в земле где-то.

Снова смотрю в глаза. Чужие губы открываются, жёлтые зубы, передний зуб наполовину щербатый. Углы рта поднимаются, маленькие складки, как лучи возле уголков глаз. Он улыбается.

Он выкладывает что-то, прежде чем уйти, из кармана брюк, безмолвно кладя на ночной столик, двигает кресло в сторону, захлопывает за собой дверь. Оставленное: открытая коробка с несколькими папиросами. Моя зарплата.

Я встаю, кружится голова, тошнота. Разорванное падает мне на ноги. Я прошаталась к прихожей, мимо всхлипывающей вдовы мимо в ванную. Рвота. Зелёное лицо в зеркале. Я сидела на краю ванны, не решалась ополоснуться. Потом сказала громко - Чёрт! И приняла решение.

Абсолютно ясно: сюда должен придти волк, который удержит подальше от меня других волков. Офицер, как можно более высокого ранга, комендант, генерал, любой, которого я смогу получать. К чему, иначе, мне мой ум и мои небольшие знания языка?

Как только я снова смогла ходить, я взяла ведро и пошла вниз на улицу. Прогуливалась неторопливо вверх и вниз, высматривая дворы, посмотрела вокруг, возвратилась снова в дом. Я приготовила фразы, с которыми я могла бы обратиться к офицеру; обдуманные, так, чтобы не выглядеть слишком жалко и чтобы понравиться. Я снова чувствовала себя физически лучше, теперь я как-то действовала, что-то планировала и хотела, я больше не была немой добычей.

Полчаса ничего, т.е. никаких звёзд. Я не знаю их знаки различия и степени, только знаю, что офицеры носят звёзды на шапке и пальто. Однако, я видела только зелёный народ низкого ранга. Я уже собралась сдаться и направилась к нашему главному входу, там открылась дверь в квартире напротив, которая принадлежит своевременно сбежавшему жителю. Украшенный звёздами. Много. С чёрными локонами, хорошо откормленный. Как он увидел меня с ведром, он засмеялся надо мной, заговорит на ломаном немецком: «Ты - женщина?»

Я смеюсь в ответ, засыпаю его моим лучшим русским языком. Он слушает восхищённо свой родной язык. Мы болтаем, дурачимся, причём я узнаю, что он - старший лейтенант. Наконец, мы договариваемся встретиться сегодня вечером, в 19 часов, в квартире вдовы. До тех пор он имеет обязанности по служебным делам. Он назвал себя Анатолий такой-то, - украинец.

«А Вы точно придёте?»

Он, укоризненно: «Совершенно определённо, и так быстро, как смогу».

Сначала появился около 17 часов другой, уже почти позабытый: Петька из прошлой ночи, Петька с волосами щёткой и заиканием Ромео. Он приводит двух приятелей, которых он представляет нам как Гриша и Саша. Они уже сидят все трое вокруг нашего круглого стола, как мальчики, которые были приглашены к лучшим людям. Только Петька ведёт себя, как будто бы он тут дома, демонстрирует меня другим с очевидной гордостью владельца. Трое потягиваются на креслах, хорошо себя чувствуют. Саша ставит бутылку водки. Гриша выкладывает на кусок «Правды» (титульная страница, к сожалению, старый номер) сельди и хлеб. В заключение хозяин Петька зовёт к стаканам. Он наливает, бьётся кулаком по столу и командует: «Выпить надо!»

Выпивают.

Вдова и я - а также субквартирант, которому внезапно стало лучше, господин Паули, уволенный фолькштурмовец - должны садиться за стол с ними, должны пить с парнями. Петька ставит перед каждым из нас стакан, тёмный, влажный хлеб на столешницу, делит потом незамедлительно на отполированном красном дереве сельди и накладывает нам большие куски на хлеб, причём он подаёт это, как будто бы особенный деликатес.

Вдова пугается, бежит за тарелками. Гриша - тихий с застывшей усмешкой вокруг рта, его голос глубоко скрипит, он следит, чтобы мы получили все равномерно хлеба и сельдей. Маленький, подстриженные наголо Саша улыбается и кивает в разные стороны. Оба из Харькова. Я медленно болтаю с ними, перевожу между господином Паули и русскими. Мы пьём за здоровье друг друга. Сибиряк Петька радостно шумит.

Я прислушиваюсь снова и снова к двери и посматриваю на маленькие дамские наручные часы на руке Саша. Ежеминутно я ожидаю Анатоля, приглашённого старшего лейтенанта - со страхом, так как я опасаюсь ссоры. Петька силён и чисто вымыт, но примитивный и низкий по званию, никакая защита. От старшего лейтенанта, напротив, я ожидаю получить, что бы на меня распространялось табу. Решение для меня окончательное. Приходит же кое-что на ум, когда приходит время. Я ухмыляюсь про себя, чувствую себя как актёр на сцене. Я сама себе кажусь чужой. Все чувства кажутся мёртвыми. Только жизненный инстинкт живёт. Они не должны разрушить меня.

Тем временем Гриша представлялась как "бухгалтер". Наш господин Паули тоже специалист по сбыту на промышленном предприятии, признаёт свою должность как бухгалтер. Гриша и господин Паули выпили оба довольно быстро. Они бросаются на шею друг к другу, ликуют: «Я бухгалтер, ты бухгалтер, мы бухгалтера!»

Первый немецко-русский поцелуй братания попадает в щёку Паули. Скоро Паули уже пьян в стельку, он кричит нам увлечено: «Они, однако, бешеные парни, жизненный сок и сила в этих русских!»

Снова мы опустошаем стаканный круг за интернационализм бухгалтеров. Даже вдова становится теперь бодрой и временно забывает, что на её отполированной столешнице разделываются сельди. (Тарелок не замечает никто из парней). Я пью с соблюдением меры, тайком подмениваю стаканы, хочу удержать мой разум для дальнейшего. Прежде всего, мы в состоянии больного веселья, обе женщины. Мы хотим забыть то, что происходило 3 часа назад.

Теперь Саша и Петька поют что-то меланхолическое, Гриша только гудит. Господин Паули в радостно развязном настроении. Это несколько многовато для него, после того, как он был сегодня утром ещё смертельно больным фолькштурмовцем, до того, как его подразделение благоразумно распустили по домам из-за отсутствия оружия и командиров. Внезапно Паули рыгает, падает ничком и выблёвывает на ковёр. Мгновенно вдова и собухгалтер Гриша тянут его в ванную. Другие покачают головой, внешнее участие... Господин Паули рассыпается на весь остаток дня и, как выявилось потом, на долгое время, в своей кровати, в своей комнате. Парализованная утка. Видать, его подсознание хочет паралича. Его душа невралгическая. Вдова заступается за него и, ведя разговоры о международном положении, массирует ему крестец.

Сумерки, дальний вой фронта. Мы зажигаем свечу, которую принесла вдова, они приклеивают её на блюдце. Скудный светлый круг над круглым столом. Прибывают новые солдаты, к вечеру становится оживлённо. Они толпятся у главного входа и позади в кухне. Мы смелы. До тех пор, пока Петька, Гриша и Саша у нас сидят за столом, ничего не может произойти с нами.

Внезапно в комнате появляется Анатоль, комната наполняется реальностью мужчины. За ним бежит рысью солдат с кухонной посудой, с изобилием водки и круглого, тёмного хлеба под мышкой. Мужчины очень уверены, все в отличном откормленном состоянии, упругие и плотные, в чистых, практически целых формах, с широкими движениями. Они плюют в комнате, сбрасывают со своих длинных мундштуков сигареты на месте, растирают рыбьи кости от сельди, упавшие со стола на ковер и разваливаются широко в креслах.

Анатоль сообщает, что фронт проходит теперь у канала ландвера, и я подумала о пустом, старом Зинзанге: «Трупы лежат в канале ландвера...»

Теперь много трупов будут лежать там. Анатоль утверждает, что в течение последних дней, 130 немецких генералов сдались. Он выкладывает карту Берлина в целлофане из сумки, показывает нам на линию фронта. Это очень точная карта, надписанная по-русски. Смешанное чувство, когда я прошу показать Анатоля то место, где находится наш дом.

Итак, в субботу, 28 апреля 1945, фронт возле канале ландвера. Теперь, когда я это записываю, вторник, 1 мая. Это про нас играет орган. Маслянисто гремят русские авиационные двигатели. Там за школой - органы Сталина, как русские нежно называют их, «Катюша», упомянутые в особенной солдатской песне, не раз воспетые. Катюши ревут резким волчьим воем. Они не выглядят особенно, и просто - ряды стоящих прямо решеток из тонких труб. Все же, они ревут, воют, визжат, так что это почти нам разрывает уши, если мы, находимся недалеко от них. При этом они выплевывают связки языков огня.

При их реве я стояла сегодня утром в очереди за водой. Небо было облачно-кроваво. Центр курится и дымится. Необходимость в воде доводит нас до ручки. Отовсюду люди прибывают сюда ползком, жалкие, грязные гражданские лица, женщины с серыми лицами, старые преимущественно, так как молодые спрятались. Мужчины с бородами, щетины, белые лоскуты капитуляции через плечо - так они стоят и смотрят, как солдаты накачивают ведра для лошадей. Так как у армии есть в любое время преимущество в воде, то это само собой разумеется. Поэтому никаких споров.

Вокруг на садово-огородных участках - бивак под деревьями в цветах. Орудия наехавшие на грядки. Перед садовыми домиками спят русские. Другие кормят лошадей, которые нашли убежище в садовых домиках. С удивлением мы видим много девочек-солдаток в гимнастерках и в беретах со звездой, очевидно, членов регулярной армии, большей частью юных, маленьких, твердых и гладко причесанных. В кадках они стирают белье. Рубашки и женские рубашки танцуют развешанные как полотна. И об этом вдали ревут органы, и черный чад стоит как стена в небе.

Так было вчера, так и сегодня. Сегодня я натолкнулась на обратном пути на господина Гольца, верящего в партию до самого конца. Теперь он приспособился. Он дал мне маленькую тетрадь, немецко-русский солдатский словарь, сказал, что он мог взять их еще больше. Я уже изучила его. Масса очень полезных слов - таких как шпик, мука, соль. Другие важные слова как "страх" и "подвал" отсутствуют. Также слово "мертвый", в котором я не нуждалась тогда в моей поездке, и которое отсутствует у меня моем словарном запасе. Я обычно заменяю это на вполне понятное "испорченный", которое подходит для много еще чего другого (прим. - изнасилование). В этом словаре есть выражения, которые нам не нужны при всем желании их применить, типа – «руки вверх!» и «стоять!». Самое большее, что могло бы произойти, это когда к нам бы обратились с ними.

Теперь снова, к субботе 28 апреля, вечер. До 20 часов Петька был с нами. Что-то служебное отзывало этих 3 парней. Петька пробурчал что-то про скорый повторный приход, но так, что бы старший лейтенант не услышал этого. При этом он выжимал мне снова пальцы и пыталась смотреть мне в глаза.

Впрочем, как странно незначительно действие звезд офицера на команду. Я была разочарована. Никто не чувствовал себя обеспокоенным в своем уюте рангом Анатоля. Анатоль сидел также очень мирно, смеялся и болтал с другими, подавал им наполненные стаканы и позволял забирать кухонную посуду. Мне как то страшновато за мое табу. Принятая у нас прусская военная иерархия, очевидно, не работает здесь. Украшенные звездами не происходят ни из какого особого социального слоя, и ни в коем случае, не выглядят соответствующими этому происхождению и соответствующим образованию. У них нет особенного кодекса чести и никакого другого отношения к женщинам. Западноевропейские традиции благородства и любезности вовсе не задели Россию.

Насколько я знаю, никаких турниров, никаким миннезингеров, никаких трубадуров. Откуда они должны все это иметь? Они все из крестьянских мальчиков. Также и Анатоль один из них. Хотя мой русский язык недостаточен, из-за ограниченного подбора слов и речевых навыков, но я смогла бы определить профессию или уровень образование. Я не могла говорить о литературе или искусстве еще пока не с кем. Все же, я чувствую, что эти парни при всей своей громкости внутри неопасны для меня, что это простые, неизбалованные мужчины, дети народа.

Все-таки Анатоль – особый, изобильно сочный мужчина в 2 полцентнера. Вероятно, действует вес, если звезды лейтенанта отказывают. Мое решение, во всяком случае, не поколебалось. Анатоль ведёт, как комета хвост, молодых людей за собой, мальчишек-солдат, которые нашли убежище все вместе в этой покинутой квартире. Правильный ребенок в том числе; маленькое лицо, строгий, собранный взгляд черных глаз - Ваня, 16 лет. Вдова тянет меня в сторону и шепчется, тот это может быть он, с той ночи на лестничной площадке – у него такое же маленькое, гладкое лицо, и такое же тонкое тело. Однако, Ваня не даёт никаких знаков для распознавания, да и, пожалуй, не имел причины, так как он не видел женщину, которую он брал с неуклюжим видом мальчика, только чувствовал. Все же мне кажется, как если бы он знал, кто она; так как он слышал ее голос, вдова рассказала мне, как она плакала и попросила. Во всяком случае, Ваня следует за вдовой как маленькая собачка, приносит ей свежие стаканы сюда и моет использованные.

Я пила этим вечером много, хотелось пить много, напиться, что мне удалось. Поэтому пробелы в памяти. Я нашла Анатоля рядом со мной, его оружие и вещи вокруг кровати расшвыряны... Много кнопок и сумок... Любезный по-детски... Но как бык, бык... Я думала, что являюсь бесчувственной потрясённой куклой, деревяшкой...

Внезапно кто-то появился в темной комнате, и начал сверкать карманный фонарь. Анатоль прикрикнул сурово, угрожает кулаками, и тот исчезает... Или я грезила об этом?

На рассвете Анатоль стоял в комнате, в то время как лучи красного цвета ворвалась в комнату и вздрогнули о желтые обои. Слышим, как Катюши ревут, между тем Анатоль вытягивает руки и говорит: «Петух поёт», услышав, как запел кран. И действительно слышно, как кран, при отсутствии канонады каркает внизу.

Когда Анатоль ушел, я встала немедленно, умылась в ванной скудными остатками водным, ободрала стол, смела остатки, хвосты сельди, навоз, свернула ковер и отправила его вверх на шкаф. Посмотрела в боковую комнату вдовы, поправила накидку на диване в закутке ее субквартиранта, и нашла обоих храпящими. Свистело из-под ледяных лоскутов картонной крышки в окнах. Я чувствовала себя освеженной и отдохнувшей за 5 часов глубокого сна. Небольшая боль в волосах; но не больше.

Я подсчитала, что было воскресенье, 29 апреля. Но воскресенье - это такое слово для гражданского лица, в настоящее время бессмысленное. У фронта нет воскресенья.

Воскресенье, 29 апреля 1945 года, оглянувшийся назад.

Ранний день был наполнен щелчками кнутов - выстрелами винтовок. Внизу отъезжали грузовые автомобили, подкатывались грузового автомобиля. Суровые приказы, ржание и дребезжание цепей. Походная кухня посылает свой дым через наше кухонное окно без стекол. Наша плита, с досками от бочек и досками так дымит, что глаза слезятся.

Вся в дыму, вдова спрашивает меня:

- Скажи, нет ли у тебя страха?

- Ты имеешь в виду, перед русским? Нет уже. Я думаю, это из-за Анатоля. Такой набивший брюхо, здоровый бык. Он у меня с ладони ест.

И если он тебе ребенка сделает? - говорит вдова и прочищает огонь в плите.

Ах, вот что! Да, это висит над нами всеми. До сих пор, однако, я волновалась незначительно. Почему, собственно? Я пытаюсь объяснять это вдове. Есть такая пословица, которую я слышал однажды: «На большой дороге не растет трава».

И, так как вдова не признает это в применении к этому случаю: «Я не знаю, у меня есть уверенное чувство, как будто это не может случиться со мной. Как будто я могу просто проигнорировать, физически, запереть себя от этого потому, что это крайне нежелательно».

И это не признает вдова. Ее муж был аптекарем, она ориентируется. Она говорит, что она не имеет под рукой, к сожалению, в ее хорошо-оснащенной аптечке средств для таких случаев, ничего, что может помочь, чем я могла бы защититься.

«А ты сама?»- я спрашиваю.

Тогда она бежит к своей сумочке, которая лежит на кухонном шкафе, выкапывает свое удостоверение личности и подает его мне, причем она указывает на дату рождения, выглядя, таким образом, как если бы она обнажалась передо мной. Действительно ей будет еще в этом году 50, я оценила бы ее младше на полудюжину лет.

- Я освобождена, по крайней мере, от этой заботы - полагает она.

И потом:

- Ну, все равно. Теперь мы должны настраиваться на то, что все будет как будет.

Она кивает решительно, доливая солодовое кофе в наконец-то закипевшую воду. Я стою, руки вдоль тела, чувствую себя очень глупо. Однако, я по-прежнему убеждена, что я могу преградить этому дорогу, этой беде, простым моим голым нежеланием.

Странно, почему мужчины сначала всегда спрашивают: «Есть ли у тебя мужчина?»

Что нужно отвечать в этом случае? Если сказать нет, то они будут приставать. Если сказать да, то получишь вечные расспросы: «Где он? Осталась ли он на стороне Сталина?» (Многие из наших боролись на стороне Сталина, и несут, поэтому особенную медаль в ленте). Если имеется в наличии живой мужчина, которого можно продемонстрировать им (как это делает вдова с господином Паули, хотя он - только ее субквартирант и ничего больше), то они отступают только однажды. Безразлично им, они получают, что хотят, они так же берут женщин в браке. Но это труднее для них, нужно убрать супруга с дороги, его выпроваживают, запирают или что-то в том роде. Не от страха. Они уже заметили, что здесь так легко никакой супруг не взрывается. Но он просто мешает им.

Впрочем, я не знала бы, как я должна была бы отвечать на этот о моем мужчине, даже если бы я желала быть честной. Без войны мы были бы давно в браке с Гердом. Когда Герд получал, однако, повестку, он больше не хотел. «Военных сирот производить на свет? Нет, не принимается в расчет, я знаю, что происходит». Так оставалось до сегодняшнего дня. И все же мы чувствуем себя так же скрепленными как окольцованные. Только что я ничего больше не слышала о нем уже 9 недель; последняя почта прибыла от линии Зигфрида. Я не знаю больше, как он выглядит. Все фотографии я сама уничтожила, включая единственную оставшуюся в моей сумочке, из-за формы. Мне страшно, хотя он всего лишь только унтер-офицер. Во всем доме удалили все, что напоминает о солдате и могло бы возбуждать русских. И каждый сжигает книги. По крайней мере, они дают нам еще тепло и суп, в то время как они исчезают в дыму.

Не успели мы употребить наше солодовое кофе с бутербродами с маслом, как прибыла дружина Анатоля, для которой мы - вид ресторана - только, что гости приносят сами корм. Хороший тип на этот раз на этот раз, лучший, из тех, что я видела до сих пор: Андрей, фельдфебель, по профессии школьный учитель. Тонкий череп, синий как лед взгляд, тихий и умный. Первая политическая беседа. Это не настолько трудно, как можно было подумать, так как все эти политические и экономические слова очень похоже - это иностранные слова. Андрей - ортодоксальный марксист. Он не винит Гитлера лично в войне, а капитализм, который породил Гитлера и тонны оружия. Он полагает, что немецкая и русская экономики дополняют друг друга, что Германия, построенная по социалистическим принципам, стала бы натуральным партнером России. Эта беседа принесла мне пользу, несмотря на предмет обсуждения, которым я не настолько владел как Андрей. Очень просто, один из них обращалась со мной как с равноценной собеседницей, при этом меня не ощупывал меня глазами, как кусок женщины, и даже не смотрел на меня, как до сих пор все другие.

В наших комнатах все утро кто-то приходил и уходил. Андрей сидел на диване и писал отчет. До тех пор пока он там, мы чувствуем себя уверенными. Он принес русскую армейскую газету, я расшифровывал знакомые имена Берлинских районов.

Чувство полного открытого бытия наполняет нас всегда и постоянно. Если мы одни, то каждый звук, каждый шаг пугает нас. Вдова теснится возле кровати господина Паули, в то время как я пишу это. Часами мы сидим в темной, ледяной комнате. Мы принадлежим Ивану все сверху до низу. Почти; так как есть еще в нашем блоке незамеченные члены семей, которые живут с пятницы в подвале. Наши мужчины, так кажется мне, должны чувствовать себя еще грязнее, чем мы, испачканные женщины. В очереди за водой женщина рассказывала, как в ее подвале сосед кричал на нее, когда ее выдергивали Иваны: «Да иди те же! Вы же подвергаете опасности нас всех!»

Маленькая иллюстрация к закату Запада.

Снова и снова мне противна моя собственная кожа. Я не могу трогать себя и смотреть едва ли. Вспомнила, как мать рассказала часто о маленьком ребенке, которым я когда то. Ребенок знает, как им гордятся родители. И когда отец уходил в 1916 солдатом, он приказал на вокзале при прощании матери, что бы она не забывала надевать мне чепчик, прежде чем выводить меня на солнце. Лилейные шея и лицо должны были оставаться такими как есть, как это было тогда в моде, и что стремились поддерживать у дочерей. Такая большая любовь, такое большое количество издержек с чепчиками, термометрами для ванны и вечерней молитвой для грязи, в которой я нахожусь теперь.

Теперь назад, к воскресенью. Вспоминать сложно, все идет так запутано кувырком. Около 10 ч. были вместе все наши постоянные посетители: Андрей, Петька, Гриша, Саша, также маленький Ваня, который мыл нам снова посуду на кухне. Они ели, пили и болтали. Однажды Ваня сказал мне, с очень серьезным детским лицом: «Мы люди все злые. И я плохой, потому что вокруг – зло».

Анатоль появлялась, таща проигрыватель, я не знаю, откуда. Два его попутчика следовали за ним с дисками. И теперь они запускают одни и те же снова и снова, после того, как они пробовали большинство диски и отвергли, Лоэнгрина, или Девятую, Брамса или Сметану? Они играют рекламный диск текстильной фирме C. & A. в Spittelmarkt который дарили, если покупали больший кусок ткани:

- Идите в C. & A., там продаются прекрасные вещи... - так далее, в такт фокстрота. И Иваны это напевают в лучшем настроении, и тут я соглашаюсь с ними.

Уже водка вращается снова вокруг стола. Анатоль кидает свои жадные взгляды, которые я уже знаю, и вытесняет, наконец, всю компанию под довольно прозрачным предлогом. Так же, не имея ключа от двери, Анатоль придвигает кресло с подголовником. Я опять должна пойти на это. И то, что я обсудила рано поутру с вдовой у огня плиты, делает меня неподвижной как деревяшку. Я концентрируюсь закрытыми глазами на избежание нежелательного.

Он снова отодвигает кресло, когда вдова с суповой миской жаждет доступа. Когда вдова и я уже сидим за столом, господин Паули прибывает, прихрамывая из своей комнаты, причесанный, побритый и наманикюренный, в шелковом домашнем халате... Анатоль лежит на кровати, его усталые ноги свисают вниз, черные локоны спутаны. Он спит и спит легко дыша.

Анатоль спал как ребенок 3 часа, с нами с 3 врагами. Даже если он спит, мы чувствуем себя надежнее, чем одни, он - наша стена. Револьвер у него на боковом ремне.

Снаружи между тем война, центр курится, хлещут выстрелы.

Вдова несет бутылку бургундского, которое я захватила в при разграблении магазина, и наливает нам в кофейные чашки, на случай, если русские ворвутся. Мы говорим совсем тихо друг с другом, чтобы не разбудить Анатоля. Это благотворно действует на нас, снова быть вежливыми и любезными друг с другом, мы пользуемся затишьем. Душа отдыхает.

Около 16 часов проснулся Анатоль и убежал сломя голову по своим служебными обязательствами. Несколько позже снаружи у главного входа грохот. Дрожь, мое сердце выбивается из такта. Слава Богу, это всего лишь Андрей, школьный учитель с синим ледяным взглядом. Мы освещаем его, и вдова облегчено бросается ему на шею. Он улыбается в ответ.

Хорошая беседа с ним, на этот раз не о политике, а о человечности. Андрей скорее видит приятеля во мне, а не тело женщины. Он - фанатик, его глаза очень далеки, в то время как он говорит. Он уверен в непогрешимости своих догм.

Теперь я раздумываю довольно часто над тем, является ли мое немногое знание русского счастьем или бедой для меня. С одной стороны, у меня есть надежность, которая отсутствует у других. То, чем для них эти грубые звериные звуки, негуманные крики являются, мне, все же, кажется понятным мелодичным языком Пушкина и Толстого. Хотя я боюсь, страх, страх (с появлением Анатоля ослабевший немного); но, все же, я говорю с ними различая как людей, отличаю самых дурные от сносных, понимаю их мечтания, и их взгляд на происходящие. В первый раз я чувствую также мое преимущество. Немногие в этом городе смогут говорить с ними; они не видели их березы и деревни и крестьян в лубяных сандалиях и поспешные новостройки, которыми они гордятся - и теперь такими как я, землей под их солдатскими сапогами. С дрогой стороны те, которые не понимают ни слова, им легче от этого. Они остаются чуждыми этим мужчинам, могут возводить между собой пропасть и внушать себе, они как бы и не люди, только дичь, только скот. Я не могу этого. Я знаю, что они - люди как и мы; конечно, как кажется мне, на более низкой степени развития, чем более старый народ, они ближе к истокам, чем мы. Тевтонцы, пожалуй, вели себя так, похоже, когда они захватили Рим и брали себе приятно надушенных, искусно завитых, побежденных римлянок с педикюром. Причем бытие победившего - это непременно как красный перец на мясе.

Было примерно 18 ч., когда раздался этот внезапный крик на лестничной клетке. Как раз напротив нашей двери: - «Подвалы ограблены!»

Андрей, на нашем диване сидя, кивает. Он советует нам посмотреть наши вещи.

Внизу хаос: разбитые дощатые перегородки, оборванные замки, растоптанные вскрытые чемоданы. Мы спотыкаемся на чужом хламе, топчем белье, которое лежит еще чистое. Огрызком свечи мы светим в наш угол, хватаем то и это, полотенца, куски шпика. Вдова горюет, ее большой чемодан исчез, в который она положила ее лучшие предметы одежды. Она высыпает все в какой-либо чужой, раскрытый чемодан на ходу и берется за дело, собирая некоторые остальные собственные пожитки. Руками она копает засыпанную мукой землю, она пылится прямо в чемодан. Слева и справа соседи то же копают. Слышатся резкие восклицания и стоны. Пружины кружатся по воздуху, пахнет пролитым вином и грязью.

Наверх. Мы таскаем наш хлам. Андрей чувствует очевидную неловкость из-за грабежа. Он утешает нас, говорит, это было, вероятно, все только раскрыто и разбросано, но не украдено; так как взламывающие искали определенно только алкоголь. Ваня, ребенок, между тем прибыл снова, обещает вдове с серьезным взглядом черных глазах, наполовину по-немецки, наполовину по-русски, что он останется с нами до тех пор пока все не найдется, что ранее принадлежало нам.

Вдова плачет, она вспоминает, снова и снова всхлипнув, об отдельных вещах из ее чемодана; хороший костюм, вязаную одежду, хорошие ботинки. Также я глубоко поражена. Мы бесправны, добыча, земля. Наша ярость падает на Адольфа. Боязливые вопросы: Где стоит фронт? Когда будет мир?

В то время как мы шепчемся у кровати господина Паули, в которую он снова удалилась после обеда, Андрей собрал рядом военный совет вокруг стола из красного дерева. Внезапно все оконные створки взлетают, шум на всю комнату, щелчок, меня закружило к противоположной стене. Крошки, известковое облако в комнате, снаружи падает стена... Как мы узнавали полчаса позже от соседей, немецкая граната упала на соседний дом, поранила несколько русских и убила лошадь. Следующим утром мы нашли ее во внутреннем дворе: мясо чисто отделено, лежит на обмазанной кровавой простыне, рядом с этим на влажной и красной земле - жирной кучи внутренностей.

Как вечер проходил, выпало у меня в настоящий момент. Вероятно, водка, хлеб, сельдь, мясные консервы, сношение, Анатоль. Теперь, пытаюсь вспомнить: весь этот круг русских, все новых, вокруг нашего стола. Снова и снова они тянули свои часы, сравнивали время по Москве, которое они сюда принесли, и которое было вперед на 1 час. У одного была толстая, почтенная крестьянская луковица, из Восточной Пруссии, с желтым как масло, сильно выпуклым циферблатом. Почему они так охотятся за часами? Это не из-за их стоимости; так как на серьги, браслеты они и не смотрят, таким образом, они охотятся только за часами. Вероятно, это зависит от того, что они могут получить там в своей стране, видимо не у каждого есть еще часов. Им надо заслужить, что бы получить вожделенные часы, то есть, они получают их выделенными от государства. А теперь часы растут вдруг как редис в неожиданном изобилии для каждого, кто хочет собирать урожай. С каждыми новыми часами владелец ощущает прирост власти. С каждыми часами, которые он может подарить кому-нибудь, растет его личный вес. Вот так. Поэтому они и отличают часы не по их стоимости. Они предпочитают те, что с безделушками, например, с секундомером, или с поворотным циферблатом под металлической оболочкой. Также любая пестрая картинка на циферблате - это наживка для них.

Я видела, как все эти руки мужчин лежат на нашем столе и внезапно ощутила отвращение. Они казались мне как голыми? Быстро пью водку, они это называют «Выпить надо», и всякий раз как я начинаю, они празднуют каждый мой глоток как достойное признания действие. На этот раз кроме водки также на столе красное вино, пожалуй, добыча из подвала. Свеча, приклеенная на блюдце, кидает мерцающий свет и бросает славянские профили на стену.

Впервые настоящая дискуссия. 3 высокоодаренных в том числе: Андрей, школьный учитель и шахматный игрок с его синим как изо льда взглядом; владеет собой и тихо говорит как всегда. Второй кавказец, с крючковатым носом и оправданием. («Я - не еврей, я – грузин», как он отрекомендовал себя мне). Он чрезвычайно эрудирован, цитирует свободно в стихах и прозе, очень красноречив и так же проворен как фехтовальщик на рапирах. Третья бестия интеллекта – это также новый юный лейтенант, сегодня вечером только что осколком раненый, с временно перевязанной большой берцовой костью, прихрамывающий, который украшен всяческими медалями из известных мест. Лейтенант белокурый и смотрит мрачно. Его манера говорить злобна.

Однажды он сказал:

-Я, как умный человек, - после чего его перебил кавказец: «Здесь несколько умных людей – немка, например». (Это я).

Обсуждение идет о происхождении войны, которое они видят в фашизме, в его структуре, которая настраивает к захватам. Встряхивая головами, они дают понять, что, по их мнению, Германия ни в коем случае не начала бы войну - ведь это же была богатая, хорошо-организованная, отточенная страна, которая остается такой даже вопреки всем разрушениям. Довольно долго они диспутировали о жалком раннем капитализме, который привел к русской революции, и о прогрессе, богатстве и гнили позднего капитализма, который они, полагают, видят у нас. С медленными и очень осторожными аргументами они подчеркивают, что их страна стоит только еще в начале большого развития, что нужно обсуждать ее будущее, рассматривать, сравнивать...

Один указывает на мебель вокруг (стиль около 1800) и находит там превосходящую культуру. Наконец, они попадают на тему "Дегенерация" и спорят о том, дегенерировали ли бы они немцев или нет. Они пользуются игрой аргументов, Андрей управляет беседой, спокойно держа все нити беседы.

Иногда злые выпады блондина, раненого, против меня лично. Насмешки и насмешки над агрессивными планами Германии, его поражением. Другие не так себя не ведут, быстро огрызаются, рекомендуют ему показывать такт победителя.

В болтовню влопался Анатоль, усталый от службы, зевая. Он присел на корточки для этого, очень явно, однако скучая. Он им не ровня. Он родом из деревни. Он рассказал мне, что он отвечал в его колхозе за молоко, ну как, например, руководитель молочного завода. Я на это: «Ах, как интересно».

Он: «Да все одно и тоже, ты знаешь, всегда молоко, только молоко...»

И вздохнул.

Рядом спал господин Паули. Снова вдова устроила около него временный ночной привал. Итак, положение ясно: право главы семьи для нескольких друзей семьи, если можно это называть, таким образом, а также для приглашенных Анатолем людей его группы. Ночное право, однако, только для главаря Анатоля. Я - впрочем, теперь действительно табу, по крайней мере, на сегодня. Что будет завтра? Никто не знает. Анатоль снова пришел около 12 часов ночи; затем самостоятельно компания за столом рассеялась. Последним отхромал белокурый на свой этаж и измерил меня в виде немого прощания злым взглядом.

Опять пробелы в памяти. Напитков снова очень много, больше не помню подробностей. Нахожу себя только снова на рассвете в понедельник, в беседе с Анатолем, которая привела к маленькому недоразумению. Я ему: «Ты – медведь». (Слово знакомо мне, Медведь, это известное русское кафе на Тауенцинштрассе).

На это Анатоль, считая, что я не понимаю слова, объясняет мне очень терпеливо, как ребенку: «Нет, это не правильно. Медведь - это животное. Коричневое животное в лесу, оно большое и рычит. А я – Человек, человек».

Ретроспективный взгляд на понедельник, 30 апреля 1945 года.

Ранее утро, серое и розовое. Холодно дует из пещеры окна, дымчатый вкус во рту. Снова вороны кранов. Ранний час для меня. Я тру, сметаю гильзы, рыбьи кости и крошки хлеба, стираю кольца водки на столешнице. Потом экономная стирка белья в ванной, в 2 чашках воды. Между 5 и 7 часами, когда еще рано, и вдова с господином Паули еще спят, лежат мои самые счастливые часы, если слово Счастье уместно применить. Это относительное счастье. Я латаю и намыливаю мою вторую рубашку. В это время, мы знаем, никакой русский не вклинится к нам.

С 8 часов - снова обыкновенное предприятие с открытой задней дверью. Всяческие чужие мужчины. Внезапно 2 или 3 приходят, останавливаются возле меня и вдовы, стремятся схватывать нас, жадные как лисицы. Приходит уже знакомый нам и помогает нам отделаться от чужаков. Я слышала, как Гриша им заявил табу, как он называл имя Анатоля. И я очень горжусь тем, что мне действительно удалось сдержать их при помощи одного из волков, пожалуй, самого сильного из стаи, который отогнал остальных от меня.

Около 10 часов мы поднялись к семье книготорговца, за отличными защитными замками, которые ищет еще дюжина жителей.

Толкотня мужчин и женщин. Я вовсе не узнала сразу народ подвала. Некоторые изменились невероятно. Почти у всех женщин есть сразу седые волосы; привычный парикмахерский цвет отсутствует. Также лица выглядят старыми.

Мы размещаемся вокруг стола, в большой поспешности, со страхом, что наше "собрание" могло бы бросаться в глаза русским и было превратно истолковано. В самом быстром темпе, так быстро, как я могу говорить, я сообщаю, что я знаю в новостях из русских газет и от русских, что узнала преимущественно от Андрея и Анатоля: кольцо вокруг Берлина закрыто; все пригороды заняты, только зоопарк и Моабит еще бьются; массовая сдача генералов; Гитлер должно быть уже мертв, все же, точное не знаю; Геббельс совершил самоубийство; Муссолини застрелен итальянцами; русские стоят на Эльбе, встретились там с американцами и объединились.

Жадно все слушают, все это было здесь новостью. Я оглянулась, спросила гамбурженку о ее дочери, о Стинхен. Узнаю в ответ, что восемнадцатилетняя в полу чердачной квартире наверху и провела там под потолком все ночи и большую часть дней. От полу чердаков русские ничего не ожидают. Такие странные каморки они не знают у себя дома. Раньше держали чемоданы наверху; еще раньше служанки должны были там ночевать. Теперь там прозябает Стинхен в тесном, затхлом помещении, с постельными принадлежностями, ночной посудой. И всякий раз как становятся слышны шаги или какой-нибудь другой шум, она быстро запирается матерью в ее помещении. Во всяком случае, Стинхен - еще девушка.

Мы тяжело ступали снова вниз. Давно наш дом - это солдатский дом. Всюду запах. Куски лошадиного навоза окружают нас, запах солдатских сапог. Они не ни к чему не принуждают себя, победители. Они мочатся на стены, где хотят. Запах мочи стоит на площадках лестниц и внизу в прихожей. Это значит, что они делают это и в покинутых, брошенных квартирах.

В нашей кухне нас ждал уже, прямо как охранник с вывески, ребенок Ваня, с автоматом в полной готовности. Верным собачьим взглядом он предлагал нам свои услуги для сопровождения в подвал. Снова спуск в темноту. В задней прихожей еще несколько русских спали через день. В углу под винтовой лестницей лежал нам один на дороге, из него исходила лужа. Бурча он пытался пнуть Ваню. Но Ваня в свои 16 лет - это уже сержант и его звание останавливает. Андрей рассказал мне, что он работал как молодой иностранный рабочий в восточно-прусском поместье и присоединился к продвигающимся вперед русским войскам, после чего он благодаря каким-нибудь подвигам скоро был повышен по службе.

В домашнем подвале мы искали на ощупь вокруг, искали вещи вдовы. Вещи, которые я не знаю и которые и вдова теперь не хотела знать в точности, так как она брала и брала себе, что казалось ей пригодным. При слабом свете из окон верхнего света и лампа из штаба которую держал Ваня, мы собирали картофель и лук и подбирали оставшиеся невредимые банки с законсервированным.

Какие-то парни подошли, узкий разрез глаз, говорили по-свински, смешивая слова с немецкими словами. Ваня спокойно сказал в воздух: «Хорошо, хватит».

И эти с раскосыми глазами убрались.

Обед. У нас всего достаточно. По сравнению с худыми трапезами моей одинокой экономики наверху в мансардной квартире я веду теперь жирную жизнь. Никакой крапивы больше, вместо этого мясо, шпик, масло, горох, лук, овощные консервы. Господин Паули ест как амбарный молотильщик. Только при грушевом компоте он заругался и потянулся к длинному, острому осколку стекла из зубов. Также я нашла острые зубцы у себя во рту. Стакан компота был из подвала, разбит.

Все еще война снаружи. И наша новая утренняя молитва, и вечерняя молитва:

- Мы обязаны этим всем вождю.

Предложение, которое рисовалось в течение мирных лет тысячу раз как похвала и благодарность на плакатах, высказывалось в речах. Теперь оно резко меняет смысл исходного тексте, его содержание становится насмешкой. Я полагаю, что это вид диалектического изменения.

Тихая вторая половина дня. Анатоль разъехался со своей дружиной. Это значит, они обсуждают праздник 1 мая. Мы беспокоимся перед этим праздником. Все русские, так сообщается, получают тогда водку.

Нет еще Анатоля. Вместо него маленький парень появлялась поздно вечером около 21 часа, уже постаревший, рябой, со вспоротыми щеками. Сердцебиение. Такое необычное лицо!

Однако у него удивительно хорошие, усердные манеры и весьма изысканная манера говорить. Он первый солдат также, который называет меня «Гражданка», "гражданка" - русское обращение для чужих женщин, которые нельзя именовать "товарищ". Он представился, как новый адъютант Анатоля, который уполномочен им, чтобы сказать, что он придет на ужин, и принести необходимое для этого. Это все лежит снаружи перед главным входом.

Я впустила его, предложила ему стул. Он, очевидно, хотел пуститься в беседу со мной. Определенно он знает, какое недоверие внушает его лицо, и беспокоится, поэтому вдвойне, чтобы нравиться другим. Он сообщил, что он жил на Кавказе, в местности, которую посещал Пушкин, и где он нашел новые темы и стимулы для своих произведений. Я не понимал все, он выражался образованно, формировал длинные, подробные предложения. Все-таки я смогла что-то ответить на реплику про "Пушкин", несколько слов из Бориса Годунова и Станционного Смотрителя. Я рассказала ему, что Станционного Смотрителя экранизировали несколько лет назад в Германии, что заметно порадовало его. Короткая, чисто салонная болтовня, очень странно. Я не ориентируюсь с этими парнями, всегда поражаюсь, чем они еще поразят нас.

Внезапно в кухне шум и мужские голоса. Анатоль? Маленький кавказец думает, что нет, идет, однако, сразу со мной в кухню, из которой только что выбегает вдова со всеми признаками ужаса и кричит:

- Осторожно, Петька!

Петька? Да прибудет Господь Бог! Петька с ежиком волос и лапищами, которые дрожали неловко, когда он произносил, заикаясь, свой монолог Ромео для меня.

Втроем мы продвигаемся вперед в кухню. Там стоит на буфете маленький, иссякающий свет Гинденбурга. Согнутый русский, которого я еще не видела. Другой, конечно, без сомнения, Петька, я слышу его голос. С позавчера (да, это было по настоящему только позавчера) его любовь ко мне резко сменилась на ненависть. Петька, оттесненный Сибиряк, подходит, увидев меня. Его щетина топорщится как на голове оборотня. Его маленькие глаза блестят. Он пьян в стельку.

В углу у окна стоит швейная машина. Петька кидает ее ко мне через всю кухню. Треща, щелкает мебель на кафеле. Я пугаюсь, кричу маленькому кавказцу: «Зови Анатоля!» Тот оттесняет меня за другого, чужого солдата, который пришел с Петькой, умоляя его о помощи против пьяного. Теперь Петька бьется голыми кулаками за меня, промахивается, однако, его борьба вследствие его большого крена безнадежна. Неожиданно он задувает тогда маленький свет на буфете. Теперь и батарея карманного фонаря также полностью отказывает, мы в темноте. Я слышу, как Петька пыхтит, от него несет запахом сивухи. У меня вовсе нет страха, собственно, слишком занята тем, чтобы уклоняться от Петьки, подставлять ему ногу, и чувствую вокруг себя союзников. Наконец, мы выпроводили его с другом к задней двери. Лампа из штаба испускает снова несколько светлых лоскутов. Мы выжимаем Петьку на винтовую лестницу вниз, он падает несколько ступеней вниз. На лету он кричит мне, что я плохая, что я грязная, и ругательства по матери.

1 час ночи, итак уже вторник, 1 мая. Я сидела в кресле с подголовником, была такой усталой как собака. Маленький адъютант снова пришел, Анатоль теперь действительно собирался придти. Я слушала, дремала... Давно уже вдова и господин Паули пошли спать. Я не решалась на это, ждала...

Наконец, стук в главную дверь. Снова малыш. На этот раз он нагружен шпиком, хлебом, сельдями, кухонной посудой с изобилием водки. Спотыкаясь перед дремотой, я собираю в кухне тарелки и стаканы, накрываю круглый стол, в чем малыш мне помогает. Изящно вьются филе из сельди, чистые с удаленными костями. Я зеваю, малыш утешает меня: «Скоро придет Анатоль».

Действительно, он приходит 10 минутами позднее, вместе с мрачно-белокурым лейтенантом, который прихрамывает все еще. Анатоль тянет меня на колени, зевает: «Я, сплю...»

Едва мы сели вчетвером за еду и питье, стучат снова снаружи. Кто-то из группы Анатоля, что-то передать Анатолю и его адъютанту от коменданта. Что-то кажется насчет дежурства в связи с первомайским праздником? Анатоль встает, вздыхая, исчезает. Быстро малыш кусает еще раз сильно хлеб со шпиком и убегает, жуя на ходу.

Все ушли. Остается тусклый блондин. Беспокойно он отталкивается палкой, проходя через комнату, снова садится, пристально смотрит на меня. Свеча мерцает. Я сползаю почти от стула от сонливости. Все слова из головы вылетели.

Белокурый пристально смотрит. Он говорит, он хочет остаться здесь. Я хочу показывать ему заднюю комнату. Нет, здесь в этой комнате он хочет оставаться. Я кладу ему покрывало на диван. Нет, он хочет в кровати, ноет он упрямо, однообразно, как маленький ребенок. Хорошо, иди. Я ложусь, с интересом на диван. Нет, я должна присоединиться к нему в кровать. Я отказываюсь. Тогда он становится надоедливым и приходит ко мне на диван. Я угрожаю Анатолем. Тусклый блондин смеется грубо: «Он больше не придет на ночь».

Я встаю, хочу идти к вдове, куда-нибудь. Тогда он уступает, довольно лежит на диване, уставившись в потолок.

Теперь я ложусь с интересом на кровать, сняла только ботинки.

Несколько позже я издаю высокий пугливый вскрик, слыша в темноте, как он тяжело ступает ближе. Снова он подходит, хочет ко мне в кровать. Я пьяна от усталости, защищаюсь, запинаюсь, говорю, что не хочу. Он не ослабевает, жесткие, хмурые безрадостные попытки. Пару раз он повторяет ворчливо: «Я – молодой». Ему самое большее 20.

Однажды я ударяю его при защите в раненую ногу. Он стонет, ругает меня, бьет тупым кулаком около меня. Потом он склоняется у кровати, ищет что-то на земле. Только через некоторое время я понимаю, что он ищет свой костыль, который он оставил перед кроватью. Он наклоняется, вместе с тем над головой у меня в темноте, добиваясь. Я пытаюсь держать ему руки, отталкиваю его от края кровати прочь. Снова он ловит меня и настаивает. Я шепчу ему: «Это как у собак...» Предложение, которое исключительно понравилось ему, и он повторяет его ворчливо: «Да – это хорошо именно вот так - как у собак - очень хорошо - собачья любовь - собачья любовь»

Иногда мы оба падаем на минуту от усталости в сон, потом он снова настаивает и пробирается... Я вся изранена, вся испорчена, он глухо удерживает и дальше в полусне, у него очень холодные губы...

Около 5 часов, при первом пении петуха, он с трудом поднимается, засучивает себе штанину и отгибает край марли над зубцами раны. Я, невольно с опаской:

- Может помочь?

Он качает головой, таращится на меня довольно долго - и плюет потом неожиданно перед моей кроватью, плюет с презрением. Он ушел. Удушье отступало. Я спала еще 3 часа глубоко, набираясь сил.

Вторник, 1 мая 1945 года, во второй половине дня.

Так тревожно мы начали сегодня день, сидели с 8 часов, готовые к плохому. Все же, все начиналось как всегда. Кухня полна мужчинами, известными и неизвестными. Один пришел в белом халате, представился как пекарь и пообещал мне, шепча, муку и хлеб, много муки и хлеба, если я буду с ним - (он не так сказал это, они "любить" большей частью называют или "сочетаться браком" или просто "спать", скосив глаза).

Призывы с улицы, все парни мгновенно выбежали из нашей кухни. Несколько позже они стояли в 2 рядах внизу под кленом. Анатоль шагал перед ними вверх и вниз: он засунул руки в карманы его кожаной куртки и произносил речь. Куски предложений проникали наверх ко мне: «Первый май... близкая победа... быть бодрыми, Указ товарища Сталина в смысле сохраняют...» и так далее. При этом он подмигивал людям хитро, и мужчины ухмылялись в ответ. Андрей выступил вперед, задал вопрос и получал ответ. Еще 2, 3 мужчины подняли руки как в школе, спрашивали что-то, говоря напрямик. Товарищ старший лейтенант вел себя, как их товарищ. Во время церемонии катюши ревели там за школой вдалеке и тянулись огненные следы на серно-желтом небе.

Мне было жалко и обидно, я подкрась как парализованная утка. Вдова выкладывала, принесла аптечку с полу чердака вниз, где она прятала ее, и жестянку с остатком вазелина отдала мне.

Я размышляла над тем, как хорошо, что до сегодняшнего дня в моей жизни любовь никогда не обузой, а всегда желанна. Никогда меня не вынуждали, никогда никто не собирался принуждать меня. Как же это было, было хорошо. Это не то. Слишком многое теперь, что делало меня жалкой. Это злоупотреблённое, взятое против его воли тело, которое отвечает болью.

Я подумала о школьной подруге, состоявшей браке, которая однажды призналась мне в начале войны, что она чувствовала бы себя лучше в определенном смысле, без мужчины, так как исполнение брачных обязанностей было всегда для нее болезненным и неутешительным, что она утаивала от ее мужа, однако, как могла. Фригидность называется. Ее тело не было готово. И фригидной оставалась и я до сих пор при всех этих встречах. То это или другое, но я хочу оставаться мертвой и бесчувственной, до тех пор, пока я - добыча.

Около полудня я случайно смогла спасти 2 человеческие жизни. Это началось с того, что немец, неизвестный мне пожилой мужчина, постучал в наш главный вход и прокричал мне «помогите с русским языком».

Я, вниз по лестнице с ним, очень медленно, так как мужчина говорил что-то про револьвер и расстрел. Внизу стояли двое из старого почтового совета и, облегчение, некоторые из группы Анатоля, унтер-офицеры. (Я отличаю звания уже довольно точно благодаря обучению Анатоля.) Они стояли уже лицом к стене, безмолвно, с обвисшими, опущенными головами, в шлепанцах. Она повернула голову и что-то говорила через свое плечо очень быстрые предложения.

Что происходило? Следующее: девушка беженка, которая жила у почтальонов в субаренде, была пойман на лестничной клетке с револьвером в кармане пальто. Она принесла стрелковое оружие, пожалуй, еще с ее родины, никто не знает про это. Она отрывалась, неистовствовала вверх по лестнице и ускользала от ее преследователей в путанице мансард крыш. С тех пор она исчезла. Теперь разбросали все в комнатах почтового совета, и нашли, о, ужас, наконец, фотографию, на которой девушку можно было видеть на поясном портрете вместе с солдатом SS. Мужчина из SS - это, пожалуй, ее жених или брат; у него такая же толстая голова как у нее.

И теперь русские, после того, как они арестовали обоих стариков как заложников, хотят сразу же расстрелять их, если они не скажут, куда девушка убежала.

Только тут я смогла выяснять ошибку. Русские считали обоих стариков родителями девочки. Они приучены еще к правильным семьям, эти мужчины; они не понимают наш запутанный, отдельный, клетчатый с неразберихой быт. Когда они услышали, что речь идет об чужих, у которых девушка просто жила, они изменились. Теперь старая женщина, которая считала русских и меня своими хозяевами, врывается в паузу речи и ругает исчезнувшую: и если бы она знала, где девушка была, то она бы уже сказала это, у нее не было никакой причины умалчивать об этом. И так далее.

Определенно женщина сдала бы девушку, если бы она смогла. Все время она повторяет ее боязливо-трепетную тупую болтовню, в то время как мужчина присутствует тупо и глухо, повернутый лицом к стене.

Я говорю и говорю, объясняю русским, что у девушки с револьвером не было определенно умыслов совершить убийство русских, что, как я сама слышала, она планировала самоубийство и уже застрелилась, вероятно, давно где-нибудь - вероятно, скоро найдут ее труп. (Слово самоубийство, «самоубийство», также не присутствует в немецко-русском солдатском словаре. У меня оно от Андрея).

Постепенно обстановка разряжается. Я подумала про этих почтальонов, как о законченных болванах, которые ничего не соображали. Наконец, мужчина тоже повернулся. Из его открытого отвисшего рта свисали нитям слюны как у грудного ребенка. Женщина молчала, оглядела вокруг пожилых женщин, и они стремительно понеслись между мной и русскими прочь. В конце оба остались в живых.

Мне еще поручили сообщить всем гражданским лицам в доме, что при следующем обнаружении оружия все здание подвала спалят, по закону военного положения. Они обещали найти девушку и ликвидировать.

Мои веселые пьяницы претерпели полное превращение. Не узнать совсем! Они не подают и по отношению ко мне даже знака того, что они пили за мое здоровье за круглым столом много раз. На это не стоит рассчитывать. Служба для них очевидно отдельно от водки - по меньшей мере, для этих 3 парней. Я должна запомнить это, должна быть осторожной с ними.

Я был вполне довольна собой, но также и напугана. Когда я уходила, подошел мужчина, который попросил меня, чтобы я перевела выражение, которое он часто слышит от русских: «Гитлер Дурак». Я перевожу: «Гитлер – дурак».

Они говорят это нам постоянно, торжествуя, как будто бы это было их собственное открытие.

Среда, 2 мая 1945 года, с остатком вторника.

Я сижу в середине вторника у кровати господина Паули и записываю, что происходит. На всякий случай я обставила мне последние страницы этого письменного черновика как немецко-русский список слов, который я в любое время предъявляю любопытствующим русским.

К вечеру были некоторые изменения. Кто-то подходил, и бился против главного входа. Я открыла с преграждающей цепочкой, увидела белый цвет и узнала пекаря, который был утром в его комбинезоне. Он хотел войти вовнутрь. Я не пустила, действовал таким образом, как будто бы Анатоль был внутри. Тогда он потребовал от меня другой девушки, адрес, где она жила, он дал бы девушке муку, много муки, а также мне муку за посредничества. Я не знаю девушку для него, я никого не хочу знать. Тогда он стал надоедливым, просунул ногу в щель двери, рвал цепочку. Я выжала его с трудом наружу, захлопывая.

Да, девушки теперь недостаточный товар. Теперь они знают время и часы, в которые мужчины идут на охоту за женщинами, прячут девушек, они находятся на полу чердаках, она прячутся в полностью безопасных квартирах. В бомбоубежище врач обставил помещение как военный эпидемический госпиталь, с большими вывесками на немецком и русском языке, что тут больные тифом в помещении. Однако, вокруг только юные девушки из соседних домов, которых врач этим трюком с тифом спасает.

Несколько позже снова шум. На этот раз двое нас достали, со стороны неизвестного нам до сего дня доступа в квартиру. На высоте примерно 2 м перегородка надорвалась между квартирами после одного из последних воздушных налетов и зияет щель в 4 кулака шириной. Парни придвинули стол, очевидно, к этой щели. Теперь они кричали через трещину, что бы мы сразу открыли им дверь, иначе они начнут стрелять в нас. (То, что наша задняя дверь была открыта и без того, они, пожалуй, не знали). Один из парней светил карманным фонарем в нашу прихожую, в то время как второй обводил автоматом. Но мы уже знаем, что они не стреляют так скоро как обещают, более того, когда они еще и трезвые.

Я поговорила с ними на русском. Два безбородых маленьких мальчика, впрочем, я успешно уговорила их и проповедовала им даже Указ большого Сталина. Наконец, они удалились, хотя громыхали еще довольно долго своими сапогами напротив нашего главного входа. Мы вздохнули. Все-таки успокоительное чувство, что я могу побежать, в крайнем случае, этажом выше и позвать на помощь кого-либо из группы Анатоля. Мы - частный олений парк Анатоля. Почти все знают это теперь.

Но на душе у вдовы, тем не менее, постепенно становилось тревожно, особенно к вечеру, когда никто из наших обычных гостей не появился. Она использовала мгновение спокойствия на лестничной клетке и мелькнула наверх навести контакты с остальными жителями. Возвратилась через 10 минут: «Пошли к госпоже Вендт, там такие милые русские, у них действительно уютно».

Госпожа Вендт, это одинокая дама с гнойной экземой на щеке, это та, которая прятала по-походному в свое время свое обручальное кольцо в резинке трусов. Выявляется, что она присоединилась к оставшейся экономке нашего сбежавшего в западном направлении домовладельца – один из видов боязливых общностей и обществ взаимопомощи, какие образуются повсюду вокруг. В маленькой кухне был спертый воздух и чад табака. В свете свечи я различила обеих женщин и 3 русских. Перед ними на столе было видно огромное количество консервов, в основном без надписей, пожалуй, немецкое продовольственное снабжение войск, добыча русских. Вдова была с одной из банок сунутой в ее руку русскими.

Никто не знал из этих 3 русских меня. Один, по имени Серёжа подбирался до меня, клал мне руку вокруг бедра. Тогда другой русский вмешался и сказал в мягко: «Брат, я бы просил тебя, не позволять себе такое поведение».

И Серёжа отодвинулся от меня пойманный на месте.

Я удивилась. Тот, что говорил, был молод и прекрасен лицом. У него темные, правильные брови. Его глаза светятся. Его руки белы и тонки.

Теперь он серьезно рассматривает меня и говорит на ломанном немецком языке: «Не schaben страх».

Госпожа Вендт нашептывает нам обоим, что у этого горячего русского, Степана, убита при немецком воздушном налете на Киев жена и 2 детей – и что он, вообще, как святой.

Теперь третий русский, маленький и рябой, придвигает мне банку, которую он открыл перочинным ножом. Он дает мне нож и просит меня жестами, чтобы я ела. Это мясо в банке. Я накалываю жирные, большие глыбы в рот, я голодна. Все 3 русских смотрят на меня благоприятно. Госпожа Вендт открывает кухонный шкаф и показывает нам ряды консервных банок, все это притащили эти 3 парней. Тут действительно уютно. Обе эти другие женщины скорее отталкивающие; госпожа Вендт с экземой; и экс экономка в очках похожая на чахнущую мышь. Бог знает, почему эти мужчины обосновались именно здесь и таскают им все это так усердно.

Степан аккуратно излучает защиту. Я любуюсь им как картиной, он вызывает у меня ассоциации с одним из братьев Карамазовых, Алешей. Но вдова становится беспокойной, она беспокоится об оставшемся в кровати господине Паули. Хотя, все же, нашим мужчинам совсем ничего опасаться русских. Нельзя даже вообразить, что один из этих гуляк приблизился бы к мужчине с предложением: «Эй, мужик, иди сюда».

Они безнадежно нормальны.

Серёжа проводит нас со свечой к двери, спокойный и ручной под взглядом Степана.

Мы бежим рысью вниз, каждый с мясными консервами в руках. Из нашей квартиры звучит бодро музыка. Внутри напряженная работа. В жилой комнате сидит, проникновенно с открытой задней дверью, почти полностью группа Анатоля. Они нашли где-то пианино шкипера и играют попеременно на нем. Каждый пробует, никто не умеет, и результат налицо. Но при этом они очень смеются. Они хотят праздновать, сегодня - первое мая. Где Анатоль находится, они не знают, они говорят, он разъезжает по служебным делам, у него много дел.

Мы проходим к кровати господина Паули - и находим там русских посетителей. Тусклый лейтенант со своим костылем и еще один, которого он привел, по-видимому, и которого он представляет нам как майора.

Я пристально смотрю на тусклого блондина с изобилием антипатии и желаю его ухода. Он не дает даже знака что узнает меня, действует отчужденно и формально и безупречно вежлив. Приведенный им майор еще более вежлив. Он вскакивает при нашем входе, кланяется как на уроке танцев, повторяет перед каждым из нас свое приветствие. Большой, стройный тип, черноволосый, в чистой форме, он тащит вслед за собой одну ногу, мелочь. Дополнительно я обнаруживаю еще и третьего новичка в комнате. Он сидел неподвижно на стуле у окна, подходил только на вызовы майора, мигая на нас в свете от свечи. Азиат с толстыми челюстями и набухшими льняными разрезами глаз, нами отрекомендован как адъютант майора. Вслед за тем он прошел назад его угол у окна, поднял воротник своей серо-шерстяной шинели, защищаясь от продувавшего снаружи ветра.

Вчетвером мы сидим теперь вокруг кровати Паули, вдова, я, майор и тусклый блондин. Майор обеспечивает разговор. Я должна переводить на немецкий язык по его просьбе для господина Паули и вдовы, которых он считает супружеской парой, его многочисленные, изысканные пустые фразы вежливости. Он и я осматриваем друг друга украдкой. Действуя на ощупь, мы обмениваемся словами. Я не упускаю из виду его. Теперь майор предлагает сигары, которые он носит свободно в кармане куртки. С благодарностью Паули принимает 2 штуки, одну закуривает, причем от майора. Оба осторожно дымят. Майор подает Паули время от времени вежливо пепельницу. Внезапно он вскакивает, просит сказать ему, не мешает ли он нам, тогда он покинет сразу это помещение! И это с таким видом как будто бы он уже на бегу. Нет, нет, мы отрицаем, он не мешает нам. После чего он садится снова, молча. Чисто книга хорошего тона. Снова абсолютно новый образец из очевидно неистощимой коллекции экземпляров, которых к нам прислал СССР. Впрочем, он нервный. Его рука, которая держит сигару, значительно дрожит. Или у него температура? Между тем он сообщил, что он ранен в колено и лечится с мрачно-белокурым лейтенантом вместе в больнице с прошлой недели.

Между тем певческий кружок разошелся, вытащив пианино шкипера из нашей квартиры. Вокруг нас становится тихо. Я кошу на наручные часы тусклого блондина. Стрелки приближаются уже к 11. Мы смотрим друг на друга, вдова, господин Паули и я, и не знаем, что мы должны ждать от этих гостей.

Теперь майор дает команду азиату в углу окна. И он выдергивает из одного из его карманов шинели что-то, которое оказывается истинной бутылкой немецкого фирменного шампанского! Он ставит ее в светлый круг свечи на столике у кровати. Уже вдова бежит за стаканами. Мы чокаемся, выпиваем. При этом идет тихий разговор между майором и мрачно-белокурым лейтенантом. Болтовня о том, о сем, которую я, очевидно, не должна слышать. До тех пор пока майор не обращается неожиданно ко мне и спрашивает меня, так же строго как в школе: «Что Вы знаете о фашизме?»

- Фашизм, - я повторяю заикаясь.

- Да, пожалуйста. Объясните нам происхождение слова. Назовите страну происхождения этого политического направления.

Я судорожно обдумываю, лепечу тогда что из Италии, Муссолини, старых римлян, fascio похоже на связку прутьев... И в течение всего этого времени дрожат мои руки и колени, так как я внезапно перестала понимать, что этот майор представляет из себя, и чего он хочет от меня: он хочет политически проверять меня, хочет устанавливать, как мое вероисповедание, мое прошлое - чтобы использовать потом меня для каких-нибудь русских интересов, как переводчицу или армейскую помощница, откуда я знаю - и я считаю себя уже угнанной и порабощенной где-нибудь на улицах войны... Или это люди GPU, хотят ли они использовать меня как шпиона? 100 ужасных мыслей, я чувствую, как мои руки падают свинцово, едва выдавливаю последние слова...

Я, должно быть, побледнела, так как вдова, которая не понимает, что происходит, все же, смотрит на меня боязливо вопросительно. Теперь я слышу, как майор говорит мрачно-белокурому лейтенанту довольно: «Да, у нее хорошие политические знания».

И он поднимает стакан и пьет за мое здоровье.

Я вздыхаю, чувствуя свое сердце в шее. Очевидно, экзамен уже перенесен и он не иного смысла, чем проверить мою школьную мудрость. Я выпиваю, и мне наливают последний остаток из бутылки шампанского.

Внезапно новая нота из открытого ассортимента. Мрачно-белокурый лейтенант говорит в 2 предложениях, о чем идет речь: «Вот майор. Он позволяет себе спросить Вас, гражданка, приятен ли он Вам».

Я падаю с облаков, таращусь на обоих мужчин глупо. Майор стал занят вдруг очень своей сигарой, добросовестно отряхивая ее в пепельнице. Он вовсе, кажется, и не услышал, что по его приказу лейтенант спрашивал. Я не могу увидеть реакцию азиата из-за темноты окна. Он безмолвно сидит на своем месте. У него нет шампанского.

Молчание. Вдова смотрит на меня с вопросом.

Потом опять лейтенант, беззвучно, равнодушно: «Приятен ли Вам майор? Можете ли Вы любить его?»

Любить? Проклятое слово, я больше не могу слышать его, я настолько испугалась и отрезвела, что я не знаю, что говорить, и что делать. Все же, этот мрачно-белокурый лейтенант принадлежит кругу Анатоля. Он знает табу. Но существует ли теперь Анатоль? Является ли этот майор сменщиком? Думает ли он, что он может приступать к наследованию меня? Но нет, майор рассказал только то, что он живет теперь в больнице, что у него есть там кровать.

Я встаю и говорю: «Нет. Я не понимаю».

Лейтенант прихрамывает ко мной через комнату, в то время как майор сидит все еще с непричастным видом возле кровати Паули.

Вполголоса я бормочу к лейтенанту: «А Анатоль? Что с Анатолем?»

- Что, Анатоль? - кричит он грубо и громко, - Причем тут Анатоль?

Он давно уже очень далеко. Его перевели в штаб.

Анатоль уехал? Так без слова? Правда ли это? Но звенит в ответ – так, конечно так, с насмешливым превосходством.

У меня кружится голова. Теперь майор также поднимается, прощается церемонно с вдовой и с Паули, я слышу его повторные засвидетельствования благодарности для них за предоставленное гостеприимство. Паули и вдова почти ничего не поняли. Я также не решаюсь, говорить по-немецки в присутствии русских с обоими немцами. Я уже знаю, русские не любят этого, предполагают тогда заговор и измену.

С поклоном нам всем майор удаляется к двери. От окна азиат ковыляет. Я свечу всеми тремя моими свечами наружу. Очень медленно тяжело ступает майор по прихожей, правая нога несколько подтягивается, все же, он старается подавлять хромающую походку. Лейтенант толкает меня локтем, спрашивает грубо: «Ну? Что Вы еще думаете?»

Потом короткое обсуждение между ним и майором, где переночевать, в больнице или? И лейтенант спрашивает меня, холодно, все же, снова вежливо:

«Не могли ли мы здесь разместиться? Мы, все трое?»

И он указывает на майора себя и наполовину сонного присутствующего азиата.

Все 3? Пожалуйста, почему нет? Все же, таким образом у нас будет мужская защита ночью, думаю я и веду их к комнате позади рядом с кухней. Там стоит широкий диван с несколькими шерстяными одеялами. Лейтенант и азиат мимо меня в комнату. Уже лейтенант рвет дверь комнаты за собой, я только лишь вижу блики карманного фонаря.

Я стою в кухне, свеча в руке. Рядом со мной стоит, молча, майор. Вежливо он спрашивает меня, где ванная. Я указываю ему дверь, оставляю ему свечу. В то время как я стою в ожидании у кухонного окна и выглядываю в темноту, дверь палаты открывается еще раз. Тусклый блондин, уже в рукавах рубашки, шипит мне:

- С нами про вчерашнее не должен знать никто.

И он снова исчезает. Я обдумываю один момент: «Почему с нами?»

И тогда прошлая ночь обрушивается на меня снова, собачья любовь, плевание перед моей кроватью. Все понятия о времени смутились во мне. Один день как одна неделя, зияет пропасть между 2 ночами.

Майор снова тут, проходит со мной в мою комнату. Теперь Паули и вдова, наконец, поймут, что здесь игралось. Я слышу ее приглушенную речь через стену. Из одной из своих сумок майор тянет новую, большую свечу, он позволяет небольшому количеству воска капать на пепельницу, прилипает свечу и ставит на столик около моей кровати. Тихо спрашивает, и мнет при этом шапку еще в руке:

- Могу ли я остаться здесь?

Я делаю руками и плечами неопределенный знак.

На это он, с опущенными глазами говорит:

- Забудьте старшего лейтенанта. Он будет очень далеко уже завтра. Я знаю это.

- А Вы?

- Я? О, я еще долго остаюсь, очень долго. По меньшей мере, еще одну неделю, и, вероятно, даже дольше.

Он указывает на ногу:

- Осколок у меня тут. Я лечусь.

Все же, мне жаль его, как он тут стоит таким вот образом. Я прошу его, чтобы он садился и прилег. Он:

- Вы устали. Уже поздно. Вы не желаете?

И он отправляется к окну, из обломков и картона, через который ничего не слышно теперь, совсем ничто больше не напоминает о фронте, и делает вид, что он выглядывает. Мгновенно я разделась, накинула старый утренний халат вдовы, спрятанный под пуховиком.

Он приближается, двигает кресло к кровать. Чего он хочет? Снова начинает беседу, книгу хорошего тона играет, смотри главу «Изнасилование вражеских женщин?» Нет, все же, видать, он хочет познакомиться, он выкладывает всяческие документы из его потайных карманов, они раскладываются передо мной на сшитом из отдельных лоскутов одеяле, придвигает свечу ближе, что бы я видела хорошо. Это - первый русский, который показывает себя так вот со всеми подробностями. Теперь я знаю, как его имя, когда он рожден и где, даже знает, сколько у него на сберегательной книжке города Ленинграда, на счете 4000 рублей стоят. Потом он снова собирает свой бумажный хлам. Он говорит изысканным русским языком, что я, как всегда, определяю по тому, что все предложения для меня остаются непонятными. Он кажется эрудированным, музыкальным, судорожно беспокоится, чтобы вести себя всё ещё по-джентльменски. Вскакивает неожиданно, спрашивает нервно:

- Неприятен ли я Вам? Чувствуете ли Вы отвращение ко мне? Говорите это открыто!

- Нет, нет.

Нет, ни в коем случае. Просто я не могу найти себя так быстро в этом положение. Я имею отвратительное чувство что меня передали с рук на руки, чувствую себя униженной и оскорбленный, деградировавший до сексуального объекта. Потом опять мысли:

- А было ли правдой, что Анатоль исчез? Если эта с таким трудом сооруженное табу, эта стена, исчезла? Не было ли лучше соорудить новое, вероятно дольше продолжающееся табу, построить новую стену вокруг меня?

Майор снимает свою курткой в темпе скоростных кинокамер со взглядами искоса на меня. Я сижу, жду, чувствую пот в моих ладонях, хочу и не хочу помочь ему. До тех пор пока он внезапно не говорит:

- Пожалуйста, Вы дадите мне Вашу руку.

Я пристально смотрю на него. Хочет ли он осчастливить меня после книги целованием руки? Или он хиромант? Он уже берет мою руку, твердо сжимает ее обеими руками и говорит, причем у него дрожит рот, и глаза смотрятся жалкими:

- Простите меня. У меня не было так долго женщины.

Этого не должно было случиться. Я уже лежу лицом на его коленях и всхлипываю, и реву, и реву, выплакивая все горе души. Я чувствую, как он гладит мои волосы. Слышен шум у двери, мы поднимаем взгляды. В щели двери стоит, со свечой в руке, вдова и спрашивает тревожно, что со мной. Майор и я оба машем руками, она тоже, пожалуй, видит, что ничто злое мне не делается, и я слышу, как дверь захлопывает снова.

Я ему потом несколько позже в темноте говорила, какая я жалкая и израненная и что он должен быть мягок со мной. Он был мягок и безмолвно нежен, это дало мне спокойствие и вскоре позволило уснуть.

Это был мой вторник, первого мая.

Потом среда. Впервые после этих ночей с мужчинами я высыпалась вплоть до наступления дня и находила всегда майора рядом с собой. Очевидно, у него нет службы, и это позволяет ему делить себя. Мы болтали про разное, очень по-дружески и благоразумно. Неожиданно он признавалась мне, что он ни в коем случае - не коммунист, он - кадровый инженер, дипломированный в Военной академии, и ненавидел этих молодых стукачей из комсомола. Из чего я поняла, что у более высоких офицеров есть причина бояться партийного наблюдения. Я удивляюсь, как открыто он говорит со мной. Разумеется, мы без свидетелей. Так же неожиданно он хотел узнать, здорова ли я

- Вы понимаете - я думаю, ты понимаешь меня». (Он разбрасывается и ты и Вы). После чего я объяснила ему правдиво, что у меня не было проблем со здоровьем, но, конечно, не знала, что было у тех русских, которые взяли меня силой. Он покачает головой, вздыхает: «Ах, эти хулиганы!« (Хулиган, произносится как «хулиган», русское часто употребляемое иностранное слово по отношению к оборванцам, бродягам, болванам). Он встал, оделся, позвал азиата. Тот приковылял немедленно, еще в носках, с ботинками в руке. Лейтенант оставалась невидимым. Рядом я слышала, как шумит вдова.

Снаружи дрожало от холода майское утро. Цепи дребезжат, лошади ржут, кран каркал. Все же, никакие катюши, никаких выстрелов, ничего. Прекрасным голосом поет майор, двигаясь по комнате, всяческие песни, согласно удивительному. Приседает на корточки на край кровати, играет на маленькой губной гармошке, которую он вытянул из сумки, марш, так пламенно, так искусно, что можно удивляться.

Тем временем азиат помогает (он ответил на мой вопрос, что он из Узбекистана) своему господину одеть мягкие кожаные сапоги, что бы беречь больную ногу. При этом он обожает музицирующего майора и вздыхает на странно звучащем русском языке: «Эх, как это прекрасно!»

Позже, когда оба ушли, вдова услышала на лестничной клетке, что около 4 часов капитуляция Берлина была бы подписана, кто-то услышал это с по приемнику. "Мир", так мы верили и радовались. До тех пор пока мы не узнали позже, что на севере и юге война продолжаются.

Среда, часы крадутся. Снова и снова я прерываюсь при письме. Теперь никто больше не мешает мне в моих каракулях. Во всяком случае, один сказал однажды:

- Это хорошо, если вы так усердно учите русский язык.

Постоянно русские, водка, кулинарная работа. Двое из группы Анатоля пробегали из покинутой квартиры, которую они занимали последние дни - матрасы и пуховики над рукой. Куда они все движутся? От Анатоля даже никакого следа. Очевидно, лейтенант не лгал. Впрочем, майор обещал мне при прощании, что он позаботятся хорошо обо мне. Это меня устраивает. Меня сердит уже, что долгое время я должна скоблить кусок масла, который принес господин Паули с фолькштурма. Теперь это другая жизнь, чем там наверху в моей обглоданной, голодной мансардной квартире. Сначала было последнее немецкое распределение. Потом добыча из казармы, картофель из барака. Также у вдовы были еще маленькие запасы картофеля, стручковые плоды, шпик. И у то, чего было у Анатоля, включая хлеб, сельди, канты шпика, мясные консервы! (Чего не оставалось, так это только алкоголя, никогда). И эти обе мясных банки из белых рук Степана-Алеши! С этим можно жить. Собственно, я давно уже так не ела, так жирно, много месяцев не было у меня уже таких сытных трапез. Не знаю насколько долго это продлиться. Пока, тем не менее, я набиваю себя, наполняю себя силами.

Снаружи холод и пасмурное небо. Я стоял сегодня долго под мелким дождем за водой. Вокруг в растоптанных садах горят маленькие огни, пение мужчин звучит возле пианино шкипера. Передо мной женщина стоит в мужской обуви, шаль вокруг головы и вокруг пол лица замотано, с сильно заплаканными глазами. Вокруг тишина. Небо тлеет желтым. Ночь на среду была с изобилием пожаров. Все же, никаких выстрелов больше в Берлине, спокойствие. Насос скрипит, пищит, русские наполняют канистру. Мы ждем. Жалкая фигура передо мной сообщает монотонно, что нет, до сих пор она не была изнасилована, она смогла запереть себя с несколькими другими жителями в подвале. Теперь, тем не менее, ее муж возвратился из армии, уже. И теперь она должна заботиться о нем, его прячут, для него достают еду и напитки, поэтому она не могла больше уделять только себе все внимание. Между тем слышу за спиной типичное:

- У них мой хороший диван, кобальтовый бархат, у меня было 2 подходящих кресла для него, они мне разбили все это и сожгли!

И, наконец, мужчина, сухая кость лица, так же информативен как кулак, его история про девушку, которая прячется в шезлонге под потолком. Правда или ложь? Кто знает? Мы живем в кочевых романах и слухах.

Я не могу прятаться, хотя я знаю скрытую дыру в мансарду. У меня нет никого, кто принес бы воду и пищу. Когда мне было 9 лет, на дачном у бабушки и дедушки, я скрыто всю вторую половину воскресенье провела с моей двоюродной сестрой Кларой на чердаке. Мы заползли в тёплый затенённый угол под балками крыши и шептались про рождение детей. Клара, была знающая, шептала про большие ножи, которыми разрезались женщины, чтобы дети выходили наружу. Я еще чувствую, как это сдавило мою шею ужасом. До тех пор пока внизу с лестницы не позвал уютный голос бабушки к вечерне. Освобожденная, я спотыкалась вниз по лестнице и вздохнула, когда я увидел бабушку в ее фартуке из сатина, с никелевыми очками на носу. Пахло кофе и яблочным пирогом, и был разрезан пирог с сахарной пудрой, хотя 1 фунт ее стоил тогда нескольких млн. бумажных марок. Я забыла про нож Клары и про мои страхи. Но сегодня я думаю, что дети правы в своих страхах перед сексом. Там есть много острых ножей.

Русские вокруг насоса осматривали нас всегда только бегло. Они уже поняли, что из домов в первую очередь идут горбуны и старики к насосу. Я там морщу также мой лоб, тяну углы рта вниз, прищуриваю глаза, чтобы казаться действительно старый и плохой.

Сначала, когда я была не настолько известна еще, как пестрая собака, наши русские гости спрашивали меня часто о моем возрасте. Если я говорила, что недавно мне стал 30, то они в ответ:

- Хе-хе, она добавляет себе возраст, хитрая.

Моему документу, который я показывала, они должны были верить, конечно. Они не ориентируются в нас, они приучены к своим много рожавшим, рано израсходованным русским женщинам, годы не считываются у нас по телу.

Краснощекий русский гулял, играя на аккордеоне, вдоль нашей очереди. Он кричал нам: «Гитлер капут, Геббельс капут, Сталин gut».

Он смеется, каркает материнские проклятия, треплет приятеля по плечу и кричит нам по-русски, хотя в очереди не понимают:

- Посмотрите на него! Это русский солдат. Он прошел от Москвы до Берлина!»

Он лопается по швам от гордости победителя. Очевидно, они сами удивляются этому, что они дошли досюда. Мы глотаем всё, стоим и ждем.

Я вернулась с 2 ведрами воды. Внутри в квартире новый вихрь. 2 солдата, чужака, бегут через наши комнаты, ищут швейную машину. Я демонстрирую нашего "Зингера" в кухне. С тех пор как Петька, бритоголовый Ромео, поиграл ею в мяч, она выглядит довольно деформированной. Для чего оба нуждаются все же в швейной машине?

Выявляется, что они хотели передать в Россию, что бы шить покрывала. То, что, естественно, нужно следовало бы делать от руки. С большим красноречием, основой которого было повторение, я убедила мальчиков в том, что для их желаний техника еще не достаточно прогрессивна, и что их задача - это простая ручная работа.

Наконец, они кивают круглыми головами, соглашаются. Как оплата - хлеб. Вдова обдумывает и решает, сделать княжеский заказ продавщице в книжном магазине, которая нуждается в хлебе, что бы зашить посылку. Она спешит, женщина в своей троекратно безопасной квартире голодает.

Через некоторое время она действительно входит, недоверчиво, медля, немедленно жадно кося на хлеба. Много дней, как она говорит, она не съела и кусочка хлеба. Она живет со своим мужем на перловых крупах и бобах. Теперь она становится около кухонного окна и копается добросовестно в белых полотняных тряпках вокруг стопки бумаг. Содержание остается нам неизвестным. Я предполагаю, что там предметы одежды.

Я пытаюсь представлять себе, как у русских ввиду всего этого беззащитного и вывороченного окрестного имущества должно быть на душе. В каждом доме имеются покинутые квартиры, которые полностью оставлены хозяевами. Каждый подвал со всем там размещенным хламом открыт для них. Ничего в этом городе, что не принадлежало бы им, если они хотят. Это просто слишком много. Они больше не осознают изобилия, хватают небрежно мелькающие вещи, теряют или снова дарят их, отбуксируют какой-нибудь кусок в сторону, и бросают позже как слишком надоедливое для себя занятие. Здесь впервые я видела мальчиков, которые формировали такую упорядоченную почтовую посылку из добычи. Обычно они неловки в реализации, не имеют понятия о качестве и цене, хватают себе первое попавшееся, что колет им в глаза. Откуда у них могут быть такие навыки? Они прошли свою жизнь с тем, что было на их теле, не умеют обнаруживать и выбирать, не предвидят, что хорошо и дорого. Если они крадут, например, постельные принадлежности, то только таким образом только, что бы у них было. Что гагачий пух, что тонкая шерсть, они не видят разницы. Выше других всех ценностей у них стоит водка.

Продавщица в книжном магазине делится новостями. Да, Стинхен, 18-летняя, содержится ее матерью все еще на получердаке, остается в последнее время также в течение дня там, с тех пор как однажды 2 русских вломились в квартиру, револьверами размахивали и прострелили дыру в линолеуме пола. Она выглядит творожистой, малышка. Никакого чуда. Пока она еще невредимая. Продавщица в книжном магазине сообщает о новых жителях, 2 молодых сестрах, одна - вдова воина, имеет трехлетнего мальчика. Они помещены в одну из вакантных квартир и празднуют внутри с солдатами, и в день, и в ночь; должно быть дело идет у них очень весело. Дальше мы узнаем, что женщина выпрыгнула в доме, напротив, с третьего этажа на улицу, когда Иван за нею пришел. На лужайке перед кинотеатром она была погребена. Еще больше людей будут там лежать. Я не знаю, моя дорога ведет меня в другом направлении. Никто теперь не навязывает дороги извне.

Иногда в течение этих дней у меня появляется чувство, что вообще, ничего больше не соответствует правде - что Адольф высадился, вероятно, давно на подводной лодке у Франко и сидит в замке в Испании и проектирует для Трумэна планы, как он мог бы выгнать домой русских. В высшей степени, тем не менее, всегда есть чувство нашего поражения, нашего исчезнувшего бытия.

Оба русских снова заглянули, приняли довольные зашитые упаковки, дави свежий хлеб женщине. Я побеседовала с обоими. Выявлялась, что никакие они и не русские: один из них фольксдойч, а второй - поляк из Львова. Фольксдойча зовут Адам, его предки эмигрировали 200 лет назад. Он выговаривает несколько немецких слов, на Пфальцском диалекте, например: «Es hot gebrannt». Польский мальчик плакатно красив, черноволос и голубоглаз, оживлен и проворен. Мгновенно притаскивает он нам ящик со щепками. Он беседует с вдовой, которая подхватила несколько, польских фразы, будучи ребенком у родственников в восточно-прусском имении. Он предлагает мне помочь наносить мне воду.

Я приняла предложение помедлив. Внизу на первом этаже я обнаружила рядом с входной дверью объявление на немецком и русском языках, которое требовало, что бы русские в немецкие квартиры больше не могли входить и не имели права заниматься немецкими гражданскими лицами.

Мы соглашаемся, меня радует возможность сэкономить время: так как если русский откачивает воду для меня, у меня есть преимущество. Из очереди на меня бросают взгляды, в которых я читаю горечь и презрение. Но никто ничего не говорит.

Поляк вспыльчив. Ни из-за чего он начинает по дороге с солдатом спор, копытит вокруг себя, сопит и шумит. Он успокаивается после толчка, настигает меня и объясняет мне, причем он указывает на свой затылок, объясняя что он всегда так силен, а после полученного в сражениях на стороне Сталина ранения в голову он стал еще и дик и сам не знает порой что он может натворить в гневе - он не был раньше таким. Я рассматриваю с опаской, тороплюсь прочь с моими ведрами. Действительно поляк носит толстую, медную медаль на пестрой обвитой с целлофаном ленте. Я радовалась, когда он исчез перед нашей входной дверью. Однако, с не вступлением в немецкие квартиры, это займет еще некоторое время, до тех пор, пока все покинутые квартиры, расположенный вдоль и поперек, официально служат им как квартиры для войск.

Четверг, 3 мая, остаток среды.

Кое-что странное: в то время как я пошла с поляком к насосу, объявился себе Петька у вдовы, мой экс обожатель с ежиком волос, чемпион нашей швейной машины. Однако, очевидно это пьяное действо выпало у него из головы, так как он был, по словам вдовы, в высшей степени любезен. Он принес прекрасный желтый кожаный чемодан. Вероятно, этот его великолепный подарок мне, для того что бы сделать еще одну попытку, что он называет любовь раздобыть. Или на прощание, так как он произнес вдове действительно формулу прощания «До свидания», что означает, что они отсюда возможно уезжают...

При изрядном самопожертвовании вдова отвергла подарок. Впрочем, не из моральных соображений! Вроде – «Как я это возьму» думает она, происходившая из хорошего немецкого городского дома. «Также угнали и мой чемодан».

Ее сомнения были чисто практического вида. «Все же, я не могу надевать эти вещи», она говорит. «Чемодан происходит откуда-то поблизости из одного из этих домов; и если я одену что то из этого, я буду рисковать, что я набреду на настоящего владельца».

Только два пары ботинок выловила себе, тут уж она не могла сопротивляться, это был точно ее размер обуви. Это коричневая уличная обувь, заурядные образцы, кроме того, как говорит вдова, если их помазать черной ваксой, то они будут хорошо замаскированы. Она хочет и мне предложить пару ботинок, я также могла бы носить их. К сожалению, ботинки мне слишком малы.

Всю вторую половину дня было спокойно; мы не видели никого из наших знакомых больше, ни Анатоля, ни Петьку, Гришу, Ваню, Сашу или школьного учителя Андрея. При наступлении рассвета появился только майор, с его пухленькой узбекской тенью и с еще кем-то - слава Богу, не мрачно-белокурым лейтенантом на костылях. Нет, маленький, краснощекий маленький парень в синем матросском костюме, 18 лет, из советского морского флота. Кажется, что они захватили Берлин также и с моря. У нас озер достаточно. Маленький матрос выглядит как школьник и улыбается мило в обе щеки, когда он спрашивает меня вполголоса о том, может ли он попросить меня кое о чем.

Пожалуйста! И я машу подойти к окну, все еще с запахом гари. Матрос просит тогда вежливо меня, очень по детски, все же, не могла ли бы я быть так любезна что бы найти ему девушку, но она должна было быть чистая и порядочная - и познакомить его с ней.

Я пристально смотрю на мальчика, стараюсь не выпалить смех. Все же, это круто. Теперь они требуют от побежденных объектов желания уже чистоты и порядочности и благородного характера! Еще бы требовали справку из полиции о поведении, прежде чем согласились ложиться для них! Но малыш смотрит с такой радостной надеждой, у него такая нежная кожа хорошего материнского ребенка, что я не могу злиться на него. Я отвечаю с сожалением, говоря ему, что я живу только с недавнего времени в этом доме, едва ли знаю людей, и не могу посоветовать ему, к сожалению, где хорошую, усердную девочку можно найти для него. Он огорченно принимает это к сведению. У него от сожаления вздрагивают мочки ушей, и я ему сочувствую. Но я знаю, что даже, по-видимому, самый мягкий русский внезапно может стать диким животным, если заденут его чувства. Только я хотела бы знать, почему я должна их все время утешать. Вероятно, потому что я здесь вокруг единственная, которая понимает их желания из-за языка.

Мой матрос ушел, после того, как потянул мне с благодарностью свою детскую лапу. Почему даже эти маленькие мальчики охотятся так прилежно за женственным? Дома они еще, пожалуй, ждали бы, хотя они сочетаются браком раньше, чем наши мужчины. Вероятно, хотят как раз эти солдатские мальчики, как и 16-летний Ваня, заслужить авторитет себе среди более старших приятелей тем, что считается действительные мужской заслугой.

Ну, с диким натиском первых дней это ничто. Добыча была краткой. И другие женщины, как я слышу, между тем также, как я, в твердых руках и являются табу. Об обеих выпивающих веселых сестрах вдова слышала, что допущены у них только офицеры, за это на них обижаются с более низким званием или совсем рядовые, когда они не допускаются в круг их кроватей. Вообще, каждый ищет небольшого праздника, принадлежащего ему, и готов платить за это. То, что у нас с едой плохо, они уже поняли. И язык хлеба, шпика и сельдей, их основных даров, всемирно понятен.

Майор принес мне все необходимое, я не могу сетовать. Под пальто он нес упаковки свечей и сигары для Паули. Узбек был тяжело нагружен, банками, которые выкладывал по очереди, молоко, банку мяса и куски соленого шпика; и замотанный в тряпке комок масла минимум 3 фунта, запачканный шерстяными волосками, которые вдова сразу же оборвала, и, когда мы думали, что это уже все, еще и наволочку, которая был наполнена большим количеством сахара, около 5 фунтов! Это княжеские дары. Господин Паули и вдова удивлялись.

Вдова побежала, чтобы разместить дары в кухонном шкафе. Господин Паули и майор закоптили друг друга по-дружески, и я присутствовала и размышляла. Это - новое положение дел. Тут уже никак нельзя утверждать, что майор меня насилует. Я полагаю, что мое единственного холодного слова хватит, и он уйдет и больше никогда не вернется. Итак, я добровольно к его услугам. Делаю ли я это из симпатии, из любовной потребности? Бог мой. Пока все эти мужчины вешаются на мне со своим мужскими желаниями на шею, вообще невозможно представить, что бы я могла тосковать еще раз в жизни по этим вещам. Делаю ли я это за шпик, масло, сахар, свечи, мясные консервы? Немного определеннее. Меня стесняло быть обязанной и истощать запасы вдовы. Я радуюсь, что я могу отдавать ей теперь, руками майора тоже кое-что. Я свободнее чувствую себя, таким образом, и ем с чистой совестью.

С другой стороны, я люблю майора, люблю его тем больше, чем меньше он хочет как мужчина. И много он не будет хотеть, я чувствую это. Лицо бледное. Рана на колене создает ему сложности. Вероятно, он ищет человеческое, женское общение больше, чем просто сексуальные. И я охотно даю это ему добровольно. За все эти последние дни, он - самый сносный мужчина и человек. Кроме того, я могу им управлять. Я бы не доверила бы себя Анатолю так сразу, хотя Анатоль был то же самый по отношению ко мне добродушный. Но он такой жадный на это, как бык! Невольно он бы задалбливал бы меня, просто от избытка силы. С майором, напротив, можно говорить. Но я еще, однако, не ответила на вопрос, должен ли я меня теперь считать себя проституткой, так как я живу практически от моего тела и отдаю его за продукты.

В то время как я пишу это, сначала нужно определить, почему такие нравственные сомнения, как будто бы профессия проститутки мне была бы так уж ненавистна. Все-таки старый, почтенный бизнес и достаточно распространенный до самых верхов, вплоть до наивысших кругов. Единственный только раз, однако, я разговаривала с такой женщиной; это значит с зарегистрированной официально в этой профессией женщиной. Это было на корабле в Средиземном море, где-то около африканского побережья; я встала очень рано и шаталась по палубе, в то время как еще матросы чистили ее. Женщина уже бодрствовала, мне неизвестно почему, и стояла, куря сигареты. Я становилась возле нее у лееров, она отреагировала. Она знала несколько фраз на английском, предложила сигарету из ее пачки и улыбнулась. Позже главный стюард поймал меня и сообщал мне с драматическим шепотом, и ужасным лицом. Я не видела ее потом больше, однако, все еще ее полное, приветливое женское лицо стояло передо мной. То, что называется этим словом - плохо!

Однако, могло ли мне понравиться морально, что я окажусь однажды тоже в этом бизнесе? Нет, никогда. Дела идут у меня против природы, оскорбляют мое самочувствие, разрушают мою гордость - и делают меня физически жалкой. У меня нет к этому необходимости. Я выйду из этого бизнеса, если я должна называть мое нынешнее поведение, таким образом, с огромной радостью, если я смогу зарабатывать свою еду опять другим, более приятным и лучше соответствующим моей гордости способом.

Около 22 часов майор разместил своего узбека за кухней в комнате. Снова дребезжат ножки боковой стойке кровати, револьвер висит внизу, все увенчивает солдатская шапка на спинке. Но свеча еще горит, и мы рассказываем про все. То есть, майор рассказывает, он сообщает мне о своих семейных обстоятельствах и выкладывает маленькие фото наружу из портмоне. Например, фото его матери, у которой дикие, раскосые черные глаза и белые волосы. Она с юга страны, где издавна сидели татары, и сочеталась браком с белокурым сибиряком. Внешне у майора есть многое от его матери. Теперь это существо становится более понятным мне, из-за этой северно-южной кровавой смеси: его нервность, поспешные изменения в настроении от огня до меланхолии, его лирические взлеты и внезапная хандра. Он был в браке, разведен давно, был, очевидно, трудный партнер, как он сам признается. У него нет детей. Это что-то очень редкое у русских. Я заметила это потому, что они спрашивали всегда одинаково, есть ли у меня дети, и по отношению к моему ответу покачивали головой с удивлением, комментируя, что у нас так немного детей и так много женщин без ребенка. Также про вдову, они не могут предположить, что у нее нет детей.

Майор, портрет очень привлекательной девочки со строгим пробором, дочь одного польского университетского профессора, у которого майор лежал прошлой зимой в квартире.

Когда майор спрашивает об моих семейных отношениях, я уклоняюсь, не могу говорить об этом. Он хочет знать тогда, какое у меня было школьное образование, слушает с почтением, когда я ему отвечаю про гимназию и специализацию по иностранным языкам и мои поездках вдоль и поперек Европы. Он говорит, признавая: «У тебя хорошая квалификация».

Он тогда удивляется, что все немецкие девочки так стройны и без жира – будто нас недокармливали. Он рисует себе тогда, как бы это было бы, если бы он меня взял с собой в Россию, если бы я была его жена, познакомилась бы с его родителями... Он обещает, что откормит меня там с цыпленком и сливками, так как перед войной у него действительно хорошо жили дома... Я позволяю ему прясть. Понятно, что мое "образование" - которое он меряет, конечно, по скромному масштабу русского, добавляет ко мне внимания, и делает меня в его глазах более желанной. Определенно отличие от наших немецких мужчин, для которых по моему опыту эрудиция ни в коем случае не повышает обаяние женщины. Наоборот, инстинктивно я всегда пытаюсь казаться немного глупее и менее компетентной по отношению к мужчинам, с тех пор, когда я узнала их ближе. Всегда немецкий мужчина хотел, что бы он был более умным, что бы он мог информировать свою хозяйку маленькой собачки. Советские ничего не знают о хозяйках маленьких собачек для приветливого дома. Образование высоко котируется там, такое редкое, к которому стремятся, потому что оно окружено государством сияющим нимбом. К этому добавляется, что знания там оправдываются, майор говорит, что я бы нашла бы определенно «квалифицированную работу» на его родине. Прекрасная возможность, ты желаешь добра, но вместе с тем я сыта этим раз и навсегда. У вас слишком много вечерних курсов. Я больше не люблю вечерние курсы. Я люблю вечера для себя.

Он снова пел, тихо, мелодично, я охотно слушаю. Он добросовестен, чистое существо, заинтересованный. Но далекий и чужой. Как мы стары западноевропейцы, но теперь только грязь под его сапогами.

Я только помню о ночи, что я спала глубоко и хорошо и даже видела сны; и что я утром рассказывала их, называя их «кино в голове», «картины перед закрытыми глазами», «не правильные вещи во сне». Русское слово "сны" я узнала от майора. Это такое слово, которое тоже отсутствует в солдатском словаре.

Когда майор уходил, около 6 часов в комнате узбека все было тихо. Он спросил меня с опаской и взволнованный, может что-то случилось с закрывшимся азиатом – может, потерял сознание или вообще - нападение и убийство? Вместе мы трясли щеколду, стучали в двери. Ничего, никакого звука: и все же мы видели, что внутри находился ключ. Так твердо никто не спит, даже азиат. Я пошла к вдове и прошептала ей наши опасения на ухо.

«А что», - зевнула вдова. «Он просто хочет остаться здесь и попробовать позже счастье у тебя, когда уйдет майор».

Господин Паули часто говорит о «женской интуиции» вдовы. В этом случае, однако, я не верю ей, и высмеиваю ее.

Наконец, исчезает майор, после того, как он неоднократно смотрел на свои наручные часы. (Русские часы, он доказал это мне сначала нашего знакомства посредством знака изготовления).

Едва ли он уходит, как кое-кто появляется в коридоре, выспавшемся.

Господин Узбек!

Он тяжело ступает на меня, рассматривая меня набухшими, теперь собственно хмурыми маленькими глазами, вытягивает из кармана пальто пару шелковых чулок, еще в бумажной упаковке, и говорит, в то время как протягивает их мне, на ломанном русском языке:

- Хочешь ты? Я давай их тебе. Понимай ты моя?

Ясно я понимаю, мой толстый любовник! Широко раскрываю главный вход и указываю ему, где дорога

- Вон туда, - говорю я ему по-немецки. Он понимает меня и уходит, посмотрев на меня еще раз с укоризненной, и засовывая чулки назад в сумку.

1:0 в пользу »женской интуиции«!

Ночью, от четверга, 3 мая, до пятницы, 4 мая.

Сразу после 3 часов, еще темно, я пишу в кровати, при свете свечи. Эту светлую роскошь я могу позволить себе, так как нас майор снабдил достаточно свечами.

Была в четверг снова суета в нашей квартире. Неожиданно 3 друга Анатоля заскочили, они сидели вокруг стола, болтали, курили, плевали, орал хриплый граммофон, который стоит все еще у нас, и позволял ненасытно рекламному диску фирмы одежды каркать. На мой вопрос про Анатоля - боязливо поставленный вопрос! - они пожимали плечами, объясняли, тем не менее, его возвращение возможно. Впрочем, пекарь опять появился в его белом халате и повторил его стереотипный вопрос, не знаю ли я, в обмене на большую муку, девушку для него.

Нет, я не знаю девушку для пекаря. Выпившие сестры ликования в твердых руках офицеров. 18-летняя Стинхен была хорошо спрятана на полу-чердаке. Обеих дочерей швейцара я больше не видел последние дни и слышала, что они переехали в другое месте. Из обеих продавщиц внизу в булочной одна прячется в чужом подвале. Другая сидит спрятанная, как вдова слышала, в комнате. Сдвинули большой шкаф перед дверью между смежными помещениями и заколотили окно наружу. Должно быть, очень красиво и мрачно для девушки. Еще осталась теоретически девушка, которая выглядит как молодой человек, 24 года и лесбиянка. Как мы слышали, она ускользала до сих пор от Ивана. Она бегает непрерывно в сером костюме, с ремнем и галстуком, мужская шляпа глубоко на лице. Волосы, которых и так не было, острижены еще короче. Таким образом, она выскальзывает от русских, которые ничего не знают о таких пограничных инцидентах.

Паули отпускает шутки об этой девушке, желает ее переквалифицировать, утверждает, что было бы прямо-таки хорошо, если бы она попалась крепкому Петьке, к примеру, в его лапищи. Вообще, мы постепенно начинаем принимать изнасилования с юмором, с юмором висельника.

У нас есть достаточно причин для этого. Вот и женщина с паршивой щекой, выполнила мое пророчество, ей следовало бы в него поверить. В эту первую половину дня, на самом деле, 2 парня выловили ее, когда она шла вверх по лестнице к соседям, и задернули ее в одну из покинутых квартир. Там она получала это дважды, или скорее разочек-с-половинкой, как она выразилась загадочно. Рассказывала, что один из парней указал на экзему и спросил: «Сифилис?» После чего эта овца, закачала головой от первого испуга и заверила, что нет, не сифилис. Вскоре после этого она сидела у нас, что бы отдышаться, ей нужно было перевести дух, прежде чем она смогла говорить, мы освежили ее чашкой с изобилием бургундского. Наконец, она отдохнула и ухмыльнулась: «И мне пришлось ждать этого целых 7 лет!» (Ровно столько она живет раздельно с ее мужем). Рассказала о квартире, в которую ее таскали: «Как там плохо пахнет внутри!»

Теперь паршивая усердно учит русский язык. Она купила словарь и делает себе выписки из него. Теперь она хочет узнать у меня как правильно произносить слова. У нее плотная экзема, после мази она выглядит как кусок сгнившей цветной капусты.

Теперь мы рассматриваем покинутые квартиры в качестве добычи, берем себе то, в чем мы нуждаемся, занимаются мелкой кражей продуктов. Таким образом, нашла в квартире рядом (которую они использовали в кухне как уборную) охапку брикетов, молоток и 2 банки с законсервированными вишнями. Мы живем хорошо и хорошо кормим также трутня Паули. Он аккуратно получил выпечку и шпика на лечение его болей.

Сразу, к вечеру, Анатоль вломился в нашу комнату. Неожиданно, почти уже забытый. У меня страх, и сердце в горле. Но Анатоль смеется, обнимает меня, очевидно, ничего не зная о майоре, Кажется, правильно, что он был откомандирован к штабу, так как он снабжает нас первоклассными сообщениями. Он сообщает о разрушенном городском центре Берлина, о советском знамени, которое порхает на руине рейхстага, а также на Бранденбургских воротах. Он был повсюду. Про Адольфа он ничего не может сказать, подтверждает самоубийство Геббельса с женщиной и всеми детьми. Он берется за граммофон, и под его кулаками крышка распадается немедленно на 5 кусков. И очень озадачено стоит Анатоль с салатом из досок.

Запутанные картины, иллюстрированные лоскуты воспоминаний, все смешивается в моем мозгу, ничего нельзя разделить. Снова вечером с большим количеством водки, снова ночь. Я прислушиваюсь боязливо наружу, вздрагивая при каждом звуке и каждом шаге. Я боялась, майор мог бы вклиниться; но он не пришел. Вероятно, мрачно-белокурый лейтенант, который знает также Анатоля, помешал его возвращению. Анатоль слышал кое-какие слухи о майоре, хотел знать, была ли я с ним... Я махнула рукой, утверждая, что мы только политически беседовали, чем он и довольствовался. Со своей стороны он заверил меня, что он не тронул еще ни одну девушку кроме меня в Берлине. Он выложил почту, которую он получил с родины. 14 писем, из этого 13 женских. Говорил, стыдливо улыбаясь, однако как само собой разумеющееся: «Да все меня любят».

Так как Анатоль был так неосторожен, что рассказал мне, что он должен был уехать уже в 3 часа ночи назад в новую квартиру в центре города, и что он больше не возвратится, я попыталась лишать его возможно большого времени в кровати. Я перебирала почту, спрашивал все что можно, позволял ему рассказывать, разъяснять мне карту Берлина, фронтовые удары. Я склоняла также их к питью водки, просила спеть, что они охотно делали, до тех пор, пока Анатоль не отделался от них. В кровати я произносила речи и говорила ему, после того, как он получил уже что хотел, что я устала, что у меня болит голова, и я нуждаюсь в спокойствии. Я читала ему моральные лекции и внушала ему, что не такой как остальные «хулиганы», а предупредительный, отточенный, деликатный мужчина. Я не заснула ни на минуту. Все-таки, наконец, наступило 3 часа, и Анатоль должен был уходить. Приветливое прощание, вздох облегчения, расслабление в членах. Он подержал меня еще некоторое время, и у меня было глупое чувство, что все мои действия выслежены разведчиками, и что в конце майору все доложат.

Больше никто не появился до сих пор. Снаружи кран поет. Теперь я хочу спать.

Ретроспективный взгляд на пятницу, 4 мая 1945 года.

Около 11 часов утра появился майор, он уже услышал, что Анатоль снова тут, и хотел узнать, была ли я с ним... Я ответила, что нет, он праздновал только здесь с его людьми и пил, был вынужден вернуться рано снова в центр. Он проглотил это. Мне на душе было отвратительно. Однако в конце они тут командуют. Что мне еще делать? Я - только добыча, и должна предоставить охотникам, то, что они хотят делать с добычей и решать, кому она достанется. Все же, я очень надеюсь, что Анатоль больше не вернется.

На этот раз майор принес всяческие сладости. Мы ели их к десерту, пока майор снова предлагал нам свои услуги. Он не знал, смеяться или сердиться, когда я рассказала ему об ассортименте чулок его узбека. Решился, наконец, на смех. Он обещал, к вечеру повторно зайти. Теперь я уже не знаю, смогу ли я управлять им, он должен быть у меня в 8, никогда не могут забыть, что они - господа.

К неприятности вдовы, едим господин Паули и я как молотильщики из амбаров. Мы намазываем себе масло толщиной в палец, транжирим сахар, хотим жирно-поджаренный картофель. Однако вдова считает у нас этот картофель во рту. Она совсем не неправа. Наш маленький запас исчезает. Пожалуй, корзинка стоит еще с изобилием картофеля в домашнем подвале; но нам не забрать. Домашние жители забаррикадировали в тихие часы утром между 5 и 7 доступ к домашнему подвалу: горой камней и обломков, баррикадой из стульев, матрасов, шкафов и рельс. Все с проволокой и веревками. Распутывание этого могло бы продолжаться часами. Ни у какого грабителя нет на это терпения. Все думают - разберут "потом" - причем, естественно, никто не знает, когда будет это "потом".

Сумасшедший день! О второй половине дня Анатоль появился внезапно, все же, снова, на этот раз на заднем сиденье машины. Он показывал мне внизу ждущую машину с водителем. Итак, он может оставаться только ненадолго в виде утешения. И на этот раз, как он утверждает, это было действительно последнее посещение - он был со штабом из Берлина. Куда? Он не говорит это. В немецкий город? Он пожимает плечами и ухмыляется. Мне это безразлично, я только охотно узнала бы, уходит ли он действительно достаточно далеко. Вдова приветствовала его любезно, но, тем не менее, умерено. Она видит вещи в кухонном шкафу и предпочитает майора, который оставляет совсем другое выпадение осадков на бортах шкафа.

Я лежу рядом с Анатолем на краю кровати и позволяю рассказывать ему о "его" мотоцикле, которым он очень гордится, когда внезапно открывается дверь, к которой пододвинуто обыкновенное кресло. Обеспокоено Анатоль смотрит вверх. Это вдова, очень красная лицом, с запутанными волосами. За нею русский настаивает, зовет ее к себе, я знаю его, вспоминаю: Это красивый поляк со Львова, с выстрелом в голову и с особенным талантом к припадкам бешенства. Кажется, что он на удачной дороге к получению очередного припадка. Он кричит вовсю, причем он обращается как ко мне, так и к Анатолю: он - молодой человек, у него не было некоторое время женщины, и супруг вдовы (кем считает он господина Паули, который имеет свой послеобеденный сон) ничего не заметит и не узнает - все это неподражаемо! И он выпучивает глаза, сжимает кулаки, встряхивает волосами – уверенный в своих законных правах на вдову, польская деревенская глыба, которой он остался, и в разговоре и в нраве. Он говорит, перемешивая все с польскими слова от большого волнения, в то время как вдова утирает себе текущие слезы.

Анатоль смотрит на меня, смотрит на вдову, заметно не хочет вмешиваться. Он считает, что все это не так уж и важно и что я должна уговаривать вдову, это не надолго и нечего тут расстраиваться. Он махнул на поляка рукой и собирается двигать кресло снова к двери. Поспешно я высказываю вдове несколько слов, напомнила о выстреле в голову и кожаной куртке, о бешенстве поляка. Парень стоит и паясничает, если он не получит то что хочет... А Анатоль скоро уйдет, и не сможет помочь если что... Или если вдова очень против, и хочет разбудить господина Паули, что бы он напугал поляка? Вдова махнет рукой, нет, к чему? И плачет. Поляк, опять подобревший гладит ее. Оба исчезают.

На одну четверть часа позже мотоцикл грохочет внизу. Анатоль сидит на Sozius, смотрит еще раз на квартиру вверх, видит меня у окна и машет с живостью. Колеса скоро исчезают за углом.

Вдова со мной не говорила всю вторую половину дня. Она сердилась. Только к вечеру она снова растаяла и рассказала... Этот молодой яростный черт был ручным и мирным, и до скуки утомительным все время пока он не отвязался от вдовы. Впрочем, он оставил ей комплимент, только она не хотела говорить какой, а потом рассказала:

- Украинку - вот так. А тебя – вот так.

Причем первый "вот так " иллюстрируется кругом из пальцев в 2 дюйма и указательным пальцем, а второй "вот так" кругом в 1 дюйм и указательным пальцем.

Как прошел день? Ах да, снова добыча лестниц, снова старик, в 60 уже; и более молодые осмеливаются в течение дня выйти на лестничную клетку. На этот раз это был один из 3 одетых в черное портних. Они услышали, что дружина Анатоля освободила квартиру, и проникли втроем туда, при содействии нашего солдата – дезертира. Вытащили из мусора и хаоса вместе швейную машину и утащили на 2 пролета выше.

Также недавно дочерей швейцара поймали, как их мать рассказывала мне около водоколонки. Семья - мать, 2 дочери и трехлетний внук прятались в безопасном соседском подвале. Когда эксцессы с Иванами пошли на убыль, девушки возвратились в квартиру на первом этаже, там готовили и мыли вещи. До тех пор пока 2 поющих, пьяных в стельку мальчика не застали их. Никого из старшего возраста, как говорит мать, там не было. Я видела одну после этого: она патологически похудела, лицо стало таким маленьким и пустым, что прямо-таки видны просвечивающиеся контуры черепа. Другая обложила себя, как мать нашептывала мне, ватой, хотя не было никакого повода. Ничего не помогало. Все же она переместила малышку на всякий случай на 3 этажа выше в квартиру семьи книготорговца, где она, как вдова слышала, всем важно повторяет, что русские ушли бы сразу после нее, и вообще не посмотрели бы на старшую сестру.

Еще один прощальный визит: Андрей, из компании Анатоля, школьный учитель с синим изо льда взглядом. Он сидел за столом еще довольно долго у меня, развлекал меня политикой, читал своим тихим голосом доклад, в котором кишело словами как «социалистический, капиталистический, экономический» и так далее. Между тем я сидела мирно и штопала мое единственное полотенце и подвязки, что мне порвали в подвале. Что-то вроде порядка начинает восстанавливаться.

Вечером мы сидели, вдова, я и супруга нашего солдата-дезертира, втроем при свете свечи у кровати господина Паули. Мы отдали свечу женщине, за это она предоставила нам коробку спичек. Потом появлялась майор со своей пухленькой тенью. На своей маленькой губной гармошке, немецкой Hohner, трофее, он играл дико и пламенно. Наконец, даже снял свои мягко-кожаные сапоги и танцевал в носках краковяк, качая бедрами, грациозно и эластично. Танцевал с вдовой танго, для чего мы пели им шлягер. Потом снова играл, на этот раз из Риголетто и Трубадура, это невероятно, сколько музыки он вытаскивает из этого крохотного маленького варгана. Узбек не отрывал свои совершенно черные глаза монгола ни на секунду от него, высказывал время от времени хвалебные слова, на детском нерасторопном русском: «О, он хорош. Такой как его никто больше нет».

В конце он дал себя уговорить майору спеть нам узбекскую песню, по-моему, очень странную. Он пробовал даже танцевать на толстых ногах.

Майор остался. Трудная ночь. От всех этих танцев колено снова опухло и сильно болело. Он стонал, всякий раз как двигался. Я едва ли решалась пошевельнуться. Он совсем оставил меня в покое. Я спала глубоко.

Суббота, 5 мая 1945 года.

Сегодня тусклое майское небо. Холод не хочет смягчаться. Я сижу на табуретке перед огнем у нашей плиты, который кормится нацистской литературой. Если это все люди поступают таким образом - а они поступают как раз таким образом – то Майн Кампф Адольфа будет скоро антикварной редкостью.

Только что была уничтожена сковорода шкварок шпика, масло было толщиной в мой палец, в то время как вдова рассказывает мне темные пророчества. Я не слышу ее. То, что будет завтра, безразлично мне. Теперь я хочу жить так хорошо, как я смогу, иначе я скисну при таком образе жизни как мокрая тряпка. Лицо смотрит мне снова кругом из зеркала.

Втроем мы беседовали сегодня о будущем. Господин Паули объявляет сильный экономический взлет с помощью наших победителей. Вдова обдумывает, не смогла бы она, как повариха столовых в том же самом производстве устроиться работать. А я? Все-таки я училась много; я устроюсь уж где-нибудь. Беспокойся не во мне. Я доверяю моему кораблю слепо плыть. Он нес меня до сих пор всегда на зеленые берега. Но наша страна, наш народ - на душе больно у нас. Преступники и азартные игроки завели нас, и погнали на бойню как овец. Теперь вспыхивает ненависть.

- Никакое дерево не достаточно высоко для него, - говорят, сегодня утром в очереди за водой об Адольфе.

Во второй половине дня к нам заглянули несколько мужчин. То есть, немецких мужчин из нашего дома. Это было очень странное чувство общаться опять с мужчинами, которых не надо боятся, исследовать, наблюдать, не упускать из виду. Они принесли сагу про книготорговца, которая разносится сегодня на весь наш дом. Книготорговец, баварец, маленький, коренастый желвак, орал действительно и, поистине, на русского. Это происходило, когда Иван ловил водянисто медленную продавщицу книжного магазина около его квартирной двери. Женщину не оставляли, женщина визжала, прибыл ее муж из квартиры и начинал на Ивана кричать: «Ты проклятая собака свиньи! Ты хвост!»

И сага дальше сообщает, как в это время русский сжался, как он сокращался ростом, как он отступал. Все же, дела идут. Парень почувствовал своей звериным чутьем, что супруг рассвирепел, и оставил ему добычу.

Впервые я слышала про красного от гнева одного из наших мужчин. Наиболее благоразумные реагируют головой, беспокоятся, чтобы спасти свою шкуру, Причем женщины полностью стоят на их стороне. Никакой мужчина не теряет лица, так женщина не была его собственная, это была соседская женщина, ее оставляют победителям. Наоборот, поставили бы ему в вину, если бы он возбуждал господ сопротивлением. Все же неразрешимый остаток остается. Я убеждена, что продавщица не забудет этот приступ мужества у ее мужа, от любви, если хотите. И другие мужчины эту историю рассказывают, позволяя уважению звенеть в их голосе.

Мужчины не прибыли для удовольствия к нам. Они решили стать полезными, принесли доски и теперь прибивают поперек задней двери. Дела должны быть сделаны быстро, чтобы не помешал какой-нибудь русский. В виде оплаты мы жертвуем мужчинам сигары из набитого ящика, который майор принес вчера. Да, мы богаты.

Когда доски заполняют уже всю дверную коробку, русский проходит к черному входу. Сильными пинками он пытается разбить это произведение, но у него не получается. Мы вздыхаем облегченно. Теперь чужие парни больше не смогут проноситься тут с шумом день и ночь. Хотя они прибывают также и к главному входу, но он имеет хороший замок и сделан из твердой древесины. Тот, кто знает нас, кричит большей частью уже снаружи успокоительно: «Здесь Андрей», или кто еще. И с майором я обусловила особенное перестукивание.

Кое-что еще: около полудня прибыла фрейлейн Бен, наша решительная ведущая кобыла из подвала, она проживает теперь при девушке Леманна, муж которой пропал без вести на востоке, и помогает ей с детьми. Ни девушка, ни фрейлейн Бен до сих пор не были изнасилованы, хотя они выглядят действительно миловидными. Их защита и экран: маленькие дети. Уже первым вечером при русских они заметили, что для них есть дети. Там было 2 грубых парня, которые проникли в квартиру, стуча винтовками и оттолкнули открывающую дверь фрейлейн Бен, и останавливались перед маленькой кроватью с решеткой, в котором при свете свечи младенец и 4-летний Лутц спали вместе. Один спросил по-немецки:

«Маленькие дети?»

Оба пристально смотрели некоторое время на маленькую кровать, и вышли на цыпочках из квартиры.

Теперь фрейлейн Бен просит, что бы я поднялась на несколько минут; у них были посетители русского, 2, молодой и пожилой мужчина, которые уже приходили и которые принесли сегодня шоколад для детей. Хотелось бы поговорить с ними, она просит меня, чтобы я побыла переводчиком.

Наконец, мы сидим напротив друг друга, 2 солдата, фрейлейн Бен, госпожа Леманн, в колени которой крепко ухватится четырехлетний Лутц, и я. Перед нами на машине сидит младенец. Я перевожу то, что более старый русский меня просит перевести: «Какая красивая девочка! Чистая красота».

И завивает маленький медный локон младенца вокруг своего указательного пальца. Он просит меня перевести обеим женщинам, что у него тоже есть 2 ребенка, 2 мальчика, которые жили у бабушки в деревне. Он выкладывает фотографию из его изношенного портмоне цвета глины: 2 головки со щетиной на коричневатой потемневшей бумаге. С 1941 он больше не видел их. Мало русских имели отпуск, я уже узнала это. Почти все разделены с начала войны, уже почти 4 года, с их семьями. Страна была в течение всего это времени театром военных действий и гражданские лица бросались туда-сюда, так что никто точно не знал, где его семья. При таких огромных расстояниях этой страны, такие жалкие маршруты перевозок. И, вероятно, властители тоже опасались, по крайней мере, в течение первых лет немецкого вторжения, что люди могли дезертировать или сбежать. Как бы то ни было, у этих мужчин никогда не было права на отпуск. Я объясняю это обоим.

Женщины, и госпожа Леманн кивает с полным пониманием:

- Да, тогда многое понятно.

Второй русский гость - молодой парень, 17 лет, партизан и примкнувший к войскам в западном направлении. Он смотрит на меня со строго сморщенным лбом и просит меня, чтобы я перевела, что немецкие офицеры закалывали детей в его родной деревне, или разбивали их черепа об стены. Прежде чем я перевожу это, я спрашиваю:

- Это правда? Вы свидетель?

Он, строго: «Да. Дважды сам видел».

Я перевожу.

- Не верю я, - отвечает госпожа Леманн, - Наши солдаты? Мой муж? Никогда!

И фрейлейн Бен просит меня, чтобы я спросила русского о том, имели ли они некую «птицу здесь» (на руке) или «птицу там» (на шапке), то есть, были ли они вермахт или SS. Русский сразу понимает смысл вопроса: делать различие, они научились, пожалуй, еще в русских деревнях. Все же, даже если это, как в этом случае и других подобных случаях, были люди SS, то теперь наши победители будут считать их частью "народу" и обвинят за нас за всех. Уже идут такие слухи; я слышал в очереди за водой.

Молчание. Мы пристально смотрим все перед собой. Тень стоит в помещении. Младенец ничего не знает об этом. Он кусает чужой указательный палец, он каркает и пищит. У меня комок растет в горло. Ребенок кажется мне чудом, розовый, с маленькими медными локонами, он цветет в этой беспорядочной, наполовину пустой комнате, между нами грязными людьми. Вдруг я понимаю, почему тянет воина к ребенку.

Воскресенье, 6 мая 1945 года.

Быстрый взгляд на остаток субботы. Снова майор с его монголом появились около 20 часов.

На этот раз из необъятных сумок парня выросли 2 камбалы. Вдова запланировала и запекала превосходных рыб. Мы все получили по куску, включая Узбека в его углу возле окна, который он занимает всегда немедленно как верная собака. Вкусная вещь!

Останется ли майор ночью? Я не стала раздеваться, укладываясь спать. Хотя теперь задняя дверь заперта, хотя снаружи уже никакая больше война не бушует, сильный остаток от страха остается у нас всех. Страх перед каким-нибудь пьяным, неистовым. От таких майор прикрывает нас. Сегодня он хромал. Колено все еще было опухшим. Вдова, у которой мягкие руки, делала ему компресс, перед тем как он лег ко мне. Он рассказал мне, какие ласкательные имена давала ему его мать, и перевел мое нежно уменьшительное имя на русский язык. Итак, мы - пожалуй, друзья. Все же я снова и снова призываю себя оставаться на чеку и разговаривать как можно меньше.

Утром мы были снова одни, сидели у кровати господина Паули, завтракали солидно и прислушивались к улице. Наконец, вдова осмелилась выбраться на лестничную клетку, побежал наверх к квартире книготорговца, где еще дюжина соседей проживает вместе. Она возвратилась и попросила меня:

- Давай мне остаток вазелина.

Она уже глотает слезы.

Вчера ночью в темноте, как она узнала, ликерный фабрикант возвратился к жене, через фронт и войска, приполз назад, пробравшись вместе с рыжей Эльвирой, у которой было неизвестное положение на ликерном заводе. Хотели ли они вместе защищать бутылки ликера? Это должно быть, пожалуй, первоначальный импульс в человеке, что он цепляется при угрозе за свое добро.

Вместе с вдовой поднялась и я к ним. Квартира лежит на четвертом этаже. Со времени случая с пышногрудой фабрикантшей в подвале, выяснилось, что русские представляют опасность только на нижних этажах, и в подвале, и с тех пор, уже более одной недели, они проживали наверху на четвертом этаже. У нее была ванна с водой, несколько столовых запасов, которые она оставила себе. В это я верю. Факт, (мы заметили это довольно поздно), что русские поднимаются неохотно по лестницам. Они - преимущественно крестьянские мальчики, выросшие на первом этаже, около земли, если конечно не профессиональные скалолазы. Наверное, у них есть, пожалуй, чувство, что они отрезаны там высоко наверху от земли, и что ходить 4 этажа по лестницы продолжается вниз – это довольно долго. Короче, они редко осмелились забираться так высоко.

Мы подходим в квартиру, на цыпочках, как будто бы мы пришли к больным. Рыжая сидит на кухонном стуле и уставившись в одну точку. Ее ноги стоят в ведре с водой. Она моет пальцы ног, которые, как фабрикант говорит, совсем избились в кровь. Ноги у мужчины тоже выглядят плохо. Оба пришли в чулках сквозь фронт, по улицам в обломках и руинах. Ботинки отобрали у них русские.

В то время как рыжая, которая сидит в рубашку и нижней юбке, ссуженный домашней хозяйкой, двигает, охая пальцы ног, мужчина рассказывает нам, что фабрика лежала 2 дня в районе боевых действий; и то, что сначала немецкие, затем русские войска насладились последними запасами алкоголя. Наконец, русские нашли за будкой из досок после водки Эльвиру и шефа, и еще одну женщину, служащую фирмы, которая также искала там внизу защиту. И мужчина пожимает плечами, не хочет больше говорить, выходит из кухни.

- Они вели себя прилично, - объясняет нам в шепоте фабрикант, в то время, как рыжая все еще молчит.

- Один терпеливо ждал другого. Она говорит, что их было минимум 20, но точно не знает. Она получила на свою долю почти всё. Другая женщина была не так хороша.

Я пристально смотрю на Эльвиру. С ее творожистого лица свисает опухший, как синяя слива, рот.

- Покажи им тоже, - говорит хозяйка. Безмолвно рыжая открывает рубашку, показывает нам свои раскушенные в синяках груди. Едва ли можно это описать, это прямо душит меня.

Мы оставили ей остаток вазелина. Она больше ничего не хочет говорить. Мы также молчим. Потом она сказала через опухшие губы.

- Молилась при этом, Господи Боже, я благодарю тебя, что я пьяна.

Все же прежде чем парни сформировались в очереди, они аккуратно наполнили женщину тем, что они нашли на месте, давая ей выпить одну за одной. Мы обязаны всем этим нашему вождю.

Нужно было много сделать во второй половине дня, протереть и вымыть, время шло. Я совсем удивилась, когда внезапно майор появился в комнате, вдова впустила его. На этот раз он принес игру, он распростер лист перед Паули на его пуховике. Оба, очевидно, нашли игру, интересной. Я там не ориентируюсь, сходила на кухню к вдове и теперь быстро пишу эти строки. Майор принес даже "игровые деньги", немецкие марки по 3 и 5 марок. Как он может занимать этим? Я не решаюсь спрашивать его. Выпить он ничего не принес нам сегодня, попросил прощения за это у каждого из нас отдельно. Ничего не сделаешь, сегодня он - наш гость, мы унаследовали от фабриканта бутылку ликера.

Понедельник, 7 мая 1945 года.

Все еще довольно прохладно, но всё же поглядывает маленький солнечный лучик. Ночь снова довольно беспокойна, майор просыпался часто и будил меня стонами. Колено идет на поправку. Только если он ударяется им, ему больно. Все же с ним было немного спокойнее. Он рассказал мне про обеих выпивающих сестер, которые размещены в покинутой квартиру PG. По имени Аня и Лиза, они очевидно, очень популярны среди русских офицеров. Я видела одну из сестер на лестнице: очень красивая, черненькая, полная и нежная. Майор сообщал, пожимая плечами и немного стесняясь, о подвигах обеих женщин: его пригласили сегодня в первую половину дня в квартиру, где девочки с 2 мужчинами лежали на кровати и предложили ему, смеясь, присоединиться - ассортимент, который шокировал благовоспитанного обывательски мыслящего майора. Притягательный центр для русских - наверное, также, очень симпатичный трехлетний маленьким сын одной из сестер, который, по словам майора, болтает уже 3 слова на русском и играет с мужскими посетителями.

Дальше - новый день. Это так странно, без газет, без календаря, без того, чтобы жить по часам и дням месяца. Вневременное время, которым убегало как вода без стрелок, и только мужчины, которые появляются в чужих формах.

Иногда меня саму удивляет, с какой выносливостью я фиксирую это вневременное время. Это моя вторая попытка письменного монолога. Первую я предприняла ещё школьницей. Нам было по 15, 16 лет, мы носили ученические шапочки цвета бордо и обсуждали бесконечно Бога и мир. (Иногда также мальчиков, но очень снисходительно). Когда наш профессор истории получил апоплексический удар посреди учебного года, то к нам пришел новенький на замену. Курносый помощник, который лопался как взрыв в наш класс. Смело он противоречил нашему патриотическому учебнику по истории. Фридриха Великого называл азартным игроком. Он хвалил социально-демократического президента Германии Эберта, по поводу которого наш прошедший профессор охотно иронизировал, называя его "сыном шорника". После таких дерзостей он блестел нам черными глазами и кричал, заклиная с поднятыми руками: «Девушки, мир меняется, так как он нуждается в этом!»

Это нравилось нам. Мы также не любили мир 1930х. Мы максимально энергично отстранялись от него. Он был так запутан и забаррикадирован для нас молодых людей. Было миллионы безработных. Ежедневно мы могли слышать, что профессий, к которым мы так стремились - безнадежны и что мир ни в коем случае не ожидает нас.

Постоянно происходили выборы немецкого рейхстага, Раз за разом. Каждый вечер приводились собрания 10 или 15 самых больших партий. Мы шагали туда, маленькими группами, подстрекаемые нашим помощником преподавателя. Мы пробивались от национал-социалистов через центр и демократов к социал-демократам и коммунистам, поднимали руку в гитлеровском приветствии у нацистов и позволяли коммунистам называть нас "товарищ". Тогда я начала мой первый дневник, руководствуясь желанием определиться. 9 дней, я полагаю, я записывала упорно сущность речей агитаторов с предвыборными речами. На десятый день я сдалась, хотя у тетради было еще много пустых листов. Я не могла продраться из этого густого кустарника политики. Мои школьные подруги были в том же положении. Каждая партия, как нам казалось, владела частью истины. Но каждая боролась и занималась закулисными торгами: махинациями, охотой за портфелями, суетой вокруг власти. Никакая партия, как мы видели, не была чиста. Никто не был безупречен. Сегодня я полагаю, что мы должны были бы основать, пожалуй, партию 16-летних, чтобы бороться за наши моральные взгляды. То, что вырастает – превращается в грязь.

Понедельник привел к нам посетителя. Не из дома и не из района рядом, а с расстояния 2 часов ходьбы района на западе, из деревни Вильмерс. Девушка по имени Фрида, полная рассказов и слухов.

Вся эта история начинается с племянника вдовы, молодого студента-медика. У засвидетельствованного студента была однажды ночью в его университете смена по противовоздушной обороне. Молодая студентка-медик одновременно была с ним на противовоздушной обороне. Результатом этой общей борьбы стала беременность. Родители девочки 19 лет настаивали, сломя голову, на браке, ему было 21 год. Между тем какой-то генерал Гельденклау схватил молодого человека для фронта. Точно не знают, где он находится. Его молодая супруга, однако, теперь на восьмом месяце беременности, подруга как раз этой Фриды, которая сидит теперь у нас на кухонном стуле и передает послание.

Первый вопрос вдовы: «Ее изнасиловали?» Нет, Фрида, проходила все это время невредимой, то есть, не совсем невредимой, один раз ее зажали в подземном переходе к стене, но ему было не когда, был бой, он не имел времени поразвлечься. Вообще, войска пронеслись бегом мимо них, так сказать, галопом, незадолго до капитуляции без того, чтобы обосновываться надолго. Будущая мать показывала на свой животик и говорила "киндер" – и ее ни разу не тронули.

Все это сообщает нам малышка с чистыми, как отполированными глазам в. Я знаю эти глаза, видела их слишком часто, это мои собственные глаза, которые смотрели так на меня из моего зеркала, когда я жила на крапиве и крупе. Действительно, их сильно прижало, и поэтому Фрида взялась за трудоемкий поход, как она говорит, по абсолютно немым, пустынным улицам. Она просит для племянницы вдовы и ее будущего ребенка помощи в питании. Она сообщает, что девушка весь день лежит на спине и при самой незначительной попытке вставать, у нее начинаются приступы головокружения. Медицинская сестра посмотрела при случае нее и объяснила, что если мать недостаточно питается, то плод начинает высасывать соки из материнского тела, паразитируя на крови и мышечной субстанции.

Вдова и я собираемся, и обдумываем, что мы можем собрать: кое-что из масла майора и из его сахара, банку молоко, хлеб, кусок шпика. Фрида рада. Она тоже выглядит жалкой, у нее ноги как палки, колени угловато выступают. При этом она очень бодра и не боится 2 часового обратного пути. Мы радуемся курьеру из дальнего района, просим рассказать нам подробно, какой дорогой она шла, что она видела по дороге. Мы гладим ее и успокаиваем, почти ребенка, наполовину умеряющего с голоду, которая хотела быть, как она рассказывает нам, когда то преподавателем гимнастики. Ну, не думаю что, гимнастика будет скоро востребована в нашей стране. Мы радуемся каждому движению, которое мы не должны делать. То есть, других, голодающих, радуют его. Это еще не случилось со мной, пока что, я хорошо себя чувствую и в силе. Вдова касается больной темы, когда говорит Фриде: «Как дети. Вы не могли что ли улыбнуться какому-нибудь миловидному русскому? Чтобы он принес вам немного еды?»

Фрида улыбается глупо и говорит, что у них в блоке нет русских, иначе... И складывает вместе подарки, которые размещает в принесенной хозяйственной сумке.

Это посещение очень подновило нас. Мы, не отрезанные все же от всего мира, могли бы рискнуть на прогулкой пешком в другие районы к друзьям и знакомым. С тех пор мы планируем постоянно и обдумываем, можем ли мы решаться на это. Господин Паули напротив. Он считает, что нас могут схватить и послать на принудительный труд, возможно, в Сибирь. Мы приводим пример Фриды, которая сделала это.

Дальше, это я пишу уже под вечер. За моей спиной у меня есть уже первое большое путешествие. Дошло до смешного. Я сидел на подоконнике, хотя на улице редко увидишь другого человека, водоворота русских. Приехал какой-то русский, останавливается перед нашей дверью - майор.

Я - немедленно съехала вниз по лестнице. Сверкающий чистотой, новый немецкий велосипед. Я прошу и прошу: «Можно покатиться? Только 5 минут?»

Майор стоит у бордюра и вздыхает. Он не точно знает, опасается, что велосипед могут отнять у меня по дороге. Наконец, я уговорила его.

Солнце. В один миг становится теперь тепло. Я нажимаю на педали, так быстро как могу. Ветер шумит у меня в ушах. Я шумлю, и это доставляет мне радость после всего этого жалкого сидения – и оглядываюсь, как бы меня никто не задержал и не отнял велосипед. Мимо проносятся черные сожженные руины. Здесь война прекратилась на 1 день раньше, чем у нас. Видны уже гражданские лица, которые подметают тротуар. 2 женщины двигают абсолютно обгоревшую операционную коляску, вытащенную, пожалуй, из обломков. Наверху на ней старуха лежит под шерстяным одеялом, с бескровным лицом; все же, она еще живая.

Чем дальше я еду к югу, тем больше война отступает. Здесь видны уже немцы в группах стоящие и болтающие. На нашем углу люди еще не решаются. На садово-огородных участках копаются женщины и мужчины. Перед туннелем возвышаются еще сооруженная фольштурмом баррикада. Я спускаюсь, двигаю мой велосипед через свободную щель. За туннелем, на лужайке перед станцией городской электрички, - холмики, украшенные зеленью, с покрашенными в ярко-красный высокими деревянными столбами. Доска укреплена на каждой колонне, рукописная бумага под стеклом обрамлена бумажной полосой. Я читаю 3 русских имени и даты смерти, 26 и 27 апреля 1945 на досках.

Я стояла довольно долго. Вообще, это первая могила русского, которую я вижу так близко. Видела проезжая только временные кладбища; выветренные доски, косо стоящие кресты, печаль и забвение деревенской нищеты. В наших газетах сообщали снова и снова, что русские мертвых солдат прячет как позор, что они закапывают их в братских могилах и землю выравнивают, чтобы сделать это место неузнаваемым. Это не соответствует правде. Такие деревянные колонны и вывески нужно везти с собой. Это фабричный товар, изготовлен по схеме, дешевый, с белой деревянной звездой вверху – пусть грубо, выглядит некрасиво совершенно, но все же, красного цвета, совершенно ясно для того, кто видит. Они устанавливают такие колонны и по стране. Следовательно, они также занимаются могильным культом, культом героев, хотя, все же, ее официальная догма ничего не говорит об этом. Если бы речь шла о простой маркировке могил, с целью более позднего обнаружения, то простой вывески с именем или номерным знаком хватило бы. Так они могли бы сэкономить себе их большое количество красного цвета и звезд. Но нет, они окружают солдатскую смерть красным нимбом, жертвуют работу и полезную древесину ради прославления героев, хотя им этого сейчас не хватает.

Я нажимаю снова на педали, так быстро как могу, уже дача видна, в которой в конце моя фирма была размещена временно. Переносил ли пожалуй маленький червь на земляном этаже время без молока при жизни?

Ни ребеночка, ни молодой мамы, никого больше из людей, которые проживали на первом этаже. На мой стук и призывы пожилой мужчина в грязной нижней рубашке появляется по прошествии некоторого времени. Проходит довольно долго, прежде чем я узнаю его. Бывшее доверенное лицо нашего бывшего издательства спустилось, ранее хорошо одетое вплоть до воротника рубашки, теперь грязное. Он узнает меня, так же, без эмоций, говорит ворчливо, что он здесь застрял с его женой еще в последний день боев. Впрочем, дача пуста, также от мебели тоже - доверенное лицо нашло ее уже вычищенной. Он не знает, кто обеспечил это, то ли немцы, то ли русские - вероятно, и те и другие. Дом перерыт и запачкан, всюду плохо пахнет грязью и мочой. Впрочем, гора угля еще лежит в подвале. Я нашла пустую коробку и завалила ее брикетами, к большому недовольству доверенного лица; но все же, угли принадлежат ему не больше чем мне. Он не предложил мне помочь. С трудом я притащила коробку к велосипеду и привязала ее моим поясом к багажнику.

Путь назад, в самом быстром темпе. Я неистово пронеслась по улицам вверх, на этот раз мимо бесконечных рядов солдат, которые сидели вдоль бордюра. Типичная пехота, фронтовики, усталые, грязные, пыльные, со щетиной на грязных лицах. Я не видел совсем до сих пор таких русских. Наверное, у нас были, пожалуй, элитные войска в домах, артиллерия, войска связи, вымытые и хорошо побритые люди. Ниже стояли еще обоз и телега, лошади выглядели, однако, не настолько сильно истощенными как эта куча. Они слишком усталые, что бы смотреть вокруг на меня или мой велосипед. Они смотрели вниз, ощутимо усталые от форсированного марша.

Быстро, быстро, вот уже наш угол. Вокруг бывшей казармы кишит машинами. Они едут на хороших покрышках и пахнут правильным бензином. Так немецкие машины не пахли.

Пыхтя и гордо, я тащу велосипед с грузом по лестницу вверх. На этот раз майор подбегает очень взволнованный, он боялся, что велосипед уже отняли, а я бог весть где. И Узбек подошел между тем. Вдова послала его с 2 ведрами принести воду для нас. Он уже как часть семьи для нас, идет рысью добродушный и легкий.

Я солнечно пьяна и счастливая от быстрой езды, чувствую себя так радостно, как не чувствовала себя окрыленной неделями. Кроме того, майор принес токайское, 5-маленьких бутылок, мы пьем, я чувствую хорошо как кошкой. Майор остался до 17 часов; когда он ушел, мне стало совсем плохо. Плакала.

(Неделю позже на краю неразборчиво дописано, как примечание автора для романа: «Ее тело сплелось с его на мгновение. Ее ногти вцеплялись в его волосы, из ее горла вырывались крики, и она слышала, как чужой голос шепчет ей чужие, непонятные слова. Четверть часа позднее она уже была одна. В разбитые стекла солнце падало широким снопом. Она вытянулась, расслабляя тяжесть в своих членах. Она гладила себе выбившиеся пряди на лбу. Внезапно она почувствовала со зловещей ясностью, как другая рука, рука далекого, вероятно давно уже мертвого друга двигалась по ее волосам. Это чувство наполнило ее и переполнило. Слезы падали из ее глаз. Она резко повернулась на бок, она билась с кулаками об обивку, она сжимала руки так, что выступали сине-красные зубчатые следы. Она ревела в подушки и желала умереть».)

Вторник, 8 мая 1945 года, с остатком понедельника.

К вечеру мы были одни, господин Паули, вдова и я. Красного цвета солнце садилось. Противная картина, это напоминает мне обо всех этих пожарах, которые я видела в течение последних лет. Вместе с вдовой мы пошли к маленькому пруду, чтобы начерпать воду из грязи. (Для питьевой воды из колонки насоса был неподходящий для нас, как для немцев, час).

Могло быть уже 8 мая, мы живем без часов; так как в полотенце замотанный, позади в шкафу спрятанный будильник нахватался мошек и останавливается, когда он хочет. Вокруг пруда тишина. В солоноватой воде плавают деревянные обломки, лохмотья, зеленые скамьи из парка. Мы черпаем мутный бульон в наши ведра, тяжело ступаем назад, третье ведро проливается между нами. Рядом с гнилой деревянной лестницей на склонности газона кто-то лежит. Человек, мужчина; он лежит вытянутыми на газон коленями.

Спящий? Да, тихий спящий, он мертв. Мы стоим оба и пристально смотрим на него. Рот его до сих пор раскрыт, так, что туда можно воткнуть кулак. Его губы синие, ноздри прижатые и восковые. Мужчине примерно 50 лет, чисто побритый, лысый. Он выглядит очень порядочным, на нем светло-серый костюм и вязанные на ручных спицах серые носки, в старомодной и отполированной зашнурованной обуви. Я ощупываю руки, они лежат рядом с ним на газоне, пальцы с согнутыми вверх ногтями. Они на ощупь тепловатые, вовсе нет холода смерти. Однако, это ни о чем не говорит, может это от солнца, которое освещало его. У него нет пульса, он мертвый. Все же, он еще не ограбленный; в его галстуке серебристая заколка. Мы обдумываем, хватаем за жилет, ищем документы, возможно, его кто-то знает. Зловеще на душе у нас. Мы высматриваем людей. Никого не хочется видеть. Я спрыгиваю в несколько шагов улицу, замечаю пару во входной двери, девушку и молодого человека, прошу обоих, пойти за мной, там один лежит... Медля, они следуют за мной, остаются довольно долго у мертвеца, ничего не знают о нем, однако, и уходят, наконец, безмолвно пожимая плечами назад. Беспомощно мы стоим еще некоторое время, потом также уходим. Нам тяжело на сердце. Все же мои глаза замечают на обратном пути механически каждый кусочек древесины, и мои руки засовывают их механически в специально взятую с собой для этого сумку через плечо.

Перед нашим домом мы встречаем нашего старого Шмидта вместе с нашим солдатом-дезертиром. Я о том, что они оба уже осмеливаются выйти на улицу. Мы сообщаем о мертвеце, вдова, подражая, показывает положение его рта. "Апоплексический удар", бормочет экс солдат. Должны ли мы туда идти?

- «Да бросьте», - говорит Шмидт, - если бы у него что-нибудь там было, тогда другое дело.

И мгновенно мертвец забыт после того, как Шмидт объявляет: «Все русские ушли».

Вы убрались из нашего дома, в то время как мы носили грязную воду. Шмидт рассказывает, что они обили себе грузовики частями матрасов и диванными подушками из покинутых квартир.

Ушли! Все ушли! Мы едва ли в состоянии понимать это, смотрим невольно вдоль улицы, как будто бы машины с грузом новых войск должны были подкатиться оттуда. Но ничего, только тишина, странная тишина. Никаких солдат больше, ни гогота лошадей, ни крана. Только лошадиный навоз, и его подметает недавний швейцар. Я до сих пор думаю про ту 16-летнюю, единственную о которой я знаю, что она потеряла девственность от русских. У нее глупое, самодовольное лицо как всегда. Я пытаюсь представлять себе, как это было, когда я об этом только узнала. Я должна притормаживать мысль, чтобы не распускать воображение. Одно ясно: если бы изнасилование было совершено когда-нибудь в мирные времена каким-нибудь парнем, то была позади обыкновенная пустая мирная болтовня, уведомления, протокол, допрос, до ареста и очной ставки, газетного сообщения и пострадавшая девушка иначе отреагировала бы, получила бы другой шок. Здесь, однако, речь идет о коллективном переживании, то, что происходило повседневно, что наносило удар по женщинам слева и справа, что входило в программу в какой-то мере. Эта коллективная массовая форма насилия переживается также коллективно. Каждый помогает каждому, в то время как она рассказывает о себе, изливает себя, она терпеливо слушает, как ей изливают и про другие случаю о себе. То, что, естественно, не скрывается и более тонкими организмами, чем эта обваренная берлинская малышка, об это разбиваются или получают на всю жизнь травму.

Впервые с 27 апреля входная дверь снова запиралась вечером. Чтобы началась, если снова новые войска не займут дом, новая часть жизни для нас всех.

Тем не менее, около 21 часа меня окрикнули снаружи. Это придавленным голосом кричал Узбек, много раз повторяя имя (то есть русифицированную форму моего имени, как ее придумал мне майор). Когда я выглянула наружу, там ругался и угрожал Узбек и показывал, совсем возмущенный, на запертую входную дверь. Ну, мой толстяк, ничего страшного. Я впустила его, майор следовал за ним следом, он значительно хромал. Езда на велосипеде не пошла ему впрок. Снова вдова делала ему компрессы. Колено выглядело опасно, толсто раздуто, красного цвета. Мне непонятно, как можно с этим ездить на велосипеде, танцевать и подниматься по лестницам. Это лошадиная порода, мы так не можем.

Плохая ночь с беспокойным мужчиной. Его руки были горячи, глаза хмуры, он плохо спал и не давал мне спать тоже. Наконец, наступило утро.

Я провела майора и парня вниз, открывал им входную дверь, теперь снова нашу входную дверь. Осталась отвратительная работа: Узбек устроил тут что-то вроде уборной и облил и стену и кафель. Я подтирала несколькими найденными вблизи выпусками специального журнала для аптекарей, убрала, так хорошо, как смогла, почти все, используя воду, которую мы вчера вечером натаскали от пруда. Если бы господин Паули знал, со своим непрерывным маникюром, педикюром и хныканьем!

Дальше, теперь вторник. Около 9 часов утра у главного входа, который мы по-прежнему используем, хотя никаких русских больше нет в доме. Это была паршивая, госпожа Вендт, они услышала слух, что наступил мир. На юге и севере последнее неупорядоченное немецкое сопротивление было разбито. Мы капитулировали.

Вдова и я легче дышим. Хорошо, что дела пошли так быстро. Господин Паули проклинает все еще фолькштурм, который посылал бессмысленно умирать до последнего часа стариков, которые беспомощно истекали кровью ран, для которых даже не имелось тряпки, чтобы перевязать. Расколотые кости, которые торчали из гражданских брюк; бледные от снега узелки на спине, из которых что-то капало однообразно; тепловатые, скользкие кровавые лужи всюду в проходах... Паули пережил это определенно тяжело. Поэтому я считаю его невралгию, которая приковывает его уже не одну неделю к кровати, наполовину болезнью души, видом психологического убежища от фолькштурма. У нескольких мужчин в доме есть такое же свое убежище. Для книготорговца - его принадлежность к партии, по словам дезертира - его дезертирство, для несколько других фигур - нацистское прошлое, за которое они опасаются высылки или что-либо еще, и за это они цепляются, если нужно принести воду или решаться на другие действия. Женщины делают также что могут, что бы спрятать мужчин и защищать их от злого врага. Что они еще могут сделать с нами? Они сделали с нами уже все.

Так мы переговариваемся возле тележки. Это логично. Все же неприятное чувство остается. Теперь я вспомнила, что за тарарам устраивали вокруг проезжающих отпускников, какое баловство, сколько уважения. При этом они прибывали из Парижа или Осло, городов, которые были от фронта далее, чем постоянно подвергающийся бомбардировке Берлин. Они прибывали из зоны самого глубокого мира, из Праги или Люксембурга. Даже если они прибывали с фронта, они выглядели такими чистыми и ухоженными примерно до 1943. И они охотно рассказывали истории, в которых они хорошо выглядели.

Нам напротив нужно будет держать язык за зубами, мы должны будем действовать таким образом, как будто то, что с нами произошло – это был наш выбор. Иначе никакой мужчина больше не сможет прикоснуться к нам. Если бы было, хотя бы хорошее мыло! У меня часто появляется такое жадное желание содрать с себя кожу, полагая, что я буду чувствовать себя потом психологически чище.

Во второй половине дня - хорошая беседа, я хочу записать ее возможно более дословно, нужно поразмышлять все еще над этим.

Неожиданно горбатый врач с фабрики лимонадов снова появились у нас, я почти забыла его, хотя я обменивалась раньше часто парой слов с ним в бомбоубежище. Он просидел до самого конца в незамеченном соседском подвале. Туда не зашел ни один русский. Конечно, врач получал сообщения об изнасилованиях. При этом он очень близорук, потерял ее очки и тяжело ступает, теперь абсолютно беспомощный.

Оказывается, что горбатый врач - это "товарищ". То есть, он принадлежал до 1933 Коммунистической партии, Советский Союз объехал даже однажды за 3 недели с группой интуриста и понимает несколько слов по-русски. Факт, которые он не доверил мне в подвале, так же как я ему про мои поездки и знания языка. Третий Рейх отучил от такой неуклюжей конфиденциальности. Все же я удивилась.

- Почему Вы не вышли, зная русский, и не объявили себя как симпатизирующего?

Он отвечает мне: «Я сделаю это». Подумав: «Я хотел только, чтобы прошли первые дикие дни».

И он добавляет: «Я отмечусь в ближайшие дни в ратуше. Как только появятся снова органы власти, я предоставлю себя в их распоряжение.

(Я думаю, однако, но не говорю ему, что он не отважился выйти из-за своего горба. При виде таких сильных, бьющий ключом ярости мужчин, он чувствовал бы свой дефект, который делал бы его в глазах этих сильных варваров полу-мужчиной, к тому же жалким, что вдвойне более горько). Его голова сидит глубоко между плечами, он с трудом передвигается. Все же, его глаза чисты и умны, его речь скупа.

- Теперь Вы отрезвлены? - я спрашиваю его, - Разочарованы вашими товарищами?

- "Едва ли", отвечает он подумав. И:

- Не следует понимать произошедшее слишком мелко и лично. Инстинкты есть инстинкты, и они успокоились. Они были замешаны на мстительности; так как, наконец, мы сделали им тоже кое-что там в их стране. Нужно все осознать. Вчерашний мир, это наш старый запад. Теперь родится новый мир, и это происходит с болью. Свежий свет проливается на всемирную историю. Страны Европы взорвут свои границы и появятся новые больше образования. Как при Наполеоне, который когда -то уничтожил мелкие королевства, объединяя нации.

Я: «Вы полагаете, что Германия будет в будущем составной частью Советского Союза, Советская Республика?»

Он: «Хорошо бы».

Я: «Тогда упразднят нас, сделают нас бесприютными, чтобы уничтожать нашу народность».

Он: «Вполне возможно, что мы, немцы, которые живут сегодня, только жертва и удобрение в этот переходный период, и, вероятно, еще учителя. Все же, я полагаю, что-то, что заложено в нас, останется с нами при любых условиях. Каждый берет с собой себя самого – повсюду».

Я: «И в Сибирь?»

Он: «Я считаю, что при доброй воле можно основать нормальную жизнь и в Сибири».

Поверить бы этому искалеченному мужчине. Он создал себе здесь хорошее положение, был ведущим химиком большого предприятия по выпуску минеральной воды. Но выдержит ли он физически то, что будущее потребует, вероятно, от нас? Он пожимает плечами.

Иногда я думаю, что я могу выдержать все на Земле, если что-то нанесет мне удар снаружи, а не из засады собственного сердца. Я чувствую себя сгоревшей и выжженной, не знаю, что могло бы взволновать меня еще в будущем. Жизнь продолжается, она идут, наконец, даже в ледяных пустынях. Врач и я пожали руки друг другу, оба почувствовали себя уверенней.

Все-таки, оберегаемая буржуазность боязливо окружает меня здесь в квартире. Вдова чувствует себя снова как хозяйка своих помещений. Она трет и снует вокруг, сунула в руку мне гребень, чтобы я вычесала бахрому ковров. Она занимается в кухне с песком и содой; горюет о Майсенской скульптуре, что у нее пропала во время грабежа в подвале; сетует о жемчужине для галстука, которую она забыла в убежище. Иногда она сидит меланхолично и говорит внезапно: «Вероятно, я засунула ее в коробку?» И начинается, клубки пряжи и старые кнопки перебираются, и, все же, она не находит свою жемчужину. При этом она в остальном превосходная женщина и ни о чем не беспокоится. Она колет ящики лучше, чем я, переняла этот трюк у ее поляка из Львова, которому благодаря его расположению к припадкам бешенства, колка ящиков удавалась, пожалуй, особенно хорошо. (Впрочем, теперь весь дом знает уже разницу: «Украинку – вот так. Тебя – вот так!»)

Сегодня снаружи солнце. Мы таскали бесконечно воду, вымыли простыни, моя кровать только что заправлена. Это сделано, после всех этих прошедших гостей.

Внизу у пекаря толпится много народу, шум и болтовня слышны через наши окна без стекол. При этом нет еще пока хлеба, только номерки для хлеба начиная с завтра или послезавтра. Все зависит от муки и угля, которые ждет пекарь. С несколькими оставшимися брикетами он выпек уже несколько хлебов для дома. Я получала мою хорошую долю. Пекарь не забывал мне, что я вступилась за его жену, когда те тогда парни выдергивали ее. Продавщица Эрна из булочной, которая просидела за шкафом невредимо, принесла нам хлеба в квартиру. Для этого хлеба дом тоже внес свою помощь. У нескольких мужчин, приведенных фрейлейн Бен, были ведро с водой для теста на маленькой тележке. И несколько женщин сгребли лопатой, как госпожа Вендт выражается грубо, «фигню». Так как русские назначили стоящий в магазине обитый бак отхожим местом, то его просто отодвинули немногое вдоль стены и присев на корточки завалили его... Хлеб был заработан честно.

Русские принесли странные деньги. Пекарь показывает до сего дня неизвестно нам купюру в 50 ДМ, вид военных денег для Германии, для нас. За купюру русский офицер получил 14 хлебов. Мастер не смог дать сдачу, русский также не стал настаивать на этом, у него, как мастер говорит, портмоне было нашпиговано полностью такими купюрами. Мастер не знал, что он должен быть делать с деньгами, и отдал русскому хлеб. Все же, он существовал на уплате. Я предполагаю, что нам выдадут тоже такие деньги, которые будут в полстоимости.

Во всяком случае, планы на выпечку хлеба - это первый знак того, что наверху кто-то заботится о нас. Второй знак клеится внизу на входной двери - лист, размноженный на машинке, призыв, подписанный районным бургомистром доктором Соундсо. Аросит о возврате в магазины и учреждения украденного имущества, пишущих машинок, канцелярской мебели, оснастка магазинов и так далее, пока безнаказанно. При более позднем обнаружении украденного угрожает штраф после периода военного положения. Дальше сообщается, что все оружие должно сдаваться. Домам, в которых находится оружие, угрожает также коллективный штраф. И домам, в которых стреляют по русским угрожает смерть. Я едва ли могу вообразить, что кто-то лежит где-нибудь с оружием и ожидает с нетерпением русского. Этот вид мужчин не встречался мне, во всяком случае, в течение этих дней. Мы немцы - не народ партизан. Мы нуждаемся в руководстве и в команде. По советской железной дороге, шла целыми днями по стране, русский говорил мне однажды: «Немецкие товарищи пойдут штурмовать вокзал, только если они купили до этого перронные билеты». Другими словами, и без насмешки: у большинства немцев существует ужас перед незаконностью чего-либо. Кроме того, наши мужчины теперь боятся. Разум говорит им, что они побеждены, что каждое дергание и роптание создает только страдание и ничего не улучшает.

В нашем доме мужчины обходят теперь усердно в поисках оружия. Они обследуют квартиру за квартирой, без сопровождения женщин. Всюду они спрашивают о винтовках, раздобыли, однако, только старую трещотку без крана. Впервые с давних пор я слышал, как снова немецкие мужчины говорят громко, как они двигаются энергично. Они выглядели прямо-таки по-мужски - или, скорее, так же как, что раньше обычно обозначали словом по-мужски. Теперь мы должны найти новое, лучшее слово, которое выдержит и при плохой погоде.

Среда, 9 мая 1945 года.

Сегодня была ночь, которая должна была принести что-то новое. Теперь ничего нет, и писать нечего, кроме того, что я их прожила. Впервые одна между моими простынями с 27 апреля. Майора и Узбека нет. Вдова опять начала опасаться за свое существование, она квакала про исчезающее масла, и что было бы хорошо, если бы майор принес поскорее новые запасы. Я только смеялась. Он вернулся. Ночь пролежал, приятно растянувшись между моими свежевымытыми постельными принадлежностями, потягивался на меня, спал хорошо и проснулся бодрым. Мыл меня теплой водой, которую вдова пожертвовала мне, надевал на меня чистые вещи, насвистывал мне что-то.

Так я писала в 9 часов. Теперь уже 11, и все выглядит по-другому.

Снаружи вызвали нас с совками для мусора на улицу. Мы сгребали лопатой кучу почвы на углу, везли обломки и навоз лошадей на тачке к близкой руинной территории. Древняя известь и железный лом еще с воздушных налетов, свежие артиллерийские обломки наверху, и тряпки и банки и много пустых бутылок. Я нашла 2 красивых открытки из бромистого серебра, немецкий фабрикат - и голую с множеством отпечатков большого пальца на ней.

Мне вспомнились, как я читала немецкие и американские журналы несколько минут однажды в Московском офисе. Если их кто-то брал, потом я обнаруживала уже при более позднем чтении, что и тут и там кусок страницы был поспешно вырван - реклам женского нижнего белья, поясов, чулок и бюстгальтеров. Такие объявления не знают русские. Их журналы без сексуальных картинок. Вероятно, эти нелепые рекламные фотографии, на которые, пожалуй, не взглянет ни один западный мужчина, более чем достаточно для русского глаза, они для них были самой настоящей порнографией.

Для этого у них есть воображение, которое там имеет каждый мужчина. У них подобное не положено. Вероятно, зря. Они могли бы населить свою фантазию идеальными фигурами и больше не бросились бы на любую старуху. Нужно обдумать это.

Когда я поднималась на глоток солодового кофе в квартиру около 10 часов, майор уже был там. Он ждал меня, чтобы попрощаться. Так как его колено выздоравливает, он получил 2 месяца отпуска, которые он должен провести в солдатском доме около его родного города Ленинграда. Уже сегодня он отъезжает.

Он очень серьезен, почти строг, постоянно сдерживает себя. Подробно он пишет себе мой адрес на листок, хочет написать мне, хочет оставаться со мной в контакте.

Я не могу дать ему мою фотографию, о которой он просит, так как у меня нет. Мое все сфотографированное прошлое, собранное в альбоме и толстом конверте с запретным, сожжено. Новых фото у меня не было с тех пор. Долго он смотрит на меня, как будто бы он хотел сфотографировать меня глазами. Целует меня тогда по-русски в обе щеки и тяжело ступает, стараясь не оглядываться и хромая наружу. Мне немного больно и пусто. Я размышляю о кожаных перчатках, которые он продемонстрировал сегодня впервые. Он держал их элегантно в левой. Один раз они упали, он поднял их поспешно, все же, я увидела, что это были 2 разные перчатки - со швами на тыльной стороне кисти руки одна, а другая - гладкая. Он пытался, чтобы я не увидела. В ту секунду я очень любила его.

Снова наружу, на улицу, я должна идти на уборку. Позже мы хотим пойти поискать древесину, нужно топливо для плиты, которая используется мною на гороховые супы. Причем, на меня обрушивается сознание того, что теперь никто не принесет еду, свечи и сигареты. Я должна дать понять это вдову осторожно, когда она вернется от колонки. Паули я совсем ничего не сказала. Ему сама вдова может пояснить положение дел.

В поиске дров я иду впервые за 2 недели на лужайку перед кино, на которой погребают теперь мертвецов из нашего квартала. Между глыбами обломков и воронками от разрыва снарядов - 3 двойных могилы, 3 супружеские пары, три разных самоубийства. Бормочущий старик, который сидел на корточках на камне, рассказал мне с горьким успокоением, все время кивая, о мертвецах: в могиле крайней справа лежит местный вождь отряда нациста с женой (револьвер). В средней могиле, на которой вянут несколько воткнутых веток сирени, подполковник со своей госпожой (Гифт). Старик не знает ничто о супружеской паре в третьей могиле; там кто-то воткнул деревяшку в песок, и там красным карандашом написано «2 мельника». В одной из отдельных могил лежит женщина, которая прыгнула с третьего этажа, когда Иваны ее захотели. Что-то вроде креста, из соединенных 2 кусков белой отполированной частей от двери, наискосок перевязанных проволокой. У меня перехватило горло. Почему этот крест так сильно действует на нас? Даже если мы больше вряд ли можем называться христианами? Ранние детские впечатления возвращались. Я смотрела и слышала фрейлейн Драйвер, как она изображала нам семилетним с бескрайними подробностями и слезящимися глазами страсти спасителя... Всегда есть Бог в кресте для нас по-христиански воспитанных европейцев - он может существовать всего лишь только из 2 кусков начинки двери и немного проволоки.

Вокруг – почва, лошадиный навоз и играющие дети. Можно ли называть это играми? Они останавливаются, щурятся на нас, шепчут друг с другом. Если слышат громкий голос, значит это русский. Поэтому один из них тяжело ступает с занавеской в руке. Он кричал вслед нам оскорбления. Они теперь сами по себе или в группах. Суровые и вызывающе их песни режут нам ухо.

Отдала пекарю 70 Pf за 2 полученных хлеба, мне казалась все очень странным и у меня было чувство, что я сунула ему в руку ему что-то полностью бесполезное, все еще не могу привыкнуть считать наши новые немецкие деньги нормальными деньгами. В доме Эрна пекаря собирала все документы, отмечала в списке имена и число человек оставшихся жителей. По-видимому, скоро появятся новые продовольственные карточки. Эрна нарядила себя и приближалась в расписанной цветами лета одежде - необычный вид, после того, как 14 дней все женщины осмеливались выходить наружу только как свиньи. Также и у меня на душе после этой новой одежды. Еще не понимают, что уже никакой русский в наши двери больше не постучит, никто не растянется больше на диване или в кресле. Я основательно убрала комнату, нашла под кроватью маленькую советскую звезду из красного стекла и презерватив в бумажной упаковке. Кто потерял его, я не могу понять. Я вовсе не знала, что они вообще знают что-нибудь об этом. Во всяком случае, они не утруждали себя использованием их по отношению к немецким женщинам.

Они взяли с собой граммофон, а также рекламный диск текстильной фирмы («... для жены, для ребенка, у каждого было кому...»). А 43 классических музыкальных диска, от Баха до Пфицнера, и половина Лоэнгрина по-прежнему остались нам. Также разбитая Анатолем крышка осталась, благодарно сожгли мы ее в плите.

Теперь уже вечер, среда, 9 мая. Пишу сидя на подоконнике. Снаружи - лето, клен уже темно-зеленый, подметенные улицы чисто, пусто. Я использую последний дневной луч, так как теперь нужно экономить свечи. Никто не принесет нам новые.

Пролет теперь также с водкой, сахаром, маслом, мясом. Если бы мы могли притащить картофель сюда! Еще не осмеливаются разобрать баррикаду перед домашним подвалом. Не знают, возвратятся ли они или последуют новые войска. Вдова проповедует и проповедует, разумеется, не про лилии на поле. Она прядет боязливую мысль, видя, как мы все умираем с голоду, и обменивается взглядом с господином Паули, когда я прошу о второй тарелке горохового супа.

Где-то тарахтит зенитная пушка. Это значит, они упражняются для парада победы, к которому должны прибыть также американцы. Уже возможно. Если они празднуют, мы не допущены. Мы капитулировали. Все же я чувствую себя жизнерадостно.

Дальше, я пишу уже ночью, при свете свечи, с компрессом на лбу. Около 8 часов вечера - стуки в наш главный вход: «Огонь! Огонь!» Мы - наружу. Снаружи ярко и светло. Огни взвивались языками из руинного подвала дома 2, и пробирались уже к брандмауэру невредимого соседнего дома. Едкий чад выходил из дыры в обломках, улица была в дыму. Кишели тени, гражданские лица. Призывы и крик.

Что делать? Нет воды. Очаг находится внизу в подвале руины. Огненный воздух, ветер, это как при ночных бомбардировках. Поэтому никто не нервничает. «Тушите, закрывайте обломками огонь».

Мгновенно сформировались 2 цепи. Глыбы камней переходили из рук в руки. Последний бросал их в огонь. Один позвал, что бы мы поторопились, было уже 9, в 10 часов вечера гражданские лица с улицы должны исчезнуть.

Откуда-то подкатывают бочку, мы черпали вонючий бульон из нее ведрами. При передаче ведра женщина ударяет мне нечаянно краем цинка по виску. У меня искры посыпались из глаз, я пошла, шаталась к каменной глыбе на газоне, могильной ротонде, присела на корточки. Женщина села ко мне и сообщала монотонно, что «там внизу» супружеская пара офицера, отравились цианистым калием. Хотя я уже знала про это, я позволила женщине продолжать. «Никакого гроба, совсем ничего», - говорит она». «Они голые замотанные в бумагу для маскировки. Они даже не имели простыни на кроватях, они были обручены. Но, все же, у них был под рукой яд».

У меня было головокружение, я прямо-таки чувствовала, как шишка на лбу росла. Огонь был скоро окружен и загашен. Я присоединилась к ругающейся группе и узнала причину пожара: торговец гастронома, который вел дело раньше в этом разрушенном доме, оставил остатки своего винного запаса. Русские обнаружили это, и спустились со свечами в руках. При этом солома вокруг бутылок, на которую попала искра, загорелась, из чего немедленно начался пожар. Мужчина рассказывает: «Синего цвета костыли лежали в сточной канаве. Такие же точно, как у того что стоял еще прямо, в сапогах, источая перегар и застегивая его товарищу часы на руки».

По этому поводу смех.

Теперь я лежу в кровати, пишу, охлаждаю мою шишку. На завтра мы планируем большую поездку сквозь Берлин в сторону Шенберга.

Четверг. 10 мая 1945 года.

Утро началось с работы по дому — сходить за водой, нарубить дров. Вдова отмачивала ноги в марганцовке и пробовала делать разные прически, которыми она могла бы скрыть седые волосы. В три часа дня мы были готовы. Наша первая прогулка по захваченному городу.

У меня нет слов.

Мы шли через кладбище на Хазенхайде, с его одинаковыми длинными рядами могил на жёлтом песке. Здесь похоронены погибшие в последней крупной бомбёжке в марте. День был по-летнему солнечным. Парк был пустынным. Наши спилили все деревья в своё время. Чтобы лучше простреливать местность. Везде ямы, в которых валяются гильзы, бутылки, автоматные магазины, провода и патроны. На одной из лавочек сидели двое русских с какой-то дамочкой. Они редко появляются в одиночку. Наверное, вдвоём им спокойнее. Дальше через когда-то густозаселённые кварталы рабочих. Сейчас кажется, что десятки тысяч когда-то живших тут людей разом переехали или умерли; так тихо на улицах, так безмолвны и безлюдны дома. Не слышно ни звука, ни радио, ни голосов, ни машин, ни трамваев. Только угнетающая тишина, в которой мы слышим свои шаги. Если кто-то и смотрит на нас из домов, то только скрыто. Мы не видим никого за окнами.

Дальше начинается Шонеберг (центральный район Берлина). Скоро мы узнаем можно ли идти дальше. Сохранился ли ведущий на запад мост через железную дорогу. Впервые мы видим на некоторых окнах красные флаги, или скорее флажки, видимо вырезанные из немецкого флага. Иногда заметна чёрная полоса, которая окружала белый круг со свастикой. Флажки, а как же иначе в нашей стране, прилежно прошиты женской рукой.

Там и тут, на дороге покинутые укрепления, разбитые машины. Сожжённые танки и брошенные пушки. Иногда встречаются плакаты на русском — Сталин празднует победу и Первое Мая. Здесь тоже почти безлюдно. Изредка прошмыгнёт жалкое подобие человека. Мужчина в военной форме или непричёсанная женщина. Никто не обращает на нас внимания. «Да, мост ещё цел», - безразлично отвечает какая-то босая женщина и убегает. Женщина босиком? В Берлине? Никогда раньше такого не видела! На мосту ещё одна баррикада из камней. Мы перебираемся через неё, моё сердце вырывается из груди.

Яркое солнце. Мост безлюден. Мы постояли, посмотрели на станцию внутри. Сплетение ржавых рельс. Между ними глубокие воронки. Куски рельс торчат высоко в воздух. Обивка кресел и стёкла торчат из разбомбленных спальных вагонов и вагонов-ресторанов. Жара. Над станцией пахнет гарью. Кругом всё заброшенно, ничего живого. Это труп Берлина.

Идём дальше по Шонебергу. Тут и там в дверях женщины и девушки: безразличные глаза, заторможенные движения. Я вижу по ним, что тут война закончилась всего пару дней назад. Они ещё ничего не понимают, как под наркозом. Несколько дней назад и мы были такими.

Мы бредём по Постдамерщтрассе (центральная улица Берлина), мимо почерневших, выгоревших правительственных зданий, пустых домов. Мимо куч мусора.

На углу задевшая за живое картина: Возле огромной кучи мусора две пожилых женщины, собирающие что-то совком в тележку. Им понадобится недели, чтобы перебрать весь мусор. У них крепкие руки, может они и осилят.

Крайспарк (Вероятно имеется ввиду парк Тиргартен, в районе Кройцберг, у Бранденбургских ворот) как пустыня. Под арками валяются тряпки, матрасы и вырванные автомобильные сиденья. Везде кучи дерьма, окружённые птицами. А в центре недостроенный бункер, с торчащей как у ёжика иголки арматурой. Наверное, мы должны были бы там прятаться на седьмой год войны. Возле кучи дров пилят дрова два гражданских, отпиливая огромные куски. Всё себе. Пила жалобно разрывает тишину. Мы с вдовой перешептываемся. В горле пересохло, мёртвый город удушал нас. Воздух в парке был пыльным, деревья покрылись белой пудрой и были побиты и изранены пулями. Какой-то немец с постелью в руках промелькнул как тень. На выходе огороженная русская могила. Опять ярко-красные столбики, между которыми плоская гранитная плита с надписью: «Тут покоятся Герои, погибшие за свою Родину». Герои — так звучит это слово... Heros... Helden... так по-прусски...

Через 20 минут мы были у дома, в котором жили друзья вдовы. «Названный брат моего мужа», - сказала она, - «представитель университетского совета, специалист по классическим языкам». Дом выглядит абсолютно мёртвым. Парадная дверь забита досками. Когда мы нашли заднюю дверь, мы наткнулись на сидящую с задранной юбкой справляющую нужду женщину. Это я впервые увидела в Берлине. Наконец-то нашли вход, пробежали два пролета наверх, постучались, сказали вместо пароля фамилию вдовы... За дверью тишина, шаги, шёпот, пока там не поняли, кто пришёл. Потом открылась дверь, мы обнимались, я прижалась к абсолютно незнакомому человеку, ведь мы же раньше никогда не виделись. Это жена университетского советника. За ней какой-то мужчина, протягивает нам руку, приглашает войти. Вдова говорит как в бреду, всё перемешивая, другая женщина тоже, никто никого не слушает. Всё это длится пока мы не пришли в единственное жилое, хоть и продуваемое сквозняком, помещение. Мы достали из сумок взятые с собой хлеб с маслом и предложили им. Они оба замерли. Хлеба здесь ещё не было. Даже русские его не оставили. На избитый вопрос: «Сколько раз...?». Хозяйка ответила на широком восточно-прусском диалекте: «Меня? Только раз. В первый день. Потом мы закрылись в бункере и прятались под баком с водой». Сюда победители пришли позже, и ушли раньше. Всё было очень быстро.

Как они живут? «О, у нас есть мешочек крупы, немножко картошки, и ещё наша лошадь».

Лошадь? Смех и красноречивые жесты хозяйки: когда немецкие войска ещё отстреливались на улицах кто-то забежал в подвал и сообщил радостную весть, на дороге мёртвая лошадь. Мгновенно весь подвальный народ оказался на улице. Животное ещё дёргалось и крутило глазами, когда в него воткнулись первые ножи и люди начали резать то, что успеют. Всё происходило под перекрёстным огнём.

Когда эта женщина схватилась за жирный кусок мяса, её ударили по пальцам ножом: «А ну стоять!» Трехкилограммовый кусок она смогла отстоять. «Остатков хватило даже на мой день рожденья!» - сказала она, - «Было очень вкусно. Я замариновала мясо в остатках уксуса».

Мы поздравили её. Появилась бутылка Бордо. Мы пожелали хозяйке всего хорошего. Вдова опять сравнивала нас с украинками, у нас у всех уже больше не осталось чести. Мы не могли распрощаться. Её муж всё что-то искал по комнате, чтобы подарить нам и отблагодарить нас за хлеб. Ничего не нашёл.

Дальше в Баварский район. Мы хотим найти мою подругу Гизелу. Бесконечные ряды немецких машин. Почти все разобраны. Открытая парикмахерская. На листке написано, что там стригут мужчин и моют головы женщинам, если принесут с собой тёплую воду. И, правда, в сумерках мы увидели там клиента и мужчину скачущего вокруг него с ножницами. Первый признак жизни в мёртвом городе.

Вверх по лестнице к Гизеле. Я стучалась и кричала, вся дрожа от напряжения. И опять обнимания, хотя раньше мы только пожимали друг другу руку.

Гизела была не одна. Она приютила двоих девчонок, которых прислал к ней какой-то знакомый. Две испуганные студентки из Бреслау. Они тихо сидели в чистой комнате без окон.

После первых радостных фраз опустилась тишина. Я чувствовала, что им тяжело. У обоих девушек были мешки под глазами. То, что они рассказывали, было так горько, так безнадёжно. На балконе Гизела рассказала мне, что обе были лишены девственности русскими. Им приходилось терпеть это много раз. У двадцатилетней блондинки Герты теперь постоянные боли и она не знает что делать. Она много плачет, говорит Гизела. О своих родных Герта не знает. Они из Силезии, кто знает, где они, если они ещё живы. Девочка нервно прижимается к Гизеле. Хрупкая девятнадцатилетняя прикрывает душевную рану злым цинизмом. Из неё хлещет яд и ненависть. Она считает всех мужчин свиньями. Она хочет сбежать, далеко, туда, где нет ненавистных ей людей в униформе.

Сама Гизела смогла этого избежать с помощью хитрости, о которой я, к сожалению, узнала слишком поздно: Гизела, желая стать редактором, имела хороший актёрский талант. А ещё она умела пользоваться макияжем. Она себе в подвале сделала такую маску из копоти, что русские, зайдя в подвал и осветив студенток фонариками, сказали ей: «Спи, бабушка». Я чуть не рассмеялась, но пришлось сдержаться. Ведь девочки смотрели на нас.

Эти девочки навсегда лишены первой ночи любви. Кто начал с финала, да ещё так ужасно, не сможет нежно дрожать от первого прикосновения. Сейчас я думаю о Пауле, нам было по 17 лет, когда, гуляя по Ульменштрассе, он прижал меня в тени какого-то дома. Мы шли со школьного концерта. По-моему Шуберт играл. Музыка, о которой мы тогда даже не знали что сказать. Оба неопытные: зубы прижимались к зубам, а я всё ждала чего-то прекрасного, что должно было случиться после поцелуя. Пока я не заметила, что мои волосы распустились. Заколка, держащая мои волосы на затылке, потерялась.

Какой ужас! Я трясла своё платье и воротник. Пауль искал в потёмках на земле. Я помогала ему. Наши руки соприкоснулись на земле, но так холодно. Заколку мы не нашли. Наверное, я потеряла её ещё по пути. Это было так неприятно. Мама это сразу заметит, она будет задавать вопросы и пристально на меня смотреть. Не выдаст ли моё лицо, что мы с Паулем делали в темноте? Мы разошлись очень быстро, и неожиданно стесняясь. Больше мы не были так близки. Но эти минуты остались для меня прекрасными.

Долгое прощание через час. Сейчас так трудно расставаться с друзьями. Кто знает, когда мы ещё увидимся? Всякое может случиться. Я звала Гизелу на завтра в гости. Вдова тоже пригласила своих друзей. Мы хотели достать для них хлеба.

Обратно той же длинной, пыльной заброшенной дорогой. Вдова уже вымоталась, её ноги болели, нам приходилось постоянно делать остановки и садиться на бордюр. На мне как будто центнер груза, такое ощущение, что Берлин никогда больше не восстановят, и мы останемся крысами на развалинах всю оставшуюся жизнь. Впервые у меня появилась мысль сбежать из этого города. Искать дом и пищу там, где ещё остались воздух и природа.

Мы сидели в парке на лавочке. Напротив сидела молодая женщина, выгуливающая двоих карапузов. Подошёл русский и махнув идущему сзади товарищу сказал по-русски: «Айда. Тут дети. Это единственные с кем тут можно поболтать». Мать детей, дрожа от страха, смотрела на нас. Но напряжение ослабло, когда русские весело заговорили с малышами и те даже забрались на колени к русским и качались под русскую песню.

Потом один из русских повернулся ко мне и ласково сказал: «Всё равно же, кто с вами спит — член это есть член». (Этому выражению научил меня Анатолий в своей деревенской манере). Мне пришлось сдерживать себя, чтобы показать ему непонимание, которого он и ожидал. В общем, я просто улыбнулась, что заставило их громко рассмеяться. Да, пожалуйста!

Домой на уставших ногах. Герр Паули уселся в кресле у окна и ждал нас. Он не хотел верить, что за три часа нам встретились только несколько гуляющих русских. Он думал, что в центре целая армия. Потом мы и сами удивлялись, где же все эти победители. Мы тяжело вздыхали в нашем уголке и вспоминали о пыльной шонебергской пустыне.

Я еле уснула. Тяжкие мысли. Грустный день.

11 мая 1945 года.

Работа по дому. Мы замочили бельё, почистили последние запасы картошки. Фройляйн Бейн передала нам новые карточки на еду. Они напечатаны на газетной бумаге на русском и немецком языках. Есть образцы для взрослых и для детей младше 14 лет.

Я положила свои карточки перед собой и отмечаю рацион на день: 200 граммов хлеба, 400 граммов картошки, 10 граммов сахара, 10 граммов Соли, 2 граммов молотого кофе, 25 граммов мяса. Жир не дают. Если всё это нам и правда дадут, уже, хоть что-то будет. Я вообще удивляюсь, что во всём этом хаосе так быстро начинает появляться порядок.

Когда я увидела очередь в овощную лавку, то тоже встала. На наши карточки я взяла красную свеклу и сухую картошку. В очереди те же разговоры, что и у водокачки: Все отвернулись от Адольфа, и никто его не поддерживал. Их преследуют, но кто-то сдался.

Была ли я за? Против? Я просто стояла среди них и дышала окружающим нас воздухом, который обволакивает нас, даже если мы этого и не хотим. Париж научил меня этому, вернее один студент, которого я встретила в третьем году эры Гитлера в Jardin du Luxembourg (ботанический сад в Париже). Мы прятались от дождя под кронами деревьев. Мы прогуливали французский и по говору сразу поняли, что оба иностранцы. Где твой дом? С огромным удовольствием и передразниванием мы угадывали. Из-за цвета моих волос он решил, что я из Швеции. А я настаивала на том, что он монегаска, потому что я это название жителей Монако недавно только выучила, и оно казалось мне очень смешным.

Дождь кончился так же быстро, как и начался. Мы пошли дальше, и я делала маленькие шажки. Чтобы идти с ним в ногу. Он остановился и произнёс: «Ah, une fille du Fuhrer!», - дочь Гитлера, в общем. Немку он узнал по манере шагать в ногу с рядом идущим.

Шутки и передразнивания закончились. Потому что теперь этот молодой человек представился: никакой он не монегаска, а голландец и еврей. О чём нам было вообще говорить? На следующей развилке мы разошлись. Тот случай оставил горький осадок, я долго ещё перебирала в уме эту ситуацию.

Я вспомнила, что давно не слышала о моих бывших соседях в сгоревшем доме, о супругах Гольц. Они были верными партии. Я прошла несколько домов дальше, спрашивала про них, но тщетно. Я долго стучалась. Приоткрылась соседняя дверь, и соседи сказали, что Гольцы тихо сбежали, не сказав ничего. Это и лучше, потому что русские его искали, кто-то, наверное, был предателем.

Ближе к вечеру кто-то постучал в нашу дверь и позвал меня. К моему удивлению это была почти забытая фигура из нашего подвального прошлого: Сигизмунд, верящий в победу, который от кого-то слышал, что у меня есть связи с «высокопоставленными русскими». Он хотел узнать, правда ли то, что все бывшие партайгеносен должны добровольно записаться на работы или их поставят к стенке. Так много сплетен курсирует, что не поспеваешь. Я сказала, что ничего не знаю и не верю, что что-либо эдакое планировалось — пусть подождёт. Его было почти не узнать. Штаны висели на истощенном теле, весь он выглядел жалким и помятым. Вдова высказала ему про его «невинное сотрудничество». Что он теперь сам видит, что из этого вышло... Сигизмунд, его настоящее имя я не знаю до сих пор, униженно выслушал всё это и попросил кусочек хлеба. Мы ему дали. После его ухода начался скандал. Герр Паули ругался, что это неслыханно, что вдова этому типу что-то дала — он один во всём виноват, ему должно быть плохо, его должны посадить, у него должны отобрать карточки на еду. (Паули был всегда против чего-то. Такой характер. Он всё время спорит. Как я поняла на земле нет ничего, с чем бы он согласился). Да, теперь никто не хочет знаться с Сигизмундом. Здесь в доме ему появляться не стоит, все затыкают ему рот, никто не хочет иметь с ним ничего общего. Находящийся в таком положении всегда промолчит и стерпит. Я тоже жестко повела себя с этим мужчиной. Почему я всегда иду у кого-то на поводу?

Полчаса назад в сумерках раздались выстрелы. Далёкий женский голос прокричал: «Помогите!». Мы даже не подошли к окну. Зачем? Но это полезно, это не даёт нам расслабиться и забыть.

Суббота, 12 мая 1945 года.

В первой половине дня все члены семей собираются позади дома вместе, в парке, который я считала кладбищем, в свое время в моей фантазии. Яма ликвидирована, но появилась гора мусора с дома, которая громоздилась из мусорных ящиков. Бодрое усердие в работе, веселые обороты речи, все чувствовали себя с облегчением, радовались полезной работе. Настолько странно, что никто больше не должен идти «на работу», что у каждого, в какой-то мере, теперь отпуск, что супружеские пары вместе с утра до вечера.

Затем я подтерла в жилой комнате слюну русских и следы сапог, и последняя крошка мыла ушла на щетку, которой я вымыла навоз из прихожих. Из-за этого я проголодалась. Есть у нас еще горох и мука. Вдова пачкает их топленым маслом, которое она выскребла из прогорклого остатка запасов господина Паули.

Квартира блестела, когда наши гости из Шонеберг прибыли. Они вместе отправились в путь, хотя моя подруга Гизела до сих пор не знала друзей вдовы. Они шли тем же путём что и мы, почти безлюдно, только изредка одинокие русские, а так - тишина и разруха. Все 3 были вымыты, аккуратно причесаны, чисто одеты. У нас было настоящее кофе и каждому по 3 бутерброда с маслом - роскошное угощение!

Я завела Гизелу поболтать в жилую комнату, хотела знать, как она видит свое дальнейшее выживание. Она видит все в черном свете. Её мир, мир вечеринок искусства и хороших напитков, единственный, в котором она может жить рушится. На то чтобы начать всё с начала у неё уже нет душевных сил. Для нового начала она чувствует себя слишком усталой психически. Она не верит, что для дифференцированного человека остается место дышать или для умственной работы. Нет, на веронал и другие яды у нее нет желания. Она хочет выжидать, хоть и без мужества и удовольствия. Она говорила о том, что они ищут «божественное» в самих себе, чтобы примириться с собственными глубинами, где можно найти освобождение. Она истощена, у нее глубокие тени под глазами и ей придется голодать и дальше с обеими девушками, которых она приютила. Весь небольшой запас гороха и хлопьев был украден у нее немцами еще до вторжения русских из подвала. Человек человеку волк. На прощание я дала ей с собой 2 сигары, которые я украла под шумок из ящика майора, который господин Паули выкурил уже наполовину. Разумеется, они ей не были нужны. Но Гизела сможет обменять их на съестное позже.

Вечером я пошла за водой. Наш насос - это замечательное устройство. Весь искореженный с неоднократно поломанной рукояткой и закрепленный проволокой наспех. Трое всегда должны поддерживать это сооружение, во время 2 откачивают. Коллективное действо хорошо отработано, при этом никто и слова не говорит. В моих обоих ведрах - труха и щепки от насоса. Мы каждый раз должны были процеживать воду. Я раздумывала, зачем строили баррикады, если их все равно не использовали, только поломали все колонки. Они захватывали сами города, так что должны были бы догадываться об этом. Но, вероятно, каждый мужчина при должности, который заикался про насосы, считался пораженцем и негодяем и снимался с руководства.

Сегодня тихий вечер. Впервые за 3 недели я раскрыла книгу, Йозеф Конрад: Теневая линия. Но она мне показалась слишком сложной, я сама была полна картин.

Воскресенье, 13 мая 1945 года.

Сияющий летний день, – с самого утра полный оптимистических звуков: стуки, чистка, звуки молотка. При этом мы побаиваемся, что мы убираем наш дом для армии. Возле колонки прошел слух, что войска должны были вернуться в квартал. Ничто не принадлежит нам больше в этой стране, только миг. И мы пользовались им, когда мы сидели втроем вокруг прилично накрытого для завтрака стола, господин Паули в своем утреннем халате, но уже наполовину в добром здравии.

На весь Берлин колокола звенят о победе союзников. Где-то проходит в этот миг знаменитый парад, который не касается нас. Сообщается, что сегодня праздник у русских, что была команды получить водку, выделенную к празднику победы. В очереди за водой предупредили, чтобы женщины не покидали по возможности дома. Мы не знаем точно, должны ли мы верить этому. Вдова взвешивает риск в голове. Господин Паули трет себе опять крестец, полагая, что ему пора в постель... Я выжидаю.

Мы обсуждали алкогольную тему. Господин Паули слышал, что было указание немецким войскам не уничтожать запасы алкоголя, а оставлять их преследующему врагу, так как исходя из опыта, он задерживал их, и ослаблял их боевую мощь. Это такие мужские байки, придуманные мужчинами и для мужчин. За пару минут водка сильно увеличивает инстинкты. Я убеждена, что без алкоголя, который парни находили повсюду у нас, было бы вдвое меньше изнасилований. Они не Казановы. Им просто нужна дерзость, им хочется сносить препятствия. Они сами знают это или предполагают; иначе они не охотились бы так за спиртным. В следующей войне, которая будет вестись среди женщин и детей (для защиты которых якобы мужчины ее начали), перед отходом собственных войск каждая оставшаяся капля подстрекающих напитков должна быть вылита в сточную канаву, винные запасы должны быть взорваны, пивные погреба засыпаны. А то они только еще сильнее рвутся сюда, что бы устроить для себя с нами тут веселую ночь развлечений. Никакого алкоголя, пока женщины захвачены врагом.

Дальше, этот же вечер. Тревожное воскресенье проходит. Ничто не произошло. Было самое мирное воскресенье с 3 сентября 1939. Я лежала на диване; снаружи солнце и щебетание. Я грызла пирог, который выпекла вдова нам с безбожно большим количеством древесины, и размышлял над жизнью. Такой баланс: с одной стороне события развиваются хорошо для меня. Я свежа и здорова. Ничего не принесло мне физического вреда. Такое чувство, как будто бы я приспособлена наилучшим образом для жизни, как будто бы у меня кода, приспособленная для плавания, как будто бы я сделана из особо гибких и твердых волокон. Я могу позаботиться о себе в этом мире, я не из изнеженных. Моя бабушка возила навоз. С другой стороны – много минусов. Я больше не знаю, что мне делать на свете. Я не чувствую что я необходима ближнему, ни цели, ни задачи не стоит теперь передо мной. Я вспомнила о беседе с умной женой швейцара, которая в ответ на все мои планы улучшения мира настаивал: «Сумма слез остается постоянной».

Неважно, под какими знаменами и формулами живут народы; неважно, каким богам они следуют и какую реальную зарплату они получают: сумма слез, болей и страхов, которыми каждый платит за свое существование, остается постоянной. Сытые народы валяются в грязи неврозов и извращений. Страдая от эксцессов как мы сегодня без надежды на помощь, я должна была бы плакать с утра и до утра. Но я плачу не чаще, чем другие. Этим управляет закон. Конечно, те, кто верит в неизменное количество земной суммы слез, неудобны для всемирных реформаторов и вообще для любого действия.

Подсчитаем: я была в 12 странах Европы, жила среди прочих в Москве, Париже, Лондоне и изучала большевизм, парламентаризм, фашизм вблизи, как простой человек среди людей. Различия? Да, иногда значительно даже. Однако, это различия в цвете, в форме и оттенках, в правилах игры; но не в большем или меньшем счастье для большинства, о чем мечтал Кандид (прим – Кандид – герой одноименного романа Вольтера). Маленький, приниженный, покорный человек, который знает только свое бытие, для которого он был рожден, не казался мне в Москве несчастнее того что жил в Париже или в Берлине. Он психически приспособилась к жизненным условиям, в которых находились.

Для меня – это все дело личного вкуса. В Москве я не хотела бы жить. То, что притесняло там больше всего меня, было беспрерывно идеологическое обучение; затем невозможность путешествовать по миру, ну и третье – отсутствие эротики. Этот режим не для меня. В Париже или Лондоне, напротив, я охотно бы жила. Но там я ощущала себя полностью чужаком, иностранкой, которую не более чем терпят. Я возвращалась добровольно из любой страны в Германию, хотя друзья советовали мне эмигрировать. Это хорошо, что я возвратилась домой. На чужбине я нигде не смогла бы пустить корни. Я чувствую себя принадлежащей моему народу, хочу делить его судьбу, по-прежнему.

Но как? К красному знамени, которое казалось мне в течение молодых лет таким светлым, не вела меня никакая дорога. Сумма слез осталась постоянной также и в Москве. Я покинула благочестивую детскую колыбель, Бог и потусторонний мир стали символами и абстракцией. Прогресс? Да, к большим бомбам. Счастье большинства? Да, для Петьки и сообщников. Идиллии в углу? Да, для паркетных шаркунов. Владение, удовлетворение? Если всерьез, то я - бездомная кочевница крупного города. Любовь? Она лежит растоптанная на земле. И если бы она снова поднялась, то вряд ли стала бы искать в ней убежище.

Вероятно, искусство, работа? Да, для профессий, к которым я не отношусь. Я просто маленький человек, я должна быть скромной. Только в тесном кругу я могу жить и быть хорошим другом. Все остальное - это лишь ожидание конца. Все же это темное и странное приключение жизни привлекает. Я живу из-за этого любопытства; потому что меня радует, когда я дышу и чувствую здоровье своих членов.

Понедельник, 14 мая 1945 года.

Вчера вечером шум мотора вырвал меня из первого сна. Снаружи призывы, крики. Я, спотыкаясь к окну. Там внизу стоял русский грузовик, на самом деле, с изобилием муки. У пекаря уже есть уголь, итак он может печь, карточки могут теперь снабжаться. Я слышала, как он ликует, и видела, как он бросился на шею русскому водителю. Тот также сиял. Они охотно играют в Деда Мороза.

В серой рани меня сегодня разбудила гогочущая очередь за хлебом. Она извивалась вокруг полквартала, и все ещё стоит теперь, во второй половине дня. Многие женщины принесли для себя табуретки. Я прямо-таки слышу, как шипят слухи.

Мы принесли воду впервые из исправного гидранта, вовсе не очень далеко. Это что-то чудесное. Автоматический насос с 3 кранами, из которых вода бурлит толстой струей. Мгновенно наполняется ведро. Не нужно несколько минут. Это меняет наш день, облегчает нашу жизнь.

На дороге к гидранту я проходила мимо многих могил. Почти у каждого палисадника есть тихая обитель. То немецкий стальной шлем лежит на ней, то русские колонны из древесины с советскими звездами светятся ярко-красным. Они, должно быть, привезли их сюда целыми грузовиками.

У бордюров возвышаются деревянные доски с немецкими и русскими надписями. Одни со словами Сталина, что Гитлер и другие не вечны и, что, однако, Германия остается навсегда «Лозунги» таким немецким иностранным словом их называют русские.

Рядом с нашей входной дверью напечатаны «объявления для немцев». Это слово звенит в этом контексте отчужденно и почти как бранное. На листе можно прочитать текст нашей безусловной капитуляции. Сводки об оружии на всех фронтах. Геринг пойман. Женщина слышала по приемнику, что он плакал как ребенок при его аресте и уже был приговорен к смерти Гитлером. Гигант на глиняных ногах.

Другое объявление, с толпами вокруг, сообщает, что русские устанавливают новые и более высокие рационы продуктов по карточкам, которые должны выпускаться в 5 группах: для рабочих тяжелого физического труда, рабочих, служащих, детей, и прочего населения. Хлеб, картофель, продукты питания, суррогат кофе, кофе в зернах, сахар, соль, и жир. В целом не дурно, если это правда. Даже несколько более высокие рационы, чем в конце при Адольфе. Действие этой новости очень сильное. Я слышу: «Еще раз можно убедиться, что наша пропаганда нас только дурачила».

Да, это так, нарисовали нам голодную смерть, полное физическое уничтожение вражескими силами у стенки, так что нас теперь удивляет каждый кусок хлеба, каждый намек, что кто-то заботится о нас. В этом отношении Геббельс хорошо заранее поработал на победителя. Каждая хлебная корочка из их руки кажется нам подарком.

Во второй половине дня я отдыхала после мяса. Ничего нет более конструктивного, чем такой час змей. Я уже снова слышала о том, что открыли поездное сообщение в направлении Штеттина, Кюсрина и Франкфурта-на-Одере. Напротив городской общественный транспорт, очевидно, бездействует еще полностью.

Женщина рассказывала, почему русские избегали ее жилой дом после короткого прихода: на первом этаже они нашли семью отравившихся на кроватях, на втором этаже семью повесившихся на оконных рамах кухни. После чего они убежали полностью в ужасе и больше не возвращались. Оставили эти страшные объекты еще на некоторое время на месте в обоих случаях... Мое мясо шло мне на пользу. Чистая говядина полезна.

«В половине пятого все встречаются в подвале», это передавалось от двери к двери. Наконец, баррикада подвала должна быть убрана. Хорошо; теперь дорога к остальному картофелю вдовы станет свободной. Мы стояли в длинном ряду вдоль входа. Маленькая свеча, приклеенная на стул, давала слабый свет. Кирпичи, доски, стулья и матрасы путешествуют из руки в руки.

В подвале трава и корнеплоды, то есть, дикая путаница. Запах грязи. Каждый складывает свой хлам. Выморочное имущество должно складываться отдельно. (Причем вдова сунула шелковый бельевой гарнитур, который не принадлежал ей, тихонько в свой мешок. Позже она вспоминала снова о 10 заповедях и вернула вещи хозяйке, которую узнала по вышитой монограмме, как «ошибочно взятые»). Все понятия собственности полностью расшатаны. Каждый обкрадывает каждого, так как каждый обкрадывался и нуждается теперь во всем. Таким образом "выморочным" оказался только хлам: расползшиеся нижние юбки, шляпы, отдельные непарные ботинки. Пока вдова еще копалась в надежде найти жемчужину для заколки от галстука, я таскала картофель наверх и ставила перед кроватью господина Паули. Когда вдова вернулась, она сразу же объявляла снова с пафосом Кассандры о неотвратимом голоде, которая наступит после этих последних запасов картофеля. Господин Паули поддержал. Я подозреваю, что они начинают считать меня надоедливым сотрапезником, что считают мне куски во рту и жалеют о каждой картофелине. При этом Паули, однако, ест мой сахар от майора. Я уже хочу встать на собственные ноги для прокорма. Только - как?

Я не могу сердиться на них обоих. Хотя я еще не испытала этого; все же, может быть, что я делила бы также неохотно свою еду в похожем положении. И новый майор не виден на горизонте.

Вторник, 15 мая 1945 года.

Опять работа по дому, это так скучно. Наверху на крыше квартиры, в которую я вернулась впервые после прихода русских, возились два рабочих. Зарплату они получали хлебом и сигаретами. Ни единого русского не было видно в этой квартире. Тонкий слой извёстки в прихожей был нетронутым, когда я впустила рабочих в квартиру. Были бы заметны следы, если бы тут кто-то был. С хорошими запасами еды и воды я могла бы здесь спрятаться и быть незаметной как «спящая красавица». Но я бы сошла с ума в одиночестве.

Опять всем нужно отмечаться в городской администрации. Сегодня была очередь для буквы, с которой начинается моя фамилия. Необычно много людей было на улице в час регистрации. В холе какой-то мужчина молотком и зубилом сбивал со стены рельеф Адольфа. Я видела, как отлетел нос. Что такое камень, что такое памятники? Неповторимое иконоборчество гуляет в эти дни по Германии. Смогут ли главные нацисты подняться снова после этих тяжёлых событий? Когда голова будет свободной, нужно будет обязательно поразмышлять о Наполеоне, его тоже сначала изгнали и ругали, а потом вспомнили и восхваляли.

Наверху, на третьем этаже женщины стояли в очереди. Тёмный коридор, толпа женщин, которых было только слышно, но не видно. Передо мной говорили о работах по сбору спаржи, куда уже отправили многих женщин. Было бы не плохо. Сзади меня две женщины, судя по разговору дамы. Одна сказала: «Знаете. Мне было всё равно. Я не простой человек и мой муж с этим считается». Кажется, эта женщина после многочисленных изнасилований пыталась отравиться ядом. Но: «Я не знала раньше, что желудок должен работать, чтобы яд подействовал. Меня тогда вырвало». «А теперь?», - спросила другая. «Ну. Живём. Всё хорошее уже всё равно позади. Я рада, что мой муж не дожил до этого»

Мне снова пришлось задуматься о том, каково это в такой бедноте и страхе остаться одной. По-моему так легче, отсутствуют мучения сострадания и жалости к близким. Что чувствует мать девушки с разрушенной судьбой? Что чувствуют по-настоящему влюблённые, которые хотят, но не могут или не решаются помочь? Только опытные мужья выдерживают такое. Не вспоминают о беде. И жёны в своё время им отплатят. Очень тяжело родителям. Я понимаю, почему семьи в минуты смертельной опасности держатся друг за друга.

Внутри, на регистрации, всё прошло быстро. Каждый должен был сказать, какими иностранными языками владеет. Когда я призналась, что немного владею русским, мне дали бумажку, в которой мне было предписано завтра утром прибыть в Комендатуру на должность переводчика.

Вечером я перебирала в голове русские слова и поняла, что знание языка у меня крохотные. Визит к соседке сверху завершил этот день. Штинхен, 18-и летняя студентка наконец-то спустилась с чердака. Раны на её лбу, оставленные осколками камней, наконец-то зажили. Она вела себя как хорошо воспитанная дочка. Принесла из кухни чайник с настоящим чаем и тихо слушала наш разговор. Кажется нашей молоденькой девочке, выглядящей как парень, повезло. Я рассказала, что видела вчера в подъезде ту девчонку, которая скандалила с другой девушкой. Девушка с бронзовым загаром, в белом свитере. Очень симпатичная, но жёсткая и безжалостная в выборе оскорблений. Здесь, за чаем, я узнала, что скандал был из-за ревности: загорелая много раз добровольно встречалась с одним русским офицером, пила с ним и брала у него еду. Её молодую подругу это нервировало. Она была бескорыстным человеком и несколько лет уже делала загорелой подарки и всячески помогала. Всё это мы тихо и спокойно обсуждали между делом за чаем. Мы никого не осуждали. Мы больше не шепчемся. Мы не боимся больше говорить некоторые вещи вслух. Мы просто говорим то, что думаем, дрожа как будто только что с Сириуса.

Среда, 16 мая 1945 года.

В 7 часов по московскому времени я встала. На пустых улицах - тишина утра. Еще магазины пусты и новые карточки не розданы. В решетчатых воротах комендатуры стояла девочка в форме и не пускала меня; но я все же настояла.

Наконец, я сидела внутри в офисе, у коменданта, который был в настоящее время господином более чем 100 000 душ. Тонкий мальчуган, блестящий, белокурый, с необычно тихим голосом. Он знает только русский и в качестве помощницы, у него переводчицу, которая говорит по-немецки и по-русски свободно без акцента. Очкастая девочка в клетчатой одежде, не женщина-солдат. С быстротой ветра она переводит как раз владелицу кафе с острым носом. Она может снова открыть свой магазин? Великолепно, это даже нужно. В чем она нуждается для этого? Мука, сахар, жир, колбаса. Хм, Хм. А что у нее уже есть? Солодовое кофе? Хорошо, она должна разливать его и предлагать, по возможности, музыку, поставить, возможно, проигрыватель, потому, что жизнь действительно нормализуется скоро снова. Электричество будет завтра по всей улице, обещает комендант. Из соседнего помещения подходит, позванный переводчицей, мужчина, вроде как инженер-электрик, который показывает при помощи чертежной синьки коменданту, как идут дела с электроснабжением его района. Я вытягивала шею; нашего блока пока там не было.

Следуют несколько просителей: мужчина в синем халате монтера спрашивает, может ли он привести домой лошадь, которая лежит слабая в крови там, в парке, и позаботиться о ее здоровье. Да, пожалуйста, если имеется в виду лошадь. Тайком я удивляюсь, что эта лошадь еще не была разделена на куски для кастрюль. Или время дикости уже проходит? Удивительно, как каждый внезапно каждому понадобилось одобрение для своих действий. Слово "Комендант" - это ключевое слово в течение этих дней.

Руководитель производства с 2 стенографистками заявляет его малое предприятие, цех для печных труб, бездействует из-за отсутствия материала. «Будет», говорит комендант. «Будет»- это русская магическая формула, переводчица переводит утешая: «Будет опять». «Да, будет», - я тоже могу перевести такую же вторую магическую формулу «завтра», что означает "завтра".

Следуют 2 господина, которые являются, очевидно, директорами шоколадной фабрики. Они привели с собой собственного переводчика, боже мой, по-моему, из тех, что был некоторое временем в России рабочим или солдатом. Хотя пока о шоколаде речь не идет, эти мужчины хотят ржаную муку из пригородного лагеря привезти, что бы производить макароны. Вот так! Комендант обещает им грузовик «завтра».

Деловая атмосфера, никакие штемпелей, небольшое количество бумаги. Комендант работает с маленькими записками. Я наблюдала внимательно, как работает начальство, находила это увлекательном и эффективным.

Наконец, была моя очередь. Я с самого начала призналась, что комендант и без того слышал: то, что я не удовлетворяю переводческим требованиям в отношении языка. Любезно он осведомился, откуда у меня русский язык, какой у меня вид работы. Сказал, что в недалеком будущем определенно потребуются снова люди, которые могли бы обходиться с камерой и карандашом - я просто должна подождать. Я осталась довольной.

Между тем вошли 2 русских, оба чистые, в наградах, в только что выглаженных формах. Вымытое и чистое бытие - это кусок «Культуры», знак более высокой человечности у них. Я вспоминаю про плакаты, которые висели тогда во всех Московских учреждениях и в трамвайных вагонах, со слоганом: «Умывай ежедневно лицо и руки, волосы - по меньшей мере, раз в месяц». Также и чистка ботинок – часть этой культуры и религии чистоты. Поэтому меня не удивляет, как подчеркнуто чистыми они стараются быть, как только могут.

Оба мужчины беседуют вполголоса с комендантом. Наконец, он обращается ко мне и спрашивает меня, помню ли я старшего лейтенанта Соундсо и не могу ли я переводчицей его сопровождать - он уполномочен инспектировать банки района. Это меня устраивает. Я радуюсь любой активности, если это не носка воды и поиски дров.

Рядом с темноволосым и хорошо выглядящим офицером я бегу рысью по Берлинским улицам. Медленно и с отчетливом произношении, как говорят с иностранцами, плохо понимающими язык, он объясняет мне, что мы посетим сначала немецкого бургомистра и запросим список филиалов банка у него.

«Бургомистр», так называется теперь этот бургомистр по-русски. В ратуше народная толкотня, суматоха в тусклых проходах. Мужчины летают от комнаты к комнате; постоянно громыхают двери. Где-то звуки пишущей машинки. Рукописные листки наклеены на нескольких колоннах, там, где был просвет: там про женщину, которая потеряла разум 27 апреля и убежала, от находящийся в поиске ее родственников. «Упомянутому лицу 43 года, имеет поврежденные зубы, черные окрашенные волосы и ходит в тапках».

Бургомистр окружен мужчинами вокруг письменного стола. Они говорят, сильно жестикулируют, переводчик между тем гогочет. В несколько минут старший лейтенант получает желаемый список филиалов банков. Девушка печатает адреса на машинке. Букет сирени украшает подоконник.

Мы уходим прочь. Старший лейтенант сдержан и очень вежлив. Он спрашивает, не идет ли он слишком быстро, была ли я знаком с банковскими делами, не надоело ли мне уже сопровождать его...

В Дрезднер банке мы встречаем уже порядок: чистые столы, на которых лежат прямоугольно разложенные карандаши. Черновики раскрыты, все сейфы невредимы. Вход в этот банк лежит через ворота.

Иначе в Коммерцбанке; конюшня из земли, и пусто. Все сейфы расколоты, некоторые сейфы разбиты, некоторые разрезаны. Всюду испражнения, плохо пахнет. Мы убегаем.

Дойче Банке выглядит чистым наполовину. 2 мужчины носятся и хлопочут. Сейфы пусты, но все же в полном покое, открыты были ключами банка. Один из мужчин говорит мне, что они нашли адрес директора банка, прибыли к нему на грузовиком, чтобы привезти, но нашли его с женой и дочерью отравленным. Сразу же они поехали к заместителю и потребовали от него открыть сейфы. Этот банк уже работает. Вывеска сообщает, что он открыт между 13 и 15 часами к приему платежей. Ну, хотела бы я посмотреть, кто вносит теперь тут платежи. Даже старомодный чулок или метод матраса кажутся мне все же решительно более надежными.

Я не совсем понимаю, почему русские ведут себя так активно в банках. Так как уже официально приказано там ничего нет в сейфах; напротив все разграблено из сейфов, ничего нет кроме фекалий на полу, которые выдают запах грабежа. Вероятно, они знают из курсов повышения квалификации, что банки - это оплот злых капиталистов, что они занимаются, так сказать, экспроприацией экспроприаторов, как это выражает их догма и празднует это похвальное действо. Что-то не так. Все выглядит как после диких грабежей, все утащили до гвоздя. Я спросила бы охотно старшего лейтенанта об этом. Но не решаюсь на это.

В Городском сберегательном банке - большая чистка и мойка. 2 пожилых женщины убирают землю. Сейфов здесь нет. Видно, что и кассы, в общем, пусты полностью. Старший лейтенант обещает на завтра охрану. Но что должно здесь охраняться?

Долго мы искали некоторое время филиал Кредитного банка и Земельного банка. Наконец, мы находили их на заднем дворе, за спущенными решетками, неприкосновенными в мирном сне Спящей красавицы. Я расспросила, кто мог бы сообщить адрес коммерческого директора старшему лейтенанту. Никто из русских не заметил этот банк. Стеклянная вывеска, объявлявшая раньше на улице об этом филиале, существует только лишь в нескольких обломках, которые висят свободно на винтах.

Еще остается второй филиал Дойче Банка, расположенный на краю района. Мы отправимся в путь. Солнце горит. Я слаба, подкрадывается усталость. Предупредительно старший лейтенант умеряет свои шаги. Он спрашивает о личных вещах, о моем школьном образовании, моем знании языка. И внезапно он говорит по-французски вполголоса, не смотря на меня: «Вы не пострадали?»

Озадачено я заикаюсь: «Нет, не совсем». Потом успокоившись: «Да, сэр, наконец- то, вы понимаете».

Сразу другая атмосфера между нами. Почему он говорит так чисто по-французски? Я знаю это сама: он – «Бывший», бывший, член некогда господствующего слоя в старой России. Наконец он сообщает о своем происхождении: москвич, отец был врачом, дедушка - известный хирург и университетский профессор. Отец учился за границей, в Париже и в Берлине. Были состоятельны, французская гувернантка имелась в доме. Старший лейтенант, рожден в 1907, и получил еще кое-что из этого "бывшего" образа жизни.

После первого обмена французской речью и ответа - снова тихо между нами возникло чувство неопределенности. Неожиданно он говорит в воздух: «Да, я понимаю вас. Но я прошу вас, мисс, забудьте об этом. Мы должны забыть. Все». Он ищет правильные слова, говоря убедительно и серьезно. Я на это: «Это война, больше не повторится». И мы больше не говорим об этом.

Молча мы вошли в открытое полностью разбитое, разграбленное помещение филиала банка. Мы спотыкались на ящиках и в картотеках, переходили вброд бумажные приливы, ходили осторожно вокруг куч грязи. Все летало, летало, летало... Никогда в Берлине я не видала такой массы летающего мусора. Я не ожидала, что он может так шуметь.

Прошли вниз в помещение с сейфами. Внизу были груды матрасов. Тут же вечные бутылки и портянки, и разрезанные чемоданы и папки. Все в смраде, совершенно тихо. Мы выползли снова наверх на свет. Старший лейтенант что-то отмечал.

Снаружи колючее солнце. Старший лейтенант хочет отдохнуть и выпить стакан воды. Мы путешествуем немного по одинокой, пустой, молчаливой улице, которая лежит перед нами. Мы садимся на куске ограды сада под деревьями сирени. «Ах, как хорошо», говорит русский. Но лучше пусть он говорит по-русски со мной, французский язык, такой чистый и хороший в произношении, но нуждается, очевидно, в упражнении и истощается после первых фраз и вопросов. Он находит мой русский язык довольно приличным, улыбается, однако, моему акценту, который он находит – «Excusez, s'il vous plait» - еврейским. Понятно; так как для русского еврея родной язык, идиш - это и так немецкий диалект.

Я смотрю старшему лейтенанту в коричневатое лицо и задумываю, является ли он евреем. Спросить? Но я отвергаю это вторжение как бестактное. Мне бросилось в глаза, что при всех упреках со стороны русских, они никогда не упрекали в преследованиях евреев; и как кавказец тогда, при первой возможности старались первые же подозрения в том, что они евреем. В анкеты, которые каждый должен был заполнять в России, вносили национальности - "Еврей" или «Калмык», или "Армян". И мне вспомнилась одна служащая бюро, которая утверждала что она не "еврейка", потому что мать была бы русской. Все же в учреждениях, в которых должен обращаться с заявлениями иностранец, находится очень много евреев с типично немецкими фамилиями, продуманными из цветов и звуков, таких как золотой камень, Перльманн, розовый куст. Большей частью они евреи только по языку, советская догма победила в итоге иеговизм и субботу.

Мы сидим в тени. За нами одна из красных деревянных колонн. Уснувший фельдфебель Маркофф находится внизу. Когда открывается крохотная дверь из квартиры в подвале, я прошу для русского стакан воды. Приносят приветливо прохладную воду в стакане с подстаканником. Старший лейтенант поднимается и благодарит с поклоном.

Я не могу их понять. Всегда крайности. «Женщина сюда!» и испражнения в комнате; и нежность и поклоны. Старший лейтенант, во всяком случае, не мог бы быть еще вежливее обращаться со мной. Я очевидно в его глазах действительно дама. Вообще, у меня есть ощущение, что мы, немецкие женщины, если мы в некоторой степени чисты и учтивы - максимально почтенные существа, представители более высокой культуры, в глазах русских. Даже лесоруб Петька, должно быть, чувствовал что-то такое. Вероятно, влияет и обстановка, в которой они находят нас: отполированная мебель, пианино и картины и ковры, и вся эта атмосфера, которая кажется им такой великолепной. Я вспоминаю, как Анатоль удивился однажды благосостоянию наших крестьян, на которое он насмотрелся в деревнях на дорогах войны: «У них там были сундуки забиты вещами!» Да, много вещей! Это им в новинку. У них немного вещей. Их можно разместить в комнате. И вместо шкафа для одежды имеются в некоторых семьях только несколько крючков на стене. Если у них есть, однако, некоторые вещи, то они ломают их довольно быстро. Вечная починка и возня немецких хозяек не доставляет удовольствие русским. Я наблюдала это в семье одного инженера, как домашняя хозяйка сметала мусор в комнате под шкаф, где, его, наверное, и так было полно. Мы сидели довольно долго, болтали и отдыхали. Теперь старший лейтенант хочет узнать, где я живу, как я живу. Он хотел бы лучше познакомиться со мной, причем он предохраняет меня от ошибочного подозрения: «Я не о том, что вы понимаете?» - Так говорит и смотрит на меня туманными глазами. О да, я понимаю.

Мы договариваемся на вечер. Он крикнет меня с улицы. Я буду ждать в условленное время у окна. Он назвался Николаем. Его мать называет его Коля. Я не спрашиваю о его жене. Наверное, у него есть жена и дети. Какая мне разница? На прощание он говорит: «Au revoir».

Я сообщаю все сразу же вдове. Она восхищается. «Наконец-то. Наконец, образованный человек из хорошего дома, с которым можно поговорить». (Паули и вдова немного говорят по-французски). Вдова уже видит в своих видениях, как плывут продукты, убеждена, что Николай имеет к продуктам отношение и будет носить их для всех 3 - для меня - и вместе с тем для них. Я точно не знаю. С одной стороны, я не могу оспаривать, что он приятен. Он самый западный среди всех этих русских, которых я встречала до сих пор, как победителей. С другой стороны, у меня нет желания нового мужчины, я пьяна моим одиночеством между чистыми простынями. Наконец, кроме всего, я хочу уйти из первого этажа и от вдовы; прежде всего, от господина Паули, который смотрит мне в рот вслед за каждой картофелиной. Я хотел бы снова переселяться наверх в мансардную квартиру, почистить её, сделать пригодной для жилья.

Позднее вечером. Около 20 часов я ждала с нетерпением у окна в условленное время, никакой Николай не пришел. Господин Паули шутил надо моим неудачным завоеванием. Вдова, все еще преисполненная надежды, не упускала из виду все время будильник. Я услышала крик снаружи: «C'est moi!» Я открыла очень взволновано дверь и повела его вверх в нашу квартиру. Тем не менее, он пришел только на одну четверть часа, чтобы сообщить мне, что он сегодня не может оставаться. Он приветствовал вдову и господина Паули на торжественном французском и простился так же с «Au revoir». В прихожей он говорил по-русски, причем он сжимал мне руки: «До вечера воскресенья, около 8». И, снова на французском: «Vous permettez?» Что мы уже вольны позволять или нет? Но, вероятно, действительно другой ветер теперь уже подул. Про новые деньги Николай, впрочем, ничего не знает, когда спросила его сегодня утром об этом. Он думает, наши прежние деньги останутся пока что в обращении, все же, банковское дело сильно упростится. Я: «Ага, пожалуй, социализируете?» На это он: «Нет, не все, нет, но это совсем другие отношения». И перевел разговор на другое.

Четверг, 17 мая 1945 года.

Рано, за водой к новому гидранту. В витрине висит газета, называется Ежедневным обозрением, листком Красной армии для «Берлинского населения». Теперь мы - больше не народ, мы - только лишь население, пожалуй, мы еще имеемся в наличии, однако ничего больше не представляем. Также и на других языках это важное различие: people и population, people - population. Горькое чувство, когда я читала о празднике победы в Москве, Белграде и Варшаве. Граф Шверин-Кросигк говорил для немцев и призвал их посмотреть фактам на лицо. Мы, женщины, делаем это уже давно. Но и что если теперь носители рыцарского креста и генералы, и гаулейтеры должны сделать то же самое? Я хотела бы, пожалуй, знать, насколько высоко число немецких самоубийств в течение этих дней.

Господин Паули проявляет в последнее время оптимизм. Он говорит о быстром экономическом подъема, о включения Германии в мировую торговлю, о настоящей демократии и лечениях в ваннах Оехаузена, которые он хочет позволять себе. Когда я, снабженная сведениями, полученными от Николая, подливала воду в его вино, он становился совсем разъяренным и возражал против моего вмешательства в вопросы, в которых я ничего не соображаю. Я чувствовала, что гнев выходил у него за пределы глупого повода, что ему просто надоела. Только вдова существовала для него, окружала заботой его утром и вечером. Я мешаю.

После еды, был гороховый суп, и я ела про запас, Паули становился снова мирным. Вдова даже вынуждала меня брать добавки. Я чувствую, как моя биржевая стоимость снова растет в этом доме. Повышение курса вызвал Николай. Должна ли я беспокоиться? Читать морали моим квартирным товарищам? Я не делаю это. Человек человеку волк - это соответствует везде и повсюду. Даже между близкими родственниками сегодня. В крайнем случае, я могу представить себе, что матери стараются накормить детей, потому что они чувствуют детей собственной плотью. Но сколько матерей засудили в течение последних лет, так как они продали молочные карты детей, или обменяли их на сигареты. Волчье в голодающем человеке преобладает. Я жду то мгновение, когда впервые в жизни я буду рвать кусок хлеба из руки более слабого. Я надеюсь, это мгновение никогда не наступит. Я представляю себе, что я становлюсь все слабее постепенно, и теряю силы необходимые для грабежа и мародерства. Странный страх при полном животе и новом русском кормильце на горизонте!

На лестничной клетке новость: Разыскивали бывшее партийное животное в нашем доме, имперского управляющего или что-то в этом роде, я разбираюсь в нацистских званиях плохо. В подвале я видел его часто с блондинкой, которую никто действительно не знал и они сидели постоянно рука об руку – прямо 2 голубя. Этот голубь был животным высокого ранга.

При этом он не выглядел особо, сидел в жалкой одежде, говорил мало и тупо. Это называется скрытность.

Я хотел бы только знать, как это вышло. Возлюбленная не выдала его. Теперь она сидит, как продавщица в книжном магазине сообщила, жалко ревя в квартире на третьем этаже, в которой она кроме 2 Иванов первой ночью ничего больше не получила. Она едва осмеливается выходить больше наружу, опасается быть арестованной точно так же. Они увезли мужчину на армейской машине.

Противоречивые чувства у нас, когда мы говорили об этом. Злорадство не стоит отрицать. Нацисты слишком важно ставили себя, беспокоили народ, особенно в течение последних лет, слишком сильно разными мелочами тонкостями - и теперь они должны поплатиться за общее поражение. Но я бы не хотела бы быть тем, кто поставляет таких более ранних крикунов под нож. Вероятно, это было бы по другому, если бы они били меня лично или убили мне близких людей. Большей частью большая, пламенная месть не успокаивается, однако, это была не большая месть, а что-то мелкое: он смотрел на меня снисходительно, его жена приказала моей кричать «Хай Гитлер», кроме того, он зарабатывал больше чем я, курил более толстые сигары, чем я - я нагну его, набить бы ему пасть...

Случайно я узнала на лестничной клетке, что в будущее воскресенье Троица.

Пятница, 18 мая 1945 года.

Рано за водой и дровами. Постепенно я выработала деревянный глаз, ни одно полено теперь не ускользает от меня так легко. Я обнаруживаю всегда новые, еще не обысканные места в подвалах, руинах, покинутых бараках. Фрейлейн Бен нам принесла новые карточки к полудню. Вдова, Паули и я пока принадлежим к пятой, самой низкой категории «прочего населения». Я отмечаю количество на один день на мою карточку: 300 граммов хлеба, 400 граммов картофеля, 20 граммов мяса, 7 граммов жира, 30 граммов другие продукта питания, чем означает перловые крупы, овсяные хлопья и так далее, 15 граммов сахара. В месяц 100 граммов суррогата кофе, 400 граммов соли, 20 граммов настоящего чая и 25 граммов кофе в зернах. В качестве сравнения несколько цифр из карточки для рабочих группы I, в также «значительных художников» и техников, руководителей предприятия, священников, школьных директоров, врачей и медсестрах: 600 граммов хлеба в день, 100 граммов мяса, 30 граммов жира и 60 граммов других продуктов питания; и в месяц 100 граммов кофе в зернах. Между тем карточки II - для рабочих и III для служащих, с 500 и 400 граммов хлеба в день. Только картофель распределяется демократическим путем одинаково на все животы. Для работников умственного труда полагается карточка II категории; вероятно, я смогу туда прошмыгнуть.

В народе ощутимое успокоение. Каждый сидит и изучает его свою карточку. Снова управляют, заботятся сверху о нас. Я удивлена тому, что мы получаем, вообще, так много, и подвергаю сомнению возможность пунктуального распределения. Вдова радуется кофе в зернах, обещает, что поздравит Сталина при же первой чашке.

Во второй половине дня я гуляла с гамбурженкой и ее дочерью Штинхен к ратуше. Штинхен попросила меня и гамбурженку об этом. Кажется, что Штинхен была молодая руководительница девушек или что-то в этом роде, за что она опасается репрессий, которым я должна противиться, в крайнем случае, своей русской болтовней. Вдова присоединялась к нам.

По дороге на улице к ратуше снова толкотня. Включая очень многих мужчин в том числе; все же, все еще ощутим женский избыток под открытым небом. Я видела даже женщину в шляпке, первую за многое время.

Перед несколькими филиалами банка, которые я инспектировала недавно со старшим лейтенантом, были установлено по 2 русских с оружием. Они выглядят для возможных клиентов банка очень устрашающе.

Ратуша снова как улей. Мы стояли на темном этаже в проходе и ждали. В темноте вокруг нас ходили слухи. Тема: изнасилования.

Да, это интересно для нас всех

«Каждая вторая женщина изнасилована», - утверждает один голос.

На это другой, резко: «Если бы. Каждая».

«Сталин должен предписать, чтобы с ребенком от русского получали карточку 1 категории», - размышляла третья.

По сему поводу печальные шутки: «А у вас уже есть?»

«Были ли Вы уже в больнице?» - следующий вопрос в женской очереди.

«Нет, зачем?»

«Ну, там они оборудовали теперь станцию для исследования изнасилованных женщин. Все должны идти туда. Как бы не венерические болезни».

Естественно, все прошло со Штинхен гладко, никто не спрашивал ее о ее славном прошлом. Похоже на шутку, что уже и несовершеннолетние должны наказываться за вещи, в которых они принимали участие под кивком головы их родителей, преподавателей и руководителей. И наши предки, как я знаю это из источников, ведьм-детей сжигали, потому, что они считали их одержимыми и рупором чертей. Сложно определить, где начинается в западноевропейском менталитете атрибутивность деяниям.

На обратном пути женщина из дома сопровождала нас рядом. Она рассказывала нам, как ее соседка, после того, как она неоднократно пила и спала с русским, была застрелена ее собственным мужем насмерть на кухонной плите из пистолета, после чего убийца, выстрелил себе в рот. Остался единственный ребенок, девочка 7 лет.

«Она целыми днями с моими мальчиками», объясняла женщина. «Я хочу, чтобы они были счастливы. Моему мужу это понравится, если он вернется. Он всегда хотел девочку».

Замотали родителей в шерстяные одеяла и погребли поспешно во дворе дома. Пистолет закопали. «Хорошо, что русских не был в доме», - говорит женщина. Определенно из-за запрещенного хранения оружия взорвали бы дом.

Довольно долго мы стояли перед могилами на ротонде газона. Гамбурженка считала, что все идет, как должно было быть, Гитлер был устранен от власти с 20 июля 1944, но остаток нимба определенно у него еще оставался. Многие верили и дальше в мертвеца. Мертв ли он действительно теперь? Или сбежал на самолете? Или в подводной лодке? Ходят слухи всякого рода, но все же, мало кто верит.

Вечером паршивая прибыла к нам и рассказала нам печальную историю: сегодня она была у Люцов, чтобы посетить своего шефа, адвоката, для которого она писала с давних пор наборные материалы. Этот адвокат, так как состоит в браке с еврейской и не хотел разводиться, не мог ожидать много в Третьем Рейхе и редко в последнее время имел даже хлеб. Супружеская пара радовалась освобождению Берлина, сидела ночи напролет у радио и слушала чужие радиостанции. Когда первые русские проникли в подвал и захотели женщин, началась ссора и стрельба. Пуля рикошетом отскочила от стены и ранила адвоката в бедро. Его жена бросалась навстречу русскому, умоляла по-немецки о помощи. После чего ее вытащили наружу в проход, 3 парня, а она все ревела все время и кричала: «Я - еврейка, поймите, я – еврейка».

Между тем муж истек кровью. Погребли его в палисаднике. Женщина ушла куда-то, и с тех никто не знает где она. Меня переполняет холодом, пока я пишу это. Изобретательность - это крайнее жестокое свойство жизни, неистовый случай. Паршивая плакала, слезы ее стекали. Она повторяла: «Скорее бы все это миновало уже».

Суббота, 19 мая 1945 года.

Мы существуем без газет и без точного времени, руководствуемся как цветы солнцем. После охоты за дровами и водой я пошла за покупками. Я получил на новые карточки крупу, свинину и сахар. Крупа промокла, сахар был комковатый, и мясо все посыпано солью. Несмотря ни на что – это пища. Мы радуемся.

«Всё вот думаю, придет ли завтра твой Николай?» - говорит вдова, пока я кладу маленькие пакеты и бандероли на стол.

Во второй половине дня мы праздновали уборку в доме. Началом был призыв вдовы: «Посмотри на это!»

Да, из крана капало, правильные толстые струи воды из нашего так давно пересохшего крана. Мы включили на полную; сильная струя выскочила, коричневого цвета, но скоро стала светлой и чистой. Покончено с водной скудостью, бесконечные очереди! По крайней мере, для нас на первом этаже; так как позже мы услышали, что водное обеспечение кончается на третьем этаже. Все же, выше живущие набирают теперь воду теперь внизу в нашем дворе - или у знакомых по лестнице. Излишне говорить, что дружные народные сообщества медленно распадаются. В соответствии с вполне городской манерой, каждый запирается снова в свои 4 стены и идет на общение с осторожностью.

Мы поставили квартиру на голову и устроили замечательную уборку в доме. Я не могла насытиться водой, возилась снова и снова с краном. Хотя вода иссякла к вечеру; все же мы наполнили уже ванну до края.

Странное чувство, когда получаешь дары достижений современности назад. Теперь я радуюсь уже электрическому току.

Когда у нас все плавало, объявились блондинка, возлюбленная в того, кого забрали русские позавчера, как высокое партийное животное. Я вынуждена была слушать рассказ из журнала о любви и верности: «Он мне говорил, что никогда ещё не испытывал любовь вроде нашей. Он говорил, что это огромная любовь».

Вероятно, очень большая любовь действительно говорит таким образом. Мне, во всяком случае, эти предложения были отвратительны, как дешевая киношка или грошовый роман. Она плакалась рядом, в то время как я чистила прихожую: «Где он теперь может быть? Что они могут сделать с ним?»

Я тоже не знаю этого. При этом она, впрочем, скоро она перешла на себя саму:

- Меня тоже заберут? Может мне отсюда убежать? Но куда?

- Вздор! Нигде не было сказано, что члены партии должны отмечаться.

И я спросила: «Кто всё же проболтался?»

Она пожимала плечами: «Я думаю, его жена. Она была эвакуирована с детьми после, возвратилась в Берлин в дом, который у них есть в Трептов. Там она услышала, наверное, от соседей, что он бывал часто со мной».

- Вы знали ли жену?

- Немного. Я была его секретарем.

Обыкновенное «запасное хранилище», как берлинские шутники называли тех, кто не должен был быть эвакуироваться по команде - и часто неохотно - женщину и ребенка. Они не сочувствовали моральным слабостям среднего человека. Привычная окружающая среда рода, соседи, отполированная мебель и жизнь наполненная часами деятельности - это сильный корсет для морали. Мне кажется очень вероятным, что обиженная жена, покинутая своим мужем, вероятно, предполагала, что и спутница, это запасное хранилище тоже будет наказана.

- Ах, он был так восхитителен, - заверила она меня у двери. И ушла в слезах.

(Июль 45 по краю неразборчиво написано: Была первой женщиной в доме, у которой был янки: готовка, живот, сальный затылок, с пакетами).

Воскресенье троицы, 20 мая 1945 года.

Сияющий день. С раннего утра прозвучали по нашей улице шаги бесчисленных марширующих по дороге к друзьям и родственникам в других районах. Мы завтракали до 11 с пирогом и молотыми бобами кофе. Вдова угощала всяческими семейными анекдотами. Это ее сила. Однако, ее род действительно странен, там все абсолютно запутано: ее дед был три раза в браке, на много пережил 2 его жен. От всех этих браков теперь бегают дети и внуки; тети, которые моложе чем племянницы; дяди, одногодки с племянниками ходят в тот же самый школьный класс. Более того, так признается вдова, у него есть еще одна оставшаяся в живых супруга, которая живет теперь во втором браке с евреем. Этот их еврейский тесть умер задолго до начало Третьего Рейха; все же, он остался пятном в семейной хронике. Сегодня, напротив, вдова рассказывает прямо-таки с удовлетворением о нем и хвалится им.

После обеда я прошла вверх в мансардную квартиру, убирала горы извести и мусора, таскала ведро мусора вниз по лестнице, мыла пол. В гнилые балконные ящики я посадила купырь и огуречник; то есть, я посеяла в неглубокие канавки коричневые зерна и черные червячки, из которых должен вырасти мой огород. Как травы будут выглядеть, я знаю только с картинок на передних сторонах пакетов семян, которые из старого товарного остатка гамбурженка подарила мне. Позже я лежала на полу террасы на солнце. Довольно ветреное время. Чувствовала некоторое беспокойство. Оно накатывалось и сверлило меня. Я не могу продолжать жить как растение, я должна двигаться, что-то предпринять. Мне казалось, что у меня хорошие карты на руках. Смогу ли я сыграть правильно? Самое худшее - это нынешнее отрезанное бытие.

Когда я возвратилась на первый этаж к вдове, та лопалась от ликования. Неожиданно и без всяких поисков вдова наткнулась на жемчужину для галстуков; она спрятала ее в кончике пальцев набитых друг в друга носков. «Как я только могла забыть про это!» - удивляется она постоянно.

Мирно воскресенье троицы проходило. С 8 часов вечера я ждала старшего лейтенанта - Николая, который спросил меня в среду, может ли он сегодня прибыть. Он не пришел, и, пожалуй, больше не придет. Господин Паули не мог воздержаться от соответствующего замечания.

Понедельник, 21 мая 1945 года.

С праздничного понедельника троицы не было ничего интересного. Вряд ли кто еще работает по профессии. У Берлина - каникулы. Я искала дрова и наткнулась на объявление, что все "деятели культуры" должны отмечаться сегодня в 11 часов в ратуше: художник, журналисты, люди из издательств. Трудовая книжка, а также образцы искусства нужно были принести.

Я - туда. Очередь на втором этаже. Это они, несомненно. Отшлифованные головы, своеобразная одежда, театральная девушка рядом с пожилыми художницами, которые буксируют с собой надушенные маслом картины. Там мужиковатая женщина, там женственный молодой человек с томным взглядом, наверное, танцор. Я стою в самой середине и внимательно слушаю речи слева и справа, например, о якобы отстраненном знаменитом коллеге, до тех пор, пока резко женский голос не исправляет: «Нет, наоборот! Только теперь, все же, оказалось, что он был полуевреем».

Вероятно, это правда. Всюду до сих пор так боязливо спрятанные "не арийцы" подчеркивают теперь это в своих родословных.

Регистрация была только формальностью. Пожилая женщина с еврейскими чертами лица отмечала анкетные данные в толстый черновик, выдавала каждому одному регистрационный сертификат состояния готовности. Нужно ли ожидать отсюда какую либо помощь? Едва ли.

К обеду вдова открыла одну из ее с 1942 тщательно оберегаемых банок с законсервированной курицей. Да, курица, но курица со вкусом пилюль и молей. Банки в течение долгих лет были пересыпаны нафталином. По этому поводу большой смех. Даже прожорливый господин Паули отказался. Вдова проглотила несколько кусков и предоставила мне остаток. Я изобрела метод проглатывать куски при закрытом носе.

Около 3.30 я пошла к пешему переходу в Шарлоттенбург, чтобы посетить Ильзу; госпожа Ильза Р., фотограф элегантной моды и редактор в женском журнале, до тех пор, пока она не сочеталась браком с инженером из военной промышленности – генералом-героем, который украл ее любовь.

После щедрого прощания с вдовой я отправилась. Длинные, пустые, мертвые улицы. Под туннелем, где раньше даже в течение дня горели фонари, мрак и запах грязи. Мне сердце, когда я вошла туда, стучало боязливо.

Дальше, в направлении Шонеберг. Я встретила в течение одной четверти часа только 2 человек, женщину, босиком с расширенными венами, как веревки. Все казалось мне искаженным и призрачным - вероятно, из-за солнечных очков, которые я надела против пыли. На перекрестке черноволосая завитая русская танцевала на деревянной площадке. Она поворачивалась, если прибывали русские машины, показывала красные и желтые флажки и улыбалась. Ее полные груди танцевали вместе с ней. Робко проходили несколько немцев с ведрами мимо нее.

Бесконечно пустые улицы. Внезапно необычное человеческое изобилие, пожалуй, 20, 30 мужчин, они выходят из кино, в котором идет русский фильм по имени «Чапаев», как сообщают вручную нарисованные плакаты. Мужской голос, вполголоса: «Да чепуха!»

У стен наклеены пестрые, вручную нарисованные плакаты, которые сообщают программы варьете в различных залах трактира. Артисты первые по плану.

На проезжей части звонили велосипеды. Они действительно звонили, так как они катились без шин на голых колесных дисках - новый, эффективный метод ускользнуть от русского "изъятия". Впрочем, некоторые немцы также "нашли" велосипеды в течение этих дней, так как русские бросали велосипеды при первом же проколе шины и искали новые, в лучшем состоянии.

Дальше, по зеленым жилым улицам. Всюду тишина, неподвижность. Все выглядит попрятавшимся и испуганным. Иногда молодые семенят мимо, мило причиненные. Идут туда, где уже даже опять танцуют, вдова услышала это от пекаря.

Горло пересохло от напряжения, когда я поворачивала на Вонштрассе к моей подруге. Мы не видели друг друга 2 месяца - и что за месяца! – никто не знает, кто жив, а кто уже нет.

Дом стоял невредимый, но запертый, мертвый. Зовя и свистя я блуждала, пожалуй, четверть часа вокруг, до тех пор пока я не нашла вход. Наверху на входной двери - хорошо известное имя. Стучу и зову. Я вспотела от ожидания. Внутри крик радости. Снова обнимаюсь с женщиной, с которой я самое большее имела раньше только рукопожатие. Мужчина кричит: «Кто там! Уж не ангел это!»

Обмениваемся поспешно первыми предложениями, Ильза и я:

- Сколько раз тебя изнасиловали, Ильза?

- Четыре раза, а тебя?

- Не знаю, я должна нести высокую службу при майорских тылах.

Мы сидим вместе на кухне, пьем настоящий чай, едим хлеб с джемом, разговариваем... Ильзу поймали однажды в подвале, остальные разы на первом этаже, в пустой квартире, в которую вломились прикладами. Один, как она говорит, хотел лечь с автоматом к ней. Она испугалась и разъяснила ему жестами, что он должен отложить вначале свою трещотку, что парень и сделал.

В это время муж Ильзы, ушел, как он говорил узнать новости по приемнику у соседей. Ильза широко улыбается за его спиной: «Ну, он у меня плохо слышит». Он мучит себя упреками, так как он оставался бездеятельным в подвале, в то время как его жену имел Иван. При первом насилии в подвале он был даже в пределах слышимости. Это должно быть особое испытание для него.

Впрочем, мы использовали отсутствие господина Р. для маленькой болтовни женщин. Ильза - это избалованная женщина, из светского круга. Что могла сказать русским кавалерам?

"Жаль", она говорила, и нос ее двигался. «Однако, совсем не страшно. Просто и грубо, как и тот другой здесь в доме. Но, вероятно, у тебя был лучше опыт с твоими офицерами».

«По этой части нет».

«Наверное, наш дом был последним по плану в социалистическом плановом хозяйстве», - предполагает Ильза.

«В отношении эротики они остановились, во всяком случае, там, откуда стартовали Адам и Ева. Я сообщила об этом моему мужу в утешение».

Она прищуривает глаз: «При таком скудном корме мой бедный супруг стоит тоже, естественно, уже немного. Он уже заработал комплексы по этому поводу воображая, что у Красной армии с ее рубаками есть на меня серьезные шансы».

Мы очень смеялись и согласились, что наши дорогие враги на свободной охоте, как нормальные претенденты, в 99 из 100 случаев не имели бы даже незначительных шансов у нас. Ну а сотого перед знакомством следовало бы испытать в деле.

Так мы болтали, мстя насмешкой тем, кто смирял нас.

Действительно инженер принес несколько новостей от соседей. Берлин будет международным городом для всех победителей, а Лейпцига столицей русской зоны. Гиммлер пойман. Об Адольфе все еще нет уверенных сведений. В то время как Ильза выглядела очень свободно и комментировала с женственным превосходством нынешние состояния, ее муж был растерян и напутан. Во-первых, его карьера заканчивается. Предприятие вооружения, в общем, вывозятся в настоящее время. Русские утаскивают к себе немецкие машины. По дороге я встретила несколько грузовиков с огромными деревянными контейнерами. Теперь я знаю, что там было. Господин Р. боится, что он социально опустится и придется начинать как ремесленнику. Он жаждет контакта и новостей, постоянно в страхе за существование и судорожно беспокоится, чтобы добыть деньги и хлеб. Он претендовал в больнице на должность истопника. Он еще оглушен своим падением. Вновь убеждаюсь, что мы, женщины, лучше переносим падения, мы не теряем голову. Ильза и ее муж учат оба русский язык. Он понимает, что ему даже возможно придется уехать в Россию. Так как «отсюда они вывозят средства производства». Он не думает, что существенное производство разрешает снова нам немцам в недалеком будущем, он слышал также из приемника соседей, что вся Германия должна быть превращаться в картофельное поле. Посмотрим.

Неоднократное прощание. Никогда не знаешь, увидишь ли когда вновь друг друга. На обратном пути я заскочила еще к племяннице вдовы - к молодой будущей матери, которая разбита вдребезги с ее подругой Фридой. Она лежала на спине, малышка, выглядела милой и светилась изнутри. Но изогнутый живот сидел на слишком худом теле, прямо-таки выпрыгивал из него. Кажется видно, как будущий ребенок тянет все соки, и силы из лона матери. От будущего отца, естественно, никакой весточки. Он казалось, совсем забыла о ежедневной необходимости поиска еды и дров. То, что имеется в квартире - только, теперь бессмысленная, электрическая плита. Девушки на балконе из кирпичей построили себе что-то вроде плиты, на который они готовят с трудом на еловых ветках. Это продолжается вечность, до тех пор, пока не получишь немного каши. Для этого, Фрида постоянно должна сидеть перед маленьким огнем и подкидывать отростки. Пахло от смолы по-рождественски.

Потом домой, марш, марш. Объявление на немецком языке и русском языке сообщает, что скоро «свободный рынок«» должен открыться. Для кого?

"Стенная газета" называют это новые руководители города. Только для неизвестного количества, вероятно, возвратившихся домой эмигрантов из Москвы. Пестрые группы итальянцев встречались, пели, нагруженные узелками и чемоданами, снаряженные, очевидно, для возвращения домой. Снова велосипеды, которые звонили на голых колесных дисках. В Шонеберг - более одиноко, и туннель привидений городской электричке был черен. Я радовалась, когда я увидела дома нашего квартала. Возвратилась домой как из большой поездки и рассказывала всем новости.

Усталые ноги, душный день. Теперь вечер приносит спокойствие и дождь.

Вторник, 22 мая 1945 года.

Вдова приползла рано около 6 в квартиру. Накануне она получила от нашего домашнего старосты листок. (Домашний староста – это такое новое изобретение! У нас муж гамбурженки играет эту роль). Повестка, размноженный лист бумаги, свидетельствует, что вдова должна прибыть к 8 часам к ратуше, для работы. Ничего больше. «Было бы хорошо, если бы на уборку спаржи», говорит она и расписывает нам уже самые превосходные трапезы со спаржей. Итак, я играла сегодня домашнюю хозяйку, готовила суп из гороховой муки для господина Паули и себя. Около 14 часов громкие призывы на улице перед нашим домом: официальный глашатай как 1000 лет назад.

Он обосновался под кленом и монотонно читал с листа бумаги, что все работоспособные и годные к работе мужчинам и женщинам между 15 и 55 годами должны были появиться для наряда перед ратушей.

Большое обсуждение на лестничной клетке: Должны ли мы идти или нет? Продавщица книжного магазина опасалась, что нас могли повести в принудительном порядке. Я присоединилась к ней. Вместе мы ушли. Я спросила ее, знает ли она уже, что произошло с ее книжным магазином.

«В конце апреля сожгли», - был краткий ответ. Все же продавщица смотрит оптимистично в будущее. В подвале, как она говорит, она спасла гигантский ящик полных книг - в большинстве случаев "запрещенную" литературу. То есть, то, что у нас запретили с 1933: книги евреев и эмигрантов, а позже книги наших противников войны.

«Все же, люди как раз хотят этого сегодня», - считает продавщица. «Мы заложим кирпичами угол и обставим там библиотеку, иначе наши книги поминай, как звали».

Я зарегистрировалась как первая читательница.

Перед лестницей ратуши теснилось уже много женщин. Мужчин считали напротив, отдельно. Юноша работал, громко выкрикивая наши имена в списке. Улица перед ратушей представляла картину дикой оживленной стройплощадки. Теперь котлован в середине дамбы, который был вырыт для таинственных военных целей в свое время несколькими немцами, зарывается русскими девчатами в фуфайках. Котлован заполняется песком, кирпичными обломками и черным мусором пожаров. Завтра утром около 8 я тоже должна приступить к этой работе. Я не имею ничего против.

Напрасно я высматривала среди работающих женщин вдову. Подъехала подвижная станция для объявлений с сообщениями на немецком языке с русским акцентом. Ничего нового для меня.

К вечеру были хлеб с мясными консервами. Все еще отсутствовала вдова. Было уже 21 час, когда, наконец, ее красная шляпа появились внизу. Она была злая, готовая всех пристрелить, извергал только короткие, непонятные звуки ярости и не хотела с нами говорить. Только после смены белья она снизошла до нескольких предложений: это не была сборка спаржи. Русский грузовик отвез женщин к машиностроительному заводу, где вдова вместе с примерно 200 другими женщинами весь день перекладывала вещи в ящиках под наблюдением русских.

«Должна же быть хоть какая-то организация», - вдова возмущалась, сидя напротив нас. «Это хаос, это неразбериха!»

Она рассказывала: «Мы им сказали, что железки - слишком тяжело для ящиков, что ящики сломаются. Они наорали на нас: «Работай, работай!»»

И когда, как и ожидалось, при поднятии первый же ящик разломался на куски, там началось рычание еще большее, и были естественны мы виноватыми!»

Вдова взвилась: «Неясно мне, как эти люди смогли выигрывать войну. Все же, у них меньше разума, чем у немецкого школьника».

И так далее, она перечисляет следующие ошибочные мероприятия и твердолобость русских и не может успокоиться. Она должна была бежать 1,5 часа обратно пешком, никакой грузовик не отвез домой женщин после работы. Мозоль на пальце ноги вдовы - это последствие; она горюет об этом, сетует на наш весь жребий и на немецкое поражение. Ничто не может утешить ее, даже молоток и щипцы, пыльная тряпка и жестяная чашка - вещи, которые у вдовы были спрятаны под одеждой.

Среда, 23 мая 1945 года.

Снабженный ведром и лопатой мусора, я маршировала серой дождливой ранью к ратуше. Лило как из ведра. Я чувствовал, как моя вязаная одежда промокает насквозь. Шел дождь постоянно, то мелкий, то сильнее. Мы сгребали лопатой и наполняли ведра землей, и передавали по ручной цепочке. Нас было 100 женщин всех сортов. Одни были ленивыми и вялыми и еле двигались, если попадали под взгляд обоих немецких смотрителей. (Всегда мужчины получают сразу должности смотрителей). Другие женщины надрывались с усердием домашних хозяек.

- Все же, работа должна быть сделана«, говорил они глубоко убеждено. Вчетвером мы пододвигали полные вагонетки к котловану. Я училась обслуживать поворотный круг, до тех пор, пока дикие ливни не принудили нас к паузе.

Плотно сгрудившись, как животные, мы стояли под балконом. Мокрые вещи приклеивались к телу; женщины дрожали и дрожали. Мы использовали случай и ели наш мокрый хлеб без ничего. Женщина бормотала про Адольфа.

Со всех сторон ей советовали: «Вы, напишете еще жалобу Вашему Адольфу».

Более часа мы так стояли. Дождь трещал вокруг нас. Когда он уменьшился, наш смотритель, говорящий по-венски молодой человек с чешским именем, привел нас назад снова к вагонеткам. Вагонетка, которую я обслуживала, имела надпись «смеющаяся вагонетка». Другая вагонетка была помечена мелом как «плачущая вагонетка». Надписи были сделаны одной рукой.

Наконец, около 15 часов мы отмечались галочкой нашим жителем Вены в списке и могли идти домой. Озорно я кружила по дороге мое ведро согласно девизу: «То, что не убьет меня, сделает меня сильнее».

Дома я нашла вдову в большом беспокойстве. Как она призналась, она ощущала в течение последних дней «зуд и жжение» и пошла по словарю. Реплики "Триппер" и "Сифилис". Хотя она как жена аптекаря имеет очень хорошие знания о болезнях, все же, необходимого опыта у нее нет.

«У меня тут узелок», - утверждает она жестко и твердо. В словаре эти узелки обозначаются как характерные для начинающегося сифилиса; через 3 - 4 недели после заражения они должны появляются. Вдова считывает, что ее наградил триппером этот безбородый малыш, это было ровно 4 недели назад.

«Что? Ваня? Этот ребенок?» - Я не верю: «Ерунда».

«Почему нет. Кроме того, я не знаю, был ли это действительно Ваня. Откуда знать? И потом еще этот поляк!»

Вдова всхлипывает жалко. Что я мне делать? На мое предложение спросить господина Паули, отвечала дикой обороной. Ничего больше не остается, как ждать завтрашний день и посетить как можно быстрее то место, про которое мне рассказали, в больнице для изнасилованных женщин. Я вспоминаю, как уши у меня чесались, когда мы проходили человеческое ухо по школьной программе с демонстрацией на анатомической модели. Вероятно, симптомы наступили у вдовы также только тогда, когда она прочитала описание в словаре. Так что ждем до завтра. Вероятно, я мне тоже стоит сходить и обследоваться.

У меня один день задержка.

Четверг, 24 мая 1945 года.

Будильник прозвонил к лопате. На этот раз я надела синие спортивные штаны и повязалась кухонным фартуком. Снова облачно. Моросило, когда мы приступали. Мы прилежно гребли лопатой. На этот раз даже 2 мужчины копали, то когда на них бросали взгляд смотрители, иначе нет. Внезапно около 10 часов крик, голос русского: «Женщины, сюда! Женщины, сюда!» Призыв, который слишком нам знаком. Мгновенно женщин смело. Они спрятались за дверями, вагонетками, горами мусора, сделались сидя на корточках совсем маленькими. Все-все, в том числе и я, задавались вопросом. «Неужели? Здесь, прямо на открытой улице? Как можно!»

Он шагал теперь к нам с какими-то намерениями. Он оказался командиром, собрал наших женщин и согнал нас в кучу. Мы пошли за ним внутрь, стоим перед ним. Он бегает вокруг нас как собака вокруг овечьего стада; лейтенант с автоматом наизготовку. Сквозь садово-огородные участки мы бежали рысью и спрятались, наконец, на территории фабрики станков.

Далекие залы сотнями были слышны вдали. Немца «взяли!!» кто-то сказал у стены. Как раз немецкие мужчины грузили части кузнечного пресса под присмотром русских кранами на вагоны. Всюду были мужчин, которые развинчивали кое-что, выключали, смазывали, уволакивали. Снаружи на заводских путях стояла машина с грузом для товарных вагонов, некоторые нагруженные уже доверху деталями.

Что нам женщинам тут делать? Мы стояли в зале, не знали, куда идти. Мы не могли выйти; все ворота были под охраной солдат.

Наконец, команда для нас собраться всем в большом сборочном цехе, там нужно латунь или что-то в этом роде, «светлый металл», носить в ящиках к одному из вагонов.

С какой-либо случайной спутницей, которая вовсе не отвечала мне и молчала на все мои попытки заговорить, я таскала ящики, хватал и тут и там слитки латуни - как сорока. Я открывала железные шкафы рабочих, находила инструменты, носовые платки, аккуратно сложенными - совсем, как если бы кто-то прекратил только вчера работу. Мы бросали нашу добычу для сорок просто на землю вагона. Внутри 2 женщины занялись гимнастикой и сортировали металлические детали согласно размеру.

Около полудня мы были откомандированы в зал, что-то вроде склада. На высоких бортах громоздились металлические слитки самого различного вида, винтовой резьбы и болтов и гаек, разной величины Фаустпатронов. Бесконечно мы подавали по ручной цепи. Женщина в конце складывала согласно приказу все в ящики.

Я подумал о вчерашнем опыте вдовы и ждала с некоторым напряжением мгновение, когда ящики при транспортировке сломаются. Тем не менее, до сих пор до этого не доходило. Уже когда первый ящик должен был подниматься, оказалось, что он был слишком тяжел. Наш надсмотрщик, косящий унтер-офицер с грудной клеткой как шкаф, даже не смог сдвинуть ящик с места. Тележек не нашли. Итак, косящий выдал после суровых проклятий команду передавать все из ящиков руками по цепи до вагона. Таким образом, минимум работы с максимумом издержек был освоен.

Новые группы приближались, женщины преимущественно, но также и очень старые мужчины. Говорили, что мы должны были получить что-то. Действительно командировали нас в 15 часов в заводскую столовую. Была дымящаяся наваристая хлебная похлебка. Жестяных тарелки и жестяных ложек не хватало. Так что женщины должны были ждать друг друга. Редко кто бежал к водопроводному крану. В основном вытирали только ложку быстро рукой или об фартук и брали тарелку такой, как она была.

Назад, работать! В сарае задвигались. На этот раз мы передавали арматуру из цинка, часы и часы. Наконец, когда было около 20 часов, наш косящий руководитель появился и объявлял: «Женщины - домой!», причем он делал отпугивающее движение руками, как будто бы, вокруг были курицы. Облегченный вздох. Затем нам дали в столовой еще по 1 кусочку хлеба по 100 граммов. Там была бочка похожая на сироп из сахара. Мы заняли очередь.

«Отличный вкус», - уверяли, лакомясь первыми возле бочки. Я не знала, куда и как это унести, пока женщина не дала мне кусок ядовито-зеленой бумаги, которую она нашла в сарае. Зелень линяет, но не должна быть ядовита, женщины говорили.

Гордо я заявилась с моей добычей около 22 часов у вдовы. Она покачала только головой, когда я выливала позеленевший клей из зеленой бумаги. Я черпала ложкой и совала в рот с кусками бумаги. Очень даже ничего – сладко на вкус. Только через некоторое время история со словарем и "узелками" вдовы вспомнилась мне.

«Да, ничто», - отвечала она на мой вопрос. «Врач сказал, что у меня все было в порядке».

Я дальше расспрашивала, хотела знать, какое там на месте исследование.

- Были кроме меня еще 2 женщины, - сообщила вдова, - Врач был очень весел. Он посмотрел немного и сказал: «Зеленый свет, дорога свободна!» Вдова выдавила из себя: «Ну, вместе с ними и я».

Уже и официальное выражение нашлось между тем для всего предприятия осквернения: органы власти называют это "принудительный увод". Слово, которое возможно, появится при новом издании солдатских словарей.

Пятница, 25 мая 1945 года.

Снова встала рано, ясным утром иду на работу. Женщины прибывали со всех сторон. Сегодня принесли самые большие горшки с едой. У меня солдатская посуда уже висела на поясе. Мы выстроились, громко команда построиться сначала в три ряда, потом в четыре, подсчеты бесконечные, сортировка, регистрация. Наш житель Вены, который следил за нами, он был музыкантом, почти час разбирался со списками. Некоторые женщины опять повторяют. «Пора уже работать», я слышала, как одна говорит. «Здесь у нас есть, по крайней мере, еда».

Действительно этот рабочий день начиналась с наваристого супа из перловки. От железнодорожной насыпи мы прогуливались неторопливо затем к залам. Немецкие пленные, старики, надрывались на дамбе в самой скудной одежде, наверное, фольштурм. Охая, они таскали тяжелые ободья колес в вагоны. Они останавливались и смотрели на нас так внимательно. Я не поняла, почему. Другие женщины понимали и кидали украдкой куски хлеба мужчинам. Это запрещено. Но русские в это время смотрели в другую сторону. Мужчины были небриты и худы, имели жалкий собачий взгляд. Мне они не казались даже немцами. Они сравнялись с русскими пленными, что я видела убирающими обломки во время войны. Такая обратная логика убедительна.

Снова в зале. Мы таскали вдвоем и втроем громоздкие железные слитки, носили рамы, диски и жерди руками цепью к вагону. Русский появился в зале, осмотрел женский строй и вызвал трех человек. Я была третьей. Мы бежали рысью за ним внутрь. Куда? Одна из нас предположила: «Вероятно к на чистку картофеля?»

У них была уже дюжина женщин около железнодорожной насыпи, где стояли продумано украшенные занавесками русские жилые автоприцепы.

Нет, он привел нас к бараку, вдоль тусклого хода, ближе к все более ощутимому запаху грязи.. Он вел нас в каменное помещение. Были видны моющий котел, ванны, стиральные доски, ведра. Он указал на все это и сделал жест бельевой стирки.

Ну, пожалуйста. Только не здесь внутри в этом темном чулане! Вместе с моей случайной спутницей, малышкой с дерзкими глазами, я вытащила самую большую кадку наружу на свободное пространство перед дверью барака на что-то вроде веранды. Там мы чувствовали себя надежнее, и тут не так плохо пахло. Это устроило русского. Он принес нам 2 куска хозяйственного мыла и некоторое количество некогда белых халатов, рубашек и полотенец и приказал нам жестами постирать. Он говорил коротко и ясно, но все же, не недружелюбно, и, ни в коем случае не лапал нас, даже с глазами.

Моя коллега представляется как жительница Данцига и смешивает русские и польские фразы. Тем лучше! Про мой русский лучше не говорить. Я не могу бесконечно болтать как эта женщина с ними.

Долго они приближаются группами, ходят вокруг кадки и болтают о нас. Например, 2 спорили, сколько нам лет. Они дали мне после длинных рассуждений 24 года. Не плохо!

Часы медленно шли. Мы мылили, терли, таскали воду, теплую из войскового котла, холодную из гидранта в улице. Натерла пальцы, израненные грязной одеждой. Полотенца были в пятнах жира. Это были немецкие семейные полотенца с монограммой, добыча. Я чистила вещи щеткой для волос и очень намаялась с этим. Русские ходили вокруг нас и щипали, если ловили. Я взбрыкивала как лошадь и опрыскивала их моей мокрой щеткой, не говоря ни звука. Иногда появлялся наш заказчик и прогонял пристающих. Он принес нам стопку кальсон; у них нет кнопок, они завязываются маленькой ленточкой.

Между тем данцижка монотонно рассказывала мне, как несколько Иванов имели ее старую бабушку. Бабушка полячка спросила их, не стыдно ли им, что насилуют такую старую женщину. После чего она получала на немецком языке классический ответ: «Ты старая, значит не заразная».

Я уже думала, что я сломлюсь в мойной кадке, когда наш шеф появился и объявил обеденный перерыв. Он принес каждой из нас полные миски жирного супа, с кусками мяса, огурцами и лавровым листом и, к этому, жестяную тарелку с изобилием горохового пюре с выпущенным шпиком. Кажется, что наш шеф довольно хороший. Еда имела великолепный вкус. Я просто чувствовала, как новые силы наливают меня.

Мы мыли дальше, бесконечно. 2 часа пополудни, 3 часа, 4 часа, 5 часов, 6 часов. Мы беспрерывно мыли, беспрерывно находились под наблюдением. Мы мылили, выжимали, таскали воду. Ноги болели, давно уже руки были натерты. Русские вокруг полагали, что они причиняют нам с этой стиркой большую неприятность. Они терли себе злорадно руки: «Хи-хи, вы должны нас обстирывать, вот так!»

Данцижка только ухмылялась. Я вела себя как глухонемая, улыбалась в разные стороны и мыла, мыла. Парни удивлялись. Я слышал, как один говорил другому в стороне: «Они хорошо работают. И всегда весело».

Мы стирали последние полотенца до 18 часов, почистили наши мойные кадки и прошли к столовой, где нам дали кашу из овсяной муки грубого помола на всех. Затем, когда мы хотели идти домой с другими женщинами, погнали назад нас в ворота: «Работать!»

Женщины кричали, показывали на ворота, бунтовали. Но для побежденных не бывает 8 часового дня. Солдат толкал назад нас с поднятой винтовкой, кричал угрожающе: «Женщины! Работать!»

Это русское слово, которое выучил каждый.

Мы должны были опять грузить все в зале, опять железные детали. Безмолвно и тупо мы подавали друг другу диски и жерди. Ужасно больно хватать холодное железо размокшими руками.

Наконец, около 20 часов, наш смотритель сказал, что вагон полон. Да, он был переполнен, он прямо-таки стонал, когда локомотив тащил его из зала. Вероятно, это все идет до Москвы. Старый рабочий спрыгнул с движущегося поезда и предположил, что они должны были бы взять и его с грузом, потому что: «Что теперь нам тут еще делать?» И он указывал на опустошенный, освобожденный зал. А женщины думали: «Где будут наши мужчины работать теперь?»

Часом позже я был дома, смертельно усталая на этот раз, с ноющими руками, которыми сегодня даже неприятно писать. При этом я все еще немного пьяная от жирного, сытного обеда. Завтра будет продолжение стирки. Наш шеф уже сообщил нам об этом.

Суббота, 26 мая 1945 года.

Снова бесконечный подсчет скота на заводской территории, хотя наш житель Вены должен бы был уже научиться. День начинался снова с горячего супа из перловки. Довольные женщины считали там куски мяса. И я радуюсь, что у меня нет господина Паули рядом, который считает у меня куски во рту.

Напрасно я высматривала мою коллегу. Маленькая, дерзкая данцижка не появилась. Поэтому я убедила 2 других женщин, чтобы они присоединились, юная и сорокалетняя, оба приветливого вида, ко мне для стирки. В ведрах уже были заранее замоченные форменные рубашки, пятнистые и маслянистые; так как это - моторизированная труппа.

Весь день как вчерашний. Новые прачки прилежны и миловидны. Снова русские окружают нас. Мы защищались, отталкивая их с нелепым смехом. Один, с раскосыми глазами, приводить нас в ярость. Он сбросил несколько рубашек, которые висели уже на веревке для сушки, снова нам в кадку, причем он показал на несколько еще видимых пятен. Да, конечно, пятна еще есть. Это от нехватки мыла. Другие парни оказались приветливее, клали куски хлеба рядом со своими рубашками.

К полудню наш шеф построил снаружи что-то вроде столовой из ящиков в виде стульев и столов, велел нам садиться и подал на стол нам, всегда с тем же самым любезно-неподвижным лицом, большой горшок очень жирного мясного бульона. Осторожно мы ели на солнце. Мои коллеги наслаждались этой едой. На мой стереотипный вопрос, как это часто случалось ними, я получила, от обоих уклончивый ответ. Старшая, с испорченными зубами, с живым юмором, сказала, что ей это все равно, главное, что бы ее муж, если он возвратится однажды с западного фронта зоны, не узнал бы ничто об этом. В остальном она придерживалась мнения что «Русские на животе» это лучше чем «янки на голове» (примечание – имеются в виду ковровые бомбардировки). Она может судить об этом; она была засыпана, как она говорит, прямым попаданием с другими жителями в подвале. Были раненые и мертвецы. Только через 2 часа прибыли спасатели и выкопали. Рассказчица впадала в наибольшее возбуждение, когда она рассказывала про мертвеца, старую женщину. «Она сидела у стены, прямо перед зеркалом». Зеркало строителя поместили так низко, потому что подвал первоначально был предназначен для малышей детского сада. Когда, однако, все дети из Берлина эвакуировались, детский сад был закрыт и подвал был освобожден для жителей.

- И вот старая женщина получила из этого зеркала 1000 осколков в спину и затылок. Очень тихо она истекла кровью на месте, и никто это не заметил в темноте».

Рассказчица размахивала возмущенно суповой ложкой в воздухе: «Зеркало! Это страшная штука!»

Конечно, это странная смерть. Вероятно, там должны были погибнуть дети, для которых был построен этот подвал, перед этим зеркалом, утром, после ночных бомбардировок. Наверное, установили это украшение совсем в начале воздушной войны, когда мы занимались обустройством мест противовоздушной обороны с комфортом и уверенностью в себе.

Всю вторую половину дня мы стирали рубашки, брюки и шапки нашими морщинистыми и набухшими руками. Около 19 часов мы тайком смогли смыться через маленькую боковую калитку. Великолепное чувство свободы и конца рабочего дня…

Дома мы выпили, вдова, господин Паули и я, последний остаток бургундского, которое я награбила в свое время из магазина. Завтра воскресенье, но не для меня. Житель Вены прочел нам речь, что если мы не прибудем завтра, то нас доставят в принудительном порядке из квартир для дальнейшей работы на фабрике.

Воскресенье, 27 мая 1945 года.

Долгий, пустой, утомительный день. Самое длинное воскресенье моей жизни. Работа от 8 до 20 часов, беспрерывно на ярко-освещенной солнцем территории. Сегодня прачечная отменялась. У наших русских праздник. Мы стояли в цепи во дворе, которую обжигало солнце. Мы подавали слитки цинка и остро-угловатую ломку цинка из руки к руке. Цепь была, пожалуй, на расстоянии 100 м. До следующей женщины нужно было идти 2-3 метра с ношей. Скоро у меня начались головные боли от солнца. Болела спина и руки, израненные еще с дней стирки.

Вокруг тупая болтовня, перебранки. Наконец, что-то вроде пения. Бесконечно и монотонно женщины пели. Таким образом, женщины сдерживали в себе ярость об украденном воскресенье.

Иногда начальник, большой и костлявый, доставал наручные часы и говорил нам время. Часы ползли еле-еле. Иногда был перерыв на обед. Дальше опять жара без тени. Цинк, цинк, и это не прекращалось. Около 16 часов первый вагон был наполнен. Он блестел серебром. Вместе мы выдвинули его с криком «взяли!!», прикатили следующий товарный вагон. Французская машина из Бордо с хорошо известным знаком SNCF. Оттуда плохо пахло. Люди использовали его как туалет. Женщины смеялись. Одна кричала: «Дерьмо едет в Москву».

Дальше опять цинк без конца. Наконец, это становится скучным даже нашим обоим смотрителям. Мы уже очень хорошо знаем 2 солдат. У нас они называются "Тедди" и «Косошлёп». Сегодня они не были очень строги, произнесли дважды прекрасное немецкое слово «Пауза!». При этом Косошлёп рискнул станцевать даже с одной из наших девушек, а мы хлопали в такт. Около 17 часов они внезапно исчезли. Конец рабочего дня для них, но, к сожалению, не для нас. Сразу стало зловеще тихо на участке. Никакого призыва наблюдателей, никакой болтовни, никаких стенаний, совсем ничего больше. Только шуршание наших ног, и иногда тонкий призыв: «Внимание!», если одна из женщин задремала. И тогда, естественно, снова и снова вопрос сколько времени.

Из подвала, где весь день стояли другие женщины, выдавалось сообщение, что там еще необозримые массы слитков цинка. Около 19 часов появился слух, что теперь конец рабочего дня, это оказалось ошибкой. Опять, цинк, цинк... Наконец, около 20 часов появился русский и махнул нам в столовую. Мы схватили жирный суп и вниз рысью. Я валилась с ног, мои руки были темно-серые. Долго лежала, позволяла вдове баловать меня чаем с пирогом.

С вчерашнего дня у нас есть снова электрический ток, прошло время свеч, прошли стуки в дверь, прошла тишина. Радио ловило Берлинскую радиостанцию. Оно большей частью сообщает про отрытые захоронения, кровавый запах, трупы и жестокости. В больших лагерях на востоке миллионы человек были сожжены, большей частью евреев. Из пепла делали минеральные удобрения. И что самое замечательное: все это отмечалось аккуратно в толстых книгах, бухгалтерский учет смерти. Мы – народ любящий порядок. Поздним вечером передавали Бетховена, и вместе с ним выступили слезы. Выключила. Не могу это выносить.

Понедельник, 28 мая 1945 года.

Снова в прачечную. Сегодня наши Иваны были особенно бодры. Они щипали и мяли нас и повторяли немецкую фразочку: «Шпик, яйца, спать в дом», причем они для лучшей понятности клали под голову сложенные ладони.

Шпик, яйца, мы могли бы их употреблять. Предложение было деликатесное. Насилие в светлый день на открытой территории, при такой большой человеческой толкотне, не могло быть возможным. Всюду предприятие, парни нигде не нашли бы тихий угол. Поэтому «спать в дом» - они хотели бы найти послушную, нуждающуюся в шпике девочку. Определенно их имеется достаточно среди нас здесь на фабрике, все же, страх удерживает.

Снова мы мыли рубашки, рубашки и носовые платки. Один оказался покрывалом для стола - маленький, обрамленный красным прямоугольник с вышитой вышивкой крестом надписью «доброго сна». Впервые я мыла вещи чужих людей. Отвращение к враждебным соплям? Да, больше к кальсонами, я должна была пересилить ком в горле.

Мои сопрачки, очевидно, ничего не чувствовали, они мыли спокойно. Теперь я уже очень хорошо знаю обоих. Свои любовная беды рассказала в полголоса маленькая Герти, 19 лет, нежно и задумчиво. Про друга, который покинул ее, про другого, который погиб... Я спросила про последние дни апреля. Наконец, она признался с опущенными ресницами, что 3 русских унесли ее из подвала и овладели - по очереди, бросив на диван в чужой квартире на нижнем этаже. Эти молодые парни оказались после выполненного этого действия остряками. Они раскрыли чужой кухонный шкаф, и нашли там только джем и суррогат кофе. Они черпали ложкой джем со смехом на волосы маленькой Герти, тогда они щедро разбрасывались им и суррогатом кофе.

Я пристально смотрела на малышку, когда она рассказывала эту историю, уткнувшись стиральную доску от стыда; я пыталась представить себе эту картину, такую историю нарочно не придумаешь.

Вокруг нас весь день призывы: "Давай, быстрее, работай, скорее! Женщина сюда, быстрее! У них всегда все срочно. Вероятно, они скоро убегут.

Проблемой для нас прачек является уборная. Мы используем ужасное место, едва ли прикрытое. В первый день мы пробовали ходить с водой для помывки. Но трубы закрыты. Плохо, что при этом русские подкарауливают нас. Мы делаем это теперь таким образом, мы ставим 2 человека охраны, если третья должна посещать место: охрана в каждом конце. Мы всегда берем с собой мыло и щетки, так как потом обязательно что-нибудь исчезает.

О полудне мы сидели на наших опрокинутых ящиках на солнце, ели жирный суп и дремали. Потом опять стирка. Сильно вспотевшие мы ушли около 19 часов домой. Снова мы смогли тайком улизнуть через маленькую боковую калитку.

Дома приятное белье, свежая одежда, тихий вечер. Я должна подумать. Мы подавлены. Мы ждем сердечного слово, с которым бы обратились к нам и нам и вернули назад к жизни. Наши сердца опустошены, умирают от голода, им не хватает того что католическая церковь называет «духовной пищей». Я, пожалуй, хотела бы, если получится, в следующее воскресенье посетить богослужение, хотела бы посмотреть, находят ли люди там пищу для душ. Наш брат, который не принадлежит к церкви, мучается во мраке в одиночестве. Будущее лежит свинцом на нас. Я противлюсь этому, пытаюсь смотреть на вещи шире. К чему? Зачем? Что надо мне? Так безнадежно в одиночестве.

Вторник, 29 мая 1945 года.

Снова день стирки, долго и жарко. На этот раз прямо-таки шел град брюк и рубашек. Одна рубашка исчезала с веревки, по-видимому, особенно хорошая, собственность офицера. Никто, даже обокраденный, не приходил к мысли, что один из нас мог это сделать. Был только крик; заметно, что они воспринимали кражу как явление природы. Воровское лежит глубоко в них. С того времени как я там, там крали и обокрадывали, прежде всего: сумочки, портфели, пальто, перчатки, будильник, висевшие на сушке чулки. У меня тоже было дело в офисе в России, с 3 служащими, украли маленькие ножницы. Вор был один из 3 присутствующих - приветливых, учтивых служащих бюро. Я не решалась сказать и слова о краже, рылась в письменном столе, в то время как 3 непринужденно дальше работали в офисе. Кто бы это мог быть, я не знаю до сегодняшнего дня. Я знаю только, что обычному русскому таких ножниц было бы не купить. Ноги воровства растут из бедности, это приходит теперь и к нам. Но у русских - очень особенный, чистосердечный и естественный при этом вид. Так случилось, что поделать?

Весь день парни снова приставали с их ассортиментом: «Шпик, яйца, спать в дом». Один не отступал от меня, тайком показывал мне немецкую банкноту в двадцать марок, обещал еще вторые двадцать, если я разок быстро с ним там в этом в бараке... Он предлагал то же самое раньше уже маленькой Герти.

Сегодня русская мыла с нами, жена или подруга капитана, полногрудая блондинка. Она мыла художественные шелковые мужские сорочки и пела при этом немецкий шлягер, который у нее есть, пожалуй, на диске граммофона. Герти и моя другая сопрачка, обе присоединились с чистыми голосами. Русская улыбалась нам. Это создавало приветливую атмосферу.

Снаружи - прекрасная сухая погода, солнце и ветер. Надсмотрщики русские спали где-то на территории. Никто не приходил щипать нас и мять. Мы просто стирали. Как-то мы дошли до стихов. Оказалось, что маленькие Герти знает половину учебника для чтения наизусть. И довольно долго звучали прачечной Морике, Эйхендорф, Ленау и Гете. Герти, с опущенными ресницами: «Пройдут мгновения – и ты исчезнешь». И, вздыхала: «Когда-то придет это время». Другая прачка подергивала плечами. Она, будучи в два с половиной раза старше, чем маленькая Герти не задумывалась о смерти. Она постоянно повторяла: «Все образумится».

Усталая я вернулась домой около 20 часов. Там выявились, что больше дома нет. Наша случайная семья лопнула. Господин Паули сделал давно назревающий ультиматум вдове ввиду того что почти уже опустела корзинка с картофелем и потребовал, чтобы меня дольше здесь не было и что не стоит дальше проживать совместно. Ну, мои акции выглядят теперь низкими, с тех пор как Николай растворился в воздухе и пропал из поля зрения. Вдова томилась и мялась, когда она поймала меня в коридоре, чтобы сообщить эту печальную весть мне. С одной стороны, она любит меня. Плохие дни связали нас. С другой стороны, она знает господина Паули дольше, чем меня, определенно чувствует себя ему принадлежащей, связанной для будущего. Она не может рассердить его.

Я: «Слава Богу. Мне никакой кусок здесь больше не лезет в рот. Я радовался, что я питалась у русских всю прошлую неделю».

Конечно, я еще не знаю, на что я должна жить следующую неделю, если работа у русских закончится, то я буду сидеть наверху в мансардной квартире перед пустыми шкафами, потому что того распределения, которое мы должны получать, все еще нет. Я сносила вверх по лестнице мой маленький хлам, мои несколько ложек и лохмотьев; спала, однако, в последний раз в квартире вдовы, где я пишу теперь это. Сироте приходится скитаться. Самое горькое в жизни одинокой женщины состоит в том, что она мешает всем, всякий раз как она попадает в чужую семейную жизнь. Через некоторое время, кто-то не нравится ей, кому-то не нравится она, и, в конце концов, ее выталкивают ради дорогого мира семьи.

Теперь я плачу над этой страницей.

Среда, 30 мая 1945 года.

Последний день стирки. С завтрашнего дня мы свободны, мы все. Русские связали свои узелки, всюду было уездное настроение. Внутри под моющим котлом они развели собственноручно огонь; офицер хотел искупаться. Они мылись под открытым небом в ваннах, которые они поставили на стулья; мокрыми полотенцами они натирали себе широкие грудные клетки начисто. Сегодня я покорила очередное сердце: жестами и фразами на немецком мне дали понять, что «он» в меня влюблен и готов, все для меня, если я...

«Он» оказался большим, широким солдатом; с крестьянским лицом с чистыми синими глазами, но уже с седыми висками. Он смотрел на меня застенчиво, когда я осматривала его, подошел ко мне и взял у меня тяжелое ведро и отнес его для меня к мойной кадке. Новый образец! Замечательная идея, до которой еще никто не додумался. И еще большая неожиданность, он говорил по-немецки, совсем без русского акцента: «Завтра мы уходим, далеко прочь отсюда». Я поняла - фольксдойч. Он подтвердил это, да, он с Волги дома, немецкий язык, несколько устаревший, язык. Весь день он проходил вокруг меня, заботился по-отцовски обо мне, смотря на меня приветливыми маленькими глазами. Он не дерзкий, скорее нерешительный, крестьянин. Только настойчивый по-собачьи верный взгляд, в который он пытался вложить все что мог. Пока он поблизости, никакой ругани и мужской толкотни вокруг нашей мойной кадки.

Мы мучились снова добросовестно втроем. Маленькая Герти была крайне довольна сегодня, пела и напевала беспрерывно. Она радуется, потому что знает, что с сегодняшнего дня не будет опасности от этих молодых русских, как тогда на диване. Я соображаю, что у меня уже неделя задержки. Тем не менее, я все равно верю, что усилием своей воли, через мое внутреннее «Нет», я могу уберечь себя от этого.

У счастливой Герти - плохие боли. Мы стремились беречь ее немного, помогали полоскать ей вещи. День был сер и душен, часы тянулись. К вечеру русские подошли и получили свои высушенные вещи. Один из них все сжимал изящный дамский носовой платок с вышитым сердцем и произносил, скручивая вместе восторженные глаза, только одно слово: название населенного пункта "Ландсберг". Еще один Ромео. Наверное, когда-нибудь и Петька в его сибирских лесах когда-нибудь прижмет своими лапищами топор к своему сердце и будет бормотать мое имя с такими же скрученными глазами, если конечно не проклинает меня еще раньше, раскалывая дрова.

В беготне отъезда повар не принес нам сегодня поесть. Мы должны были есть суп из перловки в столовой. Там прошел слух, что согласованную зарплату за прошлую неделю в размере 8 ДМ в день никогда не выплатят. Потом второй, еще более дикий слух: по радио сказали, что орды монголов идут на Берлин, что даже Сталин не смог усмирить эти орды и предоставит им 3 дня на разграбление и поругание, и что всем женщинам советуют прятаться в домах... Чистое безумие, без сомнения. Но женщины обсуждают это и гогочут, царит неразбериха, до тех пор, пока наша переводчица не вмешивается. Сильная баба, тип драгуна. Она говорит нам всем и спорит с нашими подстрекателями, хотя она не имеет приказа на это и была пригнана как работница, как и мы все. Она знает немного русский (она происходит из польской Верхней Силезии) и поэтому переводит. То, что она умеет в отношении языка, и я могу. Однако, я чрезвычайно довольна, что я не выдала себя. Я переводила бы крайне неохотно команды и призывы. Мы тушуемся все перед этой переводчицей. У нее острые глаза и яркий, злобный взгляд. Таким образом, я представляю себе надзирательниц в концлагере.

Вечером в столовой нам объявили увольнение. Наше денежное довольствие, говорят, мы должны спрашивать на следующей неделе в ратуше, в такой-то комнате, в кассе. Может они нам и вправду не заплатят. Поживем - увидим. Я пожала руки маленькой Герти и моей другой сопрачки осторожно, так как у нас у всех стертые ладони, и пожелала им всего хорошего на дорогу. Герти хочет вернуться обратно в Силезию, где живут ее родители. Или жили. Она не знает.

Четверг, 31 мая 1945 года.

Сегодня мое независимое голодное существование началось в квартире под крышей. Я верю, мои обжорства вперед у вдовы происходили из инстинктивного предвидения. Я знала, что это не могло продолжаться бесконечно. Поэтому в меня так много влезало. Теперь этого у меня нет. Такой жесткий переход от благополучия к - почти ничему. У меня нет запасов. До сих пор не было почти никакого распределения. Только хлеб, который мы получаем пунктуально. Для меня 300 граммов в день, 6 серых ржаных булочек, которые я легко съедаю на завтрак. Я могла взять сегодня хлеба 1000 грамма. Сложила крест пальцами как при молитве. Хлеб наш насущный дождь нам днесь. Я отметила 3 дневных нормы на корешках корку. Жира топленого сегодня не было. Сухой картофель и остаток гороховой муки, это мне от вдовы в мой бюджет, что она дала с собой, хватило мне на 2 обеда. На вечер ничто лучше кроме крапивы. Я слабею. Теперь, когда я это пишу, у меня чувство, как будто бы моя голова - это воздушный шар, который может улететь. И если я наклоняюсь, то у меня появляется головокружение. Переход слишком резок. Все же я радуюсь, что у меня были несколько жирных недель. От них еще сила остается во мне. Рано или поздно они начнут распределение. На русского кормильца я больше не могу полагаться. Все проходит.

Сидела сегодня весь день в мансардной квартире. Целый день полного молчания и изолированности, впервые за многое время. При этом я обнаружила, что исчез радиоприемник владельца квартиры. На месте, где он был, видны следы рук в извести; правильные отпечатки пальцев. Материал для Шерлока Холмса. Я сделала вывод, что господа кровельщики здесь поживились, и решила вернуть. Я нашла их адрес у экономки нашего исчезнувшего в Западной Германии владельца дома. Экономка заправляет вместо него, как управляющая и принимает в кассу теперь плату за июнь. Майская плата отменяются официально - месяц май 1945 не считается как проживание.

Пятница, 1 июня 1945 года.

Из балконных ящиков появляется кудрявый купырь, вьется лиственный огуречник. Я радуюсь утром маленькой зеленой жизни. На завтрак были 3 ломтика хлеба, намазала клейстером, который я смешала сама из сухих дрожжей и воды. Нищета правит.

Все же я решилась на большой поход, на этот раз за Штеглиц, к молодому секретарю из моей бывшей фирмы.

Берлин чистит себя. Дети выглядят снова вымытыми. Всюду видны семейные караваны ручных тележек – беглецы из окрестностей Берлина, которые стремятся домой. И тут и там у стен и фонарных столбов клеятся листки, которые силезцы и Восточная Пруссия призываются к сборным транспортировки на родину. В направлении запада должно быть попасть труднее, Эльба еще непроходима. Там встретились русские и янки, там они празднуют, как сообщалось по радио, все еще свое братание.

По дороге я проходила мимо длинных женских цепей, в синем и сером они тянулись через горы обломков. Ведра путешествовали из руки к руке. Возвращение во времена пирамид, только что, мы не строим, а разбираем.

Дом еще стоял, однако, выглядел сильно разбитым. В квартире огненные следы и трещины на стене. Обои висят в лоскутьях; все же, в маленькой комнате Хильды цветы в вазах. Я говорила, потому что Хильда странно молчала, пыталась ее рассмешить. До тех пор пока она сама не начинала говорить. Потом я поняла.

Хильда была в темно-синей одежде, так как у нее нет черного. 26 апреля она потеряла ее единственного брата. В то время как мать и сестра оставались в подвале, он пошел вверх на улицу, чтобы выяснить положение. Осколок гранаты раскроил ему висок. Немцы ограбили мертвеца. Другие занесли раздетый труп в близкую подворотню. Лишь на 2 дня позже Хильда, которая искала его всюду, нашла там брата. Мать и дочь увезли его на ручной тележке к народному парку, вырыли неглубокую могилу лопатой и уложили его, закутав 17-летнего вовнутрь его плаща. Там он еще лежит. Как раз мать пошла принести сирень на могилу.

От русских ни мать, ни дочь не пострадали. Высота 4 этажей до ее квартиры их защищали; кроме того, перила лестницы у третьего этажа были разбиты, они не полагали, что выше еще кто-то проживает. Хильда сообщила, что у них в подвале в спешке изнасиловали разросшуюся девочку двенадцати лет. К счастью, врач был недалеко, и оказал помощь. Другой женщине в доме пронесшийся с шумом русский оставил грязный носовой платок, в котором были завернуты всяческие ювелирные изделия, с золотым запасом баснословной стоимости про который теперь в доме ходят самые невероятные слухи.

Хильда рассказывает все это очень неподвижно. Лицо осунулось и выглядит как обожженное. На ней печать времени.

По дороге домой я навестила мою подругу Гизелу. У нее по прежнему живут 2 покинутых бреславских экс студентки. 3 грязных девочки; они провели сегодня утром несколько часов в женской цепи у обломков. Белокурая Герта лежала с покрасневшей головой на диване. Врач, который живет рядом, диагностировал воспаление яичника. Кроме того, Герта беременна с высокой вероятностью. Он вломился утром с небольшим количеством сухого хлеба. Монгол, который вскрыл ее, сделал это четыре раза.

К полудню у 3 женщин был жидкий мучной суп. Я присоединилась, чтобы не обижать их. У меня тоже был дикий голод. Гизела накрошила крапивы внутрь, которая дико растет на балконных ящиках.

Домой, и вверх в мою мансардную квартиру. Картина по дороге: черный гроб, сильно пахнущий смолой, закрепленный по-походному на ручной тележке. Мужчина и женщина разговаривали; ребенок сидел сверху. Другая картина: городской мусоровоз. 6 гробов на нем; один служил кучерам скамейкой. Они завтракали на ходу, открыли пивную бутылку и подносили по очереди ко рту.

Суббота, 2 июня 1945 года.

Я посетила одного из кровельщиков и объяснила решительно у двери, что я пришла забирать свой радиоприемник, который исчез из моей мансардной квартиры. Сначала мужчина сделал недоуменный вид: он ничего не знал об аппарате, я должно быть ошибаюсь.

Я сыграла грязно: предъявила ему старый листок из ратуши, на которой было написано, что я выделена местному коменданту как переводчица, и заявила, что в любое время русские находятся в моем распоряжении для возможного обыска. После чего мужчина все вспомнил немедленно: ах да, это могло быть что коллега, впрочем, он живет здесь в том же самом доме, взял аппарат с собой, что бы его починить. Он велел мне ждать, пошел по лестнице выше и возвратился через 3 минуты позже с ним, упакованным, да еще и перевязанным аппаратом. Они взяли даже упаковочную бумагу, как я убедилась, из мансардной квартиры.

Власть как давление. Я симулировала власть с помощью бумаги. Трюк сработал немедленно. Я убеждена, что иначе я не получила бы обратно свое радио. Все же липкое чувство оставалось. Но, вероятно, большинство жизненных механизмов работают с помощью таких трюков - браки, фирмы, государства, армии.

Около полудня я лежала на балконе мансардной квартиры на солнце. При этом я смотрела в окно напротив. Женщина на швейной машинке сшивала красные и синие полосы друг к другу. Вырезала потом из белой тряпки звезды, и нашила по краю. Звезды и полосы. Это должно быть американский флаг. На лестнице паршивая уже спросила меня, сколько звезд должен иметь американский флаг. Я точно не знала, то ли 48 то ли 49, рекомендовала паршивой посмотреть в словарь у вдовы. Трудоемкий флаг для немецких швей, тяжкий уже по цветам; еще более тяжкий по форме. Как напротив прост русский флаг: нужно просто от старых знамен отпороть свастики и потом нашить желтые молот, серп и звезду. Я видела искривленный молот и деформированные серпы. Легче всего удается трехцветный флаг; потому что французы – это тоже победители: просто 3 полосы вертикально, и он готов. Для красного цвета швеи берут остатки нацистских знамен. Остатки простыни для белого цвета находятся легко. Проблемой является здесь синий цвет. Я видела, как разрезали детскую одежду и скатерти для этого. Вдова пожертвовала ради молота, серпа и советской звезды свою старую желтую рубашку. Согласно ее словарю Юнион Джек – у Британского Союза; его приходится делать при помощи бельевой тесьмы, которую настегивают на основание из синего материала фартуков, чтобы сформировать красные диагональные крестообразные полосы.

Все возможно в этой стране. Дали команду - я не знаю, кто и когда - что нужно поднимать знамена 4 победителей. И посмотри, теперь домашняя немецкая хозяйка колдует над этими знаменами. Если бы я была собирателем старины из стран победителей, то я обошла и собрала бы все эти странные лоскуты, такие разные по цвету, форме и материалу, как курьез. Всюду на наших улицах висят эти косые, разноцветные лоскуты.

Около 17 часов появились неожиданно у меня Ильза, которую я посетила почти 2 недели назад в Шарлоттенбурге. Она прошла издалека дорогу, и даже на высоких каблуках, так как у нее нет никаких других ботинок. Утонченная дама, которой она когда-то была. Она прибыла с планом. Ее муж знает венгра, с которым он работал незадолго до войны в Германию. Венгр имеет, как она говорит, пачки долларов. Вместе с тем он хочет основать что-нибудь. Наиболее окупающимся ему кажется издательство, в котором он намеревается публиковать газеты, журналы и книги. Так как, как он утверждает, что все старые издательства мертвы, так как они действовали заодно с нацистами. Итак, это все поле принадлежит теперь первому, кто придет в белом жилете и получит бумагу. Они хотят иметь меня для этого, так как я имею опыт в издательстве и могу делать верстку. Я не знаю венгра, никогда прежде не слышал о нем, считаю все это блефом. Но я могу и ошибиться. Во всяком случае, я согласилась.

Как только фирма появится, я получу рабочее удостоверение - и вместе с тем карточку II категории с 500 граммами хлеба в день вместо 300 граммов. Невероятно!

В то время как Ильза была у меня, присоединилась вдова. Мы болтали втроем как дамский кружок. Только кофе и пирог отсутствовали, у меня нечего было предложить. Все же мы были действительно веселы все 3, и соревновались друг с другом в юморе про изнасилования.

Тихий вечер для меня украшает радиоприемник, который я добыла в борьбе с кровельщиком. Однако, скоро я снова его выключила. После джаза, новостей и Генриха Гейне начались похвалы Красной Армии, которые, все же, были чересчур для меня пересахарены. Лучше бы они совсем ничего не говорили, а просто сказали: «Давайте подведем черту под всем, и начнем все с нового листа».

Воскресенье, 3 июня 1945 года.

Тихое утро, горячее солнце. Скудные, домашние флажки развешаны пестро по улице. Я хожу по квартире, сварила суп из перловой крупы на постоянно отключающейся электроплитке. Еще на 2 два супа, и перловая крупа кончится. У меня нет больше жира совсем; не получила по карточкам. Все же, говорили мне в магазине, что русское подсолнечное масло было. Я видел далекие жирно-золотые поля подсолнечника Украины. Это было прекрасно.

После еды моя вторая прогулка по болотистой плодородной почве в Шарлоттенбург, сквозь туманный, опустошенный Берлин. Мои ноги передвигаются механически. Я как пешеходная машина.

У Ильзы и ее мужа я встретила венгра; действительно он наполнен дикими учредительными стремлениями. Черноватый тип с четырехугольным лбом, в только что отглаженной рубашке и так хорошо откормленный, что я вспомнила про его доллары. Он читал доклад на довольно хрупком немецком языке о том, что он намеревался основать ежедневную газету первой. Он хочет называть эту будущую газету – Новое Дело. У нас все заново теперь как раз. Мы обсуждали вид и в направление газеты. Рисовальщик также принимал участие; он проектировал уже газетную передовицу, очень смело.

Кроме того, венгр хочет основать несколько журналов, один для женщин, один для более зрелой молодежи – газету для демократического перевоспитания. (Он услышал эти слова из радио). Я спросила его о том, как далеко он зашел в переговорах с русскими. Но он считал, что пока нужно успеть скупить всю бумагу, которая осталась в Берлине, чтобы исключить конкуренцию с самого начала.

Без сомнения, венгр держится для Улштейн и Херст. Он смотрит вдаль там, где мы видим обломки, мечтает о сверх концерне. Так вдохновляюще действует карман брюк с изобилием доллара.

Вопреки моим сомнениям я стала немедленно обсуждать с рисовальщиком проекты верстки для газетной титульной страницы. Венгр желает крупный формат и много фотографий. То, что касается печатного станка, то это берет на себя муж Ильзы, как инженер. Он знает типографию, которая лежит еще наполовину под мусором от пожара. В мусоре должны быть машины, он полагает, что сделает их достаточно легко снова пригодным. Я ответила, что разбор пожарища может начаться, пожалуй, после вывода русских войск. Все же, господин Р. говорил, улыбаясь, что машины слишком старомодны для победителей; они искали всюду только лучшее и самое новое.

Я удачно вернулась домой, с усталостью в ногах от быстрой ходьбы. Все же, я чувствую себя бодрой и чую шанс.

Теперь это зависит от меня самой. Завтра планируется начать работу. Как офис будет пока служить квартира. Я должна получать также там обед. Ильза дала мне маленький мешок гороха. Это хорошо.

Маленькое лакомство я выдумала на вечер. Из остатка сахара в пакете я наполнила чайную ложку в маленький стакан. Из него я вымакиваю теперь с концом указательного пальца сладость, медленно и осторожно; я радуюсь каждому слизыванию и наслаждаюсь сладкими кристаллами на языке больше чем когда-то коробкой мирных шоколадных конфет.

Понедельник, 4 июня 1945 года.

Ранняя дорога в Шарлоттенбург, зной. Мы определили задачи. Я составила для этого список авторов, если они будут в наличии в книгохранилище господина Р. или в другом месте. Максим Горький, Джек Лондон, Жюль, Ромен, Томас Вульф, а также более старые авторы как Мопассан, Диккенс, Толстой. Только вопрос о правах на издание. Такая неопределенность не мешает венгру. Просто напечатаем.

- Если позже кто-то придет и потребует деньги, то мы сразу заплатим.

Он стучит по карману своих брюк. Он уже купил велосипед, он предоставляет его в распоряжение "издательству", которое пока существует только в воздухе, великолепно.

Действительно к полудню был гороховый суп, к сожалению, сваренный не по инструкции: горошины, как говорит Ильза, просто не доварены. Поэтому она провернула всю массу через мясорубку. Вкус суров как у песка, однако, можно есть. Маленький кусок шпика был сварен в супе, я его нагло взяла, потому что мне приходится много ходить пешком. Я быстро худею без мяса. Все юбки уже на мне висят.

Около 18 часов возвращаюсь домой. Улицы оживлены многими усталыми ползущими маленькими караванами. Откуда? Куда? Я не знаю. В основном группы двигались в направлении востока. Повозки шли друг за другом: скудные тачки, мешки, ящики, чемоданы нагруженные горой. Перетянутые веревкой, женщины и подростки. Почти всегда наверху на хламе тележки еще и человеческое существо: совсем маленькие дети или старики. Ужасно выглядят эти старики, будь то мужчина или женщина, между хламом. Бледные, разрушенные, уже наполовину мертвые, безучастные узелки костей. У кочевых народах, таких как лапландцы или индейцы, беспомощные старики должны были вешаться или прятаться в снегу, что бы умереть. Христианский запад несет их с собой, до тех пор, пока они еще дышат. У обочины дороги зароют многих. «Уважаемый возраст», - но не на тележке для бегства ему место. Я размышляла над социальным положением стариков, о ценности тех, кто долго жил. Когда-то старики были имущими и господствующими. В неимущей массе, к которой мы относимся сегодня почти все, возраст ничего не значит. Это не почтенно, а достойно сожаления. Все же, как раз это опасное положение, кажется, подстрекает стариков и разжигает их жизненный инстинкт. Дезертировавший солдат у нас в доме рассказывал вдове, что ему приходится запирать каждый кусок съедобного от его древней тещи. Она крадет, что может схватить, и тайком съесть; она съедает полностью рационы дочери и ее мужа, не раздумывая. Если говорят ей что-нибудь, то она причитает, что ее хотят уморить голодом, что, пожалуй, они ее убьют, чтобы наследовали ее квартиру. Таким образом, достойные матроны становятся животными, которые цепляются жадно за остаток их жизни.

Вторник, 5 июня 1945 года.

Плохо спала, зубная боль. Все же я встала рано и пошла в Шарлоттенбург. Сегодня флаги опять подняты всюду. Союзники в аэропорту должны высадиться,

Английский, американский, французский. В их честь порхают забавные флажки, продукты воскресного усердия немецких женщин. Оттуда вместе едут русские грузовики и наши машины.

Я семеню и бегу рысью, как пешеходная машина. Все-таки я хожу примерно 20 км в день, при самом скудном питании. Работа доставляет удовольствие. Каждый день венгр придумывает кое-что новое. Где-то он услышал, что, прежде всего только для учебников бумага будет выделяться. Итак, он вводит в план издательства учебники. Он вписывает срочно в задачи современные немецкие буквари и русскую грамматику, поручал мне, чтобы я ломала себе голову в этом направлении. Иногда Ильза жертвовала чашку настоящего кофе. С 18 часов я шла в обратный путь на ногах. По дороге видела первые немецкие машины, автобус, который едет всего полчаса, встретился меня; однако безнадежно переполненный. Также я увидела немецких полицейских в новенькой форме; хилые малыши, которые стараются не бросаться в глаза.

Вернулась домой сильно вспотевшая с горящими ногами. На лестнице вдова выловила меня, с неожиданной вестью: Николай приходил, он спросил обо мне! Николай? Я некоторое время не могла понять кто это, пока я не вспоминал снова о нем, старшем лейтенанте и банковском инспекторе из прошедших времен; Николай, который хотел придти и не пришел. «Около 8 он хочет наведаться еще раз», - говорила вдова. «Он позвонит тебе в дверь. Ты рада?»

«Не знаю», - ответила я по-французски в память о его знания языка. Я действительно не знала, должна ли я радоваться. После того, как Николай растворился уже дважды в воздухе, его приход казалась мне очень невероятным. Да и время уже много прошло. И не вспомнить. И я так устала.

Едва я умылась и собралась спать, как прозвенел звонок. Николай, воистину. В полумраке прихожей мы обменялись французскими фразами. Когда я попросила его в комнату, и он увидел меня при свете, он был шокирован: «Что такое? Как Вы выглядите?» Он нашел меня похудевшей и жалкой, хотел понять, как в такое короткое время это возможно. Ну, много работы и бесконечные марши при большом голоде и небольшом количестве сухого хлеба и совсем без мяса. Странно, что эти изменение вовсе не замечены мной самой до сих пор. Да и некогда смотреться в зеркало долго. Но неужели все настолько плохо?

Мы сидели напротив друг друга за столом и курили. Я не могла подавить зевки при моей усталости, больше не находила слов, была настолько полусонной, что я вовсе не понимала, что Николай говорил. Иногда я взбадривала себя, давала себе команда быть милой с ним; он сам был очень приветлив, но чужд. Очевидно, он ожидал другого. Не это бледное привидение, в которое я превратилась, я просто больше не нравилась ему. Наконец, я поняла, что Николай прибыл и на этот раз только, чтобы прощаться, что он находится уже вне Берлина и приехал сегодня только на один день в Берлин, в последний раз, как он сказал. Так что не было никакой необходимости притворяться и быть приветливой с ним. При этом я ощущала все время тихое сожаление том, что все пошло с Николаем вот таким образом. У него очень хорошее лицо. При прощании, в прихожей, он сунул мне в руку кое-что, и шепнул по-французски: »По-дружески, ладно?« Это были денежные купюры, более 200 ДМ. И он ничего не получил, кроме нескольких наполовину сонных оборотов речи с моей стороны за это. Хорошо бы на эти деньги купить себе что-нибудь, у меня было продуктов только ужин на сегодня. Но в такие времена каждый придерживает то, что у него есть для себя. Черный рынок умирает.

Среда, 6 июня 1945 года.

Снова вечер, я возвратилась домой как пешеходная машина. Снаружи течет дождь. Внутри, о, радость, вода из водопровода течет теперь и в моей мансардной квартире. Наполнила ванну водой на будущее. Пока трудоки упражнения с тяжелыми ведрами.

Снова рабочий день. Я разъезжала с Венгром для найма производственных помещений. Вначале мы были в ратуше, где венгр покупал документы, штемпель и подписи, которые должны свидетельствовать о его планах и о его безупречности. Я видела там странные фигуры: юных танцовщиков; еврейку, которая рассказывала об операции носа; пожилого мужчину с огненно-красной бородой ассирийца, художника "дегенеративных" картин. Они выползают из всех дыр; типы, каких мы не видели с давних пор.

Обсуждение с Ильзой и ее мужем после настоящего кофе в зернах: не поехать ли господину Р. в Москву? Там он будет иметь хорошее положение и хорошие деньги... Но Ильза защищается руками и ногами, если только он поедет один. Но он не хочет один. Он хочет по-прежнему дышать воздухом Запада, и надеется, что сможет участвовать в игре однажды снова, снова начнет старую мужскую игру вокруг денег и власти и больших машин.

Сегодня союзники ведут переговоры друг с другом. Радио выплевывает речи, прекрасные изречения, с которыми наши экс противники празднуют друг с другом. Я понимаю только, что мы не принимаемся сегодня в расчет. Я ничего не могу изменить в этом, я это должна проглотить; я хочу попытаться провести мой маленький корабль. Тяжелая работа, скудный хлеб – но, все же, старое солнце на небе. И, может быть, мое сердце еще опять заговорит. Все что у меня было в жизни, всегда было с лихвой!

Четверг, 7 июня 1945 года.

Сегодня у пешеходной машины был один день отпуска. Рано утром я пошла за зеленью. К сожалению, так оказалось, что я опоздала. К счастью, я получила 2 тарелки сушеных овощей, названных "проволочное заграждение", и пакет сухого картофеля. Я выдергала в палисадниках перед руинами сумку полную крапивы, собирала ее аристократическими, спасенными в багаже для противовоздушной обороны, дождевыми перчатками. С жадностью я проглотила зелень, выпила зеленый отвар, почувствовал себя посвежевшей. Вычислила, что у меня задержка более чем в 2 недели, и прошагала 7 домов, туда, где висит вывеска практикующего врача, хотя я никогда прежде не была там, и вовсе не знала, практикует ли она опять. Я увидела белокурую женщину, ненамного старше, чем я, сидевшую в продуваемом помещении. Вместо стекол она повесила старые рентгеновские снимки с чужими грудными клетками. Она не стала пускаться на болтовню, а начала с дела. "Нет", - сказала она после исследования: «Не отмечено ничего, все в порядке».

«Но у меня задержка. Что это значит?»

«Это сейчас так у многих. У меня тоже задержка. Это от плохого питания. Так тело экономит на кровотечении. Когда у вас снова нарастет на ребрах, тогда и цикл будет в порядке...»

Она запросила 10 ДМ, и я отдала их ей. Наконец я рискнула задать вопрос, были ли уже у нее оплодотворенные русскими женщины, которые просили бы о помощи.

«Это не тема для обсуждения», - сказала она горько и выпроводила.

Тихий вечер, как раз для меня. Порывы ветра проносятся через пустые оконные рамы, вращают пыль в комнате. Куда я денусь, если однажды владелец квартиры вернется домой? Во всяком случае, без моего наличия тут мансардная квартира давно бы была растащена. Чужая мебель горит лучше, чем своя.

Пятница, 8 июня 1945 года.

Снова отправилась в путь. Сегодня странное переживание: уже маршрут городской электрички был сдан в эксплуатацию для проб. Я увидела красные и желтые платформы, вскарабкалась вверх по лестнице, купила за 2 наших старых гроша билет и вошла. Внутри люди сидели так торжественно на скамьях. Немедленно 2 потеснились и уступили место мне. Это была поездка опьяняющая солнцем и пустынями обломков. Все мои трудоемкие, бесконечные пешеходные минуты пролетали мимо меня. Мне было жаль выходить так скоро. Поездка была так приятна, как подарок.

Сегодня сделали много. Вместе с Ильзой я сделала обзор для первого выпуска запланированного женского журнала. Только заголовки еще не определены; мы вместе ломали себе голову над этим. В любом случае каждое слово должно казаться в заголовке "новым".

Странно сказочный день, я видела людей и вещи как через вуаль. Обратный путь на израненных ногах, слабость от голода. У Ильзы теперь только лишь тарелка горохового супа из 2 суповых половников, чтобы растянуть запас. В меня смотрели пустые глаза голода. Завтра я хочу поискать снова крапиву. Я отметила по дороге уже каждое пятно зелени с этой целью.

Повсюду чувствуют страх за хлеб, за жизни, за работу, за зарплату, за будущий день. Горькое, горькое поражение.

Суббота, 9 июня 1945 года.

Снова день отдыха для меня. Мы договорившиеся, что пока у меня сложно с едой, я буду ходить эти 20 километров через день.

В магазине, где я зарегистрирована, я получал на карточки крупу и сахар; снова 2 или 3 трапезы гарантированны. Для этого я надергала моими руками в аристократических перчатках целую гору порослей крапивы, собрала так же и листья одуванчика.

Во второй половине дня я была впервые с немыслимых времен снова у парикмахера. Он вымыл фунт грязи из волос и уложил их волнами. Парикмахер появилась неизвестно откуда, и обосновалась в довольно разбитом салоне пропавшего коллеги, которого забрали в последнюю минуту в фолькштурм и семья которого должна была быть эвакуируема в Тюрингию. Зеркало еще невредимое, со смятой рамой и еще наполовину пригодное. Была слышна абсолютно стандартная во всем миру речь парикмахера: «Конечно, мадам, определенно, конечно, охотно, мадам...» Было странно слышать эти усердные обороты речи. «Мадам» - это в какой-то мере национальная валюта, монета, которая котируется среди своих. В этом мире мы сегодня только осколки и пыль от женщины.

Воскресенье, 10 июня 1945 года.

Радио сообщает, что военное управление русских прибывает в Берлин и что Российская зона будет в будущем до Баварии, Ганновера и Голштинии; что англичане получают Рейн и Рур и американцы Баварию. Запутанный мир, разрезанная страна. У нас мир уже месяц.

Созерцательная первая половина дня при солнце и музыке. Я читала Рильке, Гете, Гауптманна. Тяга к комфорту лежит в нашей природе.

Опять поход еще пустым, немым Берлином в Шарлоттенбург, где мы снова сидели вместе и консультировались. Новый мужчина, специалист по печати, добавился к нам. По его мнению, не имеет смысла скупать бумагу в начале. Тот, кого есть бумага, придерживает ее, даже прячет, так как боится изъятия. А если он и пожелает продать, то нет транспортных средств, помещения отсутствуют, до тех пор, пока печатание не начнется. Наш автопарк сегодня составляет только 2 велосипеда, что впрочем, больше чем самое большое предприятие сегодня имеет. Специалист по печати считает, что все зависит от обстоятельств, прежде всего, лицензии от органов власти, которую нужно получить. Инженер сделал уже круг по всем возможным немецким и русским учреждениям, он сообщал с некоторой долей подавленности обо всех этих надеждах, которые он там пожинал. Только венгр изобилует оптимизмом. Хитрая собака он, определенно. Когда я упомянула в ходе беседы, что в подвале моего более раннего работодателя стоит еще ящик полный фотографиями кавалеров рыцарского креста в рамках, он немедленно очнулся: «Картины? Застекленные?»

-Да, правильно в рамках и застекленные.

«Мы заберем стекло», - приказал он. У него есть уже служебные помещения где-то, естественно, без стекол, как большинство помещений в Берлине. Ну, по мне так, если он хочет, то пусть решаться на вторжение. Я охотно постою на шухере. Но возможно там уже все забрали.

На обратном пути я посетила Гизелу. Опять белокурая Герта лежала больной на диване, на этот раз, тем не менее, не красная, а с белоснежным лицом. Она имела, как Гизела говорит, выкидыш. Я дальше не спрашивала. Дала только каждой из 3 девочек по одной из конфет, которые наш венгр дал мне «в благодарность за тонкий стеклянный намек» на обратный путь. С начинкой из мокко, очень хорошие. Нужно было видеть, как судорожно сжатые, отравленные лица девочек осветлялись, когда они пробовали сладкую начинку конфет.

Говорила с Гизелой о наших планах по издательству. Как только из нашего плана начнет хоть что-то получаться, Гизела могла бы присоединиться. Она смотрела скептически. Она не может представить себе, что мы сможем оформлять разрешение на печатные произведения в нашей стране. Она сказала, что только газеты в московском стиле будут позволены, и это не в наших силах. Я заметила, что она стесняется произносить слово Бог передо мной; но все же, она имела ввиду именно его. Я убеждена, что она молится и это дает ей силу. Ест она не больше чем я. Ее глаза глубоко впали. Но ее глаза светятся, в то время, как мои пусты. Нельзя себе сейчас ничем помочь. Но все же, простое наличие других голодающих вокруг меня, заставляет меня держаться.

Понедельник, 11 июня 1945 года.

Снова один день для себя. Я была в полиции и пыталась получать какое-либо официальное разрешение на эксплуатацию покинутого сада, который лежит за выгоревшим домом профессора К., хорошего знакомого из прошлого времени. Я представила письмо старого господина, которое он послал мне еще в марте из его бранденбургского убежища и где он просил меня, чтобы я смотрела за его садом. Посылали меня от Понтия к Пилату. Никто не отвечал. Всюду спертый воздух и маленькие перебранки в обшитых картоном темных офисных помещениях. Ничто не изменилось.

По дороге я надергала крапивы. Я была очень слаба, жир отсутствует. Все время бегающие пятна перед глазами и чувство взвешенности. Уже эта запись – и это теперь усилие, - это мне, однако, утешение в моем одиночестве, что-то вроде беседы. Вдова рассказала мне о своих диких мечтах о русском, о котором она грезит все еще. У меня их нет, все выплюнула на бумагу.

Плохо идут дела с картофелем. Вручили нам рационы уже до конца июля, в принудительном порядке, мы должны были забирать их. Потому что они начали портиться. Запах в кухне едва ли можно выдерживать; все же, на балконе, я боюсь, они еще быстрее сгниют. Чем же жить в июле? Газовая плита печалит меня. Если давление газа достаточно, то щелкает в трубе как от выстрелов. И электрическая электроплитка больше не работает.

Я должна охранять хлеб от меня самой. Был уже съедено около 100 граммов от завтрашнего рацион заранее, Этого нельзя позволить.

Вторник, 12 июня 1945 года.

Снова поход в Шарлоттенбург. С быстрыми поездками по железной дороге покончено. Сразу же после первых попыток что-то испортилось: дорога снова стоит. У нас отличное управление. Теперь наши проекты и предложения должны подаваться во все возможные ответственные учреждения.

Новый опыт достался мне по дороге. С лужайки трупы убирали с целью погребения на кладбище. Труп лежал уже на мусоре. Глинистый, продолговатый узелок в парусине. Выкапывающий мужчина, пожилое гражданское лицо, утирал с себя пот рукавами рубашки и обмахивался веером своей шапки. Впервые я ощутила, как человеческая падаль пахнет. Во всех возможных описаниях я находила выражение «сладковатый трупный запах». Я нахожу имя прилагательное "сладковатый" неточным и не достаточным ни в коем случае. Этот дух вовсе не кажется мне запахом; скорее как какое-то ликование, вязкий, как воздушная каша, туман, который накапливается перед лицом и в ноздрях; слишком заплесневелый и плотный, чтобы вдыхаться. Оно захватывает дух. Это отталкивает тебя как кулаками.

Вообще, Берлин теперь очень плохо пахнет. Тиф идет из Рура. Это сильно пугает господина Паули. И паршивая подхватила, как я слышал вечером, она лежит в каком-то тифозном бараке. Всюду летают кучи заразного мусора. Как живые чудовища! Каждая крошка грязи - это гудящий, кишащий черным цветом шар.

Вдова слышала, что-то, что сейчас в Берлине: «Это наказание нас голодом за то, что несколько Вервольфов (примечание: партизаны) стреляли в эти дни в русских».

Я не верю в это. В наших местах больше не видно, вообще, русских, так что нет никакой добычи для Вервольфа. Я не знаю, куда Иваны делись. Вдова утверждает, что один из двух, что остались в нашем доме, по-прежнему навещает веселую сестру Ане с симпатичным маленьким сыном. Кто знает, чем это кончится. Я вижу белую глотку Ани, разрезанную возле диванной спинки.

(В конце июня по краю неразборчиво написано: Не Аню и не глотку, но Ингу, на 2 дома дальше, после ночи пьянки с четырьмя неизвестными, до сих пор не обнаруженными, утром с расколотым черепом найдена. Убили – пустой конечно - пивной бутылкой. Определено не от злости или кровожадности, а просто, вероятно, в споре о последовательности. Или эта Инга смеялась над ее посетителями. Пьяные русские опасны, они свирепеют и дерутся даже между собой если возбуждены).

Среда, 13 июня 1945 года.

День для меня. Я искала крапиву вместе с вдовой. Мы забрели в разрушенный, одичавший сад профессора. Даже если бы я получил официальное разрешение на пользование садом – то было бы слишком поздно. Чужие руки помяли все ветви вишневого дерева и сорвали едва только пожелтевшие вишни. Здесь ничего не созреет, голодные пожинают раньше.

Холод, шторм и дождь. Впервые трамвай снова ехал по нашей улице. Я тоже поехала, вошла, только чтобы поехать, однако, обдумывая по дороге, я решила поехать к ратуше и узнать, заплатят ли за нашу работу у русских, за ту неделю на заводской территории. Действительно я нашла мое имя в списке; аккуратно каждый рабочий день был отмечен, для меня и для других женщин. Даже для налогов были зарегистрированы. Насчитано и я получу 56 ДМ - разумеется, когда будут снова деньги в городской казне. Служащий попросил меня, чтобы я осведомилась еще раз на следующей неделе.

В то время как я ждала на ветру под дождем обратного трамвая, я говорила с парой беженцев. Мужчина и женщина в пути уже 18 дней. Они прибыли из Республики Чехии, сообщение плохое. «Чехи снимают рубашки с немцев у границы и бьют их арапником». И на это женщина, устало: «Мы не можем сетовать. Мы даже хотели этого». Все восточные улицы кишат беженцами.

По пути домой я видела, как люди из кино выходят. Я вышла, пошла на следующий сеанс в довольно пустой зал. Русский фильм с заголовком В 6 вечера после Войны. Странное чувство сидеть после всего перенесенного и снова в кино.

Среди публики были солдаты наряду с дюжиной немцев, детьми преимущественно. Никаких женщин; они еще не опасаются темноты в любой форме. Впрочем, никто из мужчин вокруг нас не заботился о гражданских, все смотрели на экран, усердно смеялись. Я впитывала фильм. Он изобиловал сильными жизнью типами: широкими девушками, здоровыми мужчинами. Звуковой фильм, он шел на русском языке, я понимала, так как он снимался для простых людей. Наконец они показывал как хэппи-энд фейерверк победы над башнями Москвы. При этом он должен был наступить уже в 1944. Наши, все же, не рисковали таким, вопреки всем победным фанфарам.

Снова наша немецкая беда гнетет меня. Пришла глубоко печальная из кино и помогала себе тем, что дает мне огонь жизненного инстинкта. Кусочек Шекспира из моей Парижской записной книжки, когда я прочитала Освальда Шпенглера и была огорчена его мыслями о закате запада: «Сказка, рассказанная идиотом, полна звуков и ярости и ничего не значит». 2 проигранных мировых войны сидят у нас дьявольски глубоко в костях.

Четверг, 14 июня 1945 года.

Снова поход в Шарлоттенбурге. Скорее бы пришло время, когда заработает наше предприятие, и я бы получила рабочую карточку II, с 500 граммов хлеба в день, чтобы я смогла оставлять хоть что-то из этого на вечер. Пока я жертвую 6 ржаными булочками, которые я получаю каждое утро, всегда только ради моего завтрака. То есть, 2 я беру еще на дорогу, и если бы я не ела их в двух пунктах отдыха, которые я позволяю себе, то я бы выбилась из сил. Картофель продолжает портиться. Я должна отсортировывать его снова, кучка тает угрожающе.

В коридоре у инженера стояли сегодня дюжины телефонных аппаратов. Во всех домах они собираются их теперь; это значит, для русских. Берлин без телефонов! Кажется, что мы должны стать снова пещерными людьми.

Вечером что-то хорошее: наконец, я получила в нашем угловом магазине за 2 декады, 20 дней, подлежащий уплате жирный рацион 20 раз по 7, сразу 140 граммов подсолнечного масла. Благоговейно я несу бутылочку, которую я носила при себе напрасно всю неделю, домой. Теперь в моей кухне пахнет, как в Московской «Столовой» - ресторане для простого народа.

Пятница, 15 июня 1945 года.

Принесла утром мои 6 дневных булочек. Они влажны и темны, этого раньше не было. Покупать хлеб, я больше не решаюсь, чтобы не съесть до следующего дня.

Сегодня было вторжение в подвал моего бывшего подателя хлеба. Венгр, инженер и я смошенничали и тайком пробрались в дом. Мы уже взломали ящик, который стоял неприкосновенным в чулане, когда наверху на лестнице в подвал жена нашего бывшего доверенного лица показалась, которая проживает все еще здесь. Я, заикаясь, объяснила, что мы тут делами и документами, которые лежат еще здесь. Оба мужчины совсем съежились за ящиком. Мы разбивали рамы картин, вырывали картины - фотографии с подписью молодых кавалеров рыцарского креста - и складывали стекло. Мы принесли упаковочную бумагу. Незаметно мы могли убежать через задний вход. Мне ничего не будет, если на вторжение кто-то прибудет. У меня есть камера и аксессуары, за которыми по требованию хозяина я должна следить. Что такое напротив несколько стекол? Мы закончили с нашим грабежом, как быстро мы смогли. Каждый тащил тяжелую стопку стекол в мою квартиру, где оба мужчины оставили наши ценные фирменные велосипеды. Я получила 4 стекла в виде награды, что бы застеклить окно моей мансардной квартиры, если бы я имел замазку.

Я посматривала вечером довольно произвольно собранную библиотеку владельца квартиры. Наткнулась на том драм Эсхила, и обнаруживал там жалобу перса. С ее криками боли побежденных она подходила хорошо нашему поражению - и вовсе не подходила, тем не менее. Наша немецкая беда имеет привкус отвращения, болезни и безумия, не сравнивается ни с чем историческим. Только что репортаж о концлагере снова был по радио. Самое ужасное - это при всем при том - это порядок и экономия: все же, Эсхил не знал про миллионы человек в виде удобрение, начинки для матрасов, жидкого мыла.

От субботы, 16 июня, до пятницы, 22 июня 1945 года.

Ничего больше значительного. И я ничего больше не запишу, время проходит. Была суббота около 5 часов пополудни, когда зазвонили снаружи. «Вдова», - я подумала. А это оказался Герд, в штатском платье, коричневого цвета, волосы еще светлее, чем обычно. Мы совсем ничего не говорили некоторое время, пристально смотрели друг на друга в сумрачной прихожей как 2 привидения.

- Ты откуда? Ты освобожден?

- Нет, я просочился. Но вначале дай мне войти.

Он дергал тележку за собой, на маленьких колесах нагруженную чемоданом и мешком.

Я была в лихорадке от радости. Нет, он не был на западном фронте. Их соединение бросили в последнюю минуту на восток. После боев, они ушли втроем и гнездились на покинутой вилле, где они нашли костюмы, ботинки, тюк табака и достаточно съестного. До тех пор пока там не стало горячо и смешанные местные органы власти из русских и поляков не начали зачистку. Втроем мужчины присоединились к группе эвакуируемых жителей Берлина, путешествовали автостопом с ними домой. Мой современный адрес Герда знал, так как он получил почтовую открытку с информацией о моем прибежище как последнее сообщение полевой почты. Конечно, он воображал, что новую квартира так же разрушена и её не найти. Он совсем удивился, что я осталась невредимая. Покачивая головой о моем явно голодном виде; он говорил, что у него есть необходимое. В мешке он принес безупречный картофель, а также куски окорока. Я отдала должное жаркому, а также пригласила вдову. Она знает Герда из моих рассказов, никогда прежде не видела его, при встрече она заключила его в чрезмерным объятием и утопила в потоке слов и скоро уже показала трюк с указательного и большими пальцами: «Украинку – вот так, тебя – вот так».

Я видела, что Герд был удивлен. От предложения к предложению он замерзал все больше, сказывалась усталость. Мы смотрели друг на друга и экономили слова. Плохо, что Герд ничего не принес покурить. Он вообразил, что у нас черный рынок цвел как когда-то.

Мне было жарко после необычно жирной еды, и я была озорной. Но ночью я все равно была холодна в руках Герда, радовалась, когда он оставил меня в покое. Видимо, я уже испорчена для мужчины.

Нерегулярные дни, беспокойные ночи. Всякие люди, которые эвакуировались с Гердом, приходили к нам. Поэтому между нами постоянные трения. Герд хотел, чтобы гости угощались. Я хотела сберечь картофель и шпик для нас обоих. Если я сидела безмолвно, то он ругался. Если я была бодрой, и угощала рассказами, что мы испытали в течение последних недель, то доходило позже еще до большей ссоры. Герд: «Вы стали бесстыдны как суки все друг с другом здесь в этом доме. Вы уже это не замечаете?» У него было отвращение на лице: «С вами страшно. Все потеряли все рамки».

Что я должна была отвечать? Я пряталась и хандрила. Я не могла плакать, все было так бессмысленно и глупо.

Герд, помнишь ли ты еще? Был вторник, в конце августа 1939, утром около 10, ты позвонил мне в офисе и попросил меня, чтобы я взяла отгул на остаток дня, непременно, чтобы прогуляться с тобой. Озадачено я спрашивала тебя после, почему да почему. Ты бормотал что-то о вынужденном отъезде и настаивал:

- Приходи, приходи, пожалуйста.

Так мы шли посреди улиц в рабочий день бранденбургским сосновым лесом. Было жарко. Вдыхали смолу. Мы бродили вокруг лесного озера и попадали в облака бабочек. Ты называл их по именам: голубянки и лимонницы, огненная птица, дневной павлиний глаз, хвост ласточки, и еще многие пестрый названий. Посреди дороги наслаждался большекрылый, с тихими трепетными крыльями большой мотылек, которого ты называл печальное пальто с желтыми и синими кромками. И когда мы отдыхали несколько позже на стволе, и ты играл так тихо с моими пальцами, там я спросила: «У тебя повестка в сумке?»

- Не в сумке, - ты сказал. Но ты получил ее тем же самым утром, и мы почувствовали, что это называется война. В отдаленной лесной гостинице мы переночевали. Через 3 дня ты исчез, и у нас была война. Мы пережили ее оба.

К счастью ли?

Я отдала тетради моего дневника Герду. (3 полных черновика). Герд посидел с ними немного, потом возвратил мне эти тетради, он не мог бы разобрать мои каракули и многие вставки с стенографическими знаками и сокращениями.

«Вот что это такое, например?», - спрашивал он и указывал на "Schad".

Я засмеялась: «Ну, это, естественно, осквернение». Он смотрел на меня, как если бы я была сумасшедшей, ничего больше не говорил.

Вчера он снова исчез. С приятелем он хочет пробраться, к родителям в Померанию. Хочет раздобыть пропитание. Я не знаю, возвратится ли он. Это плохо, но я чувствую себя свободнее, больше не могу выносить постоянную жажду алкоголя и табака.

Что иначе? Наши издательские планы застряли на месте. Мы ждем официальный ответ. Венгр показывает первые признаки усталости, говорит в последнее время о политическом кабаре, которое нужно основать непременно. Все же мы по прежнему усердны, создаем наши планы и действуем, как мы умеем, чтобы супротивиться общему параличу. Я убеждена, что и тут и там другие маленькие группы людей так же движутся; все же, в этом городе островов мы ничего не знаем друг о друге.

Политические изменения медленные. Московские возвратившиеся на родину эмигранты занимают ключевые позиции. В газетах читать нечего; большей частью я читаю обозрение и доску объявлений возле кино. Программа нашего нового муниципалитета особенная. Она, кажется, отодвигается от советской экономической системы, и называет себя демократической и, стараясь объединить воедино всех "антифашистов".

Уже одну неделю идет слух, что южные районы Берлина американцев, западный должны заниматься англичанами. Вдова, просвещенная благодаря господину Паули, полагает, что наш экономический взлет приблизится в этом случае. Я не знаю это; я боюсь, для нас не будет большой разницы, кто считает нас занятыми теперь, так как наши победители обняли друг друга на Эльбе так сердечно. Если мы ждём этого. Так легко ничто не может потрясти меня.

Иногда я удивляюсь тому, что я не сильно страдаю от спора с Гердом, который был, все же, не безразличен мне. Может быть, что голод смягчает чувства. Я имею с ним так много общего. Должна смотреть, что я кусок кремня нахожу для газа; так как последние спички израсходованы. Я должна подтирать лужи в квартире; крыша снова протекает, она была покрыта только старыми досками. Я должна бегать и искать зелень у обочин, должна экономить крупу. У меня нет времени для духовной жизни.

Вчера я испытала кое-что комическое: перед нашим домом стояла тележка со старой клячей, животным из кожи и костей. Лутц Леманн, 4 года, подошел к ней, держа мамину руку, остановился перед тележкой и спросил мечтательным голосом: «Мама, а лошадь можно есть?»

Бог знает, что мы будем еще есть все. Я еще не на краю жизни, мне до него еще далеко. Я только знаю, что я выживу, назло и смыслу и разуму, просто как животное.

Думает ли Герд еще обо мне?

Все же, вероятно, мы снова сможем найти друг друга.

Примечания

1

Речь идет о фильме Безымянная - одна женщина в Берлине / Anonyma - Eine Frau in Berlin (режиссер Макс Фабербок / Max Farberbock) 2008

Content

Женщина в Берлине

Предисловие переводчика

Пятница, 20 апреля 1945 года, 16 часов.

Суббота, 21 апреля 1945 года, 2 часа ночи.

Воскресенье, 22 апреля 1945 года, 1 час ночи.

Понедельник, 23 апреля 1945 года, на 9 часов раньше.

Вторник, 24 апреля 1945 года, в полдень.

Среда, 25 апреля 1945 г., во второй половине дня.

Четверг, 26 апреля 1945 года, 11 часов утра.

Пятница, 27 апреля 1945 года, день катастрофы.

Вторник, 1 мая 1945 года, 15 часов. Ретроспективно про субботу, воскресенье, понедельник.

Воскресенье, 29 апреля 1945 года, оглянувшийся назад.

Ретроспективный взгляд на понедельник, 30 апреля 1945 года.

Вторник, 1 мая 1945 года, во второй половине дня.

Среда, 2 мая 1945 года, с остатком вторника.

Четверг, 3 мая, остаток среды.

Ночью, от четверга, 3 мая, до пятницы, 4 мая.

Ретроспективный взгляд на пятницу, 4 мая 1945 года.

Суббота, 5 мая 1945 года.

Воскресенье, 6 мая 1945 года.

Понедельник, 7 мая 1945 года.

Вторник, 8 мая 1945 года, с остатком понедельника.

Среда, 9 мая 1945 года.

Четверг. 10 мая 1945 года.

11 мая 1945 года.

Суббота, 12 мая 1945 года.

Воскресенье, 13 мая 1945 года.

Понедельник, 14 мая 1945 года.

Вторник, 15 мая 1945 года.

Среда, 16 мая 1945 года.

Четверг, 17 мая 1945 года.

Пятница, 18 мая 1945 года.

Суббота, 19 мая 1945 года.

Воскресенье троицы, 20 мая 1945 года.

Понедельник, 21 мая 1945 года.

Вторник, 22 мая 1945 года.

Среда, 23 мая 1945 года.

Четверг, 24 мая 1945 года.

Пятница, 25 мая 1945 года.

Суббота, 26 мая 1945 года.

Воскресенье, 27 мая 1945 года.

Понедельник, 28 мая 1945 года.

Вторник, 29 мая 1945 года.

Среда, 30 мая 1945 года.

Четверг, 31 мая 1945 года.

Пятница, 1 июня 1945 года.

Суббота, 2 июня 1945 года.

Воскресенье, 3 июня 1945 года.

Понедельник, 4 июня 1945 года.

Вторник, 5 июня 1945 года.

Среда, 6 июня 1945 года.

Четверг, 7 июня 1945 года.

Пятница, 8 июня 1945 года.

Суббота, 9 июня 1945 года.

Воскресенье, 10 июня 1945 года.

Понедельник, 11 июня 1945 года.

Вторник, 12 июня 1945 года.

Среда, 13 июня 1945 года.

Четверг, 14 июня 1945 года.

Пятница, 15 июня 1945 года.

От субботы, 16 июня, до пятницы, 22 июня 1945 года.

Примечания