Дэйв Смидс

Бесстрашный

С первой секунды, стоило перуанцу появиться на турнирном помосте, я понял, что с ним будут проблемы. Казалось, он парил над полированным деревом, весь словно взведенная пружина, ежесекундно готовый к прыжку. Он был мускулистый, смуглый, волосатый — воплощение крутого каратиста.

Армандо Руиз. Враги называли его Монго, правда за глаза.

Мне предстояло встретиться с ним не раньше четвертьфинала. До тех пор всякое могло случиться, но, судя по тому, как шли дела, Монго мог оказаться соперником, вполне способным перехватить приз, на который я нацелился.

Я уже победил своего-первого противника; до следующего матча мне оставалось полчаса. У меня была возможность полностью переключить внимание на Руиза, который шагнул на помост и обменялся поклонами с коренастым, нордического типа бойцом шито-рю.

Смертельный удар был засчитан на восьмой секунде.

Матч занял так мало времени, что мне пришлось мысленно прокрутить его в памяти. Монго двинулся вперед, нанося удары один за другим и разрушая мощную защиту викинга, словно она была из дыма. Три, четыре, пять эффективных ударов в лицо, и викинг отключился, оставив вместо себя пустой ринг.

Рефери поднял руку Руиза и объявил его победителем. Публика заревела. Перуанец помахал первым рядам; казалось, шум оглушал его. Забитый до отказа зал свидетельствовал о растущей популярности боевых искусств в виртуальной реальности. А почему бы и нет? Впервые со времен гладиаторов бои велись насмерть, к тому же на стадионе не существовало такого понятия, как плохое место. Хотя показатели посещаемости на табло достигли пиковой отметки, каждый зритель созерцал турнир словно из середины первого ряда.

Монго сошел с ринга, присоединившись к команде Южной Америки. После обязательной шестидесятисекундной паузы проигравший появился вновь. Хотя викинг предстал целым и невредимым, он все же тряс головой, словно у него двоилось в глазах; неуверенным шагом он поплелся в конец турнирного зала, где начинались утешительные раунды. Публика осыпала его насмешками.

Рядом со мной мистер Каллахан пригладил пальцами шапку густых волос.

— Впервые вижу боксера в этом сезоне на турнире ВСОК, — сухо прокомментировал он.

На турнирах, проводившихся под эгидой недавно возрожденного Всемирного Союза Организаций Карате, все участники должны были быть каратистами, меряющимися силами с представителями той же школы. Обеспечить выполнение этого было непросто даже до введения в практику полномасштабных конференций в виртуальной реальности. Сейчас это стало еще труднее. Оппортунисты всех мастей слетались на турниры, привлеченные блеском славы и денежных призов; среди участников было немало и таких, которые с трудом представляли себе интерьер додзё.

Я просмотрел данные Руиза в списке участников — так же, как он, без сомнения, просмотрел мои. У перуанца имелся черный пояс, но торопливо выданный какой-то захудалой южноамериканской школой кэмпо, известной своими низкими стандартами. Одержав победу в десятках боксерских матчей, Руиз начал участвовать в турнирах карате всего два месяца назад, успев дойти до квалификации класса А. Теперь он прибыл в Северную Калифорнию, думая обойти всех игроков и завоевать престижную награду «ВР Сан-Франциско».

Монго был фикцией. Обманом. Он унижал нас всех.

— Как полагаешь, сможешь ты его побить? — спросил Каллахан.

Сенсею было виднее, чем мне. Я понял, что это был вопрос с подковыркой, воспитательный момент.

— Не знаю.

Каллахан улыбнулся. Очевидно, я ответил правильно. Он наклонился поближе и заговорщически сказал:

— Принимай это… как вызов.

Я выиграл все отборочные раунды. Это не стало для меня неожиданностью. Мне попадались сильные соперники, но их движения были слишком предсказуемы. Самым важным было не думать о Монго, оставаясь на ринге с другими соперниками, и это мне удалось. Мне всегда удавалось сосредоточиться во время матча.

Руиз тоже победил. Одного соперника он оттеснил к краю ринга. Невидимая стена, непроходимая для участников во время матча, служила его союзником. Несмотря на все уловки того парня, Монго потребовалось всего двадцать семь секунд, чтобы убить его. Техника другого соперника стоила Руизу пары увесистых пинков, но матч окончился столь же быстро.

Таким образом, он потратил меньше тридцати секунд на каждого из трех соперников. У меня никогда не было таких хороших результатов. Руиз буквально излучал уверенность в себе. Однако я не дрожал, входя на ринг.

— Сделай его, Бесстрашный, — крикнул мой товарищ по додзё — Кейт Накаяма.

— Бесстрашный! Бесстрашный! Бесстрашный! — кричала толпа. Я ценил поддержку, но заставил себя проигнорировать скандирование. Пора было сосредотачиваться. Монго продефилировал на исходную позицию. Мы обменялись поклонами.

— Хадзимэ! — крикнул рефери, пятясь назад.

Руиз шагнул вперед, прикрываясь кулаком справа и вытягивая левую руку, чтобы смести любой мой блок. Это была та же самая тактика, которой он одолел предыдущих соперников.

Шагнув в сторону, я нанес круговой удар ногой в солнечное сплетение. Он застонал, на мгновение ослабив защиту. Я ударил его в незащищенное лицо. Из носа у него хлынула кровь, забрызгав не только наши доги, но и рубашку рефери.

Он отшатнулся назад. Я подался за ним. Неверное движение. Он оглушил меня хуком справа.

Из глаз посыпались искры. В ушах зазвенело. Внезапно я понял, с кем мне пришлось столкнуться. Не обязательно было иметь такую же быструю реакцию и такие же мощные кулаки. Я устоял от искушения приблизиться к нему, что было моей обычной тактикой. Вместо этого я стал кружить, удерживая его на расстоянии удара.

Его это не устраивало. Кровь заливала ему нос, он втягивал воздух ртом и наступал, стараясь покончить со мной, пока удача еще не совсем перешла на мою сторону. Но ему удавалось лишь сбивать костяшки пальцев о мои кулаки.

Отклонившись влево, я обрушил боковой удар на нижнюю часть его бедра. Он закричал и рухнул на пол. Неплохо. Я промазал по колену, в которое целился, но мышцы Руиза так свело от удара, что он не мог подняться.

Я шагнул вперед, занося ногу, чтобы размозжить ему горло.

Слишком медленно.

Он выбросил вперед здоровую ногу. В ту же секунду мне показалось, будто я наткнулся на копье. Пах, а затем и весь низ живота свело судорогой. Я сложился пополам и попытался отползти в сторону, хотя бы для того, чтобы заглушить боль.

Руиз подставил мне подножку. Я упал на четвереньки, и он мгновение спустя очутился надо мной, обрушив на почку молотоподобный удар.

Мышцы диафрагмы скрутило спазмом, дыхание перехватило. Перуанец вновь ударил кулаком. Боль достигла невообразимого уровня…

Внезапно арена исчезла.

Боль прекратилась. Время замерло. Изображение турнирного зала сузилось до размеров видеоэкрана на моем столе. Я увидел свой фантом на четвереньках и Руиза, заносящего кулак для третьего удара. Рефери склонился над нами, всем своим видом выражая напряженное внимание.

Нейронный выключатель у меня на затылке дернулся. На панели виртуальной реальности вспыхнул предупредительный сигнал: у меня оставалось 1,3 секунды, чтобы восстановить связь с фантомом, в противном случае он растворится.

Я сжал подлокотники своего кресла на колесах и включил кнопку…

И вот я вновь в своем ВР-теле, меня приветствует адская боль, но я не могу поддаваться ей. Если я позволю Руизу в третий раз опустить свой кулак-молот, боль еще раз превысит порог безопасности и отключит меня окончательно. Я откатываюсь в сторону…

Его кулак скользит по боку. Я продолжаю выкручивать тело, обхватывая ногами таз Монго: бросок ножницами. Мы оба падаем, переплетясь друг с другом. Я хватаю его за руки, и бой превращается в заурядный матч вольной борьбы. Это дает мне необходимую отсрочку, чтобы прийти в себя.

— Ямэ! — крикнул рефери. — Начать сначала.

Монго нехотя вытер кровь с верхней губы и отошел на исходную позицию.

Я медленно поднялся, отчасти с тем, чтобы потянуть время, отчасти просто потому, что не мог вскочить быстро. Дыхание вырывалось отрывистыми толчками — все из-за зверской судороги в солнечном сплетении. Судя по огню, пылавшему в паху, по крайней мере одно из яичек защемило.

Слишком медлить я не осмеливался. Рефери дисквалифицировал бы меня. Выпрямившись, насколько позволяла боль, я встал на безопасном расстоянии от Руиза.

За его спиной светились огромные цифры таймера. До конца матча оставалось восемьдесят семь секунд. Тяжелый взгляд Руиза заставил меня собраться. Если в оставшееся время ни один из нас не убьет или не отключит другого, нас обоих объявят проигравшими и не допустят к дальнейшим боям. Насколько я мог судить, он подумал, что в моем положении я могу только уйти в оборону, назло лишив его шанса на победу. Но перуанцу нужна была только победа.

— Рей! — крикнул рефери. Мы вновь поклонились.

— Хадзимэ!

Руиз подался вперед, горя желанием закрепить свой триумф. Пока он готовился к атаке, я продолжал морщиться, сохраняя побитое выражение.

И тут я нанес удар. На этот раз я не промахнулся — по колену. Сустав хрустнул под ногой. Зазубренный конец кости, сломанной как раз под суставом, проткнул кожу и штанину.

Когда Руиз упал, я отпрыгнул назад. Во рту катались колючие обломки, и я понял, что он успел сделать выпад, пока я замахивался. Я выплюнул зубы и шагнул вперед. Теперь Монго был уязвим, его слишком занимала боль в сломанной конечности; возможно, он даже отключился от своего ВР-тела. На этот раз я не собирался упускать открывшуюся возможность.

Сложив большой и указательный пальцы в форме клещей — коко, или «тигриная пасть», — я захватил голосовые связки перуанца и вырвал их из горла.

Он забулькал. Тело скрутила судорога. Кровь хлынула из щели между челюстью и ключицей. Затем он исчез, ибо программа отключила его.

Оставшись на ринге один на один с рефери, я выпрямился. Мне оставалось только закрепить свою победу, прошагав до исходной позиции и дав поднять себе руку. Но зал вращался у меня перед глазами. Голова, казалось, распухла, увеличившись раз в пять. Последний удар Монго оставил после себя кое-что еще, кроме выпавших зубов. Теперь становилось ясно, что это был нокаутирующий удар. Пытка, причиняемая пахом и почкой, также требовала, чтобы я сдался.

Черт с ними. Я пересек ринг. Рука взмыла вверх. С трибун послышались аплодисменты.

— Отключитесь и обновите фантом.

Я благодарно вздохнул.

Мой ВР-пульт откликнулся на реплику. Измордованный фантом растворился. На мгновение я очутился в своей каталке и тут же вновь возник на турнире. Боль, кровь, усталость — все исчезло.

Приветственные крики достигли крещендо. Должен признать, ощущение было чудесное. Но я помахал зрителям лишь для соблюдения формальности. В тот вечер был лишь один человек, чье одобрение много значило для меня.

Я направился к группе бойцов из моего додзё, стоявших возле ринга.

— Поздравляем, Бесстрашный, — кричали они.

— Теперь — в полуфинал! — добавил Кейт.

Я кивнул, улыбаясь, и вопросительно повернулся к мистеру Каллахану, который ожидал немного в стороне от остальных, скрестив на груди руки.

— Защищай лицо, защищай лицо, защищай лицо, — повторил сенсей, словно читая мантру. Его прервал нарастающий вой толпы. Обернувшись, мы увидели на ринге Монго в новом фантоме. Он смотрел на меня так, словно я был Великим Инкой, восставшим из мертвых. Развернувшись, он направился к южноамериканской делегации.

— До сих пор не верит в то, что проиграл, — тоненько чирикнул Кейт.

Я рассмеялся. Вскоре я уже полностью забыл об инциденте — сенсей принялся давать мне наставления касательно следующего матча. Мое тело наполнялось приятным, успокоительным теплом. Хотя комментарии Каллахана могли показаться излишне критичными, я знал им подлинную цену. Оставалось только надеяться, что у меня не слишком дурацкая улыбка на лице.

* * *

Через несколько часов я оказался победителем в своей категории, расчистив себе путь к двойному уровню А. Все это время я буквально летал. После турнира я оставался в зале до последней возможности, принимая поздравления.

Всегда трудно покидать виртуальную реальность. Если бы на пульте не стоял предохранитель, препятствующий постоянному использованию, да если бы плата за доступ не была так высока, я бы девяносто процентов времени, кроме сна, проводил бы в фантоме. Вы бы тоже так делали, будь у вас тело, подобное моему.

Букет ароматов стал проникать мне в ноздри по мере того, как обоняние, подавленное во время пребывания в виртуальности, начало восстанавливать остроту. С кухни приплыли воспоминания о жареном луке, из холла внизу — намеки на плохо смытый унитаз, а ближе к телу мой собственный спортивный костюм давал понять, что его нужно бросить в стирку. Я потянулся, разминая мышцы, затекшие от долгого сидения в кресле, отсоединил ремешки и нейронный выключатель и покатил кресло к ванне, чтобы как можно скорее опорожнить мочевой пузырь. В ванне я не стал терять времени на разглядывание своего отражения в зеркале.

Затем я съехал вниз, направляясь к кухне и гостиной.

— Папа? — позвал я.

Молчание. Я поискал глазами записку на холодильнике. Ничего.

— Я победил, пап, — сказал я в пространство.

Ну что же. В конце концов, все не так уж плохо. Отец мог не одобрять моего интереса к боевым искусствам — он называл их «кровавым спортом», — но всегда давал мне возможность заниматься ими, причем еще до того, как мне исполнилось восемнадцать.

Он никогда так не баловал моего старшего брата Беннета, но Беннет не был лишен обеих ног, как я. Причем лишился я их в результате папиной пьяной езды.

Перекусив, я вернулся к себе в комнату и прокрутил видеозапись последнего матча. На экране долговязая, подвижная версия меня самого — настоящая боевая машина — наседала на Руиза. В записи мои движения выглядели хуже, чем казались мне на ринге. Монго смотрелся выгоднее, особенно хорош был удар, раскрошивший мне зубы.

Руиз сделал это так легко. Это был даже не удар в стиле карате, он просто молниеносно выбросил руку вперед на 10–12 дюймов.

Его движение заворожило меня. Мне следовало бы быть хорошим мальчиком и поупражнять свое реальное тело на тренажере, но я все не мог оторваться от экрана, стараясь разработать стратегию, которая помогла бы мне в следующий раз, когда я встречусь с опытным боксером. Я не мог позволить себе быть слабым. Я был на пути к успеху. За мной наблюдал сам Калла-хан, непревзойденный чемпион Токийского международного турнира Мастеров Карате в неограниченной весовой категории, важная шишка. Он не просто терпел мое присутствие на занятиях, не просто шутил со мной. Он обращал на меня внимание. Двое из его старших студентов даже говорили мне, что он пестует меня как наследника. Ему уже недолго осталось, скоро на покой. Правда, никому так и не удалось побить его, но ему уже исполнилось восемьдесят два. Можно ли уйти более достойно, чем позволить одному из собственных учеников занять свое место?

Я еще не стал его преемником, но мог бы им стать. В следующем сезоне двойной А, затем тройной А, затем сетка мастеров. На моем пути стояло множество бойцов, но я знал, что в конце концов смогу побить их всех.

Входная дверь распахнулась.

— Я здесь, пап, — позвал я.

Погруженный в свои грандиозные планы, мысленно прокручивая в замедленном темпе события матча, я не обратил внимания на шаги в коридоре.

И вдруг моя голова мотнулась в сторону, щека раздулась, и по подбородку побежала кровь. Кресло закружилось вокруг своей оси.

Монго навис надо мной, оскалив зубы; его настоящее тело было столь же устрашающим, как и фантом.

— Ни одному калеке не позволю себя дурачить, — сказал он по-испански и ударил еще раз.

Моя голова вмялась в подголовник. Зубы — настоящие зубы — запрыгали по языку и нёбу.

Мои рефлексы, отточенные виртуальными боями, мгновенно включились. На второй удар Руиза я уже поставил блок. Моя техника и реакция были безупречными, а настоящие руки почти такими же сильными, как у фантома, но это не очень-то помогало. Без ног я не мог отскочить назад, не мог сделать вращение. Я заблокировал два удара, промахнулся, заблокировал четвертый, а потом потерял контроль.

Бум — нос всмятку. Брызги крови ослепили меня. Изо рта вырвался хрип; я не мог удержать его.

Подсознательно я ждал, когда система безопасности отключит меня. Все, что я чувствовал, — это боль, боль, боль… Сквозь нее до меня доходил лишь запах и вкус крови, напоминая, что это не виртуальная реальность. Спасения не было.

— Ну как тебе, калека? — прошипел Руиз. — Думаешь, ты и этот бой выиграешь?

Он продолжал избивать меня. Мои руки бессильно повисли — не осталось сил держать их на весу. Внутри черепа катался какой-то колючий шар.

Я понял, что он не собирается останавливаться. Монго перешагнул границы того мира, где правит разум. Он хотел убить меня и лишь сдерживал силы, продлевая мои страдания, но в его намерения, несомненно, входило бить, пока я не умру.

Не знаю, сколько раз обрушивались на меня его кулаки, пока я не осознал окончательно, в какой опасности нахожусь. Лишь адреналин поддерживал крохотный островок сознания, за который я цеплялся. Наконец я почувствовал, что скатываюсь в какой-то туннель. Вслед за мной прокатилось эхо моих собственных рыданий и отдаленный хлопок, напоминающий выстрел.

Я медленно приходил в себя, прорывая пелену боли. Запах антисептика и чистого постельного белья просочился через тампоны и бинты, закрывавшие нос. Распухший язык неприятно вжимался в обломки зубов. Я разглядел шланг капельницы, входящий в левую руку. Нижняя челюсть была скреплена проволокой.

Я открыл глаза. Со стула поднялся отец и склонился над кроватью. В дальнем углу сидел бледный и худой человек с белой головой, которого я никогда не видел.

— Больница Кайзера, — объяснил отец. — Ты был без сознания почти восемнадцать часов.

Я зажмурил глаза. Чувство ошалелости, очевидно, происходило от анальгетиков, решил я. И все же их было явно недостаточно.

— Монго? — промямлил я. Слова, протискивающиеся сквозь скрепленную проволокой челюсть, распухшие губы и раздутый язык, звучали, как у Джаббы Хутта без субтитров. Старик понял меня первым.

— Твой отец задремал в спальне. Его разбудил шум, — сказал незнакомец. Его голос пробудил во мне какие-то воспоминания. Может, это один из тех сиплых стариков из клиники физической терапии?

— Я выстрелил ему в задницу, — сказал отец.

Я моргнул, недоумевая, тот ли это человек, что вырастил меня.

— У тебя есть пистолет?

— Он остался у меня со времен «Бури в Пустыне». Я никогда не говорил, что насилие лишено смысла.

Век живи — век учись.

— Он… жив? — выдавил я. Мне было не совсем ясно, что я по этому поводу чувствовал.

— Разумеется, — ответил отец. — В тюрьме, арестован за нападение, избиение и попытку убийства. Ты можешь о нем не беспокоиться. Отсидит некоторое время, затем его депортируют в Перу. Он никогда не приблизится к тебе настолько, чтобы проделать это снова.

— А ВСОК уже навсегда дисквалифицировал его по моему настоянию, — добавил старик.

Теперь я понял, где слышал этот голос раньше.

— Сенсей?

— Да. — Мистер Каллахан с усилием выбрался из кресла и выпрямился с артритной неуклюжестью.

Это был действительно он. Сенсей проделал длинный путь от Сан-Франциско до моего дома в Сакраменто. Я не знал, что думать: меня поразил вид его согбенного старческого тела, хотя я и слышал об этом от учеников-ветеранов. И еще я был чертовски горд тем, что заслужил визит такого человека.

— Похоже, мне еще предстоит поработать над тем верхним блоком, — попытался пошутить я.

Сенсей улыбнулся, протянул узловатую руку и пожал мне локоть.

— Возвращайся в турнирную сетку, как только сможешь. Принимай этот инцидент… как вызов.

Его обычный совет. Я постарался усмехнуться.

— Хай… сенсей, — пробормотал я и провалился в морфийный туман.

К тому времени, как я очнулся в следующий раз, мистер Каллахан уже ушел. В течение следующих недель он не давал о себе знать. К концу моего выздоровления память о его посещении потускнела, слилась с кошмаром боли и лекарств. Все это становилось больше похоже на сон, чем на реальное событие.

Когда мой фантом наконец материализовался в его додзё, сенсей просто указал мне на мое обычное место в строю, словно я был обычным студентом, не прерывавшим занятий. Во время разогрева, базовых упражнений, спаррингов он сосредоточивался на других учениках. А учеников было много. Как обычно, на вечерних занятиях зал был переполнен: на самом деле, виртуальные стены раздвигались, чтобы принять всех желающих. Репутация Томаса Каллахана привлекала сотни, если не тысячи потенциальных учеников. В наши дни призовой фонд турниров по виртуальному карате достигает огромных сумм, к тому же виртуальные додзё снимают проблему тесноты спортзалов и транспортных неудобств. Правда, для участия в парных упражнениях, например, в спарринге, студенту необходимо жить в радиусе действия местного узла связи, поскольку отражение информации от спутников влечет за собой слишком большую отсрочку реакции, зато те, кто согласен ограничиться наблюдением и индивидуальными упражнениями, могут подключиться из любой точки полушария. Каллахан поддерживал численность группы на управляемом уровне лишь путем отбора «сливок» по рекомендации младших инструкторов. Именно таким образом попал к нему и я в возрасте пятнадцати лет.

Никогда прежде я еще не чувствовал себя таким незаметным. Правда, народу было много, но в этот вечер я все же ожидал слова-другого в свой адрес, кивка или небрежного «добро пожаловать». Остальные студенты тоже этого ждали. Они искоса поглядывали на меня и сенсея, ожидая какой-то беседы. Но ничего подобного не произошло. В заключение группа выполнила длинную серию ката и села отдохнуть.

Каллахан надел на себя маску невозмутимого азиата. Это была его постоянная роль. Фантомное тело сенсея было веснушчатым и рыжеволосым, под стать ирландской фамилии, но подобно многим великим американским бойцам, начиная с 60-х, он напоминал окружающим о том, что являлся непосредственным учеником и преемником традиции японских мастеров. Эти старые пердуны никому не давали передышки. Подобно божествам, они представали перед своими студентами как воплощение невозмутимости, строгости и дисциплины, даже если вы им были симпатичны. Возможно, именно в этом случае особенно. В тот вечер я не знал, что варилось в голове сенсея.

— Джийю кумитэ, — объявил Каллахан, знаком оповещая о начале спарринга. В тот вечер предстояли схватки в вольном стиле. В отличие от шиай — соревнований в спарринге — победители и побежденные не назывались, очки не начислялись. Целью занятий было продемонстрировать разнообразие техники карате. Лучшими считались бойцы, показавшие мастерство и сбалансированность репертуара.

Но все же, поскольку все происходило в виртуальной реальности, контакты могли быть очень жесткими. Не исключалась возможность убийства и членовредительства. Это заставляло нас быть начеку. Такая ситуация вырабатывала то отношение к искусству, которого добивался от нас Каллахан, — мы практиковали бусидо, «путь воина».

Я весь подобрался. Заставил себя дышать ровно, синхронизируя дыхание с ритмом сердца. Моя кожа начала излучать тепло, подпитываемое мышечным тонусом. По туловищу побежали ручейки пота. Если бы не отсутствие запахов, мой фантом гораздо больше походил на меня, нежели мое настоящее тело. Временами, отдыхая, я чувствовал легкость в ногах, словно соматические ощущения моего реального тела были записаны поверх симулятора, как в палимпсесте. Но не сегодня. Сегодня я целиком находился в зале.

Мистер Каллахан оглядел длинный ряд учеников, живущих достаточно близко для спарринга. Зачастую для свободного стиля он просто делил всех участников пополам, так, чтобы пары дрались одновременно. Но в тот вечер он выбрал мою любимую методику: вызывал каждый раз одну пару, оставляя остальных изображать публику.

Когда двое из моих товарищей встали друг против друга, я нервно облизнулся. Я хотел быть на месте одного из них.

Большую часть времени эта пара кружила по рингу, сойдя с него практически неповрежденной, если не считать синяков на предплечьях. Вторая пара придерживалась полностью противоположной тактики: один из партнеров немедленно повалил другого и принялся немилосердно избивать его, хотя Каллахан два раза разнимал их и заставлял начинать сначала. В третьем матче соперники набросились друг на друга с таким энтузиазмом, что вскоре оба отключились, перейдя болевой порог.

Внезапно толпа исчезла из поля моего зрения. Настал момент, которого я ждал с таким нетерпением. Единственными фигурами, которых я продолжал видеть, были мистер Каллахан и стоявший напротив меня партнер. Последнего я не мог узнать — его облик представлял из себя смесь типично кавказских черт; впрочем, таким его видел только я.

Мастер-программа додзё временно замаскировала нас. Каллахан полагал, что у студентов могут возникнуть трудности, когда им придется с должной яростью нападать на своих товарищей, потому личности соперников держались в секрете. Только сенсей и аудитория видели, кто есть кто, но они, невидимые и неслышимые для сражавшихся, могли рассказать нам об этом лишь по окончании спарринга. Я не знал, кто стоит напротив меня, например, мой приятель Кейт Накаяма или кто-то другой.

Сенсей дал команду сходиться. Наконец-то.

Как обычно, я перехватил инициативу. Мой оппонент отпрянул назад, избегая прямого удара, и я замахнулся…

Тот парень поднял кулак. Я невольно заторопился с выпадом. Удар скользнул по его подбородку, почти не достигнув цели из-за моей поспешности. В тот же самый момент он крепко ударил меня по ребрам.

Я отпрянул. Мой противник наседал: промахнулся с круговым ударом, слегка задел меня по лицу и крепко приложил в солнечное сплетение. Последний удар я выдержал только благодаря тому, что в последний момент напряг мышцы живота.

Я упустил свой шанс. Хотя я хорошо сражался и причинял противнику много хлопот, матч был явно проигран. Я не мог добиться преимущества. Не мог установить схему «ты мне — я тебе». Мне это всегда удавалось. Довольно скоро Каллахан крикнул: «Ямэ!»

Я отпрыгнул на исходную позицию, поглаживая распухшую щеку, ноющие ребра и ободранный подбородок. У моего соперника из одной ноздри немного сочилась кровь, в остальном он казался невредимым.

Сенсей развел нас. Программа додзё вывела нас из игры. Появившись двумя секундами позже в обновленном фантоме на боковой линии, я понял по реакции товарищей, что моим противником был Марк Иванофф, боец, которого я едва знал. Это был ничем не примечательный студент, выступавший на соревнованиях по уровню С — хороший каратист, но не из тех, с кем у меня прежде бывали проблемы.

Я не «проиграл». Этот термин не применяется в свободном стиле. Не могу сказать, чтобы я очень расстраивался из-за того, что Иванофф так хорошо выступил: он это действительно заслужил. И все же я еще никогда не уходил с матча таким опустошенным.

Я повернулся к Каллахану. Сенсей встретил мой взгляд с безразличным выражением, которое могло означать что угодно, и тут же вызвал следующую пару. Обычная рутина занятий.

Я сделал вид, что мне все равно, равнодушно дождавшись конца последнего спарринга, когда все выстроились, поклонились сенсею и друг другу. По своей привычке Каллахан отключился сразу же после церемонии закрытия. Я последовал его примеру, как только позволили приличия.

Моя реальная спальня приветствовала меня желто-зелеными огоньками ВР-пульта и застоялым запахом одеколона, которым я побрызгался утром. Я остался в кресле, не отсоединив нейронный выключатель и ремешки, и стал смотреть в крохотное окошко, которое почти позволяло разглядеть столицу штата.

«Почти» стало моим ключевым словом. Я почти мог нормально работать. Почти мог обходиться без помощи людей, лишь привлекая их взгляды к своим пустым штанинам.

И вот теперь, в том единственном месте, где я казался таким же полноценным, как остальные, мои акции резко упали.

— Я не могу тебе помочь, — сказал доктор Левин. — Твое состояние не имеет ничего общего с фантомом или интерфейсом. Рефлексы коренятся в головном и спинном мозге.

Я ожидал чего-то подобного, но хотел услышать эти слова от специалиста по виртуальной реальности. К этому времени я готов был ухватиться за любую соломинку. С того вечера ничего не изменилось. Каждый раз во время спарринга я уходил в тень.

Не то чтобы я боялся выходить на ковер. Вся моя храбрость осталась при мне. Проблема коренилась ниже уровня сознательных манипуляций. Доктор Левин обескураживающе подтвердил, что мои нейроны помнят побои, нанесенные Монго. И это психическое наследие нельзя было сбросить, подобно избитому суррогату.

— Мы можем устранить усталость, боль или увечье суррогата, поскольку весь этот опыт является частью симуляции. Программа автоматически стирает их каждый раз, как ты отключаешься. — Глаза доктора Левина за толстыми очками излучали кипучую энергию. Этот человек относился к тому типу оголтелых, твердокаменных технарей, которые, оседлав любимого конька, могли не слезать с него часами. — Разумеется, фантом имеет способности к обучению. Твой пульт выполняет текущий анализ информации для закрепления успеха. Таким образом, ты развиваешь выносливость, координацию движений и силу. Если бы этот твой рефлекс был изъяном, записанным в эвристической цепи, я, возможно, сумел бы его отыскать и стереть. На худой конец, мы могли бы вернуться к той конфигурации фантома, которая существовала накануне нападения. В этом случае ты потерял бы некоторые приобретенные навыки, но сохранил бы все, что приобрел до тех пор.

Он вздохнул:

— Я работаю в области, где, казалось бы, нет ничего невозможного. Это химера, мой мальчик. Мы можем ввести любые данные в существующую нервную систему, можем обмануть мозг, создав второй набор соматических связей для управления фантомом — поскольку симулированное тело является близким аналогом реального, но мы не можем воссоздать саму нервную систему. Если бы мы могли это делать, ты не был бы привязан к этой каталке и ВР-пульту. Мы сделали бы из тебя киборга с ногами лучше тех, с которыми ты родился.

Технические подробности явно завораживали Левина. Потерявшись в своих рассуждениях, он уже не понимал, что это означает в нормальных человеческих терминах, что это значит для меня. Эта моя незначительная реакция на происшедшее, подобная легкому непроизвольному тику, изменила всю мою жизнь.

Бесстрашный — так меня называли. И это было верно. Я всегда атаковал безоглядно. Возможно, это было безрассудно, но такая тактика позволяла мне доминировать над соперниками, лучше владеющими техническими приемами. Моим секретным оружием была непрошибаемая уверенность в себе. Что с того, что фантом будет уничтожен? Минутой позже я вернусь, полностью готовый продолжать бой. Мое подсознание принимало эту ситуацию.

Теперь же, когда противник делал выпад, передо мной начинали мелькать кулаки Монго — не столько их реальный образ, сколько моя реакция на воспоминания о пережитой пытке. С подобным недостатком мне не светила победа на турнире. Моя карьера оборвалась. Возможности отвлечься тоже не оставалось.

— Что-то ты притих. Ты нормально себя чувствуешь?

— Прекрасно, — сказал я, глядя на календарь. — Просто думаю, что мне теперь делать.

— Это поправимо, я думаю, — настаивал специалист. — Со временем симптомы могут исчезнуть. К тому же есть множество виртуальных видов спорта, где легкие колебания не имеют значения. Теннис, например. Разумеется, боулинг. А гольф ты пробовал?

— Подключиться, — приказал я своему виртуальному пульту и набрал код додзё мистера Каллахана.

— Пароль? — спросил пульт своим приятным материнским голосом.

Меня поразило, что мой пароль был принят. Уже восемь месяцев я им не пользовался и не удивился бы тому, что Каллахан вычеркнул меня из реестра тех, кто имеет доступ к адресу его виртуальных конференций.

Зал додзё материализовался передо мной. Несколько бойцов растягивались на площадке. Мистера Каллахана не было; если он по-прежнему следует своим привычкам, то появится непосредственно к началу занятий. Оставалось шесть минут.

Я чувствовал себя последним идиотом, избегая взглядов узнававших меня товарищей. Мне не нужна была их жалость. Раньше я был бойцом, с которым считались, который претендовал на призовые места. Теперь меня списали со счетов. Это было ясно каждому. Сознание этого не пускало меня сюда большую часть года.

Но даже долговременный отдых не помог. Карате-до вписало слишком много глав в книгу моей жизни. Назовите это страстью, пусть. Как бы то ни было, я решил лучше добавить еще страницу-другую к уже написанным, чем оставить вспаханное поле вовсе не засеянным.

В течение шести минут я мерил шагами зал. С последней секундой мистер Каллахан, мигнув, появился на своем почетном месте. Увидев меня, он поднял бровь и жестом указал на площадку, где все выстроились для церемонии открытия. Я занял место в ряду бойцов моего ранга. Каллахан в молчании прошагал на середину зала.

Я облегченно вздохнул. Первый барьер преодолен. Мне разрешили возобновить тренировку.

Класс опустился на колени и сделал поклон. Начался разогрев. Я отдался привычной процедуре. С каждым упражнением, а позже с каждым базовым движением ката я все больше расслаблялся. Это было мне необходимо. Здесь было мое место.

Под конец мы исполнили хореографически отточенную атаку и выстроились для спарринга. Каллахан не обращал на меня особого внимания — лишь слегка подправил мне осанку во время отработки приемов, — но на этот раз я не позволял тому, что он делал или не делал, воздействовать на меня. Я был здесь просто ради самосовершенствования. Работал с полной отдачей. Даже напряженнее, чем обычно, поскольку устанавливал параметры моего второго «я» таким образом, чтобы он был чуть-чуть не в форме. Как правило, подобно другим ВР-спортсменам, я поддерживал физические данные фантома на нижнем уровне сил, способностей, молодости и гибкости, чтобы было над чем работать. Некоторые спортсмены жаловались, что им хотелось бы иметь целый набор фантомов и переключаться с одного на другой — наверное, более большой и мощный. Я же был рад тому, что позволяли мне ВР-программы и физиология мозга. Они давали мне то тело, которое я имел бы, будь у меня ноги и если бы можно было всегда оставаться двадцатилетним, бодрым и свежим. Задача состояла в развитии тех качеств, которые не могла охватить технология. Сегодня дополнительные нагрузки поддерживали мою сосредоточенность. Это было необходимо, если я хотел сразиться с соперником.

Мистер Каллахан вызвал с десяток студентов и разбил их на пары. Меня он пропустил. Я сидел, ерзая, пока мои коллеги проверяли свои навыки. Мне страстно хотелось оказаться на их месте.

Вернее, мне необходимо было оказаться их месте, даже если суждено уйти побитым и несчастным, как в прошлый раз.

Первая группа села на место. Мистер Каллахан в упор посмотрел на меня. Мое сердце учащенно забилось. К моему огромному разочарованию, он выбрал комбинацию спарринг-партнеров, где мне не досталось места.

Так продолжалось и дальше. В общей сложности он вызвал семь пар. Некоторые из моих товарищей участвовали в трех-четырех схватках. Кроме меня, единственными игроками, которых он не вызвал, были те, кто по природе или убеждениям являлись противниками активных боев.

— Время заканчивать занятия, — сказал сенсей. Все. Он не дал мне возможности попробовать свои силы. Меня внесли в список тех, кто требовал специального отношения. Он даже мог повесить на меня одну из тех бело-голубых карточек, которые можно увидеть на особых местах для парковки.

Я отключился в ту же секунду, как окончилась церемония закрытия.

— Как прошли занятия? — спросил отец, пока я ехал в ванну.

— Цыплячий помет, — сказал я.

Хотя посещение следующих занятий доставило мне такое же удовольствие, как жевание опилок, я все же не пропустил их. Каллахан вновь не допустил меня до спарринга. То же самое повторялось и следующие несколько раз.

Я не мог тренироваться в других местах. Виртуальность боевых искусств в Сакраменто, где я начинал много лет назад, с радостью приняла бы меня обратно. Но я уже привык тренироваться с лучшими. Принять что-то иное было бы просто завуалированной формой поражения.

Спросить сенсея, почему он так ко мне относится, я тоже не мог. Традиционный этикет додзё не допускал, чтобы студенты задавали мастеру вопросы о стиле обучения. Назовите это дурацкой традицией, но для меня ритуал составлял самую суть карате. Каллахан должен относиться ко мне по всем правилам или никак. Мне приходилось быть таким же японцем, как и он.

Через шесть недель я все-таки решился поговорить с Кейтом Накаямой. Мы задержались после занятий, отрабатывая ката, когда другие студенты уже исчезли.

— Допустит ли он меня когда-нибудь еще до спарринга?

— А разве это имеет значение? — спросил Кейт.

Я склонил голову набок.

— Что ты имеешь в виду?

— Спарринг — это позднейшее нововведение в карате-до, — напомнил мне Кейт. — Гоген Ямагучи ввел его в 1935 году. Для того, чтобы быть полноценным каратистом, вовсе не обязательно участвовать в спарринге. Сам мистер Каллахан перестал заниматься спаррингом сорок лет назад и не возобновлял занятий вплоть до расцвета BP. Все свои зрелые годы он делал только ката и отрабатывал движения, пока артрит не заставил его отказаться и от этого. Как тебе известно, никто не перестал называть его мастером. За это время он поднялся с седьмого до десятого дана.

— Это разные вещи, — сказал я. — То был его сознательный выбор.

— О?

Кейт говорил, словно ученый дедушка. И если подумать, он был совершенно прав. Накаяма был одним из семпаев — старших студентов — Каллахана. Хотя тот, с кем я разговаривал, выглядел молодо, ему было не меньше семидесяти. Для него я был ребенком.

О чем он толковал? Очевидно, он говорил совершенно серьезно, и отказ от спарринга казался ему достойным выбором, который он сделал бы для себя сам, и чувствовал бы себя при этом вполне комфортно. Даже сейчас, в виртуальном варианте, он редко участвовал в турнирах, хотя в классе регулярно занимался вольной борьбой. Он был дьявольски хорошим борцом, но я сильно подозревал, что когда подкралась старость и ему пришлось оставить кумитэ, он не воспринял это как большую потерю.

Ну а Каллахан? Первый титул он получил в восемнадцать лет. Люди, подобные ему, редко принимают с благодарностью списание в архив. Вот почему он был чемпионом мира в своем весе.

— Если… — Я замялся. — Если сенсей понимает, что это для меня означает сейчас, почему он так ко мне относится? Разве не следовало бы ему настаивать на том, чтобы я участвовал в спарринге вместо того, чтобы запрещать мне это?

Кейт слабо помахал рукой.

— Не знаю, что у него на уме, но я ему доверяю. Почему бы тебе не подождать и посмотреть, что будет?

— И сколько мне ждать? — спросил я. — Слишком много времени потеряно.

Кейт странно улыбнулся и пожал плечами.

Едва ли я так же верил в мистера Каллахана, как Кейт. С другой стороны, никакого собственного решения у меня не созрело. Я продолжал работать. Каллахан не отменял моратория на мой спарринг. Прошло три месяца прежде, чем я начал замечать перемены.

Моим партнером в тот вечер был очень быстрый борец по имени Тим Бромэдж. Мы были заняты в якусоку кумитэ — упражнении по подготовке к спаррингу. Мне не нравилась эта ситуация. В неограниченном вольном стиле Тим не представлял для меня проблем. Каким бы быстрым он ни был, я знал способы вывести его из равновесия и отвлечь внимание. Но якусоку кумитэ — совсем другая история. Здесь каждое движение предопределено. Одна сторона нападает, другая защищается, и никто из партнеров не может применить неотрепетированную технику. Большая часть раунда велась под диктовку мистера Каллахана. Это не оставляло мне возможности использовать угрожающие, обманные движения, искаженный угол атаки или подавляющие шаги. Здесь все решала форма. При таком ограничении моего репертуара Тим мог нанести мне прямой удар прежде, чем я шагну назад и поставлю блок. Он был просто быстрее меня. Все это действовало крайне обескураживающе.

Но не сегодня. Каждый раз, как Тим наносил удар, я перехватывал его. Буквально каждый раз.

— Хорошо, — сказал мистер Каллахан, проходя мимо. С того памятного дня в больнице это было первое адресованное мне замечание, если не считать рутинных инструкций.

После нескольких других заданий классу вновь было предложено заняться якусоку кумитэ. На этот раз моим партнером оказался коренастый, очень мощный парень. Его движения были неторопливыми.

В вольном стиле я мог найти у него миллион брешей благодаря его неповоротливости, но уж если его удар достигал цели, ничего хорошего ждать не приходилось. В тот вечер, разумеется, характер тренировки не позволял мне уходить от его ударов, и, хотя он должен был делать только заранее определенные выпады, я ожидал синяков и шишек.

Однако мне удалось поставить блок. Как он ни был силен, а я все же добился успеха в тридцати случаях из тридцати, применяя оборонительную тактику так точно и вовремя, что его кулаки ни разу не достигли цели.

— Хорошо, — вновь обронил мистер Каллахан.

И тут я понял его идею. Сенсей больше обычного упирал на оборону. Причем делал это не напрямую, но с такой регулярностью, что мне ничего не оставалось, кроме как совершенствовать эту сторону моего мастерства. Я никогда особенно не заботился об оттачивании блоков — моим девизом было: «лучшая защита — это нападение». Сенсей подталкивал меня к новому индивидуальному стилю.

Ну ладно, поганец, подумал я. Не знаю, почему ты не говоришь этого вслух, но если хочешь, я стану лучшим из этих чертовых блокировщиков во всем нашем поганом мире.

Следующие девять месяцев я отрабатывал контрдвижения на все типы нападения, в том числе и такие, которые практически никогда не применяются. К концу этого периода еще оставались игроки, которые ставили блоки лучше, чем я, но разрыв стремительно сокращался.

Однажды вечером мистер Каллахан в начале урока вольного стиля объявил:

— Сегодня мы будем делать упражнения, которые я не вводил последние несколько лет. Демонстрируют мистер Накаяма и мистер Тайтлман.

С мест поднялись и поклонились друг другу два бойца наивысшего ранга после самого мистера Каллахана.

— Мистер Тайтлман может применять только наступательную технику, мистер Накаяма — только оборонительную.

Сенсей дал команду сходиться. Оба выдали каскад приемов. Как ни привык я к высококлассному исполнению, но и у меня отвалилась челюсть. Они были устрашающе прекрасны. Комбинации Тайтлмана вырастали одна из другой; кроме того, ему не приходилось заботиться о контратаках. Ловкий, подобранный и быстрый, он настолько владел своими движениями, что казался вечным двигателем.

И все же Кейт не уступал ему. С нечеловеческой точностью мой приятель уклонялся от ударов и отбивал кулаки и ноги противника. Он вовсе не выглядел обороняющимся. Когда Тайтлман наносил удар, Кейт хватал его за лодыжку и сваливал с ног. Когда Тайтлман размахивался в фури учи — хлыстообразном выпаде, — целясь в висок Кейта, последний подныривал под удар и отталкивал противника далеко назад. Тайтлман проводил на полу больше времени, нежели тот, кто по правилам должен был стать жертвой. Ему потребовалось почти полматча, чтобы исхитриться нанести один-единственный удар.

Они поклонились друг другу и сели.

Каллахан указал на меня:

— Вы будете защищаться. Мистер Сидденс будет нападать.

Наконец-то. Хотя это и не был настоящий спарринг, упражнение все же освобождало меня от пут. Я быстро вскочил.

Пока мы смотрели друг на друга, додзё перепрограммировало наши облики. Резкие черты Сидденса преобразовались в наружность среднестатистического противника. Правда, на этот раз я знал, с кем мне предстоит сразиться. Сидденс был бывшим морским пехотинцем, и он отличался стилем, почти столь же агрессивным, каким был мой стиль до нападения.

— Хадзимэ! — крикнул сенсей.

Я колебался, намереваясь прыгнуть вперед, как делал Кейт, но Сидденс первым рванулся в атаку, и мой защитный рефлекс вновь заставил меня съежиться. Однако я успел отпрянуть и качнуть бедрами, отводя пах — цель Сидденса — с линии огня. Зацепив его ступню ладонью, я отвел ее в сторону. Это было классическое движение, известное как сукуи уке — блок-совок. За истекший год я отрабатывал его миллион раз.

Он выбросил кулак. Я прыгнул в сторону, а потом вперед, обойдя противника, очутился позади, плотно прижавшись к нему. Он попытался выкрутиться, замахиваясь локтями и коленями, но я крепко ухватил его догу, и в течение пяти победоносных секунд он не мог достать меня. Из его горла вырвался разочарованный рев, а мое настроение поднялось до заоблачных высот, где не бывало уже почти два года.

Хорошие вещи не длятся долго. Сидденс вырвался из моего захвата и ударил локтем в ухо. Я отшатнулся, излишне раскрывшись. Отчаянно ставя блоки, я ухитрился продержаться еще секунд тридцать прежде, чем он повалил меня на пол и убил ударом в затылочную часть шеи.

Тем не менее, вернувшись после отключения в неповрежденный суррогат, я не чувствовал себя побежденным. Заметив, как я сияю, Кейт подмигнул мне. Мы с ним оба знали, что, доведись мне работать в спарринге с таким борцом, как Сидденс, год назад, я был бы убит вдвое быстрее. Теплая волна удовлетворения омывала мою нервную систему.

Одна мысль доставляла мне особую радость. Я все еще трусил в момент атаки. Но в тот раз я впервые понял, что таится за непроницаемой внешностью мистера Каллахана. Он уже повернулся к следующей паре борцов и казался целиком поглощенным схваткой, но я уже знал, что у него есть особые планы на мой счет.

В последующие шесть месяцев сенсей почти на каждом занятии разрешал мне работать в спарринге по новой, введенной им схеме. Я всегда играл роль обороняющегося. У завсегдатаев додзё появилось некое предчувствие. Они, как и я, знали, что рано или поздно я избавлюсь от своего проклятия.

Этот момент наступил совершенно неожиданным образом. Шло самое заурядное во всех отношениях занятие, когда вдруг мистер Каллахан вызвал меня на середину зала…

И сам встал напротив.

— Сегодня у вас будет нормальный спарринг. Джийю кумитэ.

Во рту у меня сразу же пересохло. Сенсей. Шихан. Он уже много лет не участвовал в спарринге со своими учениками. Приберегал свое волшебство для турнирных соперников. Чужаков. Врагов.

Я посмотрел ему прямо в глаза и постарался не намочить штаны доги.

Кейт подал команду. Когда он крикнул, я занял самую оборонительную позицию, на которую был способен.

Большинство приемов, которые обрушил на меня Каллахан, я просто не мог разглядеть. Вокруг меня мелькали кулаки, ступни, локти. Внезапно я оказался дома в своей каталке. ВР-пульт жизнерадостно сообщил мне, что матч продлился пятнадцать секунд. Мне же это показалось одной секундой.

Я рематериализовался в додзё. Каллахан кивнул и сказал:

— Сначала.

Весь дрожа, я занял свое место. Мы сошлись. На этот раз что-то пробудилось во мне, какая-то способность, которая вызревала долгое время. Назовите это состояние духа решимостью самки, защищающей своего детеныша от пасти льва. Подняв блок, я отвел летящий кулак от лица. Мое тело само увернулось от дугообразного удара в живот. Я поднял ногу, когда сенсей пытался ударить меня ступней в коленный сустав.

Он убил меня круговым ударом в голову. Я продержался не дольше, чем в предыдущий раз. Но теперь все стало яснее. Я начал различать большинство нацеленных на меня приемов.

Я рематериализовался.

— Сначала, — сказал мистер Каллахан.

О боже, подумал я. Он наступал. Я отходил как можно быстрее, бешено обороняясь.

На этот раз посреди молотилки, весь объятый ужасом, я заметил небольшую брешь.

Я ударил. Мой кулак достал подбородок сенсея. Не так сильно, как мне хотелось бы, но достаточно для того, чтобы заставить Каллахана моргнуть, когда его челюсть поцеловала суставы моих пальцев.

Несколько мгновений спустя он вновь убил меня. Я продержался двадцать три секунды.

Но все же мне удалось ударить его. Ударить его. Когда я подключился, то увидел, что он мне улыбался. Из его разбитой губы стекала струйка крови.

— Возможно, у нас еще будет случай поработать в спарринге, — сказал он и указал мне место в строю.

Следующие три месяца — в течение которых я работал в спарринге каждый вечер — закрепили то, что вспыхнуло в тот раз. У меня появилась новая способность. Хотя я по-прежнему не мог оголтело атаковать, как бывало до Монго, зато научился выжидать, позволяя сопернику раскрыться в своих движениях, и в хорошие вечера, будучи в отличной форме, мог побить практически любое число противников. Это было не так просто, как сминать их неукротимой атакой, но давало мне ощущение цели, к которой стоило стремиться, чувство неизведанной территории, которую можно было исследовать. Будучи Бесстрашным, я никогда не смог бы нанести удар сенсею. Лишь тот, кто испытал настоящий страх, способен стать мастером защиты.

Я только что закончил успешную тренировку и задержался, оттачивая ката, когда голос из зала заставил меня вздрогнуть.

— Ты доволен собой сегодня?

Я вскочил и повернулся. Ко мне шел мистер Каллахан.

— Да, — ответил я, стараясь казаться столь же невозмутимым, как он. — Да, сегодня я очень доволен собой.

Он изогнул губы в улыбке Моны Лизы.

— Я слышал, что ты записался на Международный турнир в Риверсайде.

— Только на уровень С, — отозвался я. — Просто проверить себя. Ведь это самое начало.

— Да, самое начало. Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Я… — Я кашлянул. — Это никогда не пройдет, верно? Мне придется жить с этим до конца.

— Вполне возможно. — Он поскреб подбородок. — Но разве это имеет значение?

Уже не так, как прежде. Горечь притупилась, я уже не с той силой ощущал себя жертвой. Но…

— Я все еще хочу победить, — сказал я. — Когда я был Бесстрашным, то знал, что смогу дойти до самой вершины. Не уверен, смогу ли я это сделать в своем новом качестве.

Он широко улыбнулся. Повернувшись к зеркалу, он показал на отражение моего высокого, неизменно здорового фантома.

— У тебя осталось пятьдесят, шестьдесят, может быть, семьдесят лет. Кто может сказать, что ты сумеешь сделать за это время?

Его рука упала вдоль туловища. Хотя движение и было весьма изящным, но в нем, казалось, отразилась вся тяжесть восьми десятков лет. Сколько препятствий, сколько разочарований, подумалось мне, преодолел этот человек на пути к титулу мастера карате? Я не был уверен, что окажусь когда-нибудь в его лиге. Однако в тот момент гораздо более существенным представлялось другое: Томас Каллахан завидовал мне. Может быть, испытания, выпавшие на мою долю, оказались слишком тяжкими для меня, а может быть, и нет. У меня была надежда. Вне зависимости от того, насколько хорошо сохранился до сих пор его головной и спинной мозг, перед сенсеем уже маячило препятствие, которое не преодолеть никаким усилием.

— Думаю, мне просто стоит попробовать, — сказал я. Теперь я понимал, что моя попытка значила для него столько же, сколько и для меня.

Он кивнул.

— Относись к этому, — мягко сказал он, — как к вызову.

Content

Дэйв Смидс
Бесстрашный