Уолтер Йон Уильямс

Джонни Бродвей

Когда я вошел в бар со стороны Локхарт-Роуд, все заведение сотрясалось в танце. Оркестр наяривал «Скид-Дэт-Де-Дэт», посетители отплясывали, расходуя мировые запасы энергии, и дела в баре шли так, словно нынче в полдень закончилась двенадцатилетняя засуха.

Я снял свой шелковый цилиндр и направился к стойке, поглядывая на собственное отражение в волнистом зеркале — достоинство и элегантность. Я был в вечернем костюме, галстук безупречно повторял форму бабочки, белый шелковый шарф небрежно свисал с плеч. Рука в облегающей белой перчатке сжимала трость с серебряным набалдашником. При внимательном рассмотрении можно было заметить, что плечи у меня пошире, чем предписывал стандарт Вернона Кастла, а шея несколько толще; но в целом Искусство сумело исправить то, чего не предусмотрела Природа. Я снял одну перчатку, элегантно повесил ее на край цилиндра и помахал безупречно наманикюренной рукой Старому Когтю, бармену.

— Ну что, труженик ты наш, — сказал я. — Будь добр, моего обычного «кузнечика».

— Понял, босс.

Я зажег сигарету и затянулся. При всем желании я не мог отделаться от чувства, что жизнь прекрасна. Горизонт казался безоблачным. Все мое существо было наполнено безмятежностью.

Но тут я посмотрел в сторону стойки, увидел бессмертного, и кровь застыла у меня в жилах.

Наверное, кроме меня, никто из присутствующих не заметил ничего особенного в краснолицем старикашке, сидящем у стойки. Но если вы достаточно долго проживете среди бессмертных, то научитесь распознавать их с первого взгляда.

Старый Коготь подал мне коктейль, и, отхлебнув глоток, я пожалел, что не заказал двойной бурбон.

— Что это за пень с ушами там, возле стойки? — спросил я.

— Сидит там весь вечер, — сказал Коготь. — Сказал, что хочет поговорить с вами.

— Так я и думал, — пробормотал я и сделал еще глоток.

— Заказал только две выпивки, — сказал Коготь. — Чаевых не дал.

Я вытянул манжеты, чтобы скрыть вылезающие на запястьях волосы — моя наиболее отталкивающая черта, как мне всегда казалось. Затем я нацепил свою самую приятную улыбку, собрал всю оставшуюся любезность и направился к гостю.

— Я так понимаю, вы хотели меня видеть? — спросил я.

Краснолицый поднял брови и оглядел меня.

— Это так, если вы — Чан Кун-хао, — сказал он.

— Зовите меня Джонни, если не возражаете.

— Если вы не против, я буду звать вас мистер Чан.

Я поправил шелковый шарф.

— Подходяще, — сказал я.

— Мое имя Хо. Я один из Хо Хо Эр Сьен.

Возможно, вы слышали о Хо Хо Эр Сьен, известных так же, как Два Бога По Имени Хо. Если же нет, то рассказ о них может стать хорошим вступлением к перипетиям причудливой китайской мифологии.

Один из вышеназванных бессмертных, человек по имени Хо Хо, известен тем, что покрыл расстояние в десять тысяч миль за один день, откликнувшись на зов брата. Другой был малопочтенным монахом по имени Хан Шан, который издавал непристойные звуки во время медитации, ругал и пинал настоятеля и в конце концов был изгнан из монастыря и переведен в ранг отшельника. Наконец, третий — малый по имени Ши-те — работал на кухне того самого монастыря и подкармливал изгнанного Хан Шана объедками. Поскольку Хо по-китайски значит «гармония», все члены этой троицы почитаются бессмертными.

Если вы были внимательны, то могли обнаружить в вышеизложенном одну или две несуразицы. Во-первых, настоящая абракадабра — хотя и говорится «Два Бога По Имени Хо», но их на самом деле трое. Во-вторых, только одного из них действительно зовут Хо, причем дважды — Хо Хо. Опять-таки, один из этих бессмертных, почитаемых за свою непревзойденную общительность, был, судя по всем рассказам, законченным мизантропом, не способным поддержать любезной беседы ни со зверем, ни с человеком.

С сожалением вынужден констатировать, что эти печальные противоречия полностью соответствуют китайской космологии. Обитателям Срединного Царства, похоже, близок афоризм Эмерсона о том, что последовательность — недостаток мелких умов. Собственно, в китайской мифологии ни в чем нет ни малейшего смысла. Особенно это становится очевидным, когда вы сталкиваетесь воочию с ее персонажами. Уж поверьте мне на слово.

Данный Хо был долговязым худощавым типом, одетым в длинный шелковый китайский халат и шапочку — достаточно элегантно, но не совсем в стиле моего ночного клуба. Его розовые ногти были около пяти дюймов длиной, с серебряными защитными колпачками на концах. В руках у него была двухфутовая железная курительная трубка, которая, очевидно, приводила в восторг нахальных рикш и беспризорных ребятишек. Выражение лица у него было такое, будто он только что поперхнулся сливовой косточкой.

Разглядывая его, я прикидывал, кого именно из преподобной троицы вижу перед собой. Хо Хо, тот, который прошел десять тысяч миль, пожалуй, мог оказаться полезным, особенно если вы собираетесь в отпуск или вам нужно быстро смыться из города. Ши-те, повар, был, конечно, изрядным болваном, но уж держал, верно, в памяти пару толковых рецептов. Однако, зная, как обычно бывает расположена ко мне Судьба, я был готов к худшему, то есть познакомиться с Хан Шаном.

— Вам что, действительно нравится этот грязный притон? — спросил бессмертный. — Я здесь сижу уже несколько часов!

— Я так понимаю, — отозвался я, — что вы не относитесь к ценителям джаза с его синкопированными ритмами и острыми «ча-ча-ча»? — Я с гордостью посмотрел на свой оркестр, состоявший из китайцев, загримированных под негров. — У «Эйс Ритм Кингc» лучшее звучание по эту сторону Бэйсин-стрит, — сказал я.

— «Эйс Ритм Кингc» могут сразу идти на пенсию, если заиграет «Бэд Дог Вилледж» из Адского Региона, — брякнул мой гость. Такая ужасная бестактность подтвердила мои худшие предположения.

— Хан Шан, полагаю? — сказал я.

— Точно.

— Не хотите ли пройти в мой личный кабинет?

— И выбраться из этого дьявольского местечка, где все загримированы под иностранцев? — сказал он. — Ведите меня!

Провожая багроволицее божество согласия через бар, я бросил тоскующий взгляд в сторону нашей певицы Бетси Вонг, которая как раз готовилась завести «Я маленькая ласточка, где мой черный стриж» в собственной интерпретации, мою любимую вещь в ее репертуаре.

Я привел Хан Шана в свой офис и положил цилиндр и трость на специальные подставки.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросил я.

Он фыркнул.

— А есть у вас тут что-нибудь китайское?

— Мао-тай подойдет? У меня есть особенно удачный урожай.

— Если это не подделка.

Проигнорировав эту попытку очернить мою репутацию, я отпер свой личный бар и налил гостю напиток.

— Надеюсь, вы оцените превосходный букет, — заметил я, — терпкий и интересный, но вместе с тем скромный. — Я подал ему бокал, а сам поднял свой коктейль. — Ваше здоровье!

Мы выпили. Он поднял бокал с подозрительным видом, очевидно, опасаясь, что я подсунул ему «Шато-Латур» 1903 года или другой неудачный урожай. Но после первого глотка последовал второй, затем он осушил весь бокал, и к тому времени, как я наполнил его вновь, вид у него был уже менее брюзгливый. Он даже изобразил подобие улыбки.

— Благодарю вас, мистер Чан. Я вижу, что иностранные вкусы еще не окончательно вас испортили.

— Простите, что заставил вас ждать, — заметил я. — Я был в «Лицее», где Азиатская гастрольная компания давала премьеру мюзикла Ирвина Берлина «Мьюзик Бокс Ревю». Затем я отправился в клуб с друзьями и девочками из шоу.

У Хан Шана появилось такое выражение лица, будто он хотел отменить свою похвалу. Я улыбнулся.

— Поскольку уже поздно, а я заставил вас прождать так долго, — продолжал я, — то, может быть, мы дотанцуем последний вальс и завершим наш котильон.

— Если я вас правильно понял, что не так-то просто ввиду вашего стремления сочетать хороший кантонский диалект с замысловатыми иностранными идиомами, то ваше предложение вполне приемлемо. У меня, однако, есть условие: то, что я вам скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты.

— Разумеется, — сказал я. — У меня нет ни малейшего желания привлекать к себе внимание, выставляя напоказ свою связь с бессмертными.

— Прекрасно. — Он опрокинул третий бокал и налил себе в четвертый раз. — Известно ли вам о золотых мечах Кан Чиань и Мо Йе?

— Кажется, я слышал легенду об этих двоих.

Кан Чиань и Мо Йе — имена мечей, которые назвали в честь выковавших их кузнецов, добродушной супружеской пары, чья кузница находилась в горах Ши Мин. Они буквально сгорели на работе, бросившись в топку, чтобы создать необходимую температуру для превращения двух волшебных золотых самородков в пару мечей. Возможно, подумал я, им вовремя не подвезли уголь.

— Два золотых меча, — сказал Хо, — являются средоточием великой силы. В них заключена воинская удача китайского народа.

— Не очень-то они нам помогали последние два века, а? — сказал я.

Хан Шана перекосило, словно от флюса.

— Все это из-за одного бессмертного — по имени By Мень.

— By Мень? Тот почтительный сынок?

— Да. Он самый.

— Хм-м.

Китайцы, как вы, наверное, знаете, очень почитают такое качество, как сиао, что можно перевести как «сыновняя почтительность», хотя по зрелом размышлении я подобрал бы для этого другие слова. By Мень — бессмертный, который прославился тем, что был наполнен этим самым сиао под завязку. Это, возможно, означало лишь то, что он целыми днями подливал маслица бабушке и дедушке, надеясь получить лишнюю толику наследства. Неизвестно, получил он ее или нет, но в итоге он приобрел бессмертие, что в свете дальней перспективы, пожалуй, лучше.

Как вы могли уже понять, я являюсь наименее почтительным сыном из всех китайцев, с которыми вас может свести судьба. Вы можете посчитать это великим грехом, но это означает лишь то, что вы не знакомы с моей семейкой. Представьте, что любящие родители продают вас в рабство в возрасте восьми лет, и прикиньте, насколько это способствует укреплению сиао.

Если бы семья By Меня продала его в рабство, он, наверное, высылал бы им половину своей баланды.

— И что же натворил этот By Мень? — спросил я. — Дал мечам заржаветь или что-то в этом роде?

— Нет. By Мень не имеет никакого отношения к мечам. Он был стражем другого великого символа могущества, Опахала Пяти Тигров. Народ, владеющий Опахалом Пяти Тигров, становится обладателем неизмеримого духа предприимчивости, изобретательности и гениальности. Благодаря обладанию опахалом Китай стал величайшей страной мира, на зависть всем остальным. Но во время правления династии Мин By Мень проиграл опахало в кости португальскому купцу по имени Пирес де Андрада.

— Понятно. И в результате дух предприимчивости покинул Срединное Царство?

— Совершенно верно. Начало упадка нашей нации можно проследить с момента той злополучной игры в кости. Мы больше не способны ничего изобрести, мы лишь повторяем схемы прошлого. А воинская доблесть, обеспеченная обладанием золотыми мечами, представляет гораздо меньшую ценность, если воины не наделены духом предприимчивости и гениальности.

Да, по мне, так By Меня можно обвинить сразу в двух преступлениях. Во-первых, был почтительным сыном, а во-вторых, потерял дух самобытности и изобретательности для целой бестолковой страны. Кроме того, потеря Опахала Пяти Тигров задевала меня лично: она означала, что какими бы прекрасными музыкантами ни были мои «Эйс Ритм Кингc», им никогда не удастся зазвучать лучше тех записей, которые я прокручиваю им на граммофоне. «Импровизация, — постоянно твержу я им, — краеугольный камень джаза». Но они лишь кивают и исполняют «Диппермаут Блюз» в точности так же, как это делал оркестр Кинга Оливера пять лет назад.

— А как обстояло дело с португальцем? — спросил я.

— Он разбогател на торговле и вернулся в Португалию.

— Которая, — подытожил я, — судя по истории, вскоре после этого тоже потеряла Опахало.

— Вам виднее. Вы специалист по иностранщине.

— А что было дальше с By Менем? Как Нефритовый Император и другие боги отнеслись к потере Опахала? Представляю, как они ему всыпали.

— Я здесь не из-за Опахала! — рявкнул Хан Шан, стукнув по столу бокалом. — К черту это Опахало Пяти Тигров!

Я подумал, что мао-тай, должно быть, оказалось для него слишком крепким. Впрочем, его реакция неудивительна — ведь он один из тех, кто добыл Опахало.

— Ну ладно, — сказал я. — Долой все разговоры об Опахале Пяти Тигров. — Я последний раз затянулся сигаретой и затушил ее в хрустальной пепельнице. — Так зачем все-таки вы сюда пожаловали?

Бессмертный вновь потянулся к мао-таю.

— Мне оказали честь, назначив стражем золотых мечей.

Я подумал, что, дай я ему заранее кусок хорошего мягкого мыла, он добрался бы до сути быстрее.

— Они не могли найти более надежного человека, — сказал я.

— Мечи спрятаны в озере под фонтаном.

— Стало быть, ваши окна выходят на озеро? Лучше не придумаешь. Но мечи от этого не ржавеют?

— Они вообще не ржавеют, — ответил он, — ибо они столь остры, что перерезают воду пополам.

— Отличные мечи, однако, — сказал я.

— Острейшие мечи в истории! — закричал он, вновь стукнув бокалом по столу. И тут, к моему великому изумлению, разрыдался. — Но они пропали, — всхлипывал он. — Я их потерял.

Я склонился над столом, одной рукой протягивая Хан Шану носовой платок, а другой наполняя его бокал. Зловещие предвестники ужаса начали затягивать мой безоблачный горизонт. Мне становилась ясна та роль, которая отводилась для меня во всем этом деле.

— Может быть, вы помните, где были в тот день? — предположил я. — Не наводили ли вы справки в бюро забытых вещей?

— Я прекрасно помню, где я был! — рыдал он.

— Ну и отлично, — успокаивал я его. — Тогда ведь будет легче их отыскать, верно?

— Я играл с ками и проиграл их!

— Вы играли с коммунистом? — переспросил я.

Он посмотрел на меня.

— Не с комми, а с ками! С японским богом.

— А-а!

Игра, как я мог заметить, проклятие класса бессмертных. Им становится скучно, рассуждал я, слоняться в своих горах, без конца медитировать в часовнях или стоять на часах возле каких-нибудь сокровищ — вот, собственно, и все занятия бессмертных. При этом перед ними не маячит перспектива смерти, которая придает остроту жизни всем нам. И вот, после нескольких столетий беспросветной скуки они отправляются в города и ставят все на один-два броска костей. Были случаи, когда целые империи рушились в результате того, что пара бессмертных стремилась облегчить тоску парой раундов в ма-джонгг.

Когда узнаешь об истинной подоплеке многих событий, невольно лишаешься иллюзий. Вот почему у таких, как я, иллюзий давно не осталось.

— Добрая старая традиция бессмертных, я так понимаю? — сказал я. — Вот что, вытрите-ка глаза и расскажите мне все по порядку.

Он потер щеки и начал.

— Ну, мы играли в фан-тан в шанхайском клубе, и я проигрывал — о, это было так несправедливо! В фан-тан просто невозможно столько проиграть — при том, что на каждом броске шансы пятьдесят на пятьдесят! — Он застонал. — Это все из-за By Меня! — всхлипнул он.

— Каким образом?

— Если бы в этой пропащей стране хоть как-то вознаграждалась предприимчивость, я бы выиграл.

— Не обязательно. Возможно, игра велась нечестно.

Он уставился на меня:

— Что вы имеете в виду?

Я зажег сигарету.

— Вы ведь кладете бобы в тарелку, верно? А затем ставите на чет или нечет — и для того, чтобы изменить результат, вам нужно лишь припрятать боб в ладони. Простейшая в мире вещь. А если хотите быть абсолютно уверенным в удаче, вам нужно всего лишь спрятать несколько бобов в рукаве и потом добавлять боб из рукава или нет, в зависимости от того, на что ставит соперник.

Глаза Хан Шана округлились от запоздалого прозрения. Он завыл и затопал ногами.

— Крыса! Мошенник! Так вот как он выиграл!

— Несомненно. Ну а теперь говорите, кто был этот японский прохвост?

— Его имя Теруо Шокан Но Ками Минамото Но Тадаоки. — Лицо Хан Шана исказилось от злости. — Он сказал «Зови меня Теруо. Пойдем в клуб, пропустим по стаканчику, развлечемся. Подцепим девочек. Мы, бессмертные, должны чаще встречаться!» — Хан Шан помрачнел. — Мне следовало знать, что он что-то замышляет.

Действительно. Ясно, как божий день, что тот, кто приглашает такого обормота, как Хан Шан, разделить сомнительные удовольствия, на самом деле преследует иные цели, нежели веселое времяпрепровождение.

— Значит, я так понимаю, — сказал я, — вы хотите нанять меня для того, чтобы я зацепил этого Теруо и вышиб его с вашей озерной собственности.

Он выглядел слегка смущенным.

— Ну, — промямлил он, — в каком-то смысле.

— А что такое? Где этот фонтан?

— В Циньдао.

Я нахмурился:

— Но Циньдао оккупирован японцами.

— Ну, — признал он, — в общем, да.

— Так как же я должен прогнать Теруо с земли, если в ответ на ваши притязания он может просто-на-просто позвать морских пехотинцев?

— Это не самое страшное, — торопливо проговорил он. — Фонтан-то, собственно, находится в амулете.

Кажется, я выглядел полным болваном.

— Фонтан нарисован на амулете?

— Нет, он внутри амулета.

Я сжал свой стакан с коктейлем.

— Я понимаю, что мечи могут быть в фонтане, но как фонтан мог оказаться в амулете?

— Это метафизический фонтан, — просто ответил он. — Он может оказаться везде, где захочет.

По-моему, в этом было столько же смысла, сколько и во всем, с чем связаны бессмертные.

— Прекрасно, — сказал я. — Белиссимо. Как выглядит амулет?

— Он сделан из двухцветного золота, красного и белого. Размером он с медную монету, с одной стороны покрыт письменами, а с другой — изображением Дверных Богов.

— Так почему же эти Дверные Боги не стерегут фонтан сами?

— Не знаю. Не я устанавливаю правила.

— А где амулет может быть в Циньдао?

— Думаю, на шее у этого бандита. Я сам носил его на шее.

Я стряхнул пепел в хрустальную пепельницу.

— А где в Циньдао искать этого прохвоста Теруо?

— Не знаю, где он живет, но, наведя некоторые справки, я выяснил, что он является персональным богом 142-го батальона военной полиции, расквартированного в Циньдао, стало быть, его можно найти в окрестностях казармы.

— Ага! — Я отхлебнул коктейль и в который уже раз пожалел, что не заказал бурбон.

— Что ж, — сказал я, — было очень приятно с вами познакомиться. Надеюсь, вы знаете, где выход.

Его лицо вытянулось дюймов на четырнадцать.

— Вы не поможете мне? — прошептал он.

— То, что вы натравливаете меня на бессмертного, уже само по себе достаточно скверно, — сказал я. — У бессмертных долгая память, по не зависящим от них причинам. Но бессмертный со своим собственным батальоном японских имперских головорезов — слуга покорный!

— Но, мистер Чан, — это ваш патриотический долг: вы должны сделать это для своей родины!

— Расскажите это морским пехотинцам, — сказал я. — Если у вас такие строгие понятия о патриотизме и родине, то прежде всего не следовало проигрывать амулет.

Хан Шан высокомерно вскинул голову:

— Ваш дедушка по материнской линии без промедления взялся бы за эту задачу.

Я намеренно задвинул обратно манжеты, открыв волосатые запястья. Упомянутый дедушка — взбалмошный эгоманьяк с большой палкой и на моей шкале привязанностей стоит не выше остальной семейки, о которой вы уже проинформированы.

— Прелестно, — сказал я. — Вот к нему и обращайтесь, если угодно.

— Но… где мне его искать?

Я пожал плечами и выпустил струйку дыма.

— Боюсь, что не знаю. Мы как-то выпустили друг друга из виду.

И это, рад сообщить, было истинной правдой.

Слезы вновь покатились по лицу Хо.

— Пожалуйста, мистер Чан! Вы должны помочь мне! Если я в ближайшее время не верну мечи, остальные бессмертные это обнаружат!

— И тогда вам не позавидуешь, да?

Он зарыдал громче, не забывая прихлебывать мао-тай.

— Если бы я не был столь суров к By Меню во время того суда!

— Ах вот как? В самом деле?

Слезы начали капать на халат.

— Да! — стонал он. — Я настаивал на самом суровом наказании за предательство.

Теперь я начал понимать, почему он так стремился переменить тему, когда речь зашла о судьбе By Меня.

— И как же все-таки вы наказали этого бессмертного? — спросил я. — Его же нельзя убить.

— Нет, — он залпом осушил бокал. — Но его можно приковать цепью на четыреста лет в Аду, Где Ваши Внутренности Едят Собаки и Дикие Свиньи.

— Действительно, звучит жутковато, — сказал я. — Но насколько я понимаю, старый By Мень в любом случае скоро выйдет из заключения. — Я улыбнулся гостю. — Возможно, он как раз успеет к суду над вами.

Хан Шан начал подвывать.

— Неужели вы не вернете мечи, мистер Чан? Не знаю, что мне делать — я ведь не воин и не вор!

— Я тоже, — сказал я. — Да будет вам известно, — я помахал рукой. — Действительно, в годы своевольной юности я брался выполнять различные поручения определенных выдающихся личностей. Но потом я бросил это занятие, открыл ночной клуб «Джонни Бродвей», и дела мои пошли очень успешно. Не сомневаюсь, что такой честный человек, как ты, способен оценить мое преображение.

Он зарычал на меня.

— Я прокляну тебя! — крикнул он. — Я бессмертный! Я могу превратить твою жизнь в кошмар!

Я вновь вытянул манжеты. Сейчас он был у меня в руках.

— Ну что ж, давай. — Я тоже перешел на «ты». — Если сделаешь это, я буду знать, кто это подстроил. Пара словечек в нужное божественное ушко, и будет Рай для Собак и Диких Свиней.

Его начало трясти. Он отхлебнул мао-тай прямо из бутылки.

— Я дам тебе денег! — сказал он.

— Разве ты не все проиграл?

— Я проиграл все, что имел при себе. Но я ведь бессмертный, и шатаюсь по свету уже давно — я знаю, где спрятаны сокровища.

Я сделал вид, что пристально разглядываю ногти, при этом мысленно оценивая состояние своих финансов. Хотя дела в клубе шли неплохо, некоторые нововведения никогда не помешают. К примеру, оркестр, состоящий из настоящих джазовых музыкантов, скажем, импортированных с Бэйсин-стрит. Кордебалет в блестящих нарядах. Возможно, талантливый специалист по коктейлям, вывезенный из Штатов, — с тех пор, как там ввели сухой закон, найти хорошего бармена не проблема.

И если я сумею вытрясти достаточно из этого обалдуя, то, возможно, я даже смогу заняться тем, о чем мог только мечтать, — стать театральным импресарио. Каждый год ездить в Нью-Йорк и Лондон, смотреть новые шоу и решать, какие из них привезти к нам на Восток.

— Сокровища? — сказал я. — Какие-нибудь горшки со старыми монетами, зарытые бережливыми крестьянами.

— Нет! Настоящие сокровища! Серебряные слитки! Старинная бронза и фарфор! Золото! Камни!

— Приготовь всего побольше, — сказал я. — Если я возьмусь за это дело, то потребую плату вперед.

— Зачем? Я могу заплатить тебе, когда ты все сделаешь, когда украдешь…

— Я не собираюсь красть мечи, — сказал я и, прежде чем у старого монаха начала дрожать челюсть, добавил: — Это было бы крайне неразумно, учитывая, что объект окружен батальоном копов. Я собираюсь добыть амулет тем же самым способом, каким его добыл Теруо, — отыграю его. А для этого мне нужна ставка.

Он смотрел на меня с надеждой.

— Так вы возьметесь за это, мистер Чан?

Я притворно нахмурился.

— Возможно, — сказал я, — но тебе следует позаботиться о том, чтобы мне захотелось это сделать.

Не буду утомлять вас перечислением подробностей нашего соглашения, скажу лишь, что когда я выпроваживал Хан Шана из клуба, я широко улыбался, а он озадаченно хмурился. Ему действительно следовало бы больше заботиться о своем фонтане, не вдаваясь в денежные дела. Финансовая сметка, как говорится, не относится к числу его достоинств.

Моя улыбка, однако, сползла с лица в тот момент, когда я повернулся и вошел обратно в клуб, при этом даже «Убежим из дому, детка» в интерпретации Бетси Вонг не улучшили моего настроения. Я было присоединился к оркестру и даже пробежался пальцами по клавишам в надежде на то, что «Техасский жалобный блюз» развеет мою озабоченность, но этого не случилось. Мне оставалось только сесть за стойку, заказать еще одного «кузнечика» и крепко задуматься.

«Кузнечик» — это не тот напиток, что способствует выработке планов; однако я всегда придерживался мнения, что при достаточной сосредоточенности и внимании к деталям подобные препятствия легко преодолимы.

После закрытия клуба я забрал выручку и велел подогнать мою «Испано-Суизу» к выходу на Локхарт-Роуд. Бетси Вонг выжидательно смотрела на меня, очевидно, надеясь на совместную ночь, но ее блюзы настроили меня на деловой лад, и я просто поцеловал ее на прощание, прыгнул в «Испано» и растворился в ночи.

Я всегда с осторожностью подъезжаю по ночам к банку. Общая стачка докеров была в разгаре по всему китайскому побережью, и людей безжалостно выбрасывали за ворота. Некоторые из них доходили до такой степени отчаяния, что легко решались на грабеж. Но в ту ночь подозрительных личностей возле банка не было, поэтому я спокойно сдал выручку и укатил домой.

Квартира мне досталась по дешевке, потому что она населена привидениями. Большинство людей, как я заметил, боятся призраков, но для того, кто, подобно мне, вдоволь пообщался с бессмертными и моим чокнутым дедушкой, сборище привидений — раздражающий фактор, не более того. Когда я вошел, призраки сидели за угловым столом и играли в ма-джонгг. Видок у них был тот еще — все в шрамах и татуировках. Смерть застала их за игорным столом, когда они обыгрывали знакомого, зашедшего на огонек. К несчастью шулеров, их гость успел первым извлечь автоматический браунинг.

Если приглядеться повнимательнее, на стене можно было заметить заплатки в штукатурке — замазанные следы от пуль.

В тот вечер я не был расположен к общению с грубыми мертвецами, поэтому я просто подошел к столу и начал плеваться в них. Призраки возмущенно смотрели на меня в течение нескольких зловещих минут, а затем растаяли в воздухе вместе со своими фишками.

Большинство китайцев придерживаются того мнения, что человеческая слюна ядовита для призраков. Возможно, это и верно, но я больше склонен верить в то, что призраки исчезают по другой причине: их раздражает тот факт, что они не могут плюнуть в ответ.

Я плеснул себе коньяка, сел в кресло и продолжил свои раздумья. Бессмертные вновь вторгались в мою жизнь, подобно грозовым облакам на чистом весеннем небосклоне, и это было несправедливо. Я обеспечил себе приятное существование вдали от них, и мне не нравилось, когда меня силком тащили в прошлое. Я чувствовал себя, как сказал поэт, «лабухом в поисках радуги».

Впрочем, ладно. Речь шла о твердой валюте.

Судьба, решил я, хотя бы предоставляет мне некую компенсацию.

После того как Хан Шан снабдил меня обещанными ресурсами, я пересек на пароходе залив, а далее нанял такси до Укрепленного города в Коулуне. Укрепленный город — часть Коулуна, которая из-за каких-то формальностей до сих пор принадлежит Китаю, а не английской короне. Поскольку китайское правительство не обращает на это местечко никакого внимания, а англичане не могут туда войти, Укрепленный город стал притоном преступников, политических экстремистов и беженцев. Даже в лучшие времена там крайне опасно, а сейчас были далеко не лучшие времена, поскольку забастовка докеров подпитывала население города отчаявшимися людьми. Дошло до того, что я не смог заставить таксиста провезти меня за полуразрушенные ворота.

Пришлось расплатиться с ним и отправиться дальше пешком, постукивая тростью о землю при каждом шаге. Мои карманы были набиты звенящей мелочью, которую я захватил в качестве определенной мзды несчастным обитателям этого жалкого места, но ограбления я не боялся. Я знал, что удача, временно сопутствовавшая мне, не допустит досадных инцидентов.

Так и случилось. Карманник, направившийся было в мою сторону, зацепился ботинком о какую-то невидимую трещину в мостовой и упал со всего размаху, разбив нос о камень. Громила, выскочивший из темного переулка, вонзил топор в череп своего напарника, который попытался наброситься на меня из-за бочки. Банда мрачных подростков в красных тюрбанах, развязно направившаяся ко мне с недвусмысленным намерением взять с меня немалую пошлину за проход через их территорию, внезапно оказалась объектом пристального внимания со стороны выбежавшей из переулка другой мрачной банды подростков в желтых тюрбанах; блеск их ножей и топориков был столь же ярок, как кровожадные огоньки в глазах.

Как бы то ни было, я продолжал идти, целый и невредимый, покуривая сигарету и наслаждаясь видом окрестностей.

Я знал, что так и будет, ибо я направлялся к самому везучему человеку в мире.

Его звали Пинь, хотя больше он был известен под именем Великий Мудрец Китайского города (так иногда называли Укрепленный город). Поскольку я собирался дать Пиню денег, то было понятно, что его удача, или джосс, как ее здесь величали, не даст меня в обиду, пока я иду к его жилищу.

Меня больше волновало то, что может случиться со мной после этого визита. Как только я вручу Великому Мудрецу его долю, он уже не будет больше нуждаться во мне, и выбраться из Укрепленного города будет посложнее, чем попасть в него.

Дом Пиня представлял из себя причудливое сооружение, трехэтажную конструкцию, сложенную из камня, кирпича и частично отделанную металлом. Покосившиеся башенки, балкончики и окна нелепой формы были довольно произвольно разбросаны по его поверхности, словно бородавки на спине у жабы. Архитектура дома была навеяна эксцентричными теориями Пиня о геомании, или фен шуй, — он соорудил дом так, чтобы привлекать удачу и отталкивать зло. И это действовало, судя по всему, довольно успешно.

Я часто задумывался, почему Пинь выбрал местом жительства именно Укрепленный город, и мне неоднократно приходило в голову, что, возможно, он остановился на этом месте именно потому, что больше нигде в мире ему не позволили бы построить такой нелепый дом.

Большинство предсказателей судьбы, конечно, мошенники — после того как меня с треском вышибли из шанхайской Золотой Национальной Оперной компании, я некоторое время путешествовал с таким типом, — однако крайне редко, ну, может, один раз на десять тысяч, удается встретить провидца, который никогда не ошибается в отношении денег. Таким был Пинь.

Он принял меня в комнате, по форме напоминающей вытянутый шестиугольник, одна из благоприятных форм, согласно теории фен шуй. По углам комнаты были расставлены предметы, выкрашенные в белый, красный, желтый, зеленый, синий и черный цвета, что соответствовало Шести Истинным Словам буддизма. На плитках пола виднелась триграмма Па К'уа. Еле различимые знаки помечали Путь Девяти Звезд и движение спиц Колеса Восьми Дверей. Растения в горшках, сделанных из разнообразных материалов, были расставлены в определенном строгом порядке, здесь и там виднелись зеркала, отражающие друг друга под причудливыми углами, с потолка на шнурках свисали грубо обработанные куски кварца…

Если бы вы не знали, что этот парень — истинный мудрец, вы бы непременно решили, что у него не все дома.

— Приветствую, мистер Пинь, — сказал я, осторожно продвигаясь по комнате. — Похоже, мне не помешала бы толика удачи.

— Как удачно, что вы пришли сюда, а не в какое-нибудь другое место, — сказал мудрец. — Пожалуйста, садитесь и выпейте чаю.

И тут же вошел слуга с чаем и закусками — Пинь был столь удачлив, видите ли, что успел отдать приказания слугам прежде, чем я пришел.

Пинь выглядел примерно так, как и должен выглядеть мудрец — у него были кустистые седые брови, свисавшие до скул, жиденькая седая бородка и довольно лукавый блеск в глазах. Я так и не вычислил, был ли он бессмертным — обычно я это сразу определяю, но резиденция Пиня было настолько заряжена мощными вибрациями, что я не мог сказать с уверенностью, какие из них исходили от него, а какие — от обстановки. Конечно, он жил здесь чрезвычайно давно, но причиной этому могла послужить его необыкновенная удачливость, благодаря которой Смерть забывала его адрес, либо по ошибке ловила в силки другую птичку, а может, ее просто-напросто по дороге избивали и обворовывали гангстеры, которыми кишел Укрепленный город.

— Боюсь, что это весьма щекотливое дело, — сказал я.

— В таком случае, мистер Чан, лучше начать с самого начала и продолжать непосредственно до самого конца. — Если вам еще не приходилось сталкиваться с мудрецами, то знайте, что именно так они обычно и разговаривают.

Итак, я описал ему скорбящее божество согласия, его проигрыш мистических мечей некоему японскому полицейскому богу, а также мое решение вернуть их обратно. Я старался подчеркнуть патриотическую подоплеку моего предприятия наряду с теми жертвами, которые мне предстояло принести во имя родины, — все это в надежде, разумеется, на определенное поощрение с его стороны.

— Ваша любовь к родине — это прекрасно, — сказал Пинь, улыбаясь. — Превосходный пример сиао. Человек, подобный мне, может только отступить в восхищении. Уверен, что вы будете щедро вознаграждены в следующей жизни.

Вот и все поощрение. Пинь раскурил трубку, а я — сигарету, пока он собирался с мыслями.

— Ваш джосс требует большой мобильности, — сказал он, — поскольку вы не знаете точно, где можно натолкнуться на этого заморского бессмертного. — Он выпустил колечко дыма, которое тут же превратилось в триграмму Ген, означающую знание. — Правильно, — сказал он, — полагаю, мне известно, что вам нужно.

Он вытащил лист бумаги и маленькую кисточку для каллиграфии, развел немного чернил, куда отсыпал из кармана в своем широком рукаве щепотку порошка с металлическим блеском, а затем, пробормотав короткое неслышное заклинание, стал быстро покрывать бумагу иероглифами, диаграммами и странными мелкими рисунками. Затем он извлек линейку и ножницы, вырезал из середины листа маленький квадратик, а остальное смял. Квадратик он подтолкнул ко мне.

— Если у вас найдется восемьсот двадцать два американских доллара плюс один серебряный десятицентовик, я буду вам признателен.

Просьба была столь же эксцентрична, как и архитектурный вкус хозяина. По каким-то причинам, и близко не лежавшим рядом со здравым смыслом, самой распространенной валютой в Китае в то время были мексиканские доллары, но у меня не было даже их.

— Боюсь, что у меня есть только старые китайские монеты, — сказал я. — Серебряные лодочки.

— Полагаю, мне не следовало надеяться на то, мое везение зайдет настолько далеко. — Он почесал свои жиденькие усы концом кисточки. — Хан Шан выкопал старинный клад, не так ли? Это скверно — американские доллары будут приносить удачу в ближайшие час или два. Боюсь, что если вы не в состоянии заплатить американскими, мне придется назначить цену повыше.

Я взглянул на маленький бумажный квадратик в форме заурядного амулета.

— Но разве заклинание не было начертано на большом листе? Разве вы не выбросили большую его часть?

— Большое подразумевает маленькое, а маленькое подразумевает большое, — сказал он. Кажется, я уже говорил, что мудрецы разговаривают именно так.

— А как этот амулет действует?

— Носите его там, где он не сможет намокнуть, — ответил он. — В портсигаре, например. Когда вам понадобится джосс, лизните амулет, а затем приложите к своей коже так, чтобы на ней отпечатались чернила. После этого вам будет сопутствовать ошеломительный успех.

— Превосходно, — сказал я.

— Но длиться это будет недолго. В определенный последующий момент ваш джосс станет плохим, и вам придется перевести невезение на кого-либо другого, повторив весь процесс.

— То есть мне надо будет лизнуть амулет и наклеить его на другого человека?

— Совершенно верно. Или пережить несчастье самому.

— Но зачем вообще мне плохой джосс?

Пинь выпустил колечко дыма, которое превратилось во вращающуюся мандалу.

— Вот как он действует, — сказал он. — На каждый ян приходится маленький инь.

— Но как я узнаю, когда переменится мой джосс?

— Этого нельзя сказать заранее, — сказал Пинь. — Все зависит от того, сколько удачи будет взято из амулета в ходе его использования. Если с самого начала вам не потребуется много удачи, амулет будет действовать долго. Если же вы предъявите высокие требования к имеющейся у вас удаче, она будет израсходована быстро — скажем, в течение одного дня.

— Имеются ли другие недостатки?

Он немного подумал.

— Амулет содержит очень хорошую удачу, но он не может защитить вас от того, что я бы назвал вселенским плохим джоссом.

— Например?

— Скажем, амулет не сможет предотвратить землетрясение в районе, где вы будете находиться, хотя сможет отвести от вас падающую балку, если землетрясение все же произойдет. Он также не предотвратит нечто вроде войны, если ей суждено разразиться, хотя и не даст пулям пролетать в непосредственной близости от вас.

— Если только удача не переменится, в каковом случае я превращусь в магнит для свинца.

Он кивнул.

— Вы воспользовались иглой и тут же увидели кровь, — процитировал он.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы упоминали кровь, — сказал я.

— Серебро, — сказал он, — будет красноречивее меня.

Итак, я расплатился с ним, что заняло некоторое время. Надо было не просто пододвинуть деньги к нему по столу, но разместить их маленькими кучками по всей комнате в тех местах, которые считались удачливыми. Старые китайские серебряные слитки сделаны в форме маленьких лодочек, и их можно ставить одну на другую. К тому времени, когда я закончил, старый Пинь казался окруженным целой армадой серебряных лодочек, которые толпились вокруг, словно киношные индейцы, нападающие на поезд.

Затем я поблагодарил его, взял свой амулет и распрощался. Прежде чем покинуть дом, я встал на колени в прихожей и отбил несколько поклонов, поскольку знал, что мое обратное путешествие по Укрепленному городу не будет осенено удачей Пиня, а использовать амулет раньше времени мне не хотелось. Я планировал быструю пробежку до ближайших ворот, а затем прыжок в такси.

Первым делом я встретился с карманником, который намеревался как бы случайно налететь на меня, вытащив что-нибудь из моих карманов в ходе столкновения; однако я выставил вперед локоть, услышал хруст пары ребер и увидел его круглые глаза.

— Извиняюсь, — пробормотал я, дотронувшись до шляпы, и был таков.

Не помню, упоминал ли я, что сложение у меня весьма крепкое, а рост высокий? Кажется, нет, поскольку до сих пор это было не существенно, а я как-то неохотно признаю, что не вполне соответствую своему идеалу физического совершенства, который тяготеет скорее к образцу Рудольфо Валентино. Не могу представить, чтобы Валентино приходилось натягивать манжеты на волосатые запястья или покупать воротнички XL. Увы, мы обречены жить с чертами, которыми нас наделили родители или — в моем случае — дедушка.

Затем меня осадила дюжина ребятишек, которые принялись совать грязные пальчики мне в карманы. Я был знаком с этим типом попрошаек, которые убеждены, что их жертвы не станут сразу бить по их ангельским мордашкам и дадут им время обчистить себя. Я, в свою очередь, также не был склонен к излишней жестокости, и мне удалось держать их на определенном расстоянии достаточно долго для того, чтобы заприметить их, так сказать, менеджера, жирного, маслянистого субъекта, который маячил в дверной нише, наблюдая за своими подопечными с выражением родительской алчности. Я перегнулся через головы ребятишек, схватил жирдяя и засунул его в окно соседнего дома. Поскольку оконный переплет не был рассчитан на проталкивание столь масштабных объектов, я, кажется, причинил ему некоторый дискомфорт. Во всяком случае, он начал громкими криками выражать свое недовольство, а стайка учеников оставила свои усилия ограбить меня и бросилась на помощь наставнику, что позволило мне продолжить путь.

На следующем углу меня поджидали трое мрачных подростков в желтых тюрбанах, которые, по-видимому, только что разгромили своих красноголовых конкурентов и теперь полностью переключили внимание на сбор подати с увеличившейся налоговой базы. Первый из них, не успев закончить оглашение требований, получил от меня тростью между глаз и свалился на мостовую; второго я ударил сапогом туда, куда он явно не ожидал; а третьего я просто уронил на первого, подцепив за ногу тростью.

На этом этапе вся троица начала громко звать на помощь, которая, к сожалению, не заставила себя ждать. При виде орды желтых тюрбанов, высыпающей из переулка с ножами и топориками наготове, я счел за благо без промедления дать деру в сторону стены, не оставив, так сказать, своей карточки. Усилием воли мне удалось оторваться на целых полквартала, что равносильно миле на узкой улице, запруженной прохожими, повозками и уличными разносчиками.

Желтые тюрбаны, должно быть, хорошо похозяйничали в этом районе, ибо, пробежав пару кварталов, я заметил, что приближаюсь к очередному углу, оккупированному еще одной бандой мрачных подростков, на этот раз в зеленых тюрбанах. Их, кажется, также не переполняли чувства братской любви и гостеприимства, поскольку при виде желтых тюрбанов они немедленно обнажили оружие и принялись голосить, вызывая подкрепление. Помощь подоспела быстро, и вскоре два войска уже сближались друг с другом на полной скорости; я же, застряв посередине, чувствовал себя наподобие Бастера Китона, зажатого в переулке, с обоих концов которого с грохотом надвигаются копы.

Должен признаться, что в некий короткий миг я подумал об использовании амулета. Но тут же благоразумие возобладало, и я прикинул, что в пылу сражения обе банды вполне могут забыть о моем существовании, если я не стану им о себе напоминать; поэтому я, подтянувшись, перемахнул через край парусинового тента и устроился в нем, словно в гамаке, как раз в тот момент, когда обе команды сошлись с мясистым звуком, отчасти напоминающим тот, что издают «Нью-Йорк Джайантс», встречаясь с «Орранг Индианс».

Зажав трость зубами, я раскачался на тенте и допрыгнул до зарешеченного окна, выходившего на улицу.

— Вор! — завизжал пронзительный голос из окна. — Убирайся, гнусное создание!

Я проигнорировал этот совет и стал взбираться по решетке, что, к сожалению, побудило престарелую леди по ту сторону окна начать тыкать в меня метлой. Я постарался отпихнуть от себя этот инструмент, но тщетно. Вытянув руку над головой, я нащупал край нависающей крыши.

— Чудовище! — вопила старая дама. — Горилла!

— Леди, я не виноват, что родился с такой внешностью, — пробормотал я, продолжая сжимать зубами трость. Я оторвался от решетки и повис, раскачиваясь, над улицей, уцепившись за край крыши одной рукой.

— Гориллоподобный демон! — выкрикнула она, делая выпад метлой.

Метла пребольно ткнула меня в ребра, и тут же мимо просвистел топорик, свидетельствуя о том, что не все головорезы внизу забыли о своих первоначальных намерениях. Бормоча слова, которые, вероятно, более опытные писатели предпочли бы назвать «нецензурными ругательствами», я подтянулся и перемахнул через край черепичной крыши. Оказавшись там, я слегка задержался, чтобы запустить несколько черепиц в столпившихся внизу хулиганов — это помогло мне немного разрядиться, — а затем словно лань перелетел через конек крыши. Переулки в Китайском городе очень узкие, и даже мои неустойчивые ковбойские сапоги не помешали мне перескакивать с крыши на крышу, подобно черному гиббону с далекой Суматры, пока наконец я не обрел твердую почву под ногами возле самых ворот. Здесь я облегченно засвистел «Боже, храни короля» и перешел под юрисдикцию доброго короля Георга Пятого, соверена империи, в которой, как меня уверяли, никогда не заходит солнце, и чью длань на том этапе я был готов вечно благословлять.

Добраться до Циньдао оказалось непросто. Всеобщая стачка докеров парализовала судоходство, и на железнодорожной линии были проблемы. Недалеко от Пекина, в районе, контролируемом могущественным военачальником генералом By П'эй-фу, происходили рабочие волнения. Рабочие волнения не относятся к разряду событий, характерных для генеральских вотчин, но генерал By считался защитником угнетенных, поскольку вытурил из района коррумпированных политиканов, состоявших на содержании у японской военщины, которые управляли областью до него. В результате этих решительных действий генерал By приобрел репутацию прогрессивного государственного мужа, склонного платить рабочим гораздо более солидную зарплату, чем другие генералы, возможно, даже близкую к прожиточному минимуму. Однако, не удивив никого, кроме рабочих агитаторов, By в этом отношении оказался довольно несговорчив и с большой самоотдачей приступил к деятельности, более свойственной генералам, а именно к репрессиям и расстрелам.

Результатом этих передряг стало то, что мне пришлось проделать несколько длительных марш-бросков, путешествуя последовательно на поезде, повозке, влекомой быками, арендованном «Форде» и моторной барже. Мистер Филеас Фогг, несомненно, подивился бы не столько маршруту, сколько завидной скорости: мне удалось добраться до Циньдао всего за четыре дня.

На последнем этапе я ехал в вагоне первого класса, одетый в безупречно сшитый спортивного покроя костюм из серой фланели — бриджи со складками, короткая куртка, тонкий трикотажный шарф. При мне было пугающее количество чемоданов из тонкой телячьей кожи ручной выделки, с которыми обычно путешествуют люди со средствами. Со стыдом признаюсь, что на голове у меня была серая шапочка дерби, не относящаяся к разряду деталей, допустимых в костюме спортивного джентльмена вроде меня, но, к сожалению, предполагалось, что я — бизнесмен, и мне приходилось играть выбранную роль. Утешало лишь то, что жемчужно-серая шапочка безупречно сочеталась по тону с гетрами. Страдая от унижения под шапочкой дерби, я поймал себя на том, что тоскую по своим фасонным шмоткам, оксфордским сумкам, ярким галстукам и смелым двубортным пиджакам в стиле, лишь недавно завезенном из Америки и получившем название «такседо»; Хан Шан и Теруо, подумал я, должны ответить за это.

Поскольку Циньдао находился под оккупацией, мне пришлось пройти японскую таможню, к чему я был готов. Еще в Гонконге я приобрел у лучшей шайки подделывателей документов прекрасный британский паспорт на имя Йин Ло Фо, который, оказывается, был реальной личностью, гонконгским торговцем текстилем средней руки, который никогда в жизни не выезжал из колонии и который, если удача меня еще не покинула, пока не собирался изменять своим привычкам.

Нас, пассажиров, заставили покинуть поезд и переправить свой багаж под навес, где орудовали таможенники. Японских граждан пропускали с минимальными формальностями, у европейцев и американцев проверяли документы, а вот китайцев заставляли ждать до последнего, а затем на их багаж налетала стая местной саранчи в униформе, длинноволосых корейских крестьян, записанных в японскую армию, людей, незнакомых с законами чести и живущих только ради наживы.

Я, однако, был готов к такому повороту событий. Я отыскал глазами дежурного офицера, типичного представителя той категории людей, которых японцы посылали в те дни за границу — очень молодой, с пробивающимися усиками и шпагой больше его самого; возможно, это был спасающийся от нищеты выходец из провинциального самурайского семейства, воспитанный в духе честной бедности и уважения к кодексу бусидо, а теперь ставший пушечным мясом и для бессовестной банды хищников и милитаристов, отправившей его на заклание.

— Прикажите вашим людям осторожнее обращаться с тем чемоданом! — заорал я по-японски, указывая на багаж тростью. — Там находится старинная бронза эпохи Шань, бесценный дар для генерала Хироши Фуджимото из гарнизона Циньдао!

В определенных культурах, проникнутых духом милитаризма, считается само собой разумеющимся, что тот, кто кричит, обладает для этого соответствующим статусом и полномочиями. Соответственно и этот юноша был склонен поддаваться обаянию внешности, особенно когда мускулистый субъект вроде меня властно орет на весь вокзал. Он сначала опешил, потом отдал салют — немало меня этим изумив — и велел своей солдатне положить мой багаж на тележку и доставить его прямо в мое купе. При этом он даже не взглянул на мой тщательно подделанный паспорт.

А где же, может подивиться внимательный читатель, раздобыл я старинную шаньскую бронзу? В кладе Хан Шана имелось несколько статуэток, но они были такие жалкие, изъеденные коррозией и некрасивые, что мне пришлось вновь обращаться к гонконгским специалистам по подделкам произведений искусства, которые сделали бронзовый треножник, гораздо более изысканный по форме и отделке.

Когда поезд подвез меня к центральной станции, я зарегистрировался в отеле «Байерн», реликте периода германской оккупации города, а затем распорядился послать поддельную бронзу вместе с карточкой Йин Ло Фо главной лягушке в этом болоте, а именно генералу Фуджимото. Несколько часов я провел в пивной, потягивая светлое пиво, слушая немецкий оркестр и стихотворные тосты «Ein Prosit», а затем появился надменный молодой субалтерн в безупречно отглаженной форме и при шпаге и пригласил меня проследовать к генералу.

Мы с генералом Фуджимото с первой минуты воспылали друг к другу искренней любовью. Я понимал его и давал ему понять, что он понимает меня. Это был крепкий приземистый старикашка с большим животом и усами; его кабинет был забит китайской бронзой и фарфором, которые он экспроприировал, или реквизировал, или иным способом отнял у населения. При моем появлении он извлек бутылку коньяка и провозгласил тост за мое здоровье. За коньяком и сигарами я рассказал ему, что являюсь текстильным фабрикантом из Гонконга, что меня обеспокоила всеобщая стачка, и, поскольку у японцев такой прекрасный метод взаимодействия с забастовщиками, я подумываю о перенесении своего производства в Циньдао.

— Забастовщики! — Мутноватые глаза генерала слегка вспыхнули. — Черт бы их побрал! Мои люди без устали расстреливают их и закалывают штыками, а они продолжают бастовать и устраивать демонстрации.

Я заверил его, что считаю пули и штыки самым лучшим лекарством для забастовщиков и что начинать применять его следует как можно раньше, время от времени, когда солдатам становится скучно, переходя для разнообразия к обезглавливанию. Генерал хлопнул себя по коленке и сказал, что я отличный парень и хорошо разбираюсь в том, как устроен этот мир.

С прискорбием признаю, что в данном конкретном случае моя наружность сослужила мне хорошую службу. Если бы я со своей толстой шеей не выглядел, как разбойник, втиснутый в английский костюм, то генерал, возможно, не принял бы меня с распростертыми объятиями.

После третьей рюмки я упомянул о карточной игре, в которую я якобы играл в поезде, проиграв при этом пятьсот мексиканских долларов. Он встрепенулся и спросил, не был ли это бридж с прикупом, и я признался, что играл именно в эту игру. Тогда он спросил, не составлю ли я ему компанию вечером в японском офицерском клубе на пару робберов, и я ответил, что не имею пока других приглашений.

В тот вечер я с облегчением сменил серый котелок на черный цилиндр и направился в клуб. Там я пролил коньяк на крахмальную манишку, еще больше пролил себе в глотку и принялся ставить деньги Хан Шана с бесшабашностью, очевидно, ошеломившей моих партнеров. В тот вечер я не пользовался амулетом Пиня, поскольку мне было безразлично, проигрывать или выигрывать — в случае проигрыша я надеялся отыграть все при встрече с Теруо. Я больше следил за другими игроками, нежели за игрой.

Среди игроков был бизнесмен по имени Ямаш'та — тощий человек, который носил очки в золотой оправе и седеющие усы в стиле Дугласа Фербенкса. Он не пил ничего, кроме холодного чая, играл скрупулезно и отличался превосходной памятью. Он заправлял делами на Маньчжурской железной дороге, которую японцы строили по концессии, выданной предыдущим китайским правительством, и один этот факт дал мне основания подозревать его в шпионаже. Это подозрение почти переросло в уверенность, когда я был представлен его компаньону, китайцу по имени Сань, который, несмотря на европейский вечерний костюм, оказался Мандарином Первого Ранга С Двойным Павлиньим Пером и Рубиновой Пуговицей, а также эмиссаром бывшего китайского императора Пу И, отличавшегося некоторыми странностями.

Пу И к тому времени успел уже дважды побывать императором, первый раз как марионетка бывшей императрицы Сиао-тинь, а затем, в течение пары недель, как марионетка генерала по имени Чань Сюн. Хотя у него не было места в китайском правительстве, Пу И до сих пор отсиживался в своем пекинском дворце, сохранив все регалии и привилегии, а также неплохую субсидию, и тот факт, что его эмиссар играл в карты с субъектом уровня Ямаш'ты, позволил мне предположить, что хотя генерал By и вышиб прояпонское правительство из Пекина, Пу И потихоньку мостил дорожку к своей третьей марионеточной карьере, на этот раз с Японией в качестве спонсора.

Впрочем, все это очень мало заботило меня, разве что позволяло предвидеть несколько грязноватых событий, которым суждено было произойти в ближайшее время на китайской политической арене. Мы играли по двадцать мексиканских долларов за очко, причем ставка постепенно возросла до пятидесяти по мере того, как дело шло к ночи. Я проиграл около восьмисот симолеонов, к отчаянию моего партнера Фуджимото и к видимому удовольствию его преемника Суня, который, будучи имперским чиновником, ставил не больше своих собственных денег, чем я.

Моим следующим партнером стал Ямаш'та, и я велел себе не расслабляться. Если кто-то и был способен меня разоблачить, так это он. Поэтому я побеспокоился о том, чтобы пролить еще немного коньяка на манишку, и пьяным голосом предложил повысить ставки. Мои оппоненты с готовностью согласились, но Ямаш'та лишь прищурил глаза, заказал еще холодного чая и погладил свои тонкие усики. Я был уверен, что он прикидывает, сумеет ли его механически расчетливая игра противостоять безалаберности партнера. Очевидно, он склонился к утвердительному ответу, поскольку кивнул и потянулся за колодой.

Его расчет был основан на деньгах. Хотя наши оппоненты выиграли первую игру, мы превзошли их по онёрам. Вторую игру каким-то чудом выиграли мы. Зато третья игра пошли целиком в нашу пользу, закончившись малым шлемом без козырей, и пока я разыгрывал болвана и брызгал коньяк на лацканы, Ямаш'та продолжал крушить наших противников, забирая пятьдесят очков по онёрам в малом шлеме и девяносто очков за четыре козырных онёра, в то время как у меня был пятый, а затем еще пятьдесят очков за удвоение контракта.

После этого Ямаш'та извинился перед противниками за такой разгром, сказал, что это чистое везение, и мы набили карманы мексиканскими долларами под завязку.

— Сегодня удача была на нашей стороне! — сказал я, закуривая сигару.

— Я рад, что ваш первый приезд в Циньдао осенен такой улыбкой фортуны, — сказал Ямаш'та. — Может быть, вы не откажетесь составить нам компанию и завтра вечером? Вы играете в американский покер? Мы собираемся каждую среду по вечерам.

— Разве? — брякнул старый генерал Фуджимото.

— Ну, разумеется, — сказал Ямаш'та. — Каждую среду.

— О! — воскликнул генерал, заражаясь желанием поскорее обобрать гостя. — Прошу прощения! Ведь сегодня вторник? Я ошибся!

Я понял, почему они хотят переключиться на покер. Покер, видите ли, даст им возможность играть против меня всем вместе, и если я буду вести себя столь же беспечно, то хотя бы кому-нибудь из них привалит небольшая удача, например, в виде одной-двух текстильных фабрик в Гонконге.

— Покер, да? — переспросил я. — Я в него играл, но вам придется освежить мою память относительно правил. Стрит бьет масть или наоборот?

После этой моей реплики все присутствующие, кажется, были готовы стать моими друзьями на всю оставшуюся жизнь.

Генерал Фуджимото довез меня до отеля и пообещал заехать завтра вечером, не позже девяти. Весь следующий день я провалялся, читая мистический роман — «Фортуна Регги», насколько припоминаю, — и между делом прогулялся до железнодорожных пакгаузов, чтобы отдать некоторые распоряжения личного характера. Затем я облачился в вечерний костюм, почистил цилиндр и стал дожидаться генерала.

Прибыв в японский офицерский клуб, я обнаружил, что к моим вчерашним партнерам присоединились два новых. Один из них, как я сразу догадался, был бессмертным — человек мощного сложения с глазами навыкате; его волосы блестели от бриллиантина, а одет он был в простую военную гимнастерку без знаков различия. Я позволил себе быстро ощупать его глазами, затем повернулся к другому офицеру, который был при полном параде, эполеты и все прочее, и напоминал швейцара мистера Астора, а на деле оказался полковником Аракаки, командиром 142-го батальоном военной полиции. Аракаки повернулся к бессмертному и представил его.

— Это капитан Кобаяси из моего батальона, — коротко сообщил он.

— Честь имею, — сказал я и поклонился. Я не был склонен думать, чтобы в 142-м батальоне было два бессмертных, поэтому почти не сомневался в том, что фамилия Кобаяси была псевдонимом Теруо Минамото, бессмертного, выигравшего амулет у Хан Шана. Что ж, подумал я, скоро мы это проверим.

— Заказать коньяк? — предложил улыбающийся генерал Фуджимото. Я улыбнулся ему в ответ.

— Только если пообещаете не давать мне пить слишком много, — сказал я. — Сегодня утром у меня так болела голова.

Я не боялся, что меня одурачат и обыграют — амулет позаботится о том, чтобы этого не случилось, — меня больше беспокоило то, что могло произойти после игры. Я хотел сохранить ясную голову, чтобы обеспечить путь к отступлению.

Итак, я потягивал коньяк и играл в покер примерно с час, делая большие ставки. Вначале я часто выигрывал просто потому, что мой безалаберный блеф пугал более аккуратных игроков, и они выходили из игры, но когда они ловились на мою удочку, я начинал сильно проигрывать.

Я заметил одну важную вещь. Все японцы были чрезвычайно почтительны с капитаном Кобаяси, даже те, кто Превосходил его по званию. Выигрывая, они извинялись перед ним, склоняли голову, когда он обращался к ним, наперебой предлагали огня, когда он закуривал. Простой капитан навряд ли привлек бы подобное внимание. Таким образом я убедился не только в том, что Кобаяси был ками, но и в том, что остальные знали об этом.

После нескольких сдач я заметил, что выпученные глаза Кобаяси заблестели. Каждый раз при раздаче карт его губы начинала кривить нервная усмешка. Он беспрерывно курил, прикуривая одну сигарету от другой. Речь свелась к односложным междометиям, и за очередной картой он тянулся с таким видом, словно она была предметом его тайных вожделений.

Да, он был игроком, одним из тех бессмертных, которые не могут устоять против власти азартных игр. Возможно, задачей Ямаш'ты и Фуджимото было обеспечивать его простодушными и неопытными партнерами, прежде чем он ввяжется в серьезную игру и начнет проигрывать японские императорские регалии. После часа игры я понял, что Кобаяси не способен замечать что-либо, кроме карт, и решил прибегнуть к помощи магии.

Проиграв триста долларов на одной карте, я извинился и, покачиваясь, направился в уборную, где вынул из портсигара амулет Пиня, лизнул его и приклеил к левому запястью, прямо над точкой пульса, в надежде, что так он сработает быстрее. С минуту я подождал, чтобы посмотреть, что изменилось в окружающем мире, но не заметил никакой разницы. Я даже посмотрел в зеркало, проверяя, не заострились ли у меня уши и не начали ли глаза светиться внутренним светом, но ничего такого не произошло, и я спрятал амулет обратно в портсигар и вернулся к играющим.

При первой же сдаче ко мне пришла масть, и я понял, что амулет Пиня не был подделкой.

Я ни на йоту не изменил стиля игры и продолжал делать большие ставки. Я прикидывался более пьяным, чем был на самом деле, с благодарностью вспоминая курс обучения, который прошел в шанхайской Золотой Национальной Оперной Компании, где меня не только лупили и морили голодом, но еще вбили в голову так называемые Семь Повадок Пьяницы. Карты мне шли феноменальные — стриты, большие собаки и тигры, подбор мастей и четырех одинаковых карт следовали один за другим. При том Кобаяси постоянно приходили почти такие же хорошие карты, как мне; он ставил против меня больше остальных и проигрывал большие суммы. Генерал Фуджимото, изумленный его плохим джоссом, сослался на безденежье и вышел из игры с извиняющимся поклоном в сторону ками, однако остальные остались и продолжили игру. Ямаш'та затих, переводя глаза с меня на Кобаяси и провожая каждую карту с таким видом, словно пытался что-то сообразить.

— Большой тигр, — сказал Кобаяси и положил на стол свои карты — король, валет, десятка, девятка, восьмерка.

— Как интересно! — сказал я. — У меня тоже большой тигр! — И я с пьяным смехом положил на стол короля, даму, валета, девятку и восьмерку.

Кобаяси откинулся в кресле и холодно смотрел, как я подгребаю к себе деньги. Ямаш'та хмурился, словно соображая, как мне удалось это сделать, но я-то знал, что не мог подтасовать карты, потому что он сам их сдавал.

— Полагаю, — сказал он, — что вы, джентльмены, несколько устали от покера. Не сыграть ли нам для разнообразия раунд-другой в фан-тан?

Ага, подумал я, фан-тан. Игра, на которой прокололся Хан Шан.

— Подходяще! — бодро поддержал я, и мы собрались у стола для фан-тана. Ямаш'та сказал, что готов вести игру, если мы дадим ему минуту передышки: он поднялся в свой номер наверху и вскоре спустился, как я заметил, в вечернем костюме слегка иного покроя; несомненно, в рукавах у него имелся запас камешков. Он взял чашу, палочку и пригоршню маленьких цветных камешков и подошел к столу.

Ямаш'та орудовал палочкой, словно факир на сцене — не для того, чтобы отвлечь внимание, как думает большинство, а для того, чтобы оправдать неестественное положение рук, которое требуется для извлечения дополнительных камешков из рукава. Он призвал нас быть внимательными, постучав палочкой по поднятой чаше, затем захватил пригоршню камешков, высыпал их в чаше и перевернул ее на стол. Предполагалось, что я не замечу того, что камешки, оказавшиеся в чаше, на самом деле высыпались из рукава, а те, что он взял первоначально, так и остались в кулаке. Перевернув чашу на стол, он тут же сунул руку в карман, чтобы избавиться от камешков. Он действовал безупречно, ему даже палочка была не нужна — я никогда не заметил бы обманных движений, если бы не следил за ними специально.

— Нечет! — провозгласил я и бросил на стол горсть мексиканских долларов.

— Чёт! — быстро сказал Кобаяси. Я поискал глазами добавленный камешек, не заметил его и понял, что для начала число камешков будет четным.

Я не сводил глаз с Кобаяси, пока Ямаш'та переворачивал чашу и подсчитывал камешки палочкой, передвигая их попарно. Выпученные глаза Кобаяси блестели, он покраснел — было видно, как на висках бешено пульсируют жилы. Он пребывал в лихорадочном состоянии — даже зная, что игра подтасована, все равно взмок от возбуждения, возможно, возраставшего от сознания неизбежности собственной победы.

Я проиграл. Сунь прокомментировал, что, вероятно, моя удача переменилась. Я допускал такую возможность и планировал в следующий раз поставить на нечет, чтобы заставить Ямаш'ту использовать припрятанный камушек. Но мне не пришлось этого делать — когда Ямаш'та поднял руку с палочкой, чтобы начать следующий раунд, весь запас камешков выпал у него из рукава и рассыпался по столу.

Ямаш'та побледнел. У Фуджимото отвисла челюсть, то же самое произошло с Сунем. Я притворился придурком и уставился на упавшие камешки.

— Скажите, — сказал я. — Никогда такого видеть не приходилось!

Кобаяси уставился на Ямаш'ту с холодной ненавистью, на скуле у него дергался маленький мускул.

— Я ужасно извиняюсь! — выдавил Ямаш'та. — Просто не понимаю, как такое могло произойти! Пожалуйста, простите меня — уже поздно, мне пора спать.

— Со всяким может случиться, старина, — сказал я примиряюще, все еще притворяясь, что ничего не понял.

И тут Кобаяси заговорил с Ямаш'той. По-японски, возможно, считая, что я не понимаю этого языка. Впрочем, может быть, его нисколько не волновало, понимаю я или нет. Он говорил мягким тоном, словно болтал по телефону с кем-то, кто его слегка раздражает, но слова были злые и острые, словно бритва. Лица остальных японцев окаменели, они делали вид, что не слышал, как Ямаш'ту вербально разрезают на кусочки прямо у них на глазах. Я был почти уверен, что Сунь тоже понимал происходящее, поскольку он побелел и заерзал.

Ирония ситуация заключалась в том, что Ямаш'та просто делал свое дело — не давал Кобаяси, или Теруо, которым, по моему мнению, он был, поставить интересы империи на кон в азартной игре. Но Кобаяси поносил его словами, которые я не адресовал бы собаке или даже Пу И. И Ямаш'та просто сидел и стоически глотал оскорбления с каменным лицом и глазами, устремленными в стол. Когда Кобаяси закончил, Ямаш'та вновь попросил прощения, сгреб камешки и тихо вышел.

Тут до меня дошло, что мне не нравится капитан Кобаяси. Мне не нравится то, как он обращается с людьми, чья работа заключалась в том, чтобы присматривать за ним, мне не нравится его жадность, не нравится, как он распускает слюни, предвидя результат подтасованной игры; в конце концов, мне не нравится его чрезмерное пристрастие к бриллиантину.

Даже если бы он не был Теруо, подумалось мне, я бы все равно с наслаждением заехал ему по картофелинам.

Наверное, и такой тупица, каким прикидывался человек с паспортом Йин Фо Ло, не мог не понять подоплеки происходящего, но я все же пытался сделать вид, что не могу взять в толк, почему все испытывают такую неловкость.

— Может, попробуем другую игру, — сказал Кобаяси.

Я постарался изобразить облегчение.

— Конечно, — сказал я.

— Знаете ли вы шоги?

— Очень извиняюсь, но нет. — Шоги — это род японских шахмат, удача не играет в них никакой роли. Я боялся, что амулет Пиня не поможет мне в этой игре.

— А как насчет ма-джонгга? — Это вставил полковник Аракаки, стараясь оказаться полезным.

— Превосходно! — сказал я. — Прямо пчелиная коленка, как мы говорим в Гонконге.

Кобаяси тонко улыбнулся с видом превосходства.

— Конечно, в этой игре не требуется никакого мастерства, — сказал он, — но я не возражаю.

Я предвкушал истинное наслаждение, которое мне суждено испытать в ближайшее время.

Мы велели одному из служащих клуба подготовить стол, а сами тем временем стали договариваться о правилах. Существуют тысячи способов подсчета очков в ма-джонгге, и нам предстояло решить, сколько очков за что присуждать и какой будет лимит. Аракаки предложил десять тысяч, я же сказал: какого черта, пусть будет двадцать. После того как все это было занесено на бумагу, мы начали.

Моя удача поначалу не слишком сопутствовала мне, что, возможно, было и лучше при долгой игре, поскольку это усыпляло моих противников ложным чувством безопасности. Я проиграл несколько партий Кобаяси, хотя при этом каждый раз оставался на втором или третьем месте. Это означало, что я все-таки выигрывал кое-какие деньги, поскольку в ма-джонгге вы платите не победителю, но каждому, у кого счет больше, чем у вас, — поэтому если я оказывался вторым, то Аракаки и Сунь должны были платить и мне, и Кобаяси, и, хотя я платил ему, моя прибыль от других партнеров обычно была довольно приличной.

У меня уже скопился некоторый выигрыш, когда началась игра без победителя, в которой никто не получает ма-джонгг. Ветер преимущественно дул с Востока, то есть от Кобаяси, ко мне, игравшему на Юге. Я снял с кучки фишек три бамбука, раскрыл их, и Кобаяси ухватился за них, как утопающий за спасательный круг.

— Ма-джонгг! — крикнул он, широко улыбаясь.

Но улыбка сползла с его лица, когда выяснилось, что я выиграл по очкам, поскольку у меня оказались Букет Цветов, три Зеленых Дракона, три моих собственных Западных Ветра, и все это вместе означало, что мои очки удваивались не меньше семи раз, в то время как ма-джонгг Кобаяси удваивался лишь один раз, за Трех Маленьких Ученых.

Кобаяси откинулся в кресле и потянулся за сигаретой. Взгляд его выпученных глаз был поистине ужасен, и свита в страхе застыла.

— Вам везет сегодня, мистер Йин, — сказал он холодно.

— Вы же сами говорили, — рассмеялся я, — никакого мастерства в этой игре не требуется! Только удача!

— Хм-м, — сказал он, поглаживая сигарету пальцами так, словно это был кинжал, который он намеревался вонзить мне в печенку.

— Я извиняюсь, — сказал полковник Аракаки, подсчитав свои потери, — но боюсь, что мне уже пора спать. Пожалуйста, продолжайте без меня.

Мы все попрощались с ним, за исключением Кобаяси, который продолжал поглаживать сигарету, не сводя с меня глаз. Я начал нервничать. Бессмертные живут так долго, что трудно угадать, какими способностями они успели овладеть. Не мог ли он догадаться, что я заколдован на удачу?

Если он и догадывался о чем-то, это не помешало ему нетерпеливо разложить фишки для следующей партии. Нам уже оставалось по нескольку фишек до победы — при условии, конечно, что достанутся выигрышные фишки. Я вытащил Сезоны и тут же открыл их, затем снял свободную фишку с верхушки кучки. Это были пять точек, которые завершали набор. Я с удивлением выложил фишки.

— Ма-джонгг! — сказал я. — Посмотрите-ка, я вытащил Сливовый Цвет на Крыше!

— Предельный набор! — прошептал Сунь. — Двадцать тысяч очков.

Должен сказать, что мы играли по доллару за очко. И поскольку мне должны были заплатить оба проигравших, то мне причиталось сорок тысяч долларов.

Сунь побледнел. Весь вечер он свободно тратил деньги, но еще двадцать тысяч монет на расходном счету, наверное, могли переполнить чашу терпения императорского казначея.

Впрочем, не беда. Он, пожалуй, мог покрыть разницу, продав одну-две государственные тайны.

Каюсь, меня не очень волновали проблемы этого дворцового лизоблюда — моим вниманием завладел Кобаяси, пожиравший меня своими вытаращенными глазами. На скуле вновь стал заметен небольшой тик. Он смял сигарету пальцами.

— Разве мы упоминали Сливовый Цвет на Крыше, когда начинали? — спросил он. Он потянулся за списком очков, который мы разработали перед игрой. — Если нет, то прошу извинить, но…

Я ловко выхватил листок из-под его протянутых пальцев.

— Да, да, — сказал я. — Я отчетливо помню. Сливовый Цвет как раз… — Я ткнул в список. — Как раз здесь.

Сунь посмотрел на список, вздохнул и грустно кивнул.

— Надеюсь, вы примете мою расписку, — сказал он.

Я посмотрел на него и скорчил гримасу, имитирующую выражение пьяного человека, который пытается решить, оскорбили его или нет.

— Прошу прощения, — сказал я, — но вы же не хотите сказать, что пришли на игру, не подготовившись к проигрышу?

— Конечно, — сказал он извиняющимся тоном, — предельная ставка — двадцать тысяч очков! Но разве такое часто случается?

— Достаточно часто, — сказал я, издавая глуповатый пьяный смешок. — Уверен, что капитан Кобаяси готов заплатить на месте или дать залог.

Ками был приперт к стенке, без малейшего шанса улизнуть. Он смотрел на меня своими особенными глазами, и на пару секунд мне показалось, что я слышу скрежет его зубов. Затем он подтолкнул ко мне через стол кучу денег.

— Здесь почти две тысячи, — сказал он.

— Для начала неплохо, — отозвался я.

— И… — Он долго смотрел на меня, а затем его руки нехотя ухватились за воротник гимнастерки. — Вот кое-что в залог.

Он расстегнул воротник и медленно вытащил амулет на цепочке. Я потянулся к нему и отдернул руку — эта штука была заряжена энергией, которая била на расстоянии, словно электрический разряд. Тем не менее я заставил себя взять амулет, поднести к лицу и рассмотреть его со скептическим видом.

— По крайней мере, это золото, — признал я. — Но двадцати тысяч оно даже приблизительно не стоит.

— Это фамильная драгоценность, — сказал он. — Я боюсь возвращаться в Японию без нее.

Я надеялся, что он говорил правду.

— Что это на нем, не старинные ли китайские письмена? — спросил я. — Что здесь написано… не могу разобрать… — Амулет был очень старый — об этом свидетельствовала надпись с закругленными иероглифами вместо квадратных, которые применяются в наше время.

— Да, — сказал Кобаяси. — Это очень древняя вещь.

Я осмотрел амулет с другой стороны.

— Это Дверные Боги? — Я нахмурился и посмотрел на Кобаяси. — Этот амулет китайский! — сказал я. — Как же он может быть фамильной реликвией семьи Кобаяси?

Он опять заскрежетал зубами при мысли о том, что ему приходится бессовестно лгать человеку, которого он считал жалким китайским буржуа. Я буквально видел, как от повышенного давления лопаются сосуды в его выпученных глазах. Мне представилось, что еще немного, и его глазные яблоки вылетят из орбит и покатятся ко мне по столу.

— Много поколений моей семьи вели дела в Китае, — сказал он.

— Что ж, — пробормотал я, — если это все, что у вас есть… — Я опустил вещицу в жилетный карман. — В самом деле, откуда у армейского капитана такие деньги?

После этих своих слов я слегка удивился, не увидев глазных яблок, катящихся по столу. Я повернулся к Суню, который в полной растерянности не мог ничего предложить, кроме расписки и пары платиновых запонок. (Кстати, эти запонки до сих пор у меня. Что касается расписки, то я ее пропустил через нескольких брокеров и в конце концов получил около двадцати центов на доллар, что наглядно показывает, чего стоят имперские чиновники.)

— Вы все должны прийти ко мне завтра в отель, — сказал я, поднимаясь из-за стола, — и я дам вам шанс отыграть все.

Я повернулся и, к своему удивлению, увидел, что Аракаки и Ямаш'та стоят в дверном проеме, загораживая мне выход.

— Привет! — сказал я. — Я думал, вы давно в постели!

— Я не мог уснуть, — сказал Ямаш'та, — при мысли о том, что вам предстоит столь долгий путь до отеля.

— Не такой уж долгий, — жизнерадостно отозвался я.

— Но машины у вас нет, а по ночам улицы становятся опасными из-за стачки, — продолжал Ямаш'та, — поэтому я договорился, что вам предоставят комнату здесь, в клубе, как моему гостю.

— Вы слишком добры, но не стоило так беспокоиться, — сказал я, пытаясь протиснуться между ними. Через плечо Аракаки я заметил людей в форме, стоявших в фойе. Несомненно, это были офицеры 142-го полицейского батальона, вызванные Ямаш'той и Аракаки сразу же, как только они прикинули, какой Преобладающий Ветер задул в ма-джонгге.

Аракаки отечески положил мне руку на плечо.

— Уже пятый час утра, — сказал он. — Банки откроются через несколько часов, вы сможете позавтракать здесь и отправиться вместе с мистером Сунем и капитаном Кобаяси в банк, чтобы забрать свой выигрыш.

Меня не грела мысль о том, что придется пробивать себе дорогу из клуба. Полицейские подразделения, в отличие от остальных военных, регулярно совершенствуют свои навыки в мирное время, управляясь с пьяницами, уголовниками и хулиганами, а 142-й батальон, можно полагать, за последние недели отточил свои умения до янтарного блеска, взаимодействуя с забастовщиками. Все они, без сомнения, были обучены одному из этих жутких японских искусств, в названии которых обязательно присутствует словечко «изящный», как, например, «Изящное Искусство», или «Изящное Искусство Обезглавливания», или «Изящное Искусство Выпускания Внутренностей из Врага и Удушения Его Собственными Кишками».

Было совершенно очевидно, что моему уходу пытались воспрепятствовать. Поэтому я позволил проводить себя наверх, где одна из гостевых комнат была предусмотрительно обеспечена бокалом, бутылкой коньяка и пижамой с красиво вышитой эмблемой клуба на кармане. Очевидно, подумал я, взвешивая на ладони бутылку, они хотят, чтобы я напился до полной бесчувственности.

Что ж, подумал я, возможно, так и следует сделать. Если продолжить игру с Ямаш'той, то через несколько часов я получу сорок тысяч. На них я смогу купить целую сеть клубов в новоорлеанском стиле по всему Востоку или даже в самом Королевстве Цветов, в США.

Я посмотрел на бутылку коньяка, но потом решил, что у меня на нее другие планы. Хотя меня и подмывало, так сказать, покориться воле Судьбы, к тому же я не был особенно склонен чрезмерно беспокоиться о воинской удаче китайского народа, но оставался еще один факт, а именно: мне не нравился Теруо, не нравилась его пиратская свора, пытавшаяся сперва ограбить, затем облапошить меня и в конце концов поймавшая меня в ловушку; даже при условии, что номер в японском офицерском клубе не слишком напоминал застенок, я все же предпочел оказаться в любом другом месте, нежели в этом комфортабельном карцере.

Кроме того, Теруо и компания вполне могли решиться на то, чтобы сберечь свои денежки и укокошить меня, пока я сплю.

Итак, я вознамерился, как говорится, «поискать светлую сторону». Выглянув из окна, я увидел с полдюжины военных полицейских, стоявших вдоль дорожки, ведущей к воротам. Светлой стороны не было. Я задернул шторы. Необходимо было выработать другой план.

За считанные секунды я спрятал свой выигрыш в наволочку, расстегнул воротник и ослабил галстук, надел амулет на шею и спрятал его под рубашкой, захватил пару банных полотенец и скользнул к двери, где постоял довольно долго, прислушиваясь. Из коридора не доносилось никаких звуков. Я открыл дверь и вышел в коридор.

Часовой вскочил на ноги, опрокинув плетеное кресло, в котором сидел. Изображая по меньшей мере шесть из Семи Повадок Пьяницы, я качнулся к нему и нечленораздельно спросил, где ванная. Он не вполне разобрал мои слова и наклонился поближе. Вот тут-то я ударил его по горлу ребром левой ладони. Не настолько сильно, чтобы травмировать, но достаточно ощутимо, чтобы он задохнулся и схватился руками за шею, потеряв при этом возможность — чего я, собственно, и добивался — позвать на помощь. В этот момент я долбанул его за левым ухом бутылкой, обернутой в полотенце. и затащил бесчувственное тело в комнату.

Быстро исследовав верхний этаж, я обнаружил пустую гостевую комнату, что дало мне возможность оглядеть из окна задний двор. Я увидел подобие японского сада — гравий, несколько камней причудливой формы, карликовые деревья, — высокую стену, отделявшую двор от переулка, и с полдюжины военных, прячущихся в тени.

Задний двор был не более гостеприимен, чем парадный вход, но там по крайней мере было темнее, и я все еще рассчитывал на удачу мистера Пиня. Я снял с кровати покрывало, привязал его к ножке кровати и начал спускаться из окна.

Пожалуй, даже феноменально хороший джосс не способен отвлечь часовых настолько, чтобы они не увидели крупного мужчину в вечернем костюме, спускающегося из окна на покрывале, сжимая в руке наволочку, полную серебра. Конечно, в более изысканной прозе благородные бандиты вроде Раффлса способны с завидной регулярностью избегать последствий столь неосторожного поведения. В моем же случае все обстояло иначе: не успел я коснуться ногами земли, как раздался первый крик, и мне пришлось делать ноги.

Меня поджидали трое часовых. Я обнаружил, что амулет мистер Пиня еще не потерял своей силы, поскольку один из них споткнулся о декоративный камень японского сада и упал лицом в гравий. Второй загородил мне дорогу и принял какую-то замысловатую позицию классического восточного единоборства — к несчастью для него, ибо я в тот момент не намеревался заниматься классическим восточным единоборством. Пробегая мимо него, я раскрутил тяжелую наволочку и заехал ему по голове. Он упал, а я, получив импульс от толчка, побежал дальше, не замедляя шага.

Третий часовой был офицером, молодым парнем в форме на три размера больше, чем требовалось. Он правильно сообразил, что у него нет времени вытащить шпагу, поэтому он просто отскочил к стене с протянутыми руками, намереваясь повиснуть на мне, пока не подбежит подкрепление. Я прыгнул на него, последовательно вонзая носок правой ноги ему в пах, носок левой ноги — в солнечное сплетение, правую пятку — в ключицу, левый носок — в переносицу и, наконец, правую пятку — в темя, откуда перемахнул на вершину стены, пока моя импровизированная лестница беззвучно оседала позади.

Оказавшись в переулке за стеной, я почувствовал себя относительно свободным. Избегая полицейских, которые разъезжали взад и вперед по улицам на своих автомобилях и мотоциклах, я зигзагами добрался до железнодорожных пакгаузов, куда наведывался утром, и устремился прямо к домику инженера. Я бросил все мои пожитки в отеле «Байерн» и ничуть не сожалел о них, что, однако, не распространялось на багаж. Я всегда питал слабость к телячьей коже ручной выделки.

Как видите, я все продумал заранее. Пакгауз был закрыт из-за стачки, железные дороги патрулировались, и если бы я остался дожидаться первого утреннего пассажирского поезда, японцы быстро перекрыли бы станцию. Вместо этого я наведался на железную дорогу утром и нанял специалиста, который должен был развести пары и по первому требованию вывезти меня из Японской Концессии. Я также приплатил инженеру за то, чтобы тот захватил с собой комплект рабочей одежды — в случае если поезд будет остановлен, мне надлежало выглядеть как помощнику машиниста.

Однако когда я прибыл, то обнаружил, что домик инженера пуст, все локомотивы абсолютно безжизненны и испускают лишь слабый душок машинного масла и угля. Заметив на задворках тусклый свет, я кинулся туда, позвякивая наволочкой. Там, под фонарем, на раскладушке лежал мой инженер.

— Что происходит? — спросил я. — Где мой поезд?

Инженер медленно пробудился, приподнялся на локте и почесал голову.

— О, мистер Йин, — сказал он. — Я вам отказываю.

— Как насчет поезда?

Он покачал головой:

— Отменены. Все поезда отменены.

— Святые небеса, почему?

— Мы на стачке — все железнодорожные рабочие. Мы протестуем против расправы генерала By с бастующими железнодорожниками на тамошней линии. Эй! — воскликнул он, обеспокоившись внезапной переменой в моей наружности. — Я тут ни при чем! Это не моя идея!

— Деньги! — сказал я, раскрывая наволочку и вынимая пригоршню серебра. — Могу дать еще денег.

Инженер беспомощно посмотрел на мою ладонь.

— Простите, мистер Йин. Рад бы услужить. Но я не могу сам управлять дорогой — нам нужны стрелочники, диспетчеры и тому подобное, а они все бастуют. В самом деле, я пришел сюда только затем, чтобы вернуть вам деньги.

Боюсь, я на короткое время потерял самообладание. Я закружился, топая ногами и проклиная генерала By, железнодорожников, Кобаяси, Хан Шана, Ямаш'ту и, наконец, мистера Пиня, чей амулет в итоге меня погубил — хотя, по некотором размышлении, я припомнил его предупреждении о «вселенском плохом джоссе», относительно которого амулет бессилен. Совершенно очевидно, что железнодорожная стачка стояла на одной доске с землетрясениями, наводнениями и военными действиями.

— Что ж, — сказал я, немного успокаиваясь. — Вы хотя бы принесли мне одежду?

— Простите, нет, — заморгал он. — Мы же никуда не собирались ехать, так я и не принес.

— В таком случае мы поменяемся одеждой.

— Вы уверены? На вас ведь очень хорошая одежда.

Я вновь показал ему пригоршню серебра.

Спецовка инженера была немного узка в груди, а штанины и рукава были коротковаты, но в ней мне было гораздо легче раствориться среди населения Циньдао, нежели в вечернем костюме. Выскользнув за ворота пакгауза, я осознал, что оказался в городе, где никого не знаю, откуда практически нет выхода и где могущественные враги, несомненно, охотятся за моей головой.

Что ж, не впервой. Первым делом я направился на самое старое кладбище, какое смог отыскать.

Кажется, я уже упоминал о том, что в свое время состоял в учениках у одного шарлатана, мистера Пиао, члена секты Скитальцев. В военное время Скитальцы нанимаются в качестве шпионов и ассасинов, а в мирное ведут жизнь странствующих фокусников, предсказателей и бродячих актеров. В роли последнего я и испробовал себя в пятнадцать лет, сбежав из-под тиранической власти шанхайской Золотой Национальной Оперной Компании.

Вершиной достижений мистера Пиао была попытка убедить Юан Ши-кая — довольно беспринципного имперского генерала, который предал республиканское движение вдовствующей императрице, за что подвергся ссылке, — в том, что его политическое поражение было результатом проклятия его собственной матери, к которой тот относился без должного сиао. Одним из элементов шарады, задуманной мистером Пиао, было появление самой матери Юана. Осуществление этого замысла было возложено на меня — мне надлежало проникнуть в штаб генерала Юана и эффектно появиться там в облике женщины, задрапированной в белый саван, завывая проклятия и упреки в адрес непочтительного Юана.

Мистера Пиао подвел один из его приборов — род магического фонаря, сконструированный для проекции призрачных изображений на стену дома генерала Юана. Прибор вышел из строя в самый драматический момент, испортив гениальный замысел. Это было последним деянием мистера Пиао, которого тут же вывели во двор и расстреляли; я же оказался в бегах, в незнакомом городе, более того, в костюме женщины-призрака — смею вас уверить, что подобное одеяние не делает мужчину незаметным.

К счастью, я догадался податься на кладбище. Люди всегда готовы увидеть привидение на могильном холмике и по этой самой причине не часто туда наведываются; а когда наведываются, имеют обыкновение оставлять у могилы съестные припасы, которые оказываются очень кстати прячущимся там призракам. Единственным недостатком жизни на кладбище является то, что там слишком много элементов инь — это все мертвецы, знаете ли, и если хотите поддержать себя в активном состоянии, следует придерживаться диеты, богатой элементами ян.

Итак, со станции я поспешил на кладбище, заприметил там старую маньчжурскую гробницу, которая, судя по надписям, стояла невостребованной по меньшей мере двумя поколениями, и взломал ее. Первоначальные обитатели, похоже, вернулись в гробницы предков в Маньчжурии, и сооружение было пусто. После восхода солнца я припрятал свой выигрыш, за исключением нескольких серебряных монет, и отправился купить какую-нибудь менее заметную рабочую одежду.

Вернувшись, я снял амулет с шеи и стал рассматривать его. Читать старомодные иероглифы было трудновато, но в конце концов я разобрал слова «Девять Золотых Отверстий Благородного Сердца». Сердце мудрого человека, утверждала надпись, имеет девять отверстий, тогда как у остальных из нас их меньше, но какое отношение это имело к Золотым Мечам, я затруднялся сказать.

Держа амулет перед собой, я сосредоточился на нем, произнося надпись по-кантонски, затем на пекинском диалекте и вдруг — совершенно неожиданно — я очутился совсем в другом месте.

Хан Шан описывал это место как «фонтан», но скорее это было похоже на небольшое озерцо, холодный глубокий водоем из тех, что обычно подпитываются естественными ключами, окруженный степными травами и плакучими ивами. Само озеро располагалось в небольшой долине, окруженной со всех сторон горами со снежными шапками вершин. Надо мной раскинулось голубое небо, и единственным доносившимся до меня звуком был шепот ветра, играющего в ивах. Это было местечко, куда парень захочет привести девушку, прихватив бутылочку вина и переносной граммофон, но, к сожалению, у меня не было ни того, ни другого, ни третьего, поэтому я принялся ходить вокруг озера, тщетно пытаясь отыскать признаки мечей. Я вглядывался в подернутую рябью воду, кристально чистую и глубокую, в надежде увидеть нечто стоящее, и в конце концов действительно разглядел слабый золотой проблеск в глубине.

Я разделся и нырнул. Ощущение было странноватое — я испытал шок от холода, но не почувствовал влаги или давления воды, при этом я без усилий погружался прямиком на дно. Я попытался выпустить пузырьки воздуха изо рта, но они не появились. После нескольких осторожных попыток я обнаружил, что не было нужды задерживать дыхание, поскольку я мог свободно дышать водой или что бы там ни было вместо воды.

Достигнув дна фонтана, я увидел два меча, лежавших на столе, грубо высеченном из скалистой породы. Мечи были сделаны из безупречно отполированного золота. Меня удивило, что лезвия были исполнены в различных стилях — Кан Чиань представлял собой мощный широкий меч того типа, что называется «дау», с тяжелым, односторонне заточенным лезвием. Мо Йе относился к более легкому типу, называемому «женским мечом», с узким обоюдоострым и заостренным лезвием. Разумеется, этот женский меч и был женщиной, во всяком случае, если вы верите в историю о том, как были выкованы эти мечи.

Пользы от этих мечей мне в данный момент не было, да и носить их при себе было противозаконно, поэтому я просто вежливо поклонился им и выпрыгнул на поверхность, что у меня получилось безо всяких усилий. Из фонтана я вышел совершенно сухим и с единственным желанием — иметь патент на тот сорт воды, в которой я только что побывал: я испытал освежающее воздействие и радость купания безо всяких сопутствующих этому удовольствию опасностей или неудобств.

Одевшись, я вновь произнес слова «Девять Золотых Отверстий Благородного Сердца» и очутился в той же маньчжурской гробнице. В ней я провел три последующих дня, за время которых оброс густой бородой, способствовавшей моей маскировке: быстрый рост бороды — как мне представляется, единственное преимущество моей волосатости. И вот когда однажды утром я выбрался из своего убежища, чтобы раздобыть лапши на завтрак, я вдруг увидел частицу своего прошлого, идущую по улице, и понял, что амулет мистера Пиня все еще покровительствует мне.

— Ю-лан! — окликнул я. Она повернулась, и челюсть у нее отвисла.

— Ву-к'унь!

Мы обнялись, и я сполна насладился этим актом. Много лет назад, когда мы оба страдали под игом шанхайской Золотой Национальной Оперной Компании, Ю-лан была еще совсем подростком, а я уже тогда был очарован ею, но теперь, когда она достигла поры зрелости, меня просто ошеломили ее широко расставленные карие глаза, блестящие черные волосы, безупречное телосложение и коралловые губы — за те годы, что мы не виделись, она превратилась в алмаз чистой воды.

— Поразительно! — сказала Ю-лан. — Что ты делаешь в Циньдао?

— Прячусь от японцев, — признался я.

— Довольно странное место для такого занятия, — сказала она. — Впрочем, я могла бы догадаться. Ты ведь не слишком изменился за последние несколько лет, не так ли?

— В то время как ты стала намного красивее, — сказал я. — Ты все еще работаешь в Золотой Национальной?

— О нет, что ты, — сказала она. — После того как ты избил всех учителей и сбежал, дела в компании пошли из рук вон плохо. Директор Вань умер, и новым директором стал мистер Сю…

— Этот идиот! — воскликнул я. — Как я рад, что тогда набил его стеганое одеяло бенгальским огнями и поджег ночью!

— Так это ты сделал! — радостно засмеялась она. — Ты тогда так злился, когда тебя наказали.

— У них никогда не было ни малейших доказательств, — сказал я, — но они все равно спустили с меня шкуру. Я тебя спрашиваю, разве это справедливо?

— Послушай, — сказала Ю-лан, — ну а кто же, кроме тебя, мог такое сотворить?

Я был вынужден признать справедливость этого замечания.

— Насколько я знаю Сю, — сказал я, — он должен был пропить весь доход в первый же год.

— Он так и сделал. А затем предложил продать нас, учеников, Великолепной Оперной Компании в Нинь-по, чтобы покрыть убытки…

— Надеюсь, вы ему всыпали по первое число, — прорычал я.

— До кулаков дело не дошло, — сказала Ю-лан. — Мы просто напоили его и сбежали глубокой ночью.

— Ага, — сказал я удовлетворенно, — последовали моему примеру, да?

— За вычетом пробитых голов и сломанных ребер.

Кажется, в ходе моих предыдущих рассуждений по поводу сыновней почтительности я уже ссылался на тот факт, что, когда мои родители решили эмигрировать в край Золотых Гор, как у нас называли Сан-Франциско, они на основании малоубедительных доводов — бесконечных жалоб предубежденных против меня соседей, включая злобных местных торговцев, — решили, что их старший сын будет слишком большой помехой в предстоящем путешествии, и в соответствии с этим продали меня в возрасте восьми лет шанхайской Золотой Национальной Оперной Компании, подписав контракт на десять лет обучения, мало чем отличавшегося от рабства. И вот, пока мои родители — и, должен добавить, три моих младших братца — процветали в Земле Равных Возможностей в качестве ценных и старательных работников пищевой индустрии, меня лупила, морила голодом и пытала банда профессиональных садистов под руководством вышеозначенного Сю. Предполагалось, что мой дедушка по материнской линии — ну, помните, маньяк-убийца — будет время от времени наведываться и проверять, как продвигается мое обучение, но к пятнадцати годам я видел его только дважды, причем каждый раз ему приходилось спешно сматываться, поскольку он постоянно находился в розыске. Единственное, о чем я сожалел, когда сбежал, так это о том, что не уговорил Ю-лан бежать вместе со мной, — ну и еще, может быть, об упущенной возможности дать учителю Яню второго или третьего пинка под зад. Все это вместе можно назвать развивающим опытом.

Во всяком случае, это явно послужило развитию во мне сыновней почтительности.

— Ну а чем ты сейчас занимаешься? — спросил я.

Она просияла.

— Я работаю на Плавучую Оперную Компанию Желтой Реки, — сказала она, — под руководством мастера Чияня и его сына тов… то есть молодого мастера Чияня.

Это очень приятные люди, сказала она, а молодой мастер учился в университете и был полон новых идей. Например, он придумал упаковать театр и переезжать с ним с места на место по реке на барже — идеальная ситуация в период гражданских беспорядков, когда возможность быстро ускользнуть из города представляется весьма желательной. Готовясь к представлению, они либо арендовали театр, либо просто возводили декорации на барже и играли у причала.

— А ты, как видно, снова попал в беду, — сказала она. — За что тебя преследуют японцы?

Я прикинул, какой процент правды могу раскрыть, и решил, что лучше врать напропалую.

— У меня есть информация, которую они хотели бы скрыть, — сказал я. — Мне необходимо доставить ее на юг.

Она сделала большие глаза.

— Неужели ты работаешь на революционное правительство в Кантоне?

— Этого я не могу сказать, — уклончиво ответил я. — Но мне нужно двигаться в том направлении.

Кантон, где доктор Сунь Ят-сен учредил свое правительство, находился вверх по реке от Гонконга. Достаточно близко от места моего назначения.

— А что это за информация?

— В городе находится императорский посланник по имени Сунь, — сказал я. — Ему поручено вести переговоры о реставрации империи на японские деньги и при поддержке японской армии. У меня есть все детали этого договора.

Это была чистая импровизация, но вполне близкая к истине, исходя из известных мне фактов.

— Тебе нужны деньги? — спросила она.

— У меня куча денег, — сказал я. — А вот что мне действительно необходимо, так это спрятаться где-нибудь. и выбраться из Японской Концессии. Возможно, твой мастер Чиянь знает кого-нибудь, у кого есть лодка и кто поможет мне перебраться на китайскую территорию.

— А ты еще помнишь, как играть в опере? — спросила Ю-лан. — Не забыл старые уроки?

Эти самые уроки злобные старики вколачивали в меня бамбуковыми палками, и я не забыл ни уроков, ни палок.

— Пойдем со мной. — Ю-лан схватила меня за руку, отчего у меня забегали мурашки, и уверенно повела к реке, чтобы представить своим боссам.

Мастер Чиянь оказался жизнерадостным старым пнем, лысым, как яйцо. Как только ему объяснили ситуацию, он тут же загорелся страстным желанием укрывать меня столько, сколько потребуется, особенно если я к тому же способен работать.

— На каких ролях вы специализировались? — спросил мастер Чиянь.

— Ву-к'унь был прекрасным Королем Обезьян! — воскликнула Ю-лан прежде, чем я успел ответить.

— В самом деле? — переспросил мастер. — Позвольте взглянуть!

Я выразительно посмотрел на Ю-лан — эта роль не относилась к числу моих любимых, — но тут же удовлетворил старого Чияня отрывком из оперы «Король Обезьян против демона пещеры Золотого Шлема», одной из бесчисленных опер, изображающих Короля Обезьян; все они основаны на эпизодах из популярного, хотя и изрядно длинного романа «Путешествие на Запад». Выбранная мною сценка включала множество драк, воплей и акробатических номеров, и к тому времени, как я закончил, мое представление собрало много других актеров, которые восторженно аплодировали мне.

— Это было блестяще! — сказал мастер Чиянь. — Мы непременно добавим эту пьесу в свой репертуар! Ваша трактовка образа Короля Обезьян была самой замечательной из всех, когда-либо виденных мною — скажите, не сын ли вы самого Короля Обезьян?

— Не совсем, — пробормотал я.

Мой показ дал мне возможность присоединиться к компании, и с тех пор каждый вечер я пел, танцевал и сражался с демонами. Поскольку все актеры играли в масках, я не боялся, что меня узнают. К сожалению, выяснилось, что Плавучая Оперная Компания Желтой Реки заключила контракт на длительный срок здесь, в Циньдао, и в силу этого не могла выбраться из Японской Концессии в ближайшее время. Однако я находился в достаточно безопасном месте, к тому же был счастлив вновь оказаться рядом с Ю-лан, так что моя участь меня вполне устраивала. Взяв лишь немного на карманные расходы, я оставил свое мексиканское золото в гробнице, которую почитал наиболее укромным местом.

По мере сближения с моими новыми товарищами-актерами, я стал замечать, что некоторые из них, включая Ю-лан, частенько исчезали куда-то днем и возвращались к началу представления. После того как подобная ситуация повторилась несколько дней кряду, я заметил Ю-лан, идущую по палубе, спросил, что происходит.

— Знаешь, — неохотно ответила она, — молодой мастер Чиянь не велел тебе говорить.

— Ну полно, — сказал я, похлопав ее по руке. — Мы же старые друзья. Нет ничего, что бы я ради тебя не сделал. Любая тайна умрет вместе со мной.

— Совершенно очевидно, что ты не работаешь на японцев, — сказала Ю-лан. — Не вижу причин, почему тебя нельзя проинформировать. Мы уходим днем, чтобы давать революционные спектакли для забастовщиков.

— В самом деле?

— Да. Тов… я хотела сказать, молодой мастер Чиянь говорит, что мы должны просвещать рабочих относительно их истинной роли в революционных событиях.

Должен признаться, что мне не понравилось нежное сияние в глазах Ю-лан при упоминании молодого мастера Чияня, или, как она уже дважды чуть не обмолвилась, товарища Чияня. Возможно, она была увлечена сверхобразованным, широким в плечах и тонким в талии, красивым и аристократичным парнем — такие нравятся многим женщинам, но я, увы, не отношусь к подобным типам.

— Замечательное дело, — сказал я, — воодушевлять рабочих и все такое. Где, ты говорила, молодой мастер Чиянь получил университетское образование?

— В Москве, разумеется, — сказала она.

— Класс! — Мне представилось, как удобно агенту Коминтерна разъезжать по всему Китаю на речной барже, собирая вокруг себя интеллигенцию и организовывая революционные ячейки, или чем там занимаются агенты Коминтерна.

— А где он берет эти пьесы? — спросил я.

— Он сам их пишет. Знаешь, он так подкован в диалектике.

Сияние в глазах Ю-лан становилось, на мой взгляд, чересчур ярким. Оно проникло мне до печенок и разожгло во мне огонь раздражения.

— Ах… — сказал я. — А ты говорила ему, почему я прячусь от японцев?

— Не вдаваясь в подробности, — она слегка вспыхнула. — Если ты работаешь на Кантонское правительство… понимаешь, будет лучше, если он об этом не узнает.

Кантонское правительство и коммунисты добивались одних и тех же целей, но не были формальными союзниками, причем конкуренция между ними не всегда принимала джентльменские формы. Скорее всего скрытность Ю-лан спасла меня от лап китайских чекистов.

— Спасибо за дружбу, — сказал я совершенно искренне. Наверное, подумалось мне, сейчас самое время предпринять какой-нибудь идеологически верный шаг. — По-моему, это совершенно шикарно — то, чем вы занимаетесь. Ты не могла бы дать мне копии этих бесподобных образцов революционного искусства?

Она дала, и когда я ознакомился с ними, мое сочувствие к забастовщикам неизмеримо возросло. Японцы ежедневно угрожали им саблями и штыками, но они хотя бы не заставляли высиживать на бесконечных спектаклях типа «Товарищ Ня открывает для себя Диалектический Материализм» или «Рабочие дружины против накопления капитала». Диалоги были полны выдающихся перлов вроде: «Я потрясен! Прошу тебя, разъясни мне это положение теории прибавочной стоимости» или «Да, товарищ Чу, это ваше Условие Отчуждения точно описывает мою ситуацию!»

— Знаешь, — сказал я позже Ю-лан, — кажется, я мог бы попробовать сам писать революционные пьесы.

— Ты думаешь, у тебя получится? — Слабый проблеск, пожалуй, пока слишком мимолетный, чтобы называться сиянием, затеплился в ее широко расставленных карих глазах.

— Уверен, что получится! — сказал я, мгновенно воодушевляясь. — И я хочу, чтобы это было грандиозно — знаешь, рабочие и крестьяне будут петь и танцевать под музыку, столь же революционную, как их устремления.

— Петь и танцевать? — По ее лицу пробежала тень сомнения. — С какой стати им петь и танцевать? Это так старомодно.

— Все реальные рабочие и крестьяне поют и танцуют, — заметил я.

— О… да, в таком случае это будет реализм.

— Единственное, о чем я хочу спросить… как ты полагаешь, старый мастер Чиянь не будет возражать, если я куплю пианино и притащу его на баржу?

Короче, пианино я купил, а затем начал испытывать в полном объеме муки творчества, подбирая аккорды, бормоча под нос рифмы и исписывая пачки бумаги. Не имея опыта сочинения мюзиклов, я не осознавал, каким пыткам собираюсь себя подвергнуть. Особенно меня угнетала проблема перевода — я заметил, что сочиняю по-английски, а потом вынужден переводить излитые чувства на северокитайский. Ю-лан я держал в курсе дел, пел ей некоторые арии, и она очень воодушевилась. Я припомнил некоторые вещички из мюзиклов, которые привозили европейские театры, гастролировавшие на Востоке, и включил в свою пьесу кое-что из услышанного в исполнении Джерома Керна, Гая Болтона и Юби Блейк. В конце концов я понял, что мне есть чем гордиться — пьеса получилась гораздо лучше, чем высокопарный бред Чияня-младшего. Итак, я созвал своих друзей-революционеров на прогон.

Я уселся за пианино и разогрел пальцы, сыграв несколько тактов.

— Название, — объявил я, — «Зови меня товарищем».

Молодой Чиянь скептически посмотрел на меня и свернул сигарету.

— Наша история начинается, — продолжал я, — смешанным хором мужчин-докеров и женщин-текстильщиц. Они поют:

Небесный Мандат у нас отобрали,

Угнетатели черное дело задумали,

Нас разорили, нас обобрали —

Небесный Мандат у нас отобра-а-а-а-ли-и-и.

— Что это за ссылка на Небесный Мандат! — воскликнул молодой Чиянь. — Это же просто дурацкое суеверие, которым пользовался класс феодалов, чтобы оправдать вековое угнетение народа!

— Его также могут использовать революционеры, чтобы оправдать попытки свержения правительства, — заметил я.

— Совершенно верно! — сказала Ю-лан. Некоторое время я грелся в лучах ее одобрения, затем закончил песню.

— А теперь появляется герой, — сказал я. — Его зовут Простак Чу, он докер. Чтобы представиться публике, он исполняет сольный танец. Небольшие брыкалочки, «через холмик», «через канавку»… Нечто зажигательное, чтобы увлечь аудиторию.

— Через холмик, — удивился молодой Чиянь. — Через канавку! Что это за па?

— Новые, очень революционные, — сообщил я. — Изобретены угнетенными классами Соединенных Штатов. Наверное, мне самому следует исполнить эту роль, поскольку я знаю эти па. В общем, Простак-Чу попал впросак, потому что Старый Денежный Мешок, его босс, мало ему платит и он не может жениться на мисс Чонг, девушке своей мечты.

— Танцы! — придирался Чиянь. — Любовная история! Что это ерунда? Какое отношение все это имеет к неизбежному прогрессивному ходу истории?

Несмотря на несправедливую критику, мне удалось провести Простака Чу и мисс Чонг через первый любовный дуэт.

— Абсурд какой-то! — закричал Чиянь. — В этой пьесе нет никакого идеологического содержания!

— Мы как раз, — сказал я, — к нему подходим. С этого момента в действие включаются персонажи, близкие и понятные пролетарской аудитории, которым она готова сопереживать. Один из них — Чан-Организатор. Это блестящий интеллектуал, учившийся в Москве, он прибыл, чтобы организовать докеров. — Я нерешительно помедлил. — Как вы думаете, кто мог бы его сыграть?

— Хм-м, — неопределенно промычал он.

— Вот его песня, — сказал я.

Как много в жизни тайн зловещих,

Но мы их встретим без смирения.

Мы знаем верный взгляд на вещи — (единственно верный взгляд) — научное мировоззре-е-е-ни-е-е-е.

— Хм-м, — вновь промычал Чиянь, поглаживая подбородок.

Я покорил его, вложив в уста Организатора все правильные аргументы, которые Чиянь считал наиболее важными в искусстве; себе же я оставил все дуэты с Ю-лан, ради которых, собственно, и затеял всю эту кутерьму. В конце пьесы докеры объединяются, Старый Денежный Мешок посрамлен, а Простак Чу и мисс Чонг щебечут в объятиях друг друга.

Мы немедленно принялись за репетиции, и подготовили премьеру в рекордное время. В этом заключается преимущество работы с китайскими театральными компаниями: каждый актер обучен всему, включая пение, танцы, пантомиму, драматическое искусство и музыку, кроме того, все приучены быстро заучивать наизусть большие роли, поэтому китайская труппа осваивает новые постановки со скоростью, недоступной Биллу Робинсону.

На первую премьеру, которая состоялась в арендованном складе, пустующем по случаю забастовки, публики собралось немного, причем большую часть составляли профсоюзные деятели, которые, кажется, приходили смотреть на драматические потуги молодого Чияня с целью проверить свою стойкость и способность выдержать пытки в японских застенках. Я испытал обычные премьерные муки, желая, чтобы вместо нанятого оркестра, привыкшего играть на похоронах, здесь вдруг оказались «Айс Ритм Кингс». Но в тот самый момент, когда я вышел на сцену, я сразу же понял, что все будет хорошо. Проделывая свои «холмики» и «канавки», я услышал восторженные вздохи публики и понял, что произвел впечатление, а когда я впервые взял Ю-лан за руки и завел наш первый дуэт, стало ясно, премьера состоялась.

Короче, это был шок. Публика совершенно ошалела от восторга. Нас вызывали на бис пятнадцать раз, и в конце вечера Ю-лан поцеловала меня так, что стало понятно: наши тщательные репетиции не пропали даром.

Пьеса шла каждый день с нарастающим успехом, аудитория увеличивалась, энтузиазм перехлестывал через край. Люди приводили своих родителей, детей, деревенских родственников. К стачке присоединились текстильщики, шахтеры и фабричные рабочие, и за неимением других занятий они стекались к нам тысячами. Зрители приносили еду, как на пикник, и бутылки вина. Некоторые приходили так часто, что выучили все песни и начали подпевать актерам. Когда я впервые увидел, как пятьсот человек в унисон поют о «научном мировоззре-е-е-ни-и-и-и», я, подобно создателю доктора Франкенштейна, начал задумываться о том, что же я такое сотворил.

Однако подобные мысли занимали меня недолго, поскольку теперь каждую минуту вне сцены я проводил с Ю-лан. И хотя я склонен опустить над нашими отношениями то, что более искусные писатели назвали бы «завесой стыдливости», замечу все же, что наши любовные дуэты продолжались еще долго после финального занавеса и что моя спальная каюта на барже пустовала по нескольку дней кряду.

Все это, безусловно, производило на меня ошеломляющее и пьянящее впечатление. Во-первых, это был первый сценический триумф, а во-вторых, но далеко не в последних, я мог проводить все свободное время с Ю-лан. Сидя за пианино и глядя в ее, как сказал бы более опытный писатель, «бездонные глаза», я наигрывал сентиментальные песенки вроде «Чай для двоих» или «Глубоко в моем сердце, родная». Учил я ее и более смелым ариям из «Роз-Мари», в результате чего часов в пять утра из баржи вылетала трель из «Индейского зова любви» и неслась над безмолвными и, безусловно, слегка удивленными доками Циньдао.

Любая идиллия, увы, должна закончиться, и мы пали жертвой собственного успеха. Всякая пьеса, проповедующая мятеж и собирающая тысячные аудитории бастующих рабочих, намеревающихся сбросить своих угнетателей, неизбежно вызывает интерес этих самых угнетателей. Полагаю, я бы сумел предвидеть это, если бы не был столь опьянен Ю-лан и собственным успехом. И вот, в один прекрасный день, когда я выбивал на сцене пыль в сольном танце, двери склада распахнулись, и в зал заструился, бряцая оружием, коричневый поток моих старых друзей из 142-го батальона военной полиции.

— Представление отменяется! — заорал в мегафон какой-то китайский коллаборационист. — Все присутствующие арестованы!

То ли они подобрали не те слова, то ли не ту аудиторию, в которой их произносить. Люди, собравшиеся в зале, уже несколько недель боролись с японцами и их китайскими марионетками, и они не собирались покорно сдаваться. Публика поднялась, как один человек, и в мгновение ока незваные гости оказались погребенными под шквалом камней, чайников, тарелок, чашек с рисом, клецками и колбасой — короче, всем, что захватили с собой зрители, а за этим последовала лавина складных стульев, — казалось, содержимое целого склада обрушилось на ошалевших японцев. Пока они приходили в себя, в драку ринулись сами зрители, которые вытеснили врагов из склада, захлопнув двери у них перед носом.

При виде этого зрелища, столь напоминавшего события последнего акта нашей пьесы, даже такой стреляный воробей, как я, замер на сцене, совершенно потрясенный. А затем, когда двери склада начали трещать под ударами прикладов, Ю-лан вышла на авансцену и выкрикнула своим чистым сопрано: «Забаррикадируйте дверь! Не впускайте их!»

Пока труппа и аудитория заваливали двери мебелью и декорациями, я улучил время обдумать происходящее. Забаррикадировать дверь было вполне своевременным мероприятием, но, запирая японцев снаружи, мы тем самым запирали себя внутри. А если копы вызовут подкрепление — скажем, один-два броневика, — то страшно было даже подумать о той бойне, которая могла произойти. Поэтому я подошел к Ю-лан, руководившей операцией с авансцены, и взял ее под руку.

— В данный момент мы в безопасности, но мы сами себя заперли в ловушку, — сказал я. — Нет ли отсюда другого выхода?

Она заморгала, поняв, что поступила не совсем обдуманно.

— Не знаю.

— Тогда нам лучше его найти!

Поиски были предприняты, но склад оказался изолированным от остальных сооружений, и хотя я возлагал большие надежды на канализацию, они рухнули, как только я увидел сточные отверстия, в которые не протиснулся бы и ребенок. К тому времени, как мы это обнаружили, японцы оставили попытки взломать двери, и над нашим импровизированным театром повисла зловещая тишина.

— Надо воспользоваться передышкой, — объявил я. — Сейчас, пока японцы пытаются решить, что делать!

Мы послали дозорных на крышу посмотреть, где в японском кордоне были слабые звенья, и, получив их донесение, выработали план.

Будучи крупным стратегом, я решил взять за основу пару эпизодов из книги о Джиме Торпе.

— Первым пойдет летучий отряд актеров, — сказал я, — во главе со мной. Мы прорвем заслон, а за нами устремятся остальные. Оказавшись за кордоном, все разбегаются врассыпную.

Вам может показаться странным, что из сотен мускулистых докеров, столпившихся вокруг, я выбрал для своего элитного подразделения горстку актеров. Но следует учесть, что в китайских операх множество батальных сцен и актеров с колыбели учат драться. Они используют театрализованные версии боевых искусств различных стилей, таких, как «Северный Длинный Кулак» или «Чанг Ч'юан». В обучение входит также умение пользоваться оружием, поэтому мне удалось оснастить свой отряд реквизитом, который они использовали для свержения власти Старого Денежного Мешка, то есть копьями, дубинками и тупыми театральными мечами из легкого металла, которые хотя и не разили, как настоящее оружие, но все же были лучше, чем ничего. К сожалению, у меня не было времени на то, чтобы извлечь Кан Чиянь и Мо Йе со дна пруда, поэтому я удовлетворился тем, что заткнул за пояс пару театральных мечей и прихватил длинную доску, которую выломал из декорации. Затем я велел тихонько разбаррикадировать одну из дверей.

Когда это было сделано, я наклонился к Ю-лан.

— Держись поближе ко мне, — сказал я. — А в случае, если мы окажемся разлученными, беги на кладбище, возле которого мы с тобой впервые встретились. Помнишь?

— Да, — сказала она. — Но разве мы не вернемся на баржу?

— Это зависит от того, догадаются ли японцы, что мы связаны с Плавучей Оперной Компанией Желтой Реки, — объяснил я. — Если догадаются, то баржа окажется их следующей мишенью — если, конечно, они ее уже не захватили.

Баррикада у двери была разобрана, я тихо выстроил свой отряд, объяснив еще раз план операции, а затем скомандовал распахнуть дверь.

В ту секунду, как дверные петли завели свою песню, я неторопливой рысью побежал к ближайшей полицейской баррикаде, зная, что моей армии потребуется определенное время, чтобы выйти из двери и выстроиться клином позади меня. По моим расчетам, если японцы держали ружья на изготовку, у них будет время только для одного залпа. Я надеялся лишь на то, что мой отряд не побежит прямо на желтый мигающий глаз пулемета «максим».

Мы застали японцев немного врасплох — он курили, опираясь на ружья. Им потребовалось несколько секунд, чтобы выстроиться за баррикадой, сооруженной из деревянных козел. К этому времени я уже почувствовал за спиной достаточное подкрепление и увеличил скорость до молниеносного бега, вращая над головой своей дубинкой и выкрикивая древний боевой клич семьи Чан, который переводится с кантонского диалекта примерно так: «Господь Всемогущий, за что Ты ниспослал нам сии испытания?», или, если быть более точным: «Ну почему я?»

Неприятель среагировал нестройным залпом, просвистевшим в основном над нашими головами, и тут я взвился в летящем ударе, нацеленном не на кого-то из полицейских, но на длинные козлы, за которыми они стояли. Козлы опрокинулись, подмяв первый ряд японцев, и по всем законам жанра за этим должно было последовать грандиозное зрелище вашего покорного слуги, ведущего свои храбрые войска на дезорганизованных врагов и расшвыривающего их в классическом геройском стиле, наподобие Чарли Чаплина, осажденного работниками соцобеспечения в «Малыше». Но вместо этого моя нога застряла в козлах, и я шмякнулся лицом о землю, а мое актерское формирование в полном составе отбило чечетку на моих почках, пробегая по моему распростертому телу, чтобы схватиться врукопашную с японцами.

Я вскочил, как только позволили обстоятельства, задаваясь вопросом, происходили когда-нибудь подобные вещи с моим дедушкой по материнской линии, кровожадным маньяком, на чьем счету, должно быть, больше драк, чем Бог сотворил цыплят. Насколько я мог понять, к этому времени началась настоящая давка. Меня стиснули со всех сторон, при этом моя голова, ушибленная не меньше дюжины раз, болела так, словно их у меня было шестьдесят. Однако моему летучему клину удалось оттеснить врага в сторону исключительно за счет собственного веса, и мне оставалось только присоединить свои килограммы к общей массе, неудержимо устремившейся навстречу свободе.

Возможно, наш передовой отряд, бежавший прямиком на японские штыки, был не в восторге от последовавшего нажима сзади, но сотни людей не оставили ему выбора, прокладывая себе дорогу, словно одно могучее тело. Когда наконец толпа окончательно обрела силу и решительность, копы встали перед выбором — либо расступиться, либо оказаться затоптанными — и, как разумные люди, решили уступить. Тут-то и произошел прорыв, и мы свободной лавиной понеслись к набережной, подобно тем парням-марафонцам на последней Олимпиаде. Среди нас оказалось несколько японцев, которые либо осатанели в пылу битвы, либо просто были лишены возможности вырваться из толпы, и мне удалось несколько раз достать их своей дубиной, которая, кстати, тут же и развалилась пополам.

Я искал глазами Ю-лан, но не мог отыскать ее в толпе. Неприятель, казалось, испарился, и я пришел к выводу, что мне лучше направить свои усилия на то, чтобы понадежнее скрыться от полицейских. С этой целью я нырнул в боковую улицу и как раз нарвался на японского офицера с обнаженной саблей, ведущего за собой отряд подкрепления. Молодой парень показался мне знакомым, к тому же у него был сломан нос, а на левой руке виднелась гипсовая повязка. Он уставился на меня.

— Ты! — выкрикнул он, и я тут же вспомнил свою импровизированную лестницу, которой воспользовался, убегая из японского офицерского клуба. Очевидно, я имел несчастье покалечить его в ту ночь, произведя на него при этом неизгладимое впечатление, ибо он мгновенно узнал меня, несмотря на мою кустистую бороду.

Кажется, он совершенно не был расположен принимать мои извинения и занес саблю, чтобы рассечь меня надвое, но тут я врезал ему по носу своим обломком доски, лишив его инициативы.

Оглядываясь назад, из хода данного поединка можно сделать вывод, что преимущества японской школы фехтования не относятся к разряду безусловных. Однако в тот момент я был больше озабочен тем, чтобы, схватив офицера за горло правой рукой, левой подцепить его значительно ниже и затем, оторвав беднягу от земли, использовать его в качестве оружия против собственных солдат. Мне удалось сбить нескольких копов с ног с помощью тяжелой гипсовой повязки, при этом сам офицер, неуклюже размахивая саблей в тщетных попытках изрубить меня, также травмировал некоторое количество своих людей; остальные же, опасаясь форсировать нападение из страха повредить командиру, дали мне возможность прорваться сквозь цепь. Я выбил саблю из рук моего пленника, чего просто не успел сделать раньше, и, перебросив его через плечо, словно щит, побежал прочь. У меня действительно не было намерения отпускать его, поскольку он узнал меня, но мои фантазии не заходили дальше поисков места, где можно было бы его припрятать.

Я вломился в какой-то проулок между домами и наскочил на генерала Фуджимото, стоявшего во весь рост в штабной машине с откинутым верхом и японским флагом на капоте. Он размахивал стеком, посылая на расправу с забастовщиками большой отряд подкрепления, но внезапно, замерев на полужесте, уставился на меня с выражением, которое становилось что-то очень распространенным в этой части города. Направив на меня стек, он выкрикнул: «Ты!». Затем, слегка опустив стек: «Сабли!», а затем повернулся к отряду и крикнул: «Убить его!»

Излишне упоминать, что уткнувшиеся мне в живот сабли были отнюдь не бутафорскими, поэтому я решил, что разумнее будет дать деру. Ныряя в ближайший переулок, я прикинул, что моя удача начинает мне слишком часто изменять: я оказался окруженным целым батальоном солдат, мои собственные соратники воспользовались мной как трамплином, и я в течение нескольких минут наткнулся на двух офицеров, которые единственные во всем гарнизоне Циньдао могли меня опознать. Амулет мистера Пиня, рассудил я, решительно повернулся в сторону инь, поэтому, удирая, я умудрился залезть в карман, вытащить портсигар и одной рукой извлечь амулет. Я лизнул его, спустил крагу на волосатой ноге моего пленника и приклеил к ней бумажный квадратик.

Услышав за спиной приближающийся грохот подкованных ботинок, я заключил, что мой пленник лишь замедляет мой бег, поэтому я сбросил его, а сам припустил с удвоенной скоростью. Когда он грохнулся о мостовую, я услышал его возглас: «Отодокои!», что по-японски означает примерно следующее: «У-упс, кажется, я так навернулся, что надо мной теперь будут смеяться до конца жизни!» Я бы охотно пожалел его в тот момент, если бы не был так занят, усердно жалея сам себя.

Едва сбросив свой живой щит, я тут же услышал звук передергиваемых ружейных затворов, который придал дополнительный импульс моему полету. Затем до меня донесся голос молодого офицера, излагавшего что-то насчет моего сомнительного прошлого — с чем, честно говоря, я не стал бы спорить, но ружейный выстрел оборвал его на половине тирады, из чего я заключил, что бедолага выбрал плохой момент, чтобы встать на ноги, а я выбрал как раз хороший момент, чтобы избавиться от плохого джосса. Мимо меня просвистело еще несколько пуль, но я успел проворно добежать до угла, исполнить поворот на девяносто градусов в стиле Чарли Чаплина, ухватившись за водосточную трубу, и, обнаружив перед собой пустынную улицу, понесся прямиком к свободе.

С Ю-лан я встретился за закате. Она поджидала меня на кладбище с несколькими актерами, которые выглядели словно персонажи героической картины — стояли на страже, сжимая свое бутафорское оружие и вглядываясь в сгущающиеся сумерки глазами, доблестно сверкавшими из-под насупленных бровей… во всяком случае, такими они мне показались. Даже молодой Чиянь был там, гораздо менее заносчивый, чем обычно.

— Ты невредим! — сказала Ю-лан, падая в мои объятия.

— Как баржа? — спросил я, целуя ее.

— Баржа в порядке и мастер Чиянь тоже, — сказала она, высвободив губы. — Мы перенесли место стоянки и после захода луны собираемся выскользнуть из гавани на приливной воде, не зажигая огней.

— А когда луна садится? — спросил я и стал вглядываться в небо, словно искал на нем нечто помимо луны, клонившейся к горизонту.

— Часа через три.

— Я постараюсь как раз в это время устроить диверсию, — сказал я, и она пристально посмотрела на меня.

— Разве ты не едешь с нами?

— Я не могу.

Если бы это было кино, при этих словах мне следовало бы выпятить грудь, как Вэллас Вуд, и патетически указать на землю; в титре, которым сменилось бы изображение, было бы написано: «Мое место здесь». Но на самом деле в этот момент у Ю-лан начал дрожать подбородок, а мне при этом захотелось разорваться на части, и, припоминаю, я начал говорить, что, мол, если их поймают без меня, то они смогут убедить врагов в своей непричастности к мятежу, а если при этом на барже буду я, то их всех подвергнут пыткам и убьют, а я не смогу перенести даже мысли о том, что ей причинят боль. А она сказала, что в таком случае останется со мной устраивать диверсию, а я сказал, что нет, это было бы слишком опасно, а она возразила, что если умирать, так вместе, а я потребовал, чтобы она не молола чепухи, и в итоге нашего разговора мы оба разрыдались, стоя посреди кладбища, а наши товарищи, деликатно отвернувшись, переминались с ноги на ногу и притворялись, что не слышат ни слова.

После того как мы немного взяли себя в руки, я отвел ее в сторонку и рассказал, что в Гонконге у меня есть местечко под названием «Джонни Бродвей», где меня знают как Чан Кунг-хао, и что если она когда-нибудь сможет оставить отца и сына Чияней, то у меня для нее всегда найдется место. Она всхлипнула.

— После революции, — сказала она. — Судя по тому, как разворачиваются события, она не за горами.

— Ты должна написать мне, как только вы выберетесь, — сказал я, а затем подвел Ю-лан к тому месту, где была закопана моя наволочка с серебром, и откопал ее. Сунув несколько горстей в карман, я отдал остальное Ю-лан.

— Чтобы выбраться из этой ловушки, могут потребоваться большие взятки, — сказал я. — Здесь достаточно денег для того, чтобы купить целую флотилию барж.

— Но тебе самому может понадобиться подкупать чиновников, — сказала она.

— Для той ловушки, в которую я могу попасть, — сказал я мрачно, — никаких денег не хватит.

Она поцеловала меня, мы обнялись и издали последний стон отчаяния. Когда я наконец оттолкнул и отослал ее к товарищам, я был готов снова разрыдаться, но вместо этого сел на могильный камень и начал сердито сверлить взглядом сгущающиеся сумерки, пока из-за могил и ивовых зарослей до меня не донесся страстный мотив из «Индейского зова любви». Я попытался ответить, но, боюсь, сдерживаемые слезы не слишком укрепили мои голосовые связки, и я сумел выдавить лишь некое бульканье, которое отнюдь не улучшило моего настроения.

Пару часов спустя я уже вышел за ограду кладбища с парой золотых мечей в руках. Я пребывал в самом кровожадном настроении, потеряв в течение одного дня любимую девушку, деньги и надежду на сценический успех, и был готов выместить все свои разочарования на первом же враге, оказавшемся в пределах досягаемости.

Мне было интересно, произойдет ли нечто вроде фейерверка, когда я впервые по-настоящему дотронусь до мечей, раздадутся ли внезапно бравурные аккорды симфонической музыки, исходящие из невидимой оркестровой ямы, или хотя бы пророческие слова, произносимые глухим каркающим голосом… но ничего подобного не произошло.

Мечи были действительно сделаны на славу, великолепно сбалансированы и весили гораздо меньше, чем я предполагал. Я немного попрактиковался с ними прямо на кладбище, делая прыжки и выпады, и у меня все получалось просто превосходно. Кан Чиянь, который я держал в правой руке, весил побольше, он был предназначен для мощных атак и как нельзя лучше подходил к моим широким плечам и длинным рукам; Мо Йе, которую я держал в левой руке, была бесподобным маленьким фехтовальным мечом, легким и маневренным, рассекавшим воздух с жутким звуком, напоминавшим жужжание осы. Мечи придали мне ощущение спокойной уверенности и мрачной решимости, которое подстегивало меня больше, чем виски с содовой.

Вы можете предположить, что человек, разгуливающий по улицам города с двумя мечами в руках, легко может оказаться в беде, не в моем случае это предположение было бы неверным. Вырвавшись днем из японского оцепления, сотни революционеров рассеялись по всему городу, возбуждая знакомых и горя огнем мести. В городе разразилось настоящее полномасштабное восстание, сопровождаемое погромами и поджогами, и японские власти попрятались. Я недолго думая запустил кирпич в окно ателье и раздобыл себе кое-что из одежды — обычно я не ношу готового платья, но сейчас был особый случай — и, вернув себе облик респектабельного буржуа, направился к японскому офицерскому клубу.

Здесь я застал неприятеля, готовившегося к худшему. Группа солдат рыла на переднем газоне окоп, укрепленный мешками с песком и способный при необходимости выдержать повторение битвы при Ипре. Туповатый с виду рекрут стоял на часах у ворот, охраняя клуб от восставших, которых, разумеется, поблизости не было видно, ибо у них имелось достаточно способов самовыражения помимо нападения на хорошо охраняемый объект. Я засунул мечи в брюки сзади и на негнущихся ногах направился к клубу, изображая из себя бизнесмена, ищущего защиты от восставших. Подойдя к воротам, я с удовлетворением заметил, что часовой украсил свою грудь парой гранат; еще больше меня порадовал тот факт, что штабная машина генерала Фуджимото стояла у дорожки.

Я сунул в рот сигарету и принялся хлопать себя по карманам, словно в поисках спичек. Эта нехитрая пантомима убедила часового, что я ищу огонька. Приблизившись к нему на расстояние вытянутой руки, я заехал ему по сопатке, затем сорвал с его груди одну из гранат, выдернул чеку и кинул ее в окоп. Вслед за тем я сгреб часового в охапку и закинул его в том же направлении. Последовавший за тем взрыв, смею доложить, мог бы снести одним махом весь Ипрский плацдарм. Я извлек мечи и ринулся к зданию.

Первый, кого я проткнул, оказался лакеем-китайцем; я, конечно, сожалею о случившемся, но поделом ему за службу жабоедам-япошкам. Из фойе я ворвался в зал и обнаружил там генерала Фуджимото, стоявшего у дальнего конца раскрытого гроба. Он взглянул на меня, увидел золотые мечи и ринулся в свой кабинет, заперев за собой двери. Я попробовал было выбить дверь плечом, но она оказалась из цельного дерева, и я отскочил. Тут в зал вбежали еще два офицера, и мне пришлось с ними разбираться. Существует японское искусство извлечения меча из ножен и перерубания противника пополам одним плавным движением, но, похоже, эти двое его не изучали, потому что я уложил обоих на месте, не дав им вытащить сабли.

Здесь мне хотелось бы отдать должное моим Кан Чияню и Мо Йе. Они наносили удары гораздо более сокрушительные, чем можно было предположить, судя по их весу; они никогда не болтались в руке и всегда оставались безупречно сбалансированными. Просто поразительно, как хороший инструмент помогает человеку в работе.

Разделавшись с офицерами, я заглянул в гроб и увидел, что там находился не кто иной, как мой старый друг лейтенант. Мне следовало бы понять это раньше, ибо он не вполне умещался в гробу — согнутая рука в гипсе высовывалась наружу. Я предположил, что он, должно быть, значился членом клуба. Возможно, на следующий день была назначена трогательная поминальная служба. Я пообещал себе проследить, чтобы этого добросовестного лейтенанта не бросили на произвол судьбы.

Я предпринял еще одну атаку на дверь генерала Фуджимото, и наградой мне послужил треск, свидетельствовавший о том, что рама была готова поддаться под моим напором, но в этот момент молодой парень в морской форме прыгнул в комнату, держа наготове штуковину, которую более искусный писатель назвал бы «Джоном Роско», а я обозначу просто как пистолет 38-го калибра, и мне пришлось безотлагательно проделать сальто, в результате которого гроб оказался между мной и моим противником, который тут же начал расточительно расходовать патроны. Ни одна пуля не просвистела даже поблизости от меня, хотя гроб, боюсь, пострадал весьма серьезно. В конце концов у моряка кончились патроны либо сдали нервы, и он бросился было к двери, ведущей в задний холл; однако я успел выпрыгнуть из-за гроба и метнуть Мо Йе, более легкий из моих мечей, пронзив ему селезенку.

Выбравшись из своего убежища, я направился к телу, чтобы вытащить меч, но меня отвлек отряд солдат, которых только что привезли на грузовике и бросили в эпицентр боя. Японских солдат учат нападать во что бы то ни стало, что бывает весьма страшно при стычках на открытом пространстве, но поскольку я столкнулся с ними в закрытом помещении, должен сказать, что, как бы смелы они ни были, их доктрина на этот раз себя не оправдала. Мне оставалось только встать за дверь и рубить храбрых парней одного за другим по мере того, как они вбегали в зал. Покончив с ними и получив возможность повернуться, чтобы вытащить из убитого легкий меч, я увидел шпиона Ямаш'ту, который стоял над морским офицером, сжимая в руках Мо Йе.

Я бросился на него, но он тут же принял оборонительную позицию и отразил мою атаку. Как вы помните, это был высокий стройный человек, и легкий женский меч подходил ему как нельзя лучше. Мо Йе со своим острым концом и двуручной рукояткой вполне соответствовала японской фехтовальной технике. Я набросился на него, словно коршун, размахивая Кан Чи-янем, но, хотя Ямаш'та был вынужден отступить, ему все же удавалось удерживать меня на расстоянии и даже вынуждать меня время от времени отбивать его контратаки. Я надеялся загнать его в угол — комната была невелика, — но он так проворно действовал ногами, что ему удавалось ловко уходить от меня.

Еще два японских офицера ворвались в комнату с обнаженными мечами, готовясь принять участие в схватке, и мне пришлось перепрыгнуть через гроб лейтенанта, чтобы оторваться от Ямаш'ты, изобразить из себя заправского лесоруба и тут же перепрыгнуть через гроб обратно, пока пришельцы падали, словно величавые ели в Британской Колумбии.

С каждой минутой я все больше начинал ощущать себя Дугласом Фербенксом.

Ямаш'та вновь встал в позицию, и мы продолжили поединок. Он продолжался по той же схеме, что и прежде: я нападал и рубил, он отступал, парировал и время от времени делал внезапные выпады. Мне пришло в голову, что он тянет время: рано или поздно кто-то должен прийти с ружьем и прикончить меня, пока я занят схваткой. Поняв это, я отступил и слегка опустил эфес. Его эфес, как я заметил, тоже изнеможенно упал.

В этом-то, насколько мне известно, и заключается проблема людей, которые обучались фехтованию в академиях. Они тренируются во время фиксированных раундов, по очереди нападая и отражая атаки, не поддерживая напряженного темпа и расслабляясь в перерывах между раундами, поэтому Судьба застает их врасплох, преподнося настоящую драку. Когда я сделал шаг назад и опустил эфес, Ямаш'та машинально воспринял это как сигнал расслабиться, что он немедленно и сделал.

— Будем надеяться, что на этот раз вы приделали себе повыше рукавов нечто более разумное, чем мешок с речной галькой, — сказал я.

Всегда можно определить, что человек задумался — взгляд у него становится каким-то абстрактным, — поэтому, пока он переваривал мое незатейливое остроумие и обдумывал уничтожающий ответ, я сделал сальто вперед, подкатился под его эфес и выпрямился, разя наотмашь.

Темп, знаете ли, решает все.

Я вытащил меч из Ямаш'ты, стер кровь, капающую с рукоятки, и вновь навалился плечом на дверь генерала Фуджимото. Она подалась внутрь с очаровательным треском, открыв моему взору самого генерала с телефонной трубкой в руке, без сомнения, вызывающего подкрепление.

— Я сдаюсь! — торопливо сказал он. — Не делайте мне больно!

Мне подумалось, что эти слова не очень-то согласуются с древней японской военной доктриной. Я бросил его саблю и пистолет на землю и вывел его из кабинета.

— Я пришел сюда освободить Циньдао! — прорычал я. — Я не уйду, пока все японцы не окажутся в море!

Побудив его тем самым (как я надеялся) сконцентрировать все силы на защите Циньдао, оставив без внимания баржи с беженцами, я поднял его за воротник и пояс брюк и выбросил в раскрытое окно. Кажется, судя по выражению лица болтавшегося в воздухе генерала, он был в некоторой степени благодарен мне.

Отряхнув руки, я повернулся и обнаружил за спиной не кого иного, как самого капитана Кобаяси, или ками Теруо, вежливо дожидавшегося меня. На нем было традиционное японское облачение — кимоно, штаны и шлепанцы, широкие рукава куртки завязаны сзади какой-то упряжью, которую используют фехтовальщики; в каждой руке у него было по мечу: в правой — длинный японский меч, в левой — короткий и легкий. Оба меча выглядели безупречно отточенными и блестели подобно бриллиантину в волосах Теруо.

Короче, он явился для поединка. Должен признаться, что мне уже сам его вид очень не понравился, и я поднял свои мечи в боевую позицию.

— Что это все сюда собрались? — спросил я. — Разве ожидается партия в покер или еще что?

— Мы можем выйти на воздух, — сказал Теруо. — Я мог бы приказать солдатам не стрелять.

Я отметил про себя, что он с тем же успехом может приказать солдатам изрешетить меня пулями.

— Если вам все равно, я ничего не имею против этого помещения, — сказал я.

Мы сошлись и без дальнейших церемоний начали поединок, при этом задумчивый взгляд его вытаращенных глаз и манера двигаться с каким-то нечеловеческим спокойствием действовали на меня самым обескураживающим образом. Я парировал его выпад при помощи Мо Йе, одновременно замахиваясь Кан Чиянем, и тут произошло нечто невероятное — мечи начали рычать, словно пара котов. Причем не только мои мечи, но и его тоже.

Должен признать, это показалось мне не просто жутким. Среди лязга и неистовства битвы человека не слишком укрепляет сознание того, что оружие, которое он держит в руках, — это не просто два меча, а живые существа со своей собственной волей, и они вполне способны по собственному разумению перестать оставаться мечами и превратиться, скажем, в один-другой букет маргариток.

Не то чтобы я слишком беспокоился о внезапной цветочной трансформации своих клинков, поскольку они, похоже, были столь же заряжены ненавистью, как и я. Мечи Теруо тоже завывали — у них был более низкий, басистый крик, — недвусмысленно демонстрируя мощь, не уступающую мощи моих мечей, так же, как стремление к победе любой ценой.

Испытанный мною шок от этого открытия, должно быть, выразился в определенной растерянности, поскольку Теруо сделал мощный выпад длинным мечом, и я парировал его в последнюю секунду. Этот выпад был движением европейской — не японской — школы Фехтования, и я понял, что следует держать ухо востро. Мне не было известно, в течение скольких столетий этот персонаж имел возможность оттачивать свое мастерство фехтовальщика, и я был рад, что не знаю этого, ибо подобные сведения, безусловно, лишили бы меня мужества.

Итак, я отступал, одновременно пытаясь измерить уровень мастерства Теруо; результат оказался неутешительным — он фехтовал дьявольски хорошо, был чрезвычайно ловок и безупречно спокоен, ибо ему не о чем было волноваться — как-никак он был бессмертным, которого невозможно убить.

Я закатился под гроб, чтобы устроить себе секундную паузу, но схватка продолжилась. Если учесть, что мы орудовали четырьмя мечами в непосредственной близости от гроба незадачливого лейтенанта, да вспомнить о всех выпущенных в него пулях, то станет ясно, что тело заметно пострадало от такого повышенного внимания. Похоже, его плохой джосс преследовал несчастного и после его отбытия с этой планеты, что только подтвердило мои худшие опасения по поводу устройства Вселенной.

Становилось ясно, что Теруо превосходит меня как фехтовальщик и что я не сумею одолеть его в честной битве. Требовалось придумать что-то чрезвычайно умное и сделать это как можно быстрее.

К сожалению, ничего не приходило мне на ум, поэтому, чтобы выиграть время, я отскочил в сторону и принялся маневрировать вокруг гроба.

— У вас прекрасная пара мечей, — сказал я, слегка опуская эфес и надеясь, что он купится на это.

Теруо удовлетворенно улыбнулся, но гарду не опустил, в результате чего в мозгу у меня пронеслась длинная череда ругательств.

— Мечи Мурамасы, вымоченные в крови принца, — сказал он. В его выпученных глазах мелькнуло самодовольное выражение. — Некоторые полагают, что мечи Мурамасы прокляты, я же всегда считал их своими верными друзьями.

— Какое счастье для вас, — сказал я. — Конечно, мои мечи гораздо старше ваших, поэтому они знают гораздо больше хитростей.

— Что-то они до сих не продемонстрировали подобных знаний, — заметил он.

— Мы просто немного прощупывали вас, — сказал я. — Поверьте на слово, с этой минуты вы по самые уши в буайабесе.

Я надеялся, что его озадачит слово «буайабес» и ему потребуется хотя бы несколько секунд, чтобы его дешифровать, но лицо Теруо не дрогнуло, и я в отчаянном порыве вихрем бросился в атаку. Мой напор, если и не обеспокоил, то, во всяком случае, удивил его, ибо он слегка отступил, а я начал теснить его; он легко контратаковал и заблокировал мои клинки своими, после чего мы сошлись corps-a-corps, словно Джек Пикфорд, сверлящий взглядом Эриха фон Штрогейма сквозь скрещенные сабли; при этом картина дополнялась лишь кладбищенским завыванием наших мечей. В таких ситуациях целесообразно обменяться зловещими шутками или хотя бы издать дьявольский смех, и рад вам доложить, что я в этом смысле оказался на высоте.

— Мечи безупречны, — сказал я, — однако у меня на этот случай припасена кое-какая магия, которая однозначно решит исход схватки.

— В самом деле?

Меня порадовало то, что он хотя бы удостоил меня ответом.

— Магия двадцати трех, — пояснил я.

— А что это такое? — спросил я.

— Смыться на двадцать три счета! — сказал я, и, пока он переваривал ответ, я ударил его ногой в пах и смылся.

Я успел пересечь изрядную часть газона, прежде чем раздался первый выстрел, но я успел в несколько прыжков добраться до машины генерала Фуджимото и укрыться за ней. Старикан знал, что делал, когда покупал «Даймлер», который практически пуленепробиваем. Вышвырнув шофера, я сел за руль, выжал сцепление и нажал на акселератор. Не без радости сообщаю, что при моем приближении охрана у ворот бросилась врассыпную, причем возглавлял отступление сам генерал Фуджимото, которого я, очевидно, хорошо обучил этому делу.

Когда я оказался на дороге за воротами, мне пришлось развернуться, чтобы выбрать нужное направление — на запад и подальше от японской территории. Я как раз переключался на третью скорость, когда из переулка с ревом вылетел мотоцикл и ударился в решетку «Даймлера», при этом что-то вылетело из седла и зацепилось за боковину автомобиля. Мои мечи, лежавшие на соседнем сиденье, издали неприязненный вой узнавания. Я заметил сверкание клинка и блеск выпученных глаз, и мое старое, измученное сердце подкатилось к самому горлу. Это был Теруо: он стоял на подножке, пытаясь пробраться в машину. К счастью, как окна, так и двери автомобиля были заперты, а я усложнял ему задачу, поддавая газу и бросая машину из стороны в сторону.

— Трус! — завопил он. — Подлая обезьяна!

— Нигде не болит, старина? — напомнил я ему.

Раздался неприятный треск — это ками вонзил один из мечей в брезентовый верх машины, чтобы уцепиться за него, как за якорь.

— Ты заплатишь за тот предательский удар, чудовище! — крикнул он. Кажется, он принял мой пинок близко к сердцу или к иному жизненно важному органу.

Однако податливость брезента подсказала ему идею, и он принялся раскачиваться, стараясь разрезать крышу; но, к счастью, брезент «Даймлера» оказался столь же прочным, как и все остальное, и усилия ками не увенчались заметным успехом. Очевидно, его упорство в конце концов было бы вознаграждено, но, к счастью, тут я заметил приближающийся телеграфный столб и решил воспользоваться преимуществом сидящего за рулем — я вывернул руль и притерся боком к самому столбу. Вновь раздался треск раздираемого брезента, и Теруо был сброшен с машины. Отъезжая от столба, я увидел его на дороге в облаке пыли: он как раз вставал на четвереньки, всем своим видом показывая готовность преследовать меня до последнего, если потребуется, пешком. Видя это, я включил заднюю скорость и подкатил к облаку пыли как раз вовремя — Теруо уже встал на ноги, и я зажал его колени между столбом и задним бампером, после чего переключил скорость и умчался прочь. Финал третьего акта торжествующе зазвучал в моих жилах, когда я увидел поверженного врага у подножия телеграфного столба — хоть он и был бессмертным, но трудновато ему будет охотиться за мной на паре сломанных ног.

Выехав на шоссе, я тут же вскарабкался на столб и перерезал телеграфные провода, чтобы сигнал тревоги не достиг отдаленных гарнизонов. Японский флажок, трепетавший на капоте генеральской машины, служил мне пропуском, и я беспрепятственно проехал все блокпосты вплоть до выезда из японской концессии, а затем домчался до самого Нанкина, останавливаясь только для дозаправки. Там я продал машину китайскому торговцу и, только расставаясь с «Даймлером», обнаружил, что короткий меч Теруо все еще торчит в брезентовой крыше.

Судя по всему, Китаю этот обмен мечами явно пошел на пользу. Не знаю, заключали ли эти мечи в себе хотя бы частицу чего-то столь величественного, как воинское счастье японского народа, но, несомненно, они являлись ощутимым маленьким трофеем моего приключения и заслуживали всяческого уважения. Вместе с тем, поскольку клинки Мурамасы, если верить слухам, были прокляты или подвержены каким-то дурным вибрациям, я решил позаботиться о доставшемся мне мече особым образом. Пожалуй, следовало его сохранить в каком-нибудь отдаленном храме.

Я вернул Кан Чиянь и Мо Йе на дно фонтана, купил специальный ящик для меча Теруо, новую одежду и билет на поезд в Коулун. Судя по всему, гонконгская стачка закончилась в пользу бастующих, и теперь примеру Гонконга последовало все побережье, то есть жизнь возвращалась в нормальное русло. Поезда ходили регулярно, во всяком случае, к югу от Нанкина, поэтому я закупил целое купе первого класса и проспал большую часть пути. Переправившись через гавань и вернувшись в Гонконг, я поспешил прямиком к себе на квартиру и нашел ее густо заселенной привидениями, которые, очевидно, совершенно распустились за время моего отсутствия. Я выразительно посмотрел на них, и они, решив, что видят перед собой мрачного дядьку с двумя увесистыми кулаками, который от нечего делать вычистит весь этот городишко, почли за благо удалиться.

Приняв горячую ванну и хорошенько выспавшись, я облачился в вечерний костюм и направился в «Джонни Бродвей», где застал пару громил из Триады, приступавших к Старому Когтю с вымогательскими требованиями. Несколько лет назад мы с Триадой заключили соглашение, и меня обеспокоил тот факт, что соглашение, по всей видимости, подверглось одностороннему пересмотру. В раздражении я причинил двум гангстерам тяжелые физические увечья и отволок обоих в клуб, где с некоторой горячностью поговорил с их боссами, телохранителями боссов и еще с некоторыми людьми, околачивавшимися в клубе; все это помогло мне излить растущее беспокойство и, без сомнения, увеличило доходы местной китайской больницы. Поправив лацканы, я вернулся в клуб, сделал знак Старому Когтю, который подал мне «кузнечика», и попросил Бетти Вонг спеть мне блюз.

Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне представляется, что я заслужил право себя побаловать.

На следующий день пришло письмо от Ю-лан. Компании удалось выбраться из Циньдао, и теперь они гастролировали по Желтой реке. Когда они находили ангажемент, то представляли весь репертуар, играя вечерами китайскую классику, а днем, если позволяли обстоятельства, «Зови меня товарищем». Мои деньги, сообщала Ю-лан, были потрачены на благородные цели.

Что ж, похоже, я способствовал триумфальному шествию марксизма по Китаю.

Ю-лан не знала, когда сможет побывать в Южном Китае — как только революция произойдет или дела позволят, смотря что случится быстрее. Однако у нее не было сомнений, что мы увидимся в самом ближайшем будущем.

Я подошел к пианино и пробежался по клавишам, наигрывая песенку «Пусть ветер выдует тебя из головы», хотя, разумеется, ничего подобного я не желал. Затем я отправился на поиски Хан Шана.

Он упоминал храм в Гонконге — ведь он все же был монахом, но оказалось, что там Хан Шана уже нет, однако он оставил записку, где настоятельно просил найти его на Руа-Фелисидаде, 151, расположенной на побережье Макао. Я поинтересовался, не вышибли ли его местные священники из монастыря за своеобразие характера, но парень, с которым я общался, не отличался разговорчивостью, поэтому я покинул обитель и поймал такси, которое довезло меня до паромной пристани. До Макао плыть довольно далеко, а я хотел вернуться к вечеру.

Когда я устроился на пароходе, рассматривая проплывающие мимо острова, мне показалось, что золотой амулет на шее стал тяжелее. Я задумался о том, что из обладания воинским счастьем Китая можно извлечь определенную пользу.

Считая клинок Мурамасы, в моем распоряжении находились не меньше трех символов власти. Существовали и другие, и я мог бы приложить усилия, чтобы раздобыть и их. Джонни Бродвей Чан может, если захочет, сам сосредоточить власть в своих руках.

Нельзя сказать, чтобы моя страна в этом не нуждалась. Кантонское правительство контролировало только один город, остальная часть страны была поделена между генералами, иностранцы извлекали преимущества из нашей слабости, японцы аннексировали страну район за районом, и в довершение, словно всего этого было недостаточно, они, похоже, предпринимали попытки восстановления маньчжурской династии, которая больше чем кто бы то ни было могла ввергнуть страну в хаос.

Возможно, думалось мне, еще не поздно все устроить как следует. Удачливый и предприимчивый парень, повидавший мир, не страшащийся новшеств и импровизаций, может в наши дни далеко продвинуться. А если он к тому же обладает достаточной властью, то вполне может начать разумное переустройство страны. Избавиться от генералов и коррупционеров, отрегулировать договоры с иностранными державами, содействовать прогрессу, который послужит на благо населению.

Загвоздка была в том, что я не до конца решился сыграть эту роль. Одно дело высосать один-другой бокал коктейля и сказать приятелям: «Дали бы мне шанс, уж я бы управлял этой страной куда лучше, чем те задницы, которые делают это сейчас». Но сколько людей запрыгают от радости, предоставь им этот шанс? Я привык считать себя бульвардье с амбициями, не распространяющимися далее сети ночных клубов и постановки мюзиклов; и вот я столкнулся с возможностью сделаться китайским Наполеоном.

У нас, китайцев, уже был один Наполеон. Цинь Шихуань Ди, первый император, парень, построивший Стену и упорядочивший деньги, меры веса, дороги и письменность, парень, который рыл каналы и сжигал книги. И что бы вы думали? За все хорошее, что он совершил, его ненавидит каждый школьник в нашей стране, потому что, кроме всего прочего, он еще оказался и первым в длинной череде тиранов.

С тяжелой головой я сошел с пристани и отправился на поиски Хан Шана. Я никак не мог понять, чего Судьба от меня хочет.

Руа-Фелисидад находилась в довольно своеобразном районе; впрочем, я припомнил, что там должен был быть храм или монастырь, последний бастион добродетели на улице, предавшейся разврату. К моему удивлению, дом номер 151 оказался одним из плюшевых игорных притонов, каких в Макао избыток. Я спросил Хан Шана, и меня тут же провели в офис менеджера, предложили сигару и коньяк. Некоторое время я курил, пытаясь представить себе смуглолицего монаха в подобном окружении, и тут дверь отворилась, и в кабинет вошел Хан Шан собственной персоной. Он курил самокрутку в нефритовом мундштуке и был одет в прекрасный европейский костюм, дополненный экстравагантным вышитым жилетом. Исчезли шелковый халат, шапочка, пятидюймовые ногти. Вместо старого монаха передо мной предстал процветающий джентльмен с элегантными часами и бриллиантовыми запонками.

— Джонни! — сказал он с усмешкой. — Я уж думал, не дождусь вас. Боялся, что придется нанимать кого-то другого.

— Ваша наружность удивляет меня, монах Хан, — сказал я.

— Присядьте, пока я распоряжусь насчет обеда, — сказал он.

Он заказал обед, подлил мне коньяка, а сам закинул ноги в оксфордских туфлях ручной работы на стол менеджера.

— Кажется, дела у вас идут неплохо, — сказал я. — Много выиграли? — В этом случае было совершенно ясно, что он поставит воинское счастье Китая на карту в ту же минуту, как я передам ему талисман.

— Лучше, — сказал он. — Вышло так, что столы по ту сторону двери — моя собственность. — Он выпустил дым к потолку. — Мир и впрямь изменился с тех пор, как я удалился медитировать в свою отшельническую келью. В мои дни нельзя было найти лучшего применения богатству, кроме как припрятать его в храме или зарыть в землю. Но теперь с этой порочной капиталистической философией, завезенной с Запада, я могу заставить деньги работать на меня. После вашего отъезда я выкопал еще пару кладов и инвестировал их в этот маленький клуб. Теперь я могу играть, когда захочу, и правила заведения всегда благоприятствуют мне. Доход я вкладываю в ценные бумаги. Почти никакого риска, — он подмигнул мне. — Поразительно, как все изменилось, знаете ли. Когда-то давным-давно вот этот мой амулет считался зауряднейшей вещью, а к телефону отнеслись бы как к колдовству. Теперь же все наоборот. Земля и впрямь вращается очень быстро, а?

— Да, я тоже слышал об этом, — сказал я.

— Ну а теперь, полагаю, вы собираетесь отдать мне кое-что?

Наступил момент истины. Я мог либо вернуть амулет этой новоявленной акуле капитализма, либо оставить у себя, стать Наполеоном, спасти свою страну, восстанавливать справедливость направо и налево и оставить о себе в веках самую недобрую память.

— Может, хотите попытать счастья за столом? — предложил монах. — Могу расплатиться игральными фишками.

— Серебро, — отрезал я. — Большими слитками. Немедленно.

Он вновь подмигнул.

— Попытка не пытка.

Хан Шан опорожнил свой сейф, и я коршуном налетел на его собственность.

Спускаясь к пристани, я начал насвистывать.

Кажется, хотя и не могу поклясться, это был мотивчик под названием «Крокодилий хмель».

Content

Уолтер Йон Уильямс
Джонни Бродвей