Йозеф Секера

Чешская рапсодия

Предисловие

О гражданской войне у нас написано немало книг, но книга Йозефа Секеры, одного из старейших писателей Чехословакии — он родился в 1897 году, — вызывает особый интерес. Знаменателен сам по себе факт, что о гражданской войне в России пишет иностранный писатель, пишет взволнованно, глубоко, как бы изнутри передавая атмосферу событий полувековой давности.

«Чешская рапсодия»… Это книга о простых чехах и словаках, на которых надели австрийские шинели и погнали на смерть за чуждые им интересы. Это книга о тех чехах и словаках, которые не желали выполнять направленные против своих же братьев славян приказы и группами сдавались в русский плен. Это книга о тех из них, кто не принял участия в контрреволюционном мятеже так называемого Чехословацкого корпуса, а добровольно вступил в ряды Красной Армии, чтобы вместе с ней сражаться против белогвардейцев и интервентов. Книга эта в конце концов о самом главном — об интернационализме, о классовой солидарности, о братстве по оружию чехословацкого народа с революционными народами России.

Книга Йозефа Секеры — художественное произведение. Это роман. Исторический фон, на котором развертывается его действие, чрезвычайно сложен: падение царского самодержавия, борьба трудящихся масс во главе с партией большевиков против Временного правительства, на Украине — против Центральной рады, Октябрьская революция, Брестский мир, гражданская война, покушение на вождя революции В. И. Ленина.

Обо всем этом мы узнаем в романе из уст его героев — людей разной национальности, которые судят о происходящих событиях горячо и заинтересованно, пусть иногда наивно, но, бесспорно, с классовых позиций.

Меня, как солдата, особенно привлекает в романе Йозефа Секеры одна из центральных его тем — военная тема. Эту тему, разумеется, следует понимать широко, не только как описание боевых действий отдельных частей и целых воинских соединений, что, кстати, Йозеф Секера делает с поразительной точностью и знанием истории, но и как раскрытие психологического облика бойцов и командиров недавно созданной рабоче-крестьянской Армии Революции, о бойцах и командирах интернациональных частей молодой Красной Армии, которым, собственно, и посвящена настоящая книга.

Известно, что в 16-ю дивизию, действовавшую против белоказаков на магистрали Москва — Царицын под командованием легендарного «начдива 16» Василия Исидоровича Киквидзе, входил чехословацкий революционный полк, получивший впоследствии наименование Интернационального полка.

Чехи и словаки, бывшие военнопленные австрийской армии, самоотверженно сражались под командованием Киквидзе: они ходили в штыковые бои, совершали кавалерийские рейды и разведывательные вылазки, разили врага с пулеметных тачанок, сражались не жалея собственной жизни, памятуя при этом, что свобода их родины, находившейся под двойным ярмом, куется здесь, на просторах России.

Имея в виду именно подобные проявления революционной солидарности трудящихся, министр обороны, Маршал Советского Союза А. А. Гречко в связи с пятидесятилетием советских Вооруженных Сил говорил: «В трудный для Советской республики час в ряды ее вооруженных защитников встали болгары и поляки, сербы и хорваты, чехи и словаки, венгры и румыны, корейцы, монголы и китайцы, революционно настроенные представители других национальностей».[1]

И все же книга Йозефа Секеры не стала бы художественным произведением в полном смысле этого слова, если бы автор ограничился описаниями различных боевых операций, войсковых учений и революционных митингов, где действует коллектив, в котором растворяются индивидуальные судьбы и черты действующих героев. А ведь у каждого из них своя биография, свой особый путь к революции, а иногда и отход от нее, от этого пути: кто-то сложит голову на поле брани, кого-то поразит шальная пуля, а кто-то и вернется к своему порогу, сохранив в душе воспоминания боевой революционной молодости. Все это называется жизнью, и все это присутствует на страницах романа Й. Секеры. И в этом его идейно-эстетическая ценность.

Как происходило, например, становление революционной сознательности бойцов Интернационального полка, в частности чехов и словаков? Ведь автор не создает их по одному рецепту и при этом уже готовыми, сложившимися «вооруженными защитниками революции». Он терпеливо ведет их по сложному пути идейной и нравственной закалки, показывает от боя к бою процесс превращения бывших солдат и младших офицеров австрийской армии в сознательных бойцов за дело социалистической революции. И поэтому читатель верит каждому из них, верит в их искренность, честность, преданность.

Не в безвоздушном пространстве создаются характеры этих людей. Повседневное их общение с мирными жителями русских городов, деревень и даже казачьих станиц, где в те времена еще были сильны сословные предрассудки, раскрывает им глаза на характер русской социалистической революции, которую, как они видели, поддерживает большинство простых русских людей.

И поэтому чехи и словаки — участники гражданской войны — все больше и больше убеждаются в жизненной необходимости прочной дружбы с русским, советским народом: «Я люблю вашу страну, — говорит один из главных героев книги Войтех Бартак, впоследствии генерал Советской Армии Бартаков, — но и свою родину тоже… Я был бы счастливейшим человеком, если бы обе наши страны жили под одной фригийской звездой…»

Классовая солидарность, вера в революционную Россию, которая делом выразила свое уважение к трудящимся любой национальности, породила искреннюю любовь воинов-интернационалистов к вождю мирового пролетариата Владимиру Ильичу Ленину. Страницы романа, посвященные Ленину, нельзя читать без волнения. А сцены народного гнева, охватившие страну в связи с покушением на его жизнь, поражают своим эпическим размахом. Вот она — верность коммунистическим идеалам, выраженная простыми чувствами простых людей, нашедшая добрые и точные слова подлинного художника.

Последняя глава романа через огромный разлив времени переносит нас в весенние дни 1945 года. Кончилась вторая мировая война, Советская Армия с боями освободила Чехословакию от фашистского ига, и судьбе было угодно снова свести, но теперь уже на чешской земле, бывших однополчан — чехов и русских — по гражданской войне в России.

Трогательные сцены этих встреч, написанные автором с глубоким внутренним волнением, — лучшее в чешской литературе о дружбе между нашими народами.

Конечно, роман Йозефа Секеры не свободен от известной «экзотики», в нем присутствуют и русские морозы, и самовары, и разудалые тройки, и чернобровые хохлушки. Короче, почти весь тот обязательный набор, который так любят на запад от Чопа. В нем есть также и загадочные русские души, и демонические красавицы — хотя бы пресловутая Маруся, начальник бронепоезда, — но вместе с тем в романе присутствует такая неуемная искренность, такой революционный накал, такая, в общем, верная оценка всего, что происходило тогда в России, что невольно прощаешь автору все его «прегрешения».

Книга Йозефа Секеры, изданная в ЧССР к 50-летию Великого Октября, бесспорно сыграет свою роль в военно-патриотическом воспитании нашей молодежи, в том числе и армейской. Познакомившись с этой книгой, читатель еще раз убедится, сколь неисчерпаема тема революции, тема гражданской войны, тема Родины, как обогащают они человека нравственно и идейно, заставляя его еще и еще раз как бы пережить события той неповторимой эпохи.

Генерал-лейтенант В. Домников

Часть первая

— Верно, только на войне узнаешь, как мало стоит порой человеческая жизнь. Затянут тебя в мундир твоих недругов, повесят на плечи ранец с винтовкой и — пошел: ать-два… Запевай! Посидишь в окопах, постреляешь в тех, напротив, и жрать тебе нечего, а самого тебя жрут вши до потери сознания. И сам себе кажешься вроде пустой жестянки, которую выскреб до дна, и сам ты себе противен. Сгоняют ненадолго в тыл, и там — пока не муштруют на плацу — околачиваешься вокруг офицерской кухни: не перепадет ли кусочек пожирней. Потому как птичью порцию солдатского хлеба уминаешь за один присест. Ты и рад бы купить чего-нибудь, да у галицийского крестьянина у самого нечего в миску положить. Даже у патлатых нет ни шиша, я в Галиции впервые увидел нищих евреев. Говорю это одному — сапожник он был, седой такой и кудрявый, а уши торчком, — слушай, говорю, брат Исаак, сдается, у обоих у нас собачья жизнь? Посмотрел он на меня, точно овца: не знал, улыбнуться ему или нахмуриться, и слова не обронил. Однако сердце у него было: дал мне горбушку хлеба…

В сумраке скупо освещенной землянки не разберешь, кто из пленных говорит, а говорил он, верно, потому, что не мог молчать. Видна была только рыжая голова на крепких плечах.

— Дело было в Годове, отдыхали мы после того, как нам раскровянили морду у Йозефовки. А там у графа Потоцкого роскошный замок, вроде как у нашего Шварценберга, зато деревня — сплошная нищета. Эта проклятая тарнопольская дорога стоила нам тогда море крови. Думать не могу о тех братских могилах… А капитан Веноуш покрикивает: «Ребята, выше голову, все это для спасения габсбургского дома». Сволочь… После Йозефовки он дал деру, а мы там еще долго мыкались, до самого июля, пока не доперли до Зборова, а там чешские дружинники взяли нас в плен…

Йозеф Долина, скорчившийся на чурбаке у железной печки, обернулся к неугомонному рассказчику и заморгал выцветшими, холодными глазами. Сержантские звездочки на воротнике австрийской полевой гимнастерки совсем не видны в полутьме землянки.

— Ты бы помолчал, Шама! Нужны нам твои воспоминания — у нас у каждого свои. В плену-то лучше, чем на фронте, а что отощали, как бездомные псы, так это ничего. Мало тебе, что ты счастливо донес императорских вшей досюда, в царское село Максим? Или никак не успокоишься, что в Дарнице тебя не завербовал в чешскую дружину тот мордастый прапорщик? Попал бы ты из огня да в полымя! А не можешь молчать про Йозефовку — вспомни тогда заодно Тироль и Романо-мульду, как мы там на морозе в карауле стояли по пояс в снегу, скрюченные, как кренделя? Я там все о маминой печке мечтал, чтобы хоть так утробу согреть. А здесь у нас крыша над головой, против окопа — рай небесный. Летом косили сено — рублики перепадали, теперь валим лес — тоже кой-чего перепадает, и раз в день наедаемся досыта, а потом еще деньгами сколько-нибудь получим. Начальство с нами как с людьми, если не вовсе пьяно или не бесится, что хозяйка не пускает его к себе под одеяло, сластену этого…

— Все-то в тебе еще сержант сидит, Долина, — досадливо фыркнул Ян Шама, пригибая рыжую голову к коленям. — Да что с тебя взять — ты ведь из самого из Пльзня, с заводов Шкоды. Барин.

Землянка полна дыма и махорочной вони, два оконца без стекол не помогают. Срублена она из сырых бревен — из тех особенных, стройных, как девушки, украинских сосен, у которых ни сучка на стволе, а кроны раскидистые, по-молодому зеленые летом и зимой. Нары — из таких же свежих, грубо тесанных досок. Две такие землянки построили пленные, работающие в казенном лесу возле украинского села Максим в конце лета 1917 года, чтобы не таскаться каждый день в село и обратно. Теперь, в ноябре, стены землянок покрылись плесенью, у пленных пошли чирьи и язвы, да еще в последнее время одолела чесотка. Ох, напасть! Многие спят на животе — иначе не уснуть. А спать надо, сон укрепляет больше, чем жидкий борщ да хлеб, черный, словно в золе вывалян.

В каждой землянке по двадцать пять молодых, изъеденных болью мужских тел. Этих людей привезли сюда месяца три тому назад, а может, раньше, время здесь особого значения не имеет. Часть пути поездом, часть — пароходом по Десне. Они чувствовали себя совсем потерянными в далекой, незнакомой стране, о размерах которой имели представление лишь некоторые из них, и то по школьной карте. В этой землянке — сплошь чехи да еще три словака, их взяли сюда из соседней землянки, ибо там, среди немцев и венгров, ребята из-под Карпат чувствовали себя плохо.

На дворе ноябрьский вечер. Морозный воздух Украины вливается в оконца землянки, которые сержант Долина закроет на ночь ставнями. Пленные молоды — старшему из них нет и тридцати.

Ян Шама почесал под мышкой. Вши въелись в кожу, никак не удается избавиться от них. «Был бы хоть керосин, черт побери, — думал Шама, — натерся бы им, проклятые вши сами бы вылезли, и Ганоусек повытаскивал бы всех. Для этой цели он даже ногти отрастил».

— И чего это ты все проповедуешь, Йозеф, — угрюмо заговорил Шама снова. — Ты напоминаешь мне покойника лейтенанта Пркно из Годова. Тот тоже: «Радуйтесь, ребята, тому, что имеете, война — это вам не танцулька под березовым веночком, здесь приглашает кума Смерть. Прячьтесь от нее, если можете, как от горбатой дочки старосты на гулянке в вашем Дацанове». Ну и какой прок ему был от всей этой болтовни? Пошел как-то после обеда прогуляться среди цветочков в дворцовом парке, а тут со стороны Йозефовки как жахнет русский снаряд, да прямо в клумбу, и собирали мы господина лейтенанта среди роз по кускам. Чуть ли не жалели его — сам не курил, табачный паек нам отдавал. С тобой, Долина, вот так же будет, увидишь — пуля, она ведь и сержантов не обходит.

— Будет, если я сдуру опять полезу в какую-нибудь заваруху, где ни за что прихлопнуть могут, — сухо бросил Долина, но его глаза говорили, что думает он иначе.

В углу землянки, за маленьким, грубо сколоченным столиком, у чадящего масляного каганца, сидит старшой команды военнопленных лесорубов, пленный гусарский кадет Войтех Бартак. Лесничий казенного леса вывез Бартака из таганрогского лагеря пленных офицеров. За «австрияка» просила мать лесничего — она жила в Таганроге и заметила, что молодой чех чувствует себя неважно среди венгерских офицеров. Кадет низко клонит над газетами черноволосую голову, огрызком карандаша что-то подчеркивает в них. Желтый свет падает на его молодое лицо.

Йозеф Долина поднялся и, не обращая внимания на реплики Шамы, незаметно приблизился к Бартаку. Заглянув через его плечо, Долина тихонько свистнул и вернулся к своему месту, однако на чурбаке уже сидел другой. Йозеф опустился на край нар и подмигнул долговязому Антонину Ганоусеку:

— Студент штудирует, нынче у него какое-то чешское чтиво… Подкинь-ка в печку, может, он и нам потом расскажет. Попробую зайти к нему с фланга…

Перед раскалившейся печкой сидит приземистый пленный, греет колени и говорит назидательным тоном:

— Да, ребята, казак, он ведь тоже разный бывает. То донские казаки, а то кубанские, а раньше их еще больше было. К примеру — запорожцы, знаменитые, как наши гуситы. Важные были господа, и свои вожди у них были, атаманы. Царям не раз задавали кровавую баню — Стенька Разин, к примеру, или Тарас Бульба. Только богатые бедных за самые жабры берут — и вот осталось от казацкой славы лишь буйство, да шашка с пикой, да еще царская служба. Скажет царь: «Секи, казак, рабочих»; либо: «Коли турка» — все одно, казак, не моргнув глазом, все исполняет. А в этой войне мы их и сами узнали. Как появятся где — наш брат и шпарит чуть не до наших Початок… А вот один раз…

Ганоусек подбросил в печку сырых поленьев и закурил махорку. При хорошем питании он был бы красивым малым, но теперь плохо сшитая гимнастерка австрийского пехотинца висит на нем, как на пугале. Присев на нары к кряжистому Долине, он хохотнул:

— А я знаю, почему наш кадет так часто наведывается в село Максим — понравился он начальнику, Андрею Николаевичу, и тот возит его с собой в Чернигов на тройке с бубенцами, в шубах…

— Кто тебе сказал?

— Иван, когда привозил сегодня еду. Еще говорил, в Петрограде будто опять какая-то революция, большевики подняли. Керенский удрал неизвестно куда.

— Помилуй нас, боже! — вмешался Ян Шама. — Этак весь фронт совсем рассыплется, и через пару дней пруссаки нам на голову свалятся… А снегу-то, снегу! Куда мы, ребята, тогда денемся?

— Что, душа в пятки ушла? — засмеялся сержант Долина, хотя ему вовсе не так весело, как он хочет показать. Хорошо, что он не выдал своего отношения к революции.

Кое-кто из пленных, завернувшись в шинели, уже заснул. В противоположном углу на нарах и поленьях сидят кучкой четверо, слушают драгуна, устроившегося на чурбаке. Из-за малого роста драгуна прозвали Аршин.

— Думается мне порой, господа, — говорит Аршин, — в этих украинских снегах сложим мы свои молодые кости. А мне этого вовсе не хочется — я еще пожить хочу. Коли сделают Чехию республикой, куплю себе надел в императорском Конопиштском поместье. Пахать буду днем и ночью — главное, это ведь будет мое. Вряд ли от этого бедняга Фердинанд и его благороднейшая супруга перевернутся в гробу…

— Болтаешь, как барон Пустомеля, — перебил его светлоусый словак с обмороженными ушами. — Не так-то просто все это будет. Если и у нас начнут делить землю, как здесь, первыми отхватят себе куски социалисты, тоже как тут. А такому бедняку, как ты, не дадут и того, чтоб козе попастись.

— Да? — Драгун шмыгнул носом, задумался. — Тогда, Михал, я здорово разозлюсь. Мне уже двадцать пять, я жениться хочу, а для этого земля мне нужна, понимаешь?

— Только тебя там и ждут.

Маленький драгун сверкнул глазами на Михала Лагоша, и взгляд его задержался на ушах словака, намазанных то ли дегтем, то ли какой-то черной мазью, присланной из села Максим экономкой начальника. Драгун усмехнулся: парень словно в повидле вывалялся.

— А может, и ждут. — Аршин снисходительно улыбнулся. — У нас люди добрые…

— Ох, — вздохнул кто-то за спиной Аршина, — пешком бы потопал, только б домой! Как вспомню нашу чаславскую равнину, божью ладошку, — так бы и разделил сердце со всеми! Или взять нашу радугу. Встанет — от Лабы до Лихниц. А краски! Тут таких радуг и не видывали, здесь хорош только лес, который мы валим для Керенского, чтоб на авось войну продолжал. И еще Десна хороша, и лини, и сомы в ней… — Это совсем еще мальчик. Ворот шинели поднят, и высовывается из него круглое лицо с толстым добродушным носом.

— Эй, Радуга, отсыпь-ка немного махорки, — попросил драгун.

Получив табак, он аккуратно свернул цигарку из обрывка пожелтевшей газеты и жадно затянулся. Глаза его засияли, продолговатое лицо прояснилось.

— Любопытно мне, братцы, чем-то вся эта заварушка закончится, — снова заговорил он, будто задумавшись. — Мы тут как в лесу дремучем. Русские газеты разбирать лень — уж и то хорошо, коли кое-как объясняемся с какой-нибудь «барышней». А чешские газеты только на цигарки и годны. Чешское государство — что ж, в этой лотерее я бы принял участие, да только наши киевские умники какого-то короля выдумывают, а этого мой желудок не переварит. Нет, не пойду я в Легию ради того, чтобы сел опять над нами какой-нибудь король вроде Фридриха Пфальцского. Наш кадет говорил, полки Легии отправят во Францию против немцев, словно нельзя двинуться на немца отсюда. Ну, пока суд да дело, а они еще не во Франции, и если поедут через Владивосток, то попадут туда не раньше лета будущего года, а это уж будет после бабушкиной свадьбы. И собственно, кто такой этот Масарик? Никогда не слыхал этого имени.

— А я, думаешь, слыхал? — сказал Лагош, тот самый, у которого уши словно в повидле. Теперь он с ожесточением чесал спину о бревенчатую стену. — Бартак говорит, Масарик — профессор и депутат от Моравии, а здесь организует чешскую Легию да в газете «Чехословак» пишет против Ленина. Но о Ленине я тоже ничего толком не знаю. Мужики в селе говорили, будто он немецкий агент.

Маленький драгун нахмурился:

— Брось, какая ему выгода? За ним — петроградские рабочие, они с ним как сабля в ножнах, и думаешь, они бы давно не разобрались? Есть среди них толковые ребята, любую фальшь почуют. Нет, брат, я ставлю на русских, эти знают, что делают.

— Неудивительно, недаром, пока мы жили в Максиме и у тебя еще не было чесотки, ты брал уроки украинского у Натальи, — хихикнул Лагош.

— А ты их брал у кухарки Нюси, так что не очень-то разоряйся, черноухий! — отрезал драгун. — Только ты — кулацкий сынок, тебе-то шашни с батрачками с рук сходят, а я — просто панский колесник и должен знать свое место. Это дома, в Чехии. А здесь, в плену, я такой же ефрейтор, как и ты, и обоим нам туговато приходится. А что ты словак, а я чех — какая разница? Я бы и без Натальи верил русским. А ты читал хоть одну украинскую книжку, бревно? Нет! А я читал, и даже две: одну про войну с Наполеоном под Москвой, а другую — сказки.

Лагош оскалил зубы. Они блеснули под усами, словно он хотел припугнуть драгуна.

— Чего это ты так на меня взъелся, Беда? Разве я не вылавливаю у тебя вшей за воротом? А ты у меня? Твоя Наталья сумела выкрутиться, а Нюська донашивает…

— Ну вот что, про Наталью враки, это так же верно, как то, что я Ганза, — запротестовал драгун. — Что я, дурак? Но все это к делу не относится, в конце-то концов, здешние мужики в австрийском плену, а наши бабы, слава богу, тоже не малокровные.

Пленные расхохотались, разбудили спавших, те злобно закричали, требуя тишины. Кадет Войтех Бартак поднял голову от газет и воскликнул:

— Ребята, успокойтесь!

— Оставьте их, — хохотнул Долина. — Уж коли они от политики перешли к женщинам, значит, скоро залезут под одеяло. Не знаете, что ли? Лучше расскажите, что нового в газетах.

Бартак потянулся, встал и подошел к печке. Из тех, что сидели вокруг драгуна Ганзы, поднялся долговязый Тоник Ганоусек, за ним — сам Ганза и Михал Лагош, тот светлоусый парень с обмороженными ушами. Все они подошли к Бартаку.

Ганоусек подкинул в печку. Мокрые поленья зашипели, из дверцы пыхнул черный дым. Тоник ногой захлопнул дверцу и виновато улыбнулся Бартаку, но кадет махнул рукой:

— Не очень-то это полезно для здоровья, но ты не слушай жалоб. Главное, чтоб пожарче было.

— У нас труба — восемь метров, но я могу удлинить, — вызвался Ян Шама. — Иван привезет трубы…

— Удлиняй хоть на километр, лишь бы не дымила. Я тепло люблю, хотя бы и с дымком да с вонью, — засмеялся Бартак. — Кто знает, ребята, долго ли будем жить, как сейчас. Вот вы говорили о Петрограде — все верно, мужик Иван сказал правду. Уж и до Москвы дошло, думаю, большевики доберутся и до Киева. У меня на столике лежит «Чехословак», можете утром почитать, а потом поговорим. Только смотрите, ребята, не разорвите на цигарки!

Йозеф Долина сгреб со столика кадета все газеты.

— Ганоусек, ступай ложись, я вместо тебя ночью за печкой пригляжу, — сказал он, засовывая газеты за пазуху. — Вы не против, господин кадет?

— Нетерпелив ты, сержант, но я не удивляюсь, — улыбнулся Бартак. — Газеты теперь интереснее читать, чем романы. Остальным — спать! Утром я за вас вставать не буду!

Ганоусек потер затылок и начал разуваться. Потом старательно обмотал ноги на ночь старым женским платком, искоса поглядывая на Бартака, который тоже готовился ко сну. Повозившись у своей узенькой койки, Бартак накинул шинель и вышел вон. Ганоусек не стал дожидаться его возвращения. Он бросился на нары и, натянув шапку на уши, завернулся в одеяло. Теперь бы еще кусок хлеба с салом — вот было б здорово. Глубоко вздохнув, Ганоусек мгновенно уснул.

Аршин Ганза выпросил у Властимила Барборы еще немного махорки.

— Как ты думаешь, Беда, не прорубить ли нам лед на Десне да не половить линей прямо руками? — сказал Власта. — У нас дома мы так делали под рождество. Правда, наша Доубрава далеко не Десна, однако лини и у нас водятся.

— Попробуем, — сказал драгун.

Возвратился Войтех Бартак, совсем озябший. Он долго тер руки над печкой, топал ногами, а сам пристально глядел на Долину, который так и впился глазами в газету. Вдруг Бартак извлек из-под гимнастерки другую газету и сунул ее Долине:

— Вот, прочти это, сержант. Первый номер новой киевской газеты, только утром верни обязательно. В ней такое найдешь, что и тебе по душе будет. Я достал ее в Чернигове у одного молодого еврея.

— «Свобода»? — прочитал Долина. — Что ж, я за свободу. Вы попали в точку, — сержант снизу вверх взглянул на кадета. Бартак улыбался.

Долина развернул газету и склонился над ней. Взгляд его выхватил подчеркнутые строчки: «… всеми силами поддерживать русскую свободу… Свобода чешского народа лучше всего будет обеспечена, только если мы пойдем вместе со свободным народом русским…» Долина торопливо перевернул газету и пробежал глазами внутренние страницы, где на полях были пометки Бартака.

— Нет ли у вас еще?

— Есть еще один номер, я его дам тебе, когда сам прочитаю. Там табачок покрепче.

Кадет, дружески сжав плечо Долины, отошел к своей койке.

— Не забывай подкладывать! — крикнул он еще, натянул толстые войлочные чулки и улегся.

Сержант заглянул в печку. Пламя облизывало промерзшие поленья, не поддававшиеся огню. Йозеф махнул рукой и, сгорбившись на чурбаке, углубился в чтение. Позже, когда все уже спали, Долина спохватился, что забыл закрыть на ночь оконца.

С нар доносилось дыхание спящих, храп, временами кто-то бормотал во сне. Конечно, двадцать пять молодых парней спят не так, как грудные младенцы, но Долина не обращал внимания. Эх, потолковать бы сейчас с товарищами со «Шкодовки»! Была там у него хорошая бригада, они ездили в Венгрию на монтажные работы и хорошо узнали, как бедствуют люди. Здесь ему так не хватает товарищей…

* * *

В декабре навалило столько снега, что работать в лесу стало невмоготу. Пленные были истощены, голодны. Властимил Барбора не успевал ловить рыбу на всех. Болезни расползались. Десять рублей, положенных за сажень леса, не мог выработать никто даже за месяц. Ганоусек превратился в скелет, у Шамы чирьи пошли по всему телу, так что теперь ему трудно было спать даже на животе. Один Долина уберегся от болезней, да словак Лагош отделался обмороженными ушами. Вши были у всех. У Ганзы на бедре образовалась язва, он лечил ее настоем из омелы, но рана не заживала.

Кадет Бартак, чтобы согреться и как-нибудь заслужить свои офицерские рубли, ходил валить лес вместе со всеми. Он противопоставил лесному заклятью яростное упрямство. К черту город! К черту офицерский лагерь во главе с полковником Апони! Два раза в неделю Войтех ездил в село Максим, чтобы привезти от экономки начальника какие-нибудь мази для обмороженных, лекарства против чесотки и чирьев, и это помогало ему рассеяться. С лесничим Андреем Николаевичем Артынюком Бартак беседовал не только о лесе, ибо Андрей Николаевич принимал чешского юношу, как своего. Вероятно, потому что Войтеха рекомендовала мать Андрея Николаевича. Экономка же Артынюка старалась досыта накормить молоденького кадета. Больше всего он любил яичницу с салом, и всякий раз она давала ему в дорогу сала и хлеба, а в полотняном мешочке — соли для рыбы. Знала, что Бартак всем этим делится с пленными, и, верно, потому давала щедрой рукой. Бартак это понимал и смотрел на нее с радостью. А что, интересно, она сделает, если он отважится обнять ее за талию? Марфа была красивой молодой вдовой егеря, и, когда она, бывало, брала Бартака за плечо, заставляя выпить рюмку водки, Андрей Николаевич ревниво фыркал в коротко подстриженную бороду:

— Не забывайте, он пленный!

Марфа смеялась ему в лицо.

— А вам-то что? Жена я вам, что ли? Ваша жена умерла от тифа, моего мужа убили австрияки в Тарнополе, отчего же вам не приходит в голову спросить меня, а не подумать ли нам о свадьбе? А до той поры я буду делать, что мне нравится, понятно? Вот захочу и полюблю нашего Войташу, я ведь ненамного старше его. Правда, Войтех Францевич?

Андрей Николаевич стучал по столу и, багровея, восклицал:

— Слыхал, Францевич? Не был бы я вдвое старше тебя, уж она бы меня из рук не выпустила, а так, язва, воображает, что и десятки мало за поцелуй!

Экономка гневно сверкнула темными глазами:

— И не стыдно вам так говорить при молодом человеке? Он конечно понимает, что вы просто бахвалитесь. Только вы бы, миленький, не бегали за каждой юбкой!

— Ну и бабы теперь! А все революция виновата, — кричал Артынюк. — Забрали себе в голову свободу… Ты знаешь, что Марфа Никифоровна газеты читает? И даже большевистские? Вот позову как-нибудь полицию… Ни к чему служанке образованность!

— Почему же ей нельзя читать газеты, Андрей Николаевич? — возразил гусар. — Образование полезно и для женщин. Марфа, покажите мне когда-нибудь, что вы читаете!

— Ох, дорогой! — вскричал лесничий. — Что это вам взбрело в голову! Такие бабы, как Марфа, подняли недавно в Диканьке бунт. Мужей у них на фронте поубивали, вот и некому было держать их в узде, бабы и взбесились. А откуда они набрались? Из газет да от одного двадцатилетнего жеребчика, красного комиссара. Парочку из них он сагитировал, и они пошли за ним, как стадо. Графа убили, графиню усадили в сани, мужик полузамерзшую ее довез до Чернигова. Только недолго они радовались — Центральная рада послала туда гайдамаков, те с них спесь-то посбили, а комиссара повесили на акации. Вы слышите, Марфа Никифоровна?

— Слышу, да вот думаю, что же это вы не все рассказали, — вызывающе засмеялась экономка. — Тогда уж доскажите, что в ту ночь, когда гайдамаки повесили парня нагишом и расползлись по хатам, где бабы в постелях прятались, ворвались в Диканьку красногвардейцы и переловили всех гайдамаков до единого — те даже штаны не успели натянуть. Потом их всех побросали в Десну. Вот так разделались с ними, по-вашему, глупые бабы из Диканьки.

Андрей Николаевич помрачнел. Налил водки, выпил. Мясистая его физиономия, обрамленная светлой бородой, набрякла. «Дурак», — подумал о нем Бартак и ласково поглядел на солнечную Марфу. Она приняла этот молодой взгляд как добычу и, не сказав более ни слова, вышла из комнаты. Лесничий этого не заметил, обхватив подбородок ладонями, он бормотал проклятия. Вдруг он поднял голову и пристально посмотрел на Бартака.

— Беги из этой страны, юноша, человеческое счастье ушло из нее окончательно. Гайдамаки — варвары. Если бы мы, русские, не принесли сюда немного цивилизации, люди бы здесь до сего дня жили как дикари, как во времена Хмельницкого. Говорю тебе, беги отсюда! Не будь я лесничим в казенном лесу, поступил бы так же. Пошел бы с тобой, парень. В Таганроге, у моей матери, иная жизнь, тебе бы там остаться. Ты мне здесь очень нужен, но я боюсь за твое будущее.

Андрей Николаевич, говоря, раскачивался на лавке из стороны в сторону, обвисшие усы прикрывали его кроваво-красные губы. Пальцы у него одеревенели настолько, что он не мог развязать кисет с махоркой. Войтех Бартак помог ему скрутить цигарку и зажечь ее. Артынюк что-то прохрюкал, глубоко затянулся — и глаза его заметно протрезвели.

— Собственно, в Таганрог тебе незачем, голубчик, можешь податься прямо домой. Приезжал ко мне из Чернигова губернский лесничий, говорил, пленных будто будут возвращать на родину в обмен на наших. Тогда я пошлю в лес наших хохлов.

— Они вам дороже обойдутся, чем мы, — заметил Бартак.

— А я не стану делать себе в ущерб, голубчик, ей-ей не стану. После войны у мужиков характер будет мягче, чем у твоих пленных, спасибо скажут, что дома останутся. Красные тоже о пленных заботятся — под видом, что жизнь вашу облегчить хотят. Предприятия и учреждения, где вы работаете, не должны мешать вам организоваться политически — понимаешь, политически! Ты кадет, без пяти минут офицер, тебя политика не касается, зато твои парни — им палец в рот не клади, откусят! А сержанты ваши, чех Долина и немец Вайнерт, смотрят на меня так, словно я большая сволочь, чем они сами. К счастью, организации пленных разрешены пока лишь в Московском военном округе, не на Украине, но скоро и до нас дойдет, а Центральная рада, конечно, согласится, чтобы вас выпроводили…

— Ваша песенка мне очень приятна, Андрей Николаевич, — засмеялся Бартак, — но не так-то быстро дойдет все это до нас. Уж вы об этом позаботитесь!

— Иди ты к черту, приятель, к самому царю всех чертей! О том, что у меня работают пленные, известно. И если не придут петлюровцы, чтобы отправить вас в Австрию, или красные, чтобы сделать из вас большевиков, то уж обязательно припожалует чешский легионер и мобилизует вас в Легию.

Артынюк вдруг замолчал, выкатив на гусара глаза. Мысли его ворочались тяжело, словно он вкатывал каменные глыбы на гору. Внезапно спросил:

— А почему ты еще не вступил в чешскую Легию, а? Или ты не патриот? Или ты больше венгр, чем чех, а, гусар? Сколько раз я об этом думал… Загадочный ты человек. Моя мамаша, правда, поет тебе хвалу, дескать, в лагере его притесняли венгерские офицеры, кричали — не место чеху среди нас! Однако старуха могла ошибиться, может, разум у нее слабеет. Скорее всего подкупили ее твои двадцать лет…

Бартаку хотелось как можно больше выведать у начальника, необычайно разговорчивого сегодня, и он сказал наудачу:

— Матушка ваша характером напоминает мою маму, и я люблю ее, как родную. Одному мне она позволила заходить к ней домой в любое время. Кроме полковника графа Апони, она не принимала никого из мадьяр. Но когда граф сказал однажды, что перед последним боем, в котором мы попали в плен, он получил приказ о присвоении мне звания офицера, а в бою потерял его, ваша мама рассердилась. Граф потом нашел этот приказ и отдал его мне, но здесь он мне ни к чему, лучше я останусь для вас кадетом. Мне с моими ребятами лучше, а если я сообщу вашим властям, что я поручик, меня, возможно, отправят обратно в офицерский лагерь.

Андрей Николаевич покачивал головой, с недоверием рассматривая Бартака. Опять надо думать, а это ох как тяжело… Все это он уже слышал от матери. Странный парень — офицер, а среди офицеров чувствует себя чужим. В царской армии тоже такие были… Надо бы доложить, но кому? И зачем? Тот мрачный немец, сержант, который замещает кадета, более опасен. Черт знает, о чем он все время думает… Вероятно, о побеге. Нет, нет, он оставит у себя Бартака, даже если б он был австрийским генералом. Тем более что в Максиме не с кем и поговорить, а чешский молодец — парень образованный, красавчик и в водке толк понимает. А что газеты почитывает — так пускай себе, будет что дома порассказать. А вдруг он большевик? Э, среди австрийцев большевиков нет, у австрийцев дисциплина! Артынюк налил Войтеху водки и начал толковать о том, что пленных надо перевести на зиму в село. Хлопцы поправятся, немного отъедятся и весной будут валить лес как дьяволы. Руки у них словно для того и сотворены.

— Друг, Войтех Францевич, вы позаботитесь об этом, не правда ли? — сказал Артынюк, хмуря хитрые глаза. — Спать будете у меня, есть за одним столом со мной. Марфа вам приготовит комнатку за кухней, сама пусть спит в кухне, а Наталья с Нюсей переселятся в каморку на чердаке. А скучно станет с пятидесятилетним стариком, я позову учительницу Шуру. Глупа, да молода, рада будет к мужчине приласкаться, пожалуй, научим ее и в карты играть. Так мы и этой язве Марфе отплатим. У меня глаз наметанный, она за тобой охотится. Твое счастье, что тебе на это плевать, а то пришлось бы каждый день бить вдовушку по нахальной физиономии, а разве интеллигентному человеку приятно бить женщину? Ее муж, мой приятель Иван Кочетов, не умел — и вот видишь, недостает ей этого. И в город будем вместе ездить, научу тебя с евреями торговать, и заживем мы отлично!

Артынюк умолк, опять зажмурил глаза и прислонил голову к стене.

Войтех согласился на перевод пленных в село. Он приведет их завтра же. Починят сарай, в котором жили до того, как их отправили в лес, и им здесь будет лучше, чем в заснеженном темном лесу. Он решил ехать безотлагательно и подготовить людей к возвращению в Максим. Надо еще уведомить экономку… Хотел было сказать об этом Андрею Николаевичу, но тот, упершись затылком в бревенчатую стену и разинув рот, крепко спал. Бартак потянул его за бороду, тот не шелохнулся. Войтех встал. За дверью, в темных сенях, стояла Марфа, глядя на него подстерегающим взглядом.

— Вот как! — удивился Бартак. — Неужели подслушивали?

— А вам-то что? — раздраженно отрезала она. — Начальник орал, как в лесу, а мне хотелось знать, что он там вытворяет.

Бартак рассмеялся.

— Я бы не дал себя в обиду, Марфа Никифоровна, не бойтесь.

— Знаю, а только я хотела слышать, — повторила она упрямо.

Войтех пожал плечами и снова усмехнулся.

— Скажите Наталье, что завтра я приведу пленных к ужину. А Иван пусть с утра пригонит трое дровней под наши вещи. Два человека наших сами не дойдут, придется их подвезти.

Она не спускала с него широко раскрытых глаз, а слова его воспринимала так, словно все это разумелось само собой.

— Остались бы до утра, — сказала она. — Скоро совсем стемнеет, а на дорогах теперь мало ли какие люди шатаются.

— Нет, Марфа Никифоровна, поеду, — ответил Войтех. — Меня ждут. Котомку к седлу привязали?

Она кивнула. Бартак поблагодарил ее и вышел из избы. Марфа подбежала к посудному шкафу, вынула кобуру с наганом и поспешила за кадетом, догнала на ступеньках.

— Возьмите на всякий случай, — сказала она, подавая наган.

— Что вы, я ведь пленный, — засмеялся Войтех и вскочил на коня.

Галопом проскакал он через ворота на заснеженные просторы полей; экономка долго смотрела, как летел снег из-под копыт. Бартак, пригнувшись к гриве коня, сидел в седле, как заправский казак.

Из бревенчатой избы, где была кухня для пленных, вышла повариха Наталья. Молодая, широкая в бедрах женщина, такая перекинет через плечо самого богатыря Самсона!

Экономка возвратилась в комнату и положила наган в шкаф. Артынюк спал все в том же положении, в каком его оставил Войтех. Марфа презрительно скривила губы и, повернувшись к только что вошедшей Наталье, сказала:

— Слышь-ка, пленные придут завтра в село зимовать. Утром с Нюсей перебирайся на чердак, в мою комнату гусара пустим.

Повариха не сказала ни слова, на удивление проворно повернулась и выбежала вон. Марфа ушла на кухню, села на лавку возле печки и уставилась в пол отсутствующим взглядом. Во дворе шумела повариха, звала Нюсю, наказывала мужику Ивану принести дров, вымыть котел и приготовить баню для пленных.

— Баньку обязательно, они, поди, все во вшах да в чесотке, — кричала Наталья.

Марфа медленно поднялась. Надо убрать комнату для кадета. Сделает она это с удовольствием. Вот так же заботилась она о своем молодом муже — и заботилась бы до сего дня, если б не погиб он на войне. Старый Артынюк этого не заслуживает. Учуял, дьявол, что творится в ее душе. Ну, да, чех молодой, хороший…

Марфа посмотрела в зеркало и грустно улыбнулась себе. Да, на лбу уже морщинки, правда, тонкие, как шелковые ниточки. Зато зубы целы. И ямочки на щеках еще сохранились — будто розовыми лепестками выстланы. Марфа пригладила темные волосы, схватила метлу и побежала в комнату, предназначенную для Войтеха Францевича.

* * *

С появлением пленных ожило село Максим… Для всех здоровых нашлось достаточно работы. Каждое утро на дровнях, сделанных Шамой и Ганоусеком, отправлялись в лес и до полудня возили бревна к Десне. Лагош и Ганза отремонтировали сарай, чтобы можно было жить в нем даже в мороз, потом стали помогать Наталье на кухне: кололи дрова, носили воду. Нюся была счастлива, что «австрияк» Лагош возвратился к ней. Она уже заметно округлилась, но Лагошу это не мешает. Ходит теперь чистый, с довольным видом покручивая русые усы и нередко напевая словацкие песенки. Обмороженные уши его зажили.

Когда Нюся вместе с Михалом Лагошем, а Беда Ганза с Натальей усаживались после работы в кухне, при лучине, к ним пристраивался и Иван. Его не прогоняли — он не мешал. Теребя седеющую бороду короткими черными пальцами, Иван печально смотрел на молодежь.

— Эх, детки, — говорил он, когда молодые подтрунивали над ним, утверждая, что он боится, как бы в бороде его моль не завелась, — хорошенько смотрите да запоминайте, детки! Такой бороды нет даже у царя-батюшки.

Наталья как-то поднесла ему рюмку мутного самогона. Выпив, Иван разговорился об отце — казаке, воевавшем на Шипке. Храбрый был человек, огромный, такие ныне не родятся, увлекся Иван собственным рассказом. Бился он за болгар с турком, и «бонбой» оторвало ему ногу. А дома тем временем купец оттяпал у него поле и луг. Не пожалел, разорил нас, казаков мужиками сделал. Иван улыбался в веерообразную бороду, а глаза его были совсем не добрые. И вдруг, как будто все это он только для того и рассказывал, Иван произнес:

— Пташечки мои, не сердитесь на меня — не я эту войну выдумал!

Пленные возвращались в село Максим к вечеру. Ефрейторы Лагош и Ганза раздавали еду, и насытившиеся «австрияки» разбредались по селу, которое без труда поглощало полсотни молодых мужчин. Жители уже не видели в пленных чужаков, встречали их как своих, пускали к печке и даже позволяли брать за руку молодиц. Говорили, правда, эти пленные на какой-то смеси знакомых и незнакомых слов, ну да что там — не винить же их за то, что их матери не украинки.

Артынюк перестал обращать внимание на пленных. Канцелярские дела он взвалил на плечи Бартака, а сам больше времени проводил в Чернигове или Киеве. Зато он привозил Бартаку всевозможные газеты: украинские, русские, чешские, и кадет сидел над ними по вечерам в кухне вместе с сержантами Долиной и Вайнертом и драгуном Ганзой, по-украински споря о том, что делать в такое сумбурное время.

Марфа Кочетова, сидя у печки, слушала их и, как только они переходили на чешский язык, сейчас же вмешивалась — интересно ей было, о чем они говорят.

— О, вы, «австрияки», нынче в цене, — смеялась она, — дорогой товар! Артынюк не зря говорит, что всячески будет скрывать, сколько вас тут, пока в Дарнице ему верят, что половину ваших он уже отправил, а вторая половина сбежала в чешское войско.

— А что бы он сказал, если бы мы и впрямь разбежались в разные стороны и вступили бы, скажем, в Красную гвардию? — спросил Йозеф Долина.

— Да бегите куда хотите, удерживать мы вас не можем, — засмеялась Марфа. — У вас своя страна, свои семьи, там вас, поди, ждут…

Беда Ганза ухмыльнулся.

— Э, хозяйка, что это вы вроде Натальи заговорили! Она все то же: Беда, не скрывай, в Австрии у тебя жена, скучаешь по ней! И ревет — мол, что мне теперь, бедной, делать? А поди попробуй обними эту «бедную», хотя бы и вдвоем с Йозефом? Курта на помощь звать бы пришлось. Да разве нынче важнее всего, чтоб у каждой бабы был свой мужик? Понимаете вы, что поставлено на карту? Революция! Германец и австрияк точат зубы на Украину, и надобно обоим дать по этим самым зубам, а Центральная рада на это слабовата.

— А кто не слабоват? — резко спросила Марфа. Драгун презрительно усмехнулся:

— Вы еще спрашиваете, Марфа Никифоровна? Я думал, вы поумнее!

Экономка коротко засмеялась, ища глазами взгляд Бартака. Тот, чтоб не расхохотаться, кусал губы. Она подмигнула ему со счастливым видом и снова склонилась к шитью, словно разговор пленных ее больше не занимал.

— А ты знаешь, Аршин, кто нам достает большевистские газеты? — сказал Бартак. — Думаешь, Артынюк? Как бы не так — Марфа Никифоровна! Вот так, а теперь глазей на нее сколько хочешь, очень у тебя занятный вид.

Драгун заерзал на табуретке, вытянулся, желая показаться повыше. Слюнявя самокрутку, он стал слушать Йозефа Долину, который говорил:

— Остановить немцев и австрийцев могут только большевики, люди труда, такие, как мы, — люди, которые хотят наконец избавиться от паразитов. Но как ни ломаю я себе голову, все не вижу ясную дорогу для нас. Могу пойти в Легию, ладно. Часть легионеров отправят во Францию, а кого мне там защищать? Французских рабочих или французских фабрикантов? — Долина, наморщив лоб, повернулся к кадету. — Карты на стол, как поступите вы?

Войтех Бартак жестом крестьянина положил руку на стол. Черная прядь волос свесилась ему на лоб. С серьезным выражением лица он ответил:

— Мы с тобой уже много раз об этом говорили, Йозеф, и я не знаю, чего мне тут еще раздумывать. Я — студент сельскохозяйственного института, ты — рабочий-монтажник, и, в общем-то, мы с тобой, строго говоря, люди из разных миров. Так сказал бы какой-нибудь буржуа. Но моя мать такая же беднячка, как твоя. Я мог учиться единственно потому, что жил у тетки в Вене, а деньги на книги давал мне дядя-учитель. Так есть ли между мной и тобой какая-нибудь разница? Разве мы не понимаем друг друга, как родные братья? Или не понимаем мы друг друга вот хоть с Куртом Вайнертом? Я уже решил — и ты мне тут не притворяйся, будто не знаешь, — как. Я ведь тебя хорошо знаю. Подадимся мы с тобой в Красную гвардию и Беду возьмем с собой. За те полгода в начале войны, что я работал в хозяйстве нашего барона, который за это сумел добиться для меня отсрочки, я многое понял, и понял, где мое место в наши бурные времена. Йозеф Долина склонил голову и глубоко задумался, Курт Вайнерт глядел на окно, задернутое белой занавеской, а махорочный дым словно сливался с его мыслями. Драгун Ганза беспокойно вертелся, его жилистая шея напряглась. Он не мог оторвать глаз от Бартака. Ганза тоже служил в панском поместье и видел таких, как кадет, — они вставали в четыре утра, вместе с доярками, записывали, сколько надоено, следили, чтобы скотники правильно задавали корм коровам, затем будили конюхов и ехали с ними в поле. На завтрак — кусок хлеба всухомятку, на ходу. Беда знал одного, который предпочитал обедать на кухне, чтоб не смотреть в тарелку приказчика голодными глазами. И этот черноволосый кадет, верно, того же поля ягода. Такие при прополке свеклы не задирают концом трости юбки у согнувшихся в междурядье девок. А у них там сам пан управляющий шалил… И девки ржали — а что им оставалось? Где потом найдешь работу?

— Ну, так, — сказал Ганза, — от компании, ребята, я не отстану, но разве мы одни? В Максиме еще двадцать чехов, мы уже хорошо притерлись друг к другу — как думаете, может, еще кое-кто с нами пойдет? Лагош не пойдет, он насчет Легии подумывает, а другие пойдут. Может, и из венгров кто, и из немцев? — Ганза живо повернулся к Вайнерту. — Курт, не пойдешь с нами? Чешский ты знаешь, по-русски тоже договоришься, и рабочий ты человек. Неужели торчать здесь до весны и сплавлять лес для Керенского? Благодарю покорно! Я воду не люблю. У меня от нее кишки сводит.

— Я попробую поговорить с немцами, — отозвался Вайнерт. — Большой надежды нет, но попытаюсь.

— Хорошо, — сказал Долина, — попробуй, да еще возьми на себя трех ребят, с которыми ты дружишь, а я переговорю с венграми. Жил я одно время в Пеште, как-нибудь объяснюсь.

Бартак улыбался. Аршин собирается агитировать Вайнерта! Да Курт, еще когда жили в лесу, решил вступить в Красную гвардию, и они договорились, что пойдут вместе. Ну, ладно, по крайней мере ясно, что есть всамделишного в этом насмешнике Аршине.

Марфа поставила на стол самовар и чашки. Выщербленные, правда, но целые. Бартак читал вслух статьи из старого номера «Правды». Экономка подсела к столу, наблюдая за каждым движением его губ, и сияла. Долина и Ганза слушали внимательно. Вайнерт уставился на свою ладонь, точно подсчитывал мозоли. Курили махорку да прикидывали, как бежать из села Максим, хотя бы и прямо в Петроград, где все кипит, где каждая винтовка в умелой руке дорога, как жизнь. «Какая жизнь? — внезапно мелькнула мысль у Долины. — Да, конечно же, свободная, дуралей!» — ответил он сам себе.

Когда солдаты ушли, поблагодарив хозяйку за чай, Марфа подошла к Бартаку:

— Войтех Францевич, я люблю вас. Очень люблю. Артынюк это почувствовал, а вы нет, — произнесла она нерешительно. — И если вы едете в Киев, я — с вами. Женщин тоже принимают и оружие выдают.

Войтех погладил ее круглое плечо и задержал ее руку в своей. Марфа не шелохнулась. Ее красивое лицо сияло от радости.

— А наган в шкафу я берегу для вас, — сказала она позже, когда они ужинали за широким сосновым столом. — Командир должен иметь оружие. Я дам вам к нему триста патронов — набрала понемногу у Артынюка.

Кадет засмеялся.

— Спасибо, спасибо, Марфа Никифоровна. Вы золото!

— На что вам золото, Войта, дорогая вы моя душа. Держитесь живого человека, держитесь живого, говорю!

* * *

Андрей Николаевич Артынюк возвратился на несколько дней в село Максим. Когда он ввалился в комнату, усы и борода его были еще покрыты инеем. Войтех Бартак работал в лесу с пленными. Они все еще свозили бревна к Десне. Лесничий выслушал доклад об этом с удовольствием и стал рассказывать о том, что творится в Киеве. С насмешкой, притаившейся в морщинках у серых глаз, он рассказал, что большевики тайно копят силы, что поэтому город все время в тревоге, правительство беспрерывно заседает или пьянствует, а на улицах стреляют. Чехословацкие легионеры под Киевом собираются помочь правительству, если большевики все-таки поднимут голову. Артынюк, рассказывая, смеялся и пил водку — уже пятую рюмку осушил, губы его лоснились от жирной колбасы. Марфа, чтобы не смотреть на него, водила взглядом по черному бревенчатому потолку и слушала, словно во сне.

— Жаль, что вы так глупы и упрямы, а то мы могли бы вдвоем порадоваться тому, как хорошо оборачиваются дела, — словно между прочим бросил Артынюк. — А теперь уже я не хочу, нашел себе вдовушку в Киеве, покрасивее вас, и может, ей еще и ваших двадцати пяти нет. У нее дом и усадьба под Калачом, а ваш покойный супруг был всего лишь лесничим, как и я. Так вам и надо, нечего было хитрить. Она и на пианино бренчать умеет, и модные песенки петь — французские, немецкие, даже арии из оперетт. А вы что — разве только мужицкие песни, вас от этого быдла и не отличишь… Совсем вы забыли, что война отняла у русских женщин по меньшей мере пять миллионов молодых мужчин, и это еще не конец, душенька!

Глаза у Марфы были как черное стекло. Артынюк умолк, презрительно махнул рукой и проворчал:

— Ступайте в кухню, мне необходимо поразмышлять, вы ведь не знаете, что это такое. Когда придет «австрияк», пошлите его ко мне. Я ему газеты привез и дам работу. Не хочет жить как офицер, пусть гнет спину до упаду. Адью, дурочка!

Марфа с ненавистью и презрением смотрела на Артынюка, и в голове у ней мелькали мысли, подогреваемые словами Артынюка. Она думала: этот дурак воображает, что может все. Это ведь только петух — подмигнет курице, она и присаживается. Ладно, воображай себе, дождешься и ты пули в лоб! Я ведь не забыла, что ты рассказывал о женщинах Диканьки! Марфа грохнула дверью и загремела на кухне сковородками, сердито выкрикивая что-то. Андрей Николаевич удовлетворенно прислушивался к ее буйству, победно усмехаясь. Пусть бесится, нахалка! Он-то сжалился над ней, над вдовой приятеля, оказавшейся в беде, а она как камень. Ну теперь-то он ей показал, что на ней свет клином не сошелся. Она и правда уже не нужна ему. Здесь, в селе Максим, сгодится и учительница Шура — не хуже всякой другой, но теперь уж и в ней он не нуждается. Дуры деревенские! Скоро на вас и смотреть-то не станут — по полдюжины таких на мужика. Он встал и, хихикая, подошел к кухонной двери.

— Чайник! — крикнул он. — И еще колбасы. Быстро! Ждать я не намерен!

Марфа даже не оглянулась. Развела огонь под чайником, взяла из буфета колбасу, отрезала кусок и бросила в деревянную тарелку. Андрей Николаевич из-под косматых соломенных бровей следил за ее действиями. А все же она красива. Надо бы как-нибудь напоить ее, тогда, поди, уступит, неблагодарная. Он увез ее из Диканьки, найдя ее рыдающей над похоронной. Полгода кормит ее даром, да еще рублики подкидывает в надежде, что она окажется благодарной — а что она? Сразу видно — из казацкого племени, дура темная. Гайдамацкая сукина дочь! Или она и впрямь не может забыть своего Кочетова? Артынюк вернулся к столу, начал рыться в бумагах, которые ему подготовил кадет-»австрияк», и понемногу успокоился. Хорошо работает матушкин «молодец». Жаль, что придется возвратить его австрийскому императору. Он, Артынюк, предпочел бы сделать его своим помощником, тогда бы сам переехал в Киев на постоянное жительство.

Андрей Николаевич подкрутил усы, пригладил бороду. А ведь я, собственно, хороший начальник. Людей не бью? Не бью. Шуру насиловал? Нет. Правда, в первый-то раз она сопротивлялась, потом ревела — ну, так уж водится у женщин. Конечно, зря я сказал, что выживу ее из школы, если она не согласится, но я не мальчик, сам, пожалуй, не справился бы… ха! Артынюк вдруг вспомнил, что привез из Киева несколько граммофонных пластинок. Весело занялся ими, выбрал наконец «Измайловский марш». Первые же аккорды ударили по сердцу — Андрей Николаевич вытянулся и застыл, словно ожидая, что сейчас проследует мимо него сам царь со своей большой свитой, и великие князья, и вельможи, все в золоте и великолепии. Ему стало легче.

Экономка внесла чайник, потом сходила за колбасой. Когда она вернулась, Артынюк жестом задержал ее и сказал примирительно:

— Марфа Никифоровна, я полагаюсь на вашу честность. Живем мы вместе достаточно давно, хотя и не как муж с женой, а как два монаха в одной келье. Я получил в Киеве распоряжение вернуть пленных ко всем чертям в Дарницу. Господа из военного округа думают, что это так просто. Однако не подчиниться им я не могу: сбыт леса в их руках.

Марфа, в длинной синей клетчатой юбке и льняной полосатой кофточке, стояла посреди комнаты, готовая уйти в любую минуту — красивая, полногрудая, — и в темных глазах ее что-то вспыхивало. Она ответила начальнику только кивком головы. Он продолжал:

— В мое отсутствие с пленными никто ничего не сделает. Скажите это тем, кто за ними придет. В крайнем случае пусть перепишут пленных да отправляются восвояси. Мне пленные нужны еще на всю весну. К Десне свезена только половина заготовленной древесины, да еще много осталось несрубленного. В Максиме я на эту работу мужиков не найду, а обмен пленными может растянуться на целый год. Наши же солдатики — что с них возьмешь? Закатится домой, сделает бабе младенца, только его и видели!

— А если эти люди не отвяжутся и захотят немедленно увести пленных?

Артынюк выпучил на Марфу глаза. Если бы да кабы!

— Ладно, — буркнул он. — Пусть тогда Войта даст им несколько человек, только не всех. До вскрытия Десны надо свезти к реке весь лес. Я сам ему скажу до отъезда.

— Куда вы едете-то? Рождество скоро.

— В Киев, по служебному делу. Пробуду там две недели. А вы присматривайте за Францевичем, чтоб лес не продавал и вообще… Я оставлю вам деньги для пленных, на душу по пять рублей. Войте дам сам — сто рублей отвалю, пусть пользуется моей добротой. До войны сто рублей было целое состояние, а теперь, когда большевики ввели свои деньги, а Центральная рада — свои, мне слово «рубль» и произносить-то не хочется. А звучало так прекрасно, означая счастье!

— Деньги на провиант для пленных оставите Войте?

— Нет, вам. Знайте, что я вам доверяю. Если не хватит, берите в долг, заплачу, когда приеду.

Артынюк шумно встал из-за стола, подошел к Марфе и взял ее за подбородок. Ни один мускул не дрогнул в ее лице, только бархатные брови стали строже. Он усмехнулся и покачал головой:

— Марфа, Марфа, видите, сколько я на вас возлагаю надежд, а вы мне не верили. Что ж, может быть, для меня так лучше, в ваших руках я, пожалуй, потерял бы характер. А теперь — спасибо, и ничего у меня для вас больше нет.

Он хотел что-то добавить, но решительно сжал губы и отошел к столу. Вода в чайнике кипела. Артынюк, не обращая более внимания на Марфу, начал заваривать чай.

Пленные приехали с реки к вечеру. Артынюк слышал, как распрягают лошадей, Бартак отдавал приказания на чешском, затем на немецком и венгерском языках. Артынюк ухмыльнулся. Демократ, он нам подходит, жаль только, не распускает язык, когда выпьет, хорошо бы узнать его подноготную. Как-нибудь возьму его в Киев к моей Дуне. У нее племянник такого же возраста, он затащит Бартака в свою компанию, и тогда разве только черт помешает этому чешскому молокососу разговориться. Андрей Николаевич кликнул Марфу, велел подать чашку для Войтеха Францевича. Марфа вернулась молниеносно, принесла свою чашку. «А может, она сумела бы из него чего-нибудь выудить?» — подумал Артынюк, однако сейчас же нахмурился.

Вошел Бартак — в шинели, в папахе, которую, правда, сейчас же снял при виде начальника. Артынюк от сердца посмеялся тому, что застал чеха врасплох.

— Вы входите, как хозяин, Францевич. Ну и правильно, когда меня нет дома, вы здесь единственный барин. А пленный или нет — нынче значения не имеет. Раздевайтесь, присаживайтесь, поужинаем вместе. Как идет работа? Вы довольны?

Экономка, вошедшая следом за кадетом, остановилась в дверях, глотая каждое их слово. Ее было почти не видно в темном углу, и ни Артынюк, ни Бартак не замечали ее до тех пор, пока она не вскричала испуганно:

— Войтех Францевич, да у вас вся шинель смерзлась! Что-нибудь случилось?

— Да ничего, Марфа Никифоровна. Ребята сделали прорубь во льду, чтобы лошадей поить, а я не заметил — ее за ночь затянуло ледком — да и провалился по пояс. Разрешите — пойду переоденусь, а тогда уж чай…

По лицу Бартака видно было, что он весь продрог, но он ни за что и виду бы не показал, особенно при Артынюке.

— Что ж вы стоите, Марфа?! — вскричал Артынюк. — Дайте нашему соколу мое шерстяное белье и валенки да водку, несите всю бутылку!

Марфа оторвалась от косяка, принимая от Войты шинель и папаху.

— Сейчас, сейчас! — торопливо бормотала она, выталкивая Вартака из комнаты.

— Это ж надо сообразить! — принялась она выговаривать ему, когда они оказались в кухне. — Когда это было?

— Да уж под вечер. Не сердитесь, пожалуйста, мороз крапиву не берет.

— На Украине тоже есть такая поговорка, но все равно вы негодник. Такой умный человек, а торчит мокрый на морозе целых два часа! Войта, голубчик, я этого от вас не ожидала. Скорей раздевайтесь!

Марфа, хлопоча, тараторила без умолку, и тон ее был то сердитым, то полным тревоги. Она принесла теплые кальсоны, нательную фуфайку, новую рубашку, новые казачьи шаровары. Войтех стеснялся при ней раздеваться, но Марфа слушать его не хотела. Не успел он стянуть брюки, как она вырвала их у него из рук.

— Артынюк подождет, сначала попарим ноги. Садитесь к печке.

Она подсунула ему под ноги таз с горячей водой, встала на колени и начала растирать ему ступни и икры. Бартак сначала не давался, но тепло от ее рук разлилось по всему его телу. Это напомнило ему детство, когда он являлся домой с речки Хрудимки, замерзший, как сосулька. Он протянул руку и погладил Марфу по голове. Она подняла глаза. Такой сердечности в женских глазах он никогда еще не видел.

— Ну, Марфа Никифоровна, вы для меня много сделали, — сказал Бартак. — Если уж теперь я не буду свежим как огурчик, значит, я трухлявый пень. Спасибо!

Марфа, сжав губы, решительно покачала головой. Она вытерла ему ноги, обмотала их мягкими льняными полотенцами — его мать называла такой материал батистом, — поверх натянула толстые шерстяные носки и только тогда позволила ему надеть шаровары.

Пока он их застегивал, она разглаживала ему рубашку у ворота.

— Не думайте, что вы надели хоть что-нибудь из вещей Артынюка! Все это я приготовила для вас, чтобы вы уехали отсюда во всем чистом и новом, как барин, — одним духом выпалила Марфа. Лоб и лицо ее покрыли мелкие капельки пота, золотясь на свежей коже. — Не хочу, чтобы вы носили его вещи, он грязный, как гнилая капуста. Заканчивайте побыстрее разговор с ним и отправляйтесь в постель. Я сварю вам на ночь кое-что получше, чем его вонючая водка. Утром и впрямь будете как огурчик. Ну идите! — Она легонько шлепнула его по спине и, тихо смеясь, вышла на крыльцо выплеснуть воду.

— Голубчик, Войтех Францевич, — встретил его Артынюк, — принимайтесь-ка теперь за колбасу и водочку да рассказывайте!

Он смотрел в глаза кадету, словно желая поймать его на неискренности. Рассказывая, Войтех съел колбасу и полную миску горячих щей. Андрей Николаевич терпеливо слушал, прикуривая одну папиросу от другой и осторожно, чтобы не замочить усы, отхлебывал водку. Нет, австрийский дурачок не врет, еще не научился!

— Ну, обрадовали вы меня, голубчик, что скрывать! Одно ваше слово — и я устрою, чтобы вы остались в России. Подыщем вам богатую женушку, и заживете барином, к чести чешского народа. Ну, а теперь в постель, вам это необходимо, хотя я охотно просидел бы с вами до утра. Надо беречь здоровье, вы нужны здесь, в Максиме. Завтра мне опять в Киев, я задержусь там дольше, чем когда-либо. Выпейте-ка еще водочки — лучше всякого лекарства!

Он налил ему полную стопку, пододвинул миску с кислой капустой, не переставая говорить:

— Хозяйке я оставил деньги для пленных, завтра же выдайте им аванс. А вам — вот двести рублей, так я ценю вашу работу. Вот они, денежки. — Артынюк вынул бумажник, разложил перед Бартаком банкноты и, польщенный его удивлением, тщеславно добавил: — Купите себе еще одну такую рубашку, она вам идет, словно вы отроду ее носили. Сколько вам в самом деле лет? Двадцать, двадцать два? В этом прекрасном возрасте нужно нравиться и самому себе. А теперь, друг, доброй ночи, у меня есть еще кое-какая работа. Мы попрощаемся утром. Нужно будет еще поговорить о пленных. Требуют, чтоб мы их вернули, ну да ничего, эти дарницкие господа-вонючки у нас подождут…

Войтех небрежно сунул деньги в карман и ушел. Экономка сидела в господской кухне в обществе кухарки Натальи и служанки Нюси. Они уже убрали черную кухню для военнопленных, и Марфа позвала их к себе. Нюся расположилась на лавке вольготно, как это любят беременные женщины, Наталья, занимая место за двоих, упершись локтями в стол, лузгала семечки, ловко сплевывая шелуху в ладонь. Появление кадета удивило женщин, они его даже не сразу узнали. Нюся покраснела и стала подниматься, Наталья невольно щелкнула языком и расплылась в широкой улыбке. Бартак рассмеялся.

— Сидите, девушки, я не хочу вам мешать, — сказал он и обратился к Марфе: — Хозяйка, где же ваш лечебный напиток? Начальник отправил меня в постель.

— Сейчас приготовлю, вам и впрямь пора на боковую, — ответила Марфа Никифоровна и принялась сливать над огнем разные жидкости в одну кастрюлю. Бартак попрощался с Натальей и Нюсей и ушел в каморку за кухней. Кухарка многозначительно взглянула на Нюсю, та покраснела до корней волос и опустила голову.

* * *

Трешки, полученные в счет жалованья за январь, взбудоражили пленных. Ян Шама, хватая за рукав то Долину, то Беду, допытывался, что подвигло Артынюка на это? Пленные теперь все жили в одном сарае, собирались у одной печки и, хорошо узнав друг друга, не таясь, по-чешски, по-венгерски, по-польски и по-немецки рассуждали, пытаясь сообразить, что за этим кроется. Сержант Долина успокоил их быстро:

— Артынюк просто-напросто боялся, что деньги украдут, вот и решил лучше отдать нам, ясно! — Он повторил это по-немецки, а затем на ломаном венгерском языке. — Не такой уж он добрый, чего тут не понимать!

— Конечно, он хитрит, ребята! — выкрикнул из-за его спины драгун Беда Ганза. — Но он хитер, а мы-то хитрее! Укатил в Киев на православное рождество, а мы отпразднуем рождество в Максиме, да по-настоящему! Кадет наверняка разрешит.

Наталья наварила им на рождество украинского борща, каждый получил по куску свинины да по килограммовой белой булке. Маленький драгун раздавал угощение, щедро присовокупляя к каждой порции ядреную шутку.

— Чего так жадно глядишь в миску, — вскинул он глаза на сержанта Вайнерта. — Я знаю, тебе ох как хочется после этой жратвы окунуть усы в кружку будейовицкого пивка да тянуть, покуда не покажется дно! Нет, дружище, нынче пиво припасено только для Артынюков.

Пленные смеялись, отшучивались. Обычно молчаливый рыболов Власта Барбора, снабжавший Ганзу махоркой, наклонил мальчишеское лицо к полнотелой кухарке Наталье, раскладывавшей свинину, и сказал:

— Пожалей драгуна, матушка, я хочу пригласить его к себе домой на рождество — целого гуся тогда скормлю ему, пусть снова научится любить чешскую землю!

Ганза замахнулся на Власту половником, хотя и сам смеялся. Он любил эту овечку из Железной Горы — все-таки ремесленник, хотя и не курит, и самогонку не пьет.

Мужик Иван сел с военнопленными, торжественно поздравив всех с рождеством Христовым, благоговейно поблагодарив богородицу за все дары.

После обеда пленные группками вышли погулять по селу, и трескучий мороз был им нипочем, потому что солнышко пригревало их стыдливыми зимними лучами и вкусно пахло снегом.

Мужики звали их в хаты, выпивали с ними. «Приходите, ребята, в сенокос на помочь!»

Когда же все снова сошлись у печки в своем сарае и стали делиться соображениями о том, что-то приготовят им к праздничному ужину, явился кадет Бартак:

— После праздника приедут из округа записывать тех, кто хочет ехать домой. Но с ними, наверно, приедет и кто-нибудь из Киева, из чешской армии, уговаривать нас вступать в Легию.

— И не стыдно вам будет? — сказал по-чешски немец из Северной Чехии, всерьез нахмурясь. — Это же государственная измена!

— Эй ты, Измена! — насмешливо крикнул Ганза. — А тебя туда и не зовут!

— Я никого никуда не зову и никого никуда не посылаю, — резко сказал Бартак. — Это тебе следовало бы знать, Беда. Кто хочет, может оставаться в Максиме. Лагош, например. У него на шее Нюся, а обоих в Венгрию[2] не возьмут.

Все замолчали. Скручивали цигарки, кто-то с ехидством засвистел походную песенку: «Шел походом я к границе…» Ян Шама почесал поясницу и поднял свою львиную голову.

— Ну да, вернемся мы к пану императору, а он нас погонит на итальянский фронт. Покорно благодарю за приглашение. Передайте, господин кадет, мою благодарность господам, которые к нам припожалуют. Мне что-то в Австрию неохота, подожду, пока у нас будет республика. А то захочется мне кое-кому по морде съездить, да наш императорский окружной гетман, пожалуй, не позволит. Или позволит, как думаешь, Аршин?

Ганза засмеялся.

— Да нет, он просто попросит тебя это сделать… Но мне нравится, что ты решил подождать конца войны. После войны у наших окружных гетманов и прокуроров сердце медовым станет. А если еще к республике присобачить венгерские горы от Дуная к северу вместе с Михалом Лагошем, как о том пишут в газетах, то будем мы богаче, чем когда-то наши короли, а для черной работы наймем подручных, вроде этого Измены.

Немец рассердился, негодующе крикнул:

— Вы присягали императору? Присягали. Ну и заткнитесь да службу несите! Наша родина — Австрия!

— Не трепли языком, Зепп! — прикрикнул на него сержант Вайнерт.

— Император, которому мы присягали, уже на том свете,[3] а всей Габсбургской династии я в верности не клялся, по крайней мере что-то не помню. Йозеф, может, ты помнишь? — обратился Ганза к Долине, который сидел у печки, грея руки.

— Тебе дай кусок пожирнее, и язык у тебя заработает, не остановишь, — ответил Долина. — Не видишь, что кадет хочет еще что-то сказать?

Войта Бартак затоптал окурок, взглянул на Долину, на драгуна. Шум и говор у печки стихли.

— А мне больше нечего вам сказать, — произнес он. — Разве только одно: кто хочет, может вступить в Красную гвардию. Дадим ему бумажку, что он человек честный, — и пусть себе ищет счастья. Но, как я уже сказал, никому я ничего не советую. Теперь военнопленные в России сами хозяева своей судьбы. Андрей Артынюк не может нас насильно держать в Максиме. Лично я не вернусь в Австрию.

— Куда же вы подадитесь? — вырвалось у Шамы. На груди у него зудел новый чирей, выскочил, сукин сын, вчера, но эта тема занимала его больше, чем собственная болячка. — Скажите, что вы-то предпримете?

— Сначала твоя очередь, Ян, и всех остальных. Я уеду отсюда последним, — ответил Бартак с такой улыбкой, что у Шамы язык отнялся.

Он обвел взглядом товарищей, сгрудившихся у печки, покачал головой. Эти болтуны поедут к мамашам, а мне то что же — мотаться здесь, как голодному волку, пока рак свистнет? Ян Шама взволновался — чирьи, старые и новые, не дают покоя… Кадет строит из себя умника — ему-то что, жрет по-барски, курит по-барски, а ведь такой же бедняк, как я, и нет у него никого, кроме матери… И Шама понуро выговорил:

— Я все-таки, пожалуй, домой… Герой из меня никудышный, у нас таких по три за пятак дают. И надо же где-то вылечиться от этих проклятых болячек. Хозяйкина мазь ни гроша не стоит, один чирей вытравлю, другой рядом выскакивает…

— Я тебе не препятствую, Ян, — сказал Бартак и встал со скамейки, как будто дело Шамы окончательно решено. — Обдумайте, товарищи, что я вам сказал, у вас есть три дня. Я приглашу еще кого-нибудь из Киева, из редакции газеты «Свобода». Пусть расскажут вам о большевистской Красной гвардии, о том, за что она борется и за что борются легионеры. Доброй ночи!

У риги Бартака догнал сержант Курт Вайнерт.

— Господин кадет, — торопливо сказал запыхавшийся Курт. — Кажется, я вас правильно понял. В лесу вы обещали взять меня с собой, когда поедете из Максима, не забудьте об этом!

— Если тебе все ясно, товарищ, а я думаю, что это так, то тебе ничего не остается, как идти с нами. Чем больше нас будет, тем лучше. Только теперь начинается война за нашу жизнь.

Бартак пожал Вайнерту руку и поспешил к себе. Через кухонное окно он увидел, как повариха Наталья с помощью Нюси и Ивана снимает с огня котел с ужином для пленных. Вошел, спросил, достаточно ли наварили. Наталья засмеялась, прищелкнула языком и весело подмигнула:

— Мясо и положила все, не думайте, — сказала Наталья. — С кого это станется — вас обманывать?

— Спокойной ночи, Наталья. И лучше раздай им ужин до темноты, пусть все поминают тебя добром — не один драгун.

— Да я их всех и люблю, бедненьких! Жить так далеко от родного дома…

Наталья проводила Бартака материнской улыбкой.

Марфа вернулась с рождественской службы, как с гулянии. Кунью шапочку и овчинный полушубок повесила на крюк возле печки и, напевая, принялась готовить обед для себя и Войтеха. Наталья с Нюсей пообедают с пленными, и Иван наполнит за их столом свой ссохшийся желудок. Вчера настроение Марфы было омрачено тем, что Бартак отказался идти с нею в церковь, но сегодня она вспоминала об этом без сожаления.

Чего грустить — исполнилось все, чего она желала от сегодняшнего дня. «Марфа не знает, судьба ли распорядилась, или это она сама подсобила судьбе… Бартак уже лег, когда Марфа пришла к нему вчера в комнату, чтобы уговорить пойти с ней утром в церковь. Не люблю попов, все они лицемеры, и потом, кто знает, вдруг вас станут осуждать за то, что вы водите к обедне пленного, как телохранителя, так он ответил, а сам смеялся молодо и задорно. Сел в постели, взял ее за руку. Она позволила ему притянуть себя ближе.

— Сядьте на минутку, Марфа Никифоровна, — попросил Войтех, а когда она присела с краю, он заговорил, словно душу изливал. — Поняли ли вы, что я вас люблю, Марфа? Сегодня и вчера почему-то сильнее, чем я мог себе представить. Что это вы намешали мне в напиток? Я себя чувствую так, словно никогда в жизни не болел!

— А я и не хочу, чтобы вы болели, — ответила Марфа. — Не то пришлось бы мне обертывать вас мокрыми простынями, а вы бы кричали мне «отстань»… Нет, веселый-то вы мне больше нравитесь.

Ее рука сама поднялась и легла ему на лоб.

Войтех обнял ее за плечи. Марфа насторожилась, но не отодвинулась. Смотрела ему прямо в глаза, улыбалась, жадно вдыхая табачный запах.

— Что это значит? — горячим шепотом спросила она.

— Странно мы живем, правда, Марфа? Встречаемся каждый день и каждый день ждем, когда же представится случай броситься ради другого в огонь, а сказать: «Вот я, бери» — ни один из нас не решается. Разве это по-человечески?

— И вы давно об этом мечтаете?

— Давно, Марфа, пожалуй, с первого дня нашей встречи.

Вся кровь Марфы словно остановилась. Женщина окинула взглядом комнату. В печке потрескивали дрова. Кадет был еще у пленных, когда Марфа затопила, и вот уже греет… Печь обдавала жаром, и Марфа чувствовала, как он разливается по всему ее телу.

— Пустите! — взмолилась она. — Милый, дорогой, пустите меня! Я вам верю, верю всему и люблю вас, только сейчас позвольте мне уйти. А я приду к вам, клянусь, что приду!

Она попыталась высвободиться из его рук, но он держал ее крепко. Боже, если в нем пылает такой же жар, как в ней, и если он это видит в ее глазах так же, как видит она в его, — нельзя, нельзя надругаться над таким счастьем! Марфа прижалась губами к его глазам, чтобы заставить их замолчать, но он привлек ее к себе, жарко шепча что-то. И словно все окружащее исчезло. Марфа крепко обвила руками его шею…

Сегодня утром в церкви она думала только об этих счастливых часах, и ей хотелось петь и смеяться. Он такой милый, хотя ласки его смахивают на нежность молодого медведя. А у нее и в мыслях не было, что это произойдет именно в сочельник, все вышло словно само собой…

Войтех пришел с улицы, исхлестанный морозом. Марфа подставила ему губы, он подхватил ее, закружился с ней по кухне. Она отбивалась со смехом: «Пусти меня, пусти, застудишь!» Но когда он ушел в свою комнату, побежала за ним, помогла снять шинель и кавалерийские сапоги и уговорила его идти читать на кухню. Дала ему свежий номер «Правды» и велела читать вслух.

— Где ты это берешь? — спросил Бартак.

— Поп покупает, а дьячок мне дает, — засмеялась она. — Наш попик внимательно следит за тем, что творится в Петрограде. Хочет знать, что ему светит. Смотри не проговорись, а то поп выдаст дьячка гайдамакам.

Обедали долго: на Марфу напала разговорчивость. Она рассказала, как жила в Диканьке, об отце с матерью, учителях, о муже — лесном объездчике.

— Кочетов был немножко не такой, как ты, — сказала Марфа. — Взял он меня молоденькой, хотел воспитать меня в ином духе, чем родители, но я его все равно любила, и если бы он не погиб, то нашел бы меня такой, какой оставил…

На ресницах у нее дрожали слезы. Бартак хотел вытереть их — она не позволила, вытерла сама, шмыгнула носом и улыбнулась:

— Хочу, чтоб ты знал обо мне все, мой дорогой, мой самый любимый, я просто с ума схожу по тебе. И мне даже кажется, что это вовсе не против Кочетова… А тебя я одного на войну не пущу, хоть сумку твою буду за тобой носить… Не знаю, почему это так, только полюбила я тебя страшно… А ведь ты нисколько не похож на Кочетова. Может, именно потому…

Бартак принимал ее рассуждения такими, какими хотелось ей. Ни одного укола ревности — его бы скорее задело, если б она умолчала о своем прошлом.

— А у тебя разве не было милой? — Марфа испытующе заглянула в его румяное лицо.

— Не было, — удивленно ответил он. — Да и когда? И потом — я был очень разборчив. Даже побаивался девушек.

Она просияла и обвила его шею. Это было ему приятно, но он не шелохнулся.

— Не смейся, я действительно их боялся — казался себе теленком рядом с ними.

— А я это поняла! — торжествующе засмеялась Марфа и поцеловала Войту, в глазах ее билась радость. — Ну, не жалей, я тебя за все вознагражу!

Вечером, когда он пришел с митинга военнопленных, Марфа подала ему к ужину немного водки. Заставила рассказывать о себе, особенно о его матери и о том, как живут люди в Чехии. Он постепенно разговорился, чувствуя себя совсем как дома. Потом вдруг подумал о пленных, о Долине. Тот тоже избегает здесь женщин, видно побаивается их, так же как Войтех когда-то. Как знать, может, и сам Войтех не решился бы обнять Марфу, если бы жил в холодном сарае, где земляной пол запорошен инеем, где единственная подруга — одеяло, а единственная музыка для сердца — храп товарищей. Он высказал эту мысль. Марфа наморщила лоб, испытующе глянула на него.

— У каждого своя судьба. Ты теперь должен думать только обо мне.

Бартак ушел в свою комнату. Печь дышала жаром. Вскоре пришла Марфа, на лице ее не было и следа вчерашних колебаний.

— Сегодня будет звездная ночь, ради меня! — счастливо улыбнулась она.

* * *

За пленными, пожелавшими возвратиться на родину, прибыли трое из лагеря военнопленных, что в Дарнице. Это были русские солдаты, среди них — унтер, на вид мужик мужиком, но грамотный. Однако, составляя список пленных, он подолгу задумывался над тем, как пишется та или иная буква. Команда его ни на шаг от него не отходила, то и дело грозя пленным штыками. Видно, дорог им был надежный кусок хлеба — любой приказ унтера они исполняли немедленно. На следующий день, при помощи кадета Бартака, подвели итог, и оказалось, что из пятидесяти пленных человек сорок с небольшим решили вернуться под крылышко австрийского императора Карла, и среди них — больной Ян Шама. Марфа накормила солдат и велела кухарке Наталье выдать каждому пленному на дорогу паек. Войтех Бартак уговорил сельского старосту выделить двое саней под тощие пожитки военнопленных и для тех, кто не мог ходить.

Сержанты Йозеф Долина и Курт Вайнерт, драгун Ганза, Лагош, Барбора, Ганоусек и сам Бартак вышли за село проводить товарищей, с которыми прожили несколько суровых месяцев в Максиме. На улицу села высыпали мужики и бабы, они ободряюще кричали что-то пленным, которые шагали по глубокому, по колено, снегу. Ян Шама шел в последнем ряду, едва передвигая ноги. К сегодняшнему утру у него на бедрах вскочили еще два чирья и зудели и горели пуще остальных, но рыжий верзила об этом не думал, он только смущенно оглядывался на семерых остающихся, с особенной робостью останавливая взгляд на Бартаке. Он все повторял просительным тоном, чтобы ребята писали ему, и роздал всем свой адрес. Ему так хотелось бы найти дома весточку от них…

— Что мне с тобой, балдой, делать? — бередил ему душу драгун Беда Ганза. — Неужели же тут не вылечили бы твои болячки, думаешь, кроме мамочки, никто этого не сумеет?

Ян Шама клонил голову и мрачно возражал:

— Не понимаешь ты меня, Аршин, тянет меня домой, вот и все. А на фронт меня уже никто не затащит — голову даю на отсечение!

— Дождался бы и тут, дело долго не протянется, — не унимался Беда. — Мы тут тоже не останемся, пожалуй, еще пригодимся русским, не все же нам лес рубить для Артынюка! А ты протащишься полтораста километров к своим в Дарницу, а там еще — черт знает каким путем — через разоренную Галицию в Краков… Нет, все-таки дурень ты!

— Брось! — окликнул драгуна Йозеф Долина. — Ты ведь не знаешь, почему Шама так поступает.

За селом стали прощаться. Долина, Ганза, Лагош, Барбора, Вайнерт, Ганоусек и Бартак пожали всем руки, а с некоторыми и обнялись. Унтер уже собрался скомандовать «шагом марш», но Бартак остановил его.

— Братья, — воскликнул кадет, — желаем вам счастливого пути! Должен признаться, я думал, мы пойдем домой все вместе, но не хочу вас ни в чем упрекать. Передайте привет нашей родине да расскажите дома правду о том, что в России творится, за что русский народ — крестьяне и рабочие — воюют с господами. Мы с вами много об этом толковали, я читал вам газеты, когда не хватало своих слов. Пусть наши люди узнают от вас, что русский царь был нисколько не лучше, чем австрийский император, которому тоже место за решеткой. И что господские поля, и заводы, и шахты тоже принадлежат нашему народу — как и здесь, где народ берет их в свои руки. Расскажите там и о Диканьке!

Унтер-офицер тронул Бартака за руку:

— Время не ждет. Задерживаете нас, ваше благородие. Пленные тронулись. Один солдат с винтовкой впереди, другой — позади колонны, Ян Шама чуть ли не ощущал своим затылком его дыхание. Унтер вскочил в сани, закутал ноги облезлой овчинной шубой и закурил махорку. Усы его покрылись инеем.

Висело над ними свинцовое небо, ни проблеска солнца. Над заснеженными, помертвелыми полями порывами свистел резкий ветер. Над головами тяжело пролетали вороны, словно и у них обледенели крылья. Печальные голые деревья — акации, буки, вязы — подчеркивали тоскливость января. Пленные перешли Десну по льду и побрели дальше, молчаливые, хмурые, и единственной надеждой их было, что и эта дорога когда-нибудь кончится, приведя их в весеннюю, зеленеющую чешскую землю.

Войтеху Бартаку и его друзьям тоже было невесело, когда они возвратились в село Максим. Долина что-то говорил Бедржиху и Вайнерту. Курт вдруг повернулся к Бартаку:

— А вы заметили, товарищ, что три ефрейтора — Вайс, Бальк и Юнгвирт, не подали мне руки? Вчера вечером Бальк сказал, что он меня раскусил и пусть я не забуду, что меня родила немецкая мать.

— И это тебя смущает?

— Нет, я знаю, что делаю. А когда уберемся отсюда и мы?

— Как только приедет Артынюк. Пусть заплатит за работу, и мы с ним расстанемся. А пока еще повозим лес к Десне: нам каждая копейка дорога.

Лагош взял Беду под руку и почти весело проговорил:

— А я рад, Аршин, что прощание уже позади. Дышится — словно я на небе.

— Эх ты, Небо, — фыркнул драгун. — Я и теперь еще дивлюсь, что ты не потащился с ними к своей пани матушке в Старые Угры, в Угерскую Скалицу, или как там еще называется твой медвежий угол.

Словак хотел выпростать руку, но драгун не отпускал ее. Он улыбался, и взгляд его смягчился.

— Молчи, — сказал он, — это я просто тебя поддразниваю, брат словак, неужели не понимаешь?

Лагош наклонился к уху Беды и шепнул:

— Как могу я оставить Нюсю?

Беда хохотнул, еще крепче прижал локтем руку Лагоша и стал что-то насвистывать. Власта Барбора с удивлением наблюдал за ними, потом вопросительно посмотрел на Бартака и Вайнерта, чего те не заметили. Власта втянул голову в поднятый воротник и присоединился к долговязому Ганоусеку. Ему стало жалко себя. Вот люди! Думают, если я тут самый младший, то можно не замечать меня. Но в сердце его не было злобы. Лучше уж вернуться домой вместе с Бартаком, Бедржихом и остальными — только бы не пойти в обмен на русских пленных. Меняют шило на мыло…

* * *

Андрей Николаевич Артынюк приехал из Киева в прекрасном настроении. С Черниговского вокзала он ехал в наемных санях, закутанный в шубу. Колокольчики всю дорогу приятно звенели созвучно его мыслям. Извозчик — у него только кончик носа да молодые глаза выглядывали из-под меховой шапки и из-за ворота тулупа — веселил седока, приглушенно и певуче покрикивая на лошадей.

В Киеве Андрей Артынюк успел обвенчаться с молодой помещицей, вдовушкой, и теперь размышлял о том, брать ли ее в следующий раз с собой в Максим. Ведь, черт возьми, там учительница Шура, а у нее есть язык. Надо будет сначала выдать ее замуж. Думал Артынюк и о лесе — свезли ли к Десне? А что, если пленных уже угнали в Дарницу? Он справлялся в Киеве, куда ему обратиться, чтобы получить других людей сразу же, как наступит весна. Ему ответили, что он может рассчитывать на пленных германцев, потому что с Вильгельмом никак не договорятся об обмене пленными. Это Артынюку приятно было слышать. Немцы тоже работяги, и они дисциплинированны. Еще бы удержать Бартака — больше ему ничего и не надо. Андрей Николаевич проспал почти всю дорогу и, когда вылез из саней у своего дома, был румян, как пасхальное яйцо. Марфе он приказал позаботиться об извозчике — тот поедет обратно только утром. Артынюк отправит с ним письмо, чтобы оно скорее дошло до Киева.

— Где кадет? — спросил наконец Андрей Николаевич.

— В лесу, — ответила Марфа. — Здесь осталось только шестеро пленных, вот он и помогает им возить лес.

— Как это шестеро?

— Остальных солдаты увели в Дарницу. Вы же знали, что за ними приедут, не притворяйтесь.

Артынюк зло взглянул на нее. Как она дерзка и как чертовски красива! Красивее его киевской жены. Он проворчал что-то с таким видом, словно сейчас укусит, и ушел в свою комнату. Свежее лицо Марфы все не выходило у него из головы. Водка показалась невкусной. Он вышел посмотреть, как устроился извозчик. Нашел его у Натальи и Нюси в кухне военнопленных. Извочик отпускал ядреные шуточки, а они смеялись, как будто он говорил о розах. Как она трясется, эта Нюся, смотреть противно. На лице коричневые пятна, словно лишаи. Надо отослать ее — к чему держать беременную? Он ободряюще улыбнулся молодому извозчику и похлопал Наталью по спине.

— Наталья, покорми его хорошенько, возит лихо, — сказал Артынюк и, стараясь не глядеть на Нюсю, ушел в сарай, где жили военнопленные.

Вещи пленных исчезли со стен, только в углу у печи осталось несколько полупустых мешков. Почему же эти-то не ушли, подумал он вдруг. Угрюмый Долина и насмешливый коротышка драгун наверняка остались. В глазах у них так и пляшет революция. Надо посоветоваться с попом.

У школы встретил учительницу Шуру. Она робко поздоровалась и убежала к своему домику. Андрей Николаевич сдул иней с усов. Кто теперь на ней женится? Придется заплатить. Дать ей сто рублей или двести? А может, ничего? Задаром погуляла!

К четырем часам вернулись пленные, распрягли лошадей, отвели в конюшню. Артынюк следил за ними из окна, стараясь понять, почему именно эти не ушли. Бартак застал его бормотавшим что-то в светлую седеющую бороду. Артынюк пожал ему руку, указал на стул и приступил к расспросам. По мере того как кадет рассказывал, лицо Андрея Николаевича светлело. Он барабанил пальцами по столу, удовлетворенно кивая. За неделю все заготовленные бревна свезут к Десне, а когда лед подтает, сбросят в реку, и вода даром донесет лес до Киева.

— Ваши умеют вязать плоты? — спросил Артынюк. — Я хотел бы отборные бревна сплавить так, чтобы они не побились. Здешняя сосна — отличный материал для мебели.

— Мы все можем, — усмехнулся Войтех Бартак, — хотя ряды наши поредели. Марфа Никифоровна вам уже, наверно, сказала, или вы, может быть, хотите знать еще что-нибудь?

Артынюк, вскинув руки, воскликнул:

— А я и не спрашивал ее, что может рассказать глупая баба! Я жду, что скажете вы, Францевич.

Бартак нахмурился. Дурак! Плохо же ты знаешь Марфу. Он как можно короче доложил начальнику о том, что приехали из Дарницы солдаты, составили список и увели пленных, что сельский староста снарядил для них две подводы, подводы уже возвратились из Чернигова в полном порядке. Артынюк, дергая себя за кончики усов, думал: не воображай, кадет, что меня это огорчает, — взамен ушедших мне пришлют немцев, и ты их будешь держать в ежовых рукавицах. А тебя, офицеришка, буду держать в узде я, ха-ха-ха!

Вслух он сказал:

— Вы меня радуете, голубчик. Держу пари, вы и не чувствуете, насколько вы уже стали нашим, русским человеком. Да и что вам делать в Австрии? Война затянется надолго. Германцы совсем приперли к стенке питерское правительство голодранцев. А придут к нам французы с японцами да соединятся с нашими генералами — тут-то вы увидите, какая музыка пойдет! Центральная рада истребит большевиков на Украине и отплатит германцам за все наши поражения.

— Вы так думаете? — со скрытой язвительностью спросил Бартак.

— Я это знаю, Войтех Францевич! — воскликнул Артынюк. — Ну ладно, оставим пока политику. Благодарю вас, спасибо, в мое отсутствие вы действовали правильно, молодой человек. Есть у вас какие-нибудь желания? Заранее считайте их исполненными.

Войтех поднял брови и задумался. Желания? Как не быть! Улыбнулся.

— Хотелось бы мне на несколько дней съездить в Киев.

— Разговеться? — заржал Артынюк. — Отлично! Поезжайте. Завтра же утром извозчик довезет вас до станции. Я пошлю с вами письмо жене, не удивляйтесь, я женился на праздники, и вы там женитесь, юноша. У жены бывают молодые богатые красотки — и я даже могу подсказать вам, которую выбрать. Сочный персик, учится в университете, изучает иностранные языки. Шпарьте прямо к ней, а чтоб вас не беспокоили патрули, я дам вам отличную бумагу — поедете в командировку по лесным делам. Ну, довольны вы своим начальником?

— Вполне, — засмеялся кадет и распрощался.

Артынюк смотрел Войтеху вслед, пока за ним не захлопнулась дверь. «Молокосос, — завистливо проворчал он в бороду. — Не знаешь, чем владеешь. Мне бы твою молодость, я б на княжне женился!»

Марфа ждала на кухне, с чем-то придет Бартак. Увидев его довольное лицо, бросилась к нему в объятия.

— Расскажешь мне потом, что было? — спрашивала она между поцелуями. — Расскажешь?

— Вечером все расскажу, а теперь я хочу есть, — сказал Бартак и ушел к себе снять шинель, переобуться. Потом в одних толстых носках он вошел в кухню и сел за стол.

Андрей Николаевич потребовал ужин к себе в комнату — ему нужно еще поработать. После ужина к чаю пригласил Марфу и Бартака и стал подробно рассказывать о своей свадьбе, перечисляя гостей, и кто какое занимает положение, и кто каким владеет имуществом. Разглагольствуя, Артынюк искоса поглядывал на экономку. Она сидела рядом с Войтехом вежливая, внимательная, временами легонько касаясь локтем его руки. Андрей Николаевич разгорячился, повествуя о том, сколько всего было съедено на его свадьбе, как потоком лилась водка, сколько осталось невыпитого вина и даже как его невеста и другие молодые дамы облегчались в кадушке с олеандрами и фикусами, — вот что творилось. Гуляли три дня и три ночи, словно молодые и впрямь были молоды, некогда было даже обновить супружеское ложе, вздремнуть возле женушки… Марфа и Войтех весело смеялись.

— О, это плохо, очень плохо, — хохотал Бартак. — Госпожа не имела претензий?

Артынюк принял эти слова как невинное подтрунивание. Это можно — кадет, правда, вполовину моложе меня, но все-таки уже мужчина и ровня мне.

— Ничего, братец, я тебя тоже так женю, — серьезно проговорил Артынюк. — Я тебе обещал и обещание свое выполню. Ника Александровна годится тебе, как никто, вот я тебя с ней и окручу. Она мне теперь племянницей приходится, и я должен позаботиться о ее счастье. Во время моей свадьбы мы пили в честь ее двадцатилетия. Она тебя, милый, золотом осыплет. Нужен ей молодец, который бы в хозяйстве разумел. Три имения перейдут к ней, пять тысяч гектаров земли и тысяча гектаров леса. Без малого столько, сколько у меня. Не морщи нос, голубчик, за такую женушку денно и нощно должен ты бога благодарить. Один из гостей подошел к ней, когда она стояла, согнувшись над олеандром, да и обнял слегка за талию. Так она такую ему пощечину влепила! Эх, и смеялись же мы! Такую не перегнешь в сарае, как здешних!

— Не мечтайте за меня, Андрей Николаевич, — засмеялся Бартак. — Такая, конечно, метит повыше, ей по крайней мере дворянин нужен. А то как же ей на люди показаться со мной, «австрияком»? Выбросьте это из головы!

От Артьнюка не ускользнуло, что Марфа невольно покраснела, а глаза ее вспыхнули. Он почувствовал удовлетворение: угодил гордячке не в бровь, а в глаз! А он и впрямь готов был на ней жениться — у его киевской вдовы избыток сала гасит любовный пыл; правда, он теперь богат, а Марфу пришлось бы брать голую. Андрей Николаевич развел руками и вскричал:

— Что вы, Войтех Францевич, она хочет здорового молодого парня из мещан. Рассказывал я ей о вас, показал ей фотографию, на которой мы с вами сняты, а она и говорит: «Приводите его, Андрей Николаевич, погляжу-ка я на него. Может, я и влюблюсь». Слышите, голубок, она прямодушна, не жеманится, как некоторые глупые казачки. Поверьте, стоит вам ей немного понравиться, и ваше дело в шляпе. Не верите? Мой дорогой, нынешняя русская молодежь нашего круга думает, не знаю почему, что не доживет до старости. Вот и торопится насладиться чем можно. Марфа Никифоровна, скажите вы, — обратился он к экономке, — разве плохой совет даю я нашему кадету? Дурак будет, если не захочет подороже продать свою молодость.

Гневно прищуренными глазами смотрела Марфа на Артынюка и видела его насквозь. Все это он рассказывает ей назло, перед ней бахвалится, черт его подери! Взгляд ее скользнул по загорелому веселому лицу кадета. Милый, потешается над начальником! Люблю тебя до смерти, Войта! Гнев ее растаял, и она с напускной серьезностью ответила:

— Да уж глупо сделает, если продешевит. Только на вашем месте я бы его не сватала. Он умнее, чем вы думаете. Станет он ждать ваших советов, как же!

— А я его женю! — твердо проговорил Артынюк. — Женю — и баста!

Бартак, смеясь, стал прощаться. В дверях он задержался, напомнил начальнику о письме и бумаге.

— Чайник вам оставить? — спросила экономка, строго глядя на Артынюка.

Лесничий кивнул и поднялся. Он прошел мимо Марфы, как мимо пустого места, и вышел во двор. Небо искрилось звездами, а бледная луна, освещая дом и все вокруг, положила глубокие тени, особенно густые под высокой грушей возле кухни военнопленных.

Гм, не заглянуть ли на минутку к Шуре? Только дорогу перейти… В ее окне горит огонек. Триста рублей дам бесстыднице… Он стоял по щиколотку в свежевыпавшем снегу и смотрел, как собака экономки рыла снег черным носом, будто хотела остудить морду. Артынюк бросил еще раз взгляд туда, где за девятью хатами стояла изба учительницы Шуры, но махнул рукой, пробурчал что-то вроде «молодожен, а о чем думает» и вернулся в свою комнату. Из дорожного саквояжа вынул бутылку водки. «Нет, с тобой я нынче спознаюсь, огненная моя», — пробормотал он, ловко откупоривая бутылку. Он пил и писал жене длинное письмо. Смеялся — пускай я слишком благоразумный в роли новобрачного, а нежные послания писать еще не разучился! «Думаю о тебе одной, дорогая, о тех днях, когда мы остались наконец с тобой наедине…» Долго писал он. Кончив, заткнул полупустую бутылку, сбросил одежду и повалился в постель.

Бледная луна сместилась к западу, звезды погасли в небе, и в той стороне, где Россия, где город Орел, горизонт начал светлеть. Мороз стоял трескучий, проникал в дом. Артынюк проснулся. Поплотнее закутался в одеяло, но зубы стучали от холода. Андрей Николаевич зажег свечку, налил водки, опрокинул залпом и снова лег. Какая тишина в доме… Время волка и собаки… Был бы он собакой, остудил бы морду в снегу и — заснул бы… Мартынюк ощутил голод. Была бы под боком женушка, нашла бы в буфете кусок индейки… Такой кусок дала ему на дорогу — так и таял во рту… А здесь… Он подумал. А Марфа-то на что нанята? Разбужу-ка ее, пусть даст хлеба с салом. Он вылез из постели и босой, со свечкой в руке, зашлепал в кухню. Дверь тихо скрипнула. Андрей Николаевич остановился, осветил кухню свечой. Постель Марфы за печью не разобрана. Недоуменно покачал головой, поскреб в затылке. Негромко позвал:

— Марфа!

Тишина как в склепе. Почесал в бороде. Кровь бросилась в голову.

— Марфа! — крикнул. Ни звука. Что это значит? Ушла на ночь в село? В село… шлюха! Может, кадет знает, подумал он и ввалился в комнату Войтеха. Когда пламя свечи перестало колебаться, Артынюк увидел, что рядом с крепко спящим Бартаком приподнялась, опершись голым локтем о подушку, Марфа. Розовая, молодая грудь выскользнула из выреза сорочки. Марфа спросонья удивленно глядела на Артынюка, как на призрак. Артынюка словно по голове стукнуло. Он все стоял на пороге, свеча в трясущейся руке замигала, едва не погасла. Горячий воск стекал ему на пальцы. Наконец он вышел, пробежал через кухню и заперся в своей комнате. Снова откупорил бутылку, залез в постель и, ничего не соображая, приложился прямо к горлышку. Опомнился лишь, когда опорожнил бутылку. Бросил ее на пол. Вот как! А мне отказала… Кадет, правда, молод, да ведь и я еще не гнилой сучок! Кочетов был не намного моложе. Артынюк грубо выругался, потом злобно засмеялся, словно захрюкал. Погоди, Марфутка, узнаешь, на что способен Андрей Артынюк. Попляшешь у меня до самой смерти, сука!

* * *

Село Максим проснулось в метельное утро… Снег шел мелкий, но сквозь густую завесу его было не пройти дальше сарая, в котором жили пленные. Марфа готовила завтрак для Артынюка и для Бартака, работала машинально, ломая голову над тем, в самом ли деле приходил под утро Артынюк к их постели или эта глупая история ей только померещилась? Да если и так — все равно хозяин когда-нибудь узнал бы, по крайней мере не нужно теперь ничего говорить. Марфа усмехнулась. Ей стыдиться нечего. Наталья вчера призналась, что догадалась о любви Марфы к молодому кадету-гусару и желает ей счастья. Возможно, со стороны кухарки это была только хитрость на острие любопытства, но Марфа не стала отрицать своего отношения к Бартаку: «Я будто снова родилась, Наталья! Подумай, теперь я не одинока. Он золотой человек».

— Держите его за крылья, хозяйка, для верности. Чехи это любят, а то еще улетит, — ответила Наталья.

Марфа не поняла. Наталья пояснила, что под крыльями она подразумевает мужское желание.

— Бесстыдница ты, Наталья! — воскликнула экономка и, озорно засмеявшись, обняла кухарку и поцеловала в круглое лицо.

Войтех Бартак пришел от пленных озабоченный.

— Дадут мне завтрак поплотней? Расстаемся почти на целую неделю. Если бы не надо мне было доставать документы для поездки в Москву, никто бы меня от тебя не оторвал. А старик мне невесту сватает, дурак, разве может нас что-нибудь разлучить? Одна смерть…

Марфа заглянула ему в глаза. На самом дне его черных зрачков увидела верность, любовь и доброту, ради которой она открыла ему свои объятия. Этого человека, Наталья, не нужно держать за крылья.

— Я приготовила тебе еду на всю неделю, все в дорожной сумке. На дне ее найдешь и денежки — мало, правда, всего около тысячи рублей, но ты возьми их, может, понадобятся. Не забывай только, это наши общие с тобой рублики.

Он поцеловал ее. Марфа прильнула к нему, потом резко отстранилась и начала резать хлеб к борщу.

— Артынюк меня не спрашивал?

Марфа молча покачала головой. Войтех пошел к Андрею Николаевичу в комнату. Лесничий сидел у стола, невыспавшийся, под глазами синяки. Он поднял взгляд на кадета, но не сказал ни слова, вложил лист в цветной казенный конверт и запечатал, внимательно прижав к горячему сургучу свой большой перстень с монограммой. И положил к другому письму.

— Здравствуйте, Войтех Францевич, — хрипло произнес он наконец. — Извините, что не улыбаюсь, плохо спал. Вот вам удостоверение в дорогу, вот письмо для жены. В Киеве все дорого, а у вас в кармане не густо, не посчитайте за обиду, примите от меня триста рублей. Пригодятся на цветы для моей жены и для Ники Александровны.

Он пододвинул к Бартаку письмо, удостоверение и пачку денег. Казенный пакет с сургучной печатью засунул себе в карман. Заставив себя улыбнуться — улыбка застряла где-то в бороде и лишь слабо отразилась в глазах, — сказал:

— Дорогой мой гусар, мы, мужчины, в некотором роде скоты, нам всякая баба хороша, коли жена не лучше, но что касается Ники, примите ее всерьез. Она согласна выйти за вас, если вы ей понравитесь. Но если вы в Киеве начнете посматривать на других, тут вам и аминь. Отец моей жены начальствует над дисциплинарными лагерями военнопленных на Украине. Вы меня поняли, надеюсь!

Войтех Бартак слушал его краем уха. Вот ведь далась старику эта Ника! И причем тут дисциплинарный лагерь? Глупо, задается старик.

Артынюк с серьезным лицом вежливо проводил Войтеха до двери:

— Не задерживайтесь, извозчик ждет. Ему ничего не давайте, я за все заплатил. Возвращайтесь благополучно, но не ранее чем через неделю. Вы заслужили отдых. С пленными в лес я буду ходить сам, чтобы свести весь лес к вашему возвращению. Еще раз счастливого пути. До свидания!

Проводить Бартака сбежались все обитатели дома: Долина, Вайнерт, Беда, Лагош, Барбора, Ганоусек, Иван, Наталья, Нюся — бедняжка уже на сносях, тяжело ей брести по снегу, пятен на ее добром лице стало еще больше, но она не могла удержаться. Она кивнула Лагошу, стоявшему в русской, до пят, шинели и потиравшему озябшие руки, чтобы тот укрыл Бартаку ноги овчинной шубой, но Марфа предупредила его. Укутывая колени кадета, она беззвучно шептала: «Милый, милый!» Войтех понял, легонько коснулся ее лба. В этот миг на крыльце появился Артынюк. Он торопливо подошел к саням и протянул извозчику конверт с красивой сургучной печатью:

— Как высадишь господина офицера на вокзале, отвезешь пакет по адресу. Читать умеешь?

Молодой извозчик, гордо кивнув головой, сунул пакет за пазуху и взмахнул кнутом. Кони рванули, пошли по занесенной снегом дороге.

— Ребята, до свидания! — прокричал Бартак пленным и помахал рукой. Все дружно ответили ему. Наталья смотрела на Марфу, которая тряслась всем телом, словно мерзла в коротком, отороченном белой овчиной полушубке, и сердце кухарки сдавила жалость. Я бы не удержалась, разревелась бы белугой, думала она. К чему героиню-то строить? Она перевела взгляд на драгуна Ганзу: под носом мокро, усы встопорщились. Ничего, вечером хорошо покормит пленных, а Ганзе даст двойную порцию. Расскажет о том, что есть между их кадетом и экономкой, — пусть пленные ее еще более уважают.

День прошел спокойно, только Бартака недоставало. Ночью и утром бесновалась пурга, снегопад прекратился только к полудню. Пленные расчищали дорожку от своего сарая к кухне и к дому. Работали все, чтобы согреться. Артынюк приводил в порядок свои бумаги, спал, курил, а после обеда, с которым Марфа послала Нюсю, он заглянул в кухню:

— Марфа, я к попу. Сидите дома, пока не приду. Австрийцы без надзора, кто знает, что они натворят.

— Ничего они не натворят, не бойтесь, — сурово отозвалась она.

— Как знать. В общем, хочу, чтобы вы никуда не уходили без меня.

Артынюк хлопнул дверью. Экономка видела в окно, как, переваливаясь, шел он в гору, к церкви. Не торопился — видно, шуба тяжела. «Дыхание-то уж не то — старик!» — усмехнулась Марфа.

Часом позже зазвенели бубенчики у хаты. Из саней выскочили четыре гайдамака Центральной рады, штыки на винтовках, наганы на ремнях. Услыхав бубенцы и ржание лошадей, Марфа подумала, что это возвратился Бартак. Может быть, опоздал к поезду? Подбежала к окну и с разочарованием увидела гайдамаков. Они подозвали Ивана. Синий от холода Иван неохотно указал рукой на крыльцо. Марфа выбежала на порог, услыхала, как толстый, словно опухший, гайдамак с полосками на погонах спрашивает начальственно:

— Марфа Никифоровна Кочетова дома?

— Где же ей быть? А хозяин ушел в село, — ответил Иван.

Марфа метнулась в дом, словно ее толкнули. Наган — мелькнула мысль. Бросилась в кухню, взяла наган из посудного шкафа и побежала в комнату Бартака — прятать оружие, ведь если приехали с обыском — а она не раз слыхала, что такое бывает, — ее уведут в город, и пропало…

— Ничего не прятать! — гаркнул с порога гайдамак. Марфа обернулась. В дверях стоял тот самый толстый гайдамак, который спрашивал ее, и рядом — второй. Оба смотрели на нее, как на пойманную лису.

— А ну, что это у вас в руке? Давайте-ка сюда, — строго приказал толстый гайдамак.

Марфа поняла: плохо дело. Был бы тут Войтех, гайдамаки бы уже удирали из Максима! Молниеносный взгляд в окно — на дворе двое других допрашивают Наталью и Нюсю.

Марфа ударила локтем в окно так, что стекло задребезжало, крикнула:

— Ко мне! Помогите!

Женщины ее услышали. Оттолкнув гайдамаков, Наталья кинулась к дому. Один из них схватил Нюсю, второй, опередив Наталью, вбежал в дом.

«Что, если эти мерзавцы хотят хозяйку…» — и, не закончив мысли, кухарка ворвалась в кухню.

— Я здесь, хозяйка, не бойтесь! — крикнула на бегу.

Марфа, прижавшись спиной к шкафу, осторожно ловила каждое движение гайдамаков. Они перемигнулись и заперли дверь в комнату перед самым носом Натальи.

Кухарка принялась стучать в дверь, ругать пришельцев.

— Вы Марфа Никифоровна Кочетова? Собирайтесь, пойдете с нами. Вы обвиняетесь в сношениях с бунтовщиками в Диканьке и, как видим, храните оружие.

Гайдамак двинулся к ней.

В Марфе вспыхнула жажда борьбы. Это работа Артынюка, вчерашнее письмо с печатью… Нет, она не сдастся, не то что скажет Войтех?!

Она подняла наган, словно протягивая его, и дважды нажала на спусковой крючок. Толстый гайдамак схватился за живот и тяжело осел на пол. Другой дернулся, зашатался… Между глаз у него брызнула кровь, он рухнул, как подкошенный. У Марфы опустилась рука, женщина оцепенело глядела на дверь, а дверь разлетелась, и позади разъяренной Натальи показалась усатая физиономия третьего гайдамака. Марфа снова подняла наган — почему-то он стал страшно тяжелым, но гайдамак, увидев своих товарищей на полу в крови, выстрелил раньше, чем кухарка успела оттолкнуть его руку. Марфа удивленно ахнула — и уже не смогла нажать спусковой крючок. Наган выпал из ее руки. Опираясь спиной на светлый лакированный шкаф, она съехала на пол. Услышала еще испуганный крик Натальи и ощутила ее мягкое объятие.

— Марфа, миленькая, скажи хоть словечко! — просила кухарка.

Марфа слабо шевельнула головой, попыталась улыбнуться. Зубы ее окрасились кровью.

Гайдамак засунул свой револьвер за пояс, поднял наган и положил его в карман полушубка. Хмуро и растерянно смотрел он, как кухарка, подхватив Марфу под коленки и под мышки, покраснев и вытаращив от натуги глаза, поднимает ее и кладет на кровать Бартака. В комнате появился четвертый гайдамак, перепуганный Иван и Нюся. Девушка заплакала в голос. Наталья, плотно сжав мясистые губы, обрывая пуговицы, расстегнула блузку Марфы. Под коричневым соском левой груди зияла кровавая дырочка. Голова Натальи затряслась.

— Жива? — простонала Нюся, слезы лились у нее ручьем, вздувшийся живот ходил ходуном.

— Сама видишь! — У Натальи не попадал зуб на зуб. Она видела, как бледнеет лицо Марфы и опускаются веки на стекленеющие черные большие глаза.

Гайдамаки вынесли своих из дома и положили их в сани. Раненный в живот уже не стонал. Гайдамаки стегнули лошадей и под звон бубенцов укатили из села, пока не сбежались люди с косами и старыми саблями.

Среди первых примчавшихся к дому был Артынюк. Пленные стояли у крыльца, молча и угрюмо смотрели, как бежит он — неповоротливый, растрепанный. То, что он увидел в комнате Бартака, потрясло его. Долгое время он не мог взять в толк, что же, собственно, случилось. Такой оборот дела он не предвидел. Подавленный, побрел он к выходу, помотал головой и, повернув побледневшее лицо к Наталье, сказал:

— Похороны устройте тихие, да поскорее. Что эта несчастная наделала! Стрелять в гайдамаков!

Пот струйками стекал у него из-под шапки на лоб.

— А что же ей, ждать было, пока они ее… — Наталья отчетливо выговорила мерзкое слово и плюнула с презрительным негодованием. Подбородок ее покраснел. — Знать бы, кто их на нее натравил, уж он бы у меня поплясал…

Артынюк не ответил и, понурившись, ушел в свою комнату. Неладно получилось, мелькало у него в голове. Чертова баба! Он ведь знал — разума у нее ни на копейку… Как был, в шубе и в валенках, сел он к столу и начал пить стопку за стопкой. Ладно, кадет женится на Нике, и кто знает, вернется ли он вообще из Киева. Да если и вернется — не станет же он горевать из-за деревенской бабы, на фронте небось видел вокруг себя немало смертей. И разве война не продолжается? Наши стреляют большевиков, большевики — наших… Убивают людей и получше, и поученее. Одним убитым больше или меньше — гайдамацкая земля все примет…

Наталья принесла ужин. Увидев его, жалкого, пьяного, она положила ему руку на плечо и по доброте своей сказала:

— Плачете, как мы? Иван целый час ревел, а пленные решили, что сами отнесут дорогую нашу Марфу на кладбище и над могилой споют ей по-чешски. Они тоже любили ее. А больше всего их мучает, что они скажут своему офицеру, когда тот приедет… И думать боятся, что с ним будет, они ведь любили друг друга.

Артынюк выкатил свои водянистые глаза. Усы и борода, облитые водкой, блестели. Он проблеял:

— Что ты сказала?

— Марфа, говорю, и чех любили друг друга.

— Черт их возьми! — взревел вдруг Артынюк. — Любили, любили! Сука она была, вот кто! И знай — я хотел только, чтоб гайдамаки показали ей, где ее место, приструнили бы ее, а такого у меня и в мыслях не было, верь мне, Наталья…

Наталья окаменела; она медленно собиралась с мыслями, презрительно глядя на Артынюка, который низко клонил голову к столу, держа у обвислых губ стопку водки. Он ведь и к ней приходил, пока пленные в лесу были, только что цветок на рубашку не нацепил. Обещал, грозил, деньги совал. А она смеялась — еще бы, мужик хорохорился, как старый гусак… Послала его к учительнице. Он и стал ходить к ней, а когда экономка уехала на день-два к родителям в Диканьку, приводил Шуру к себе. Пили и ели, и Наталья прислуживала им. «Смотри, никому ни слова, не то прогоню!» Подарки ей носил. Шелковый платок она взяла, шерстяную цветастую юбку тоже, а денег — ни копейки. Как-то бесстыдник признался, что ему бы лучше Марфу… Наталья обрела дар речи.

— Гайдамаки хозяйку все равно бы сгубили, — сказала она холодно, — но до этого ох и натерпелась бы она! Мыто знаем, что они хотели сделать с женщинами в Диканьке. Так вот для чего вы их позвали?

— Убирайся! — прорычал Артынюк. — Чего встала? Проваливай! А тело уберите из дому, сегодня же, немедленно!

Кухарка выбежала. Овчарка Марфы, стоявшая за дверью, понуро поплелась за ней. Нюся спала, лоб ее был нахмурен. Возле нее лежал Михал Лагош. Кухарка прикрыла их поплотнее, накинула на плечи платок и пошла к пленным в сарай. На небе — ни облачка, и луна как рыбий глаз. Тень неотступно тянулась за Натальей. Овчарка рыла носом снег, как будто искала потерянный след. Наталья запыхалась от быстрой ходьбы.

— Дайте посидеть с вами, мужики, я от ненависти себя не помню, — сказала она с порога.

Пленные освободили ей место у печки.

— Ох и надымили! — прокашлявшись, она передала им свой разговор с Артынюком.

Вайнерт переглянулся с Долиной, с Бедой и сказал: — Что мы теперь можем изменить, Наталья? Хотя, впрочем… — он повернулся к Барборе и Ганоусеку. — Как думаете, ребята? Не стесняйтесь, говорите прямо.

— Давайте и на него донесем? Пошлем анонимное письмо, и все тут! — сказал Ганоусек. — Что-нибудь за ним да найдем, особенно если нам помогут здешние женщины.

— Правильно! — вскричал Барбора. — Слыхали мы, тут арестованных первым долгом избивают, а после и подбавляют на допросе. Так что ему хоть по шее накостыляют как следует.

— Придумали тоже! — угрюмо сказал Долина, не спуская глаз с Вайнерта. — Анонимка — это мерзость. Артынюк — барин, ото всего откупится, Чернигов — это вам не Киев, тут еще не большевистская власть. Надо придумать что-нибудь другое.

Наталья несколько успокоилась. Драгун Беда пошел ее проводить с намерением войти в ее новую комнатку, но Наталья с порога повернула его. А чтоб не сердился, погладила и торопливо поцеловала его в небритое лицо.

Проводить Марфу высыпало все село, за исключением грудных да безногих.

Натальина кутья мало кому пришлась по вкусу. Иван к ней даже не притронулся, зато напился и все проклинал нечистого, черного Ирода, которому место в аду.

Погода наконец установилась, мороз словно залег где-то в степи, как сытый волк, солнце пригревало. Пленные запрягли обе пары саней, сработанных осенью за три дня Шамой и Ганоусеком, и отправились перевозить к Десне последнюю партию древесины. Артынюк еще на кладбище сказал Долине, что поедет с ними — посмотрит, сколько они сделали за то время, пока он был в Киеве. Для себя он приказал оседлать коня, на котором ездил Бартак. При виде огромной кучи бревен на берегу реки он смягчился. Долина, Вайнерт, Лагош, Барбора и Ганоусек сгружали бревна с саней и укладывали их в штабеля, а Беда, который никогда ни о чем не забывал, пошел разбить замерзшую прорубь — в нее недавно свалился Бартак: нужно будет напоить лошадей, когда те сжуют сено. Артынюк высказал опасение, не простудятся ли лошади, но Беда только усмехнулся:

— Что вы, ваше благородие, пока вода лошади до желудка дойдет, согреется, я в этих делах человек опытный.

Душа лесничего радовалась при виде того, как ловко пленные складывают бревна. Когда они закончили разгрузку очередной подводы, он извлек из своей сумки головку сыра, большой кусок сала, хлеб и поделился с пленными. Нашлась и бутылка водки, которая пришлась очень кстати. Власта Барбора, выпив, стал разговорчивым:

— Ваше благородие, мы только пленные, и наша родина за тысячу верст, там остались самые дорогие нам люди, но Марфу Никифоровну мы не можем забыть. Только о ней, бедняжке, и говорим. Такая замечательная была женщина… — Барбора исподтишка наблюдал за лесничим. Долина и Вайнерт все еще отказываются посылать донос на Артынюка, может, считают — мало ли что выдумала кухарка… Вот почему Барбора следил за Артынюком и ждал, что он ответит.

— Думаете, ребята, я сам не мучаюсь? Сам все время о ней вспоминаю. Наталья ее не заменит.

Барбора моргнул, перевел взгляд на Беду. Тот на колене резал сало, и если поднимал глаза, то только на лошадей, которые доедали в торбах сено. Лагош сдвинул шапку на затылок, так что выбился светлый вспотевший чуб, и проговорил с набитым ртом:

— Узнать бы, кто на нее донес! Мы этого сделать не можем, но вам бы, ваше благородие, послушать, что толкуют на этот счет в Максиме, или прямо спросить в Чернигове — донос должен где-то храниться…

— Что ты, голубчик! Донос в гайдамацкой жандармерии, а я от этих типов подальше… Ты не знаешь, что это за люди. Повезло вам — живете у меня, как за каменной стеной. Вам, пленным, до наших забот и страхов дела нет. Такая, значит, у Марфы судьба. И где та сила, которая может изменить ее? Но поговорим о чем-нибудь повеселее… Как ты собираешься, Лагош, поступить с Нюсей? Мы ее отпустим с тобою в Австрию.

Лагош вспыхнул до ушей, торчащих из-под шапки, и озабоченно ответил:

— Тут и думать нечего, я уже сказал товарищам, как поступлю. Останусь с ней до тех пор, пока она сможет с ребенком поехать к нам. Думаю, мои ее примут уж хотя бы ради ребенка.

— Что ж, похвально, молодой человек, — сказал Артынюк, вытирая о брюки длинный охотничий нож и вставая на ноги. — Ну, если все поели, пойдем сбросим последние бревна и домой. Мороз крепчает.

Долина с Вайнертом поднялись, взяли ведра, из которых поят лошадей, и пошли к проруби.

— Не хотите взглянуть, ваше благородие, как быстро замерзает вода в Десне? — сказал драгун Беда с самым простодушным видом. — Вы же видели — утром я прочистил прорубь, а теперь по ней хоть на коньках катайся. Лютые у вас на Украине зимы.

Беда говорил медленно, мешая украинские слова с русскими и чешскими, но Артынюк его понял.

— Погляжу, почему ж не поглядеть? Мальчишкой я любил на льду кататься. Эх, где те счастливые времена? Теперь вся жизнь — одни заботы…

Артынюк неторопливо спустился к реке. Беда — за ним по пятам. Поодаль Лагош, Ганоусек и Барбора сгружали бревна. Вайнерт тяжелым топором рубил лед, вновь образовавшийся в проруби, Артынюк, подойдя, посмотрел на работу немца, фыркнул.

— Что это он не ударит как следует? — повернулся он к Беде, который стоял позади него так близко, что, если б не шуба с поднятым воротником и не шапка, надвинутая на уши, Артынюк почувствовал бы на шее учащенное дыхание драгуна.

— А неловки вы, ребята, — сказал Беда и взял у Вайнерта топор. — Смотрите хорошенько, как это делается. — Он проворно вырубил с краю лед, еще не очень крепкий. — Вот так нужно! Правда, ваше благородие? — Беда отер лоб и заговорил резче, суровее: — Есть в моем родном краю река, называется Лужница. Зимой высекали мы прорубь и бросали в нее шелудивых собак, дохлых кроликов и прочую дрянь. И вот однажды, зимой, хотел один наш односельчанин сократить путь и пошел через реку. О проруби он не знал — и угодил под лед. И ведь — среди бела дня! Но никто его не жалел: был он доносчик и много горя причинил людям.

У Артынюка сжалось горло, он хотел отступить подальше от края проруби, которая вдруг показалась ему разверзшейся могилой, но за его спиной стоял Вайнерт; хотел податься в сторону, но там, словно примерзший к месту, торчал сумрачный Долина. Барбора и Лагош в этот момент сбросили с саней толстое бревно, и оно коротким стуком ударилось о штабель. Ганоусек покрикивал на лошадей. Артынюк усмехнулся:

— Вот вы говорите — доносчик, значит, черт его унес — и ладно. Напоите лошадей да помогите сгружать, поскорей кончать надо.

— Кончим, ваше благородие, доносчик подлый! Получай за хозяйку!

Долина брезгливо толкнул его плечом, Артынюк, потеряв равновесие, шагнул на тонкий слой отсеченного льда и вместе с ним погрузился в воду. Шуба быстро намокла, неумолимо потащила Артынюка в ледяную бездну. Артынюк взревел и, раскинув руки, ухватился за край проруби, но Вайнерт ударил его ногой по пальцам. Еще один вскрик — и лесничий исчез подо льдом. Осталась на льду только рукавица его, прижатая сапогом Курта Вайнерта. При первом вскрике Артынюка Барбора и Лагош обернулись и с ужасом смотрели на то, что творится, не в силах произнести ни слова. Ганоусек, повернувшись к реке спиной, успокаивал лошадей.

— Ну, дело сделано! — Беда, белый как снег, высморкался. — Теперь я напою лошадей, а вы помогите ребятам сгрузить бревна. Надо сегодня же доложить о том, какое несчастье постигло нашего начальника.

Барбора и Лагош боялись взглянуть на Долину и Вайнерта, когда те подошли к ним и начали сбрасывать бревна со вторых саней.

На обратном пути никто не заговаривал. Ганоусек трусил сзади на лошади Артынюка, Беда, Долина и Вайнерт ехали на первых санях. Не доезжая до села, Беда отдал вожжи Вайнерту, соскочил с саней, подождал Лагоша с Барборой и подсел к ним.

— Вот что, мальчики, я вас люблю, это вы давно знаете, но долг платежом красен. Хочу я услышать, считаете ли вы правильным, что мы отправили Николаевича на тот свет.

Ребята, понурившись, молчали. Первым отозвался Лагош:

— Случилось несчастье, а мы не успели помочь. Он ведь и к Наталье подкатывался!

— Знаю, но насчет Натальи раз и навсегда молчок! — перебил его Беда и пронзительно посмотрел на Барбору. Мальчик не так закален, как словак. Сцена на льду так и стоит перед его глазами… Но он с горечью ответил:

— Ты меня знаешь, Беда, я не пророню ни звука, хотя бы из меня ремни резали.

Драгун обнял его, ласково прижал к себе, сам подозрительно моргая глазами и шмыгая покрасневшим носом.

— Эх ты, я тебя люблю, как мама родная. Ну, а теперь стегни-ка клячу, поедем побыстрее.

Весть о гибели Андрея Николаевича Артынюка за полчаса облетела весь Максим. Вайнерт, лучше других пленных знавший украинский язык и замещавший Бартака, отправился сообщить о несчастье старосте. Не следовало господину Артынюку выходить на лед, знал ведь он, что там уже провалился их командир Бартак, только тот помоложе, вот и вылез… Поверил ли ему староста, или нет, сержант по его неподвижному, до глаз заросшему лицу не понял. Староста записал сообщение, дал Вайнерту подписать, и при нем с важностью чиновника прихлопнул печать, и вывел размашистыми каракулями свою фамилию. Потом посадил Вайнерта в сани и поехал с ним к попу. Втроем они подъехали к Десне, Вайнерт показал прорубь. Ее уже снова затянуло ледяной коркой.

Когда Вайнерт пришел за ужином, кухарка смотрела на него с ужасом. Вайнерт сказал об этом Ганзе, но тот расстроенно буркнул:

— Ничего… на меня она и вовсе не взглянула. Она этого понять не может, да и как ей понять… Я ее звал к нам, как уберется в кухне, она только и буркнула, что боится нас, а меня пуще всех. Мы, дескать, хуже хлыстов, не знаю, кто это такие, но, наверно, совсем уж бешеные. Пускай заспит всю историю, может, пройдет. Правду я ей не скажу, хотя бы мне за это не видать ее больше… Лучше ешь, Курт, не так уж много она тебе и дала, глупая баба. Вот Марфа… та была не ей чета!

* * *

Путь от села Максим до Дарницы был рассчитан на пять переходов, и те тридцать километров, которые надо было отшагать каждый день, отняли у пленных последние силы. Люди падали, вставали, вытряхивали снег из рукавов… В метель обматывали лица тряпками, оставляя лишь узкие щели для глаз, чтобы не потерять соседа, ибо отстать было равносильно смерти. Яну Шаме ноги отказали в первый же день: опять выскочили старые нарывы. Однажды он, упав, не смог встать без посторонней помощи; и унтер приказал положить его в сани. Потом пришлось взять на сани еще двоих, и унтер вынужден был временами идти пешком. Сначала он ворчал: «Ленивая австрийская сволочь, слабее мухи, выносливости ни на грош», — но как увидел открытые раны, о сволочи больше не поминал, а взялся ругать этот дурацкий, сбесившийся мир и тупое людское стадо, которое не способно устроить жизнь по-человечески. Сделали четыре ночевки в деревнях, как попало, по сараям, по корчмам, и утром вставали окоченевшие, более обессиленные, чем вчера. И брели дальше, шатаясь, как больные овцы.

Ян Шама вспоминал товарищей, больше всего Ганзу и Лагоша. Валяются, поди, стервецы, под боком у баб, кожа лоснится, что тебе начищенная бронза, болячек и в помине нет. Да что ж, лопушки вы мои, хоть вам-то хорошо. Как вернусь в Чехию, сам так же устроюсь. Попробует тогда какой-нибудь кулак заманивать меня в конюхи! Нет, я плотничать буду, подыщу девку побогаче, домишко поставлю. Это нетрудно будет — в деревнях нынче молодых парней и нету, половину война сожрала. Может, мне и вдовушка с домом попадется…

Шама попытался улыбнуться, но лицо его одеревенело. Он поднял руку — и словно щетки коснулся. Да ты, Ян, рехнулся, тоже мне вдовин жених, сухо усмехнулся он.

Дарницкий лагерь пленный не забудет никогда. Все те же уродливые бараки, что и в прошлом году, когда Шама попал сюда из-под Зборова. «Максимовцы» добрели до лагеря ночью. Мороз трещал, и сугробы, окаймлявшие разметенные дорожки к баракам, холодно мерцали. Унтер поторапливал пленных окриками, солдаты — прикладами. Над входами в бараки светились тусклые керосиновые лампочки. Уже несколько дней как в лагерь прибывали целые партии пленных, отправляемых через Киев и Краков в Австрию. Прибывшие накануне невесть откуда вповалку лежали в коридорах от самого порога: в поисках местечка, где бы приткнуться, «максимовцам» приходилось перешагивать через все эти худые, как скелеты, вонючие тела в рваном и вшивом тряпье. От ужасающего смрада впору было задохнуться, но «максимовцам» было не до того — они едва держались на ногах.

Утром Ян Шама похлебал чуть приправленной салом воды с капустой и накрошенным хлебом и отправился искать санитарный барак.

— Иди, иди, австрияк, — подбодрил его унтер, собрав свою команду, — фельдшер даст тебе мазь. Надо, чтоб ты приехал к своей маменьке героем, а не шелудивой собакой. Там есть и чехословацкий доктор, может, он получше разберется в твоей австрийской хвори.

— А у меня чирьи русские, я их от царя в наследство принял, — осклабился Ян Шама и побрел к санитарному бараку.

Доктор-чех, легионер, обработал его раны, кое-где пришлось применить скальпель, в других местах достаточно было мази, такой жгучей, что у Шамы слезы брызнули. Потом он отправил Шаму в лазарет. Там пленных кормили получше, можно было и побриться, и вымыться, и это понравилось Шаме. Проходя мимо его койки, доктор всякий раз останавливался, спрашивал, как он себя чувствует и чем хочет заняться дома.

— Вступай в Легию, брат, — сказал доктор на другой день. — Не хочешь же ты возвратиться на родину пленным.

Шама только широко улыбнулся и подал доктору руку. Ему так нужен был человек, за которого можно держаться! А этот доктор своим восточночешским произношением напоминал кадета Войту Бартака.

Пожилая крутобокая сестра милосердия мазала тело Шамы вонючей мазью, растирала широкими пальцами, словно он был деревянный, но, несмотря на это, болячки заживали плохо. Вот спасибо, чиряки мои, сидите на мне сколько угодно, радовался Шама. Не хотелось ему отправляться в Чехию, пока не зазеленеют сады вокруг лазарета. Он рассуждал просто: здесь у меня чистая постель, горох, хотя и твердый, как дробь, и просяная каша — все лучше, чем харч у Артынюка в селе Максим, или то, что зовется едой в общих бараках военнопленных. Цингу здесь не наживу. И он, сидя у печки, часами смотрел в окно, как метет метелица и растут сугробы вдоль дорожек.

Время шло словно против течения, еды было мало. В ту пору в лазарете много толковали о Брест-Литовске. «Черт ли во всем этом разберется! И где он, этот странный город, сестричка?» — спрашивали у сестры милосердия. «И что это большевикам взбрело в голову предложить сепаратный мир как раз Вилли и Карлу — двоюродным братцам вашего Николашки?» Сестра милосердия так и затряслась от смеха. «Ох, держите меня, а то лопну! Катитесь-ка, мужики, поскорее в свою Австрию, пока большевики не завербовали вас погонщиками верблюдов!» — хохотала она.

Но чаще всего пересуды пленных ничем не кончались.

Однажды доктор-чех, войдя в палату, завел с больными разговор. Земляки, немцы, мол, напирают на Петроград, а голодные австрийцы без зазрения совести захватывают Украину. Отхватывают по кускам, как собаки, вот-вот проглотят и Дарницу. Вступайте в Легию, и я вас завтра же направлю в Киев. Родина зовет! От его речей у пленных зуд пошел по телу. Кому нужны больные в Легии? А названия Нарва и Псков слишком отвлеченные для них понятия. Однако большевики там остановили немцев!

«Потеряю я совсем чутье в этом русском тумане, — горевал Ян Шама, — был бы у меня хоть один дружок, пусть даже меньше ростом, чем Аршин Ганза! Он хоть и трепло, а хороший товарищ. А теперь изволь соображать сам. Может, украинцы предают русских? Но какие украинцы? Ихняя Центральная рада и этот шут гороховый Петлюра, конечно, германская выдумка! Но почему Троцкий заключил с ними мир? Кто размотает этот, клубок?» Шама вздыхал, ругался. Была бы хоть махорка! И кружка водки!

Бои шли уже под Киевом. Немцы и австрийцы лезли на Украину, артиллерийская пальба становилась все слышней. Немецкие снаряды долетали до Киева и до Дарницы, и плевать им было на то, что над санитарным бараком поднят Красный Крест. Тут уж не столько ждешь выздоровления, сколько той минуты, когда жахнет снаряд по бараку и разнесет тебя в клочья. А снаряды падают все гуще… И вот через несколько дней объявлен приказ об эвакуации больных. Приказ пришел ночью, и пленные ужаснулись — опять в Россию, опять в шахты, в казенные имения, в черноморские доки!

Санитарный поезд принял всего несколько сот человек. Доктор-легионер ехал с ними. В Харькове мест для больных не оказалось. В суматошной спешке проехали еще несколько дней. Приняли их только в Саратове и разместили в бывших казармах. Больных осмотрели, рассортировали, распределили по разным помещениям. Доктор, установив у Шамы еще и порок сердца, перевел его в особую палату, к пациентам, нуждавшимся в покое. Когда-то эта палата предназначалась для офицеров, здесь были соответствующие гигиенические устройства и стены окрашены масляной краской, которая, правда, успела потрескаться. Яну Шаме было здесь хорошо: чирьи исчезли, остатки чесотки тоже, и он почти уже забыл, как выглядит вошь, — тревожили только грозные известия, тянувшиеся за ними с Украины. Один чехоточный вольноопределяющийся принес газеты, снабдив их такими комментариями: «Страшное дело, ребята! Немцы и австрийцы урвали от России кус земли, почти такой же, как территория Германии и Франции, вместе взятые, и до сорока миллионов человек. А турки заняли Карс и Батум. Народным комиссарам пришлось покинуть Петроград».

Время шло, и Шама был уже в таком состоянии, что думал только о том, что творится в России. Нельзя, чтобы эту войну выиграли Гогенцоллерны с Габсбургами, славно будет выглядеть тогда послевоенная Европа!

Однажды после бани Ян Шама получил бумагу, в которой ему предписывалось явиться в саратовский лагерь военнопленных. А там знакомая суетня, ссоры и воровство среди пленных, всевозможные митинги, устраиваемые то вербовщиками в чешскую Легию, то австрийскими офицерами, составлявшими списки тех, кто хочет ехать домой. Все это изрядно надоело Шаме. А кормили все хуже и хуже, он опять похудел, а русые волосы его стали совсем блеклыми, как выгоревшая солома. Он и недели не выдержал в лагере и, как только узнал, что нужны люди на работу, вызвался без колебаний. Его увели в город, опять в какую-то больницу, и определили дневным сторожем больничного склада. Склад этот уже несколько раз грабили, поэтому к Нему приставили сторожами пленных. Ночью караулил пленный мадьяр, днем — Шама. Он был доволен. Утром, перед сменой, и вечером, сменившись, он хоть супу вволю хлебал. Служба казалась Шаме легкой, и он беззаботно поправлял ремень винтовки, расхаживая по длинному коридору, на одном конце которого были двери склада, а на другом — дверь на лестницу. На улице шел снег или ветер стучал в оконные рамы, а Шама с неприступным видом шагал себе по коридору в залатанной длинной русской шинели и размышлял. Скоро, Ян, стукнет тебе двадцать один год, пора бы подумать о будущем. Австрийцы заняли Украину, большевики, говорят, отступают. В лагере ходят слухи, будто на востоке России и на Дону царские генералы сколачивают армии из казаков и зажиточных крестьян, готовятся истребить большевиков. А потом, мол, «ура» — «на немца!» Хорошенькое «ура», если сначала перебьют половину русских! Кой черт поверит царским генералам да атаманам, и кто сумеет разобраться в их политике и в их именах!

Как-то раз вечером, сменившись, Шама отправился в город. Газеты, газеты ему были нужны! И он достал одну-единственную, и как раз большевистскую. Шама поспешил вернуться в караулку, где жили сторожа, и при свете тусклой лампочки углубился в чтение. Поругивая русскую письменность — почему бы этим русским большевикам не перейти на чешские буквы, языки-то у всех людей одинаковые, что у русских, что у чехов, что у готтентотов, — он по складам прочитал несколько заметок. Что же это? Оказывается, в Петрограде пленные чехи записались в Красную Армию и пошли против немцев? У Шамы от этого известия запылали уши. Вот так и написано! В Петрограде и вообще повсюду мобилизация. Новые воинские части отправляются на фронт. Из союзников никто не приходит на помощь русским, только австро-венгерские пленные — чехословаки, мадьяры, хорваты, румыны — самоотверженно сражаются бок о бок с русской социалистической армией. Черт, вот это да! А русские генералы собирают силы против этой армии, которая хочет сохранить Россию! Да, неважным оказалось у тебя чутье, Ян!

Ян Шама все читал и читал, вслух отводя душу. И вдруг запнулся: а что наши легионеры, ведь их уже не одна тысяча? Неужели же под Зборовом они только хотели спасти Керенского, а под Киевом — боеприпасы и поезда? Ох, как нужен был ему сейчас кадет Бартак, или сержант Долина, или хотя бы этот насмешливый коротышка драгун! Легионеры готовятся двинуть во Францию, чтобы там, видите ли, воевать против извечного врага, а здесь, где он у них под носом, отступают к востоку! Значит, не хотят помогать Ленину? На какой же струне играют их офицеры? На калединской, на красновской? Шама скрипнул зубами.

— Я хочу все знать, — обратился он к усатому соседу. — Из газет моя башка понимает только половину. Знаю твердо одно — наши ребята бегут из Легии к большевикам и с ними выступают против Карловых австрияков и Вильгельмовых немцев.

Усач не ответил. Кто знает, где витали его мысли. Шама сплюнул и продолжал размышлять. Правильно ребята поступают, ведь мы еще на австрийском фронте хотели повернуть штыки против Вены и Будапешта, выкурить монархистский сброд из тепленьких постелей и захватить власть в свои руки. Венгры этого тоже хотят, иначе зачем бы им переходить к большевикам? А словаки? Шама никогда не говорил ни с кем из словаков, кроме Лагоша, но если они в самом деле люди прямодушные, как о них твердят, то не удивительно, что в Красную Армию они идут далеко не как бараны к корыту с солью.

Шама беспокойно ворочался на нарах. Временами прислушивался к разговорам пленных и русских караульных. Толковали о Троцком, о немцах, о Скоропадском и Петлюре, о вчерашнем французском фильме про какую-то шлюху Нана, которая разоряла толстосумов так, что любо-дорого. И еще о том, кто сумеет распутать эту страшную неразбериху в России, чтобы можно было наконец вздохнуть спокойно и вернуться к мирному труду.

— Буржуев надо под корень! — заявил вдруг какой-то инвалид.

Лица его не было видно, но это был тот самый человек, который все время говорил о революции, а тех, кто не вступил в боевые части большевиков, называл «паразитами нового общества».

— Что же ты сам-то тут околачиваешься, Иван? — рассмеялся кто-то, но немедленно получил ответ:

— У меня на правой руке остались только большой да указательный пальцы, но я знаю, в каком стане мое место!

Утром Шама нашел в кармане своей шинели чешскую газету «Факел». Поверх названия карандашом было написано по-чешски: «Прочти и передай дальше!» Ян торопливо позавтракал и отправился на пост. Спросил у своего напарника-венгра, что нового, но тот только рукой махнул, буркнул в черные усы под длинным носом «нима ништа»[4] и, шаркая ногами, удалился. Ян подошел к окну рядом со складской дверью и развернул «Факел». Вот как, стало быть, наши взаправду бились под Псковом и Нарвой и тоже хорошенько дали немцам по их остроконечным каскам! Шама горько усмехнулся. Ладно, дочитаю после. Прошелся несколько раз по длинному коридору и опять стал у окна. А может, вы правы, братцы. Плохие бы вы были чехи, если б не пошли с русскими братьями на головореза…

Шама вспомнил, как еще в больнице один чех — постой, кажется, Петник по фамилии — рассказывал, что братишка его, записавшись в Легию, еще прошлой осенью был отправлен через Архангельск во Францию и что за Киев в рядах еще Красной гвардии сражалось до тысячи чехов и словаков, и все ребята такие, что сам черт им не страшен, один даже был будто назначен начальником киевского гарнизона.

Но тогда Шама валялся в жару, и все это у него в одно ухо вошло, а в другое вышло — теперь же он ясно припомнил розовощекого портного Карела Петника, как сидит он на офицерской больничной койке и говорит, словно хочет словом зажечь сердца всех парией. Эх, надо бы заглянуть к этому Петнику, дать ему этот «Факел», ведь написано же «передай дальше»! Ян аккуратно сложил газету и спрятал в карман.

В полдень произошло необычное событие: солдат принес ему миску с супом и тремя кусками баранины. Ян проглотил все это, даже не спросив, что бы это означало? И, повеселев, снова принялся расхаживать по коридору, словно за дверью и не было никаких кадушек с салом, мороженых окороков и бочек с квашеными овощами, главным образом с капустой. На сытый желудок не хотелось ни о чем думать. Разве не заслужил он немного покоя в этой военной стране, где человеческая жизнь порой не стоит и горшка капусты, и наоборот, где горшок капусты часто стоит человеческой жизни? Шама клевал носом на ходу. Винтовка с единственным патроном в стволе перетягивала его на один бок. Поставить бы ее в угол да прислониться рядом к стенке…

В коридор с лестницы зашли два солдата в русских шинелях и фуражках. Осмотрелись, переглянулись, затем тот, что был поменьше ростом, коренастый, сунул руку за узкий ремень, словно успокаивая разболевшуюся селезенку, и двинулся к Шаме. Тот встрепенулся, взял винтовку наизготовку. Второй солдат, усатый, рослый, шел следом за первым. Они остановились в нескольких шагах от Шамы, и низенький спросил по-чешски:

— Что ты тут делаешь, приятель?

Ян Шама помрачнел, рыжеватые густые брови приподнялись к самой папахе.

— Караулю, не видишь, что ли?

— А что караулишь?

— Больно ты любопытен, подозрительно даже. Не скажу!

— Стоишь ты у провиантского склада, нам это хорошо известно, — вмешался усатый. — И давно ты здесь?

— Несколько дней, а в чем дело?

— А в том, что ты балда.

— Не слыхал, — отрезал Шама. — А ну убирайтесь подобру-поздорову, пока я не рассердился!

Солдаты обменялись взглядами, а Шама покраснел. Разыгрывать себя он никому не позволит. Но тут усатый, выпятив грудь, с самым серьезным видом сказал:

— Вступай-ка лучше в наше войско!

Ян смерил его взглядом. Парень на вид неплох, может, и товарищ хороший.

— В Легию, что ли? — спросил Шама.

— Скажешь тоже, — усмехнулся усач. — Если бы я захотел, мог бы податься к панам-братьям еще в прошлом году, в Дарнице. Меня даже офицеры уговаривали.

Коренастый чех с большой головой и пушком под носом, несколько вздернутым, подхватил:

— А ну тебя с твоей Легией, я у них уценье прошел, заклятому врагу не пожелаю. В Тамбове нас загнали на запасный путь — мол, поедем во Францию, на Западный фронт. Словно здесь нет немцев под рукой. А мне жалко стало Россию, ее народ, вот я и подался к тамбовским большевикам. Брось ты все тут в Саратове, поехали с нами в Тамбов! Там формируется чехословацкая советская воинская часть. Ну, что смотришь как дурак? Не хочешь ведь такой молодой до смерти рабом быть!

Ян опустил винтовку, его обдало жаром. Он стоял, кусая губы, а в голове проносились картины родной деревни в Южной Чехии, домик родителей, лица отца и матери… Могли ли старики подумать, что их Ян так часто раздумывает, возвращаться ли ему домой! В селе Максим он так радовался, что едет на родину, ради этого расстался с верными товарищами, золотыми ребятами: Долиной, Вайнертом, Лагошем, Ганоусеком, Барборой и коротышкой Бедой Ганзой.

— А если меня сцапает патруль — вы за меня в землю ляжете?

— Дуралей, на, прочитай мандат, подписанный украинским народным комиссаром по военным делам. Мы уполномочены организовать социалистическую армию из чехословаков, легионеров и пленных. Читай, чего боишься? Мы твой склад не сожрем.

Шама взял бумагу в руки и начал разбирать русские буквы. «Товарищи, желающие вступить в ряды социалистической армии, должны явиться с оружием в штаб чехословацкой Красной гвардии по Фундуклеевской улице, дом 51, где они и будут размещены».

Шама проглотил слюну.

— Хорошо, — произнес он, — а может, вы скажете, как мне попасть в Киев, на эту самую Фундуклеевскую улицу?

— Там теперь немцы. Поезжай с нами в Тамбов.

— И поеду! — вдруг хрипло воскликнул Шама. Картинки южночешской деревни растаяли в его воображении. — Могу отправиться хоть сейчас.

Солдаты улыбнулись, а тот, что поменьше ростом, возразил:

— Постой, постой, еще переночуй здесь, утром в шесть часов встретимся на вокзале. А теперь помоги нам. Скажи, есть в лагере пленные?

— Тысячи, ведь лагерь для них и построен.

— Это мы тоже знаем, я хотел сказать, чехи.

— Где теперь в России или на Украине нет чехов? — усмехнулся Шама. — В одном нашем бараке насчитаешь человек сорок.

Старший солдат похлопал Яна по плечу:

— Спасибо, пойдем теперь к ним!

Они пожали Шаме руку. Оба были против него мозгляки, а руку стиснуть могли — ладони их затвердели от лопат.

— Стой, — опомнился вдруг растроганный Шама. — Как вас зовут-то, ребята?

— Меня — Ян Пулпан, — сказал усач.

— А меня — Отын Даниел, — засмеялся коренастый. — Ну, теперь на душе у тебя спокойней?

Ян Шама смотрел им вслед со смешанным чувством. Он не мог бы сказать, что поступил поспешно, опрометчиво. Еще в больнице тот же Петник часто толковал, что и чехам нужно создать социалистическую армию, которая закалилась бы в России, чтобы быть готовой к выступлению, когда в Австро-Венгрии и в Германии вспыхнет пролетарская революция. И еще говорил этот портняжка, что каждый классово сознательный социалист-интернационалист обязан с оружием в руках защищать русскую революцию. Я из этого портняжки одним махом мог бы дух вышибить, ухмыльнулся Шама, а он вон как! Призывает людей в революцию, будто скликает на гулянку…

Мадьяр притащился на дежурство вовремя. Шама пожелал ему доброй ночи, спросил еще, что сегодня плавает в вечерних щах, и заспешил к своим нарам. Едва переступив порог караулки, услышал беспалого русского:

— Попомните мои слова: теперь уж никому революцию не задушить!

Шама весело улыбнулся.

— Ты язык-то не распускай, парень, иной раз ведь и у горшка с похлебкой уши есть, — остановил беспалого другой русский. — Сразу видно, не сиживал ты на деревянной лошадке.

— Сиживал, брат, да четыре раза, — отозвался беспалый со скрипучим смехом.

— И с мешками песка на ногах? — продолжал осторожный.

— И с мешками, голубчик. Царь-то ласков был к своим солдатам, забыл, что ли?

* * *

Саратовский вокзал — уродливая группа строений, особенно в сумраке раннего утра, но Яну Шаме было не до того, он даже не задержал внимания на разрушенном домике у вокзала, хотя с самого начала войны его глубоко расстраивал вид домов, обращенных в развалины артиллерийским огнем. Шама пришел сюда на рассвете, но ни в семь, ни в восемь часов вчерашние красные чехи не явились. «Уж не разыграли ли они меня? — пришло ему в голову. — Попадись они мне в руки, я из них наделаю фарш для колбасы!» В больницу он возвратиться не мог:, на пост не явился, еще посадят на деревянную лошадку, и бог знает, что с ним будет дальше. Последние копейки он истратил на чай, и в кисете у него осталось лишь на одну завертку махорки. Ладно, поедет в Тамбов сам, как-нибудь обойдется… Правда, он представлял себе давку в поездах, люди там валяются прямо на полу, наступают друг на друга, и среди них — какие-то грязные бабы, и воры, и спекулянты… Вдруг за дверьми послышался грохот, и Шама увидел: вошли вчерашние солдаты, и с ними сорок чехов, которых Шама знал по лагерю. Среди них был и Карел Петник. Ян воспрянул духом, они с Петником схватились за руки и все смотрели друг на друга, словно вокруг не было вокзальной сумятицы и суеты, не было той неразберихи, которая за три часа напряженного ожидания довела Яна до точки кипения.

— Куда теперь? — спросил Шама Даниела.

— В Тамбов, конечно.

Пулпану и Даниелу некогда было болтать. Они пересчитали добровольцев, усадили их в вагон, и поезд вскоре тронулся. По дороге добровольцы начали было поверять друг другу, правда с некоторым недоверием, перипетии службы в австрийской армии и пребывания в плену, но скоро бросили.

Шама и Петник глядели в окно на заснеженные поля. Волнующимся белым морем простирались они вдоль железной дороги, уходя в бесконечность. Местами из-под глубокого снега торчал одинокий хутор или небольшой лесок, а надо всем в сверкающем воздухе кружили степные орлы.

— До каких мест допустили степь! — проговорил Петник.

— Я сказал бы другое, — отозвался Шама, — как это у господ хватало денег на шампанское, а вот на паровые плуги нет! Наш Шварценберг тоже пил шампанское, но в меру и поэтому на каждые три двора имел по одному такому плугу. Пахал я таким. Неплохая машина.

Ян разговорился о молотилках, сенокосилках да о красном флажке, который управляющий княжеским имением запретил прикрепить над воротами сарая, где он, плотник Шама, и кузнец Неезхлеб чинили зимой машины, повозки, короче, все, что нужно.

— Не думаю, — продолжал Шама, щуря зеленоватые глаза, — что нам, деревенским ремесленникам, жилось лучше, чем вам, портновским подмастерьям, но одно у вас лучше: дождь не льет и хозяин должен отапливать мастерскую, чтобы иголки из пальцев не выпадали. Только война эта уравняла нас. Оба мы валялись в окопах, потом в лагерях, а теперь, когда у нас прояснилось в голове, собираемся с равным мужеством мерить ногами эту вот степь да выбивать из нее беляков, как выбивали вшей из рубах. Но мы никакой работой не брезгуем, спасибо царскому гостеприимству.

Петник насмешливо наморщил нос и сказал:

— Ян, я рад, что мы друг друга понимаем.

К полудню добровольцы проголодались, а к вечеру уже всякие разговоры перестали их занимать. Даже острить пропала охота. На остановках Пулпан и Даниел носили чай, но теплая вода для пустого желудка все равно что ничего.

— Нам тоже есть хочется, — разразился речью Отын Даниел, по животику которого видно было, что он умеет управляться с полной миской. — Но мы еще не так обеспечены, чтобы организовать питание в дороге. Потерпите, товарищи, как приедем в Тамбов, получите столько еды, что и не съедите.

Петник и Шама закрыли глаза, а вскоре уснул весь вагон. Только Даниел с Пулпаном бодрствовали, тихо разговаривая. После полуночи они разбудили свою команду. Поезд стоял. Тамбов! Через путаницу рельсов, которые в белой мгле казались еще более перепутанными и холодными, добровольцев повели к составу, стоявшему отдельно, далеко от вокзала, на запасном пути.

— В этом вагоне сложите вещи и приходите с котелками к первому вагону, там ждет нас кашевар с ужином, — весело сказал Даниел.

Повторять не понадобилось — все ринулись в вагон, но так и застыли на пороге: спальные диваны в купе обиты красным и синим плюшем, и почти весь вагон пуст — лишь кое-где спало несколько солдат. Шама с Петником забрались в купе с красной обивкой, довольно ярко освещенное вокзальным фонарем.

— Ваше благородие, — засмеялся Петник, — вот на это мы согласны, не так ли?

— Конечно, в любое время, ваше превосходительство! — ответил Ян Шама и с размаху плюхнулся на мягкий диван. — Не хватает только горничной, чтобы носила на подносике жратву и водку!

Днем тамбовский вокзал показался куда приятнее. Ян Шама вышел из вагона разведать обстановку. Обошел всю станцию, расспрашивая, какие куда проходят эшелоны. В одних составах ехали легионеры, в других — красноармейцы. Одни эшелоны шли к границе Украины, другие на север, в Россию. Это занимало Шаму. На большинстве товарных составов красовалась надпись «мука», и они направлялись в Курск. Шама остановил низкорослого железнодорожника в тулупе до пят и в лохматой шапке.

— Что это значит, почему мука отправляется именно в Курск? Надо бы вам присмотреться…

Железнодорожник выпучил на него глаза.

— Дурак, я-то знаю, в чем дело, тут замешана контра. Идет, скажем, состав в Москву, а в Козлове его поворачивают на юг — и он в два счета оказывается на Украине. А попадет он туда, ну, ты и сам знаешь как — контрабандой, германского солдата, видите ли, нельзя заставлять голодать! Соображаешь? «Давайте что можете, — приказал атаман казакам. — Германец нынче наш союзник».

Ян Шама покачал головой. Он все думал, почему же лицо железнодорожника по мере рассказа все явственнее выражает негодование, — это у Шамы никак не увязывалось со смыслом его слов.

Вдруг железнодорожник схватил Шаму за ворот черной замасленной рукой и пролаял:

— А ты-то кто такой? Большевик, красногвардеец? Шама спокойно кивнул. Железнодорожник поднялся на носки валенок. Его дыхание, профильтрованное через пышные усы, отдавало водкой и луком.

— Порядок, товарищ! Беги прямо к своему начальнику, его это так же тревожит, как и нас, скажи ему, что эту муку мы будем обливать керосином, если составы не повернут на Царицын. Краснов хитер, как и Каледин и все прочие, которые только и думают, как бы вернуть себе барскую жизнь, продажные сукины сыны!

Он умолк, словно отрубил, и мигом затерялся в сутолоке у пассажирского поезда. Молодой деревенский плотник из Чехии опять покачал головой и глубоко вздохнул. В полдень он рассказал все Петнику, но и тот ничего не мог объяснить. Может быть, это какой-то натуральный обмен.

— Эх, брат, брат, многого мы здесь еще не понимаем, — сказал портняжка. — Для этого нужно время, а главное — жить среди русских и украинцев. Тогда с открытыми глазами можно подбавить свой пот к их работе. Ты, Ян, покажи мне этого железнодорожника, он наверняка знает больше…

Они походили по станции в поисках низкорослого железнодорожника, но тот как в воду канул. Стояли у вагонов с надписью «мука», качали головами, расспрашивали — и всякий раз им коротко отвечали, что это не их забота, перевозками де ведают начальники станций.

Чехословацкие легионеры отступали перед немцами, которые все дальше пробивались на Украину, и эшелоны их без остановок докатывались до самого Тамбова. Тамбов — губернский город, центр хлебородного края и большой торговли. Купцы не смотрят, какая форма на солдате, их интересует, не фальшивые ли у него рублики.

Петник и Шама подсаживались к «братьям легионерам» то в зале ожидания, то заходили к ним в теплушки, а то встречались в солдатском кинотеатре. Оба выступали уже как красноармейцы, призывали легионеров в ряды Красной Армии, и порой спокойный разговор переходил в ссору. Шама не умел обуздывать себя, и часто по его вине дело едва не доходило до драки.

— Ослы вы и ослами останетесь! — кричал он в ярости, когда его насмешливо спрашивали, что делать чешской шкуре на большевистском барабане. — Да вы сами подумайте, ребята, разве не быстрее бы дело пошло, если погнать немца с Украины прямо через Краков и Варшаву, затем через Моравию и Чехию, прямиком на французские штыки?

Карелу Петнику приходилось усмирять эти ссоры.

— Кто знает, на каких суденышках вам плыть, и все равно моряков из вас не получится. Что, если вас высадят в одной из французских колоний и заставят там наводить порядок?

Петник при этом всегда улыбался. Однажды он Шаме сказал, что улыбка — лучшая приправа к горькой правде. Рядом с верзилой Шамой Карел Петник казался хрупким, как девушка, он хорошо выражал свои мысли, и может быть, успеху его способствовало и то, что он не пылал, как Шама. Отведя какого-нибудь легионера в сторону, толковал с ним о разных разностях, и ему удавалось подойти к человеку ближе. И потом он приводил этого человека, да с оружием, в мягкие вагоны чешских красноармейцев.

На станции Легия держала своего офицера, чья задача была добиваться отправки легионерских эшелонов. Поэтому перебежчикам из Легии приходилось скрываться до тех пор, пока их поезд не отходил дальше в сторону Пензы. Тогда уж им все становилось нипочем, они снимали с шапок красно-белые ленты и заменяли их красной. Многие из них потом ходили вместе с Петником и Яном Шамой в другие легионерские эшелоны потолковать, чайку попить и заводили там дискуссии, подобные тем, какие с ними самими недавно проводил Петник. А Ян Пулпан умело руководил набором и вскоре составил из бывших легионеров несколько взводов. Чехи из отрядов Красной гвардии, которые после боев на пути от Киева до Харькова сосредоточивались тоже в Тамбове, присоединялись к землякам, и так возникло два батальона второго Чехословацкого полка одной из стрелковых дивизий Красной Армии.

* * *

В начале мая в Тамбов прибыл бесконечно длинный товарный состав. Большинство вагонов были опломбированы и заперты на навесные замки. На стенках некоторых из них опять белели надписи: «Мука». Мука! А станция назначения не указана, она значилась только в сопроводительных бумагах начальника поезда. У красноармейцев лопнуло терпение.

Ян Шама отыскал Яна Пулпана и, негодуя, заявил, что где угодно отыщет бензин и подожжет состав. Ян Пулпан решительно качнул головой.

— Предоставь это самим русским, или не знаешь, что мы все еще висим на волоске? Наша дивизия только-только формируется, а каждый второй встречный в городе собирается либо к генералу Алексееву, либо к Краснову. Лучше смотри в оба, тогда во многом сам разберешься.

— Ладно, — смирился с этим туманным разъяснением Шама, — черт с ними, с вагонами, где мука. А как быть с теми, где скот? Ведь сотни коров в них, причем все молодняк! Русские толкуют, будто сибиряки посылают их белым, для немцев, а не московскому правительству. Почему, за что? Пусть немцев кормят украинские гайдамаки, раз уж пустили их к себе.

Пулпан подошел к красноармейцу-часовому, который ходил вдоль состава и всем, кто приближался, совал под нос штык. Красная повязка на рукаве и ленточка на шапке Пулпана устранили подозрение часового.

— Товарищ, — окликнул его Пулпан, — а что, если мы не пустим дальше состав? Жалко ведь отдавать этот скот белогвардейцам, верно? Москва примет его с радостью, а там ведь наши.

Молодое лицо красноармейца посветлело, он сморщил в улыбке нос:

— Мы уж и сами хотели так сделать, да комиссар велел строго охранять состав. Вот и охраняем. — Часовой вдруг нагнулся к уху Пулпана и с лукавым хохотком добавил: — А на Москву мы состав повернем где-нибудь в другом месте. Не знаю где, но здесь нельзя. Соображай, товарищ, начальник станции ненадежен. Пока что и так приходится делать политику.

Ян засмеялся, возвратился на перрон и, рассказав все Шаме, ушел в город доложить секретарю дивизионного комитета о настроениях чешских красноармейцев. В это время от станции на северо-восток тронулся длинный поезд с чехословацкими легионерами. Из теплушек, разрисованных воинственными лозунгами, солдаты глядели на толпу, суетящуюся на перроне. Один из легионеров заметил Яна Шаму, которого запомнил, поссорившись с ним в привокзальном трактире, и знал, что он чех. Указав на Шаму товарищам, он закричал:

— Эй, рыжий, чтоб у тебя пузо лопнуло!

Шама побагровел и вскинулся, словно готовясь вскочить в двигающийся поезд.

— Болван, я революции служу, а ты кому? Брюху твоих господ! — прогремел он.

— Мы тебя повесим, собака! — крикнул легионер в ответ, а больше Шама уже ничего не слышал, видел только, как легионеры, сгрудившиеся возле крикуна, грозят кулаками и показывают, как они накинут петлю на него и вздернут. Ян смачно плюнул, но сердце у него защемило. Родная кровь, а так к нему отнеслись, мерзавцы… Какой же он предатель чешских интересов, или как там это называют? Он свободный человек, а в России идет борьба за свободу. Чтобы рассеять неприятный осадок, Шама огляделся. Он не сразу заметил, что рядом стоит Карел Петник и довольно улыбается.

Из конторы вокзала вышел дежурный. Он тяжело переставлял ноги, словно они были свинцом налиты. Дежурный обменялся несколькими словами с машинистом товарного состава, затем с худощавым, безразличного вида начальником поезда и возвратился в контору. Вдоль вагонов прохаживался русский солдат, неторопливо, словно считая собственные шаги. Это показалось смешным Шаме и Петнику. Вдруг солдат остановился, приложил ухо к стенке вагона с надписью «мука», потом живо подбежал к другому вагону и тоже прижал лицо к его стенке. Внезапно, словно обожженный, он отшатнулся и кинулся к офицеру, уполномоченному Легии. Вернулся он тотчас, таща аа собой этого офицера, которому громко кричал:

— Товарищ, пан, в вагонах люди, и вроде на вашем языке разговаривают! Вот в этом и в том тоже! А написано «мука»…

Но к поезду уже подошел дежурный и дал машинисту знак к отправлению. С белым облаком пара из паровоза вырвался пронзительный свисток. Уполномоченный Легии бросился к паровозу, выхватил пистолет из кобуры и несколько раз выстрелил в воздух, требуя остановить состав. Через несколько метров поезд остановился, машинист словно вывалился из паровоза и со злобным видом побежал к офицеру. А русский солдат уже стоял у вагонов, из которых доносились человеческие голоса, и что-то негодующе выкрикивал, чего никто не мог разобрать. Офицер, даже не взглянув на разъяренного машиниста, приказал принести топор и несколькими ударами сбил замки с дверей теплушек. Русский солдат раздвинул двери. Офицер выругался и в негодовании всплеснул руками. Шама с Петником подошли поближе и увидели страшную картину: на голом полу теплушки лежало более сорока до предела истощенных, связанных телефонным проводом человек. При виде чешского офицера один из этих людей кое-как встал на колени и сбивчиво рассказал по-чешски, что они уже три дня как заперты в вагоне без пищи, без воды, среди испражнений и совершенно не знают за что.

— И мы не одни, — добавил он, — тут должен быть еще один вагон, нас погрузили человек девяносто.

Русский солдат развязывал несчастным руки, взволнованно повторяя:

— Выходите, товарищи! Товарищи, вылезайте поскорей из этого проклятого вагона, я отведу вас на кухню. Сначала поешьте, а потом уж расскажете, как было дело…

Шама с Петником переглянулись и больше не отходили от спасенных. Смотрели, как они в дощатой столовке глотали жидкий борщ с кукурузным хлебом. Потом их отвели в баню за станцией, после чего отправили обратно к уполномоченному Легии. Тот принял только светловолосого прапорщика, и к тому времени, как прапорщик примерно через час вернулся к своим, Шама и Петник узнали уже все. Товарный же состав, из которого были освобождены пленные, после длительных телефонных переговоров растерянного начальства в конце концов ушел. Русский солдат, спасший девяносто человек, вскоре прибежал к ним. Спасенные обнимали его, каждый совал что-нибудь на память. Солдат со смехом от подарков отказывался, но одну вещицу все же взял — медальончик на серебряной цепочке с изображением Градчан. Карел Петник сел на лавку в углу зала ожидания и усадил с собой русского.

— Расскажу я тебе, как царские генералы обращаются с людьми. Месяц от ужаса не оправишься, а станешь когда-нибудь своим детям рассказывать, будут плакать день и ночь.

Слушая, солдат теребил в руках свою старую фуражку, то откалывая, то вновь прилаживая жестяную красную звездочку.

— Страшное это дело, просто кровь кипит! — возмущенно продолжал Петник. — Представь, товарищ, начальник станции Челябинск послал этих чешских легионеров прямо в лапы к немцам, на верную смерть. Он сам сказал им об этом, когда пломбировал их вагоны. А сколько таких вагонов уже дошло до немцев?!

Вокруг Петника и русского, прямо на каменный пол, уселось несколько спасенных легионеров. Светловолосый прапорщик с двумя Георгиями на груди, только что вернувшийся от чешского коменданта, в упор рассматривал русского солдата. Белый лоб прапорщика был покрыт потом, скулы покраснели, но в ясных голубых глазах уже не было и следа перенесенных страданий. Потом, наклонившись к красноармейцу, он спросил:

— Как тебя зовут, друг?

Русский наморщил облупившийся нос.

— Головачев Владимир, крестьянин с Дона. А тебя, командир?

— Меня — Конядра Матей, я студент, — ответил тот. — Однако неважно, как нас зовут, дорогой товарищ; важно, что мы чехи, славяне, а тебя и твоих русских братьев знаем, как самих себя. Все мы, сколько нас тут есть, ваши.

Головачев кивнул. Он не мог отвести глаз от двух Георгиевских крестов и погон легионера. Лицо его сделалось строгим:

— Хорошо, кабы так, и для вас и для нас, для советских, да ведь и среди вас тоже есть контра. Объясни-ка, как она к вам попала?

Конядра горько усмехнулся:

— Дорогой Владимир… Когда вы на фронте в Галиции брали нас в плен, то черта с два интересовались, кто мы да что.

Это были трудные слова. Головачев проглотил слюну.

— Ладно, понимаю, не перебирали мы вас, как зерно… Но скажи, где ты научился так говорить по-нашему? И крест кто тебе дал?

— В плен я попал весной шестнадцатого года и сразу вступил в чешскую дружину. А награды я получил за разведку на австрийском фронте и за бои под Зборовом.

— Тогда валяй в нашу армию! В Тамбове таких чешских героев уже сотни. Герои нам нужны! — воскликнул Головачев.

Карел Петник обнял Головачева, улыбнулся.

— Ты слушай, Володя, слушай хорошенько и соображай, — сказал он так, чтобы слышали все сидящие вокруг легионеры. — Прапорщик — один из первых чехов, перешедших в русскую армию. Но у скольких из нас, пленных, была такая возможность? Они сделались потом первыми сержантами и офицерами чехословацкой армии, которая называется Легия. Этих ты спас, и теперь они принадлежат Советам. Надо бы, чтоб все, не один прапорщик, начхали на французов да тут, в России, вместе с вами и с нами пошли защищать большевистскую революцию от германцев с австрияками и против вашей контры. Подумай только, какую игру ведут с этими легионерами наши чешские господа-вожди, как водят их за нос, им говорят — мол, поедете во Францию воевать против немцев. Некоторые уже уехали, но каким путем? Одни через север, через Англию и Ламаншский пролив, а этих хотят отправить через Владивосток, Ты, конечно, знаешь, где Владивосток — за тысячи верст отсюда, потом еще тысячи верст по морю вокруг света. Дельно ли это, Володя? Я и мой товарищ Шама видим — обманывают их доверие. А сколько русских составов займет такая переброска?

— А, язви их… Нам самим поезда во как нужны! — вскричал Головачев.

— Правильно, Володя. Если уж их дивизионные командиры не хотят помогать мировой революции, а только болтают об этом, то и пусть побыстрей убираются отсюда, только без винтовок, без патронов, без пушек. Уже сейчас Каледин затеял какую-то махинацию, а нам, чешским красноармейцам, это не по нраву. Это уж измена революции. А рядовые легионеры словно и не видят ничего. И слепоту эту я не собираюсь прощать даже тем, которых ты спас. Но может быть, то, что ты сделал, открыло им глаза, как знать? — Тут Петник повернулся к легионерам: — Что скажете, господа братья?

Легионеры хмурились, стискивали зубы. Один что-то проворчал невразумительно. Петник наклонился к Головачеву:

— Скажу тебе еще, Володя, почему эти чехи очутились в товарных вагонах под замком. Пойми, как хитро было задумано. Ты-то в таком запутанном деле разобрался бы, а мы только начинаем осматриваться в России. И должны мы полагаться только на свой разум да политическую зрелость. — Петник заметил, что русский насторожился. — Жизнь и на войне полна подводных камней да сюрпризов, не только на фронте ищет хитрость в помощь себе гнусных шпионов.

И Карел Петник простыми словами высказал свое негодование и поведал страшную историю спасенных легионеров так, как услышал от них. А произошло вот что.

Верховное командование Легии попросило у белых несколько паровозов для переброски своих полков, и беляки ответили, мол, ладно, вот есть запасные паровозы в Челябинске, пошлите за ними, только, чур, забирайте не все. Мы отдаем в ваше распоряжение девять машин. И будьте осторожны, вдоль дороги орудуют всякие банды. Мало этого! Дальше. Легионеры снарядили поезд, посадили сто пятьдесят солдат с винтовками и двумя пулеметами, и прапорщик Конядра был назначен начальником эшелона. Его смелость и энергия были известны. Получили паровозы. Начальник станции, человек весьма любезный, хотя и язвительный, гордо носивший свой раскормленный живот, обещал Конядре, что прикажет машинистам развести пары, а легионеры могут пока погулять по городу. Он даже указал им местечко, где, кроме водки, молодые солдаты найдут еще и веселых девиц. Ребята вернулись в приподнятом настроении. Паровозы прицепили, Конядра поставил на каждый двух своих людей, и легионеры, всем довольные, поехали туда, где был их штаб. А прапорщик все ломал себе голову — зачем машинистам понадобилось целых полдня, чтоб развести пары, но сам себе объяснил это обстановкой на русских железных дорогах: машинисты строптивы, и у начальников станций с ними куча хлопот. В нескольких километрах от станции из зарослей акации по обеим сторонам полотна прямо по теплушкам хлестнули пулеметы. Легионеры не струсили — но что стоили два их пулемета против атакующих, которые так и роились вокруг поезда, да еще с пулеметными тачанками? Из ста пятидесяти легионеров осталось в живых девяносто, и они сдались, разглядев, что напали на них вовсе не красноармейцы. Паровозы между тем успели отцепить, и они укатили прочь. Когда все было кончено и легионеры обезоружены, из-за поворота появился один из паровозов, однако надежда, что он привез подкрепление, оказалась напрасной. Паровоз задним ходом отвел поезд назад в Челябинск. Тут-то начальник станции и показал свое истинное лицо. Он приказал поместить уцелевших в два вагона, запломбировать их и прицепить к товарному составу, следующему в Курск. А на вагонах собственноручно вывел «мука». Хорошо еще, не приписал: «Господа германцы, примите мой преданный привет! Господин атаман Дутов и я посылаем вам чехов, связанных и с заткнутыми ртами. По дороге они не получат ни глотка, а свалим мы все дело на красных».

Петник обвел слушателей хмурым взором. Ему нечего было больше рассказывать.

— Что же нам было, дожидаться, пока всех нас перережут? — вскинулся один легионер, — Мы думали, это просто роковая ошибка. Разве в этой сумятице не бывает такого? У нас были бумаги…

— Бывают и такие ошибки, за которые платят жизнью, — сказал Петник, — и поздно тогда говорить «если бы да кабы», милые братики. Вы поверили бумаге, выданной предателем, а Дутов наверняка его сердечный дружок. Если это подлая бумага еще у вас, подотритесь ею. Да, Володя, если б не ты — через пару дней была бы им крышка. Наверно, хорошо у тебя сейчас на душе…

— У вас в России много изменников, — воскликнул Матей Конядра. — Куда ни глянь, видишь, как помещики, буржуи и казаки сговариваются против большевиков. Попробуй-ка, Владимир, крикни хоть здесь, на вокзале: «Кто работает на Краснова и Алексеева — ко мне!» — половина народу привалила бы, чтоб узнать, в чем дело. А скажи — берите, ребята, оружие, пошли арестовывать Совет, кое-кто, может, и отстал бы, но все равно набралось бы довольно.

— В здешнем Совете сидят не только наши, — сердито махнул рукой Головачев.

— Постой, прапорщик, не строй из себя специалиста по Тамбову, есть тут еще и мы, красноармейцы, рабочие, — хвастливо проговорил Ян Шама. — А мы в два счета снимем жир с буржуйских щей! — И Шама засмеялся так резко, что чуть не сорвал голос.

Головачев согласно кивнул, похлопал Шаму по плечу, пожал руку Петнику и, не сказав ни слова, ушел тихо, словно кот по снегу, но по дороге остановился, поманил Петника. Портной подошел, и Головачев ему сказал:

— Тебя как зовут?

— Петник, Карел.

— Так слушай, Карел, возьми легионеров в ваш поезд, а я доложу комиссару. Ихние эшелоны торопятся поскорей убраться из России, может, этих и не хватятся или будут их искать на Челябинской дороге. А мы их мобилизуем. Ихнему командиру до нас один шаг, поверь мне. Берем же мы в армию царских офицеров.

— С мобилизацией не выйдет, — усмехнулся Карел Петник, — но может, нам удастся уговорить их, чтоб сами остались у нас, понимаешь — добровольно, из благодарности к тебе.

— Видал! — засмеялся Головачев. — Я-то сразу понял, что ты малый с головой.

* * *

Второй Чехословацкий полк Красной Армии создавался в условиях, которыми, как огненными письменами, было отмечено зарождение всех красноармейских полков в 1918 году. Необходимо было откуда угодно, но набирать все новые и новые воинские части. После первого июня можно было мобилизовать новобранцев, но Красной Армии нужны были опытные солдаты, а такими также были и чехи и словаки, прошедшие фронты.

Первый Чехословацкий полк Красной Армии формировался в Пензе. Отдельные его подразделения высылали по всем окрестностям — подавлять мятежи против Советов. Полк этот тоже состоял из военнопленных и легионеров, которые не пожелали ехать на франко-германский фронт или в одну из французских колоний.

Ходили слухи, что первой партии легионеров, отправившейся в прошлом году на иностранных транспортах из Архангельска во Францию, пришлось четыре раза пересаживаться на другие суда, чтобы сбить со следа шпионов, чьей задачей было оповестить германский военный флот, на каких кораблях и по какому курсу они пойдут. Так эта партия благополучно ушла от германских подлодок и добралась до Англии, а оттуда, через пролив, до города Коньяк. Но удастся ли следующим партиям ускользнуть от вильгельмовских подлодок? На другом же пути, из Владивостока Тихим океаном и вокруг Африки, их тоже может подстерегать какой-нибудь подводный дьявол, а кому охота в конце войны погибнуть на дне морском? Тогда никто еще не знал, что в то время не было во Владивостоке ни одного французского или английского транспорта.

В такое смутное и бурное время, говорил Ян Шама, второй Чехословацкий красноармейский полк было можно назвать полком железных бойцов революции. Создавал его молодой грузин — начальник дивизии Василий Исидорович Киквидзе — из остатков киевского отряда чешских красногвардейцев численностью до пятисот человек и из тех, кого завербовали Пулпан, Даниел и Петник. Новая стрелковая дивизия, в которую вошел этот полк, должна была стать звеном в цепи частей Красной Армии, оборонявших дорогу Москва — Царицын. Сначала в полку почти не было словаков. Рассказывали, что командир нового полка, бывший поручик-легионер Норберт Книжек, познакомился с Киквидзе в одном из тамбовских ресторанов. Слово за слово — и договорились.

До войны инженер Книжек работал в Чехии на автомобильном заводе, а Василий Исидорович Киквидзе машины любил. Книжек и был тем самым легионерским комендантом на станции Тамбов, который своим решительным вмешательством спас от смерти девяносто легионеров. И, встретившись с Киквидзе в ресторане на другой день, Книжек рассказал грузину об этом случае.

— Где же теперь эти люди? — спросил Киквидзе.

— Вот вам еще игра случая: исчезли, как сквозь землю провалились. Но бог троицу любит — вчера из нашего штаба получено сообщение, что под Челябинском рота легионеров подверглась нападению красных партизан и была полностью перебита. Это нам на руку — и я ничего о них не сообщаю.

Два дня спустя Норберт Книжек пришел в ресторан в подавленном настроении.

— Дорогой командир, — сказал он Киквидзе, — я прощаюсь с Тамбовом. А как хорошо мне тут было! Барышню здесь сосватал, хотел увезти ее в Чехию, и вот. — приходится ставить крест на всех моих мечтах о будущем!

Начдив внимательно посмотрел на Книжека и застучал по столу пальцами.

— А я давненько о вас подумываю, товарищ Книжек, — начал Киквидзе. — Вы говорили мне, что вас отнюдь не восхищает далекое странствие через Владивосток во Францию. Вот и уходите из Легии, вступайте в Красную Армию. Нам нужны боевые офицеры, а у вас за плечами фронт. К нам идут даже царские офицеры. — Киквидзе взял Книжека за руку. — А когда все кончится и мы укрепим власть Советов, вы поможете нам построить автомобильный завод, а ваша тамбовская красавица ухватится за вас, как за выигрыш. У вас какое было звание в австрийской армии?

— Я командовал батальоном, и мне вне очереди присвоили звание капитана за оборону Перемышля. В Легии меня хотели восстановить в этом звании, если я докажу свою пригодность. Их мало вдохновляют мои успехи в австрийской армии, как и то, что я, офицер запаса, стал капитаном уже в тридцать лет. А мой принцип — воевать так воевать!

Пока поручик Легии рассказывал, за что он едва не получил в австрийской армии крест Марии-Терезии, Киквидзе, рассматривая его, обдумывал что-то. Он видел, как сражались чехи под Бахмачом и Ромоданом — умные и стойкие воины. В киевском отряде таких большинство. В Царицыне чешских офицеров назначали инструкторами интернациональных революционных отрядов. Хорошо действовали чехи и словаки и в отдельных отрядах в Самаре и в Царицыне. Да, люди грамотные, думают, как и он сам, о революции у себя на родине. Он потер кулаком ладонь левой руки и сказал:

— Поразмыслите о моем предложении, Норберт Иванович. Если вы сколотите Чехословацкий полк, я поставлю вас командиром. Мне нужно пополнить мою дивизию, у меня пока только три полка, два кавалерийских и один пехотный Рабоче-крестьянский. Вот бы к ним еще тысячи три ваших людей, прошедших фронтовую выучку и хорошо дисциплинированных! Пока что ваших у меня едва наберется человек семьсот.

Они договорились. В вагоны чешских красноармейцев прибывали все новые люди. Карел Петник пропадал иногда целыми днями. Возвращаясь, рассказывал Головачеву, как легионеры по ночам, прихватив вещички, удирают из своих теплушек и где-нибудь в поле либо у девчат в городе пережидают, пока их эшелон отправится дальше, и вступают во второй красноармейский полк. Исчез со станции и чешский комендант — поручик Норберт Книжек. Он спрятался у одного отставного царского генерала, который терпимо относился к Советам. Не теряя времени, Книжек посватался к генеральской дочери. От всех этих новостей Петник был в восторге. Ян Пулпан привел как-то небольшого роста, гибкого в движениях молодца — командира киевского отряда чехов по имени Вацлав Сыхра — и попросил Петника повторить свою новость.

— От кого ты узнал все это? — спросил потом Сыхра.

— Мне сам Книжек рассказал, просил узнать у наших, как они к этому отнесутся, — ответил Петник, задетый сухостью Сыхры.

Сыхра ушел с Пулпаном, а Ян Шама, как и Петник, смущенный сдержанностью Сыхры, сказал:

— Этого блондина я знаю. Глаза у него хорошие, и ребята говорят — в службе толк знает. Они с ним удерживали Киев, а при отступлении он всегда шел последним.

— А я отнимаю у него все это? — буркнул Карел Петник и вышел.

Возвратился он вечером, весь в мыле, как жеребенок. Бросил шапку на диван, снял шинель и, проглотив ужин, который принес ему Шама, начал:

— Не знаешь ли ты некоего ефрейтора из драгун, по фамилии Ганза? И сержанта Долину? Я познакомился с ними у кинематографа. Сеанс был для легионеров, и эти двое уговаривали их перейти к нам, во второй полк. Здорово они это делали, вот я с ними и разговорился. Они сразу спрашивать: скольких сагитировал я, ну, рассказал я им про Саратов, назвал кое-кого из наших, а потом, сам не знаю почему, спрашиваю: давно ли вы здесь, ребята, где ночуете? А то пошли к нам в спальный вагон, в мягкий! В моем купе нас двое — я да еще некий Ян Шама, разместимся. А теперь, Ян, не упади: этот коротышка драгун так и накинулся на меня. Ох, говорит, не рыжий ли это такой, телеграфный столб из Южной Чехии? Рыжий, говорю, и действительно из Южной Чехии, а по профессии плотник. Тогда второй, Долина, оскалил зубы, ткнул драгуна под бок и говорит: видали паршивца, а нам плакался, мол, к маме хочу! Я рассказал им, как ты попал в саратовский лазарет и как потом очутился здесь. Смеялись они, затащили меня к себе на чай и битых два часа рассказывали, как вы жили в Максиме, как погибла экономка вашего лесничего и как его по несчастному случаю затянуло под лед через два дня после ее похорон. Ребята эти бились под Бахмачом и Харьковом вместе с тем самым Сыхрой, который ни мне, ни тебе не понравился, и оттуда их направили сюда. С ними еще какой-то гусарский кадет — постой, ах, фамилии никак не вспомню… — и немец-сержант, и один безусый паренек, Барбора, потом долговязый по имени Тонда. А ихний кадет сейчас в лазарете, под Харьковом так и лез на рожон, ну и схватил пулю в бедро. Так вот, завтра вечером они с немцем и Барборой зайдут к тебе, ты никуда не отлучайся. Хотят посмотреть — тот ли ты маменькин сынок, которого они знали в селе Максим. Ну, что скажешь? — Петник готов был уже вопросительно улыбнуться, но Шама, забившись в угол дивана, прислонился головой к вытертой плюшевой подушке и плакал, судорожно растягивая губы.

— Дружище, что с тобой?! — вскрикнул Петник. Шама словно проснулся, вытер ладонью глаза и пробормотал:

— Доконал ты меня этой новостью, Карел! — Он прижал руки к груди, голос его постепенно окреп: — Ребятки мои золотые, так они тоже здесь! Аршин, Долина, Барбора, Вайнерт! И кадет Бартак, и эта жердь Ганоусек! Ох, скорей бы завтрашний день, невмоготу мне ждать! Ах, паршивцы, значит, они это еще там, в Максиме задумали и все меня прощупывали… Дураки, не могли прямо сказать — Ян, мол, собираемся мы сделать то-то и то-то. Еще про кадета-то мне все было ясно — из офицерского лагеря он ушел к нам и читал все только социал-демократические газеты. Но остальные? Только бы Бартаку не отрезали ногу! Заставлю Аршина сводить меня к нему. Вытянусь я в струнку у его кровати да отрапортую: товарищ Бартак, желаю я вам поскорее выздоравливать. Товарищем назову… А как поправится — ох, и задам же я ему за то, что доверял он мне меньше даже, чем этому мозгляку Ганзе. Мы его прозвали Аршин, росток-то у него не намного больше. И этому молокососу Барборе я тоже найду что сказать… Стой, Карел, а ведь в Максиме был еще Лагош, не помнишь, его ребята не называли? Веселый был парень, словак — с характером. В Максиме он попортил Нюсю, а девка была что вишенка… Как ходили они вдвоем по селу, Нюся несла свой животик, словно сам святой Алоизий поручил ей беречь его. Неужели Лагош остался с ней? Я его сколько раз за Нюсю корил — вот он, видно, и принял мои слова к сердцу…

Карел Петник от души смеялся этому потоку горячих слов. «Эх, Ян, скорлупа на тебе грубая, — думал он, — а под нею славный ты человек! Хорошо, что я лишний раз в этом убедился!»

А Шама до поздней ночи все рассказывал о жизни в селе Максим, о своих друзьях. Петник не перебивал его. Понял — какие-то обручи спали с души плотника. Обдумывая, что надо сделать завтра, Петник лег, время от времени вставляя словечко в доказательство того, что он не спит, слушает Шаму.

Спасенных челябинских легионеров поместили в последних вагонах, в дальнем конце станционных путей, там, где уже начинались поля. В каком-нибудь полукилометре проходила белая от пыли дорога, тянущаяся до самого горизонта. Поселить здесь легионеров распорядился комиссар полка Натан Кнышев.

— Дадим им возможность бежать. Если они настоящие чехи, как наши, то останутся. И только тогда будут представлять для нас какую-то ценность, — сказал Кнышев командиру первого батальона Вацлаву Сыхре. — Поймите меня правильно, товарищ, их около девяноста человек, и, если они в бою нам изменят, это будет стоить жизни преданным нам людям.

Кнышев с Украины. Это тщедушный, сухощавый человек с густыми светлыми усами под горбатым носом. От левого виска ко рту у него тянется широкий багровый шрам.

Вацлав Сыхра качал головой, подергивая светлые усики и часто моргая. Ясный взгляд комиссара он ощущал на своем лице, как обжигающие искры.

— Не верите? — спросил Кнышев. Молодой командир смущенно улыбнулся:

— Товарищ комиссар, в вашей мысли что-то есть, но я бы все-таки поселил к ним хоть кого-нибудь из наших агитаторов — Пулпана, Петника, Даниела…

— Ну, что вы, — возразил комиссар. — Ни в коем случае. Но я согласен на то, чтоб они ходили к ним — не надо предоставлять легионеров их собственным путаным мыслям.

— Ладно, пусть хоть так. Пулпан человек опытный, когда я объясню ему, он сразу поймет суть дела. Сделаю это еще сегодня.

Ян Шама говорит, что Ян Пулпан, верно, родился на рассвете, потому что верит: всякая работа заспорится, если начать ее на заре, с петухами. Пулпан говорит мало, зато слова его не пенятся, как мыло. Воспитание получил на одной из фабрик в Либени. И Шама ходит к легионерам вместе с Пулпаном — хочет поучиться агитировать.

А комиссар верно угадал — настроены «челябинцы» были неладно. Они уже пришли в себя после страшного путешествия в запломбированных вагонах, повар-чех кормит их хорошо — им нравится даже его украинский борщ, — но что поделаешь, чувствуют они себя, словно им милостыню подают. Прапорщик Конядра так прямо и сказал Пулпану. Тот неопределенно пожал плечами: как раз об этом-то ему и не хотелось говорить.

Прапорщик целые дни сидит со своими солдатами и все не теряет надежды, что они наконец-то выскажутся. Умеют ведь думать, а в чувствах неразбериха — и вот замкнулись в себе, и слова будто потеряли для них всякую цену. Он знает их хорошо — не грудные младенцы. Под Челябинском бились с озверевшими «партизанами» Дутова — один против трех, и ярость за предательство сотрясала их сердца. Дрались за жизнь, но и за честь Легии, тут все правильно. Может быть, теперь их мучит то, что их одолели? Погрузили в вагоны, как стадо свиней, отправляемых на бойню? Конядра страдает от этого так же, как и они. Непостижима Россия! Куда ни сунься чешский легионер, всюду натыкается на винтовку. Не красные, так белоказаки. А то еще немцы Поволжья, пуповиной связанные с империй Вильгельма Гогенцоллерна. А в деревнях, где останавливались легионеры на пути к Байкалу, люди в ужасе крестятся при виде красно-белой кокарды. Какую же славу оставили по себе братья легионеры, прошедшие впереди? Старики прячут от них женщин, детей, скот… И людей Конядры принимали неохотно. Напрасно твердили они: мы же не бьем вас, не обираем. Белогвардейцев кормите? Кормите. Почему же нас-то вы не хотите видеть? А когда покидали деревни, мужики благословляли их в путь, грозя кулаками, — как и тех, что прошли раньше. В какую же страшную комедию впутались мы? А потом — в запломбированных вагонах, прямиком к прусским виселицам… Казалось, все вступило в коварный заговор против простого чешского человека, а он ведь хочет только бороться за свободу своей страны. Любимой страны. На всем земном шаре порядочные люди бьются за свою родину. Во имя чего же другого пошли бы они в Легию?

Прапорщик Конядра не считает себя командиром роты. Все командиры взводов и большинство унтер-офицеров погибли под Челябинском, а оставшиеся в живых притворяются, будто их ничто не интересует, кроме одного — уцелеть. Голое существование — это примерно то же, что зрелое яблоко в корзине. Конядра забыл, от кого он это слышал, но такую точку зрения он разделить не может. Что же будет? Кто он — пленник красных или свободный человек? Ему сказали, что и он, и его люди могут сами решать, куда им идти, но он душит в зародыше самую мысль об этом. Он еще не пришел в себя после предательства начальника челябинской станции. Эх, сюда бы сейчас эту холеную бородку.

Ординарец прапорщика, Ярда Качер, недовольно качает кудрявой головой: не понимает он командира. Под Челябинском дрался так, что наводил ужас, — вот уж верно, что двойной Георгиевский кавалер. Деревенский парень Качер смутно представлял себе, какие бывают герои, но когда он своими глазами увидел Конядру за пулеметом, мороз подрал его по спине. Что удерживало этого молодца у французского «льюиса»? Трое из расчета уже были убиты, а он палил по дутовцам, словно одержимый… Качер бы рад был порасспросить его, да какой смысл? А теперь Качер совсем растерялся. До чего все перепутано! Все время вокруг что-то меняется. Вот, например, большевики взяли его в плен под честное слово солдата. Только они, хитрецы, и могли выдумать такое. «Нам бы следовало научиться мыслить диалектически», — сказал Конядра, но раз Качер никогда в жизни не слыхал такого мудреного слова, то как он может знать, что это означает?

Когда к легионерам приходит Ян Пулпап или Карел Петник вместе с рыжим Яном Шамой, они будто приносят с собой атмосферу неведомой, волнующей жизни. Чехи — и вдруг большевики! Как так? Они со своей красной книжечкой ничего не добьются в Чехии, их там преследовать будут, но говорить с ними можно, они не дураки.

Прошло несколько дней, прежде чем прапорщик решил — за себя и за своих солдат — покончить с тягостными сомнениями.

Однажды, когда разговор зашел о положении на фронтах, Конядра, впившись в Пулпана серыми глазами, словно хотел загипнотизировать его, заявил напрямик:

— Брат Пулпан, ты должен объяснить нам, что с нами будет. Приняли вы нас под защиту благородно и бескорыстно, и мы уже выразили вам благодарность, но этим ни вы, ни мы дальше жить не можем. Такое долготерпение не для настоящих солдат. Через Тамбов ежедневно проезжают легионерские части — вот бы им и передали нас. Чего вы раздумываете? Или вам не хочется после инцидента в Пензе входить в объяснения с командованием Легии? Поручик Книжек тоже перестал нами заниматься. Разве это естественно? Я говорю — нет.

Пулпан улыбнулся. Таких гордых молодых людей с худыми строгими лицами он уже встречал. У них душа не скользкая. Если уж загорится чем-нибудь — все отдаст. Он многое слыхал о Конядре от его же солдат.

— Книжек знает, что делает, брат Конядра, — ответил Пулпан. — Мы ему сказали, что были бы рады, если бы вы остались с нами, и он ничего не имеет против. Удивляться тут нечему, таким бойцам, как вы, место в революционной армии. Но принуждать вас мы не собираемся, нет, нет.

— Я так и думал, — резко ответил Конядра. — Все мы так думали, голова-то у нас есть. Мы ценим то, что вы для нас сделали, но поймите — мы люди взрослые, повторяю, с головой, и агитация на нас не действует.

— Правильно, брат прапорщик! — восторженно вскричал Качер. — Ну, ребята, скажите, разве не за нас за всех он ответил? За меня — да!

Молчание было сломлено. Легионеры расшевелились. Давние приятели Качера, Франтишек Кулда и Богоуш Кавка, потребовали разговора начистоту.

— Раз уж пруссаки нас не повесили, то жить мы хотим без позора. Пойми, брат Пулпан! — у Кулды тряслись щеки, слова рвались из самой глубины души.

Сумрачный Кавка наморщил лоб.

— Вам, большевикам, что — в Легии вы не были, ее знамени не присягали.

— А мы вас разве за это упрекаем? — возразил Ян Пулпан. — В Легию вы вступили с честными намерениями, но задумайтесь-ка сами над собой, над тем, на что вас потом принудили. Ладно — в русских рабочих вы не стреляли, не рубили их, мужиков не вешали; хотите на фронт во Францию — а разве на Украине до немца не ближе? Вот вы говорите — есть у вас голова на плечах; вот и думайте, черт возьми, кто вам ближе, русские рабочий и крестьянин или генералы Каледин с Красновым и их компания? Ведь вооружают-то их генералы Вильгельма, разве вы этого не знаете? А ходите с козыря… — Тут Пулпан рассказал о положении в России, о ходе боев на франко-германском фронте.

— Да ведь это тактика проволочек, — говорил он с горькой усмешкой, — отправить вас против немцев вокруг Азии и Африки! Во Владивостоке, к вашему сведению, никакие корабли вас не ждут. Вас хотят задержать в России, чтобы вы дезорганизовали тылы советских армий, чтобы царские генералы смогли продержаться до тех пор, пока Антанта закончит войну с Вильгельмом и Карлом.

Легионеры слушали внимательно. Они уже в Самаре слыхали и читали, что австрийская монархия держится уже только, опираясь на военные штабы, что ее полки на итальянском и сербском фронтах перемалываются в бессмысленных атаках, а на Украине регулярные австрийские войска превратились в разбойничьи шайки. Император Карл уже не может рассчитывать даже на моряков. Мятежи в австрийском флоте инспирируют большей частью чехи.

— Товарищи, наступил тот час, — повысил голос Пулпан, — когда никто из нас не имеет права стоять в стороне. Мы боремся за свою свободу, и здесь, в России, наше место столь же почетно, как и в Австрии.

— У русской революции ясная задача, — подхватил Карел Петник, выпрямившись. — Поразмыслите о ее сути, товарищи. Я всего лишь портновский подмастерье, но во мне рабочая кровь — и в вас тоже, в каждом из вас, в том числе и в вас, прапорщик. Думайте! Без революции мир не изменится. А может ли он остаться таким, какой он есть? Думайте!

Прапорщик Конядра медленно поднялся. Звякнули Георгиевские кресты. Кровь бросилась ему в лицо. Он взмахнул рукой:

— А мы только тем и заняты, что думаем! Вот тут брат Кавка правильно сказал: вам-то что, не были вы в Легии. Поэтому для нас прежде всего встает вопрос — будем ли мы полезны нашей стране, вступив в Красную Армию. Это необходимо уяснить. Разобрать все со всех сторон. Братья говорят: большевики спасли нам жизнь, но разве это не было их человеческой обязанностью? Не все так говорят, правда, но и остальным эта мысль втемяшилась в голову. Брат Пулпан, вы должны вернуть нас в Легию. Законно, потому что убегать мы не хотим.

Прапорщик повернулся к легионерам. Они молча сидели на шпалах, дымили цигарками, смотрели, как маневрируют составы на соседних путях, и головы их распирали мысли.

Прапорщик вспыхнул:

— Братья, что же вы как каменные, высказывайтесь — вы ведь не статуи!

— Брат прапорщик, — отозвался Ярда Качер, — да мы только и делаем, что думаем. — Он склонил свою кудрявую голову и повел шеей, словно ворот был ему тесен. — Только, честно говоря, соображаю я, не помочь ли большевикам. Дело-то их ведь правое, здешняя беднота и наша — родные сестры.

— Рехнулся ты? — накинулся на него Кавка. — Погибнешь в степи, дома по тебе и слезинки не прольют.

Ян Пулпан, дернув себя за темный ус, поглядел на Ярду Качера. Тот, нахмурясь, заспорил с Кавкой:

— Я батрак и не могу позволить себе такую роскошь — рехнуться, да и никто из нас не может позволить себе такого, не в нашем это характере. Тут, братья, надо все до мелочи уяснить насчет здешней революции да рассчитать, на чью сторону нам подаваться. Вон даже у нашего прапорщика в голове еще путаница, и, сдается мне, он сам еще не знает, оставаться ли ему с большевиками или уходить. Выкладывай-ка, что думаешь, брат Конядра!

Конядра свесил голову на грудь. Он чувствует на своем лице взгляды солдат. Он знает каждого, они всегда были с ним, верят ему, надеются на него.

— Ты спрашиваешь, брат Качер, что честнее, — ответил он так, словно каждое слово имело цену жизни, — а я, к сожалению, не могу ответить так, как ты бы хотел. Пока я не знаю, как решу. Я колеблюсь, как и ты, и все остальные. Кроме того, я офицер, а не шулер в офицерском казино. Чтоб остаться здесь, я должен сначала заявить, что ухожу из Легии. — Повернувшись к Пулпану и Петнику, он добавил: — Братья красноармейцы, вы ведь меня понимаете?

— Понимаем, господин прапорщик, — холодно ответил Пулпан, — но, как человек образованный, вы должны иметь представление о будущем строе на родине. Думаете, достаточно заменить черно-желтые флаги красно-белыми? Bezirkshauptmann'а назвать окружным начальником, а жандармов — полицейскими? А что же мы, люди физического труда? Нам, значит, по-прежнему гнуть спину на фабриках да на помещичьих полях?

— Не агитируйте меня, я уже сказал, что агитация на нас не действует, — парировал Конядра.

— Правильно! — вскричал Кавка, гневно подняв свою круглую голову. — Агитацию свою, господа большевики, оставьте при себе! Я возвращаюсь в Легию, и точка!

Поодаль в кучке товарищей стоял высокий легионер с сержантскими нашивками. Скрестив на груди руки, он светлыми глазами сверлил Пулпана. Когда Кавка кончил, высокий легионер воскликнул с той же резкостью:

— Короче говоря, можете спрятать в карман ваши песенки, господа агитаторы! Нам трудно дышать среди вас. Я тоже возвращаюсь в Легию, потому что другого места мне нет.

— Вот таким ты мне нравишься, брат Ланкаш! — вскричал Кавка. — Дай я тебя обниму!

Ян Шама, до сих пор молчавший, поднялся, медленно отряхивая брюки. Из-под фуражки, сбитой на затылок, словно языки пламени, вырывались огненные волосы. Резко выпрямившись, он гневно заговорил:

— Кличка твоя по перышкам, Кавка,[5] да все равно постарайся понять, не нужна нам твоя легионерская честь. Тут тебе не митинг! Какой нам от него прок? Вас девяносто, а нас трое. — Шама сердито откашлялся и раздраженно продолжал: — Проводить среди вас голосование или опрос — больно нужно! Мы пришли к вам потолковать, как соседи, как чехи к чехам, ясно? А вы, брат прапорщик, неужто и впрямь думаете, что мы не отличим жеребца от упрямого мула? Вчера подходил я к одному легионерскому эшелону, завел разговор с вашими братьями. Тут один, рыжий, как я, на меня набросился: мол, волк ты, большевик, в степи живешь, что же ты нам голову морочишь, чтоб мы с тобой пошли? Ну, я его такими словами отбрил, какие в записную книжку не запишешь. Он было захохотал, а я говорю: пусть я волк, да не ручная овчарка. Волк пьет, как пан, глотками, а пес даже молоко лакает языком, тем самым, которым лижет руку всем подряд. Пожил бы ты, Кавка, подольше в России, и ты бы это знал. А тот рыжий был человек в собачьей шкуре.

Это воспоминание привело Шаму в веселое настроение. Раскинув руки, он язвительно засмеялся.

— Здорово я осадил этого дворняжку! — продолжал он. — Но к вам это не относится, вас я не считаю ручными собаками, вы это доказали под Челябинском. Потому-то мы к вам и ходим. Тянет нас к вам, будто мы из одной деревни. Или мы вам не по душе? — Шама огляделся по сторонам. У легионеров глаза как острия ножей. Шама переступил с ноги на ногу и возмущенно произнес: — Ладно, навязываться не будем. Можем и не ходить. Забьемся по своим теплушкам, и будьте здоровы — только смотрите, как бы сердца ваши не заросли жиром. А захотите для развлечения послушать, что заставило большевиков в прошлом году штурмом взять царский дворец в Петрограде, позовите нас. Товарищ Пулпан был там, и вы услышите рассказ очевидца, правдивый и точный, как дважды два — четыре. Он же расскажет вам и о героизме большевиков под Нарвой, когда дрались они против вооруженных до зубов вильгельмовских солдат, он и в этом участвовал со своей винтовкой. Вот это чех в революционной России. Это я и называю патриотизмом, а не то, что творили ваши в Пензе.

Шама надвинул фуражку на лоб и сунул руки в карманы тесных брюк. Затем, бросив негодующий взгляд на сапоги прапорщика, на его угрюмое молодое лицо, он, раскачиваясь, пошел прочь.

У Карела Петника сияли глаза. «Ладно вышло, Ян», — улыбался он в душе и, довольный своим воспитанником, двинулся за ним.

Ян Пулпан остался. Вспышка Яна Шамы разрядила и его настроение, но он не мог оставить легионеров под впечатлением этого справедливого гнева.

— Да что он хотел сказать, этот рыжий? — вскричал Качер. — Плел с пятого на десятое, леший его пойми!

Конядра все еще стоял выпрямившись, как перед строем, его сжатые губы заметно дрожали. Пулпан пристально посмотрел на него.

— Не сердитесь на Яна Шаму, у каждого свои недостатки, — сказал он. В этот миг он заметил, что Кулда говорит Качеру что-то резкое, и решил смягчить впечатление от слов Качера.

— Как вы думаете, братья, Шама попал к нам? — сказал Пулпан. — Он пришел к выводу, что его место только здесь. А убедило его то, что он видел на Украине. Он уже был в команде военнопленных, которую отправляли в Австрию, и уже радовался, как мы все, что скоро будет дома. А вот же — остался здесь. И потому не может он понять, что другой чех может действовать иначе, чем он, деревенский плотник. Ему двадцать один год, он еще ищет себя. Может, многое из того, что он здесь говорил, он говорил самому себе. Такой уж он.

— Я тоже так его понял, — сказал Конядра, — меня его горячность не задела. А насчет волка и собаки у него даже удачно вышло. Видно, наткнулся на националиста, в Легии их сколько угодно. Ну, на сегодня хватит, брат Пулпан, а завтра приходите опять. Хочу узнать, как вы попали в ту кутерьму в Петрограде. Кое-что я знаю, но чтобы там были и чехи?..

* * *

Ночью на станцию Тамбов прибыл поезд с легионерами. Поручик Норберт Книжек вызвал красноармейца Головачева и через него передал комиссару второго чехословацкого полка, что нужно продержать людей Конядры в вагонах, пока легионерский состав не отправится дальше. Комиссар Кнышев наморщил лоб, провел ладонью по подбородку, белокурые его усы взъерошились. Заныл страшный шрам на левой щеке, совсем еще свежий. Подумав, Кнышев недовольно проворчал:

— Зачем это? Разве мы не обещали чехам свободу? Головачев, позовите товарища Пулпана и приходите вместе с ним. Мы поступим иначе.

Мальчишеское лицо Головачева зарумянилось.

— Поступим по-большевистски, — продолжал Кнышев. — И нельзя терять ни минуты. Давай кругом и жми!

Ян Пулпан явился скоро, и комиссар рассказал ему, что произошло.

— Не послушаемся Книжека, — сказал комиссар. — А людей Конядры задержим так, чтобы не унизить их. Ведь мы сказали, что не считаем их своими пленными. Возьмите Петника с Шамой и Головачева и организуйте митинг с идейным, честным разговором, да у вас ведь есть опыт, товарищ. Вспомните, как вы это делали с колеблющимися перед походом на Псков и Нарву.

У комиссара сияли глаза, его радовало, что спокойный взгляд Пулпана тверд и ничего не таит. Кнышев крепко пожал ему руку.

— Будьте здоровы, товарищ!

Возле вагона Конядры люди, собравшись кучками, взволнованно обменивались мнениями. Они уже знали, что на первом пути стоит легионерский эшелон, перешагни через десяток-другой рельсов, прошмыгни между маневрирующими товарными вагонами — и ты у своих. Франтишек Кулда, размахивая кулаком, горячо уговаривал Ярду Качера и Богуслава Кавку показать пятки большевикам. И сержант Ланкаш пойдет с ними… Что за церемонии, разве нам не повторяют до тошноты, что мы свободны, как птицы?

Матей Конядра дружески встретил Пулпана и его товарищей, Головачеву же положил руку на плечо:

— Хорошо, что пришли, друг, вас мы не забудем до смерти.

— Да и я вас не забуду, господин прапорщик, вы ведь первый чешский командир, который, слыхать, ни одного русского не убил, — ухмыльнулся Головачев.

Легионеры потянулись к красноармейцам, расселись на шпалы запасного пути, заросшего высокой лебедой. Ее терпкого запаха не могла заглушить даже махорочная вонь.

— Пришли утешать нас, — хихикнул Кавка на ухо Качеру. — Но ничего, наш прапор даст им прикурить! Если нет, то я на него рассержусь.

Прапорщик Конядра услыхал это, но с непроницаемым лицом уселся на шпалы. Ян Пулпан опустился рядом. Обнял бы он этого прапорщика, да погоны мешают. Ян скрестил руки на груди, оглядел всех собравшихся и громко, чтобы все слышали, заговорил:

— Мы обещали рассказать вам, как было дело в прошлом году в Петрограде, но это долгий разговор. Скажите сначала вы, брат прапорщик, что вы слышали об этом в Легии, а я уж доскажу остальное. Петник, переводи Головачеву, не хочу, чтобы Володя сидел среди нас как глухой. Ведь это его заслуга в том, что сидим мы вот так беззаботно. Да… Петроград. Оказался я там в прошлом году летом, а наша социал-демократическая организация уже и тогда не сидела сложа руки, хотя и не была еще достаточно революционной, как мы это понимаем сегодня. Но говорите сначала вы, брат Конядра.

Прапорщик закурил, бросил быстрый взгляд на Пулпана. Этот не станет хитрить, у него честное лицо. Взглянул на Кавку — тот сидел напротив, подавшись вперед. Легионеры напряженно ждут, что расскажет их командир. Он сжал губы.

— К сожалению, я могу рассказать только то, что слышал от легионерского агента, у которого в прошлом году были какие-то дела в министерстве Керенского, — начал Конядра.

Солдаты, сидевшие до сих пор поодаль, встали, подошли ближе. Прапорщик повысил голос. Он словно сожалел, что не мог ничего рассказать из личного опыта.

— Агент наш рассказывал невероятные вещи…

Конядра говорил короткими фразами — так много накопилось в его душе, говорил живо, как непосредственный участник. О разгроме типографии «Правда», о бурных сходках на Путиловском заводе, об уличных боях рабочих с юнкерами и казаками, о подпольных большевистских комитетах и о тех, кого объединяло и воодушевляло имя Ленина.

— Вы видели Ленина? — спросил он Пулпана.

— Нет еще, но обязательно должен увидеть раньше, чем уеду из России, — ответил тот.

Конядра удовлетворенно кивнул. Вот тоже цель… Хочет увидеть Ленина и после этого вовсе не желает умирать, наоборот, собирается продолжать борьбу за его идеи. Не может быть, чтобы Ленин был таким, каким его изображали легионерские офицеры. Иначе почему же человек, сидящий сейчас рядом, полон такой твердой веры, такой непреклонной убежденности!

Прапорщик снова закурил и в две затяжки сжег половину папиросы. Как мог тот агент не видеть штурма Зимнего дворца? Конядра задавал ему этот вопрос, агент только кисло усмехался: «А мне до этого дела не было». Уклончивый ответ…

Конядра стал передавать слышанное от другого легионера: с каким энтузиазмом, презирая смерть, рвались большевики в Зимний дворец. Как кучку мусора, смели они юнкеров и офицеров, а женский батальон разогнали раньше, чем эти неистовые женщины успели опомниться.

— Я был при этом, — прервал его Пулпан с ноткой тщеславия и гордости в голосе. — Сперва мы жалели этих ополоумевших дамочек, но, когда они открыли по нас огонь, тут уж мы отрезвели. Они были как дикие кошки и умирали с ненавистью в глазах. Никогда не забуду этих бешеных.

— Неужели не могли вы как-нибудь обойти их и взять в плен? — удивленно воскликнул Кулда. — Убивать женщин — свинство, а если у них дома дети? Я бы не мог, ради спокойствия своей души я бы этого не сделал!

— Их позиция была перед самым входом во дворец, — возразил Пулпан. — А у «максимов» и «лъюисов» стояли ящики с патронными лентами. Нет, нельзя было их обойти. А у нас разве дома нет детей? Но всех мы все равно не переловили. Оставшиеся в живых затерялись в суматохе. Ты и не представляешь, что за кутерьма была!

Прапорщик задумчиво произнес:

— Революция — всегда дело кровавое, иначе нельзя, И солдат, знающий, ради чего он борется, должен иметь железное сердце, брат Кулда. Ну, закончим эту беседу, вы ведь придете еще, товарищи, я приглашаю вас сегодня же, пополудни. Но я не вижу вашего гусита Шаму, возьмите его с собой. И вы, Владимир, приходите тоже. — Светлые глаза прапорщика потеплели. — А вы, товарищ Пулпан, подготовьтесь, я попрошу вас рассказать подробно об операции Красной Армии под Нарвой. Вас, конечно, было меньше, чем немцев, и я хотел бы узнать, как это вы заставили их отступить. Я читал об этом в газетах, но официальные сообщения сухи, одна пропаганда. А мне интересно то, что творилось во время боя в вашей душе, понимаете? Что всех вас удерживало вместе и не позволяло пятиться перед превосходящей силой противника?

— На это я могу вам ответить сейчас, брат прапорщик. Мы знали, нельзя нам поддаваться. — Пулпан с веселой улыбкой подал руку офицеру. — Ну, мы придем после обеда, вместе-то не так скучно ждать встречи с Красновым. И Володя с нами придет. Так, Володя?

Головачев мотнул чубом, вылезающим из-под фуражки, и, подойдя к Конядре, подал ему руку.

— По-моему, товарищ командир, — он улыбнулся, не выпуская руки прапорщика, — сначала разобраться, а потом уж говорить да или нет — вот это по-мужски. Желаю нам обоим очутиться в одном полку, в красноармейском само собой.

— Твое желание делает мне честь, Владимир, но для меня все не так просто, как для тебя, — сухо ответил Конядра.

Карел Петник улыбнулся Отыну Даниелу, и они двинулись за Пулпаном.

— Ни словечка нам и вставить не пришлось, — засмеялся Карел.

— И ничего этим не испортили, — возразил Даниел. — Сдается мне, придут они к нам, и может, даже все.

— Ох и проголодался я! — весело вскричал Кавка, когда красноармейцы ушли.

Качер мрачно сплюнул.

— Дать бы тебе по морде! — сказал он.

Длинный сержант Ланкаш подошел к Кавке.

— И чего мы торгуемся с большевиками? От нечего делать?.. Все равно что на луну лаять. Я уже решил: к красным не пойду.

— Значит, мы с тобой заодно, — и Кавка пожал верзиле руку.

— Я сбегаю к нашим, они на втором пути, скажу, что мы здесь.

Кавка остановился. Лицо его сильно побледнело, темные глаза расширились.

— Сбегай, Ланкаш, пусть эти попляшут! — выпалил он. Около двух часов дня Ян Пулпан с товарищами пошел к «челябинцам», любопытствуя, что они еще придумают. Легионеры загорали, разлегшись на шпалах, курили, болтали.

— Брат прапорщик! — вскричал Кавка. — Явился святой Петр со своими любимыми апостолами. Хорошо бы они нам наконец сказали, чего они от нас хотят. К красным я не подамся и слышать не желаю. Что скажет мой отец?

— Помещичий приказчик, поди? — проворчал Качер. — Я еще до обеда сказал тебе, что ты заслужил по морде, так оно и есть. Да кулаком…

— Ребята, не ссорьтесь! — прикрикнул Конядра.

— Да пусть себе ссорятся, — заметил Пулпан. — Так у них вырабатывается мнение. Довольны ли вы обедом? Гречневая каша с бараниной не так уж плоха в это голодное время. Или вы иного мнения?

— Свинина с капустой и кнедликами была бы нам более по вкусу, — съехидничал Кавка. — Но на нет и суда нет, правда, товарищ Пулпан?

Матей Конядра, раздраженный этой репликой, резко проговорил:

— Хорошо, что вы пришли, а то мы как раз говорили о том, чего вы от нас ждете. Не хотим мы похмелья на вашем пиру, пусть бы нас только гречкой и угощали. Но прежде чем начать разговор, давайте условимся — не упрекайте нас опять за Пензу. Нас не было на передовой против вашего первого полка. А то, что сделал поручик Чечек, свинство, мракобесие или бог знает что еще. Пожалуй, дело было вовсе не в том, чтобы сдать оружие, — хотели, видно, запугать чехов, чтоб не переходили к большевикам. Вроде профилактики. Я слышал, что сделали со Скотаком, Поспишилом и Отченашеком — тоже для запугивания. Я их знал по прежним временам, еще до того, как они перешли к вам. Хорошие были ребята.

Ян Пулпан, удивленный неожиданным выпадом прапорщика, прикусил губу. Это, однако, не остановило Конядру.

— Да, наши повесили их в лесу под Липягами, без суда, как бешеных собак. На дубе повесили, а под ногами зажгли костер. И раненых ваших в Пензе бросали в реку… Взяли заложников и расстреляли, а кого не убили сами, выдали монархистам, а те поступили с ними не лучше. Так что не надо говорить нам об этом. Если бы мы захотели, то уже перебрались бы в легионерский эшелон, что стоит у перрона, и ничего бы вы с нами не поделали. Почему мы так не поступили? Хотим внести полную ясность, определить, где наше место.

— Пусть будет так, — сказал Пулиан.

— Мне стыдно, что когда-то я называл Чечека братом, вернувшись в Чехию, мы предадим его военному суду. Это мы решили. И не думайте, что мы не осудили тех, которые поддались на антибольшевистскую пропаганду. Мы осудили их, но не забыли, что все время на наших митингах кричали, будто вы предали свой народ. Сами же мы не разобрались, где правда. В Легии все живут сами по себе, и ни черта их не интересует, что происходит в душах русских. Теперь вот думаем, как доказать, что мы подлинные демократы.

Пулпан не мог скрыть, что слова легионерского офицера взволновали его своей искренностью. Не может он бросить этого правильно мыслящего молодого человека среди людей, мыслящих по-разному. Он вынул из толстого блокнота бумажку с напечатанным текстом и медленно развернул ее. Карел Петник, Ян Шама и Отын Даннел наблюдали за «челябинцами», стараясь не упустить ничего в выражении их лиц.

Франтишек Кулда ожидал от Конядры иную речь — такую, которая была бы ему по вкусу. И он, разочарованно махнув рукой, воскликнул:

— Вода, братья, одна вода! Видали, уже и прапорщику нашему заморочили голову. Если бы в Пензе Чечека не заставили сдать оружие, он бы спокойно поехал дальше. Я легионер и легионером останусь. — Кулда хотел что-то прибавить, да только махнул рукой. Глаза его зловеще потемнели.

По толпе легионеров пробежал ропот. Сержант Ланкаш развел руками и горестно взглянул на Конядру. Кавка похлопал Кулду по плечу. Качер помрачнел. Если б еще он не знал обоих с детских лет!

— Что-то ты вдруг стал добродетельным, Кулда, — с презрением крикнул Качер. — А то ведь и в Легию я тебя чуть не силой затащил, пообещав в свободной Чехии свинину к каждому ужину. Смотришь на тебя — прямо тошно делается, до того ты мне противен!

Легионеры зашевелились, хмуро переглядываясь. Голубое весеннее небо высоко стояло над железнодорожными путями, поодаль маневрировали паровозы, но легионеры ни на что не обращали внимания. Конядра нервно затянулся.

— Глянь-ка, он снял погоны и Георгиевские кресты, — шепнул Петник Даниелу.

— То, что сказал сейчас брат Конядра, к сожалению, страшная правда, а Кулда выдумывает, — заговорил пожилой легионер, сидевший недалеко от Шамы. — Все мы испытываем то же, что и прапорщик. Более двухсот ваших пленных отправили на тот свет, и по дороге в Самару на каждой станции выводили из поезда по несколько человек и убивали. У Батраков троих сбросили в Волгу с железнодорожного моста. Последний из них схватился за перила, он отчаянно кричал, просил не убивать, но один из наших прикладом раздробил ему пальцы. Тот как-то еще удержался, тогда подскочил другой легионер и вонзил ему штык в, грудь. Да еще смеялся, глядя, как кровь окрашивает воду: вот, говорит, след прямиком в пекло!

— И это, по-вашему, братство? — заговорил среди тягостного молчания Пулпан. — Так действует бандит Дутов, который показал вам, как он себе представляет порядок в этой стране. От легионеров, от чехов я такого никогда не ожидал. Мы, большевики, не предатели своей родины, и вы еще увидите, что правда на нашей стороне. — Пулпан помолчал, глядя на Конядру. — Я прочитаю вам, товарищи, что мы в этой вот листовке писали недавно вашим полкам. Не буду читать все подряд, листовку я вам оставлю, но главную часть нашего обращения мне хочется прочесть. Хотя бы вот это. «Обращаемся к вам, потрясенные страшным фактом, что вы вовлечены в кровавую борьбу против братского русского народа. Это нам представляется беспримерной трагедией. Ваше выступление, осложняющее и без того тяжелое положение рабочего правительства, превратило вас в орудие контрреволюции, тайной реакции, которая всеми путями и всеми силами стремится реставрировать, восстановить царский режим».

Легионеры, опустив головы, тяжело дышали. Ян Пулпан продолжал:

— «Чешские и словацкие коммунисты констатируют: неправда, будто советское правительство является союзником германского и австро-венгерского империализма. Наоборот, это Легия душит русскую революцию, которая потрясла прогнившую Австро-Венгрию и уже по самому характеру своему враждебна господствующему классу в Германии и Австрии, это Легия помогает войскам этих держав уничтожить социалистическую Россию. Ваши действия вызывают ликование в реакционных кругах Австрии и Германии, и в этом заключается беспредельно печальная трагедия чешского народа!»

— Так оно и есть! — воскликнул Ян Шама. — Я вот хотел было ехать домой, да увидел, как в Россию поперли германцы, ну и остался здесь. И вот эти ребята, Петник и Даниел, думают так же. Прочитай-ка, Янек, конец листовки, он мне больше всего нравится. А вы, ребята, не мучайтесь, вы-то еще народу не изменили, вы еще добрые чехи. Тихо подошел Головачев, нерешительно подсел к Петнику и тронул его за локоть:

— Один из этих «челябинцев» бежал, должно быть, к легионерскому составу между маневрирующими паровозами, да и попал под колеса. Худой такой, длинный малый, утром он вон там стоял, напротив меня, смотрел на нас очень высокомерно. Поручик Книжек приказал немедленно унести его и вот — посылает его документы.

Карел Петник взглянул на солдатскую книжку: «Ланкаш Карел. Место рождения: Кунратице под Прагой…»

— Пока об этом ни гу-гу, вечером им скажет Пулпан сам, — прошептал Петник Головачеву.

А Пулпан меж тем, перевернув листовку, читал дальше:

— «Не допускайте, чтобы между чехословацким и русским народами говорили пушки и рвались братоубийственные снаряды! Мы твердо надеемся, что вы не допустите этого и избавите русских рабочих от тяжкой обязанности проливать лишнюю кровь. Облегчите социалистическому правительству тяжелую задачу внутренней организации, откройте кладовую России, Сибирь, для бесперебойной работы транспорта. Те из вас, которые отправляются во Францию добывать свободу народам, пусть едут к своей цели, не мешая другим, которые видят освобождение народов и рабочего класса здесь, в революционной России, посвятить себя великой цели рука об руку с братским русским народом».

— Засыпьте наши эшелоны этими листовками, все равно их никто не станет читать, — сказал тот легионер, который рассказывал об убийствах пленных красноармейцев. — Пролетарское сознание приглушено, и они слушают теперь только националистические лозунги. У меня есть эта листовка, дал мне один еще до того, как мы поехали за паровозами, и дутовцы случайно нашли ее на мне. И скажу я тебе, брат Пулпан, я уже решил. Остаюсь с вами — и вовсе не потому, что жизнь мне спас красноармеец.

— Почему же ты не показал нам листовку? — крикнул кто-то за его спиной.

Легионер пожал плечами, хмуро усмехнулся. Завязался разговор. Петник стал рассказывать, как он долго не мог решить, к какой стороне пристать.

— У меня брат легионер, осенью их отправили во Францию. В России мы встретились случайно, и ехать с ним мне не хотелось. Во-первых, пришлось бы вступить в Легию, а во-вторых, держит меня то, что происходит в России. — Петник развел руками и засмеялся: — Не знаю, ребята, что делали бы вы на моем месте. Я портной, и с малых лет сам себя кормлю. Дома хлебали нищету пополам с нуждой. Отца полиция все время гоняла по судам, То спел в трактире злую песенку про австрийскую армию, то вилами прогнал экзекутора со двора. Мой папаша — старик вострый, вот бы вам с ним познакомиться. Читал все, что только достать мог, а больше всего про французскую революцию. Имени Наполеона слышать не может и монархов любит, как кошка горчицу. Наших собак звали так: Царь, Нерон, а последнему дали кличку Ферда — по эрцгерцогу Фердинанду, которого в Сараево убили. Славный был пес, черный, норовистый малость, а отец то и дело грозил ему: погоди ужо, вот отправлю тебя в Сараево! По всему по этому мы, сыновья, и поняли, что старика грызет. Теперь он тоже в армии. Когда я на фронт уезжал, он писал мне, что охраняет почтенное семейство молодого императорского величества. Я очень хорошо его понял.

«Челябинцы» начали улыбаться, портной им понравился.

— Ладно, — подхватил Даниел, — тебе-то легче было, тебя революционером голод сделал, а моя семья солидная, есть дом и виноградник. Но в плену я видел такие страшные несправедливости к маленьким людям, к крестьянам да рабочим, что раз как-то рассердился и покатил в Киев, в редакцию газеты «Свобода», и говорю там: слушайте, ребята, возьмите меня к себе, ваши писания мне нравятся. Поначалу таких, как я, ни красных, ни желтых, приходило порядочно. Того Скотака, о котором вы, прапорщик, говорили, я знал. Он рассказывал нам, какой должна стать будущая жизнь — не будет ни кулаков, ни бедняков с батраками, а все станут равны. Сперва мы думали, что это он дурака валяет, но тут он заговорил о справедливости в новом мире, в котором никто не будет драть шкуру с другого, и мы стали слушать серьезно, вот как слушал нас Шама, когда мы с Пулпаном явились к нему на пост. Говорю вам прямо, хочу быть справедливым, потому и подался к большевикам.

Ян Шама расправил широкие плечи.

— Здорово живешь — хорошо же вы меня тогда агитировали! Ты мне сказал — дурак, чего ради караулишь буржуям кислую капусту, пойдем с нами, порастрясем портки их благородиям, а то больно они распоясались.

— Положим, говорили мы не совсем так, — улыбнулся Пулпан, — но так думали. Ты нам показался прямо созданным для красноармейской фуражки. Ну, товарищи, нам пора, скоро ужин. Кашевар уже варит кислую капусту, которую Шама так старательно караулил в Самаре, да свинину подбавляет. А его подручный замешивает настоящие чешские кнедлики. Но мне хочется, чтобы вы, прапорщик, проводили меня. Слыхал я, вы медик и, пока живете у нас, могли бы помогать доктору. Резать чирьи, вскакивающие от излишней ретивости, да следить, не подцепили ли ребята в городе чего-нибудь такого…

Прапорщик Конядра покраснел. Без погон и без Георгиевских крестов он похож на мальчика, сразу возмужавшего.

— Я пойду с вами, Пулпан, но фельдшером работать не стану, так и знайте. Пошли!

По дороге Конядра упорно обдумывал что-то свое, четверка красноармейцев шагала довольная. Вдруг Пулпан взял прапорщика под руку.

— Фельдшером быть не хотите, а что думаете делать? — спросил Пулпан.

— Я вступлю в Красную Армию, а вы мне укажете, где принимают заявления, — ответил Конядра. — Я складываю с себя офицерское звание и вступаю к вам рядовым. Только хотелось бы в кавалерию.

— Я провожу тебя к комиссару, — ответил Пулпан, и под его обвислыми усами блеснули широкие зубы. — А твои ребята знают?

— Я им сказал, и похоже, все пойдут за мной. В моей роте хорошие парни, и, если они еще раздумывают, не удивляйтесь. Это убийство красноармейцев в Пензе совсем сбило их с толку. Один из повешенных, Поспишил, учитель по профессии, служил как раз в нашем полку и так хорошо рассказывал о прошлом чехов, о гуситах, об Иржи Подебрадском. Этот король единственный из всех ему импонировал, потому что не боялся врагов и не основал династии. И вдруг наши же Поспишила повесили, да еще мертвому поджаривали ноги…

— Наши, говорите? — вскричал Даниел. — Вырвите из себя корни легионерства — не на доброй почве они выросли!

— Не надо быть несправедливым ко всем легионерам, товарищ, — резко произнес Конядра. — Пензенский случай привел в брожение тысячи людей, целые полки. Кто знает, чем все это еще кончится.

Ян Пулпан остановился перед вагоном первого класса и жестом пригласил Матея Конядру войти и сам поднялся следом за ним в большое отделение, где стены были оклеены обоями и стояли два мягких кресла. За столиком у окна над толстой черной тетрадью склонился комиссар полка Натан Кнышев. Он встал, протянув прапорщику руку. Страшный шрам на лице комиссара поразил прапорщика, но сейчас же, схватив руку Кнышева, он крепко пожал се.

* * *

Поток добровольцев в новый чехословацкий полк Красной Армии увеличивался. Вагоны первого класса, стоившие на запасных путях, заполнились. Поручик Норберт Книжек хвалил агитационную работу Пулпана и Петника, в особенности когда они привели все девяносто человек, освобожденных из запломбированных вагонов. О Ланкаше вспоминали лишь Кулда и Кавка. Начдив Киквидзе договорился с местным Советом о переселении чехословаков из вагонов в здание сельскохозяйственного училища на окраине города.

С вагонами простились без шума, хотя в тот день бойцы получили первое месячное жалованье — по пятьдесят рублей. У них не было даже времени похвастать этим перед легионерами из проезжающих эшелонов. Здание школы было новое, просторное, на дворе можно было проводить учения. На огороде добровольцы оборудовали стрельбище. Знакомились с русскими винтовками и пулеметами, особенно с «максимом». В роты и взводы были назначены командиры, постепенно формировались батальоны. Первый батальон был укомплектован «киевлянами», и командовал им Вацлав Сыхра. Для второго и третьего батальонов не хватало винтовок и пулеметов, так что учения пока проводились без оружия. Знакомые по лагерям военнопленных или по службе в Легли держались вместе. Йозеф Долина, Аршин — Беда Ганза, Курт Вайнерт, Вла-стимил Барбора и Антонин Ганоусек поселились вместе с Яном Шамой и Карелом Петником. На учения ходили по утрам, после обеда болтались на вокзале, агитируя проезжающих легионеров.

Через Тамбов к Пензе шли последние легионерские транспорты, и красноармейцы старались увести из эшелонов в свой полк как можно больше людей. «Плюньте, ребята, на работу для французских фабрикантов оружия, идите с нами защищать русскую революцию!»

Даже бурный Шама научился говорить о революции.

— Революция, братья, это дверь ко всемирной свободе, — убеждал он легионеров, с которыми провел уже целый день в трактире, не подозревая, что те уже записались в Красную Армию. — А раз всемирная свобода, значит, и ваше будущее обеспечено.

К его радости, бывшие легионеры с ним соглашались.

В первый же раз, когда друзья все вместе навестили в лазарете Войту Бартака, выяснилось, что Пулпан и Даниел тоже знают раненого кадета; он командовал отрядом чехословацких красногвардейцев под Гребенкой, дошел с ними до Золотоноши, а оттуда пешим маршем через Кременчуг — до Ромодана, а из Ромодана — до Лубен. Там он командовал отрядом разведчиков.

— На своем киргизском жеребце он появлялся всегда там, где сильнее пахло порохом, — рассказывал Отын Даниел, — и матросы, которые были с нами, не верили, что он не казак. А пулю он получил уже под Харьковом. Вернулся из разведки, сапог полон крови, а он ни за что не желает слезть с коня. Насильно сняли, отнесли к санитарам, а то бы опять поскакал. Долина и Ганза были при этом, могут подтвердить.

— Неужели и ты, Йозеф, подался в кавалерию? — с веселым удивлением спросил Шама Долину. — Не могу представить тебя в седле! Беда — драгун, но ты, серая пехтура!

— Йозеф сидит в седле, как пан, и Барбора с Вайнертом тоже, и везде мы были вместе с нашим кадетом. Это вот ты и с козы бы свалился! — крикнул Аршин Ганза. — И помни, наш боевой клич — «За Максим»!

— Лично мой боевой клич — «За Чехию», — осклабился Ян Шама. — Он похож на твой, как мамина каша с медом и изюмом на Натальину гречку, от которой лошади дохнут.

— Стоп! — вмешался Йозеф Долина. — Напрасно петушишься, Шама. Видно, тебя не интересует, что мы пережили, — валялся по своим лазаретам да в плюшевых вагонах, как буржуй. Под Киевом нас была тысяча, к Харькову дошло едва семьсот. А под Харьковом были еще убитые, а тех, кто попал в плен, немцы и австрийцы вешали как дезертиров. Побили нас здорово, однако не всех. И чем дальше, тем нас больше, и вовсе не мямли. А чтоб ты знал, что мы тебе товарищи, возьмем тебя с собой к Бартаку. В последний раз он о тебе вспоминал: в нашей компании, говорит, не хватает рыжика, привыкли, говорит, мы к его скулежу.

Шама покраснел. Аршин расхохотался и ткнул локтем Барбору, однако тому было не до смеха. Он искренне пожалел несчастного «рыжика» и всерьез рассердился на Долину.

— В нашем полку будет кавалерийский эскадрон, возьмем и Яна. Он парень деревенский, быстро научится управляться с конем.

— Конечно, возьмем, — сказал Аршин, — только пусть он сначала оставит в покое Наталью. Лошади таких не выносят.

Добровольцы все прибывали, и в конце мая на дворе сельскохозяйственного училища появилась однажды группа в двадцать пять человек из легионерского оркестра во главе с капельмейстером. Привел их Ян Пулпан. Инструментов у них не было, но Киквидзе приказал достать. Раздобыли даже смычковые, чтобы чехи могли давать концерты жителям Тамбова.

В воскресенье шумно было в школьном гимнастическом зале. Музыканты настраивали инструменты, а красноармейцы терпеливо ждали, когда зазвучит первый марш. Карел Петник расставил перед музыкантами пюпитры, разложил ноты, которые нашел в пустовавшей музыкальной школе. Капельмейстер, с красной звездой на легионерской фуражке, постучав палочкой по пульту, улыбнулся зрителям и вдруг побагровел. Показав дирижерской палочкой на человека, сидевшего возле Долины, он закричал:

— Братья, видите этого негодяя? Он и еще один такой же недавно в теплушке избили меня, когда я агитировал не ехать во Францию, а помогать большевикам! — И с этими словами он подскочил к испуганному добровольцу. — Чего смотришь, как невинный младенец, мерзавец, подлец! Как ты вообще очутился среди честных людей, уж не шпионишь ли тут? Похоже на то! — И заколотил его палочкой по голове, ноздри у капельмейстера раздулись от негодования.

Долина схватил его за руку, другой рукой сжал локоть солдата.

— Подожди, товарищ, физической расправы у нас не будет! Предадим его суду, а ты нам расскажешь, что ты против него имеешь. Привел его я, понимаешь, и я же ему голову снесу, если он действительно легионерский шпион, как ты утверждаешь.

— А пока на деревянную лошадку его! — раздалось в толпе.

— Братья, не теряйте рассудка, если он его потерял! — крикнул один из людей Конядры. — Сколько мы еще ошибок наделаем. Ведь и я до недавнего времени был против вас.

Вспыхнула острая перепалка, красноармейцы так тесно обступили капельмейстера и Долину, что те не могли двинуться с места. Кому-то пришло в голову позвать командира полка Книжека.

Норберт Книжек пришел в новой красноармейской форме, словно оделся на бал. Он выслушал капельмейстера, затем Йозефа Долину. Йозеф сказал мало. Он отводил глаза, злясь на себя за то, что вытащил обвиняемого из легионерской теплушки почти против его воли, уверив, что в Красной Армии платят больше жалованья. А Книжек торопился и явно слушал их краем уха.

— Пусть капельмейстер сам решает, как с ним поступить. Это его личное дело.

Красноармейцы зашумели, многие соглашались с Книжеком. Капельмейстер прошелся по залу, остановился перед своим подавленным противником, посверлил его взглядом и наконец, плюнув солдату под ноги, вскричал:

— Ты подлец, это факт, но я человек широкой души, я тебя прощаю. Но всем накажу следить за тобой, можешь не сомневаться.

После этого он быстро вернулся к пульту, взмахнул палочкой, и оркестр заиграл Сокольский марш.

Вербовка новых добровольцев и учения на дворе школы входили в повседневные обязанности чешских красноармейцев. Второй Чехословацкий полк рос. Василий Киквидзе приходил в сельскохозяйственное училище почти ежедневно. Следил за учебной стрельбой, за тренировкой кавалеристов. Однажды под вечер вместе с Книжеком Киквидзе зашел к агитаторам. Те как раз ужинали, и Барбора от волнения чуть не пролил суп на пол.

— Это наши будущие кавалеристы, товарищ начдив, — сказал Книжек. — А агитацию они проводят мастерски. Некоторые прошли бои под Бахмачом и Харьковом, так что боевое крещение у них за плечами. Ищу теперь командира кавалерийского отряда, да вот товарищ Долина советует подождать, пока вернется из лазарета бывший гусарский кадет Бартак, — лучше него, мол, не найти.

Киквидзе с улыбкой поглядел на Долину, потом на Ганзу и Вайнерта.

— Все чехи? Из Легии? — спросил он.

— Нет, мы бывшие военнопленные, — с готовностью ответил Ганза, поднявшись на цыпочки, чтобы казаться выше ростом. — Только вот этот был в Легии, пока его не запломбировали в вагоне и не послали под видом муки господам немцам.

Глаза Киквидзе встретились со взглядом Конядры.

— Что вы делали до войны, товарищ? — спросил начдив..

— Матей Конядра! Изучал медицину. Начдив кивнул ему и обратился к остальным:

— А ваши фамилии, товарищи?

— Бедржих Ганза.

— Йозеф Долина.

— Курт Вайнерт.

— Ян Пулпан.

— Карел Петник.

— Отын Даниел.

— Ян Шама.

— Властимил Барбора.

Все стояли вытянувшись, с котелками в руках. Киквидзе похлопал Барбору по плечу. Парень, обомлев от счастья, еле держась на ногах, смотрел большими голубыми глазами в молодое смуглое лицо повеселевшего начдива, в его темные понимающие глаза.

— На сколько лет вы моложе меня? — улыбнулся Киквидзе. — Самое большее года на четыре, на пять…

Власта смущенно пожал плечами.

Киквидзе отпустил плечо Барборы и, тоже выпрямившись, бросил короткий взгляд на своего адъютанта, потом на Книжека и серьезным тоном проговорил:

— Товарищи! Скоро мы отправимся в бой. Борьба идет не только за честь и славу Красной Армии, но за будущее России и революции. Не забывайте об этом. Неприятеля вы знаете, это уже не только германец и австрияк. Наш боевой путь поведет нас к Царицыну и в Донскую область. Казаки не желают понять, что происходит, им хочется, чтоб все для них осталось, как при царе. Мы — подкрепление частям Красной Армии и советскому строю — должны пробиться через территорию, занятую врагом. Казачьи партизанские отряды нападают на наши поезда с боеприпасами и провиантом. Как видите, нас ждет не увеселительная прогулка. Когда мы снова встретимся, вы мне расскажете о вашей родине, которая, как я слышал, тоже мечтает о свободе. А пока — будьте здоровы! — Киквидзе пожал руку Барборе, затем остальным и обратился к Книжеку: — А гусарского кадета назначьте командиром конного отряда. Выделите ему не менее сорока бойцов. Я хочу, чтобы ваш полк был способен оперировать самостоятельно.

Начдив, сопровождаемый своим молчаливым заместителем, вышел пружинистой кавалерийской походкой, и добровольцы еще долго смотрели на захлопнувшуюся дверь.

— Фигура у него что надо! — первым заговорил Ян Шама.

— Эх ты, Фигура, главное, есть у него кое-что вот тут, — возмутился Аршин Ганза, постучав указательным пальцем по лбу.

Ужин бойцы доели остывшим, досадуя на себя за то, что не рассказали Киквидзе, как задали жару австриякам в бою у Гребенки.

* * *

В погожий июньский день к вечеру дивизия Киквидзе отправилась в путь, к Царицыну. Первая и вторая роты чехословаков и разведывательный кавалерийский эскадрон разместились в первом эшелоне; следом за ними двигались другие роты второго Чехословацкого полка и русские соединения — стрелковый полк, Рабоче-крестьянский пехотный, далее кавалерийские полки и артиллерия. Чехословацкие добровольцы — те, что пришли в Красную Армию из разных лагерей военнопленных, и те, что перебежали в Тамбове из проходивших легионерских эшелонов, — начали сближаться уже в теплушках. Прощупывали друг друга, рассказывали анекдоты… Вспоминали родные места, разыскивали земляков.

В первом от паровоза вагоне на ободранных скамьях разместились кавалеристы, большей частью молодые ребята, которые в армии австрийского императора протирали штаны в драгунских либо гусарских седлах. Они еще не назвались друг другу, но уже сообща дымили и нередко попивали из одной фляжки.

Беда Ганза в день отъезда совершенно переменился — казалось, от старого задиры в нем не осталось ничего. Теперь это был совсем другой человек, готовый к героической жизни. Аршин следил за настроением конников, как овчарка за овцами. Когда они поддавались сентиментальности, он начинал рассказывать про жизнь в Максиме, про Артынюка, Марфу, Наталью, про Лагоша с Нюсей и так и сыпал остротами, стараясь развеселить бойцов.

Как только скрылись из виду маковки тамбовских церквей и фабричные трубы, молодые кавалеристы запели было чешские песенки, но Аршин завел рассказ о том, как он был взят в плен под Львовом. А чтобы ему поверили, задрал рубаху и показал длинный шрам на тощей спине — след нагайки, которыми казаки подгоняли пленных.

— Глядите, ребята, я все умею брать от жизни! — посмеивался он, и в его серых глазах вспыхивали озорные огоньки.

Товарищи его по селу Максим, Петник, Пулпан и Даниел, знали наизусть эту историю, однако терпеливо слушали. Войта Бартак, новый командир кавалеристов, скоро понял намерение драгуна и улыбнулся Йозефу Долине, который держался с напускной суровостью, хотя готов был обнять Ганзу.

— Беда, — перебил Ганзу Бартак, — что же ты не протестовал против такого обращения?

Ганза наморщил веснушчатый нос и улыбнулся гусару. «А ты и здесь думаешь надо мной подтрунивать!» — подумал он и, постучав по сапогу Бартака, ответил:

— Вот если б я был офицер, как ты, казак расцеловался бы со мной и посадил на свою клячу, но ему вряд ли понравилось бы, что им недоволен обыкновенный ефрейтор.

— А не собирался ли ты украсть у него пику и прошпиговать ею его государя? — засмеялся Бартак.

Рыжий верзила Шама потянулся так, что у него хрустнуло в пояснице, и сказал:

— Скоро, Беда, у тебя будет возможность отплатить казаку, они прямо-таки роятся вдоль железной дороги, как комары, и жала у них длинные!

Из угла подал голос Матей Конядра, сдружившийся с максимовцами. Его смуглое продолговатое лицо неясным пятном выделялось в сумраке теплушки, только молодые глаза блестели. Мало кто помнил теперь, что в Легии он был прапорщиком. Он сказал:

— Ребята, не могу забыть, как построилась наша дивизия на пустыре за Тамбовом, когда к нам приехал Подвойский и говорил с нами, как со своими. Его спокойное лицо с бородкой я никогда не забуду. Всего я, правда, не расслышал, но оратор он хороший, надо отдать ему справедливость. Не понимаю только, почему он сразу обратился к нам, чехословакам, хотя там были и русские и украинцы. «Я знаю вашу историю, — говорил Подвойский, — вашу вечную борьбу против германцев, исконных врагов ваших». Почему он говорил именно об этом? Ведь мы революционное войско. Красному командованию мы нужны для борьбы с белогвардейцами, и я иду в бой беспрекословно. Зачем же говорить о немцах, когда мы воюем не против них?

— Пруссаки вытаптывают в России все, что зелено, — сказал Долина.

Ганза сердито повернулся в его сторону — он хотел ответить Конядре, но Долина перебил его мысль.

— Эй ты, башка зеленая, — буркнул Ганза, сверкнув глазами. — Не желаю я этого слушать! А Подвойский мне понравился, он молодец! Начдива нам привез, а больше нам ничего и не надо.

— Да что ты ершишься, Аршин? — вспыхнул Ян Шама. — Подвойский образованный человек, значит, может что-нибудь знать и о чешской истории. Мне лично приятно было слушать, что он говорил. Разве он не прав, что теперь у нас есть возможность отплатить немцам? Заодно и за то им всыплем, что они так подло нарушили мирный договор с советским правительством.

— Так почему нас не посылают на них? — вскричал Конядра.

— Э, брат, ты все еще рассуждаешь как дружинник! Подвойский — это тебе не Троцкий. Тот без конной охраны шагу не ступит, а смеяться и вообще не умеет. А у Подвойского глаза добрые, как у матери.

— Тот русский чех, Голубирек, командир второй роты, не очень-то хвалит Троцкого, говорят, странный у него характер, — вставил Войта Бартак. — А мне хочется Голубиреку верить.

Завязался разговор о Троцком. Толком никто ничего о нем не знал, в том числе и Бартак. Слышали только от русских — Троцкий сорвал мирные переговоры с немцами.

Вагон громыхал и трясся по рельсам, местами кое-как исправленным после налетов белогвардейцев. Бартак, Шама и Петник смотрели в унылые полустепные просторы… Перед станцией Филоново поезд остановился. Город был еще далеко, на неровном горизонте рисовались лишь контуры крыш и труб.

— Видно, опять нет дров для паровоза? — усмехнулся Петник.

— Пойду, ребята, взгляну, в чем там дело, приготовьте карабины, — сказал Бартак и выпрыгнул на полотно.

Шама и Петник тоже вышли, но остановились у вагона. Вскоре из всех вагонов высыпали добровольцы, не понимая, что случилось. Из теплушек пехоты воинственно торчали стволы пулеметов. У штабного вагона стояло трое конных с красными звездами на фуражках. Бартак подбежал, когда они уже прощались, с Вацлавом Сыхрой, начальником эшелона.

С батальонным командиром Сыхрой Войта Бартак познакомился еще в Тамбове, у командира полка Книжека, и узнал тогда, что до войны Сыхра был учителем в школе национального меньшинства в Брунтале — в родном местечке матери кадета; так молодые люди и подружились. Сыхра задумчиво дергал свои светлые усики, но, увидев Бартака, оживился и кивнул ему. В куне Сыхры сидел командир второй роты Голубирек, о котором так уважительно говорил Бартак в теплушке кавалеристов, Коничек из первой роты и командиры некоторых взводов. Все они, как и Бартак, поспешили сюда, когда поезд остановился. Сыхра прикрыл за собой дверь и, опоясавшись ремнем с тяжелым пистолетом, сказал:

— Плохие вести. В полдень здесь проезжал один наш эшелон с оружием и боеприпасами, на него напали казаки, перебили охрану, а эшелон ограбили. Товарищи, испытание огнем нашего полка начинается. Приказываю привести в боевую готовность обе роты и кавалерийский эскадрон. Если понадобится, пробьемся в Царицын с боями. Скажите об этом добровольцам, товарищ Голубирек, и вы, товарищ Коничек. А ты, Бартак, со своим связным переберешься ко мне. С твоими кавалеристами останутся Долина и Конядра. Только пусть усилят охрану лошадей.

Сыхра рубил фразы, словно никогда ничего иного и не делал, как только командовал боевым батальоном. Молодых командиров рот успокаивало смелое выражение его глаз и волевая линия его профиля.

— Что там такое, Войта? — нетерпеливо спросил Беда Ганза, когда кадет вернулся.

Бартак рассказал, что знал. Назначив Долину своим заместителем, он немедленно ушел в штабной вагон.

— Близится час твоей мести, Беда, — подсмеивался Шама. — Зубы наточил? Если нет, беги скорей к кузнецу!

Ганза осклабился, утер ладонью нос и стал проверять затвор карабина. Остальные смеялись, но смех был не очень веселый. Что, если из степи нагрянет превосходящая сила казаков? Матей Конядра объявил, что пойдет к своему коню. Несколько красноармейцев последовали за ним. Даже приказывать нет нужды, улыбнулся про себя Долина. Но не страх ли их мне помогает?

Поезд тронулся, и у всех камень с души свалился. Бойцы оживились, и Ганза начал рассказывать потрепанный анекдот про царя Николая и Распутина. Добровольцы уселись в кружок, встречая громким хохотом ядреные словечки.

В Филонове их не ждало ничего необычного. Вскоре прибыли, остальные роты батальона Вацлава Сыхры, а затем и весь полк с артиллерией. Карел Костка, который слыл в теплушке кавалеристов знатным певцом, завел свою любимую ходскую песню: «Панский соколик, дай мне пистолик, немножко убью я себя…» Он пел тихо, вспоминая удалые времена свои.

— Поесть бы, да что я говорю — пожрать бы! Ребята, нет ли у кого краюхи хлеба? — вскричал взлохмаченный Беда.

С той минуты, как Бартак назначил его своим заместителем, Йозеф Долина только и думал о том, сумеют ли бойцы вовремя добежать к своим лошадям в случае чего.

— На, закури, нытик! — сказал он сейчас и бросил Аршину свой кисет. — Только не скручивай сигару!

А сам все думал о деле: казаки, наверно, лошадей не тронут — коней они любят. Надо бы проверить, во всех ли теплушках есть сходни, чтобы быстро вывести лошадей. Долина не был ни драгуном, как Аршин, ни гусаром, как Бартак, но он не раз видел под Гребенкой и Золотоношей, как лошади ломали себе ноги, и готов был сделать все, чтобы избежать этого.

Он отправился к лошадям. В теплушке дежурил эта жердь, Тонда Ганоусек. Лошади, доверенные Ганоусеку, были с разных концов России, они нелегко привыкали друг к другу, но Тоник уже понимал их. Он изучил характер орловского рысака, черного как ночь, на котором ездит батальонный, и легконогого киргиза Бартака, и русских рысаков с твердыми копытами и хорошо развитой мускулатурой. Темпераментный конь с прямым профилем и длинной шеей — это лошадь его, Ганоусека. Ему хотели дать иноходца, но он отказался. Орловский жеребец Сыхры, с буйной гривой, — самый неспокойный в дивизионе, и Тонда старается не заходить к нему с крупа. Среди лошадей Ганоусек чувствует себя хорошо.

— Дивизия собирается! — прокричал Ганоусеку Долина. — Скоро двинемся дальше!

— Ничего против не имею, — улыбнулся Ганоусек. — А на свою кобылку не взглянешь? Она все время вертится, как невеста.

Йозеф Долина взобрался в теплушку, похлопал по спине свою гнедую. Она повернула к нему горбоносую голову с влажными глазами и протяжно заржала.

— Пошлю тебе в помощь Аршина, — сказал Долина. Затем мельком взглянул на сходни, прислоненные к стене, и кивнул на прощание. Все как будто в порядке, настроение у ребят пока хорошее. Некоторые еще не понимают, зачем вступили в Красную Армию, ясно им только, что это армия рабочих. Но первый же бой покажет им, что они выбрали правильный путь.

* * *

Поезда с чехословаками остановились на запасных путях станции Арчеда, в ста верстах от Царицына. Вокзальная суматоха увеличилась: к пассажирам, ждавшим поезда, прибавились красноармейцы, приходилось продираться в густой толпе, переступая через мешки и узлы, валявшиеся на полу. Шама и Петник осмотрели многоколейные пути, кинули взгляд на пассажирский поезд, набитый до отказа, перекинулись словечком с молодицей, повязанной, пестрым платком; она не пробилась в вагон и теперь, расстроенная, несчастная, стояла на перроне. В привокзальном трактире наша парочка раздобыла немного мутной самогонки и снова пробилась сквозь толпу к своему эшелону.

Бартак, но привычке придерживая саблю, заглянул к лошадям, поинтересовался, как они ухожены, и подошел к теплушке кавалеристов. Те уже поели. Накормив и напоив своих «драгоценных зверюшек», как ласково называл коней Ганоусек, они теперь носили им воду про запас.

— Я чувствую себя здесь, как факир на гвоздях, — сказал Ян Шама Бартаку.

— Это хорошо, по крайней мере не заснешь, — улыбнулся Бартак.

Шаму эти слова смутили: он ведь и так был начеку! Командир пристально посмотрел на него, словно хотел прочесть на его румяном лице свои собственные мысли и, немного нахмурившись, сказал вдруг:

— Не думай, Шама, я не шутки шучу, мне не до смеха. На эшелон, шедший впереди нашей дивизии, напали казаки. Машинист оказался находчивым малым, поддал пару и увел эшелон, но и казаки не раззявы: они открыли с тачанок пулеметный огонь и палили, пока поезд не ушел. Убит дивизионный комиссар: очередь по животу прошила, он еще целый час мучился. Мы с ним даже не познакомились как следует… Пока никому ни слова. Да, далеко немцам до казаков!

Бартак, выругавшись, ушел, предоставив Шаму его мыслям.

Гибель комиссара не осталась тайной — о ней рассказали красноармейцы из Рабоче-крестьянского полка. Начдив Киквидзе собрал командиров. Книжек явился в новеньких казачьих сапогах. В штабном вагоне нечем было дышать, люди курили и спорили. Заместителя начальника дивизии засыпали вопросами. Киквидзе тоже громко спорил, но скорее для того, чтоб скрыть свои сомнения. Он почти не знал своих командиров, и ему еще трудно было судить об их боеспособности. Всесильный Носович из царицынского штаба Красной Армии не желает, чтобы дивизия Киквидзе принимала участие в боях под Царицыном. Киквидзе не собирается ему подчиниться — он не доверяет Носовичу, который только что снял генеральские погоны. Подвойский же сказал ясно: «Василий, удерживай магистраль!» Киквидзе ударил кулаком по столу.

— Придется немножко попартизанить! — воскликнул он недовольным хрипловатым голосом. — Я сам буду руководить операцией. Вы поняли, товарищи? Нарком на нас надеется, Царицын тоже. Нам хоть и придан бронепоезд, но полагаться нужно прежде всего на самих себя. У кавалеристов работы будет больше всех. Мы должны быть готовы к жестоким боям! В нашем распоряжении лишь один надежный механизм — собственное сердце!

Командиры кавалерийских полков, совсем еще молодые, словно из сухожилий сплетенные ребята, ерзали на табуретках, напряженно слушая, что говорил им Киквидзе о тактике партизанской борьбы. Понимаем, повторяли они. Исполним, отвечали комиссары. Вид у них был не такой уж воинственный, но начдив был ими доволен. Вдруг он обратился к Книжеку:

— Чехословацкий полк подчиняется непосредственно мне. Как ваш кавалерийский эскадрон? Сумеют чехи приноровиться к нашим седлам?

Книжек вытянулся:

— Так точно! Мои кавалеристы в большинстве драгуны. Здесь их командир, Войтех Бартак. Он был гусарским офицером.

Войтех Бартак вскочил — сабля стукнулась о голенище — и стал как вкопанный. И тут сказалась грузинская натура начдива: он так посмотрел в глаза Бартака, что тому показалось, будто взгляд этот распахивает ему грудь.

— Я уже слыхал о вас, товарищ, и надеюсь, мы поймем друг друга, — сказал Киквидзе и обратился к комиссару Чехословацкого полка, затянутому в кожанку.

— Ну, а вам, товарищ Кнышев, мне нечего объяснять. Полк впервые идет под казачий огонь. Я, правда, видел чехов в бою у киевского моста и под Харьковомг видел± как они вцепились в немцев, но психологически атака казаков совсем другое дело. Обратите особое внимание на товарища Бартака.

Комиссар только головой кивнул. Он понял все по одному взгляду Киквидзе.

Командиры стали расходиться, но начдив задержал Бартака и подвел его к карте на стенке вагона — она закрывала целых два окна.

— Вот тут мы, — сказал Киквидзе, показывая на карте вместо указки длинным тонким кинжалом с инкрустированным черенком, — Мне нужно знать, занята ли эта высотка казаками. Это всего в трех верстах отсюда, но черт его знает… Поедете один, чтоб не привлекать внимания. Конь у вас хороший? — Лицо начдива сейчас доброе, и Бартак слушает со всем вниманием.

— У меня пятилетний адаевский киргиз, — ответил Бартак.

— Хорошо выбрали. Ну, возвращайтесь благополучно, орел!

Бартак поспешно ушел, а Киквидзе вернулся к карте. Поводив тонким лезвием кинжала по линии железной дороги между Царицыном и Алексиковом, он воткнул кинжал в стол, вынул из кармана гимнастерки сухарь и, грызя его, подумал: «Застать себя врасплох я не позволю!»

Он подошел к двери соседнего отделения и позвал заместителя.

В эшелонах было оживленно. Из Царицына прибыл бронепоезд. Паровоз находился в середине, состава, а в голове и в хвосте поезда были платформы с материалом и инструментом для починки колеи. Посредине головной платформы, в проходе между штабелями рельсов и шпал, стояла начальница бронепоезда. Одета она была в черкеску — вот-вот пустится в пляс! — и на ее широком смуглом лице было написано легкое женское пренебрежение ко всему, что ее не касалось.

— Смотри, — улыбнулся Петник, обращаясь к Ганзе, — хороша, правда? Не хочешь, Беда, встретить ее поцелуем? Сделал бы я это за тебя, да брюнетки не в моем вкусе, а ты на нее глядишь, как на теплую колбасу из свиных потрохов.

Ганза метнул в приятеля ледяной взгляд. Вытерев пальцем нос, он отрезал:

— Я на ее пистолетик смотрю — двенадцатизарядный!

Не очень-то мне хочется получить все двенадцать пуль разом. К тому же она анархистка, и под ее началом чуть ли не втрое больше людей, чем у нашего начдива, так что поцелуев у нее может быть столько, сколько она захочет.

— А разве анархисты позволяют командовать собой? — засмеялся певун Костка. — Пулпан говорит, зсерка она. И вообще, знаешь, анархисты объявили женщин общей собственностью, как же они тогда сделали ее своим командиром?

— А что? Может, это они нарочно.

Беда не договорил: бурей ворвался к ним Бартак. Расседлав жеребца, он положил оружие на полку и скребницей начал чистить коня. Петник и Ганза принесли солому, свили в жгуты и стали помогать Бартаку. Им очень хотелось услышать, с чем он вернулся, но спросить не решались. Беда посапывал носом. Вот уже почти год, как он наблюдает за этим чернокудрым молодцом. Бывший офицер, теперь их командир, а сам чистит коня, даже когда падает от усталости. Неужели у его отца в Чехии всего-то и хозяйства, что корова в плуге? А парень разбирается в лошадях, словно с детства кобыльим молоком вспоен. Или в офицерской школе выучился?

— Что же дальше? — вырвалось у Ганзы, снедаемого нетерпением.

— Казаки поблизости, — коротко сказал Бартак. — Скажи ребятам, пусть смажут карабины.

Аршин хотел было еще что-то спросить, но ему помешал внезапный шум: кавалеристы заспорили из-за какой-то подмененной шашки, причем особенно выделялся голос Шамы.

— Когда прибыла Маруся? — спросил Бартак.

— Какая Маруся?

— Та, что на бронепоезде. Она привезла начдиву гостя из Царицына.

— С час назад. Мы как раз ею восхищались. Вот, должно быть, смелая баба!

Тут Ганза заметил вдруг, что Черкешенка, высоко подняв голову, прошла мимо них. Впереди нее шагал костлявый хмурый мужчина. Ганза толкнул Бартака под бок. Тот что-то проворчал в ответ, но из-за шума нельзя было разобрать, что именно.

— Заведи моего жеребца в загон, — приказал потом Бартак Петнику, а сам пошел к вагону Сыхры. Ганза иногда завидовал пружинистой походке и стройной фигуре Бартака, но сейчас он проводил его теплым взглядом. «Буду держаться его, — сказал он себе, — парень моложе меня, но я у него многому могу научиться». Бедржих оглянулся.

Станция — настоящий военный лагерь. На перронах торчат гражданские с узлами у ног. Все они куда-то торопятся и среди солдат чувствуют себя неважно. Останавливают железнодорожников, расспрашивая, когда пойдет нужный поезд. Этот мир, однако, не привлекал Аршина — куда ни глянь, всюду красноармейцы, молодые, старики, рабочие с фабрик, казачьи сынки, странные люди непонятных профессий, женщины с подоткнутыми юбками. Вот это удовольствие для глаз! Беда Ганза — колесник и кучер, он оценивает человека по тому, как тот берется за работу, ну, а из всех этих людей в полувоенной одежде он доверяет только тем, у кого красные звездочки или ленточки на шапках. Не нравится Ганзе команда бронепоезда. Слишком разношерстна она, какое-то сборище шутов. Одеты кто во что горазд, пулеметные ленты — по-матросски крест-накрест на груди, словно боятся щекотки. Вот ребята из заамурских кавалерийских эскадронов Ганзе куда приятнее. Шапки заломлены набекрень, как гребешки у молодых петухов, да они и есть молодые петушки. Видал он их в Тамбове на учении — видно, седло было их колыбелью.

Бедржих высморкался, вытер пальцы о штаны. Ох, этот проклятый насморк — наследие Максима!

* * *

Ранним пасмурным утром дивизия Киквидзе возвращалась в Филоново. Впереди шел бронепоезд. Маруся стояла на платформе впереди паровоза, лишь до пояса прикрытая запасными рельсами и шпалами, из-за которых торчал ствол трехдюймовой пушки. Лицо у Маруси словно спелый ранет — такое сравнение нашел певец Костка. Кобура с пистолетом на офицерском лакированном ремне так и блестела новизной. Вокруг Маруси на рельсах и шпалах сидели ее живописные подчиненные. Они держались вызывающе и воинственно, насмешливо покрикивая красноармейцам, которые смотрели, как они отъезжают, и, видно, просто для развлечения стреляя в воздух из самозарядных винтовок. Именно о такой винтовке мечтал Аршин, Вагоны позади паровоза тоже были загружены саперным материалом, и на каждом — станковый пулемет. За бронепоездом, в километровых и больших интервалах, двигались остальные эшелоны. Штабные вагоны Киквидзе распорядился прицепить к первому эшелому с чехословаками, начальником которого назначил комбата Вацлава Сыхру.

Комиссар Кнышев на ходу вскочил в вагон к Бартаку, оступился, упал ладонями на пол, но тотчас поднялся на короткие свои ноги и стряхнул пыль с черных вельветовых брюк.

— Говорят, у вас чай хорош, — весело сказал комиссар. — Не угостите, товарищи?

Помятый самовар давно стоял на чугунной печке, и вода в нем приветливо булькала. В чайнике был заварен черный чай. Ян Шама нацедил в чашку.

— Натуральный китайский, сто раз заваренный, — шутя сказал Шама, мешая чешские слова с украинскими.

— Лучше, чем никакой, — засмеялся комиссар. Когда он смеялся, шрам его почти исчезал в глубокой складке от виска к подбородку. Он сел на лавку около Бартака и стал ждать, когда чай остынет. Что за люди эти чехи? Еще Шевченко восторгался ими, особенно их Яном Гусом. Кнышев оглянулся по сторонам, как будто хотел запечатлеть в памяти все тридцать лиц этих молодых ребят, среди которых двадцатипятилетний Аршин Ганза был, вероятно, самым старшим.

— Вот зашел к вам, хочу знать, как вы себя чувствуете в моей стране, сыновья мировой революции, — сказал Кнышев, отхлебнув чай. В глазах его горели огоньки, теп-ые и пронзительные, а усы под толстым носом добродушно ерошились. — Меня вы, пожалуй, уже приметили — по шраму. Это у меня для того, чтоб в темноте на ощупь узнавать, где у меня левая сторона. А пометил меня казак братской сабелькой. Не успел вовремя увернуться, ну да ладно, по крайней мере могу послужить вам предостерегающим примером. Родом я из Харькова, по профессии печатник, ничего особенного, но на коне удержусь, не сомневайтесь. — Он засмеялся, будто его развеселили собственные слова. — Нет ли среди вас моих коллег? Нам печатник нужен для дивизионной газеты.

Чехословаки улыбались, вопросительно переглядывались и молчали. Таким дружеским тоном Кнышев еще с ними не разговаривал.

— Ищите, товарищ комиссар, — сказал Бартак, — найдете среди нас много специалистов: кузнецов, котельщиков, слесарей, а больше всего из деревни. Матея Конядру вы знаете, он окончил гимназию и два семестра медицинского факультета. Есть за ним и отягчающее вину обстоятельство — женат. Но о продолжении рода он уже позаботился.

— Вы ведь тоже студент? — спросил комиссар.

— Как считать. Я только начал учиться в высшей сельскохозяйственной школе, люблю полевые работы, ну да ничего, здесь я тоже все время в поле. Всех нас свела судьба, привыкаем понемножку друг к другу…

— Не будем подменять понятия, командир, — заметил Конядра. — Нас свела не судьба, а Красная Армия.

— Я тоже учился в гимназии, да не закончил — исключили из седьмого класса, — улыбнулся Кнышев без всякой горечи. — Ничего, революция — лучшая школа. Расскажите мне, товарищи, как вы себя здесь чувствуете. Говорите по-своему, что не пойму, объяснит мне товарищ Бартак.

Беда Ганза встал, окинул беглым взглядом свои выцветшие драгунские брюки, расставил ноги и начал:

— Меня зовут Бедржих Ганза, я колесник, а при надобности кучер в имении эрцгерцога Фердинанда д'Эсте, которого застрелили в Сараеве, из-за чего будто бы возникла эта война. Наш командир прав, семейных забот у нас нет, зато есть другие. Порой никак не распутаемся с вопросами. Я тоже частенько чертовски, как бы сказать, плаваю… Вот как остановимся где-нибудь, позовем вас, товарищ Кнышев, в нашу теплушку и высыплем вам весь мешок вопросов. Из всех нас у Яна Шамы, пожалуй, самая светлая голова. А вот один вопрос есть у нас прямо сейчас. — Ганза проглотил слюну и виновато улыбнулся. — Отчего это, товарищ комиссар, у царских генералов до сих пор такое влияние на мужиков и казаков? За какие такие обещания люди отдают им душу? Я бы этих генералов позапирал еще в прошлом году осенью, после Октября. Как устроим что-нибудь подобное в Чехии, генералы у нас и не пикнут. И пойдут-то за ними только богачи да ренегаты.

Кнышев медленно отхлебывал чай, помаргивая. Бартак, опасаясь, что он не понял Аршина, перевел. Вагон громыхал по рельсам, качался из стороны в сторону. Кнышев пристально глядел на Беду.

— Это долгий разговор, товарищ, — сказал он наконец. — Об этом надо будет поскорее поговорить в спокойной обстановке. Когда вы были взяты в плен?

— В пятнадцатом, под Львовом.

Петник и Шама за спиной Ганзы начали тихо смеяться.

— Сейчас он и комиссару покажет, где его нагайкой поцеловали, — прошептал Шама Костке, который не понял, чего они хихикают.

— Понимаю, вы как пленные мало что могли видеть, — сказал Кнышев, — но не так уж много укрылось от вас. Не каждый украинец, русский понял, что даст ему победившая революция, и до сих пор многие не решаются положить на алтарь будущего страх перед кнутом. — Кнышев почесал широкий заросший подбородок и отвел с губ длинные светлые усы. — Хотите послушать немного о прошлом нашего народа?

— Зачем спрашивать, товарищ, — сказал Конядра, — Мы ведь потом тоже будем рассказывать.

Натан Федорович Кнышев весело усмехнулся:

— Вам нужен протокол вскрытия, так? Хорошо. Очень хорошо. — Кнышев допил чай, отдал чашку Шаме и начал.

Он рассказал о жизни в дворянских поместьях на Украине и в России, о том, как жили в городах, в каких условиях работали люди на заводах и фабриках. Рассказал о войске казачьем и о власти атаманов. Он говорил медленно, чтобы его понимали, и то и дело оговаривался, что скоро научится по-чешски.

— У нас нисколько не лучше, товарищ комиссар, — отозвался Ян Шама, — только здешний мужик знал лекарство против этого, знала его и казацкая беднота. А мы тоже так жили и знаем, к каким мыслям приходит человек, если его каждый день кормить кашей из прогорклой гречихи.

Кнышев с улыбкой ответил:

— Конечно, и мужик, и рабочий знали такое лекарство, а разве мало было на Украине и в России бунтов и восстаний? Только захлебывались они в собственной крови, и потому не удивляйтесь, что многие еще боятся господской злобы. — Он вытащил из кармана папиросу, закурил. Выдохнув дым, добавил: — Те, которые ели эту самую прогорклую кашу, начинают нам верить, а вот с прихлебателями помещиков и буржуазии хуже, предательская компания. Свою ненависть к нам проявляют свинцом. Мы им платим тоже свинцом. Что поделаешь, враг есть враг. Понятно, мы бьем их, только когда они мешают революции, колеблющихся мы не бьем, и не слушайте, если вам будут внушать это.

Поезд вдруг резко остановился. Буфера звякнули, тормоза заскрипели, над крышами вагонов пронесся свисток паровоза, как тревожный сигнал. Певец Костка высунул голову из двери теплушки:

— Стукнулись о бронепоезд.

Комиссар Кнышев выскочил из вагона, но, обернувшись, крикнул:

— А разговор мы еще продолжим, товарищи!

И пошел навстречу человеку с царицынского бронепоезда, который со встревоженным видом прыгал по шпалам, торопясь к штабному вагону.

— Что случилось?

— Взорвана колея, — крикнул этот человек, весь черный от паровозной копоти, и побежал дальше. Большая кобура с наганом колотилась о его бедро.

— Где мы? — прокричал ему вслед Кнышев.

— Возле Филонова!

Маруся отнеслась к аварии с ледяной невозмутимостью. Одновременно с Кнышевым к ней подбежал Сыхра, крича, что не допустит скопления эшелонов, не может он подставлять белым артиллеристам такую мишень. Сбегались добровольцы. Ближе всех было кавалеристам Бартака. Голубирек привел пятьдесят человек с кирками и лопатами. Нашлись среди чехов-красноармейцев бывшие железнодорожники, зазвенели кирки. Команда бронепоезда сбросила на насыпь рельсы и шпалы, наблюдая, как работают люди. Десятки молодых рук заменяли поврежденные рельсы, десятки других рук ловко подбивали новые шпалы. Маруся смотрела на чехов со своей платформы, и глаза у нее горели, будто на скучной магистрали в степи творилось нечто невиданное.

— Гляньте, ребята, как нас барышня рассматривает, — сказал Костка, с силой подбивая расшатавшуюся шпалу. — Я уже не спрашиваю, почему эти сумасшедшие ее слушают. Хотел бы я знать, черт возьми, пошла бы хоть одна наша девчонка на такую войну?

— Ты все думаешь о девчонках? — прикрикнул на Костку Карел Петник. Ганоусек, Пулпан и Даниел улыбались. Беда Ганза недовольно поморщился и лаконично сказал:

— Баба в армии — прощай дисциплина, помни об этом, украшение певцов!

Дорогу исправили менее чем за час, и бронепоезд снова тронулся. Через пятнадцать минут за ним двинулся эшелон Сыхры с начдивом. Паровоз фыркал и пыхтел, черт знает как управлялся с ним машинист, однако они благополучно миновали Филоново, покинутое два дня назад, и стали приближаться к Алексикову. В теплушке чешских кавалеристов никому не хотелось держать язык за зубами. Войтех Бартак проехал этот перегон с ними. Сперва они с Шамой и Петником поговорили о том, что рассказывал Кнышев. Потом Бартак вытащил из сумки дивизионную газету и объяснил обстановку в Царицыне. Йозеф Долина слушал краем уха. Он думал о дневальных в вагонах с лошадьми и о том, что, пожалуй, было бы лучше, если бы каждый кавалерист смотрел за своим конем сам.

— Царицын должен держаться зубами и ногтями, — сказал Аршин. — В стратегии я не разбираюсь, был всего ефрейтором, но оставить Царицын — значит, прости-прощай, мама родная.

— Это зависит и от нас, — сказал Шама. — Но вы гляньте, какая земля-то! Мы с вами словно в огромной ложбине. Вроде как поле, а за ним — степь и опять степь… А тучи-то! Брр! То ли дело наша маленькая страна — она вся как садик, даже когда над ней сверкают молнии. Сколько раз я спрашивал себя, судится ли еще сосед с моей мамой из-за межи? Ох и сволочь! Вбил себе в башку, что мы запахали десять сантиметров межи. А здешние поля… Нет, не нравятся они мне… Пустить бы тут паровой плуг — через год-другой пашня была бы как пряник.

— Не бойся, они и без тебя догадаются, — сказал Пулпан. Он хотел еще что-то добавить, но спереди, со стороны Алексикова, послышалась пулеметная стрельба. Бартак выглянул из теплушки. Шама прижался к нему плечом, показывая в степь. В полукилометре от железнодорожной насыпи, заросшей полынью и высокой травой, они заметили двух верховых. Бартак поднес к глазам бинокль.

— Это не наши. Удирают, — вскричал он вдруг. — Винтовку, быстро!

Бойцы сгрудились у двери теплушки. Можно было ужо разглядеть казаков невооруженным глазом. Машинист, видимо, поддал пару, вагоны подскакивали и раскачивались — вот-вот сойдут с рельсов. Бартак, расставив ноги для упора, три раза выстрелил. Начали стрелять и Шама с Петником.

— Нет, так мы их не достанем, — сплюнул Бартак.

— Надо иначе, — сказал Беда Ганза. Он долго прицеливался и нажал спусковой крючок, будто перышком прикоснулся. Получилась осечка. Ганза нажал еще раз и — опять зря. Позади кто-то насмешливо фыркнул. Стреляли и из других вагонов. Матей Конядра, не говоря ни слова, положил ствол карабина на плечо Шамы и выстрелил. Задний всадник вскинул руки над головой, будто хотел за что-то ухватиться, но тут же снова опустил их и поскакал дальше, туда, где над горизонтом торчали неподвижно крылья ветряной мельницы.

— А у тебя верный глаз, Матей! — вскричал Шама. Марусин бронепоезд остановился, ожидая, когда к нему приблизится эшелон чехословаков. Киквидзе пошел к Марусе, которая ждала его на платформе, бледная от гнева. По знаку Бартака из теплушки выскочили кавалеристы и вместе с ним поспешили за начдивом. Шея у Маруси была наспех обмотана бинтами, через повязку просачивалась кровь. На откосе насыпи, скорчившись в полыни, лежал молодой боец. На его виске зияла кровавая рана. Блестели на солнце яростно оскаленные зубы. Пулеметные ленты через грудь уже не внушали страха. Маруся сказала Киквидзе:

— Казаки подпиливали телеграфные столбы. Я хотела к ним приблизиться, а этот дурак выстрелил раньше, чем они нас увидели.

— Это они его убили? — спросил Бартак.

Маруся посмотрела на него, и губы ее дернулись в жестокой усмешке:

— Почему они? Он хотел подать им знак, а когда я его за это выругала, он дал в меня. — Маруся осторожно прижала руку к окровавленному бинту и нервно скривила губы.

К бронепоезду подошли командиры рот, Голубирек с Коничеком и комиссар Кнышев. Маруся спустилась с платформы. Киквидзе сверился с картой, потом быстро спрятал ее в кожаную сумку на боку, ища глазами кого-то среди собравшихся командиров.

— Товарищ Книжек здесь? — нетерпеливо спросил он. Книжек вышел вперед. — Товарищ, пошлите кавалеристов разведать, что там у той ветряной мельницы. Поведет их вот этот товарищ… — Киквидзе показал на Бартака. — Простите, я забыл вашу фамилию. — Войта назвался. — Ага, Бартак, — продолжал начдив. — Возьмите, товарищ Бартак, десять человек и будьте осторожны: у белых могут быть снайперские винтовки.

Киквидзе посмотрел на сурового, молчаливого человека, стоявшего рядом с Марусей. Черным блеском сверкнули глаза грузина. Что кроется в твоей голове, царицынец? Зачем тебя ко мне прислали? Эта эсерка на бронепоезде — она что, издали должна предупреждать казаков, что в нем едешь ты?..

Бартак побежал к своим разведчикам. В теплушке поднялась суматоха, все хватали оружие, седла, но гусар отобрал только тех, кого хорошо знал. Ян Шама помчался к вагонам с лошадьми, стуча саблей о шпалы. Командир полка Книжек поторапливал разведчиков, на него никто не обращал внимания. Через несколько минут разведчики уже были на конях под железнодорожной насыпью. Кони нетерпеливо рыли землю копытами, фыркали и розовыми ноздрями вбирали степной воздух. Рыжая кобыла Петника все время взбрыкивала, тщетно Петник успокаивал ее, хлопая по шее. Бартак доложил Книжеку о том, что они выступают, соскользнул по травянистому откосу, как по льду, и, не коснувшись стремени, взлетел в седло.

— Удалец! — сказал Костка Аршину. — Он в цирке не выступал?

— Слушай, Цирк, — огрызнулся Аршин, — еще слово о нашем Войте, и схлопочешь по шее.

Бартак сдавил бока жеребца коленями.

— Там, наверно, пулеметы! — крикнула ему вслед Маруся, перешагивая через рельсы и присоединяясь к командирам, шедшим за Киквидзе к штабному вагону.

* * *

Бартак повел отряд рысью. Он еще до выступления приказал ехать врассыпную, а слова Маруси заставили его повторить приказ. Вот уже показалась вся мельница, стоявшая за холмом справа, среди ободранных акаций, а ниже широко раскинулась станица, похожая на разбредшихся ло степи кур. Вдруг крылья мельница шелохнулись и начали медленно вращаться.

— Будет мука, — крикнул Костка. — Белые готовятся к празднику. Смотрите, они поручили помол трем мельникам!

Бартак фыркнул:

— В казачьих фуражках и с биноклями…

Слева от мельницы почти до самой железной дороги тянулись пологие холмы. За станицей земля словно сморщилась — овраги, вымоины, местами непролазные кусты да акации. Над хатами горбились седые соломенные крыши. Ян Шама тронул нагайкой локоть Бартака:

— Войта, чую казачий дух.

— За той высоткой, да? — сказал Бартак и сделал знак Шаме с Петником сопровождать его. Ноги коней тонули в высокой траве, резкий ветер хлестал в лицо. Вдруг слева от холма словно разверзлась земля: в нескольких местах сверкнули молнии и над головами разведчиков пролетели снаряды. Бартак придержал встревоженного коня и сдвинул фуражку на затылок. У железнодорожного полотна поднялись клубы Дыма и прогремели взрывы. После первого залпа началась сосредоточенная артиллерийская стрельба по эшелону. Кобыла Петника начала бить задом и испуганно фыркать, как будто ветер надул ей песок в ноздри.

— А, сволочи! — выругался Шама.

— Засада! — Бартак махнул рукой своим и немедленно повернул коня. — Засада! — повторил он и, пригнувшись к шее жеребца, пришпорил его. Краем глаза заметил, как подъезжают остальные эшелоны дивизии Киквидзе.

— Веселая прогулка! — злился сзади Пулпан. — Трава такая, что не видишь ям, кротовый холмик не заметишь, а по ночам тут, видно, черти пляшут!

Снаряды рвались, не долетая до полотна. В эшелонах началось смятение. Командиры выбежали из вагона начдива, торопясь к своим. Бартак увидел, как легко бежит Маруся вдоль поезда и вскакивает на площадку своего вагона. И тотчас бронепоезд царицынцев тронулся с места, однако отъехал недалеко. Из головного вагона царицынцы открыли орудийный огонь по белой батарее. Ганза цедил сквозь зубы ругательства, хмурился и вертел головой, словно что-то кусало ему зытылок. Из вагона начдива выскочили связные, помчались вдоль эшелона. Командир батальона Сыхра шагал к паровозу. Машинист и кочегар исчезли. Бартак соскочил с коня, кинул поводья Долине и показал невдалеке небольшой туннель под насыпью. Долина понял, повел разведчиков под защиту насыпи. Начдив, заметив его, крикнул, чтобы он поворачивался быстрее.

— Так, — кивнул Киквидзе, когда Бартак доложил о том, что видел в станице и на ветряной мельнице, о непонятном движении крыльев — несомненном сигнале белогвардейской батарее. — Теперь скачи в степь, поймай мне машиниста с кочегаром. Удрали, стервецы. Поезда необходимо рассредоточить, иначе белые разнесут их в щепы. Поспеши, товарищ! — И, повернувшись к адъютанту, Киквидзе приказал ему попросить Марусю разбить ветряк.

Обстрел не прекращался. Красноармейцы высыпали из теплушек и с винтовками в руках залегли на противоположном скате насыпи. Кавалеристы привели машиниста и кочегара первого эшелона. Сыхра, с пистолетом в руках, заставил их подняться на паровоз и дать условный протяжный сигнал задним эшелонам попятиться к Поворину и освободить путь для головного эшелона. Сыхру не покидала забота о вагоне начдива. Киквидзе уже давно сидел за насыпью, без кожанки, и диктовал приказы для других эшелонов. Когда Бартак подошел с докладом, что поезда тронулись с места, Киквидзе уже окружали командиры Чехословацкого полка. Книжек, втянув голову в плечи, нерешительно поглядывал на начдива. Сыхра дымил махоркой, как паровозная труба, а когда поблизости рвался снаряд, он только брови приподнимал. Начдив расстегнул гимнастерку и, засучивая влажные от пота рукава, сказал:

— Как видно, господа казаки желают еще сегодня получить по новым шапкам. Товарищ Сыхра, ваш батальон займет высоту и продержится на ней до тех пор, пока наши орудия не разобьют батарею белых… Тогда вы атакуете их и захватите в плен офицеров. Мне нужны языки. Их пушки тоже, если от них что-нибудь останется. Вы пойдете с ними, товарищ Книжек, — мне не хочется взваливать все на одного Сыхру. А ты, товарищ Бартак, пойдешь тоже, но без лошадей. Пусть твои конники привыкают и к пешему бою. Казаки в этом уже понаторели.

Чехословаки спешно рассыпались цепью, как их учили еще в австрийской армии, и немедля двинулись к высоте. Артиллерийская стрельба белых не прекращалась, хотя особенного вреда не причиняла, потому что бронепоезд уже пристрелялся к ним.

Бартак, Долина, Вайнерт, Шама, Пстник, Костка шли рядом, левее шагали Ганза, Пулпан, Даниел, Конядра, Ганоусек и Барбора. Потные, красные, они шли, стиснув зубы. За ними поспешал Книжек, прижимая руку к боку, словно у него разболелась селезенка, и все время повторял: «Вперед, ребята, вперед!» Батальонный Вацлав Сыхра шагал среди кавалеристов, не выпуская изо рта самокрутку. Струйки дыма над его головой успокаивали бойцов. Ян Шама не спускал с него глаз. Не может же человек родиться таким храбрым — тут нужна еще твердая воля! Цепь чехословаков развертывалась все шире. Шли по пояс в степной траве, падая в незаметные ямки, спотыкаясь о бугорки, кочки, кротовые холмики и корни кустарника. Над их головами проносились снаряды, противно воя. Вдруг низко над ними пронесся снаряд с бронепоезда.

— Привет от Маруси! — крикнул Костка Долине.

— Мельники отработали свое! — вскричал Сыхра, показывая на мельницу. Пламя охватило уже крылья и трепетало на ветру. Ветер был неприятный, он взволновал всю степь. Чехи приближались к высоте. Левое крыло батальона, в километре от центра, начало загибаться вперед. Его задачей было атаковать казаков с фланга. Книжек начал чаще оглядываться, как будто не мог дождаться батареи шестнадцатой дивизии, но увидел лишь, как Рабоче-крестьянский полк строится около второго чехословацкого батальона. Командир Рабоче-крестьянского полка спокойно ходил перед строем, в коротком бушлате и матросской бескозырке. От этого Книжеку было не по себе, он вздыхал, прижимая руку к груди. Тем временем батальон Сыхры достиг гребня высоты и залег в траве. Ниже, метрах в двухстах, тянулись наскоро отрытые окопы, из них торчали дула казачьих карабинов, винтовок и короткие рыльца пулеметов. За окопами стояли две пушки, но почему-то не стреляли. По цепи красноармейцев прокатился ропот: черт, белые зарядили картечью и ждут, когда мы подойдем поближе!

— Значит, — будет все-таки праздник! — закричал певец Костка. — Я же говорил… — От волнения он кусал себе ногти.

Войтех Бартак усмехнулся одеревеневшими губами. Он хотел увидеть, с той ли точностью стреляет еще Марусин артиллерист, как тогда, когда он накрыл мельницу. Шама усиленно моргал красными веками и пыхтел, будто задыхался. Лицо его все более багровело. Ему хотелось броситься на казаков хотя бы в одиночку, но приказано было ждать сигнала командира полка. Шама оглянулся — где Книжек? Командир сидел на земле, обхватив обеими руками свою щиколотку, и что-то говорил Сыхре. Тот кивнул двум около стоявшим бойцам, приказал унести командира с поля боя, после чего залег рядом с Бартаком.

— Если со мной что случится, бери под команду правый фланг, а кавалеристов оставь на Долину. Коничек поведет центр, а Голубирек — левый фланг. С собой возьми Пулпана и Ганзу.

— Ты слышал, Йозеф? — обернулся Бартак к Долине. Тот кивнул, нетерпеливо поерзав.

Сыхра сплюнул размокший окурок и дал два выстрела ив пистолета — сигнал к атаке. Батальон двинулся вперед. В ту же минуту ожили и казачьи окопы, затрещали винтовки и пулеметы. Чехословаки-красноармейцы, пробежав шагов пятьдесят вниз по склону, снова залегли. За ними остались первые убитые и раненые. Пули взрывали землю, осыпая бойцов песком; несмотря на это, как только кто-нибудь из казаков высовывал голову над земляным бруствером, он сейчас же получал красноармейский привет.

Сыхра снова наклонился к Бартаку:

— Пусть Петник сбегает к Голубиреку и скажет ему, что мы не будем дожидаться наших пушек. Противник наверняка хорошо подготовился. Как только мы с тобой вскочим, пусть двигается и Голубирек. В подтверждение того, что получил приказ, пусть выстрелит два раза подряд. А Костка пусть доложит Киквидзе, что мы больше ждать не будем. Ты ему дал красный флажок? Инструкции он получил? Хорошо. Мы можем отогнать казаков, у нас ведь все в порядке. — Сыхра, упираясь локтями в землю, сыпал махорку в газетный обрывок.

Бартак прокричал приказ Шаме, тот — Петнику. Петник стер пот со лба и отполз назад к широкому кустарнику. Сыхра долго смотрел ему вслед — Петник уже бежал, опустив голову почти до земли, так что виднелся только его серый тощий зад. Сыхра не спускал с него глаз, пока тот не упал около того места, где лежала рота Коничека. Но Петник тотчас поднялся и пробежал еще немного, словно густой лай казачьих винтовок его нисколько не касался. Батальонный громко вздохнул. Эх, если бы минуты не тянулись так долго! Наконец раздались два выстрела из пистолета Голубирека. У Сыхры блеснули глаза:

— Что поделаешь, Войта, мы — солдаты революции… Петнику сегодня — благодарность в приказе!

Комбат окинул взглядом свои линии, оглянулся и к поездам, но их не видно было за гребнем холма.

— Учитель, погляди-ка на эти травы, из них у нас найдешь только лебеду да полынь, — вдруг сказал Бартак. — А это вроде осоки, скрещенной с пальмой…

— В самом деле, — отозвался комбат. — Даже тюфяк не набьешь. Это ковыль.

Тут между ними бросился на землю красноармеец с засученными рукавами. Вацлав Сыхра счастливо улыбнулся:

— Здравствуйте, товарищ Киквидзе!

Начальник дивизии притянул к себе Сыхру и Бартака. Он тяжело дышал, отдувался, на лбу его собрались морщины.

— Ваше счастье, что я заметил ваш красный флажок, — сказал, задыхаясь, Киквидзе. — Вячеслав, вы не должны атаковать одни, такими бойцами, как вы, я рисковать не намерен! Артиллеристов Борейко ждать напрасно, казаки остановили их поезд, разобрали колеи, а потом обрушились с двух сторон. Вот почему наш противник играет в прятки. Я послал в помощь Борейко заамурскую кавалерию.

Киквидзе говорил прерывисто, наблюдая в бинокль за позицией казаков.

Над степью скапливались облака, сгущались, темнели. Уже начали посверкивать молнии. Начдив что-то проворчал, лоб его разгладился. Он потянул комбата за рукав:

— За холмом ложбинка, я оставил в ней адъютанта, телефониста и связного. Бартак, прими пока командование, а вы, товарищ Сыхра, пойдете со мной.

И, не ожидая более, Киквидзе пополз с гребня. Сыхра — за ним. В ямке, о которой говорил Киквидзе, его ждал красноармеец, тотчас доложивший, что артиллерия вырвалась из казацкого окружения, а дивизионная кавалерия гонит казаков в степь. Артиллерист был совсем мальчик, но свежая повязка на голове придавала ему мужественности. Лицо его блестело от пота. Начальник дивизии был явно рад видеть его, он тут же заботливо спросил:

— У вас много убитых, товарищ Борейко?

— К нашему удивлению, только раненые. Кузьма невредим.

— Присядем, — Киквидзе рассказал Борейко, как он намерен расположить огневые позиции артиллерии. — Немедленно открывайте огонь по белогвардейской батарее. Она примерно в четырехстах шагах отсюда, перед длинной балкой. Поставьте орудия так, чтобы бить прямой наводкой, Кузьма пусть обстреливает казаков в окопах и орудия позади них. Но осторожно — под гребнем залегли чехи Сыхры. — Киквидзе вытер руки о штаны и продолжал говорить, словно излагая то, что сию минуту пришло ему в голову: — Знаешь что, сходи-ка сам осмотри позицию казаков. Сыхра пойдет с тобой. И быстрее возвращайтесь. Через пятнадцать минут вы должны вернуться!

Борейко и Сыхра высунулись из воронки. Через минуту выстрелы затрещали чаще. Вдалеке, на свинцовом горизонте, грохотала буря. Начдив сидел на корточках, разложив на коленях карту, что-то бурчал себе под нос. Потом связался по телефону со штабом в поезде. Адъютант, крепко сколоченный человек в форме еще царской армии, но без погон, записывал каждое его слово. Потухшая папироса приклеилась к его губе.

— Так, пока что все, — закончил Киквидзе, но вдруг, будто что-то вспомнив, закричал в трубку: — Как себя чувствует товарищ Книжек?

Сосредоточенно выслушав ответ, он осторожно положил трубку и сказал адъютанту:

— Исчез, как сквозь землю провалился; едва санитар затянул ему сустав.

— Не у всех ваш характер, товарищ начдив, — сказал адъютант.

Сыхра и Борейко ждали, когда Киквидзе окончит разговор. С ними был Ондра Голубирек, командир первой роты батальона Сыхры.

— Товарищ Сыхра ранен, — сказал Борейко, — я уведу его с собой в поезд.

Начдив взглянул на комбата. Один рукав у чеха был пропитан кровью, здоровой рукой Сыхра придерживал у губ окурок.

— Беги к своим, Борейко, товарища Сыхру проводит связной, — Киквидзе еще раз посмотрел на Сыхру. — Кому передашь командование?

— Вот ему, — сказал Сыхра, представляя Голубирека.

— Вы говорите по-русски? — обратился к нему начдив.

— Я с детства живу в России, мой отец тут работает, — ответил Голубирек. — А в Красную гвардию я еще в Киеве вступил.

Начдив старался прочесть, что написано на его молодом открытом лице с высоким лбом и упрямым подбородком.

— Ну хорошо. Берите чехословацкие части. Надо во что бы то ни стало уничтожить казаков.

Густые брови Киквидзе изогнулись, как лук. Он позвонил в штаб и приказал послать на высоту остальные чехословацкие батальоны.

— Операцией руководит товарищ Голубирек, повторите приказ! — Говорил он резко и непреклонно: видимо, на другом конце провода кто-то возражал.

У железной дороги, на левом крыле чехословацкой линии, дивизионная артиллерия занимала огневые позиции. Впереди первой батареи выехал верхом Иван Борейко. Из-под фуражки его белели бинты.

Небеса вдруг разверзлись, хлынул холодный ливень. Молнии скрещивались, страшно грохотал гром, но артиллеристы быстро заняли позиции и открыли огонь по белогвардейской батарее. Казаки отвечали. Не прекращались и раскаты грома.

Киквидзе выпрямился:

— Товарищ Голубирек, пора. Наша артподготовка продлится полчаса. За это время весь чешский полк успеет занять исходные рубежи. До свидания! — Начдив наклонился к Сыхре: — Сильно болит рука? Нет? Хорошо, останешься тут. В случае нужды поможешь Голубиреку, он еще молод.

Комбат моргнул, собираясь что-то сказать, но Киквидзе уже снова говорил по телефону.

Спешившиеся кавалеристы Бартака с любопытством следили за артиллерийской дуэлью, смотрели, как торопливо работают наши и казачьи орудийные расчеты, перестав и думать о себе.

— Теперь бы казакам пригодилась ветряная мельница, а нет ее, голубчики, полезайте-ка на акацию, — вслух рассуждал Матей Конядра, беспокойно почесывая волосатую грудь.

Дождь все лил, густая завеса воды ограничивала видимость.

— После такого душа целый час к воде не подойду, — бормотал Костка. — Вон и винтовка в сосульку превратилась… — Он вытер подбородок. — Сапоги хоть выжимай, и в желудке урчит. Эй, товарищ Бартак, нет ли у тебя пирожка, хотя бы со шкварками?

Бартак сверкнул было гневно глазами, но, увидев измученное лицо Костки, бросил в него комком мокрой глины. Ян Шама, лежавший рядом с Косткой в луже, сквозь сетку дождя неотрывно смотрел, как рвутся красноармейские снаряды.

— А Маруся-то со своим бронепоездом укатила! — вдруг крикнул он. — Или девочка испугалась? А может, струсил тот господин, которого она опекает?

— Наверняка был приказ, — отчего-то вдруг раздраженно ответил Бартак. — Может, Поворино прикрывает.

Дождь немного утих. От соседней роты, с позиций которой была видна железная дорога, приполз Петник, сообщил, что прибывают новые красноармейские части.

— Это наши ребята, я узнал их командира батальона Зарубу, — сказал он Бартаку.

А Бартак думал, дойдет ли эсеровский бронепоезд до Поворина и хватит ли у них боеприпасов на случай нападения казаков, и не переставал следить за позицией казаков. Что это они так редко стрелять стали? Какая-то хитрость?

Снова хлынул яростный ливень, посыпался град. Ветер словно взбесился. В мокрой, прибитой дождем траве Бартак видел только спины добровольцев. Вихрь гнал град и дождь в сторону казаков, и почти не видно было, что там у них творится. Земля была размокшая, холодная. Вдруг кто-то наклонился к Бартаку и закричал в ухо:

— Связной товарища Голубирека! Товарищ Голубирек принял на себя командование наступлением и приказывает кавалеристам атаковать казацкие окопы, как только смолкнет наша артиллерия. Идет весь чешский полк, и все должно произойти быстро.

Бартак даже не оглянулся на связного. Борейко прекратил огонь. Бухали только орудия казаков. Бартак вздрогнул от озноба. Проклятый дождь! Он встал на колени, поднял карабин. Шама, Петник и Беда Ганза, Барбора, Пулпан — все знали, что это значит. Курт Вайнерт и Йозеф Долина, промокшие, отяжелевшие, поднялись первыми. Бартак пошел к казацким окопам, за ним двинулись его спешенные конники. Ветер, дождь и град хлестали им в спины, но они уже не обращали на это внимания. Те, кто не поднялся вместе с первыми, вскакивали с опозданием, смущенные тем, что вдруг остались одни. Матей Конядра поднял одного такого за шиворот, поставил на ноги и прохрипел:

— Ты что, трусишь?

Стемнело, хотя до заката было еще далеко. Казаки увидели чехословаков лишь тогда, когда они очутились над ними. Затрещали ружейные выстрелы, залаяли пулеметы, но поздно. Шама и Костка заставили замолчать ближайший к ним пулемет, Конядра с Ганзой забросали ручными гранатами другой. Завязался рукопашный бой. Казаки поначалу смешались. Некоторые, бросив винтовки, выскакивали из мелких окопов с шашками в руках. Стрелки второго полка гнали их, стреляя в упор и останавливаясь только для того, чтобы перезарядить винтовки. Киквидзе со своим адъютантом стоял на вершине высоты, пристально наблюдая сквозь дождь за ходом боя. Извилистая цепь чехословаков двигалась вперед, как огненная лавина. Слева к ним примыкали густые цепи рабоче-крестьянского полка. Но и казаки получили подкрепление — из станицы и из окрестных балок. Отступление их приостановилось. Киквидзе нахмурился.

— Я подниму тех чехов, которые залегли, — предложил адъютант.

— Таких всего несколько человек, и некоторые еще сами поднимутся, если живы, — нервно ответил Киквидзе. — Запомните на будущее, при первом столкновении с неприятелем командир должен быть терпеливым с солдатами. Прикажите привести наших лошадей, поедем помогать чехам. Товарищу Сыхре пусть тоже приведут коня.

Ян Шама, как обычно, багровый и шумный, до хрипоты кричал: «Ура! Ура!» — с остервенением нанося удары и подбадривая товарищей. Некогда было оглядываться, где кто, только два раза мелькнул перед Шамой Беда Ганза, размахивающий шашкой, Петника и Костку он не видал, да и не вспоминал о них. Бартак, уже потерявший шапку, с карабином в руках нападал, как на медведя, на какого-то верзилу, но Шама тотчас потерял его из виду за клубком сражающихся, потом увидел его уже впереди — Бартак прикладом бил низкорослого казацкого офицера, оборонявшегося разряженным пистолетом. Рядом с Бартаком вдруг появился Голубирек на взмыленном коне, рубанул шашкой казацкого офицера и показал на размытую дорогу в станицу, по которой бежали казаки, поддавшиеся панике при первом столкновении с чехами. Вдруг у Шамы потемнело в глазах, он схватился руками за голову, зашатался и как подкошенный рухнул на колени.

Бартак остановился. Он потерял из виду Голубирека. Тряхнув непокрытой черноволосой головой, Бартак только теперь заметил, что местность изменилась: несколько крестьянских дворев были разбросаны по холмистой местности, около них — оседланные лошади.

— Захватим коней! — крикнул Бартак своим.

А те уже сбегались к нему — Долина, Барбора, Вайнерт…

— Конядра и Ганза, возьмите пулеметы и отсеките огнем тех, кто побежит к лошадям! Остальные — за мной! — скомандовал Бартак.

Казаки, поняв, что им теперь не уйти, дрались отчаянно, защищая свою жизнь, и гибли с ужасом в сердце и бранью на устах. Бартак, а с ним его максимовцы и кто-то еще добежали до лошадей и, крепко усевшись в седлах, обнажали шашки и открывали кобуры с наганами.

— Никого не щадить! — раздался вдруг знакомый голос, и с черного коня Бартаку улыбнулся комбат Сыхра, улыбнулся так, словно ему удалась озорная шутка. Забинтованной левой рукой Сыхра держал поводья, в здоровой правой — наган. Рядом с ним, на тревожно переступающем коне, сидел Киквидзе. У Бартака словно расширилась грудь. Он погнал коня к устью балки, где за камнями залегли казаки, преграждая чехам путь в станицу.

Второй Чехословацкий полк вернулся к эшелонам уже в сумерках. Все были побиты, поцарапаны, и хотелось им только одного — очутиться в сухой теплушке. Бойцы Рабоче-крестьянского полка хоронили погибших, а раненых относили в санитарные вагоны. Ужин был готов. Прошел вдоль состава Киквидзе, все еще с засученными рукавами. Остановился у вагона чешских кавалеристов:

— Товарищ Бартак тут?

Бартак показался в дверях.

— Орлы мои! — вскричал Киквидзе. — У вас теперь у каждого по три лошади?

— Верно, товарищ начдив, — сказал Бартак, — и мы просим отослать их в Царицын в подарок от нас.

— Отлично! — сказал Киквидзе.

Сыхра, с рукою на перевязи, рассказал, что у начдива хорошее настроение. Тут появился и командир полка Книжек, растерянный, озабоченный, стал расспрашивать Бартака о потерях.

— Из моих кавалеристов там осталось пятеро, — ответил Бартак. — Раненые с нами. Нам здорово повезло!

— Это верно, у пехоты дела хуже, — сказал Книжек и захромал дальше, опираясь на палку из акации.

В вагоне кавалеристов веселым огнем гудела чугунная печка, вокруг нее были расставлены сапоги, набитые соломой и сеном. На ремнях уздечек развесили для просушки одежду. Полуголым конникам было не до разговоров. Бартак сидел на лавке у двери и ел так, будто целую неделю у него маковой росинки во рту не было. Они и не заметили, что эшелон тронулся в путь.

— Я так думаю, ребята, — неожиданно произнес Ян Шама; его голова была обвязана, из-под повязки, как кружево, торчали рыжие волосы, — до чего же простая была тактика Голубирека, простая, как колумбово яйцо — да что я говорю? — как оплеуха. Но без нашей отваги эта тактика шиш бы стоила.

— Эй ты, скажи спасибо, что мы тебя знаем! — прыснул Беда Ганза. — Давай, панский батрак, сделаем тебя полковником. Голос у тебя есть, фигура тоже, и переимчивый ты, как обезьяна.

Шама пропустил насмешку мимо ушей.

— Заметили вы, ребята, того матроса и его команду? — продолжал он. — Бились, как львы, на левом фланге Рабоче-крестьянского полка.

— Это Доценко. Его ребята говорят, что от него пули отскакивают, — ответил Ганза.

— Принимаю водку! — прервал разговоры Бартак. — За глоток самогона отдам всю воду, выжатую из штанов. А если водки нет, так хоть пойте! Костка, Шама, кто первый?

Все смолкли. «Неужели у Бартака сдали нервы?» — подумал Долина, придерживая широкий бинт на бедре и кряхтя от боли.

— Никогда бы не подумал, что я способен на такое, — сказал в наступившей тишине Матей Конядра. — Ребята, ведь я забыл, что хочу стать доктором! Я убивал, и мне в голову не приходило, что мне могут дать сдачи! Что меня несло? — Сделав паузу, он продолжал глухим хрипловатым голосом: — Не знаю, как это выразить короче, белоказаки были мне отвратительны, я видел в них сброд, тупое орудие господской сволочи, как метко сказал Кнышев. Я думаю, что прислужник контры порой больший враг революции, чем тот, кто приказывает ему душить революцию.

Матею не ответили. Одни засыпали от усталости, другие не хотели и слышать о сегодняшнем испытании, верно потому, что Конядра выразил и их чувства, и нечего было больше говорить об этом.

Бартак растянулся на лавке. Костка начал что-то мурлыкать себе под нос, но скоро умолк.

Власта Барбора сидел у печи и в глубокой задумчивости ел яблоко, не замечая тряски вагона. Перед его изумленным взором проносились картины минувшего дня. Он опять видел горящую мельницу, высоту, казацкие окопы, два грозных орудия, заряженных картечью, видел, как поднимается в атаку Бартак, как встает он, Власта, и проверяет, при нем ли шашка… Вот он стреляет в казака, и казак падает. Власта перепрыгивает окоп, вставляет новую обойму в карабин — отчего это люди перед ним падают, едва успев поднять против него, Власты, винтовку или наган? Барбора снова заряжает, снова Бартак, уже верхом, и он, Власта, тоже уже верхом, смятение среди казаков, Барбора врывается в их ряды, тот молодой был не старше его самого, и я не хотел разрубить ему голову до подбородка, не хотел! А теперь вот сижу без единой царапины на теле…

Когда возвращались, Бартак сказал ему: «Власта, не вешай голову, ты молодец, товарищ!» Барбора в этом не уверен. Конечно, товарищ, я перенял многое от тебя, врезался на коне в толпу казаков и бил, ни на минуту не останавливаясь, только не изображай неподвижную мишень, так ты нас учил, Войта, еще в Тамбове… Видел бы меня отец! А мама, боже, ока кричала бы от ужаса! Она бы не поняла. А вот Конядра только что правильно сказал: кто идет против своего народа, только и заслуживает, что дубиной по башке!

На станцию Алексиково прибыли на рассвете. Бронепоезд стоял у водокачки, набирал воду. Чехи заполонили вокзал, оттеснив гражданскую публику в зал ожидания. Голодные дети шмыгали между солдатами, плакали, протягивали руку за куском хлеба. Красноармейцы где-то раздобывали воду, дрова. Начальник станции приказал запереть склад, но удар прикладом, нанесенный негодующим Вайнертом, открыл двери. Маруся прошла мимо вагонов кавалеристов. Повязку на шее она прикрыла пестрым платочком.

— Наша красавица уже выспалась, — засмеялся Аршин Беда, добродушно оскалив длинные зубы.

Маруся прошла дальше. У вагона начдива, в группе командиров, стоял Войтех Бартак. При виде командира бронепоезда он по привычке приподнял шашку. Маруся поглядела на него, и в ее глазах затрепетал смех. «Господи, зачем эта женщина пошла воевать? — удивился Бартак. — Все в ней так гармонично…» Он поздоровался, с ней. Из вагона бронепоезда на них с досадой смотрел царицынский представитель Носовича.

* * *

Василий Исидорович Киквидзе решил закончить разговор с этим посланником Носовича.

— Вы уже в третий раз говорите мне, что товарищ Носович раздражен моими партизанскими действиями. Вы опытный командир, скажите, могу ли я в данной ситуации действовать иначе?

Царицынец нахмурился. Морщинки у рта его отвердели.

— Вы должны были остаться на станции Арчеда. Здесь у генерала Дудакова слабые силы, бригады Сиверса против них вполне достаточно.

— У вас неверные сведения. Дудаков имеет три бригады, а я не позволю разбить Сиверса.

В вагон Киквидзе входили командиры полков. Пришла и Маруся. Царицынец отошел к окну. Киквидзе закурил папиросу. На его губах играла улыбка. Он обратился к чехам:

— Так, товарищи командиры, теперь несколько дней — отдых. Не говорю — веселье, хотя мы выиграли бой. Я еще долго и с болью буду думать о павших чехах. Кем заменить этих девяносто героев? Вы бы, товарищ Книжек, съездили в Тамбов, привезли новых бойцов — набор продолжается. Через четыре дня сможете возвратиться.

Киквидзе похвалил командиров кавалерийских полков и добровольцев Рабоче-крестьянского полка, матроса Доценко и артиллеристов Борейко. На место погибшего Зарубы командиром второго батальона назначил Ондру Голубирека, а на место последнего поставил Войтеха Францевича Бартака.

Вацлав Сыхра и бровью не повел. Он слушал Киквидзе, запечатлевая в памяти каждое движение его лица.

— Этого человека можно или любить, или ненавидеть, — шепнул Сыхра Книжеку, но тот не слушал — думал о доме генерала Половникова и о его дочери Ирине. Ее братья, правда, у Краснова, но в сердце девушки нет ненависти к красным чехам. Она не раз повторяла это, улыбаясь Книжеку, словно ласкала его этой улыбкой. Его приезд будет для Ирины сюрпризом. А может быть, генерал Половников предложит ему комнату в своем доме, раз сыновья его теперь где-то под Таганрогом…

Между тем Киквидзе озабоченно продолжал:

— Красноармейцы пусть знакомятся с Алексиковом, это может пригодиться: нет никакой уверенности в том, что через пару дней Дудаков снова не пошлет на нас свои войска. Такая уж у него атаманская манера, и я бы удивился, если бы он этого не сделал. Поэтому пусть в вагонах остается хотя бы половина личного состава — на всякий случай. Вот все, что я сегодня хотел вам сказать. До свидания!

Начдив встал, пожал всем руку, Марусе подал первой. Выходя из вагона, Маруся коснулась плеча Войты Бартака.

— Слыхала я, что в бою вы себя не щадите, — сказала она. — Объясните мне — почему? Ведь Россия не ваша родина.

Новый ротный прищурил глаза:

— А вы себя щадите?

Она молча дошла с ним до вагона кавалеристов, и там они остановились. У Маруси было чуть ли не смущенное лицо. Она оправила гимнастерку под ремнем, проверила, застегнута ли кобура, и бросила с преувеличенной грубостью:

— В шесть вечера пойду в город, хотите со мной? Я подожду вас на перроне.

Бартак нисколько не был удивлен.

— Хорошо, если только моя помятая гимнастерка вас не шокирует.

— Чудак, с кем я хочу идти, с вашей гимнастеркой или с вами?

Киквидзе отпустил и адъютанта. Затем открыл окно вагона и выглянул наружу. Часовые Рабоче-крестьянского полка, молодые, недавно мобилизованные парни, стояли по обеим сторонам вагона с довольно решительным видом. За своего молодого начдива они готовы были броситься в огонь. Киквидзе растянулся на кушетке, которая попала к нему из какого-то салон-вагона, и закурил. Он с удовольствием поспал бы часок, да не мог уснуть.

Он думал о Медее, Медико, о своей такой странной любви. Как-то ей там живется, в Москве? Медея совсем непохожа на эту бешеную Марусю с царицынского бронепоезда, черный блеск ее глаз согревает. Он вырвал ее из патриархального дома в Кутаиси, ее отец вонзил кинжал в дверной косяк: живой она уже не переступит порог родного дома. Киквидзе гордится Медеей: теперь она работает для революции. Приняли ли бы Медею прежние кутаисские подруги, Тамара и Нина? Жену человека, с которым не венчана, с человеком, который после февраля 1917 года был выбран председателем Комитета 6-й кавалерийской дивизии, а в ноябре — председателем Военно-революционного комитета Юго-Западного фронта? Который командовал красноармейским отрядом против гайдамаков, и немцев, и австрийцев под Ровно и Бердичевом, а потом сформировал в Тамбове красноармейскую дивизию? Их мужья не позволят…

Киквидзе улыбнулся. А Медико к ним и не пошла бы. «Моя любовь сильнее супружеских уз, — сказала она ему, — и не вечно же будет длиться эта война, душа моя. Разве оба мы сотворены не из огня?»

Гимназист кутаисской гимназии, участвуя в социалистических кружках, он проникся гордостью революционера. Во время войны пошел в царскую армию с четкой задачей: научиться воевать и понимать душу солдата. К концу войны его арестовали за революционную деятельность. Медико сказала ему: «Не сдавайся!» Довольно бурная жизнь для двадцатичетырехлетнего человека.

Киквидзе встал с кушетки. Зачем вспоминать? От этого размягчается душа, сердце может заколебаться, а сейчас необходимо, чтобы оно было стальным. Начдив взял со стола кинжал с узким клинком и подошел к карте.

* * *

Вацлав Сыхра достал для Бартака новую рубашку из тонкого сатина, и Войта, шагая рядом с командиршей бронепоезда, чувствовал себя другим, беззаботным человеком. Маруся явилась в легком городском костюме, и, если бы на перроне она не толкнула нарочно Войту локтем, он бы ее и не заметил, потому что отыскивал Черкешенку. Они пошли по оживленной улице, разговаривая мало, как молодые люди, которые встретились впервые и только знакомятся.

— Вы, может быть, недоумеваете, чего я от вас хочу? — внезапно сказала Маруся. — Вы меня интересуете. Хочется понять, что за люди чехи.

Бартак туже затянул ремень, чтоб его не оттягивала кобура, и сказал с усмешкой:

— Что же особенного видите вы в нас, Мария Михайловна? В Чехии мы давно уже боремся против австрийских императоров, неужели мы не должны помочь нашим славянским братьям? И потом, эта революция не ограничится одной Россией.

Темные глаза Маруси сверкнули.

— Вы профессиональный революционер? Бартак рассмеялся.

— Смешной вопрос. Революция — путь к свободе для всех людей. А я хочу быть свободным человеком.

— И это все?

— Да.

— Вы видите жизнь слишком упрощенно и наивно, Войтех Францевич. В вашем возрасте я, правда, тоже так рассуждала, но тогда я была глупой барышней. В университете прочла одним глазом Марксов «Капитал», другим — Виндельбандову «Историю философии» и неокантианцев вообще, зато война открыла мне глаза, но иначе, чем вам. Я пришла к выводу, что сначала нужно перевернуть вверх ногами существующий дурацкий мир, а потом уж поставить на ноги человека естественного интеллекта.

— Меня никогда не привлекали книги о философском смысле интеллекта, — сказал Бартак. — Меня интересуют естественные науки и земледелие. Хочу когда-нибудь выращивать хлеб и разводить скот, конечно не в тех условиях, которые мне дала бы сегодняшняя Австрия.

Маруся тряхнула головой, однако в этом движении не было ни пренебрежения, ни согласия. Некоторое время она молчала, упорно обдумывая эти слова, и вдруг сказала:

— Зайдемте к моей племяннице Кате. Вы встретитесь там с человеком, который до недавнего времени говорил, как вы. Он эсер, как и я, но наполовину анархист. Я заставлю его вправить вам мозги.

— Анархистской агитацией, что ли? — Бартак улыбнулся. — Знаю! В Таганроге, в лагере пленных, был у нас один поручик, заявивший себя анархистом. Он все говорил, говорил о необходимости свергнуть все режимы, а в конце концов оказалось, что он просто-напросто страшный эгоист. Мне он был противен…

Войта посмотрел на Марусю. Она язвительно усмехалась. Бартак гордо сжал губы и умолк.

Навстречу им двигалась кучка красноармейцев. Они громко переговаривались, и прохожие озирались на них, взглядами давая понять друг другу, что они о красноармейцах думают. В этой кучке были Аршин Ганза, Йозеф Долина, Курт Вайнерт, Власта Барбора, Ян Шама и его верный друг Карел Петник; несколько отстали от них Ян Пулпан и Отын Даниел. Они приветствовали Бартака, в глазах их поблескивало озорство. Кровь бросилась ему в лицо, но он улыбнулся в ответ. Они уже разминулись, когда Бартак услыхал голос Аршина: «Ребята, да это Черкешенка с бронепоезда! Нечего сказать, нашел Войтех замену Марфе. Видать, любит яблочки позрелее. Только бы она не перетащила его к своим». На это громко ответил Ян Шама: «Драгун, ты видишь не далее ушей своего коня. Кадет наш, а что касается девчонки, то и ты бы к ней прилип, если бы она позволила».

Бартак разозлился: «Вот окаянные, никак не отучатся думать вслух! Аршин поддразнил меня нарочно, знает ведь, что я не забыл Марфу. И что повезло Артынюку, что он погиб подо льдом, иначе я собственной рукой повесил бы его на максимовской колокольне».

— О чем они говорили? — резко спросила Маруся.

— Хотели бы быть на моем месте, — ответил Бартак, устремив взгляд на ее покрасневшее лицо.

— Дураки!

— Это относится и ко мне?

Складки у ее рта разгладились, словно ничего не произошло. За незначительным разговором они подошли к двухэтажному дому на глухой улочке. Фасад ободранный, двери тяжелые, с резьбой, на окнах первого этажа решетки. Маруся вошла в этот дом, Бартак, как ягненок, — за ней. По деревянной лестнице поднялись на второй этаж. В просторной комнате, обставленной в духе русских буржуазных квартир, сидели в разных углах четыре легко одетых человека: три женщины и один мужчина. На столе стояли рюмки и наполовину выпитая бутылка водки.

Вызывающе красивая женщина поднялась навстречу Марусе и нежно обняла ее. Маруся приняла ее поцелуи как нечто естественное, и подала руку пышной брюнетке в длинной узкой юбке и в расстегнутой кофточке, сидевшей на диване рядом с безусым молодым человеком, и лишь после всех обняла молоденькую девушку, на чистом лице которой читалась наивность гимназистки.

— Как дела, Катюша? — спросила Маруся и еще раз поцеловала девушку в улыбающиеся губки.

— Спасибо. Меня приняли на службу в Совет.

Мужчина на диване и не думая встать, в знак приветствия он только пьяно улыбнулся Марусе. Это был рослый светловолосый молодой человек с насмешливыми серыми глазами. На нем были брюки артиллериста царской армии с желтыми лампасами и черная, расстегнутая на шее косоворотка.

— Никола, — язвительным тоном сказала Маруся, — я привела показать вам настоящего солдата. Хорошенько рассмотрите Войтеха Францевича и возьмите с него пример.

— Я видел господина чеха на путях, когда вы шлепнули Сережу, — сказал артиллерист. — Мы вам этого не спустим, даже если вы поступили так ради вашего гостя.

Маруся, не ответив, повернулась к артиллеристу спиной и указала Войтеху на кресло у окна. С этого места Бартаку видна была широкая неубранная постель и столик, покрытый черной плюшевой скатеркой, на котором лежала кобура с наганом и лента, набитая патронами. Маруся села около Войтеха на широкий мягкий стул и весело обратилась к Кате:

— Золотко, дай нам чего-нибудь выпить, хотя бы водки. Войтех Францевич не побрезгует. Киквидзе нас не видит.

Катя торопливо наполнила рюмки. Подавая рюмку Бартаку, Катя наклонилась к нему, так что он не мог не видеть в ее глазах напряженного любопытства восемнадцатилетней девушки и ее губы, налитые жарким дыханием. Маруся слегка шлепнула Катю и весело обратилась к Бартаку:

— Мы привыкли пить до дна и только Кате этого еще не позволяем. Ей можно пока только пригубить. На, Катя, лизни из моей!

— Это хорошо! — воскликнул Войта, улыбнувшись румянцу, залившему лицо девушки, словно ее нечаянно осветили красным светом.

Николай медленно, с известным усилием поднялся с дивана и встал перед Бартаком. На ногах он держался не очень-то твердо, но лицо его было сосредоточенно. Он развел руками и проговорил, словно во рту ощущал неприятный вкус:

— Ваше благородие товарищ, я неудавшийся офицер батюшки царя, черт бы его побрал. Что он мне сделал? Заставил напрасно ждать капитанские погоны. Вам, верно, мотив этот кажется не вполне идейным? Ладно. Добавлю, что я всегда плевал на государя. И на его генералов. А теперь что? Теперь я стреляю в своих бывших товарищей, которые остались у Краснова, потому что эти болваны не поняли, что в наше время правы мы одни, гвардейцы справедливой матушки-смерти. Когда вытравим все плевелы и установим свободу личности как единственно справедливый строй… — Офицер повернулся к столу, налил себе водки, но лишь пригубил и продолжал: — Краснов и Деникин хотят восстановить на Руси монархию, и я их за это ненавижу. Они добиваются своей цели насилием, будто свободная жизнь может опираться на насилие. Большевики не лучше, но они по крайней мере разрушают все старое, сгнившее, и потому я иногда охотно им помогаю. Но все до поры до времени, ваше благородие товарищ. Говорю же я вам все это для того, чтобы вы с самого начала знали, кто я таков. — Во время всей своей речи артиллерист оживленно жестикулировал, переводя дух после каждой фразы. Он мрачно улыбнулся и добавил: — Говорят, мы изменили своему классу. Это клевета. Мы класс сами по себе, а вот ваш Киквидзе своему классу изменил. Вы, вероятно, знаете, что он эсер.

— Он предан нашей революции, и это для меня решающее, — ответил Бартак.

— Опять вы! — негодующе вскричала Катя. — Войтех Францевич у нас первый раз, а вы уже на него кричите. Нехороший вы, Никола!

Бартак сел поудобнее, как в седле, и мрачно усмехнулся. Его раздражали даже желтые лампасы на синих брюках артиллериста.

— Я тоже бывший офицер, — сказал Бартак, — гусар австрийского императора, и говорю вам это для того, чтобы вы тоже знали, кто я таков. Что же касается белых, то я от всей души согласен с вами — они хотят вернуть старое, а потому пусть их черт возьмет! Не пойму только, почему вы отказываете Киквидзе в праве самому решать свою судьбу, раз вы столь громогласно заявляете о свободе для себя. С вами трудно спорить.

— Отлично, гусар! Надеюсь, что вы перешли из чехословацкой белой гвардии, именуемой Легией, в русскую Красную гвардию не ради того, чтобы стяжать жалкую славу героической гибели от казацкой пули. Пролетариат вас об этом не просит. У него более благородные идеалы, и умирать за них он предпочитает сам, притом массами, как вы, конечно, уже видели.

— Я вступил в Красную гвардию добровольно, свободно, ведь я мог согласиться на то, чтобы быть обмененным на какого-нибудь царского поручика, — раздраженно ответил Войтех. — Ничто мне так не противно, как половинчатость, как развитие по этапам. Я сражаюсь за революционный разум, поручик, поймите, за власть революционного разума.

Николай пожал плечами. В его светлых глазах мелькнуло пьяное ехидство. И опять он долго говорил о свободе, как ее понимают анархисты. Можно убивать кого захочешь, и ни одна женщина не имеет права ни в чем ему отказать — этот пункт Николай повторил дважды. Перехватив вопросительный взгляд, брошенный Бартаком на Марусю, он пронзительно расхохотался: более всего его насмешило ее окаменевшее лицо.

— Наша командирша — исключение. Ведь после Чингисхана монголами правила баба. Да еще как свирепо!

Николай вдруг повернулся к Соне, сорвал кофточку с ее плеч.

— Покажись ему! — сказал он повелительно.

Соня без всякого стыда повернулась обнаженной грудью к Бартаку, глядя на него ясными голубыми глазами.

— Не сходи с ума! — крикнула Маруся.

Николай вспыхнул, его узкое лицо мгновенно покраснело.

— Войтех Францевич, Войтех Францевич, порох да бабенки — вот мое жизненное кредо. Я совершенно равнодушен к добру и злу. Запомните, нынешняя революция так же бесплодна, как в пятом году. Воевать за власть революционного разума смешно, когда мы удобряем степную бесплодную целину человеческими мозгами. Ребяческие разговоры о значении революции ведет уже одна наша Катюша…

Катя стояла, прислонившись к темному шкафу, и хмуро смотрела на всю эту сцену. Николай осекся, покачал головой:

— Не хмурься, малышка, такова жизнь. Ты ее тоже познаешь.

Маруся, холодно наблюдая за Николаем, иронически усмехнулась. Если он только отпугнет чеха, она не даст ему времени пожалеть об этом! Маруся опустила руку в карман жакета и жестко улыбнулась. Прикосновение ладони к рукояти нагана успокоило ее.

— Никола — свободный человек, может бороться за что угодно, — сказала она надменно. — И болтать может что угодно, только хорошенько следи за моей рукой, она не так терпелива, как я.

— Ах, Маруся, почему ты не снимешь жакетку? — подбежала к ней Ольга. — Или не хочешь, чтобы Войтех Францевич увидел, что ты красивее Сони?

Командирша бронепоезда даже не шелохнулась, только деланно улыбнулась Ольге уголками рта. Николай, наполнив рюмку, подал ее Войте, криво ухмыльнулся, налил и себе. Ольга повесила жакет Маруси на спинку стула и благодарно поцеловала ее в лоб, шепча ей что-то ласковое. Затем она обратилась к Бартаку, словно и он был предоставлен ее заботам:

— Вы тоже снимите не только портупею с оружием, но и фуражку отложите. Я хочу сегодня веселиться. В кои-то веки выберет Маруся минутку для меня! Живем мы тут с Катей и Соней как сироты. Только и знаешь — будничная работа в Совете, пишущая машинка, думы и мужчины, которым все некогда…

— Ольга умница, — сказала Маруся. — Рекомендую вам ее, Войтех. Как узнаете ее поближе, увидите, что я права. — Маруся вдруг обернулась к Николаю: — Ну-ка, грозный владыка над женщинами и смертью, налей и нам. А ты, Соня, прикройся.

Вартака здесь ничто не удивило, даже поведение Маруси. Он только ломал голову, как попала невинная Катя в среду этих разложившихся людей и такова ли она, как кажется. Побыть бы с ней наедине, может, рассказала бы ему все… Хорошо, что водки осталось уже на дне. По крайней мере хвастун Никола скоро ослабеет. Наверно, тогда с ним можно будет поговорить… Войта закурил и сказал:

— По нас с вами, Николай… Николай.. — Бартак выжидательно умолк.

— Владимирович, — фыркнул Николай. — Холодный.

— Николай Владимирович, — продолжал Бартак, — по нас с вами видно, какие штуки может сыграть война даже с офицером. Были мы дисциплинированными солдатами своих императоров, но, едва мы вырвались из-под их власти, разом превратились в людей с собственной волей. И уже образ мыслей у нас совсем не тот, что тогда, когда мы стояли перед своей частью. Скажите, вернулись бы вы в царскую армию, если бы она вдруг восстала из мертвых?

Офицер от удивления поднял брови, в глазах его заиграли огоньки, он произнес свысока, с нарочитой скукой в голосе:

— И зачем вы стараетесь разгадать такие неинтересные загадки? Ни к чему это. Вокруг меня погибло уже много людей, причем некоторые задавали себе более глубокие вопросы, чем вы. Я о своем будущем вообще не думаю. Бью контрреволюционную сволочь во множестве — пушками — и удовлетворенно попираю трупы, которые сам сделал. Для меня, сударь, имеет какую-то цену только собственная тень, пока это не тень моего трупа.

Николай щурился от света висячей лампы, которую Соня, встав на стул, зажигала проворными пальцами. Мысленно усмехнулся. Чепуху я болтал, чех, эту девчонку я тебе не отдал бы.

Бартак тоже смотрел на Соню. Она натянула уже кофточку на плечи, но не застегнула ее, и тусклый свет лампы оттенял ее грудь. Такую ослепительную женскую грудь он уже видал — грудь Марфы… Бартак стиснул зубы, отрезвляясь.

Зачем он, собственно, пошел с Марусей? Хотел узнать людей из ее окружения? Ведь он постоянно носит в сердце образ Марфы и мертвой не может себе ее представить. Любил ее за преданность, за чистую любовь. До нее он женщин не знал. Она была первой. Даже Ника, киевская племянница Артынюка, которую тот сватал ему в жены, при всей своей особенной русской красоте и интеллигентности не затмила образ Марфы.

Тогда, в Киеве, в салонах молодой жены Артынюка, сходились самые разные люди — купцы, всевозможные начальники, — ели, пили, говорили о максимовском лесе. Племянники хозяйки приняли австрийского гусара как экзотического гостя, но сумели не показать этого. За столом Ника сидела возле него. Ему казалось, что ее влечет к нему его сдержанность. Она представила его своему отцу, генералу. Водила в театр, на бал. Когда он уезжал обратно в село Максим, уверяла, что будет отвечать на все его письма. Жена Артынюка на прощание поцеловала его. И все же Войта постоянно чувствовал Марфу рядом, мечтал опять быть у нее в кухне, в захолустном украинском местечке, среди пленных товарищей и прислуги Артынюка. В этой же компании его интересовала одна Катя. У нее простой взгляд, наверно, она не видит ничего неприятного в своей тетке Марусе. Бартак снова закурил.

— Катя! — закричал Николай. — Водка кончилась!

— Я поставлю самовар, — ответила девушка.

— Отличная мысль, девочка, — одобрила ее Маруся. — В прихожей я оставила сверток, сбегай за ним. Или подожди, пойдем вместе. Приготовим господам офицерам ужин, как это делали наши порабощенные бабушки. Ольга, Соня, пошли! Катюша, возьми спички.

Соня послушалась, хотя ей больше хотелось остаться. Улыбнувшись, она послала Холодному воздушный поцелуй и пошла к двери, подталкивая впереди себя Ольгу, которая отнеслась к затее довольно равнодушно.

— Что это с Ольгой? — спросил Войта у Николая. Тот прыснул.

— Ни о чем здесь не спрашивай, приятель. Маруся не любит, когда суют нос в ее частную жизнь. Слыхал, что дамы отправились готовить нам ужин, и хватит с тебя. Послушаем, как они развеселятся, — даже благородная Ольга — она ведь графиня.

— Вы хотите есть? Я нет, — сказал Бартак.

Он не получил ответа. Николай плюхнулся на диван, вытащил из кармана окурок, попробовал закурить. Только спустя некоторое время он произнес совершенно спокойно, словно был трезв:

— Вы спросили, вернулся бы я в царскую армию, если б она существовала? Скажу вам правду: нет. Даже если бы мог служить в Питере самому государю. А вы?

— Я не кадровый военный, но думаю, что понимаю вас. Я заметил, что вы вовсе не анархист, и очень хотел бы узнать, зачем вы им притворяетесь? Раз уж вы пошли к эсерам, достаточно было бы продавать им только свой военный опыт, если вам так важно сохранить свою профессию. Но почему тогда вы не хотите пойти к нам? Вы бы были не единственным царским офицером. В Царицыне Красной Армией командуют бывшие генералы. Разве вы не любите родину?

Николай сел рывком, вытаращил на Бартака глаза:

— Вы неисправимо наивны. Сколько вам лет?

— Двадцать два.

Артиллерист опять растянулся на диване.

— И точно наивны. Эх, счастливый человек! Я со своей болтовней должен был показаться вам тронутым. Киквидзевский Борейко учился со мною в артиллерийской академии, спросите-ка его обо мне, о лучшем командире батареи восьмого Тульского полка! В то время я был настроен так же, как вы.

Им вдруг не о чем стало говорить. Они молча курили. Смех из соседнего помещения, где женщины занимались стряпней, в самом деле был веселым — можно было подумать, что они готовят угощение для самих себя. Николай ухмыльнулся.

— Спрашиваю я себя, — презрительно фыркнул он, — есть ли во мне еще сердце? Нету. Вместо него в моей груди — кучка золы. Есть у меня сильные руки? И их нет: кормят меня, как нищего. — Он умолк и тихо, протяжно засмеялся, скорее засипел. Потом опять сел, будто диван жег его, сбросил ноги. Взяв Войту под руку, он сказал искренне: — Войтех Фраицевич, дам вам хороший совет. Собирайте свои манатки и шпарьте к своим. Маруся не для вас, а когда вы это поймете, возможно, будет поздно. Вспомните труп Сергея на железнодорожной насыпи, а если бы вы знали, как два месяца назад она за ним охотилась! Я жив до сих пор потому лишь, что принял от нее Соню. И еще потому, что я родственник Носовича.

— Я тоже стрелять умею, — сказал Бартак.

Николай криво усмехнулся.

— Браво, мы понимаем друг друга. И все же говорю вам: уходите немедленно. Я провожу вас на улицу к вокзалу.

— А женщины?

— Я извинюсь за вас. Выдумаю хотя бы тревогу в вашем полку, с этим она посчитается, ее муж был полковником. Мы с ним встретились в феврале в Красной Армии. Я приказал расстрелять его за измену революции.

Николай подал гусару портупею, потом сам со злой усмешкой поспешно оделся и вывел Бартака из дому. Быстро прошли они путаницу темных переулков. На широкой улице Николай сказал сердечно:

— Будьте здоровы, Войтех Францевич! А Марусю избегайте, вы не представляете себе, до чего она мстительна. Она сама рассказала мне об измене мужа. Я тогда был командиром красной артиллерийской бригады, и, когда она представила доказательства, я не мог поступить с ним иначе. Ее чувства можно охарактеризовать двумя словами: злоба и яд. Вот пока все, что вы должны знать. Позовите меня за это в ваш поезд на выпивку. И пригласите Борейко.

Николай крепко пожал руку Бартака, потом круто повернулся и поспешил назад.

* * *

По приказу Киквидзе Бартак переселился в вагон Сыхры и Кнышева и разделил купе с Иржи Коничеком, командиром второй роты батальона Сыхры. Ротный Коничек выучился на котельщика где-то в Пардубице, восемнадцати лет был призван в армию, а в январе 1916 года перебежал к русским. Год грузил зерно в Одесском порту, потом сбежал из лагеря, попал в Киев, а там, в социал-демократическом центре, его направили в помощь петроградской организации для агитационной работы. В октябре 1917 года Коничек участвовал в штурме Зимнего дворца, потом воевал под Псковом, вернулся в Киев, был ранен у киевского моста и после излечения помогал формировать второй Чехословацкий полк Красной Армии в Тамбове. По вечерам, если только не уходили в город, они собирались у Сыхры или у Кнышева. У тех всегда был хороший чай, находилась и водка — капнуть в чашку. Коничек смеялся, говоря, что батальонный лечит этим напитком желудок, а комиссар — начинающуюся астму. Это было неправда. Пили чай с водкой, курили махорку просто так, чтобы лучше шла беседа. У Натана Федоровича Кнышева шрам на лице стал бледнее и почти затерялся в глубокой морщине, тянувшейся от виска к подбородку. И у Сыхры заживала рана на руке. Он больше не носил перевязи, несмотря на выговоры фельдшера. К эшелонам приходили женщины из Алексикова с корзинами, наполненными снедью — яйцами, пирогами, фруктами, порой даже со слепленным руками куском сливочного масла. Кнышев хотел было запретить это, да Сыхра его отговорил:

— Смотрите на это сквозь пальцы, Натан Федорович, лишь бы самогон не носили.

— Ладно, — улыбнулся Кнышев. — Я не водки опасаюсь — болезней. Ребята приводят женщин в вагоны…

— А вы думаете, в городе они не могут подцепить? — возразил Сыхра. — Мало ли в какой компании они там могут очутиться.

Марусин бронепоезд стоял отдельно, на дальнем запасном пути. Маруся у Киквидзе не показывалась, вместо нее приходил бывший поручик Николай Холодный. Бартак однажды спросил его, где командир. Николай хихикнул.

— Уехала с Ольгой к черту в гости.

— Не сердилась? Николай захохотал.

— Ни капельки, но ужин приготовили в вашу честь отменный: борщ, жареное мясо. Была и водка, и кислая капуста.

После полудня Николай зашел к Бартаку в вагон. Иржи Коничек в их разговоре не участвовал. Какое ему было дело до русской или австрийской армии? Позже пришел Йозеф Долина и без всяких околичностей пристал к Николаю с вопросом — как команда бронепоезда представляет себе мировую революцию?

— Знаете, — сказал Долина, — думаю, нет у вас никакой цели… Ничего и никого вы не любите, кроме собственного брюха!

Николай сразу весь подобрался и ответил насмешкой:

— Вы еще дитя, приятель. Верите только тому, что скажет ваш комиссар. Что ж, оставлю вас при этом мнении, и да благословит вас бог!

Это был снова тот же Николай, какого Бартак видел у Ольги и Сони. Однако Долина сдержался.

— Мне благословение ваше не нужно, я хочу вас понять.

Холодный засмеялся.

— Мы хотим смыть с планеты грязь прошлого и водворить новую мораль, достойную действительно свободного человека. Вас, наивных, мы смоем тоже. Это вы знаете, зачем же спрашиваете? Наши люди давно не верят попам и ходят молиться к осинам.

Долина усмехнулся. Он уже понял, что Николай просто развлекается.

— Бьюсь об заклад, что уведу половину ваших молодцов с собой, если вы позволите денек-другой поагитировать среди них. А может, уведу и вас, товарищ.

Артиллерист посмотрел на Бартака и весело рассмеялся.

— Не делайте этого. У нас есть один старик на ролях судьи и палача, он застрелит вас на третьем же слове. Так распорядилась командирша, а он понимает ее с полуслова.

Коничеку не терпелось избавиться от неприятного ему офицера, и он подарил ему бутылку водки, лишь бы скорее ушел.

— Спасибо, товарищ, — удивленно пробасил Николай и растерянно посмотрел на Бартака: — Это все мне?

— Конечно, — сказал Войта. — А завтра приходите опять, будет тут ваш Борейко. Вы ведь приятели, не так ли?

— Были, долгое время.

— Да и теперь, Николай, — усмехнулся Войта. Провожая Холодного, Бартак вышел с ним из вагона.

— Прежде чем мы расстанемся, поручик, — сказал Войта, — можно мне вас кое о чем серьезно спросить?

— К вашим услугам, товарищ!

— У того человека, что приехал с вами на бронепоезде, есть имя?

Николай засмеялся.

— Голубчик, имени его я тебе не назову, но он генерал, бывший. Всю войну околачивался возле государя императора, а теперь он что-то вроде начальника особого отдела у моего дядюшки Носовича на Царицынском фронте. Сюда он приехал, чтобы спутать карты Киквидзе.

— Я тебя серьезно спрашиваю, Николай, — повторил Бартак.

— Серьезно и отвечаю, — Николай усмехнулся. — Когда вы нагрянули в Арчеду, дядюшка Носович вызвал Киквидзе в Царицын и хотел его шлепнуть за нарушение дисциплины. Но Киквидзе это понял и уехал обратно к вам прежде, чем дядя успел схватить его. Теперь Носович злится и вот послал к вам своего дружка с Марусей, чтобы он загнал вашу дивизию прямо в пасть к белым. У них договоренность с генералом Дудаковым, который тут вокруг вас кружит.

— К белым в пасть? — воскликнул Бартак.

— К белым, братец, — сказал Николай, — к белым. Дядюшка, видишь ли, изменник, монархист. Вам бы как можно скорее поставить его к стенке.

— А Киквидзе это знает?

— Возможно, знает или подозревает, во всяком случае, бережет пока свою дивизию, а участь царских генералов в Царицыне предоставляет решать Ленину. Ну, до свидания!

— Удивляюсь, как ты можешь вообще разговаривать с таким типом, — набросился на Бартака Иржи Коничек. — В этой войне не может быть места для сострадания и великодушия.

— Как это тебе в голову пришло? — ответил Бартак. — Ты становишься филистером.

— Что?!

— Филистером, — повторил Бартак. — Научись лучше понимать и таких людей.

Едва Николай ушел, под окном вагона появилась молодая женщина. Голова ее была закутана пестрым платком, как у замужней крестьянки, и она упрашивала часового пропустить ее в командирский вагон. Часовой гнал ее прочь, а она громко и настойчиво требовала вызвать хотя бы Войтеха Бартака. Войта выглянул из окна и узнал Катю Разумову. У нее был свежий вид, она улыбалась. Войта вышел. Катя схватила его за руку и стала говорить так, словно пришла по его приглашению:

— Маруся очень сердилась за то, что вы тогда от нас удрали. Она застрелила бы Николу, если бы он не поклялся, что за вами приходил посыльный от командира полка. Приходите завтра вечером. Ужин будет еще лучше.

— Почему же не сейчас? — воскликнул Бартак.

— Маруся уехала с Ольгой в Тамбов и вернется, вероятно, завтра днем. Придут Соня и Никола. Но если вы хотите прийти сегодня, я буду рада. Надеюсь, вас не смутит, что я буду дома одна.

Щеки ее зарумянились, в глазах, прикрытых темными ресницами, читалась какая-то доверчивая уверенность в себе. Да ведь это глаза Марфы! У Бартака похолодело в груди. Такие же прекрасные, бездонно глубокие!

— Приходите, Войтех Францевич, меня вам бояться нечего. Водки у меня нет, но я раздобыла бутылку вина и испекла немного пирогов. Вы доставите мне большое удовольствие, если придете. Марусе я не скажу ни слова.

— Может, и приду, — сказал Бартак, — а теперь уходите… Или подождите, лучше я провожу вас до вокзала.

Она кивнула по-мальчишески. Коничек подал Войтеху в окно ремень и фуражку. Катя шла, как козленок, перепрыгивая через рельсы, и непрестанно говорила, поворачивая к нему сияющее лицо. Когда он простился с ней и пошел назад, Катя долго стояла у самого края платформы, поднимаясь на цыпочки, чтобы видеть его поверх толпы.

У себя в купе Войтех застал Кнышева и Долину. Иржи Коничек стоял спиной к окну и сосредоточенно курил. Комиссар был серьезен, русые его усы обвисли, закрывая рот.

— Товарищ Киквидзе недоволен тем, что Книжек до сих пор не возвратился из Тамбова с пополнением, — говорил Кнышев медленно и хмуро. — Начдив сегодня связался с ним по телефону и приказал ехать с теми добровольцами, каких он успел набрать. Дивизия приведена в боевую готовность. С этой минуты ни один человек не должен отлучаться в город.

В дверях купе встал Вацлав Сыхра. Сворачивая самокрутку, он с недовольным видом слушал комиссара. Его большие глаза блестели зеленоватым огнем, выступающий подбородок походил на кулак.

— Белогвардейцы угрожают царицынской магистрали, нам удалось выяснить, где сосредоточились казаки. — Кнышев помолчал, откашлялся и пристально взглянул на Сыхру, будто ожидал от него одобрения. — Начинается тяжелая работа, товарищи, — скороговоркой добавил комиссар.

— Войта, достань карту, — сказал Сыхра Бартаку. — Найди Урюпинскую. Василий Исидорович смерил — от Алексикова верст сорок.

— Правильно, — сказал Бартак, глядя в карту, но думая о том, увидит ли он сегодня Катю. — Когда выступаем?

— Вечером пойдешь со мной к дивизионному, ты и Голубирек, там все узнаем. Получим особое задание, — ответил Сыхра. — А ты, Иржи, созови митинг и объясни бойцам, что нас ждет и чего мы ожидаем от них.

— Я пойду с вами, товарищ Коничек. — сказал комиссар. — Ведь в Урюпинскую мы идем не на званый обед. У белых превосходящие силы. Нельзя забывать, что казаки — серьезный противник, они несут с собой смерть. Вы, товарищ Долина, пойдите тоже на митинг. Я был бы рад, если бы вы нам больше помогали в политической работе.

Йозеф Долина пожал плечами, лицо его зарумянилось. Как во сне пошел он за Коничеком и Кнышевым. Сыхра уселся напротив Бартака, стряхнул пепел, серый и крепкий, как осиное гнездо, и заговорил, словно продолжая давнишнюю мысль:

— Так вот, я думаю, что мы все еще ничего не умеем. И что нас мало против реакционной сволочи. Киквидзе готовится к походу на Филоново, верно, туда и двинем, когда возьмем Урюпинскую. Какой гарнизон там оставить? Две роты Рабоче-крестьянского полка? Это еще молодежь, винтовку держать в руках учились только в Тамбове. Командиры у них неплохие, но что проку, когда у бойцов еще неверен глаз? А мы должны стрелять, как целая армия Теллей. Всех, кто не боится идти в бой на коне, посадим в седло. Из максимовских ребят назначь командиров разведки. Ты их знаешь, а это на войне много значит.

Войтех Бартак, медленно и бережно складывая карту, морщил нос. Командир батальона подождал его ответа, не дождавшись, сказал ехидно!

— У тебя язык, что ли, отнялся?

— Да нет, я согласен с тобой, Вацлав. Моя бы воля, посадил бы я на коней весь Чехословацкий полк. Киквидзе сразу стало бы легче. Нас не более тысячи двухсот человек, а стоим мы добрых двух тысяч. Железная метла! Тяжело мне смотреть, как гибнут пехотинцы в схватках с казаками.

— Гусар, гусар, без пехоты не выиграешь ни одного боя, — усмехнулся Сыхра.

— В степи не закончишь похода без кавалеристов, — сказал Войта, укладывая карту.

— Ладно, — улыбнулся в ответ ему Сыхра. — Совещание у дивизионного ровно в шесть. Потом мы переезжаем в Поворино — штабы и полки. Это маневр, обманем урюпинцев.

Сыхра ушел, и Бартак растянулся на диване. Пехотинцу Сыхре не понять наслаждения от верховой езды. Поди пойми людей! Коничек тоже пехота. В бою у ветряной мельницы дрался как черт, но лошади себе не взял. Он бы и молотом дрался, если бы потерял винтовку, но только на земле: она не выдаст. И таких людей этот ворон, притаившийся в царицынском штабе, хочет загнать в пасть Дудакову! Надо поговорить с комиссаром Кнышевым.

* * *

Кандауровские рабочие телеграфировали: в Тамбове подняли мятеж офицеры и кулаки, захватили город, убивают большевиков и сторонников Советской власти. К мятежникам присоединилась часть первого Тамбовского стрелкового полка. Председатель губернского совета телеграфировал из Саратова, просил Киквидзе помочь в подавлении мятежа. Тамбовское восстание не должно стать сигналом к мятежам в других местах.

Киквидзе скрипнул зубами, лицо его окаменело. Так вот почему Тамбов не отвечает по телеграфу, молчит и Царицын. Под вечер по дороге из Балашова на Алтай к Киквидзе заехал его давний друг Разживин и рассказал про Тамбов. Вечером приехал из Тамбова курьер. У Киквидзе потемнели глаза. Семен Веткин — начальник штаба дивизии — налил измученному курьеру стакан водки и дал прикурить. Киквидзе сумрачно глядел, как молодой высокий конник жадно вдыхает табачный дым, как сходит краска с его загорелого русско-татарского лица.

— Когда это случилось? — спросил начдив.

— Вчера, — ответил курьер. — Я задержался из-за темноты. В окрестностях замечены казачьи разъезды, скорее всего из Урюпинской.

— Спасибо, товарищ, за самоотверженность. Доложите командарму, что завтра ночью я буду в Тамбове и немедленно атакую город. Если бы нам в помощь дали бронепоезд, к утру Тамбов был бы нашим. И хорошо бы известить обо всем товарища Сиверса, чтобы он напрасно не ждал нас.

— Товарищ начдив, напишите товарищу Сиверсу. Я еду к нему и доставлю ваше письмо.

Киквидзе быстро набросал несколько слов на листе шершавой бумаги. Веткин запечатал, и курьер выбежал из вагона. Тем временем адъютант Ромашов велел привести курьеру свежего коня, молодого, буйного жеребца донской, породы. Курьер прокричал слова благодарности и исчез в темноте, в которую, как в черный туман, были погружены поворинский вокзал и тусклые фонари на стрелках.

Киквидзе созвал командиров полков. Норберт Книжек еще не вернулся из Тамбова, вместо него пришел Вацлав Сыхра. Он только заснул, как его разбудили, и теперь зябко ежился, подняв воротник кожанки. Коммунисты штаба дивизии были в вагоне, и по их лицам было видно, что они уже говорили с Киквидзе.

— Мы должны быть готовы к тому, что нас будут ждать перед городом, — заканчивал начдив этот разговор. — Поэтому я написал Сиверсу, что мы атакуем город с юго-востока, а его просил ударить с запада.

Натан Кнышев указал Сыхре на свободную табуретку возле себя и сказал:

— От Урюпинской пришлось пока отказаться, идем на Тамбов.

Сыхра тихонько свистнул:

— За Книжеком?

Тяжелым от бессонницы взглядом Киквидзе пробежал по лицам командиров полков. Они расселись где попало, кавалерийские командиры стояли. Все напряженно ждали. Киквидзе коротко сообщил, что случилось, и разъяснил, зачем он их собрал.

— Приказываю: со мной пойдет Чехословацкий полк, кавалерийский эскадрон и батарея легких орудий, Рабоче-крестьянский, пятый Заамурский полки и твои две батареи, товарищ Борейко. Командовать будешь сам. Рана у тебя уже не болит?

— Э, ничего, — по-мальчишески ответил украинец.

— Очень хорошо. Другие полки остаются в Поворине в полной боевой готовности. Ни к чему, чтобы и здесь вспыхнуло восстание — и потом как знать, не попытаются ли казаки отбить Поворино. Замещать меня здесь будет товарищ Веткин. Мы двинемся по железной дороге через Балашов. Это триста верст, и мы должны покрыть их за день. В Тамбове белые убивают наших. Командирам полков, остающимся тут, запрещаю говорить о цели нашего похода даже своим заместителям. Ясно? — Киквидзе снова обвел всех взглядом черных глаз, а рука его непроизвольно опустилась на кобуру.

Все было ясно как день: Тамбов нельзя оставлять в руках контры, это поставило бы под угрозу тылы Красной Армии, оперирующей на Воронежском и Царицынском фронтах. Эшелоны Чехословацкого и Рабоче-крестьянского полков и артиллерийский дивизион Борейко выступили из Алексикова на рассвете. Пятый кавалерийский отправился раньше: он должен был выгрузиться из вагонов перед Тамбовом и подготовить прикрытие пехоте и артиллерии.

Натан Кнышев и Вацлав Сыхра сидели в штабном вагоне с Киквидзе и обсуждали тактику штурма. Адъютант начдива готовил чай и заботился о куреве. Войта Бартак, замещающий в первом батальоне Сыхру, спал в своем вагоне. Коничек просматривал газеты. Ондра Голубирек, попив чаю с командирами своего батальона, тоже улегся на полку, глаза у него слипались. Стучали колеса, вагон мотало.

В теплушке чехословацких кавалеристов никто не задумывался над тем, куда они тронулись. Во всяком случае, не к Урюпинской, а Воронеж далеко. Насколько им известно, там где-то бригада Сиверса, неужели ей приходится туго? Но ведь у Сиверса интернациональный полк, в большинстве своем состоящий из чехословаков, может, там и знакомые есть… «Да, чехи не только были в прошлом, но и теперь остались юнаками», — подумал Ян Шама.

— «Юнаки, юнаки, герои юнаки», — вдруг насмешливо пропел Беда Ганза. — Укрепи свой дух этой песенкой, я-то знаю, что у тебя взыграло ретивое!

— Взыграло или нет, а мне ясно, что предстоит знатная потасовка, — ответил Шама. — А мне, знаешь, уже надоело воевать.

— Вчера ты говорил, что тебе надоели людские горе и несчастья и поэтому ты бьешь Краснова и Дудакова, — фыркнул Аршин, — как это согласуется?

— Краснов не единственная причина горя в России.

— Спите, молодцы, — окликнул их из своего угла Матей Конядра, — болтаете, словно делать вам нечего. Куда бы мы ни ехали, на любом конце пути — сытые белоказаки Дудакова.

Петник сидел у открытой двери возле пулемета, внимательно вглядываясь в просыпающуюся степь. К нему подсел Ганоусек. Ему хотелось знать, о чем думает портной, но спрашивать он не станет. Может быть, Карел думает о доме и сердце его сжимается от тоски?..

— Гляди-ка, там вон, на горизонте, скачет кто-то — один, два, три, четыре… — неожиданно сказал Петник. — Лошади казачьи — верно, их разведка…

В Балашове надо было запастись водой и дровами — хлопотное дело для начальников эшелонов. Бартак стоял над душой дежурного по станции и телеграфиста. Начальник станции кричал на подчиненных, однако время шло, и Киквидзе нервно ходил по перрону. Минуло два часа, прежде чем эшелоны были готовы продолжать путь.

Киквидзе вошел в вагон и стал высматривать через окно Войту Бартака. Он увидел, как тот продирается сквозь толпу на перроне с телеграфной лентой в руке. Добравшись до командирского вагона, Войта крикнул дежурному по станции, и эшелон тронулся.

— Наконец-то! — встретил Войту Киквидзе. — Все это железнодорожное начальство — подлецы. Снять бы их всех, да где взять замену? А зачем ты забрал у них телеграфную ленту, Войта?

Бартак молча подал ему бумажную полоску. Киквидзе медленно читал телеграфные знаки, и лицо его становилось все жестче и жестче. Вдруг закрыл и снова открыл глаза и прочитал по слогам: «Губ-воен-ком Разживин подвергся нападению в поезде и убит. Начальник станции Тамбов».

— Когда это получено? — спросил Киквидзе.

— Только что. Я видел, они хотят расшифровать ленту, и забрал ее. Полагаю, паника нам не нужна.

Киквидзе молча кивнул и еще раз пробежал телеграмму. В глазах его блеснули слезы. Бартак тихо вышел из купе. Ему тоже было не по себе. Мужественный красивый Разживин, воплощение смелости и командирского разума, убит… Кто мог его предать, в каком поезде предатель? Постоял у окна в коридоре и тихо возвратился к Киквидзе. Начдив, прислонившись головой к стенке вагона, неподвижно смотрел в пространство.

Не доезжая Тамбова, первыми выгрузились из поезда стрелки. Кавалеристы и артиллеристы благополучно вывели лошадей и поспешно напоили их. Киквидзе сам наблюдал за подготовкой атаки на город. Чехословацкому полку было приказано занять тамбовский вокзал и прилегающие улицы. Полк немедленно выступил. Июньская ночь немилосердно мучила красноармейцев — тучи комаров впивались в лица и затылки. Резкий степной ветер дул в спины, туман и темнота окутывали холмистый горизонт.

Сыхра ехал за головным дозором. Вацлав курил и размышлял. Он знал, с какой стороны ему предстоит ворваться на вокзал, этот район знаком ему, как родной Либерец, но какими силами охраняют этот район мятежники?

— Я захвачу вокзал одним батальоном, — сказал Сыхра Голубиреку, — а ты возьми на себя прилегающие улицы.

Ондра согласился.

Киквидзе остался в эшелоне. Бартак выслал вперед чешскую конную разведку. Тем временем части рабоче-крестьянского полка, как бы не спеша, расположились в лощине, тянувшейся от железной дороги в степь. На закате вернулся из разведки Аршин Ганза со своими ребятами, они не встретили ни одного казака, только слышали стрельбу с запада. Долина приехал вскоре после него. Он близко подобрался к Тамбову. В окрестностях все спокойно, но в самом юроде непрерывно стреляют. Конядра проник дальше всех. Он кружным путем объехал вокзал и послал Шаму с певуном Косткой заглянуть в соседние улицы. Им, однако, пришлось повернуть от вокзала обратно: на привокзальной площади, заполненной толпой зевак, мятежники избивали каких-то связанных людей, одетых как рабочие. Перед рассветом появились Петник с Гано-усеком — они привезли с собой парнишку лет пятнадцати. Ганоусек случайно заметил его в кусте боярышника у пыльной полевой дороги, ведшей к пригородным садам. Мальчик не хотел говорить и весь трясся. Ганоусек взял его к себе в седло. Парнишка испуганно смотрел на лагерь красноармейцев, словно ничего не понимая, и, только когда ему объяснили, что все эти войска идут на выручку Тамбова, краска вернулась на его впалые щеки. Он рассказал, как офицеры вешали большевиков на деревьях перед домами, в которых их поймали, — мужчин, женщин, безразлично… Вешали голых… Прочих жителей погнали в западную часть города — рыть окопы. Мальчик сбежал с этих работ, не будет он им помогать!

— А кто присоединился к мятежникам? — спросил Киквидзе.

Мальчик задумался. Черные глаза начдива и, вероятно, кожаная куртка, перетянутая ремнем с тяжелой кобурой, смутили подростка. Кнышев подал ему фляжку с водой. Парень глотнул, поперхнулся, выпил.

— А теперь говори, малец, — ласково сказал комиссар. — Времени у нас поменьше, чем у тебя!

— Многие пошли с белыми, я даже удивился, — неуверенно начал мальчик. — Почти все студенты и кулацкие сынки из ближних деревень. За день до мятежа был базар, они приехали на подводах, а ружья попрятали под соломой. У одного я даже пулемет видел. Потом, говорят, к ним перебежала половина тамбовского красного полка.

Киквидзе сидел на камне, потирая подбородок, заросший черной щетиной.

— Ждать не будем. Выступаем! — сказал он. — Чехословацкий полк уже наверняка подошел к городу.

Командир кавалерийского полка, стройный голубоглазый Звонарев, возбужденно подхватил:

— Товарищ начдив, и я думаю, пора выступать, иначе мы тут засохнем. Пустите мой полк вперед. Вспугнем тамбовских ос, и, когда в город войдут чешские стрелки, видно будет, кого еще угостить штыком…

Киквидзе встал так резко, что мальчик испуганно отшатнулся.

— Не будь трусом! — воскликнул начдив и повернулся к Звонареву: — Выполняйте свой план, товарищ. Мы должны выкурить ос из гнезд. А вы, товарищ Бартак, и ваши конники поедете со мной в эшелоне.

Парнишка вдруг рассмеялся. Киквидзе сурово глянул на него:

— Что тебя развеселило?

— Ваше благородие, да ведь белые вас ждут по железной дороге. Им и в голову не приходит, что вы отсюда… Ну уж и попрыгают они! А в городе вам помогут. На металлическом заводе забаррикадировались рабочие и ждут дивизию Киквидзе. Там и мой отец. Два раза я носил им еду, но у мамки уже ничего нет, и другие женщины тоже отдали все. У рабочих осталось только немного сахара. И винтовок десять штук. Эх, вот бы вам сначала туда! Ничего, что вы не дивизия Киквидзе, она завтра подойдет…

У Киквидзе засияли глаза. В этой стране все тайное мигом становится явным…

— Говоришь, Киквидзе ждут завтра — утром или когда? — спросил он.

— Да нет, к вечеру или ночью, Киквидзе до Тамбова далеко, — ответил подросток.

Головной отряд Звонарева уже исчез из поля зрения, за ним на рысях шли вольным строем три эскадрона. Киквидзе вскочил в свой вагон. Чешские конники завели лошадей обратно в теплушки. Бойцы Рабоче-крестьянского полка садились в вагоны веселые. Вытащив кисеты с махоркой, они принялись крутить цигарки. Два красноармейца поднялись на паровоз. Холмистая местность со скрытыми, неглубокими лощинами, заросшими густолиственными деревьями и кустарником — большей частью акацией, — исчезла за завесой серо-белого тумана. Красноватый диск заходящей луны словно окровавил просторы.

— Туман как по заказу, — засмеялся Бартак.

— Верно, Войта, — сказал Киквидзе. — Только я был бы очень рад узнать, где сейчас Сиверс со своей бригадой. Он, вероятно, хочет попасть в Тамбов раньше нас. Неразумное честолюбие, потому что если из семидесяти тысяч жителей Тамбова восстала только десятая часть, и то они разобьют его вдребезги. Не забывай, Тамбов — старая крепость, возведенная еще против татар. И в старой части города дома построены, как твердыни.

— Нас не разобьют, — ответил Бартак.

Тьма редела. На бархате небосвода замерцали утренние звезды. Помолчав, Войта снова заговорил:

— В Тамбовской больнице мне попала в руки интересная книжка, история трехсотлетнего Тамбова. Кто знает, не потому ли этот край такой плодородный, что земля здесь пропитана кровью нападавших и защитников.

— Не знал я, друг, что ты такой поэт! — вскричал Киквидзе. — Но это неплохо, мне это нравится. Сердце солдата должно вдохновляться и историей. Вот как покончим с генералами в России — повезу тебя к нам. Там узнаешь, почему мы, грузины, любим свой уголок земли. — Он, улыбаясь, прищурил глаза и посмотрел на Войту внимательнее. — Кнышев рассказал, что говорил тебе обо мне Холодный и что ты ему на это ответил. Спасибо, товарищ.

Бартак покраснел.

На горизонте показались трубы тамбовских фабрик, колокольни трех десятков церквей и вокзальные фонари, похожие на клочья светящегося хлопка. Чехословацкие конники выглядывали из теплушки, стараясь определить расстояние. Беда Ганза над ними смеялся. Ветер, дувший из степи, утих. Вблизи раздался протяжный птичий крик.

— Страшно мне чего-то, — сказал Тоник Ганоусек, наклонившись к Ганзе.

Аршин пренебрежительно фыркнул.

— Эх ты, ведь это не пули, а сойка. У вас в Почерницах разве не так свистят сойки ночью? Тебе бы перышко сойки прицепить к фуражке…

— А ты прикрепи крыло пересмешника, как раз подойдет! — рассердился Тоник.

Тамбовские мятежники не ждали Красную Армию так быстро. Тем более им в голову не приходило, что на них нагрянут с двух сторон. Они знали о бригаде Сиверса, но Киквидзе не ждали. Против Сиверса они предприняли контрнаступление, но остановить бригаду не смогли, и им ничего не оставалось, как отступить в сады предместья, к остаткам старого крепостного вала. Кавалеристы Звонарева ударили по мятежникам с тыла, но коннице трудно драться среди деревьев. Борейко выпустил несколько снарядов по городской площади. Артиллерийская стрельба, ржание коней, стоны раненых на улицах напугали обывателей, и они забились в глубокие погреба и подвалы.

Ондру Голубирека удивило, что бой идет на всех улицах. Незнакомые красноармейцы с яростью врывались в дома, из которых по ним стреляли повстанцы. Убитых мятежников выбрасывали из окоп. Ондра остановил светловолосого бойца с командирской красной повязкой на рукаве.

— Я из первого Тамбовского, — ответил тот. — Офицеры нас обманули, сказали, что не тронут Советы, но мы уже раскусили этих кровавых бандитов.

— Ваше счастье, — ответил комбат. Боец гневно махнул рукой.

— Дураки мы, позволили себя обмануть! Сказали нам, что они хотят Советы без большевиков, — продолжал солдат. — Ясно нам все стало, когда офицеры арестовали Совет. Мы Советскую власть освободили и взялись за мятежников — сам видишь, проклятый Тамбов теперь сплошное поле боя. А ты случайно не из дивизии Киквидзе? С севера контру бьют стрелки Сиверса.

Подошли добровольцы Голубирека, спрашивая, что случилось. Красноармеец Тамбовского полка понял, что перед ним чехи. Он поднял над головой винтовку и закричал:

— За мной, братья, у крепостного вала идет ожесточенный бой, и ваши из чешской части Сиверса встретят вас как помощь с неба. Потом обо всем поговорим! — Он подхватил Голубирека под руку и, громко смеясь, зашагал вместе с ним к базарной площади. К ним присоединялись все новые и новые группы бойцов, так что вскоре возле Голубирека собрался весь его батальон.

— Куда мы торопимся? — спросил низкорослый коренастый чех своего усатого соседа, который смахивал на голодного волка. И ответ прозвучал, точно волчье ворчание:

— На помощь Сиверсу. Поменьше спрашивай да прибавь шагу!

Вацлав Сыхра с первым батальоном второго полка занял вокзал, вторгся в его служебные помещения. Начальник станции не успел выхватить пистолет. От дежурного по станции Сыхра узнал, что от местечка Селезни должен прийти поезд с вооруженными людьми. Курт Вайнерт предложил двинуться с ротой Бартака навстречу им. Сыхра, оставив в канцелярии нескольких красноармейцев, вышел на перрон. Дежурный остановил его и, приложив руку к козырьку, сказал:

— Товарищ командир, у нас здесь есть товарный состав, груженный шпалами и рельсами. Конфискуйте его, и вы за самое короткое время доберетесь до Селезней.

Дежурный был молодой человек с выразительным волевым лицом.

— Курт, — обратился Сыхра к Вайнерту, — вот это как раз по тебе.

Немец молча щелкнул каблуками и в сопровождении дежурного поспешил к товарному составу. Паровоз был готов в путь. У Курта кровь застучала в висках. Всем дальнейшим он распорядился так, словно дело происходило на учениях.

Поезд из Селезней ему удалось остановить перед Тамбовом, сделав заграждения из шпал и рельсов. В последних вагонах ехали эсеры и белогвардейцы. Они выскочили из вагонов и с бранью набросились на чехов, но те открыли огонь. Из других вагонов тоже выбегали офицеры с пистолетами в руках.

В вагонах поднялась паника. Гражданские пассажиры лезли из всех дверей, уволакивая вещи и детей в поле, подальше от сражения. Постепенно начали разбегаться и мятежники. Бросали винтовки, шашки и кулаками прокладывали себе дорогу в толпе пассажиров, стремясь убежать как можно дальше. Курт Вайнерт стрелял в офицеров, но скоро затвор заклинило, он бросил карабин и поднял с земли немецкую винтовку с широким штыком. Трое чехословацких стрелков захватили «максим», из которого эсеры стреляли через окно вагона, и повернули пулемет против белогвардейцев, устремившихся под командой человека, одетого в черное, туда, где кипел рукопашный бой.

Тем временем из Уварова в Тамбов прибыл поезд Киквидзе. Начдив немедленно сел на коня и во главе чешских кавалеристов поскакал к городской тюрьме. Спешившись, конники после короткой схватки с охраной ворвались на тюремный двор. Ян Шама отобрал у начальника охраны ключи и с громкими криками бросился отпирать камеры. Заключенные выбегали, обнимали и целовали своих освободителей.

Седой старик, увидев в руке Барборы красный флаг, подбежал к нему и взволнованно сказал:

— Товарищ, дорогой, дайте же коснуться, вашего знамени, только дотронуться…

Барбора вопросительно посмотрел на Бартака, тот кивнул. Старик схватил край знамени и порывисто прижал его к губам. Слезы хлынули по его морщинистым щекам. Но старик вдруг выпрямился, схватил Бартака за руку и судорожно пожал ее.

— Ради бога, командир, дайте мне винтовку, а патроны уж я сам добуду…

— У ворот их много, выбирайте, какая понравится, — ответил кавалерист и похлопал старика по костлявой спине.

Киквидзе тем временем поскакал дальше. Бартак догнал его на площади, здесь горело несколько домов, пламя высоко взлетало над крышами. Только что прибежали рабочие с металлического завода, вооруженные и безоружные, и с громким «ура» бросились на базарную площадь, где интернациональные части Сиверса бились с мятежниками. Рабочие дрались молотками, кувалдами, отбирали винтовки у поверженных врагов.

— Славно, храбрецы! — крикнул Киквидзе. Пуля прорвала ему кожанку на левом плече, он ощутил тепло крови, но, выхватив шашку, ринулся в схватку. Кавалеристы Бартака — за ним. Увидев красный флаг в руках Барборы, металлисты удвоили натиск. Из соседних улиц подходили новые и новые группы офицеров, пытаясь окружить красноармейцев.

Войтех Бартак держался возле начдива, рядом с ними, охваченные неистовством, дрались Барбора, Шама и Ганоусек. У последнего уже онемела рука, но он судорожно сжимал шашку, рубя офицеров. Уголком глаза он увидел Беду Ганзу — Аршин, привстав на стременах, вытаращив глаза, при каждом взмахе шашки издавал яростные крики. «Милый Беда», — мелькнуло у Тоника, но в этот миг перед ним появился небольшого роста бритоголовый офицер; он пригнулся, как разозленный хомяк перед прыжком, Тоник хотел отскочить в сторону, дернул поводья — его орловский жеребец поднялся на дыбы, и в этот момент офицер выстрелил. Пуля попала в широкую грудь жеребца. Ганоусек моргнуть не успел, как очутился на земле, и увидел, что перед офицером появился Аршин, крикнул что-то, взмахнул шашкой, и офицер упал.

Киквидзе заставили сойти с коня, и фельдшер наскоро перевязал ему плечо.

— Быстрее, быстрее, — ворчал Василий Исидорович, — некогда мне… Хочу узнать, как дела на вокзале…

Услыхав эти слова, Ганза немедленно вызвался в разведку — и вот он уже мчится мимо горящих домов, по обезлюдевшей улице, к вокзалу. Громко стучат подковы, играет в крови молодая сила, но это не мешает Беде Ганзе видеть выбоины мостовой и трупы под заборами. Черные силуэты повешенных на деревьях и воротах подстегивают его усердие.

На перроне он нашел Сыхру, которому как раз Курт Вайнерт докладывал о битве с мятежниками из Селезней. У Курта была забинтована рука, весь он был в испарине, из длинной, но неглубокой раны на лице текла кровь.

— Так что, Вацлав, попотели мы, но задание выполнили. Своих убитых и раненых уложили возле склада…

Сыхра подергивал головой и нервно курил.

— Тебе чего тут надо? — набросился он на Аршина.

— Меня послал дивизионный, я должен доложить ему, что тут делается, — ответил Ганза. — И как вижу, вы тут тоже не дремали.

— А у вас как?

— Делаем что можем, белых — как саранчи, и у них очень хорошее командование, офицеры ведь. К счастью, ребята из тамбовского полка быстро образумились и сделали главное. Так ты напишешь донесение?

Ганза не договорил, а ему столько хотелось еще сказать, но его перебил красноармеец, которого батальонный командир приставил к телеграфу.

— Из Козлова к нам на помощь идет бронепоезд с матросами. Можно ждать их через полчаса.

— Ты проверил?

— Я сейчас же телеграфировал обратно, назвался капитаном Мышкиным. Начальник станции в Козлове подтвердил сообщение и посоветовал преградить матросам путь товарными вагонами.

Сыхра рассмеялся.

— Отлично, парень! Ну, беги на место, как бы нам кто-нибудь не испортил радость.

Сыхра насыпал красноармейцу в ладонь махорки и круто повернулся к Аршину.

— Скачи, Беда, доложи товарищу Киквидзе: первая рота ликвидировала поезд с мятежниками из Селезней — вот Курт там был, а из Козлова к нам спешат матросы, я их сейчас же брошу в бой. Прошу приказа, в каком месте. Передай еще, что с час тому назад сюда явился генерал Половников и отдал себя в наше распоряжение. Он не одобряет восстания и ничего общего с ним не имеет. Я ему не верю. Запер его в зале ожидания, с ним трое наших.

Аршин протяжно свистнул.

— О, черт, вот это бомба!

Он выбежал из вокзала и вскочил на коня. Да ведь это значит, что песенка мятежников спета! Генерал — человек опытный! И Беда усмехнулся в свои коротенькие усики.

Киквидзе сидел на ящике из-под овощей на базарной площади, придерживая раненое плечо. Рядом стоял Войтех Бартак. Поодаль Ганоусек держал под уздцы их лошадей и смотрел, как обыватели, согнанные из ближайших домов, сносят трупы убитых на площадь перед каким-то внушительным зданием — красноармейцев и рабочих отдельно. Напротив Киквидзе, тоже на ящике, сидел какой-то бородач, лица которого Ганза не мог разглядеть. Соседний дом догорал, ярко озаряя площадь, и лишь время от времени каскады красных искр разлетались от обуглившихся стен.

Аршин спешился, чтоб передать донесение Сыхры, но прежде чем говорить о матросах, запнулся и вопросительно посмотрел на Киквидзе.

— Говори, говори, это мой друг, — воскликнул Киквидзе, которого позабавила осторожность Аршина.

Когда кавалерист передал все, что сообщил ему Сыхра, начдив, не особенно удивившись, сказал:

— Спасибо, товарищ, а теперь — кругом и веди матросов на базарную площадь. Летите, как ветер!

— Куда мы их поставим, товарищ Сиверс? — обратился Киквидзе к бородачу.

— Слева от старого вала дерутся ваши чехи. Я узнал, ими командует ваш Голубирек, и он, кажется, скоро подавит сопротивление мятежников. А вот мои чехи гибнут — они сдерживают банды кулаков. Заамурские бойцы очищают город, и раньше, чем мы их соберем, подоспеют матросы со свежими силами. Пошлем их на помощь моим чехам. Я оставлю вам связного.

— Согласен, товарищ Сиверс.

Киквидзе и Сивере встали и распрощались. У Сиверса была длиннохвостая казачья лошадь, явно чужая — она припадала на задние ноги, как загнанная.

— Я бы на его месте отдал полцарства за коня получше, — заметил Василий Исидорович. — Да что поделаешь, упрям, зато весь наш, а это для меня главное. Войта, пошли кого-нибудь к Голубиреку, пусть поторопится.

Раненое плечо горело, Киквидзе не мог усидеть на месте и, разговаривая, прохаживался перед догоравшим домом. Со всех концов города доносилась ружейная стрельба, но Киквидзе будто ничего не слышал. Люди Бартака очистили прилегающие улицы. Жителей города они не подпускали близко, обыскивали их. Певец Костка нашел у одного заряженный пистолет и без всякого колебания обратил его против прежнего владельца. При выстреле рука Костки не дрогнула.

Ян Шама сказал Ганоусеку:

— Наш песенник принял близко к сердцу, что говорил комиссар: «Действительно, в революционной войне нет места великодушию».

Со стороны вокзала подходили матросы. Их четкий шаг гулко отдавался по улице. Впереди них гарцевал на коне Аршин. В его висках еще жарко билась кровь. Высокий, стройный командир моряков широким шагом подошел к Киквидзе. Им достаточно было обменяться двумя словами, и связной Сиверса увел матросов на позицию, где, казалось, чехи уже не в силах отбивать беспрестанные атаки кулачья. Балтийцы не могли ошибиться, где противник, и их «ура» донеслось до базарной площади.

Восстание в Тамбове было подавлено. Начался суд над эсеровскими офицерами и кулаками, захваченными в бою. Красноармейцы сняли повешенных и заставили жителей города похоронить их с почестями. Командир пятого кавалерийского полка Звонарев добился у Сиверса и у Киквидзе разрешения председательствовать на суде. Приговоры приводили в исполнение его же кавалеристы. Чехословацкие стрелки группами разошлись по домам, вылавливая по погребам и чердакам офицеров и эсеров. Среди жителей нашлось достаточно таких, которые показывали, где скрываются мятежники.

В кафе на площади, в каморке кухонной прислуги, бойцы нашли своего избитого и связанного полкового командира. Без сапог и с пеньковой петлей на шее. Освободив Книжека, его привели в особняк генерала Половникова. Генерал сидел в гостиной, с ним были Киквидзе, Кнышев, Сыхра и Бартак. Когда красноармейцы ввели Книжека, генерал изумленно вскричал:

— Ах, как я за вас беспокоился! И вижу, не зря — вы уцелели чудом. Вы должны нам все рассказать, но прежде всего сядьте. Желаете водки?

Норберт Книжек жадно выпил и медленно опустился на стул. Его красивое лицо было бледно, утомлено. Он рассказал, что сидел в кафе, вдруг ворвались офицеры, с которыми он прежде пил, увели, избили, связали и набросили на шею петлю. А уходя, пригрозили, чтоб привыкал к веревке.

— Надеюсь, вы не сильно пострадали, товарищ Книжек? — спросил Киквидзе.

— Сами видите, товарищ начальник дивизии, — ответил Книжек без особого воодушевления.

— А где пополнение для вашего полка?

— Я собрал уже тридцать человек, но, когда вспыхнуло восстание, приказал им скрыться. — Книжек поймал недоверчивый взгляд Вацлава Сыхры, и слова его замерли, однако он превозмог смущение и добавил: — Через неделю я их приведу в Алексиково — надеюсь, сумею собрать.

— Ладно, так и сделайте, друг, нам это очень нужно, — сказал Киквидзе. — А дочери его превосходительства Половникова не показывайтесь на глаза в таком виде — не очень-то вы сейчас привлекательны.

Оставив Тамбов на Сиверса, Киквидзе вернулся в Поворино, с тем чтобы на следующий день вместе с чехословацкими и другими полками отправиться в Алексиково. Здесь бойцы залечивали раны, отдыхали, смотрели кино. Городок снова целиком принадлежал им. Играли наспех свадьбы, с песнями ходили на учения. Комиссары устраивали митинги с докладами о положении на фронтах. Только поход на Урюпинскую прервал солдатскую идиллию.

Ранним утром полковой оркестр чехословаков сыграл на прощание несколько маршей. Солнце сияло. Полки стояли готовые в поход. Бронепоезд с таинственным царицынцем пойдет по одноколейке. Второй Чехословацкий полк двинется пешим ходом. Шестой кавалерийский полк получил задание прикрывать левый фланг чехословаков, пятый Заамурский — правый. Рабоче-крестьянский полк остался в Алексикове: в последнюю минуту в полк прислали две роты мобилизованных крестьян, и Киквидзе хотел, чтобы они прошли обучение. Для охраны города от нападений извне начдив оставил Борейко с артиллерией и Тамбовский полк.

— Вы обязаны искупить свою вину, товарищи, — грозно сказал Киквидзе тамбовцам на прощание.

Чехословаки шли в боевом построении: неизвестно было, с какой стороны могли налететь казаки. В центре двигалась полковая батарея. Дорога была трудной. Унылая степь, по которой тянулась дорога, походила скорее на бушующее, взволнованное море, чем на землю, покинутую богом, как выразился Шама. Даже кусты и сосновые рощицы не радовали глаз. В них могли укрыться разве вороны, громким карканьем провожавшие стрелков, которые молча брели по лопухам, ковылю и полыни. Эсеры с бронепоезда насмешливо покрикивали на пехотинцев, а их командир Маруся, сидя на ступеньках первого вагона, не обращала на это внимания. Она хмуро смотрела в пространство, словно ничего не видя. Рядом с ней полулежал, опираясь на локоть, поручик Николай Холодный.

— Эсерка сегодня встала с левой ноги, — пробормотал про себя Аршин Ганза.

Рядом с ним подпрыгивал на гнедке Карел Петник, улыбаясь, словно думал совсем о другом. Эти два здоровяка, один из Южной Чехии, другой из Либени, подружились в последние дни и все время держались вместе.

— Все думаю, можно ли у нас в Чехии вызвать такую гражданскую войну, как эта, — сказал Шама. — Тогда все мы, сколько нас тут есть, и там оказались бы вместе — и кто бы тогда пошел против нас? Буржуи? Да мы их шапками закидаем. Помещики и кулаки? Этих живо разгоним винтовками. Знаешь, Ганза, думается мне, у нас такая война невозможна — мы нация пролетарская.

— Не воображай, нашлись бы господские прислужники, — ответил Пулпан.

Впереди них ехали Властимил Барбора с Отыном Даниелом. Отын ругался на чем свет стоит. Жизнь, брат, не копеечная булочка, это такая ценность, которую никакими деньгами не купишь.

Властимил Барбора улыбался, сверкая зубами. Что это Даниел его просвещает? Власту взяли в армию, когда ему и восемнадцати не было, и на фронте, затем в плену, потом в Красной Армии он часто смотрел смерти в лицо. Узнал за эти три года цену человеческой жизни… Конечно, никакими деньгами ее не купишь, мысленно ответил он Даниелу, а вслух сказал:

— Отын, как ты думаешь, прав ли наш комиссар, говоря, что нельзя падать духом, хотя бы перед тобой встали огромные препятствия? Эта Урюпинская с беляками и есть такое препятствие. Приказ Киквидзе известен всей дивизии, да и казаки наверняка уже знают, что мы идем на них: ведь в Алексикове остались наши части из мобилизованных… А в общем-то, знают или не знают — все одно, Тамбова они нам не простят. Но в конце концов обязательно победит верная идея, а наша идея правильная. И все-таки не очень-то весело у меня на душе…

Барбора посмотрел на Отына, с которым так хотелось бы поделиться своими мыслями, но Отын почему-то хмурился. Тут Барбора заметил, что у него недостаточно туго затянута подпруга.

— Отын, подтяни подпругу, ремень ослаб, — сказал он.

— Это я сделаю на первом же привале, — ответил тот. — Но я хотел бы услышать, что ты думаешь о жизни. Говори прямо!

Власта растерянно улыбнулся. Вот это вопрос! Он погладил лошадь по гриве, похлопал по шее.

— Я рад, что живу, — просто ответил Власта. — И рад, что все наши пока вместе. Жаль, не было тебя с нами в Максимовке. Не скажу, что мы там жирно ели, зато наши митинги порой стоили больше доброго ужина. О жизни мы не говорили. Мечтали о доме, верно, но то, что творится в России, занимало нас гораздо больше. Раз как-то Бартак сказал, что эта революция всем нам прочистит мозги. Так вот, мои мозги она уже прочистила.

— Это хорошо, Власта, — ответил Даниел, — но нужно, чтобы этот свет ты донес до родного дома, до вашего Часлава. И там должен восторжествовать лозунг «Вся власть Советам!», сынок.

— Господи, это ведь все равно, что «Вся власть лучшему будущему!».

Даниел пристально посмотрел на юношу — у того был мечтательный вид.

— Только не забывай, Власта, — сказал он серьезно, — что и в Чехии вначале драться придется за самую жизнь!

Власта Барбора кивнул. Жизнь, опять жизнь! Отын как та девчонка с косами в Алексикове. Власта познакомился с ней, покупая огурцы возле церквушки, потом несколько раз ходил с ней в степь. Эта тоже все твердила: «Жизнь проходит, мужчины убивают друг друга, скоро женщинам некого будет обнимать. Разве мы живем по-человечески?» А Власта хочет делать что-то полезное и быть среди первых. Если воевать, то так, как воевали Аршин Ганза, Долина и Вайнерт хотя бы под Бахмачом. И — как Бартак. Как яростно умеет он ненавидеть врага! «Все это — Артынюки, Артынюки!» — крикнул он под Гребенкой, когда Аршин просил его хоть немного думать и о своей шкуре, потому что она имеет немалую цену… И Власта ответил Отыну, словно отковывая каждое слово:

— Отын, ты коммунист, примете вы и меня — ты, Долина, Вайнерт, Ганза и Бартак? По-моему, все, что здесь сейчас происходит, я вижу не так, как вы. Вы говорите — положим руку в огонь за свои убеждения, а мне это еще не совсем ясно, хотя я и знаю, какие цели у этой революции. И мне очень хотелось бы вместе с вами ходить к Кнышеву.

— Я скажу Долине, — ответил Даниел.

Матей Конядра, Аршин Ганза, Пулпан и Шама ехали молча. Шама все время смотрел по сторонам, — и чем дальше, тем менее нравилась ему местность — сплошные овраги, извилистые лощины, густой кустарник по склонам… Сто раз могли отсюда напасть казаки, и увидели бы они их тогда лишь, когда казаки приставили бы им к груди свои грозные пики. Конечно, ехать в головном дозоре по незнакомой местности, в километре впереди полка весьма почетно, но куда лучше сидеть в Алексикове или уж в этой окаянной Урюпинской. Шама взглянул на Аршина. Тот раскачивался в седле, насвистывая драгунский марш. Что ж, у него всегда песенка в запасе, и куда приятнее слышать, как он насвистывает, чем сносить его насмешки… А кудрявый Конядра, которого Аршин замучил чуть не до смерти, прежде чем научил не падать с коня, прыгая через канавы, едет теперь, как какой-нибудь принц в Конопиште — парке престолонаследника. Тоже мог бы сказать хоть словечко, небось в теплушке разговаривает, не остановишь… Для разнообразия поглядывал Шама и на бронепоезд, который полз по рельсам, словно нечего было в топку бросать. Марусины эсеры валялись на платформах у орудий и пулеметов или высовывались из вагонов. Надо как-нибудь всерьез потолковать с ними. Чтоб до сердца дошло, а впрочем, сердце у них всего лишь насос для перекачивания крови… Слыхать, они ругаются между собой из-за каждого слова, если оно им не по вкусу, чуть что — в драку, за пистолеты хватаются… Предложить бы им чайку попить, послушать, их трепотню… Нет, Шама предпочел бы видеть на бронепоезде красноармейцев, людей с определенным образом мыслей. Но что поделать, раз не хватает настоящих бойцов, приходится довольствоваться даже такими психами, лишь бы хоть немного слушались, белых-то вокруг, как египетской саранчи…

На полпути командир дивизии приказал варить обед. Пехота и кавалеристы приняли это как праздник. Конному головному дозору эту благую весть принес певун Костка — в тот день он был связным. Максимовская компания уселась в кучку, нашлось место и для Даниела, Конядры, Костки и Пулпана. Йозеф Долина позволил ослабить подпруги и разнуздать коней: вокруг стана разъезжали патрули кавалерийских полков, чтобы в случае опасности дать знать пехоте. Аршин Ганза ел, как голодная собака, временами поднимая глаза к небу, где собирались серые рваные тучи. Пехотинцы уже наелись и теперь, улегшись навзничь на железнодорожной насыпи или прохаживаясь по бивуаку, старались стряхнуть с себя усталость. Вдруг Шама повернулся к Ганзе и ложкой показал на группу пехотинцев в новом красноармейском обмундировании.

— Верно, новенькие, их вчера привез Книжек из Тамбова, — проговорил он с набитым ртом. — Ребята явно не рассчитывали, что им и выспаться не дадут, а сразу на Урюпинскую двинут. Не хотел бы я быть в их шкуре.

— Я бы оставил их в Алексикове, и пусть бы их там погоняли на плацу вместе с мобилизованными из Рабоче-крестьянского, — без всякого интереса бросил Ганза.

— Вчера я заходил к ним, — вмешался Даниел. — Солдаты или обученные, большинство бывшие легионеры, а в сегодняшний поход вызвались сами. Есть среди них один блондин, словак — Книжек с ходу назначил его командиром нового взвода, — так этот парень говорил мне, что они горят желанием лупить беляков. Я ему сказал, что это умнее, чем подставлять зад казакам.

Ганза вытер усы ладонью, распушил их пальцем и, переваливаясь, словно только что слез с коня, двинулся к вновь прибывшим.

— Передай им привет, — насмешливо крикнул ему вслед Пулпан, — а если там любопытных щелкают по носу, предложи им в Урюпинской свинину с кнедликами, чтоб не обидели тебя!

Ганза пропустил все это мимо ушей и даже как бы развеселился от этой шутки. Он стал искать блондина, о котором говорил Отын, но тот как будто сквозь землю провалился. Ганза ходил от группы к группе, заглядывал в лица — ребята все молодые, хорошо, что пришли, работа теперь заспорится, бормотал он, как вдруг кто-то схватил его сзади и повернул к себе, воскликнув:

— Аршин, Аршин, это твой призрак, или ты на самом деле тот окаянный драгун из Максима?

Первым побуждением Аршина было выругаться, но лицо, прижимавшееся к его лицу, и руки, обхватившие его так, что он чуть не сломался, не давали ему вздохнуть. Лагош! Михал Лагош, этот чертов увалень из Угерской Скалицы, во втором Чехословацком полку! Беда тоже схватил Лагоша и влепил ему поцелуй прямо в нос. Со стороны могло показаться, что каждый из них старается перетянуть другого, и оба никак не могли прийти в себя. Лагош первым обрел дар речи:

— Господи, вот счастье-то, не знаю, что могло меня больше обрадовать, чем такая случайность! — Он говорил и смеялся, и слезы стояли у него в глазах.

— Случайность! — фыркнул Аршин. — Так знай же, что здесь вся наша максимовская компания и стоим мы лагерем вон там, в тесном кружке, как богомольцы из одной деревни. Пойдем скорее, покажись ребятам!

— Жаль, Шамы нет с вами.

— С нами он, с нами, и как раз говорил, что ты, верно, сейчас как батька на крестинах, — торопливо говорил Ганза, таща Лагоша за руку. Вдруг он остановился.

— А куда ты, негодяй, девал Нюсю?

— О, у нее уже сын с аршин, и твоя Наталья взяла ее на свое попечение. В последнее время вокруг меня все вертелись гайдамаки Скоропадского, и я решил податься лучше в большевистскую армию, чтобы помочь украинцам вытурить Скоропадского и немцев из села Максим. Нюся ревела, а Наталья сказала: «Иди, Мишка, да возвращайся!»

Беда не ответил, как-то съежился. Отпустив руку Лагоша, зашагал молча. Наталья, румяная пышка Наталья! Эх, повидать бы ее!

— Веду вам гостя, готовьте кофе, — сухо сказал он, подойдя к своим.

Ян Шама вскочил и, вскинув руки, закричал: — Батюшки, вот так диво! Ну, теперь мы снова все вместе!

Схватив Лагоша за плечи, он начал трясти его, но тут уже и Долина обнял Михала, и Барбора, и Вайнерт… Вопросам не было конца. Аршин, все еще расстроенный напоминанием о Наталье, поспешил отыскать Бартака. Тот сидел с Голубиреком, Сыхрой и Коничеком недалеко от командиров, сгруппировавшихся вокруг Киквидзе. Бартак тотчас вскочил, стал расспрашивать Аршина, как он нашел Лагоша. За этим разговором нечаянная тоска Аршина по, максимовской идиллии и по сладкой Наталье постепенно рассеялась. Беда снова стал самим собой. Покручивая свои жиденькие усики, он рассказал, какое смелое решение принял Лагош. Отец ему этого не простит, ну да Миша и сам с усам!

* * *

На горизонте показалась Урюпинская. Со своими маковками церквей и темными крышами старых домов, утопающих в зелени, станица казалась неким оазисом — словно то был мираж. Киквидзе на сером коне, в сопровождении адъютанта и командиров, подъехал к чехословакам. Его молодое лицо с черной как уголь бородой было озабочено. Командир полка Книжек пространно стал излагать ему, как он представляет себе взятие города: кавалерийская атака с флангов, удар пехоты в лоб, один батальон в резерве. Командиры батальонов Голубирек и Сыхра слушали Книжека молча, но по их глазам было видно, что они не согласны. Командиры кавалерийских полков ждали решения начдива. Их смелые лица горели нетерпением. Светловолосый Иван Звонарев, разгромивший недавно под Алексиковом два кавалерийских полка генерала Дудакова, кусал губы.

Киквидзе сделал резкое движение.

— У меня другой план, товарищ Книжек. Применим австрийскую тактику. Предместье атакует левый фланг вашего полка, затем правый, и тотчас после этого ударит центр. Шестой Заамурский полк прикроет атаку левого фланга. Понимаете, товарищ Володин? На левом фланге поставим и чешскую батарею. Ваш полк, товарищ Звонарев, будет прикрывать правый фланг чехов. Мне бы хотелось войти в Урюпинскую засветло. Я останусь в батальоне Сыхры. Вы, товарищ Книжек, идите на правый фланг, в роту Бартака. Если потребуется, Бартак ворвется в город со своими конниками. Полк Звонарева останется в резерве за чертой города, охраняя нас от возможного нападения из степи. Это все. Зря не стрелять, но и никого не щадить. По местам, товарищи!

— А бронепоезд? — спросил Книжек.

— Он сделал свое дело и теперь возвращается, — ответил Киквидзе. — Жаль, мне бы пригодилась его пушка, но Маруся не хочет задерживаться. Ее царицынскому начальнику неохота продолжать поход с нами, и поезд возвращается в Царицын к товарищу Носовичу.

Звонарев сказал что-то Володину, и оба рассмеялись. Книжек сузил глаза, потом моргнул, словно допустил бестактность, и сказал:

— Звонарев считает, что она слишком много кутила в Алексикове, и теперь ей хочется спать.

— Или ее бесит, что Вайнерт пустил кровь ее черным братцам при подавлении восстания в Тамбове, — добавил Вацлав Сыхра.

— Когда боя нет, я не спрашиваю, как развлекаются мои командиры, но я хочу, чтоб они были у меня под рукой тогда, когда они мне нужны, — строго сказал начдив и уехал с Сыхрой. Голубирек поскакал на левый фланг в свой батальон. Книжек учтиво раскланялся с Володиным и Звонаревым и отправился в роту Бартака. Тот учил своих пехотинцев думать во время атаки только о том, что жизнь в бою зависит от того, сумеет ли он выстрелить раньше противника.

— Промедление смерти подобно, ребята, — заключил командир роты.

Книжек сухо передал Бартаку приказ начдива, отдал коня связному и закурил. Бартак подозвал Вайнерта.

— Курт, я пойду в атаку с кавалеристами, а ты поведешь за мной роту.

— Лучше бы я поехал с тобой, Войта!

— Встретимся вон там, у маленькой церкви справа, — улыбнулся бывший гусар и сжал Курту плечо.

Паровоз бронепоезда засвистел — протяжно, клокочуще, точно смеялся. Маруся стояла между шпалами на своей командирской площадке и махала рукой на прощание. Позади нее, как тень, представитель Носовича с папиросой в зубах.

Курт Вайнерт наклонился к Бартаку:

— Вот уже два дня, как я хочу тебя спросить — получилось ли у тебя с Марусей? Когда ты тогда шел с ней, вид у тебя был, словно дело в шляпе.

Войта фыркнул.

— По правде сказать, мне было просто любопытно, с какими людьми в Алексикове она общается, на том все и кончилось. Теперь я узнал это, и больше меня ничего не интересует. Она жестока и властолюбива. И предала собственного мужа.

— До свидания, Войтех Францевич! — крикнула Маруся.

Бартак послал ей улыбку. Бронепоезд понемногу набирал скорость, уползая за гребень холма. Полк двинулся. Чешская кавалерия ждала сигнал. Полковой командир Книжек шел с пехотой. В сторонке, с самокруткой в зубах, шагал Вацлав Сыхра. Он небрежно придерживал шашку и сосредоточенно смотрел вперед. Начдив шел с ним рядом со своим адъютантом и связными. Кавалеристам Бартака был хорошо виден фланг Голубирека и сам Голубирек, который ехал верхом в центре батальона; вот он крикнул что-то бойцам у тачанок — тачанки разом повернулись стволами пулеметов к городу, и в тот же момент раздались первые выстрелы.

— Дамы и господа, представление начинается! — вскричал певец Костка. — Какое, собственно, сегодня число?

— Двадцатое июля тысяча девятьсот восемнадцатого года, — ответил длинный Шама, вскакивая на своего серого в яблоках коня.

Урюпинская отозвалась. Белые обстреливали полк, но красноармейцы шли вперед, словно двигался мощный вал. Книжек приказал рассредоточить цепи. Сыхра скрутил новую цигарку и, стиснув ее зубами, ждал, пока Голубирек двинется вперед. Киквидзе морщил лоб и что-то бормотал, чего не мог разобрать даже его адъютант. Пулеметы второго батальона продвинулись еще вперед. Пули долетали уже до окраинных улиц Урюпинской. Сыхра оглянулся на Книжека: командир полка расстегивал кобуру. Вацлав кинул взгляд на Бартака — Войта вел свою роту в угрюмом молчании. Тогда Сыхра невольно повернулся к кавалеристам — прикрывают ли фланги пехоты? — и вдруг ахнул: из лощины, в которой полчаса назад скрылся бронепоезд, выскочили казаки. Флаг белых бился в вечереющем небе. С пиками наперевес казаки мчались на кавалерийский полк Володина, находившийся на левом фланге красноармейской пехоты.

— Враг с тыла! — закричал Войта. С быстротою молнии повернулся он к Вайнерту, махнул ему рукой, чтобы тот принял на себя командование ротой, и вскочил на коня. Чешские кавалеристы уже были готовы.

У Василия Киквидзе сверкнули глаза. Он мгновенно взлетел в седло и помчался к батальону Голубирека. Тот уже знал о нападении и приказал повернуть тачанки и орудия против казаков. Белоказаки, дав первый залп, лавиной катились на полк Володина. Володин упал с пулей в груди. Его помощник не успел выхватить шашки. Красные пулеметы поливали казаков, но из лощины выскакивали все новые и новые их части. Потрясенные гибелью своего командира, кавалеристы Володина беспорядочно бежали на правый фланг, ускользая из окружения, но оставляя без прикрытия левый фланг Голубирека и орудия. Голубирек орал на конников, бил их шашкой плашмя, но те, поддавшись панике, мчались очертя голову. Пулеметы и орудия Голубирека скосили первые ряды казаков, но наваливались все новые и новые, и вот уже цепи их вклинились в ряды пехоты. Вот уже пали оба крайних взвода, чехословацкий и сербский, и орудийная прислуга. Под Голубиреком убили коня, Голубирек лег за пулемет, оттолкнув мертвого пулеметчика, и открыл огонь. В этом страшном хаосе и реве Сыхра все же сумел повернуть огонь своего батальона на помощь Голубиреку, но большего он сделать не мог. К счастью, среди бойцов Голубирека появился комиссар Кнышев — его кожанка видна была издалека. Комиссар взмахнул винтовкой, и тотчас ружейный огонь усилился. Коничек был ранен в плечо. Войта Бартак со своими кавалеристами наскочил на группу казаков, которые расстреливали остатки батальона Голубирека. Певец Костка вырвался вперед, Даниел — за ним. Рубя налево и направо, они наносили смертельные удары, но казаки окружили их… В Костку сбоку выстрелил хорунжий. Отын Даниел продолжал биться один.

Киквидзе с адъютантом старались остановить кавалеристов Володина. Красный от гнева и огорчения Киквидзе хлестал их нагайкой и кричал:

— Товарищи, что вы делаете? Трусы! Позор!

Но его могли слышать лишь те, что были поблизости. Начдив оглянулся, ища Бартака. Войта и его кавалеристы рубились с казаками.

Шестой кавалерийский проскакал вдоль линии пехоты к пятому кавалерийскому, который ожидал приказа начдива. Киквидзе хотел добраться до Звонарева, но кавалеристы шестого полка очутились там раньше и вызвали в полку Звонарева панику. Лошади шарахались, всадники потеряв голову бросились врассыпную. И когда Киквидзе все же прорвался к ним, они увлекли за собой и эскадроны Звонарева, которые оказали было сопротивление казакам. Бегущие остановились только на холме у березовой рощи, но организовать оборону было уже некогда. Звонарев пал, лошадь его была убита. Натиск казаков был мощным — за каких-нибудь четверть часа они разогнали кавалеристов по степи и, разъяренные собственными потерями, обрушились на чехословацкую пехоту. Полк чехословаков оказался без прикрытия, о вторжении в Урюпинскую нечего было и думать. Полковник Книжек бегал от роты к роте, уговаривая добровольцев не падать духом. «Круговая оборона!» — осенило Сыхру. Он послал связного к Голубиреку и Бартаку. Книжек в отчаянии кричал: «Братья, это неразумно!» Но тут к ним подскакал Киквидзе, пылающий негодованием.

Вацлав Сыхра доложил начдиву о своем замысле. Киквидзе резко повернулся в седле и крикнул связным:

— Скорее!

Книжек, взяв из рук погибшего бойца винтовку и патроны, начал стрелять по одиночным казакам и многих сразил.

Начдив соскочил с коня.

— Анатолий, — мрачно сказал он адъютанту, — отправляйтесь к Голубиреку.

Отъехав всего несколько шагов, адъютант вдруг взмахнул руками и сполз с коня. Киквидзе хотел послать во второй батальон связного, но вспомнил, что тот был убит, еще когда они пробивались к Звонареву. Сыхра сам выполнял свой замысел. Он стягивал правый фланг полка, крича бойцам, чтоб стреляли в каждого казака, который приблизится на выстрел. Казаки уже не отваживались на фронтальную атаку, но, как осы, нападали мелкими группами на яростно отбивавшихся красноармейцев. Киквидзе, ругая на чем свет стоит оба кавалерийских полка, все смотрел, живы ли еще Сыхра, Бартак и Голубирек. Сыхра на правом фланге, прикрываясь пулеметным огнем, вел бойцов на казаков, постепенно сближаясь с левым флангом, который уже тоже подтягивался к нему.

«Надо пробиться любой ценой» — таков был приказ Киквидзе, отправленный Сыхре и Голубиреку. К начдиву подъехал Войта Бартак. Конь его был уже весь в крови от нескольких ран, с губ его падала пена, и он весь дрожал, но Войта оставался в седле. Начдив радостно обернулся к нему, спросил:

— Сколько ваших осталось?

— Трудно сказать…

— Пока никаких атак, конница нам понадобится на обратном пути. Кто ведет твою роту?

— Курт Вайнерт, видите, вон он там, товарищ начдив, — и Войта показал рукой на Курта, который в это время возбужденно говорил что-то Сыхре.

— Останешься при мне, друг, — сказал Киквидзе. Чехословацкие кавалеристы спешились. Киквидзе кивнул Ганзе. Ганза подбежал к командиру.

— Передайте батальонным командирам: пробиваться из окружения любой ценой. Патроны беречь, стрелять только наверняка. Казаки хитры, они дразнят нас, чтобы, мы расстреляли боеприпасы, тогда они нас переколют пиками и подавят конями. Чехословаки хладнокровны и стойки, они поймут, что нужно. Пробьемся к железной дороге и будем отступать к Алексикову. Надеяться мы можем только на свои силы да на то, что скоро настанет кромешная тьма. Повторите приказ.

Беда Ганза, вытянувшись в струнку, повторил приказ слово в слово и по знаку начдива повернулся и побежал отыскивать командиров. Он нашел их всех вместе, с ними был и командир полка. Выслушав Ганзу, Книжек сказал:

— Доложите начдиву: приказ поняли.

Книжек снял пропотевшую фуражку и стал обмахивать лицо.

Сыхра насыпал Аршину махорки в ладонь. Уходя, Аршин расслышал слова Голубирека: «Наши кавалеристы как огненный меч». И ответ Сыхры: «Была бы у нас их тысяча — я бы пошел с ними против любой казацкой бригады».

Эти слова окрылили Аршина.

* * *

Построившись, полк двинулся к железной дороге. Казаки эту хитрость поняли и пытались прорвать строй, но красноармейцы отбивались. Каждый был сам себе командир. Всякий раз там, где происходила стычка с казаками, появлялись Киквидзе и Бартак, они ложились в цепь и стреляли. Сыхра и Книжек были в голове отступающего полка. Голубирек и Коничек — последний с забинтованным плечом — держались в арьергарде, сдерживая пулеметным огнем натиск казаков. Начинало смеркаться, стрельба теряла смысл. Налеты казаков шли на убыль — после каждого столкновения с красноармейцами откатывалась едва лишь половина нападавших.

Киквидзе сел на коня и приказал полку продолжать отступление. Окруженный кавалеристами Бартака, он долго ехал молча, погруженный в свои мысли. Ганза, Шама и Барбора возглавляли дозоры на флангах и в арьергарде. Бартак с десятью конниками ехал в головном охранении. Легкораненые шли в строю, тяжелораненых везли на обозных телегах. Орудия без расчетов тащили захваченные казачьи лошади. Дважды Бартак натыкался на довольно многочисленные группы казаков. Возникали короткие перестрелки. Казаки всякий раз уходили в степь. Киквидзе выслал вперед Михала Лагоша на тачанке с пулеметом. Бартак перегнулся к нему с коня:

— Ты не хочешь ли ко мне в конницу?

— И вы еще спрашиваете, командир! — ответил Лагош.

К Алексикову полк чехословаков подошел на рассвете. От усталости бойцы еле передвигали ноги. Натан Кнышев всю дорогу был с пехотой и, переходя от роты к роте, подбодрял бойцов, хотя сам уже выбился из сил и с трудом поднимал отяжелевшие ноги. Голубирек предложил ему жеребца, пойманного под Урюпинской, но комиссар отказался.

В Алексикове их ждал неприятный сюрприз: вагонов на станции не оказалось. Начальник станции сообщил, что накануне около полуночи каких-то два кавалерийских полка погрузились в эшелоны и двинулись в направлении на Грязи. Через Поворино они еще не проследовали.

— Но здесь оставался еще один стрелковый полк. Куда он девался? — вскричал начдив.

— Уехал с ними.

— А артиллеристы?

— Стоят на площади в боевой готовности. Товарищ Борейко отказался ехать, пока не получит ваш письменный приказ.

Киквидзе громко выругался. Чехословацкий полк имел потрепанный вид. Все нуждались в отдыхе, у всех подкашивались ноги. Люди валились прямо на землю и засыпали на полуслове. Киквидзе, Кнышев, Книжек, Сыхра и Голубирек собрались в кружок.

— Что будем делать? — спросил Киквидзе.

— Трудно посоветовать… — ответил Книжек. — По-моему, надо добиться эшелонов и ехать на Филоново. Здесь мы не удержимся.

— Ваш совет не столько неосуществим, сколько плох, — возразил Киквидзе. — Начальник станции сказал, что наш состав ушел на Грязи. Там где-то Сиверс, но я ведь этого не разрешал. Надо вернуть их.

— Бартак разыщет, — предложил Кнышев.

— Отлично! — воскликнул начдив. — Найдите Бартака!

Это было нетрудно сделать — Бартак был в своей роте.

Он уговорил Голубирека отпустить к нему Лагоша, и теперь старые друзья снова все были в сборе. Лагошу привели казачью лошадь с пятнышком на лбу. Ян Шама, потирая руки, все повторял:

— Невероятно, невероятно!

— А Костку тебе не жаль? А Даниела? А Пулпана? — крикнул ему Аршин.

— Пулпан выздоровеет, его в бедро ранило, — сказал Шама.

Получив приказ, Бартак поднял свой конный взвод, уже понесший потери, и всадники поскакали вдоль железнодорожного полотна. Их сопровождал Михал Лагош в тачанке, готовый в любую минуту открыть огонь из пулемета. Все было тихо вокруг, но Войта подгонял коня, чтоб не терять времени. Первые двадцать верст проехали, еще светило солнце, потом небо посерело, стало холодно. Степь в этих местах отступила перед яркой зеленью, на горизонте показалась деревенька. Бартак остановился.

— Аршин, взгляни, что там! Власта поедет с тобой, — приказал он.

Ганза высморкался, почесал усы и лениво кивнул Барборе:

— Поехали! Два вола больше, чем один, и в упряжке, и в котле.

Они тронулись шагом. Молчали. Ганза думал о пшенной каше, которую проглотил утром, не почувствовав даже вкуса. Вот бы ее сейчас! Власта Барбора глядел на очертания соломенных крыш незнакомой деревни. Есть там белые или нет? Кобуру с наганом он передвинул вперед, снял с плеча карабин и положил перед собой на седло.

— Тоже мне герой, — усмехнулся Ганза.

— Герой не герой, — ответил Власта, оскалив зубы, — а я не волшебный стрелок, как Конядра. Заметил?

— Эх ты, волшебный стрелок, — хохотнул Аршин. — А в ту ригу попадешь? Ну да ладно… — Он тоже приготовил карабин. — Расскажу я тебе одну вещь, слушай-ка. В драгунском полку его императорского величества служил старый унтер. Служил он не менее двадцати лет, и вот раз праздновал он свое сорокалетие, залил за воротник, и пришло ему в голову заявиться к нам. А мы тогда который день околачивались под Львовом: для драгун там не было никакого дела. Унтер и говорит: «Ребята, я три раза ходил в атаку на казаков и всякий раз потом неделю ходил покрытый гусиной кожей, такой страх пробирал меня при виде того, как несутся на нас эти бородачи со своими проклятыми пиками. И всякий раз я оставался невредимым, а знаете почему? Ей-богу, благодаря этой самой гусиной коже! Разбирала меня злость на самого себя, что баба я, ну и палил я прямо по рукам, которые держали эти оглобли. А затем саблю наголо — и страх как рукой снимало. Поступайте так же и вы. Потому что, как повернешь коня перед казаком — сейчас всадит тебе пику в спину». Не знаю, что с этим унтером потом стало, только не верю, чтобы он погиб. Он и впрямь ничего не боялся. Видел я его два раза в бою, офицеры падали, капралы падали, а он вел эскадрон в самую гущу казаков и рубил их, как мясник рубит туши. Я тоже стараюсь так делать, под Урюпинской мне это удалось. Это и есть кавалерийская выучка. Ты видел Бартака? Он так же дерется. Надо наводить ужас на врага, это твой лучший друг в бою. Разница в том, что тот унтер сделал из этого ремесло, а у нашего кадета это от ненависти. Я бы, пожалуй, тоже не смог бы без ненависти. А ты?

— Я тоже, — признался Власта Барбора. — Знаешь, у меня в бою голова горит и ни одной мысли о том, что ведь и меня могут сбросить с седла. Видел я вчера, как казак рубанул Даниела, и не могу понять, как Отын мог это допустить!

Из трубы одной деревенской хаты пошел дым! Разведчики остановились в двадцати шагах от околицы.

— Подожди тут, я погляжу сам, — сказал Ганза.

Возле первой избы он придержал коня и окликнул старуху, несшую ведро с водой. Она стала как вкопанная, разглядывая его желтыми кошачьими глазами из-под темных век. Ответила не сразу:

— Слава богу, нету здесь никого.

— Мать, если я вам поверю, не поплачусь головой?

— Не русский ты, зачем тебе из-за наших свар жизнь отдавать? Не бойся, никто на вас не кинется, хоть бы вас сотня была.

— А эшелона с красными вы не видели?

— Под утро были тут, набрали воды и поехали дальше. Только ворот изломали, кто нам теперь его починит? А дочка говорит, какие-то составы стоят в четырех верстах отсюда, у реки. Поят лошадей да ищут дрова для паровозов.

— Привет вашей дочери, мать, — воскликнул Аршин и вернулся к Барборе. Тот стоял за углом — жевал кусок хлеба, полученный на дорогу. Ганза насупил брови, но глаза его смеялись. Хороший парень Власта, больше того — надежный товарищ: боялся за меня…

Они пришпорили коней. А Бартак ждал их с нетерпением. Увидев, что Ганза на скаку машет ему рукой, он поехал навстречу.

В темнеющем небе появилась первая звезда. Барбора с Ганзой, ехавшие впереди, увидели вскоре темные силуэты вагонов. Барбора рванулся вперед. Действительно, это были эшелоны шестнадцатой дивизии. Бойцы третьего Рабоче-крестьянского полка стояли около теплушек, толкуя о разгроме чехословаков. Барбору и Ганзу они приняли за связных и потому не обратили на них внимания. Только когда подоспел Бартак со своими конниками и тачанкой Лагоша, к ним вышел командир полка Серегин и его заместитель. Бартак послал Долину с двадцатью бойцами к Киквидзе в Алексиково. Командиры увели Бартака в свой вагон, где он им рассказал все по порядку.

На следующий день к полудню прибыли чехословаки во главе с начдивом. Киквидзе прошел в свой вагон, долго мылся, чистил одежду. Проверив, заряжен ли пистолет, он приказал Бартаку созвать командиров всех трех полков. Они явились, нерешительные, с трудом поднялись по ступенькам в вагон. Киквидзе, выпрямившись, стоял у столика. Лицо ледяное, усы блестели угольным блеском. Рядом с ним стоял комиссар второго полка Натан Кнышев, суровый, как прокурор.

— Где Володин и Звонарев? — заговорил начдив, когда двери закрылись.

— Пали под Урюпинской, — сказал Кошелев. — Убиты оба комиссара и заместитель Володина. Мне сообщили, что погибли и вы, и товарищ Кнышев, и товарищ Книжек.

— Трусы вы, оставили полк в беде, — отрезал Киквидзе и обратился к командиру третьего стрелкового полка: — Как случилось, товарищ Серегин, что вы поддались панике и увели эшелон из Алексикова?

Серегин, с неподвижным лицом, ладонью стер пот со лба и ответил:

— Кошелев не все сказал, товарищ начдив. Мне он сообщил, что чехи перебиты и взяты в плен и что казаков не меньше бригады. Я хотел сохранить хотя бы то, что осталось в эшелоне, пока казаки не бросились на нас.

— А верный Борейко остался в Алексикове! — вскричал Киквидзе.

— Товарищ Борейко отказался ехать с нами, потому что его лошади больны сапом.

— Трусы вы! Кошелев и Булкин, предаю вас военно-полевому суду. Вас, Серегин, лишаю звания командира полка, пойдете в роту рядовым. Кошелев и Булкин, сдайте оружие. Товарищ Бартак, уведите арестованных.

Киквидзе попросил оставить его одного и, когда все вышли, свалился на диван и в ту же минуту уснул. Он проспал до следующего утра.

Суд над Кошелевым и Булкиным состоялся перед всеми полками. Приговор — расстрел. Часом позже приговор был приведен в исполнение. Дивизия возвратилась в Алексиково. В наказание Киквидзе отправил в Филоново оба кавалерийских полка и пехотный Рабоче-крестьянский, вызвав туда же поворинские части и штаб дивизии. Чехословацкий полк остался в Алексикове.

* * *

«Челябинцев», Кавку, Качера и Кулду на ротных перекличках вызывали подряд. В Тамбове вместе с двадцатью другими добровольцами из разгромленной легионерской роты Конядры они были зачислены в первую роту батальона Сыхры. Несколько добровольцев погибло еще у ветряной мельницы, другие — во время тамбовского белого мятежа, но Кавка, Качер и Кулда вышли из всех передряг невредимыми. Держались они как-то в стороне, словно чувствовали себя виноватыми за то, что сами еще живы. В тихих беседах они все толковали о том, чего это они пошли в Красную Армию за прапорщиком Конядрой? Ведь принять такое решение — это не то что сходить на танцульку в соседнее село. Кавка и Кулда долго противились этому, и только смерть Ланкаша под колесами паровоза изменила ход их мысли. И еще — уговоры Ярды Качера.

— Я в Легию не вернусь, — повторял он, — и если вы оставите меня одного, какие же вы после этого друзья!

— Каждый сам хозяин своей судьбы, — возражал Богуслав Кавка.

— Хозяин? — И Качер мрачно ухмыльнулся. — Разве что виновник! Своими силами не накопишь и кучки серебра.

Кавка посмотрел на него удивленно.

Франтишек Кулда до войны работал на лесопилке, Богуслав Кавка — на кирпичном заводе, а Ярослав Качер был конюхом у зажиточного крестьянина. Вместе они служили в Бероунском императорском пехотном полку, вместе попали в плен. В дарницком лагере военнопленных они спали рядом на завшивленных нарах, и, если один заболевал, другие ухаживали за ним. Потом бородатый русский унтер записал их на завод в Балашове. Они хотя и не учились, быстро поняли, как нарезать шестерни. Получали за работу шесть рублей в месяц — мизерная плата! После неудавшейся забастовки русских рабочих, к которой присоединились пленные словаки, венгры и чехи, власти Керенского посадили в тюрьму и верную троицу. Кормили их не часто, но они делили пищу и все вынесли. Через месяц красногвардейцы освободили арестованных. Кое-кто из пленных вступил в Красную гвардию, но Качер, Кавка и Кулда записались в чехословацкую Легию: они верны родине… Пусть русские сами расхлебывают свою кашу, раз ее заварили! В роте Конядры им было хорошо. Командир, их ровесник, понимал нужды солдат. И патриот хороший. Когда под Челябинском на них напали дутовцы, Конядра дрался, пока сзади на него не навалилось трое, — и чешского офицера, Георгиевского кавалера, связали, как жеребца перед холощением… До сего дня Качер, Кавка и Кулда удивляются, как он это пережил. И вот, следуя за своим прапорщиком, они и вступили в Красную Армию…

После первых боев, в которых погибла четверть «челябинцев», дружба этого крошечного землячества начала расклеиваться. Нечто вклинилось между ними, а что — они не понимали. От этого «нечто» веяло то холодом, то теплом. И споры их утратили былую сердечность. Сильнее других чувствовал перемену Кулда: «Беда, ребята, к нам проникла политика». И все-таки Качер упорствовал, что их место на стороне русских рабочих. «Могли ли мы поступить лучше, Франта? — спрашивал он Кулду. — Посмотри на наши руки — это не руки надсмотрщиков. И братья, которые погибли рядом с нами, пали смертью пролетарских героев. Не могу я уйти от большевиков хотя бы из-за этого одного».

Богоуш Кавка согласен с Ярдой Качером. «Я тоже теперь не мог бы уже дезертировать, — буркнул он, — не мог бы ни за что и не люблю вспоминать, какой вздор я нес в Тамбове. А ребят жалко до смерти — такие молодые! Не забыл я, как Ирка Хмелик поливал дутовцев из пулеметов, пока не заело ленту, и как потом в Тамбове его подстрелил какой-то негодяй. А помнишь братьев Тонду и Лойзу — их разорвало белогвардейским снарядом у ветряной мельницы! Ничего от них не осталось, только яма в степи… Думаешь, все это — напрасные жертвы ради чужой страны? Нет, Франта, дружище, где-то же должна была начаться революция!»

Кулда отмалчивался. Думал. «В Легии мы жили единой душой. Стоило офицеру произнести слово «родина», и мы тянулись в струнку…»

Раз как-то Ярда Качер вскипел: «А что такому легионерскому офицеришке надо от родины? Хотя бы Чечеку, который так гнусно поступил в Пензе! Мягкое кресло под зад? Чтоб родина была для него дойной коровой?» Франтин Кулда возразил: «Им придется так же работать, как тебе, не думай! В нашей республике мы установим равенство, и притом без всяких убийств!» Ярда Качер фыркнул: «Как бы не так! Моего хозяина, например, в наши ряды не втиснешь. Вон твой отец лишь приказчик у хозяина, а, может, и его не втиснешь!»

После подавления тамбовского восстания, по дороге в Алексиково, Франтишек Кулда сказал друзьям:

— Нечего было плестись за Конядрой, ребята. Хотя бы уже потому, что он плюнул на легионерское звание и пошел рядовым, да к тому же в кавалерию, а нас бросил. Расскажи я об этом отцу — да он до тех пор будет головой качать, пока она не отвалится! И не дай бог вам слышать, какими словами он будет крыть Конядру!

— Возьми ты в толк, Франта, у каждого свое понятие. Прапор не хочет, чтобы его упрекали, будто он пошел к большевикам ради чина, — проворчал Качер. — И меня, например, он спрашивал, не хочу ли я с ним вместе в кавалерию, потому что помнит, что я был конюхом. А я, дурак, не согласился из-за вас с Богоушем. Но теперь я бы с этим не посчитался.

— Я тоже, — сказал Богуслав Кавка. — С прапором всегда чувствуешь себя как-то увереннее. Мне достаточно, чтоб он был рядом, и я дерусь, как лев.

— Значит, вы могли бы бросить меня? — с горечью воскликнул Кулда.

— Пойдем с нами, я тебя всему обучу.

Кулда огорченно покачал головой. Казачьи шашки наводят на него страх, он в жизни не держал ни одной в руках. Вот у пилорам он знает, за что взяться, чтобы правильно разрезать бревно даже на полдюймовые доски, а лошадь! И чего они его все уговаривают? Он не ребенок! Кулда рассердился:

— Ну и идите! Ездите хоть на верблюдах, а я с вами не желаю больше иметь ничего общего. Я бы с удовольствием вернулся в Легию.

— И с богом, ступай куда хочешь, — возмутился Качер, — а мы останемся тут, правда, Богоуш?

Кавка и Качер ушли в город. В трактире полковой оркестр репетировал русские марши, а Богоуш громкую музыку любил. Франтик Кулда остался в теплушке. Мысленно он продолжал спор: «Ребята, вы меня не понимаете, ведь я вас по-прежнему люблю, только не говорите мне, что в Легии вы себя чувствовали неуютно. Нас там было много и кормежка лучше была, и, пока мы сами не начали, большевики нас не трогали. А здесь всего несколько дней — и три таких боя… Мне и подумать-то о них страшно. Богоуш правильно сказал, с нашим прапором хорошо, или и мне пойти в конницу за ним?» Не верит Франтик, что в кавалерии легче служить. Там ведь сначала надо заботиться о коне, а потом уже о себе…

Когда Качер и Кавка вернулись из города, они нашли Кулду на том же месте, на котором оставили его.

Ярда Качер нахмурился:

— Я так думаю, Франта, заслужил ты хорошую таску. Все еще хочешь назад? Да тебя прямиком к Гайде отправят, а он умеет вправлять мозги кающимся..

Франтик Кулда потупился. Как эти ребята все упрощают! Пока они с ним считались, все шло хорошо, а теперь Ян Пулпан и всякая там пропаганда Йозефа Долины совсем вскружили им головы. Кулда вздохнул:

— Вам, ребята, легко говорить, а я, видно, иначе сделан. Хочу вернуться домой как чех, а тут меня все время наряжают в одежку, которую я носить не хочу. У меня от этого голова трещит. Какой я интернационалист? И слово-то это я впервые здесь услышал. И никакой я не большевик, просто люблю работать на пилораме, вот и все. Хозяин обещал сделать меня мастером.

— Говоришь, словно сказку рассказываешь, — обозлился Качер. — Неужели тебе нравится вечно гнуть спину на другого, на хозяина лесопилки? Мы хотим, чтобы все жили своим трудом. Слыхал вчера комиссара — мы должны совместно воевать, чтобы потом всем вместе трудиться без капиталистов, в том числе и без твоего хозяина, что наобещал тебе журавлей в небе. Неужели ты ничего еще не понял, несчастный ты человек?

Богоуш Кавка ткнул Качера в плечо.

— Оставь его, Франта добрый малый и наш. Он зашел в тупик, но выберется из него, увидишь. — Богоуш свернул цигарку и подал ее Кулде. — Закури, Франтик, мысли в порядок придут.

Кулда все качал головой, вздыхал, производя звуки, какие производят старые мехи органа. Махорка не помогла.

— Но отец меня не поймет, ты же его знаешь, — вдруг выговорил он.

— Поймет, Франта, увидишь!

— Не поймет, Богоуш! — Кулда поднялся, прошелся по теплушке и вышел вон. Отец его не поймет!

Наконец-то он понял, что ему мешало защищать собственную жизнь, собственные мысли и вообще все. Отец его говаривал соседу, сапожнику Малине: «Не мелите чепуху, дяденька, меня хозяин не обирает, он даст мне все, о чем я попрошу. А не даст — сам возьму». Сына-большевика такой человек вышвырнет из дому, как паршивую овцу! Франта бродил по перрону, без всякого интереса следя за вокзальной суетой, за пестрой толпой. Дети протягивали к нему руки за подачкой — он поделил между ними несколько копеек. К чему ему деньги? Радости за них не купишь, а дали мне их за кровавую работу. Вынул из записной книжки два рубля, сунул в руку молодой женщине с ребенком. Та рассыпалась в благодарности, позвала к себе — живу, мол, недалеко. У Кулды одеревенели ноги, кровь ударила в лицо. Не разбирается он в здешних людях! Даже такую вот принял за порядочную… Он крикнул ей, чтоб сгинула, и поплелся дальше, словно побитый. У выхода столкнулся с Кавкой.

— А мы тебя уже целый час ищем, — сказал Богоуш. — Будет митинг, должна явиться вся рота как один.

— Отстаньте вы от меня с вашими митингами! — взорвался Кулда, однако позволил Кавке увести себя.

Красноармейцы первой роты кучками стояли возле теплушек, смеялись, разговаривали.

— Набирают добровольцев в разведку, — сказал Кавка. — Мы с Ярдой и тебя записали, вместе пойдем.

Кулда испуганно вскинул глаза:

— Что это вам в голову пришло?

— Ничего не пришло, ведь Качер, Кавка и Кулда всегда вместе, — засмеялся Кавка. — Чего ж ты удивляешься?

— Так было, — ответил Кулда сдавленным, пустым каким-то голосом, — а больше не будет. Впрягся я с вами в одну телегу, и зря… — Он снял со своего плеча руку Кавки и добавил: — Подожди, я только в вагон зайду. — Глаза его странно светились, словно он сбросил с себя большую тяжесть.

Богоуш Кавка видел, как Кулда вскочил в теплушку, и стал ждать его. Усмехнулся: какая это муха укусила Франту?.. Ведь у ветряной мельницы, и в Тамбове, и под Урюпинской лупил белых вовсю, и рука его не дрожала. Откуда же в нем вдруг такая неразбериха? Правда, когда вернулись в Алексиково, он сказал, что лучше бы ему остаться на поле боя, но он просто хотел проверить, что скажем на это мы с Ярдой. Ну ничего, он еще найдет себя — хотя бы ради того, чтоб сделаться мастером на лесопилке…

Из теплушки донесся выстрел. Богоуш на миг оцепенел, потом бросился в вагон. Кулда лежал на полу, рядом с ним — винтовка. По лбу стекала кровь. Лицо бледное, в угасающих глазах — смерть. Пороховой дым рассеивался, словно торопясь прочь от трупа. Кавка схватился за голову, беспомощно выглянул наружу. Недалеко, в кучке кавалеристов, рядом с Конядрой, стоял Ярда Качер, залихватски сдвинув фуражку на затылок. На соседнем пути, окутанный паром и дымом, пыхтел паровоз.

— Ярда, Ярда! — вырвалось у Кавки.

Качер не слышал. Неужели не расслышал и выстрела? Обернувшись к Кулде, Богоуш пролепетал:

— Я не виноват, Франта, и Ярда не виноват — наш брат не стреляется, когда у него есть друзья, которым можно верить…

Больше он ничего не мог сказать, в мыслях был полный хаос. Он медленно вышел из вагона и пошел к Бартаку доложить о случившемся. Но что он скажет дома отцу Кулды?

В теплушке кавалеристов завязывались дружеские связи. С первого дня службы в коннице Михал Лагош почувствовал себя как дома. Вспоминали Костку, Даниела и других погибших под Урюпинской. Беда Ганза часами просиживал с Лагошем в привокзальном трактире или на скамейке в зале ожидания, слушая его рассказы о Наталье. Кому-то теперь она стряпает? Несколько вечеров подряд сочиняли общие письма — одно Наталье, другое — Нюсе, чтоб ни та, ни другая не обижались. Йозеф Долина помогал писать, хотя, читая потом их сочинение, посмеивался: дорого платят ребята за женскую благосклонность!

— Ничего ты не понимаешь, Йозеф. Наталья от меня ничего не скрыла, она меня любит и готова пойти за мной хоть на край света, — обиделся Аршин.

— А Нюсе и скрывать-то было нечего. Я пришел к ней, как король к честной невесте, — гордо произнес Лагош.

— Ладно, только читать им ваши писульки будет кто-нибудь другой, — засмеялся Долина, который, несмотря на то, что был избран председателем полкового комитета, никак не мог утвердить свой авторитет среди друзей.

— Ты нам завидуешь, Йозеф, — сказал Аршин, заклеивая оба письма. — Девчата будут рады, что мы с Лагошем опять вместе. Не умеешь ты обходиться с женщинами. Я ведь хорошо знаю, что ты в Максиме поглядывал на Марфу. А Бартак только мигнул — и на коне!

— Удивляюсь, чего вы спорите, — вмешался в их разговор Властимил Барбора. — Разве вам Йозеф завидует? Да женщин здесь сколько угодно! Вчера мы с кадетом были в городе и даже вроде не очень по сторонам поглядывали — и с ходу две красотки приглашают нас на чаек. Пошли мы? Нет, не пошли. Зачем? Вкус-то у нас еще есть. Вот и Долина такой же. Конечно, если б в семейный дом пригласили — мы бы пошли…

— Не задавайся, Власта, ты просто несчастный молокосос, — насмешливо сказал Ганза. — Твоя алексиковская ягодка испарилась, и ты просто не знаешь, с кем бы прогуляться за город. А Маруся теперь бог знает где скачет на своем бронированном жеребце по донской прерии и черта с два вспоминает о Войте. У Михала же и у меня — приличные женщины.

Ян Шама откуда-то узнал, что дивизии в Филонове приходится туго. Казаки, правда, еще не нападали, но так и кишат в окрестностях города, как комары, и кусаются больно.

— Слыхал я, нам тут оставаться три недели, но не знаю, не знаю, даст ли нам наш начальник прохлаждаться так долго, — добавил Шама рассудительно. — А полковой, говорят, с утра укатил в Тамбов к своей барышне. Коли будет приказ марш-марш на Филонове, придется ему догонять нас на крылатом коне.

— А чего ты удивляешься, в наших вагонах духота, вот пан полковой и решил подышать свежим воздухом, — засмеялся Долина. — Да нам тут пока и не нужен этот фертик с усиками!

Пророчества Шамы не сбылись. Дни протекали спокойно. Красноармейцы ходили в кинематограф на сеансы, устроенные специально для них, гуляли с девушками, приглашавшими их к себе либо за город.

Матея Конядру остановил раз около кинематографа какой-то красноармеец, один из тех, что попал в полк под Урюпинской. Матей узнал его: когда-то они были в одном легионерском полку.

— У меня, брат, есть для тебя письмо с родины. Оно пришло как раз, когда ты уехал в Челябинск за паровозами, я его и припрятал.

Конядра схватил письмо. Адрес трижды переписан, но он узнал почерк отца. Письмо ждало его полтора года. Конядра разорвал конверт, жадно начал читать. Отец писал — сынок его растет хорошо, здоров… «Но несчастье ходит не по горам, а по людям, постигло оно и тебя, мой дорогой сын: умерла от испанки твоя Люда. Сынишка твой потерял маму, а мы — сноху, каких мало. В свой последний час она говорила только о тебе…»

У Матея опустилась рука. Люды нет! Он не помнил, как добрался до теплушки. Забившись в свой угол, сухими глазами все перечитывал он строчки отцова письма. И чувствовал себя страшно одиноким, деревом с выгоревшей сердцевиной…

Солдаты ходили на учения, на стрельбы. Натан Кнышев с Долиной устраивали митинги: Долина переводил речи комиссара, а потом говорил сам. Собирались всегда ненадолго, и люди с веселыми разговорами расходились по вагонам.

Властимил Барбора скрыл от максимовских друзей, что нашел свою «ягодку» на базаре, в овощном ларьке. «Ягодку» звали Фросей. Фрося ухватилась за него, словно он вернулся из-за моря. Он поделился только с Бартаком — одному невмоготу было нести столько счастья, и потом Войта его командир. Власта не ходил с Фросей за город, она водила его к себе. Жила она на глухой улице в чердачной комнатушке, где едва помещалась печка, узенькая деревянная кровать да столик со стулом. Когда им уже ничего больше не хотелось, они, сидя на кровати, рассказывали друг другу о себе. Фросе было что порассказать, и Власта слушал ее терпеливо, и казалось ему, что из всего того трудного и тяжелого, о чем она говорила с отвращением, ее не коснулось ничего… Бартак разрешил Барборе оставаться у Фроси до утра, но потребовал, чтоб Власта сначала показал ему девушку, и однажды Барбора привел с собой своего командира.

— В случае надобности решился бы ты выскочить в окно? — спросил Бартак Властимила, выглянув из окошка в сад.

— Зачем, товарищ командир? — отозвалась Фрося со сдержанной улыбкой. — С лестницы легко прыгнуть на балкончик, а он всего лишь в трех аршинах от земли…

Она сказала это спокойно, ее светлые глаза доверчиво смотрели на Бартака. Все в ней было хорошо. Конечно, она безгрешна, как сама земля. Как его Марфа — он до гроба будет чтить ее память — или… или как Марусина племянница Катя Разумова.

Бартак попил чайку у Фроси и с деланной веселостью распрощался. Ему не хотелось возвращаться на станцию. Счастливец Барбора! Войта подумал о Марусе, но воспоминание о ней пришло и ушло, исчезло без следа. Марусина красота враждебна, сердце ее — дикий зверь. Она стала ему чужой раньше, чем он решился сказать ей, что она его интересует. Поручик Николай Холодный напрочь отбил у него к ней всякую симпатию. Как этот человек говорил? «Порох да бабенки — вот мое жизненное кредо». Катя совсем другая. Но действительно ли не осело в ее душе ничего из того, что она видела вокруг себя, в обществе Маруси? Как она тогда прибежала к нему с поручением от Маруси… И он обещал навестить ее. Черт с ним, с этим Николаем, вот возьмет и зайдет к Кате…

Она даже не поднялась с кушетки, когда он вошел, но в следующее мгновение отбросила книгу и вскочила ему навстречу. На ней был только пестрый кашемировый халатик.

— Какой вы милый, милый! — воскликнула она и, порывисто обняв, поцеловала его. Он ответил ей тем же. Она подвела его к столу, а сама села напротив. Сияя от радости, девушка говорила сбивчиво, безостановочно, ему лишь изредка удавалось вставить вопрос.

— Маруся в Царицыне, в Красной Армии. Ольгу она взяла с собой, и я здесь теперь одна-одинешенька, — взволнованно рассказывала Катя. — Я уже хотела было ехать в Москву, но там голод, а голода я боюсь, вероятно, больше всего на свете. Как я живу? Целый день в городском Совете, вечером дома… Приходится караулить квартиру, чтоб не занял кто-нибудь. Слышала я страшные вещи об Урюпинской, говорят, чехи падали, как подкошенные колосья, и ваш командир полка погиб… А вы вот живы и здоровы… А Николай убит. Ольга написала. Маруся хочет, чтобы вы перешли к ней на бронепоезд, и Носович ей разрешил. Я должна передать вам это, если увижу, а я не скажу, что видела вас. Не хочу, чтобы вы переходили к Марусе.

Войта молча наблюдал за нею и верил каждому ее слову. Черт знает почему — вероятно оттого, что чувствовал тепло в ее голосе. Он кивал головой, восхищаясь ее искренней простотой. Она через стол подала ему руку. Вот так же начиналось все и с Марфой Кочетовой… Неужели дружба с женщиной всегда начинается так? Не хотел бы он принести Кате смерть…

Он поспешил успокоить ее:

— Разговоры об уничтожении нашего полка — пустая болтовня, Катя, иначе разве мог бы я к вам прийти?

— Как долго вы здесь пробудете?

— Не менее двух недель, и я буду часто приходить к вам, если позволите. Я о вас вспоминал.

— В бою? И часто?

— Часто, но на нарах, — засмеялся он.

Катя широко открыла глаза — она не знает, что такое нары, но ни за что не спросит.

— Теперь я вас угощу, — сказала она и принесла кусок колбасы и бутылку, где еще было немного водки.

Посреди разговора, смысл которого все время ускользал от Бартака и которым Катя как будто старалась что-то подавить в себе, она вдруг сказала:

— Войтех Францевич, пожалуйста, приходите ко мне каждый вечер. Вы, может быть, посмеетесь надо мной, но я думала о вас все время с тех пор, как мы расстались на станции. И я решила выбрать вас… — Она запнулась. Наморщила лоб, безуспешно стараясь казаться старше. Глубоко вздохнула. — Я не эсерка, я их не понимаю. Да снимите вы эту ужасную шашку и пистолет! Я боюсь быть откровенной, когда вижу это на вас. У меня, Войта, вам измена не грозит!

Бартак не устоял и снял портупею, не переставая загадочно улыбаться, — он не мог насытиться ее радостью. Ему было хорошо у Кати. Прошлый раз здесь были Маруся, Ольга, поручик Николай, и Соня без смущения сидела полуобнаженная. А скромная Катя стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на Соню огромными глазами…

— Когда вам надо вернуться? — спросила она нерешительно, укладывая его оружие на столик у постели.

— Хоть завтра, — брякнул он.

Губы ее дернулись. Он заметил, как порозовели ее щеки. Катя не менее прямодушна, чем Фрося Барборы. Из груди его вырвалось нечто вроде смеха — и вид у него был, словно он украл у вора монету. Она удивленно посмотрела на него, и в темных ее глазах сверкнул огонек.

— Я писала маме, что люблю вас, Войта, — сказала она, задетая его смехом. — А я не лицемерка, не смейте никогда так думать. Да я и не сумела бы. Вы еще сами убедитесь.

* * *

На улицах Алексикова начали появляться странные люди. Они приезжали на базар с самым разным товаром или под видом спекулянтов, предъявляя милиционерам замызганные бумажки с неразборчивыми подписями и печатями. У многих на лице так и было написано, что мысли их и нагайкой не вышибешь, а женщины — нет, то были не грубые бабы, а хитрые и сметливые девицы из разных концов России. Красноармейцам не приходилось их долго уговаривать. Об одной такой Ганоусек до надоедливости рассказывал товарищам: сначала прямо как масло, а потом — солдатик, солдатик, а сколько вас тут? Отвечал он ей так: а я не считал, да и зачем? Главное, мы тут — и точка.

Шама нашел себе красавицу в маленьком трактире. Глаза что голубые озерца, на подбородке ямочка. Тщедушный мужчина, сидевший с нею, был старше ее, пиджак его в поясе вытерся от солдатского ремня. Он отхлебывал водку, добродушно ухмыляясь в бороду, хотя в глазах его мерцали раскаленные угольки. Шама разговаривал больше с женщиной.

— Она не жена мне, — сказал с самого начала мужчина. — Ее муж погиб под Харьковом, и ей приходится кормиться, как сумеет. Такие теперь времена. Но — сами видите — к счастью, ей есть что продавать…

Она ударила его кулаком в плечо, ее молодое лицо стало злым.

— Не верьте ему, товарищ! — выпалила она. — Он мне сосед и злится, что я не зову его, когда он проходит мимо моей хаты. Вот в Алексиково переехала. Думаю здесь легче прожить.

Шаме всего двадцать один год, он еще не разбирается в медовых речах женщин. Мужчина, как бы обидевшись, залпом допил водку и пересел за соседний столик.

— Не любит чехов, — усмехнулась красавица. — Пойдемте в другое место.

Потом в теплушке Шама хвастался: держитесь вдов, ребята, они не разыгрывают из себя недотрог, да и зачем?

— Нынче жизнь человека висит на волоске, — говорит Ян Шама, захлебываясь от смеха. — Тело у ней белое, как береза, а болтать любит — страсть! Откуда, дескать, я, чем занимался на родине и какая у меня мама, хорошая ли? И что же ты, миленький, домой-то не поехал, коли возможность была, ведь белые всех вас перебьют, вас ведь горсточка. Ну, посмеялся я над ней, а она, как теленок, глаза стала таращить, когда я рассказал, как наш взвод с Бартаком и Долиной обратил в бегство казачий эскадрон. В политике она — ни бум-бум. Рассказывала мне, какой у них мудрый председатель сельсовета. Как красные в село — он красный, как белые — он моментально белеет. Много людей так спас. Когда, ребята, вы умоетесь, я приведу ее сюда, сами ее послушаете. Даже потрогать ее позволю, чтобы вы не говорили, что я жадный.

— Да я тебе ноги переломаю и ей тоже! — проворчал Беда Ганза. — Нечего превращать нашу теплушку в это самое…

Матей Конядра — он отращивал себе бороду и выглядел теперь более мужественно — перестал пить чай, нахмурился:

— Правильно, Аршин, пусть Ян сам хлебает свой сироп. Да и вообще — деревенская ли она? Ты осмотрел ее руки, Ян? Может, ты забыл, что нам твердит комиссар?

— Ну, я тоже не лыком шит, — не очень уверенно возразил Шама. — Я ей сказал, что из чехов Киквидзе можно составить целую бригаду.

У Конядры дернулось плечо. Не мог он промолчать сейчас!

— В офицерской школе, — начал он, — читал я французскую книжку, мне дал ее товарищ, тоже студент. А написал книжку один французский прелат, хитрая лиса. Писал он там об одном кюре из Сент-Антуана, таком же пройдохе, как председатель сельсовета твоей крестьянки. Тот тоже был ни красным, ни белым, пока вокруг было спокойно, он служил католикам, а когда верх взяли гугеноты, переметнулся к ним. После издания Нантского эдикта он моментально вернулся в лоно католической церкви и радовался, что все опять в порядке. Однако его предали церковному суду и спросили: «Брат, можно ли так меняться?» А кюре на это: «Да я и не менялся, просто я хотел оставаться приходским священником в Сент-Антуане, и больше ничего». А кто, как вы думаете, ребята, стоял за всем этим? Женщина! Так что, Ян, советую тебе бросить свою «белую березу», пока сам ты не покраснел от собственной крови. Я скажу Кнышеву, пусть к ней приглядится. Дашь мне ее адресок?

— Ты женат, вот и завидуешь мне! — огрызнулся Шама.

Конядра не ответил. Стиснул зубы, глаза его позеленели. Нет, не станет он делиться с Шамой своим горем — не вынесет он его сочувствия!

Комиссар Кнышев вызвал к себе Сыхру, Голубирека и командиров рот. Командира полка Книжека не было — он все еще не возвратился из Тамбова.

— Я думаю, — сказал Голубирек, — надо бы усилить артиллерию полка и сформировать сильное конное подразделение. Если не хватит для нее чехословаков, можно набрать других славян, хотя бы хорватов.

Войта Бартак засмеялся:

— Я за отряд кавалерии, товарищ Кнышев, и с ходу прошу отдать его мне. Есть у меня на примете командир для тамбовской артиллерии — Курт Вайнерт. Он артиллерист, и, пока наша дивизия была в одном месте, он ходил к Борейко, помогал обучать чешских и немецких артиллеристов.

Кнышев наморщил лоб. «Ах вы, ребятки мои, славные мои ребятки! — пронеслось у него в голове. — И батарею мы с вами новую организуем, и Вайнерта приставим к ней. Первую роту Сыхры доверим Пулпану, пусть только немного поправится после ранения, а Войта получит кавалерийский эскадрон…»

Кнышев чувствовал, как радость освещает его лицо. Торопливо закурил.

— Ну, мы пошли, Натан Федорович, — стал прощаться Бартак, — только вот что еще должен я вам сказать. Я бываю у одной девушки, она работает в городском Совете и всем сердцем наша. Вчера она мне сказала, что к Филонову стягиваются большие белогвардейские силы — тысяч до десяти казаков. Хотят уничтожить нашу дивизию.

Кнышев стал серьезным.

— Знаю, Войта, пора нам к Киквидзе. Звонил я ему, а он и слушать не желает. Говорит, чехам еще нужен отдых. И он, пожалуй, прав.

— Говорят, под Филоновом — сам генерал Краснов, — сказал Бартак. — Может, завтра узнаю, где он скрывается. Охота мне захватить его… Вот это было бы знатное учение для наших, правда, Ондра?

Смеясь, Бартак и Голубирек простились с комиссаром. После их ухода Кнышев вызвал Вацлава Сыхру, и вдвоем они долго сидели над картами районов Филонова и Алексикова.

— Не дадимся им, правда? — проговорил Кнышев, глядя как Сыхра ловко скручивает костистыми пальцами цигарку.

— Да и чего ради? — ответил Сыхра. — Но думаю, надо мне съездить к Василию Исидоровичу, да с утра. Войта меня заменит, да еще Ондра тут у тебя. По телефону какой секретный разговор…

— Поезжай, — сказал комиссар.

В вагон вдруг ворвался Властимил Барбора, за ним Бартак. Власта четко доложился и, еще переводя дыхание, заявил, что у него есть важное сообщение.

— Садись, — коротко сказал Сыхра и, взяв со столика комиссара стакан с вином, подал его молодому кавалеристу. — Выпей и выкладывай!

Барбора пригубил, икнул и, смутившись, покраснел.

— Прибежал от своей красавицы, — начал Войта Бартак, — и надо немедленно возвратить его ей: в ее доме что-то неладное…

— Ну, говори, — обратился Кнышев к кавалеристу. Властимил Барбора старался говорить покороче:

— Я помогаю Фросе убирать непроданную зелень в ее лавчонке. Потом мы идем к ней домой, на Петроградскую, дом 13. Внизу живет купец Антонов, человек скупой и гордый. Сегодня мы увидели в его лавке пятерых мужчин. Они предлагали купцу синее сукно, какое идет на казацкие гимнастерки, однако не похоже было, чтобы они торговались. С ними была молодая женщина, та, которую я уже раза три видел с нашим Шамой. Фрося вдруг вся переменилась в лице, встревожилась, что ли, и говорит: хотела бы я узнать, что за женщина. Я послал ее в лавку купить съестного, а заодно приглядеться к тем людям. Антонов первым делом увел посетителей в помещение за лавкой, а потом стал обслуживать Фросю, как никогда раньше. «Как ваша торговля, Яковлевна?» — спрашивал он и, мол, сам тоже не жалуется, хотя и тяжелые времена. Вот, говорит, привезли мне сейчас из Филонова мануфактуру, не хотите ли взять на брюки для своего милого? Потом мы поднялись к Фросе, а она места себе не находит, да вдруг и говорит: сейчас докажу, что люблю тебя! И выбежала. Вернулась скоро, вся взволнованная. Говорит, слышала за дверью, как та женщина кричала, будто пьяная, что советует напасть на чехословацкий эшелон завтра вечером, чтоб никак не могли они попасть в Филонове. Тут Фрося вспомнила, что видела эту компанию в лавке Антонова уже несколько раз, и куда-то побежала. А я — сюда. Вот и все. Если вы в курсе дела, товарищ комиссар, то извините.

Кнышев посмотрел на Сыхру, потом на Бартака.

— Позовем-ка Шаму с Голубиреком, — сказал он. — Товарищ Барбора, передайте им мой приказ и возвращайтесь.

— Видали голубчиков, аппетит у них разыгрался, неплохо придумали! — вскричал комиссар, когда Власта вышел. — Товарищ Сыхра, объяви тревогу. В город отправить двадцать человек конных с наганами. Приготовить пулеметы.

— Я пойду в ЧК, — сказал Бартак. — Нельзя упустить шайку. Я знаю, где дом Антонова, приведу чекистов прямо туда.

— Идти мало, лети, товарищ! — вскричал Кнышев. Шрам на его лице налился кровью и выглядел угрожающе. Комиссар обратился к Сыхре:

— Поедешь к Киквидзе с первым же поездом и без промедления вернешься. Прошу у него приказа о выступлении в Филоново.

В дверях появились Шама, за ним Голубирек и Барбора. Комиссар встал.

— Товарищ Барбора, немедленно бегите к своей Фросе. Возьмите оружие. Если услышите стрельбу в квартире Антонова, бросайтесь на помощь товарищу Бартаку. Поняли?

Власта Барбора выскочил из вагона кбмиссара, влетел в свою теплушку, зарядил наган, набил карманы патронами и помчался на Петроградскую.

— Товарищ Шама, когда вы должны встретиться со своей «крестьянкой»? — спросил Кнышев. — Отвечайте быстро, болтать нам некогда.

Кавалерист покраснел, перевел дух:

— Через полчаса…

— Где? — твердый взгляд Кнышева цепко держал глаза Шамы.

— В трактире у вокзала.

Ондра Голубирек, ничего не понимая, смотрел на эту сцену. Вацлав Сыхра усмехнулся, увидев испуг Шамы:

— Не вздумай злиться, если к тебе на перроне подойдут товарищи, к примеру Конядра, Танза и Петник, и пригласят твою красотку к вам в теплушку. Надо, чтоб она пошла добровольно, понял?

Кнышев коротко рассмеялся:

— С нее не убудет, мы ведь простоим в Алексикове еще целую неделю, если не дольше. Можешь идти.

— В чем дело? — спросил Голубирек, когда Шама, весь пунцовый, вышел.

Сыхра отправился искать Конядру, а Кнышев, попросив Голубирека посидеть до прихода Шамовой красотки, все ему рассказал.

— Видите, товарищ Кнышев, даже полезно, когда наши ребята трутся среди купцов и кулаков, — сказал Голубирек. — Жаль, что я не пошел с Войтой. У меня в ЧК есть знакомый.

— Не бойтесь за него, — ответил комиссар. — Порой один стоит больше двух. Понимаете меня, надеюсь? — Кнышев предложил собеседнику папиросу.

Кто-то споткнулся о ступеньки вагона, и в дверях показался Матей Конядра. За ним с беспечным, игривым выражением лица вошла Шамова «крестьянка». Она остановилась на пороге, но Петник подтолкнул ее и пропустил вперед Ганзу.

— Наши командиры хотят посидеть с вами, сегодня им нельзя в город, а женское общество им по душе, — заговорил Ганза. — О своем рыжем много не думайте, ему еще влетит от нас — ведь он давно обещал вас привести.

— Я тоже хотела поближе познакомиться с вашими командирами, — сказала женщина.

Кто-то взял ее под руку. Она оглянулась. Это был Сыхра. Он подвел ее к мягкому дивану, кивнув кавалеристам, чтобы они исчезли.

— Придете за хозяйкой через часик, а пока утешайте ее ухажера.

— Я за ней приду, товарищ командир, — ответил Конядра и вытолкнул Петника и Ганзу из вагона.

— Как вас зовут, милая? — продолжал Сыхра. — Сначала ведь надо представиться. Вот этого товарища зовут Натан, а этот франт — Ондра, Андрей. Вид его подтверждает, что все Андреи — красавцы. Меня окрестили Вацлавом. Вячеслав по-русски.

Она сложила руки, напряглась. Двух молодых, хотя они явно не дураки, она легко обведет вокруг пальца, а вот усатый со шрамом на лице и с широкими ладонями ей не нравится. Взгляд, которым он в нее впился, раздражает ее.

— Что ж вы, даже выпить не дадите?

Ондра Голубирек подал ей стакан. Выпила. Этого Ондру ей хотелось бы первым…

— Зовут меня Анфиса Андреевна, этого вам достаточно? — улыбнулась она.

Кнышев, положив руки на столик, серьезно произнес:

— Анфиса — красивое имя, а как вас звали до того, как вы появились в Алексикове? Женщины, которые влюбляются в незнакомых красноармейцев, охотно меняют имя.

Она пожала плечами. Сыхра невольно восхищался ее простой красотой, которую портил лишь упрямый подбородок.

— Зачем мне, товарищ, менять имя? Этого от меня мужчины не требуют. Вам охота узнать, откуда я и что делаю в Алексикове, так ведь? Мужа моего убили белые, и приходится мне кормиться, как смогу.

— А купец Антонов с Петроградской вас не прокормит? — спросил Сыхра.

Она медленно повернулась к нему, улыбка ее выжидательно застыла.

— В самом деле, что вы делали час назад у купца Антонова на Петроградской? — подхватил Кнышев.

— У меня с ним торговые дела, — ответила она, опуская руку к карману длинной юбки.

Тон комиссара стал язвительным:

— Советую — не шевелитесь, вам от нас не убежать. Андрей следит за каждым вашим движением, а вы не так быстры, как он, могу вам в этом поклясться хоть по-французски. Вы ведь знаете французский, Анфиса Андреевна?

Она громко рассмеялась.

— Не понимаю, что за разговоры вы ведете со мной. Вы всегда так развлекаете женщин? Бедные женщины! Вы наверняка комиссар.

— Угадали вы правильно, Анфиса Андреева, но мы не будем больше играть в загадки. Считайте, что вы арестованы. Поднимите руки да позвольте обыскать вас. Ну! — Кнышев направил на нее пистолет.

— Уберите вашу пушку, у меня нет оружия, — засмеялась Анфиса, — и позовите конвой, с солдатами мне будет лучше, чем с вами, товарищ комиссар. — И она, как бы возмущенная, стремительно встала.

Голубирек выглянул в окно. Конядра, Ганза и Петник ждали у дверей вагона. Голубирек кивнул — они явились мгновенно, Аршин Ганза взял Анфису под локоток и вывел.

— Обыщите, нет ли у ней хлопушки! — крикнул им вслед Голубирек.

Анфиса соскочила со ступенек. По соседнему пути громыхал длинный пустой состав. Аршин дернул арестованную на себя, она вырвалась, и под вагоном комиссара скользнула на другую сторону пути. Аршин — за ней. С той стороны стояли Шама с Лагошем. Когда Анфиса, озираясь, куда ей бежать, вынырнула из-под вагона, Шаыа схватил ее за руку. Она сильно оттолкнула его и, прежде чем Лагош успел задержать ее, побежала вдоль эшелона к промежутку между вагонами. Солдаты, наблюдая эту сцену из теплушек, смеялись:

— Эй, не так, не так! — крикнул Шаме один из них. — Хватай ее за волосья!

Конядра, видевший все с площадки вагона, бросился к противоположной двери, выхватил наган и выстрелил. Анфиса упала. Шама и Лагогя бежали к ней, Конядра спешил за ними.

— Попалась, сука! — закричал Шама и нагнулся схватить руку Анфисы, которой она шарила в кармане юбки, и тут увидел в ее ладони небольшой револьвер. Но раньше, чем женщина успела поднять его, над ухом Шамы треснул второй выстрел Конядры, и рука Анфисы упала. Пуля, которую она все-таки успела выпустить, просвистела мимо уха Лагоша.

Подбежали Аршин и Петник. Шама, разинув рот, глядел на Конядру — тот, как ни в чем не бывало, вложил наган в кобуру и сказал:

— Отнесите ее к комиссару!

У Кнышева был уже Войта Бартак, и с ним двое в кожаных куртках. Кавалеристы положили раненую на диван и ушли. Конядра стал у двери.

— Я не мог иначе, убежала бы, — оправдывающимся тоном проговорил он, кладя перед комиссаром небольшой револьвер.

— Мы все видели, — сказал Сыхра. — Теперь ты можешь идти. Позовем, если надо будет.

— А, Анфиса Андреевна Волчкова! А мы ищем ее вот уже полгода, — сказал один из мужчин в кожаной куртке, склоняясь над раненой. — Позвольте-ка посмотреть, что у вас там в кармане… — Он извлек два небольших листка, исписанных латинскими буквами, и шесть револьверных патронов. Листки он подал комиссару.

— Кажется, по-немецки…

— По-французски, — проворчал тот. — У меня верный глаз.

Явился фельдшер. У Анфисы были прострелены лодыжка и запястье правой руки.

— Чистые раны, скоро заживут, — сказал фельдшер.

Пока он ловко и быстро перевязывал раны, Вацлав Сыхра пытался прочесть пометки на изъятых листках.

— На одном листке написано, — сказал он наконец, — следующее: «Нападение на чехов завтра вечером. Условлено, что остальные составы будут отведены со станции. А К В Ш». На другом листке: «Книжека пристрелить в Тамбове. Квартира генерала, Харьковская, 8. А К В Ш».

Раненая зашевелилась.

— А как остальные? — спросил у Бартака Кнышев.

— Взяли всех, в том числе купца Антонова.

Бартак ушел к своим кавалеристам. Аршин так и сыпал язвительными замечаниями, главным образом по адресу Шамы, а тот молчал, сжав ладонями свою рыжую голову. Остальные обсуждали — что было бы, если бы Анфисе удалось бежать.

— Я всегда говорю: где женщина среди солдат — там измена! — воскликнул Ганза.

— К счастью, Матей стреляет метко, — сказал Петник. — Но как ты мог стрелять в женщину?

— Я не видел женщины, — ответил Конядра.

Сели пить чай. Бартак не вмешивался в их разговор. Потом Долина пошел его проводить и по дороге, спросил, что, собственно, произошло.

— Пойдем со мной к Сыхре, там все узнаешь. Придется тебе завтра перед учением созвать митинг. Надо все объяснить ребятам.

* * *

Сыхра, Голубирек, Бартак и Коничек крепко подружились — вероятно потому, что у них теперь больше было свободного времени. Того, что перевидали эти люди, двоим из которых — Голубиреку и Бартаку — было по двадцать три года, а остальным двум по двадцать пять лет, хватило бы на целую жизнь четверым людям. Ондра Голубирек рассказал, что ему не было и пяти лет, когда он с родителями и сестрой приехал в Россию. Его отец и мать погибли недавно, когда немцы брали Киев, а сестре Виктории с трудом удалось бежать в Москву. Теперь она там учительствует в первых классах.

— Это мне подходит, — заметил Вацлав Сыхра.

— Может быть, — парировал Голубирек, — если только тебя не смутит, что волосы у нее еще светлее твоих.

Иржи Коничек улыбался. Среди новых друзей он чувствовал себя как дома; вообще же жизнь в Алексикове казалась ему скучной, слоняться по городу без цели ему не хотелось. Пил он мало, курил еще меньше, и женское общество его не интересовало. По этому поводу Сыхра частенько донимал его, но Иржи в ответ только посмеивался. Что ты знаешь, Вашек! Видел я в Филонове одну молоденькую казачку, вот с такой бы я с радостью познакомился. Только отец ее владелец мельницы и большого дома.

Войта Бартак пригласил друзей к Кате, предупредив ее заранее и дав денег. Катя все потратила на угощение. Гости пришли под вечер. Катя была в вечернем платье, ее стройную шею обвивали бусы, которые подарил ей Войта. Поставив на стол все, что удалось приготовить, она села рядом с Войтой, словно это само собой разумелось.

Иржи Коничек поднял первую рюмку.

— Катя и вы, лучшие мои друзья! — проговорил он, стараясь не вставлять чешских слов в русскую речь. — Позвольте мне поднять тост за нашу встречу. Мальчиком я мечтал переехать в Россию и вот достиг этого раньше, чем ожидал. Правда, поездку в Россию и жизнь в ней я представлял себе несколько иначе, но все равно я рад, что я здесь, и именно в такое время, как нынешнее. Да здравствует русско-чешская дружба на века!

Вацлав Сыхра подмигнул — речь Иржи показалась ему немного высокопарной, но он не сказал ничего и выпил рюмку до дна, как все остальные. Ондра Голубирек развеселился. Он встал и сказал:

— Ирко, ты говорил правильно. Я желаю Кате держать нашего Войту при себе, пока ее сердце цветет любовью. Надеюсь, Катя, оно цветет у вас не только летом.

Катя счастливо улыбнулась и долгим взглядом посмотрела на Голубирека.

— Мы с Войтой обещали друг другу, что нас разлучит только смерть. Вы не можете себе представить, что для меня значит мой гусар. А потому желаю и вам найти жену, которая бы в вас обрела то, что нашла в Войте я! И всем вам я желаю найти в России свою самую большую любовь.

— А мы ничего иного и не хотим, — отозвался Коничек. Завязался веселый и шумный разговор. Катя потчевала гостей, сама тоже пила и уже вся зарумянилась. Бартак не мешал ей болтать всякий вздор.

— Мне будет грустно, когда вы уедете, — неожиданно сказала она с тоскою в голосе. — Не знаю, что я буду делать без Войты. Берегите его! Ведь он, как услышит стрельбу, весь так и загорается… Как я хочу пойти с ним!

— Преувеличиваешь, Катя, — засмеялся Бартак. — Со мной тебе нельзя, здесь тебе будет лучше, а я буду к тебе приезжать. Ты ведь позволишь мне, Вацлав?

Сыхра усмехнулся в усы. Он немного завидовал Войте.

— Приезжать, приезжать, — передразнила Катя Войту, чуть не плача. — А если с тобой что случится? Слыхала я, казаки собирают против вас большие силы… Мы в Совете уже готовы к эвакуации, если казаки нагрянут.

— Алексиково отобьется и без нас, — сказал Сыхра.

— Значит, не хотите взять меня с собой? Я была бы не первой и не последней. — Катя заплакала.

— Ты и здесь наша, — сказал Бартак. Она подняла на него глаза, полные слез:

— Да, но помни, жить без тебя я не буду!

— За это надо выпить! — вскричал Иржи Коничек. — Катя, за вашу верность!

Катя вытерла слезы, но веселье как-то погасло. Голубирек не спускал глаз с красивой Катиной руки, лежащей на плече Бартака. Коничек молча курил. Вдруг Сыхра поднялся:

— Ребята — домой. Катя пугает нас казаками — и впрямь, мы должны быть в своих вагонах. А Войту оставим, сегодня от него мало толку.

Прощание было кратким, но бодрым. Катя оживилась, проводила гостей. Заперев за ними дверь, подошла к Войте.

— Не веришь, что буду твоей до смерти?

— Зачем ты так говоришь?

Она открыла окно в сад, выглянула в темноту. Под окном белели яблони. Наконец-то есть у нее человек, ради которого стоит жить… Войта, дорогой мой человек, ты, должно быть, и не подозреваешь, что ты для меня значишь…

Где-то близко раздались выстрелы и крик. Катя испуганно оглянулась, побежала на кухню. Босой, в одних брюках, Войта беззаботно умывался в широком тазу.

Она подала ему полотенце, сняла с вешалки у двери его портупею с оружием и бережно положила на столик у постели. Потом принесла его сапоги и одежду, чтоб все было под рукой.

Бартак, улыбаясь, наблюдал, как ходит она по комнате, убирая со стола. Вдруг она остановилась.

— Я знаю, ты думаешь, твоя Катя трусиха, но я действительно боюсь за тебя. Сегодня днем застрелили секретаря городского комитета партии…

Он быстро поднял голову.

— Его убили на Петроградской улице, там, где вы арестовали купца Антонова и его компанию. Все они утром были расстреляны, а после обеда их сообщники подкараулили секретаря… Ты знаешь — он ничего не боялся, ему выстрелили в спину. От твоих товарищей я это нарочно утаила.

— Напрасно!

— Успокойся, Войта. Убийца уже в наших руках, и мы ищем его пособников.

Тут Катя снова расплакалась так, что плечи ее стали судорожно вздрагивать. И все стояла посреди комнаты, словно боялась упасть, если тронется с места.

Войта ничего не понимал. Отчего сжимается ее сердце? Что пугает ее, когда он с ней?

Часть вторая

Чехословацкий полк двинулся из Алексикова в Филонове, чтобы соединиться со своей дивизией. Эшелон с батальоном Голубирека прошел мимо филоновского вокзала и остановился за станцией, в поле. Эшелону Вацлава Сыхры отвели место на резервном пути, недалеко от железнодорожного моста через Бузулук. Другие полки шестнадцатой дивизии, прибывшие тремя неделями раньше, после неудачной атаки на Урюпинскую, заняли все свободные помещения в городе, и чехословакам ничего не оставалось, как жить в вагонах.

Василий Киквидзе приветствовал чехословацкий полк на большом митинге. Сопровождаемый Книжеком и комиссаром Кнышевым, он прошел перед строем. В рядах стояли уже не только чехи и словаки — Киквидзе видел незнакомые лица сербов, итальянцев, немцев и венгерских красногвардейцев, пополнивших полк. Начдив улыбался старым знакомым по походу на Урюпинскую. «Братья, товарищи, я счастлив, что мы опять все в сборе!» — радостно выкрикивал начдив.

Около кавалеристов он задержался дольше. Шама, Аршин, Барбора, Петник, Конядра сидели в казацких седлах как влитые. Киквидзе сказал:

— Слышал я о вас добрые слова, товарищ Конядра, и рад вас видеть. Мы назначили вас командиром конного взвода.

И других называл по имени Киквидзе; хвалил чистых коней и пулеметную тачанку. Показал на Лагоша: «Тебя я не знаю!» Глаза начдива сияли при виде четкого строя.

— Товарищи! — прокричал начдив. — Предлагаю новое название для вашего полка — Интернациональный! Согласны?

Полк отозвался бурным одобрением.

Вместе с командирами полков Киквидзе ушел в вагон Книжека, а бойцы с полчаса еще слушали полковой оркестр. Барбора перестал думать о том, как расставался с Фросей, забыв уже ее неиссякаемые слезы и несколько милых веснушек на носу. В паре с Лагошем он попробовал сплясать «казачка».[6]

— Смотри, чех, а скачет, как словак, — смеялся Курт Вайнерт.

— У меня предложение, ребята! — заявил Йозеф Долина. — Давайте осмотрим Филоново. По коням!

Аршин Ганза первым вскочил в седло. Подбоченясь, он поскакал вслед за Долиной, приподнимаясь на стременах. У железнодорожного моста, смелым изгибом соединявшего берега Бузулука, Петник сказал Шаме:

— А мостик что надо — жалко мне было бы взрывать его.

— Надо бы осмотреть и тот берег. Глядите, какие кусты — мы все в них укроемся. А ту высотку над берегом тоже нужно обследовать. С нее хорошо на санках кататься, был бы снег…

Отдохнувшие кони не дали всадникам договорить: пошли аллюром, отбрасывая песок из-под копыт. За два часа объехали весь город. Когда они возвратились, к ним подошел Войта Бартак с расспросами о том, что они видели.

— Завтра я поеду с вами, — сказал он Долине, — углубимся подальше в степь. Начдив хочет знать, где скапливаются казаки. У вагонов останется Барбора со своими ребятами.

— Я и зайца-то не видел, не то что мужика при лампасах, — заметил Аршин.

— Зато я видел много красивых баб, — ухмыльнулся Ян Шама. — Стирали белье в реке, и, честно говоря, все стоят доброго слова. А как они умеют подоткнуть юбки!

— Может, такие же «крестьянки», как твоя Анфиса? — язвительно спросил Бартак.

— Куда там, Конядра разглядел бы с первого взгляда, — парировал Шама и пошел к бочке с питьевой водой.

Долина принес от Кнышева чешские газеты. Бойцы уселись вокруг него, пришли и красноармейцы из соседнего вагона.

Долина читает медленно, и, хотя голос у него груб, лицо так и светится. Ему нельзя не верить, читает он с такой убежденностью, словно высказывает собственные мысли.

Властимил Барбора слушал и размышлял. Вот Йозеф читает о единстве, о сплочении пролетариев всего мира. Это необходимо, но как достичь, чтобы весь мир объединяла одна идея? Это, наверно, и невозможно вовсе. Поговорить бы об этом с Фросей! Она девушка особенная — не только потому, что он ее страшно любит, — она вообще с умом. Сказала ведь, что в пролетарской партии нечего делать кулакам и купцам — все равно за свое примутся, людям вредить будут. Да, голова у Фроси хорошая. Она называет его Властик, как мама… И такие разговоры иной раз заводит, словно не с милым сидит. «Когда эта война кончится, Властик, — сказала она однажды, — поедем мы в мое село и организуем артель. Я уже вижу, как ты будешь здорово работать». Власта потянул носом. Не для меня это, Фрося, думать о таких далеких делах. Я солдат революции, и мой долг оставаться в строю. А что будет дальше — увидим…

— Йозеф, — крикнул вдруг из угла Ганза, блестя лукавыми глазами. — Не пора ли перевернуть страницу? А то взгляни на Власту: уснул ведь от твоего чтения. Был бы у него чуб да бритая голова, я бы сказал: запорожец, которого убаюкала милая!

— Эй, заводила, а ты не подумал, может, именно теперь нам вовсе не хочется слушать твою трепотню? — прикрикнул на него Шама.

— Я треплюсь? Вот новость!

— А кто тут болтает больше тебя? — строго сказал Долина. — Ян прав. Не думай, что ты умнее всех.

Продолговатое лицо Ганзы нахмурилось.

— А ты думаешь, что у тебя смекалки столько, что в бочке не поместится?

Власта Барбора встал с седла.

— Чего вы ругаетесь? Если Аршина это успокоит, я обрею голову и отращу чуб. Читай дальше, Йозеф!

Но ссора все-таки разгорелась. Шама и Ганза кричали друг на друга, вмешались Петник с Барборой. Бартак и Долина выскочили из теплушки и ушли в командирский вагон.

— Если бы я не любил Аршина, влепил бы ему здоровую оплеуху, — сказал Долина.

Войта рассмеялся:

— Зачем? Он уже сам жалеет, что сорвался.

Как только Долина и Бартак ушли, Шама закричал во во всю глотку:

— Так, товарищи, начальства нет, теперь мы будем судить Ганзу своим судом! Он у нас узнает, как всех задирать! Ну чего он прицепился к Долине и к Власте? Сделаем чуб Аршину! Запорожец из него не получится, но татарин выйдет!

Шама побагровел, его лицо стало таким же огненным, как и его грива.

Берджих Ганза ухмыльнулся, не торопясь вытащил он из ножен шашку, провел пальцем по лезвию и гаркнул:

— Подойди-ка поближе, сын смерти! Господа, не плачьте над ним, я отправлю его на тот свет безболезненно.

Ян Шама делал вид, будто не слышит, но глаза его метали искры. Он повернулся к Карелу Петнику:

— Портняжка, возьми-ка ножницы и за дело!

Никто и оглянуться не успел, как Шама кинулся на Ганзу, вырвал шашку из его руки, и оба покатились по полу. Сила у Шамы была страшная — в одну минуту Аршин был привязан к своему седлу. Подошел Петник с ножницами и гребенкой.

— Только посмей! — кричал бледный задыхающийся Аршин, бешено крутя головой. Шама сжал ему челюсти и проворчал:

— Будешь вертеться, сделаю из тебя отбивную с чесноком!

Ганза дернулся еще раз-другой, но Петник уже въехал ножницами в его волосы и начал стричь, как барана.

— Не бойся, Аршин, мне не впервой, дома я стриг отца и братьев, и знал бы ты, как они меня хвалили! А татарин из тебя получится знатный!

И Ганза присмирел. С ненавистью таращил он глаза на Шаму, но не двигался — рыжий стоял над ним наготове. «Прямо подручный палача», — пришло в голову Аршину, и взгляд его повеселел.

— Товарищ Шама, а знаешь, ты делаешь доброе дело, — сказал он вкрадчиво. — Я как раз собирался завтра остричься, вот теперь даром это сделаю… А то у меня уже косицы дай бог… А ты, пятачковая[7] душа, — Ганза перевел взгляд на Петника, — уши мне оставь как есть, они мне, знаешь, нужны. Хоть и выросли побольше твоих закорючек, но я желаю сохранить их до гроба. Слышишь?

Товарищи стояли вокруг, безжалостно хохоча при виде того, как ловко Петник орудует ножницами. На макушке Аршина начала выделяться прядка длинных волос.

— К осени вырастет настоящий чуб! — крикнул «челябинец» Качер.

— Спрячь-ка язык за зубами, как бы Карел и его не подрезал, большой будет удар для тебя, — огрызнулся Бедржих.

Власта Барбора поднял с пола шашку Ганзы, вложил ее в ножны и повесил на стену рядом с шинелью.

Тут появилось мыло, Качер с хохотом принялся править бритву на ремне. Беда Ганза опять повел глазами, попытался встать, но Шама прижал его к седлу.

— Намыльте-ка его как следует, наш запорожский атаман любит, чтоб побольше пены было на морде! — вскричал он уже без злобы. Однако он не выпускал Ганзу из рук до тех пор, пока голова драгуна не стала как детский задок, а на темени не остался зародыш чуба. Тогда он его развязал, бросил недоуздок в угол и закурил.

— Так, а теперь произнеси-ка хорошую речь, красавец, — язвительно засмеялся он.

Аршин, не ответив, провел рукой по голове. Задержал ладонь на кустике волос. Криво усмехнулся — глаза его как-то побледнели.

— А удобно мне теперь будет! — выпалил он, однако бодрился он явно из последних сил, потому что в следующую минуту, сорвав со стены фуражку и растолкав товарищей, он выскочил из теплушки. Его проводил громовый хохот, причем выделялся голос Шамы.

Аршин вернулся через час. На бритой голове от чубчика не было и следа. Он сдержанно улыбался и разговаривал, словно медом по губам мазал.

* * *

Войтех Бартак не старался докопаться, отчего к нему так относятся его люди. Некогда ему было. Он любил сидеть в их теплушках, участвовать в их разговорах и смеяться над их остротами. Ему и в голову не приходило, что он чем-то от них отличается. Любой мог его остановить, довериться ему, хотя бы Бартак был и моложе, и заботы своих бойцов он принимал как личные. Конникам он предпочтение не отдавал, и за это его хвалили пехотинцы. А он и не стремился заслужить похвалу, ему достаточно было знать, как кто в его роте настроен. Узнав, что проделали над Бедой Ганзой, Войтех как бы мимоходом похвалил Беду за умелые действия при розыске потерянных эшелонов. Потом вызвал Власту и строго спросил, почему Ганза до сих пор не вступил в большевистскую партию. Власта, удивленный, признался, что говорил об этом с Ганзой, но Ганза до сих пор ничего не ответил.

— Фросин брат тоже большевик, — добавил Власта, — и ее примут не сегодня-завтра, она сослужила большевикам хорошую службу.

Бартак похлопал Власту по плечу и ответил:

— Скажи о своем решении Долине. У него больше возможностей, чем у Аршина, ведь он председатель полкового комитета.

Власта воскликнул:

— Знаю, наш брат не может служить чужому делу…

Наутро кавалеристы отправились в новый объезд Филонова. Натан Кнышев советовал Бартаку не рисковать зря, и Войта вполне понимал его. Командир полка Книжек пожелал им счастливого возвращения.

— До свидания! — крикнул Кнышев и, погладив чистокровку Бартака по крупу, добавил: — Если приведете языка, буду рад. Опять бы поговорили с человеком из другого мира.

Ротный вскочил в седло и махнул рукой — знак к выступлению. За ним тронулось более сорока всадников — прямо как на свадьбу. Так пошутил Шама, и никто не стал издеваться над ним, даже Аршин. «А у этого моста через Бузулук я бы поставил часовых на том берегу», — промелькнуло в голове Бартака, но он тут же забыл об этом. Перед ними расстилался зелено-желтый летний пейзаж. Солнце начинало припекать. Йозеф Долина рассказывал Бартаку, что видели они вчера и как радовались хорошей прогулке.

— А знаешь, нравится мне Лагош, — вдруг перебил сам себя Йозеф. — Он служил у гонведов пулеметчиком, а здесь готов отдать лошади свой паек. Вчера мы наехали на стожок сена. Пусть лошадки полакомятся, говорю, а Лагош взял да и раскидал стог: дескать, красноармейскому коню полагается не сухое сено снаружи, а самое сочное изнутри.

Ротный засмеялся, оглянулся на Михала Лагоша. Парень ехал с довольным видом, сидел в седле как влитой.

— Я просил Кнышева, пусть скажет начдиву, как неудобно жить в вагонах, — продолжал Йозеф Долина. — Валяемся в духоте, дышать нечем, сам знаешь, что такое тридцать мужиков в одной теплушке, а открывать двери на ночь не могу позволить.

— Разговор уже был, — ответил Бартак. — Киквидзе просил потерпеть еще немного, и Кнышев согласился. Книжек за это чуть не отругал комиссара. Голубиреку с его батальоном еще хуже, их выдвинули за мост в поле, они там со всех сторон открыты, как заезжий двор.

— Я скажу Кнышеву, чтоб надоедал Киквидзе до тех пор, пока не найдется для нас место в городе, хотя бы в бараках. Пусть пехотинцы немного потеснятся. Ведь нас всего-то навсего тысяча с лишним…

На голой равнине, шагах в трехстах, появились два всадника.

— Господа казаки! — вскричал Долина.

Войта Бартак повернул коня к строю и приподнялся на стременах.

— Аршин, Матей, за мной! А ты, Йозеф, подожди здесь с остальными да рассредоточьтесь немного. Если что, скачите на помощь.

Долина хотел остановить его, но Бартак был уже далеко, а Беда Ганза и Матей Конядра неслись за ним.

Казаки увидели их, но не трогались с места, не распознав, вероятно, что это красноармейцы, и подпустили их к себе на пятьдесят шагов.

— Кто вы? — крикнул один из казаков.

— Свои! — с тихой яростью ответил Конядра. — Подождите!

Его бородка, должно быть, внушала доверие, казаки стояли спокойно, и, только различив красные звезды на фуражках, торопливо выстрелили из карабинов, и обратились в бегство. Три выстрела прогремели им вслед. Один казак свалился с лошади, под другим упал конь. Красноармейцы поскакали. Оставшийся в живых казак пытался выбраться из-под раненой лошади. Вдали показалось еще несколько всадников с пиками, они неслись на отряд Бартака, как осиный рой.

— Матей, оставайся в седле! — крикнул Бартак Конядре, соскакивая на землю. Ганза уже снимал с убитого оружие, после чего бросился помогать Бартаку, который вытаскивал второго казака из-под лошади. Тот пытался сопротивляться, но его живо вскинули на спину жеребца, и Бартак поскакал к своим.

Казаков, спешивших на помощь своим, было более сотни, и красноармейцы поскакали назад, словно на скачках. Никто не заметил, что лошадь Ганзы задурила, и, прежде чем ему удалось ее успокоить и вскочить в седло, он был окружен казаками…

Тем временем в вагоне Книжека собрались командиры, и комиссар сердито говорил им о трудном положении с размещением полка, как вдруг в окно увидели скачущих разведчиков с пленным поперек седла Бартака. Все вышли, помогли снять пленного. Книжек хотел допросить казака, но Кнышев не позволил. Он вызвал тачанку Лагоша и вместе с Бартаком повез пленного в город, в штаб дивизии.

Киквидзе выслушал комиссара, прищурив сверкающие глаза. Пленный стоял, опустив голову, с видом человека, покорившегося судьбе. Начдив порывисто повернулся к нему и воскликнул:

— Ну, Антон Антонович, большего несчастья, чем встреча со мной, с тобой случиться не могло. Ведь ты меня узнал? Помнишь, на фронте ты выдал меня, я был для тебя политическим преступником. Садись же теперь и говори! Ничто тебе не поможет, казак, так хоть душу спасай!

Казак огляделся из-под желтых бровей. Его окружали шесть командиров, у двери стояли два красноармейца с винтовками. С ненавистью посмотрел он на Войту и сел с вызывающим видом. Войта выдержал этот взгляд, не отвернулся.

* * *

Три пики уперлись в грудь Ганзы. Одно движение — и конец Аршину. Вокруг стояли казаки в синих шароварах с красными лампасами, и их хмурые лица не оставляли ему никакой надежды. Он дернул плечом, усмехнулся. Вытри под носом, Беда, сейчас тебя на весы! У него отобрали оружие, и Аршин почувствовал себя нагим. Низенький, как и он, казак с невинной поросячьей физиономией сбил с головы Беды фуражку и растоптал сапогом. Красная звездочка треснула, переломилась надвое. Бритая голова Ганзы блестела от пота. Низкорослый казак вытащил из кобуры Ганзы его же наган и взвел курок.

— Отставить! — крикнул с вороного коня усатый хорунжий. — Нам нужен его язык. Отведи его в штаб, Прохор!

Казак сунул наган в кобуру и с нескрываемым разочарованием посмотрел на подавленного Беду.

— Лезь на своего коня, красная дубина! — проворчал он сквозь зубы, подтолкнув Беду рукояткой нагайки.

Аршин с трудом сел в седло — он и впрямь словно одеревенел. Потянулся к поводу, но Прохор вырвал его и вскочил на своего коня.

— Думаешь удрать, красный черт, да не советую! — С этими словами Прохор стегнул обоих коней. Два казака двинулись за ними.

Солнце жгло обритую голову Аршина, он чувствовал, как струйки пота стекают по его спине. Зудел рубец на спине, оставленный казацкой нагайкой когда-то под Львовом. Лошади шли рысью, но Аршина это ничуть не радовало. Ему казалось, что даже мозг его вспотел. Вздохнул: попал ты, Бедржишек, в хорошую кашу… Сначала тебя будут мучить — но разве можешь ты говорить? Можешь предать своих — Киквидзе, добряка Натана Кнышева? Ганза шмыгнул носом. Будут тебя бить ремнями, ребра переломают, а ничто так не нужно для доброй скачки, как крепкие ребра… Разные картины теснились в его воображении. Потом отведут тебя в степь, всадят в тебя четыре пули, а труп бросят на съедение воронам и степным орлам. Это их обычай погребения… Или вздернут на акацию… Повесят для устрашения другим. Ты будешь не первым повешенным в этой войне, но почему именно тебе быть одним из них? А если соврать?.. Фу, Беда, мужчина ты или нет?

Аршин вздохнул. Остаются лишь две возможности: бежать или убить себя. Но перед этим надо прихватить с собой на тот свет кого-нибудь — не складывать же даром свою бритую головушку… Беда ворочал мысли, словно сдавливая разгоряченный мозг, но никакого выхода не нашел. Просить он, конечно, ни о чем не станет. Не доставит он им удовольствия видеть, как он трясется от страха. Первый допрос, пожалуй, он переживет — притворится дурачком. А там видно будет. Его отец притворным смирением не раз обводил вокруг пальца эрцгерцогского лесничего, когда тот грозил отцу судом за браконьерство. Жаль, его глупому сыну отвечать не за косулю в лесу… Помнит Беда одну сценку между отцом и лесничим, — ему тогда не было и десяти лет, но он ясно помнит топорное лицо отца, а под мохнатыми усами — бесстрашные острые зубы, готовые вонзиться лесничему в горло. Аршин вздохнул. Как ни трудно тогда жилось, а по сравнению с теперешними идиллические были времена!

Казачий лагерь был в тридцати верстах от Филонова, в станице, окруженной редким сосновым лесом, по которому протекал ручей, в Чехии его назвали бы рекой и обозначили на карте. Всадники проехали по мосту, миновали дощатый сарай, покрытый серо-зеленой плесенью. Недалеко, возле полевой кухни, паслось несколько верблюдов, одногорбых и двугорбых. Аршин оживился: вот это провиантское обеспечение! Низкорослый Прохор приказал Аршину слезть с коня и погнал его к красивому дому станичного атамана; стены дома были бревенчатые, на крыше — новая дранка. В сторонке, на молодом высоком клене, висели два полуголых трупа: мужчина и женщина. Аршин испуганно вскинул глаза на них.

— Шутки шутили с нами, шпионская сволочь, господин учитель и его сука, — злобно усмехнулся Прохор.

Страшные плоды такого прекрасного дерева! Неужели и ты для этого вырос, Беда?

У крыльца стояли двое караульных — пожилые бородатые казаки. Будто спали стоя.

— Башка-то у него красота, прямо татарский жених, — сказал за спиной Беды один из караульных; Беда мысленно выругался. Ему легче бы стало, если б он мог выругаться вслух.

В комнате, полной табачного дыма, сидел за столом громадного роста казак с погонами есаула. Гимнастерка расстегнута, тучное брюхо колышется при каждом вздохе, во рту торчит папироса. На столе полупустая бутылка водки и рюмка красного стекла. Есаул диктовал что-то молодому писарю.

Прохор громко отрапортовал, что привел пленного чеха, и рассказал, как он был взят. Есаул встал. Его светлая кудрявая голова чуть не доставала потолка. Он выдохнул дым в белокурые усы и сдвинул брови.

— Говоришь, чех? — обратился он к казаку. — Второй красноармейский из Тамбова, командир пан Норберт Книжек? Хорошо, очень хорошо, Прохор!

Есаул налил водки, выпил и подошел к Ганзе. Нос Беды приходился как раз против ленточек царских крестов на широкой груди казака. Офицер крепко взял Аршина за подбородок и засмеялся.

— Да ты, видать, такой же чех, как я китаец. Скажи, зачем пошел в чешский полк?

Аршин икнул.

— Я чех, ваше благородие. К пану Книжеку я потому пошел, что не было выбора. Для чехословацкой Легии ростом не вышел.

Беда стоял, чуть пригнувшись, затаив дыхание, и все старался разобраться в выражении жирного лица офицера. «Если этот верзила ударит, тут мне каюк!»

— Пан Книжек тоже смеется над моим малым ростом, — обиженно добавил Аршин.

Есаул вернулся за стол. Прохор ждал у двери приказаний.

— Дай-ка ему по роже, только чтоб не перекусил язык! — дружеским тоном сказал есаул Прохору.

Прохор подскочил — Беда пошатнулся от его удара, но сейчас же выпрямился. «Если эта свиная харя подойдет еще, стукну его меж глаз, а там будь что будет!» — решил Ганза.

— Свяжи-ка ему руки, — сказал есаул. Прохор проворно выполнил приказ. — Так, — произнес есаул вкрадчивым, приветливым голосом, — а теперь слушай внимательно, сморчок, и отвечай правдиво. Легкую смерть заработаешь. А может, я сохраню тебе жизнь и приставлю к верблюдам. Все зависит от тебя. Сколько вас в чехословацком полку?

Ганза наморщил лоб и изобразил раздумье. Не оставьте меня в беде, отец!

— Полк.

— Людей сколько?

— Я ведь не при канцелярии, говорят, тысячи две.

— С комиссаром Кнышевым встречаешься?

— Как петух с крестьянином. У него много дел, ему не до меня — вокруг него тысячи.

Есаул был недоволен. Ганза читал каждую мысль на его буграстом лбу с глубокой морщиной от виска к виску. Эх, вот бы теперь распахнулись двери и появились бы на пороге «волшебный стрелок» Конядра, рыжий горлан Шама и остальные ребята! Ух какая бы тут поднялась буря! А так что…

— Слушай, сморчок, ты правду говори, — со странным добродушием молвил есаул, — не то разрисую нагайкой голую твою башку! Сколько полков у Киквидзе?

Аршин чувствовал себя как на раскаленной плите. Приподнялся на цыпочки. Держись, Бедржишек, преврати-ка дивизию в армию! Сам ты все равно не выкарабкаешься, зато казакам на время заморочишь голову… И он начал не торопясь:

— Точно не знаю, постойте, посчитать надо. Только, ваше благородие, если вы это знаете лучше меня, то не сердитесь, ведь Киквидзе со мной никогда не делился. Значит, в дивизии два кавалерийских полка, ребята что надо, потом два пехотных, два артиллерийских…

Аршин сделал вид, будто напрягает память. Есаул помрачнел. Беда перевел дыхание и продолжал:

— Потом, слыхал я, есть при штабе дивизии инженерный полк, по крайней мере так говорят, затем наших, чехословацких, — два или три, точно не знаю, да штурмовых батальона два-три… Говорили еще, завтра в Филонове прибудут три бронепоезда, какая-то дальнобойная батарея и огнеметный батальон. А под Бахмачом мы, чехи, захватили у немцев пять огнеметов…

Голова Ганзы покрылась крупными каплями пота. Слышал бы его Киквидзе, со смеху покатился бы, засияло бы его молодое лицо. Эх, Аршин, было бы у нас столько полков да такое вооружение! Злой, издевательский хохот зазвучал в душе Ганзы. Эх, твое толстобрюхое благородие, да у нас, большевиков, кроме дивизии Киквидзе, есть сотни других, и если не Киквидзе, то другие сдернут с вашего зада штаны с лампасами!

Взгляд есаула стал ледяным. Красноармеец переступил с ноги на ногу. «Если бы глаза этого есаула были буравами, то уже просверлили бы мне лопатки», — промелькнуло у него в голове. Пот по-прежнему заливал спину и лицо. Веревка врезалась в запястья. Ганза поглядел на малорослого Прохора. Коротыш стоял вплотную, дышал ему в шею. От него разило луком и самогонкой. Лицо его тоже вспотело, скорее всего от нетерпения: когда-то есаул подаст ему знак…

Офицер оглянулся на писаря: все ли записал, затем опять выпил водки и встал, опираясь на стол.

— Ты действительно пленный австриец?! Ганза кивнул.

— Будешь еще говорить?

— Буду.

— Есть у Киквидзе броневики?

— Есть, не знаю сколько, я видел только пять.

— Самолеты?

— Нет, — выдохнул Аршин.

Он заметил уже, что есаул ему не верит, и весь похолодел. Отчаяние охватило его. Нет, отцу его в игре с барским лесничим было не так трудно… Есаул прошелся по комнате, едва не задевая головой потолочные балки, и остановился за спиной пленного. Беда не шелохнулся. Здесь он мне голову рубить не станет, а если и так, пусть казак видит, что чешский воин не трус… Есаул постучал пальцем по голове Аршина и весело усмехнулся. Потом провел ладонью по его темени, ощупывая бугорки на черепе и бормоча что-то. Хотелось бы Беде видеть его лицо! Кто он — хищный зверь или только кошка? И что его заинтересовала моя голова?

— Развяжи этого сморчка, дай ему пожрать, чтобы не околел до утра, и отведи в сарай, — внезапно приказал есаул Прохору. — Да приставь к нему надежную охрану. Утром приведешь его ко мне. А по дороге накажи ему, пусть вспомнит к утру все, что он еще хочет сочинить. — Подойдя к писарю, есаул постучал пальцем по столу. — Эту австрийскую черепушку сохранишь для коллекции.

Взяв Ганзу за плечо, Прохор обратился к есаулу:

— Ваше благородие, об этом я сам позабочусь! — и, захохотав гортанным прерывистым смехом, вытолкал Аршина из комнаты.

В казаках, встречавшихся им по пути, не было ничего угрожающего — ведь Ганза не понимал, о чем они болтают. Можно было оглядеться. Сообразить, по какой дороге его привели. Если удастся бежать, надо первым долгом найти ту раскидистую, общипанную лошадьми акацию, тогда он вспомнит дорогу на Филонове. Если удастся бежать! Вздохнул, посмотрел на Прохора. Да, этот еще ниже ростом, чем я, только мяса на нем больше. И его мясистое молодое лицо не оставляет сомнений: это хищник. Такой способен кусками сдирать с человека кожу… Они подошли к старому дощатому сараю, казак развязал пленному руки и показал на его ноги.

— Снимай сапоги!

Аршину очень не хотелось разуваться — те двое повешенных у дома атамана тоже были босы. Он снял сапоги, только когда казак ткнул его рукоятью нагайки под ребро. Вздохнув украдкой, подал ему сапоги.

— Они тебе больше не понадобятся, — осклабился Прохор, — и жрать тебе тоже ни к чему.

«Хороши же мои деда, чертовски хороши, — вздохнул Аршин. — Завтра утром сделают из меня футбольный мяч, а все остальное в руках судьбы. Но может, есаул определит меня к верблюдам, раз ему так понравилась моя башка. Шама, Петник, вы и не знаете, для чего обрили меня, как татарина!»

В сарае Беда уселся на солому. Слышал, как Прохор запирает дверь на засов. В верху двери было окошечко размером в две ладони, оно закрывалось дощатой задвижкой. Пришел часовой. Через щель Беда разглядел, что это пехотинец. Глаза его уже привыкли к полумраку. Для гроба помещение великовато, мысленно усмехнулся. В углу лежал мешок. Ганза подошел посмотреть, в нем была солома. На гвозде висела рваная красноармейская шинель. Эх, товарищ, где ты теперь гниешь?

Голод дал себя знать. Миска щей да кусок хлеба приободрили бы сейчас — есаул-то приказал насчет еды, да вот Прохор… Ну ничего. Аршин плюнул и подошел к другой стене, ощупал доски. Старые, трухлявые — из акации, конечно. Бездельники пилили сырые бревна, и летом доски рассохлись. Щели такие, что крыса свободно пролезет.

Ганза приник к самой большой щели и увидел полянку перед кухней. Казаки толклись там, как перед трактиром. Поодаль паслись два верблюда, презрительно пощипывая скудную траву. Несчастный вид у этих горбунов! У нас в шестнадцатой дивизии тоже есть три: две верблюдицы и один верблюд, так на них смотреть приятно — настоящие корабли пустыни. За ними татары смотрят. Недавно верблюд взбеленился, унес татарина в степь. За ним поскакали на лошадях — да куда лошадям до верблюда! Он несся, как машина. Татарин привел его только через три дня, и пил же после этого горбач, словно желудок у него бездонный…

Аршин наморщил нос. Эх, водички бы теперь… И жратвы! Опустился на мешок — неудобно. Подобрал с земли охапку соломы, затолкал в мешок. Теперь будет лучше. У двери сменился часовой. Темнело. Где-то под сараем сверчок завел свою бесконечную, пронзительную песню. Новый часовой отодвинул задвижку в двери, крикнул:

— Ты тут?

— А где мне быть? — огрызнулся Аршин, не поднимая головы. Солдат задвинул отверстие, закурил.

Аршин закрыл глаза. Сумерки сгущались. Когда-то Аршин не то читал, не то слышал, что, кто спит, тот ест, но Аршин предпочел бы поесть наяву. Кусок бы горячей кровяной колбасы и краюшку хлеба, вот было бы дело! Как бежать? Часовой опять сменился. И опять его спрашивали, здесь ли он. За стеной сарая послышалось сопение, и Ганза учуял кисловатое теплое дыхание животного. Вспыхнула отчаянная мысль. Лошадь. Большая, сильная, крылатый жеребец… Все вдруг взметнулось в душе Беды. Может быть, конь даже оседлан, а если и нет, драгун все равно удержится на нем…

Попытался оторвать доску, но она держалась крепко. Потянул другую — опять напрасно. Лишь после долгих усилий доска тихонько скрипнула и подалась. Беда напряг слух. Часовой с кем-то разговаривал, Аршин не разобрал слов. Послышался женский смешок. Так-то ты на часах стоишь, токуешь, как тетерев! Аршин вынул доску, и перед ним открылось звездное небо. Он высунул голову. За сараем пасся верблюд. Аршин плюнул. Но отступать нельзя, все равно Прохор утром его застрелит, лучше уж свалиться мертвым с верблюда. Прислушался. За дверью сарая уже не разговаривали — шептались. Ганза вылез. Земля холодила босые ноги, крапива обожгла их, но черт с ней…

Он схватил недоуздок, потянул. Верблюд не сразу согласился оторваться от еды, но потом все же пошел за Аршином. Тут где-то должен быть мост, ага, вот он, и черт возьми, в ночной мгле вырисовывается впереди широкая крона акации! Аршин задохнулся от волнения, руки его задрожали. Ведь в том направлении — Филонове! Пусть до него хоть тысяча верст, теперь только бы заставить верблюда мчаться так, как мчался его сородич из Тамбова… Беда подвел животное к куче земли и вскочил на него, попал на мягкий горб и беспомощно соскользнул на круп, однако он крепко держался за недоуздок, пытаясь вскарабкаться на горб, чтоб с него перебраться вперед. Верблюд забеспокоился, вскинул задом — и Аршин мигом оказался почти у его шеи, как в колыбели… Нет уж, какая тут колыбель — скорее, как на «деревянной лошадке»! Он больно ударился, но думать о боли было некогда. Аршин стал понукать животное пятками, даже пробовал щекотать его пальцами ног…

И вот наконец верблюд двинулся, раскачиваясь, как селезень, и Беда понял, что верблюд иноходец. Да пусть скачет хоть как воробей, лишь бы двигался вперед! Безумная надежда охватила Аршина. Скорее бы выбраться из станицы! И Ганза все щекотал животное, бил его пятками, тянул за уши. Внезапно верблюд фыркнул и побежал. Ганза сперва никак не мог приспособиться к непривычным движениям, его кидало с боку на бок, он судорожно старался удержать равновесие, но в конце концов приноровился к размеренному ритму бесшумного верблюжьего бега и мог обдумать свое положение. Никаких часовых он по дороге не встретил. Ага, здесь начинается степь… В смятении чувств он не мог сообразить, в каком направлении бежит верблюд, а звезды ничего ему не говорили. Вот братишки матросики определяют курс по звездам и часам, а для Аршина ночное небо немо. Где-то тут везли его казаки, но где?

А верблюд все бежал…

Далеко за спиной бахнула пушка, затем еще и еще. У Аршина перехватило дыхание. Тревога! Не из-за него, конечно, но теперь там обнаружат, что он сбежал, и пустятся в погоню. До Ганзы донесся громкий звук трубы. Он ткнул верблюда пятками, но тот, как назло, замедлил бег, задрал голову и издал протяжный рев, после чего, приподняв хвост, гневно фыркнул и снова побежал. Вскоре он уже не бежал, а летел. Опытный наездник, Аршин изо всех сил держался между горбом и шеей. Уж не крылья ли прятались в горбу этой уродины? Одно время в пардубицком полку у Аршина был иноходец, но такого он еще не испытывал. Он стискивал зубы, чтоб не прикусить язык, зад у него ныл и горел. «Как слезу с него, неделю не смогу и шагу ступить», — бормотал Беда во взъерошенные усы, не решаясь выпрямиться. Он не знал, сколько времени длилась эта пытка, не знал, куда мчится его верблюд…

Уже светало, когда Ганза, полумертвый, увидел вдали знакомые очертания куполов филоновских церквей. Даже не поверил своим глазам. Но это было Филоново. Все чувства в нем вдруг перекрыла сумасшедшая необузданная радость. Слезы хлынули ручьем. Теперь он старался убедить верблюда, что торопиться некуда, но тот не хотел этого понять и мчался прежним аллюром, едва касаясь земли. Наконец Беде удалось направить своего спасителя в сторону железнодорожной станции, к эшелонам второго полка. Вдруг как из-под земли вынырнул часовой.

— Стой! — закричал красноармеец, и верблюд остановился как вкопанный, Аршин чуть не перелетел через его голову.

А часовой был Михал Лагош! Он сразу узнал Ганзу и ржал так, что слезы у него текли. Беда с трудом сполз с верблюда, пошатнулся, но, даже не оглянувшись на Лагоша, зашагал к командирскому вагону, ведя верблюда в поводу. В эшелоне начиналось утреннее оживление. Красноармейцы удивлялись, зачем это конник Ганза ведет верблюда? Где он, черт такой, его подцепил?

Комиссар Натан Кнышев сидел на железнодорожной насыпи лицом к солнцу, поднимавшемуся над степью, и что-то записывал в потрепанную черную тетрадь. Ганза подтянул к нему верблюда и, переступая босыми ногами в росистой холодной траве, попытался выпрямиться.

— Товарищ комиссар полка, докладываю: вернулся из плена, — пробормотал Аршин хриплым, прерывистым голосом.

Комиссар поднял глаза от черной тетради, и шрам на левой щеке его переломился в широкой улыбке. Смех засел в его длинных усах.

— Это ты? Ну, здравствуй, молодец! Мы уже думали, ты отвоевался.

— До этого было недалеко, да вот верблюдик дал мне напрокат свои ноги и даже не спросил, приятно ли мне это. — Аршин попытался улыбнуться, но вместо улыбки у него получилась кривая, вымученная гримаса.

Кнышев встал. Увидев на лице Беды следы пережитых им страданий, он стал серьезным.

— Ну, ничего, главное, ты опять с нами. Пойди поешь, пусть тебе выдадут новые сапоги, и тогда приходи — расскажешь, что да как было.

Бедржих Ганза глотнул сухим горлом. Конечно, прежде всего поесть! Он с благодарностью посмотрел на Кнышева, склонив голову, словно хотел поклониться комиссару, и без дальнейших слов отправился к кухне. Верблюд важно выступал за ним, на каждом шагу кивая головой. Аршин, превозмогая боль в паху, старался держаться прямо, даже нос задрал. И вдруг остановился, похлопал верблюда по шее и подвел его к кадке, из которой красноармейцы брали воду для мытья. Отстранив их, Аршин крикнул:

— Дайте-ка глотнуть моему горбачу, невежи, он спас вашего товарища!

Верблюд фыркнул и жадно приник к воде. Так тянет пиво из двухлитровой кружки на пари только кум Вейделек, наш сосед в родной деревне! Аршин растроганно посмотрел, как пьет верблюд, улыбнулся и отправился на кухню. Сердце его плясало от радости, он посмеивался, щелкал пальцами и вовсе не думал о том, что ходит босой, что утреннее солнце припекает его голый бугристый череп.

— Я тут прокатился на верблюдике, — весело сказал он повару, — хотел попробовать, как ездит татарский хан к девочкам в аул. Дай-ка мне что-нибудь перекусить, толстяк, за тобой еще мой вчерашний ужин! Да смотри не трясись от скупости!

Шли дни, и казалось, что их зря тратят на учения и разведки. Появится где-нибудь казак, Долина пошлет двух-трех кавалеристов, постреляют, прольют немного крови, и все, но красноармейцы считали это скорее развлечением. Вечера проводили большей частью в теплушках, за картами и разговорами. Единственное, что было в этом положительного, — это то, что люди хорошо узнали друг друга. Река отделяла батальон Голубирека от батальона Сыхры, и поэтому даже батальонные командиры встречались не каждый день.

— Хорошо, что ты попал к нам, Михал, — говорил Ян Шама, — иначе бы мне только и оставалось, что чесаться целыми вечерами да думать о жратве.

— А ты это и так делаешь, — смеялся Михал Лагош, — но вместе все-таки лучше получается.

Власта Барбора получил из Алексикова письмо. Фрося писала, что молится за него, и просила поскорее навестить ее.

— Прочитал бы всем нам, — посмеивался Карел Петник. — А не пишет Фрося, что ты скоро станешь папочкой?

— А ты выдашь ему пособие на молоко? — отпарировал Шама.

Матей Конядра начал писать дневник. В маленькую книжечку он заносил все, что пережил, начиная с запломбированного вагона, с того, как его освободили и почему он вступил в Красную Армию. И теперь каждый вечер записывает, что было. «Вернусь домой — дам книжку сыну, пусть знает, что каждый день на гражданской войне помечен кровью и отвагой». Бедржих Ганза, сам не зная почему, особенно привязался к Конядре. Только теперь он осознал, что бывший прапорщик не поддается страху, когда пули свистят над головой или когда его окружают казацкие пики.

— Теперь мы сделаем дома великолепную революцию, было бы достаточно винтовок, пока перетянем на свою сторону солдат, — сказал Ганза Конядре. — Ты будешь учить их стрелять, а я — ездить верхом. Долину сделаем командиром пардубицких драгун, мои знакомые ребята там только рты разинут, какого сокола я им привел.

— Буду делать все, что нужно, Аршин, — смеялся Матей Конядра. — Только для начала нужны решительные молодцы, вот в чем дело.

Казалось, филоновцам решительно все равно, кто занимает город — большевики или казаки. Дивизия Киквидзе была хорошим потребителем: купцы и крестьяне не знали, куда девать деньги, связь с миром оставалась почти не нарушенной, и даже, когда где-то вблизи города раздавалась стрельба, филоновским обывателям это не портило пищеварения.

— Мира хотят, голубчики, — посмеивался Карел Петник, — только старого своего мира, чтобы рабочий и мужик на них спину гнули, а им бы, проклятым, денежки загребать. Только не дождутся они этого. Такой мир бесчеловечен.

— Эти торгаши — особенная разновидность мещанина, — сказал как-то Йозеф Долина. — С каждым готовы потолковать, дать совет, послушаться совета, а дело свое по-прежнему по-своему делают. Говорил мне тут один такой Иван Иванович на рынке, мол, жалко горожанам чехословаков. Живут, дескать, в вагонах, как арестанты, будто и не товарищи наши.

— А мне один предлагал, — засмеялся Петник, — построить для нас что-нибудь в саду городского головы. Тот готов продать правительству часть сада, только — деньги на бочку.

Нельзя было сказать, рады ли филоновцы красноармейцам, но жизнь города текла своим чередом. Только лица некоторых купцов да людей в форме царской армии без погон желтели и бледнели при виде красноармейцев. А городской голова, видно, всерьез собирался продать им землю. В один прекрасный день каждому красноармейцу было выдано по пол-литра красного вина из городских подвалов в знак великой дружбы и преданности Филонова советской власти. В теплушке кавалеристов сначала поудивлялись, но вино было доброе, и глупо было бы отказываться. Так выразился Ян Пулпан — он еще не совсем окреп после ранения, а вино, по его словам, хорошо для крови.

Каждый распорядился подарком по-своему. Одни выпили сразу, другие растягивали удовольствие — пример гурманства показал винодел Михал Лагош. Не обошлось без песен и шумного говора. Потом, опустив головы на свои пожитки, бойцы уснули, как невинные младенцы. Только фырканье лошадей нарушало ночную тишину. После полуночи вышла луна и светила до самого теплого рассвета. Вдруг поблизости от эшелона один за другим разорвались два снаряда. Эшелон продолжал спать: не стоило просыпаться из-за таких казачьих гостинцев.

Шама сел на нарах.

— Не дают покоя, сволочи, — проворчал он. Встал, не проснувшись как следует, перешагнул через товарищей, спавших на полу, отворил двери вагона. Снаряды разорвались близко, а выстрелы донеслись издалека. «Откуда нас черти приветствуют?» Шама сердито смотрел в сумерки рассвета.

«Разбужу-ка я ребят, — решил он, — а то еще шлепнут по теплушке, пусть хоть не во сне на тот свет пойдут…» Стрельба не прекращалась. Шама натянул штаны, обулся, застегнул гимнастерку и крикнул:

— Ребята, вставайте, не слышите, что ли? — Он толкнул Петника, тот только повернулся на другой бок. Шама затряс Лагоша. Михал приоткрыл один глаз.

— Что такое? Ничего не слышу…

Шама почесал в затылке. В самом деле, все стихло. Это они умеют — разбудят, а сами ложатся дрыхнуть. Шама выглянул из теплушки. Будет прекрасное утро. Улыбнулся: луна побледнела, словно испугалась чего-то. Шама обернулся, крикнул:

— Михал, пойдем погуляем, утро-то какое!

— Отвяжись, Ян, ты ведь не Нюся, — огрызнулся Лагош и опять закрыл глаза.

От последнего вагона сыхровского эшелона до реки Бузулук — сто метров. Густые кусты на противоположном берегу реки качаются на ветру, крутой склон за ними — много раз изъезженный чешскими кавалеристами — озарен лунным сиянием. Сельский житель, Ян Шама любовался прелестью пробуждающегося утра. Не мог он удержаться, чтоб снова не окликнуть друга:

— Михал, ленивый черт, да ты только посмотри! Такой красоты нет в вашей Угерской Скалице!

Вдруг на фоне светлеющего неба он заметил на вершине холма по ту сторону реки силуэты ползущих людей. В мутных сумерках рассвета их можно было принять за ворон. Они спускались к кустам у воды и под их прикрытием перебегали к мосту, на железных конструкциях которого сверкала утренняя роса. Шама похолодел. Белогвардейцы! Сейчас перебегут через мост, а что такое сто метров для атакующих солдат?!

— Михал, белые! — заорал он и пулей вылетел из вагона будить командира…

Книжек в одних кальсонах безмятежно спал на мягком диване своего купе.

— Товарищ комполка, плохо дело, вставайте, на том берегу белая сволочь, их там как саранчи!

Командир полка мгновенно вскочил, на ощупь натянул брюки.

— Быстро — пулемет, занять мост, чтобы не прорвались на эту сторону!

Ян Шама, прыгая по шпалам, бежал вдоль состава, стуча кулаками в двери:

— Тревога, ребята, черт, тревога!

Разбуженные от крепкого сна, кавалеристы ругали Шаму, но Лагош — он был уже обут, — увидев выражение лица товарища, прикусил язык.

— Михал, пулемет — и к мосту! — выпалил Шама. Вдвоем они спустили «максим» на полотно, Щама схватил несколько лент, и по шпалам, по камням поволокли пулемет к мосту. Быстро установили его, и Шама подал Лагошу ленту.

Белогвардейцы накапливались на противоположном берегу. Первая цепь, крадучись, двинулась к мосту. «А эшелон спит, черт!..» Шама не успел додумать — Лагош нажал спуск. Сухо, отрывисто залаял пулемет, поражая ряд за рядом атакующих.

— Ленту! — прохрипел Лагош. С какой бы радостью обнял его сейчас Шама, да уж больно яростный вид у Михала…

При звуке первых очередей эшелон разом проснулся. Появились еще пулеметы, вдоль берега залегли стрелки. Коничек и Бартак организовали ружейный обстрел противоположного берега. Сыхра лег возле Лагоша, взял ленты у Шамы, бросив ему:

— Принеси-ка еще! — и, наклонившись к Михалу, сказал: — Отдохни минутку, дай пулемету остыть, главное ты уже сделал.

— Ну и побудочка была, — усмехнулся Лагош, стирая пот со лба. Сыхра сунул ему в рот зажженную цигарку. Кавалерист жадно затянулся и снова склонился к прицелу.

На мосту валялись убитые и раненые белогвардейцы. И на берегу стрелки Бартака и Коничека произвели в их рядах немалое опустошение, но непохоже было, чтобы белые помышляли об отступлении. С обеих сторон строчили пулеметы. Михал Лагош вспомнил о станковом пулемете на тачанке и сказал Сыхре:

— Сыпь за ним!

Лагош и Шама поднялись, и вскоре послышался резкий неторопливый «говор» и этого пулемета.

С ружейно-пулеметной стрельбой у моста сливалась артиллерийская пальба в другом конце Филонова. Недалеко от вокзала в утреннее небо взвились над крышами домов языки пламени. Там тоже трещали винтовки и пулеметы, все как-то вдруг сразу расслышали это. К Сыхре и Книжеку подошел Натан Кнышев. Шрам на его лице налился кровью, кончики усов свисали к подбородку.

— Товарищи, — сурово сказал комиссар, — Киквидзе прислал связного. Белые атакуют весь город, а нас хотят отрезать от дивизии и уничтожить. На помощь мы надеяться не можем. Слышите, бой идет на всех окраинах города. У Книжека сверкнули глаза:

— Ну, мы теперь удержимся и через мост их не пустим.

Вдруг на том берегу поднялся страшный крик, стрельба усилилась, грохнули разрывы ручных гранат.

— На Голубирека напали, когда с нами не вышло! — вскричал Кнышев. — Товарищ Книжек, дайте мне роту Бартака и конников, пойду на помощь второму батальону!

Сыхра выпрямился:

— Я с вами.

— Нет, — ответил Книжек, — ты нужен здесь. И надо послать донесение Киквидзе.

Комбат недовольно тряхнул головой, но комиссар согласился с Книжеком. Сыхра махнул рукой и, расстроенный, полез в карман за махоркой. Закурив цигарку, он вызвал Барбору и приказал приготовить лошадей, чтоб ехать в штаб дивизии.

Кнышев с Бартаком поскакали на другой берег. Лошади упирались, шарахались от трупов, но подчинились наконец. Трупы все-таки пришлось сбросить в реку, чтобы могла проехать тачанка. Петник, правивший тачанкой, пролетел по мосту как на крыльях, догоняя роту Бартака. Ла-гош и Пулпан, вцепившись в стальной щит пулемета, кричали Петнику, чтоб не жалел лошадей. Страшное зрелище открылось им издали: белогвардейцам удалось врасплох напасть с фланга на второй эшелон чехословаков. Бесшумно перебив часовых, они подобрались к самим вагонам и, раздвинув двери, в упор начали расстреливать спящих. Первыми опомнились пулеметчики, открыли ответный огонь. Слева налетела казачья конница — не более эскадрона, но все опытные рубаки, — и пошла рукопашная…

— Беру на себя пехоту, — сказал Кнышев Войте, — а ты останови конных…

Бартак взмахнул шашкой и ринулся вперед. Столкновение было жестоким. Казаки поздно заметили атаку и не успели открыть огонь. Петник развернул тачанку, и Лагош выпустил смертоносную очередь. Кнышев под громовое «ура» соединился с бойцами в эшелоне, и они вместе начали отбиваться от белых. Голубирек через окно своего вагона стрелял из «максима». Его ротные командиры, Новак и Бребера, строили бойцов, выбегавших из вагонов с винтовками, хотя почти все без гимнастерок; в казаков полетели гранаты. Казачьи лошади пугались, вставали на дыбы, сбрасывая всадников. Какой-то подхорунжий прицелился в Бартака, но тот ударил шашкой его коня, лошадь бешено метнулась в сторону, понесла и с разбегу врезалась головой под вагон Голубирека. Подхорунжий свалился с рассеченным лицом.

Кнышев со своими стрелками прорвался на другой бок эшелона. В ста пятидесяти шагах показалась цепь белогвардейцев. Ротный Бребера тоже увидел их и побежал вдоль состава, крича, чтоб открыли противоположные двери. Туда же выскочил из вагона и Ондра Голубирек.

— В штыки! — крикнул ему Кнышев.

— Ура! — закричал Голубирек.

Бребера хотел подхватить боевой клич, но пуля попала ему в рот. Чехи быстро развертывались в цепь, насаживая штыки на винтовки. Вокруг падали товарищи, звали на помощь… Кнышев и Голубирек двинулись вперед с винтовками наперевес.

— Ура! — закричал комиссар.

Стрелки услыхали, бросились за ним. Белогвардейцы заколебались. Многие вскакивали, бежали в степь, офицеры напрасно пытались остановить их. Не успевшие спастись бегством гибли, скошенные пулями. Матей Конядра с несколькими всадниками, погнавшись за бегущими, захватил целую группу с офицером. Ротный Новак со своими бойцами окружил замешкавшихся пехотинцев, которые отчаянно отбивались.

Сражение на берегах Бузулука затихало. Вскоре умолкли последние выстрелы. Голубирек камнем свалился на железнодорожную насыпь. Он так устал, что едва шевелил губами. Кнышев сел рядом с ним.

— Как я близорук! — ругал себя молодой командир. — Никакой я не начальник! Позволить так обмануть себя! А все проклятое вино… Застрелю городского голову, как собаку!

— Ваша вина такая же, как и моя, — сказал комиссар. — И совершенно неважно, что мы здесь кое-как отбились. Не может нас извинить и то, что вчера вечером нигде в округе не видно было белогвардейцев. Сколько вы потеряли людей?

— Откуда я знаю! Большинство убитых лежат в вагонах… Товарищ Кнышев, отдайте меня под суд!

— Начдив посмеется надо мной. Нет, нет — тогда уж надо судить и Книжека с Сыхрой, как вас и меня. Но главное — мы не поддались! А здесь нас немало ждет таких же подлых сюрпризов. Но я тоже за расстрел городского головы…

На взмыленном коне, красный и потный, подъехал Бартак. Правая его рука с окровавленной шашкой, прикрепленной ремешком к запястью, бессильно свисала, Кнышев поднял на него глаза:

— Как дела?

— Натан Федорович, мы захватили белого полковника, трех хорунжих и около сотни рядовых. Можно возвращаться в эшелон, — хрипло доложил Бартак.

— Где они?

— Конядра вместе с ротным Новаком гонят их в город, может, Киквидзе порадуется.

Кнышев машинально поднялся, осмотрелся. Люди подбирали убитых и раненых. Выносили из вагонов тела. Бартак потерял четверть своих конников да человек двадцать пехоты. Раненный в ногу, заместитель Бартака Курт Вайнерт поплелся к фельдшеру. У Лагоша убили лошадь, зато сам он, и Пулпан, и Петник остались живы. На их черных от пыли лицах сверкали белки глаз. Бартак кивнул Долине. Под глазами у Долины темнели круги.

— Останешься тут, — сказал ему Бартак, — пока не будет полной уверенности, что белые отвязались. Можешь возвратиться к вечеру. Курта положи на тачанку. Мы с комиссаром поедем к Книжеку.

Йозеф только кивнул. Беда Ганза раздобыл лошадь для Кнышева — казачью гнедую с широкой спиной, спокойную. Она паслась на берегу Бузулука под развесистыми вязами, которых Ганза еще не встречал в России. Гоняться за лошадью не пришлось, она вела себя послушно.

— Мы их штук двадцать словили, — сказал Ганза. — Может, нашлось бы что-нибудь получше, но эта по крайней мере вас не сбросит, товарищ комиссар. Ноги у нее как бревна.

В эшелонах Сыхры семьдесят пять вагонов, они протянулись от железного моста почти до грузовой платформы станционного склада. За складом, на площадке между несколькими развесистыми акациями, стоят два бронеавтомобиля шестнадцатой дивизии. Через улицу — поповский дом с садом. Далее, вправо, высится церковь, ее позолоченные купола сверкают на летнем солнце.

В поле за вокзалом бойцы хоронят своих убитых; раненых отвозят в госпиталь. Вацлав Сыхра и Норберт Книжек вместе с ротным Коничеком сидят над списками погибших и раненых, и на душе у них тяжело. Подъехавших Кнышева и Бартака встретили, словно те вернулись из преисподней.

— Что это у вас? — комиссар склонился над бумагами, лежащими перед Книжеком. — А, списки… У Голубирека куда хуже — у него только в вагонах убито сто человек, не успели даже проснуться, а раненых он не сосчитает и до полудня. Дайте-ка попить…

Вацлав Сыхра придвинул к нему стакан чая, Кнышев залпом выпил. Бартак растянулся на диване и закрыл глаза, но перед его внутренним взором неотвязно стояла картина боя — у моста и возле эшелона Голубирека. Страшные то были часы. Бартак думал о том, как вокруг него умирали люди от ран, и о себе думал, о страхе, охватившем его, когда он мчался на казаков, яростно отстреливавшихся, рубившихся шашками… Раньше бы не поверил, что способен со своими конниками разогнать целый отряд таких отчаянных рубак. Тело болит, руки словно парализованы. Тот молодой подъесаул, с лицом, залитым кровью, сполз с коня, даже не пикнув, вероятно, и не понял, что произошло…

Скольких людей убил он сегодня утром? А что было делать — позволить убить себя? Допустить, чтобы погибли товарищи? Разве мог бы он тогда смотреть в глаза Кнышеву и Киквидзе? Разве враги не такие же, как Андрей Артынюк, выдавший Марфу Кочетову гайдамакам? Долина, Ганза и Вайнерт кинули его под лед, как бы от его, Бартака, имени. Так сказал Курт Вайнерт, а он никогда не лжет. За мостом Курт показал, как хладнокровно умеет он бить врага. А ведь и ему не более двадцати пяти лет. Натан Кнышев говорит: «Вы, товарищи, молодость революции, а революция не танцулька».

Вдруг до Бартака дошло, что говорят о нем.

— Уснул, счастливец, — заметил Книжек. А Кнышев отозвался:

— Давно я не видал такого рубаку. Кого настигала его шашка, тот прощался с жизнью.

Войта плотнее смежил веки. Похвала Кнышева немного подняла настроение. Таким и надо быть, если не хочешь стыдиться себя… Вошел красноармеец, доложил Книжеку, что приехал начдив. Этого Войта уже не слыхал. Книжек, Кнышев и Сыхра вышли к командиру. Киквидзе с ординарцем стояли около станционного склада.

— Хорошо действовали, товарищи, — сказал начдив. — Могло обернуться и хуже. Видел я, как белогвардейцы бегут в степь. Поздравляю вас. Но почему их не преследуют броневики? Я ведь приказывал, чтобы хоть одна машина была в полной готовности.

Книжек поспешил выяснить это дело и узнал, что в боевой готовности должны были находиться два русских пулеметчика и водитель. Этот экипаж дежурил в машине, запершись изнутри. Кнышев постучал в дверь автомобиля, никто не отозвался. Вентиляционное отверстие оказалось открытым, он крикнул в это отверстие — молчание.

— Подождите, товарищ, — подошел красноармеец железнодорожной охраны. — Когда я услыхал пулеметную стрельбу, то побежал к складу проверить, на месте ли наши часовые, и заметил, как какой-то парень бросил что-то в броневик через это самое отверстие и убежал к поповскому саду, через забор перепрыгнул.

— Окружить и обыскать сад, — приказал Сыхра, — и побыстрее инструменты: надо вскрыть броневик.

Коничек нашел слесаря и кузнеца, автомобиль открыли. Оказалось, что парень, которого видел красноармеец, бросил внутрь ручную гранату: пулеметчики и водитель были разорваны на куски… Киквидзе, Кнышев и Книжек ушли в вагон. Голубирек сидел там у стола, Войтех Бар-так все еще спал.

Сыхра отправился в поповский сад руководить поисками.

Вскоре к нему привели подростка лет семнадцати, которого, однако, пришлось подгонять штыками. У него было узкое чистое лицо, из-под студенческой фуражки выбивались непокорные светлые волосы.

— Прятался в кустах в дальнем конце сада, — доложил коренастый боец. — Спрашиваю, что он тут делает, а он — убежал, мол, со страху, когда услыхал стрельбу.

Сыхра посмотрел подростку в глаза — невинные, испуганные. Это его раздражило.

— Как тебя зовут?

Парень не ответил. Комбат повторил вопрос. Юноша упрямо заявил, что он правда убежал в поповский сад, до смерти испугавшись стрельбы.

— Сведите его к городскому голове, — приказал Сых-ра. — Я подожду здесь.

Комбат сел на ящик, скрутил цигарку, мрачно поглядывая, как слесарь и кузнец из роты Коничека стараются исправить броневик. Они принесли походный горн, инструменты, наковальня звенела, как колокол сельской церкви. Вацлав, прислонившись головой к деревянной стене склада, поднял взгляд к ясному солнечному небу. Как могло случиться, черт побери, что белые застигли нас врасплох? Откуда они взялись? Конная разведка возвратилась накануне вечером и ничего подозрительного не заметила. Белые атаковали под утро, значит, они скрывались в какой-нибудь балке на расстоянии не менее пяти часов ходу… А «мирное» Филонове посылало им точные сведения, в том числе и об этом проклятом вине. Киквидзе, конечно, притянет к ответу голову — это его выдумка. К ночи усилим караулы, на мост поставим пулеметы. И Голубиреку на той стороне реки надо крепко подумать о мерах предосторожности. Полк переведем в город. Напрасно не сделали этого раньше. Даже если получим новое пополнение, погибших не воскресишь… Еще Сыхра все думал, не допустил ли он ошибки, послав к Голубиреку на помощь одну лишь роту Бартака. Он так задумался, что не заметил, как вернулись конвоиры с подростком.

— Товарищ командир, — сказал коренастый красноармеец, — голова только глянул на парня и сразу признал: сын здешнего попа.

Комбат встал с ящика, пристально посмотрел на парня:

— Вот так, хитрец, теперь мы привлечем и твоего папашу. — Он повернулся к красноармейцу. — Окружить поповский дом, никого не выпускать. Чтобы даже мышь не проскочила! Если кто зайдет к священнику, задерживать и не выпускать! Десять человек со мной в дом!

В доме они нашли еще одного поповича, уже взрослого, садовника, кухарку и попадью. Сыхра велел свести их всех в большой комнате, сел за стол и повел строгий допрос. Они отвечали сбивчиво или вовсе молчали. Сыхра разозлился.

— Где священник? Все пожимали плечами.

— Пятерым остаться здесь с этими птичками. Кто двинется — стрелять, хотя бы это была кухарка. Остальные за мной!

Обыскали дом от чердака до подвала, простукивали стены, в полуподвальной комнате, в которой явно кто-то жил, простукали даже пол. Комната была оклеена обоями. У правой внутренней стены стоял стол, покрытый большой скатертью, свисающей до полу.

— Отодвинуть, — приказал Сыхра.

Красноармейцу-русскому, который присоединился к чехам на станции, что-то не понравилось в отставших обоях. Он сорвал их, показалась доска, закрывавшая отверстие в стене. Доску вынули, за ней зияло темное отверстие, чтобы пролезть одному человеку. Сыхра подал красноармейцу свой электрический фонарь и револьвер. Красноармеец улыбнулся и без колебаний шагнул в узкий проход — тотчас же раздался выстрел. Сыхра кинулся вслед. Красноармеец стоял посреди просторного помещения, направляя револьвер на человека за столом у телефонного аппарата. Человек был бледен — бледность проступала даже сквозь бороду и усы — и смотрел неподвижным взглядом. Обыскали помещение, нашли два «максима», под столом — двенадцать пулеметных лент.

Вацлав Сыхра взял свой револьвер у красноармейца, сунул его в кобуру. Поп не спускал с него глаз, руки его тряслись. Батальонный сверкнул глазами:

— Вывести наверх!

При виде попа ужас охватил арестованных. Старший сын сделал было движение, словно хотел броситься на Сыхру. Но красноармеец приставил штык к груди поповича. Сыхра уселся за стол.

— Требую объяснений, — начал он спокойно.

Поп не отвечал, только вертел головой, будто никак не мог поверить в реальность происходящего.

— Сбегайте кто-нибудь в Чека, — приказал Сыхра еще спокойнее, — а кто-нибудь другой пусть осмотрит, куда ведут телефонные провода.

— Я пойду в Чека, — улыбнулся красноармеец. — Я коммунист.

— Как вас зовут, товарищ?

— Степан Салайко, красноармеец второго батальона Тамбовского полка, товарищ командир!

Сыхра дал знак двум чехам идти с Салайко и снова обратился к попу:

— Вы понимаете, что ваше молчание напрасно, преподобный Иван Иванович Иванов? — саркастически сказал он. — Я должен получить объяснение вашим действиям. Это вам ясно? Я хочу знать, где сосредоточиваются силы атамана Краснова, и у меня хватит терпения ждать вашего признания хоть до утра. Ваших друзей мы побили, это вы, верно, уже знаете, побьем и остальных. Покуда вы не заговорите, так и будете стоять, и не только вы, но и все ваши.

Поп понурил голову, не переставая, однако, пристально следить за каждым движением Сыхры и двух бойцов, стоявших около него. Сыхра докурил окурок, свернул новую козью ножку и с ледяной улыбкой зажег ее.

— Так что, будете говорить?!

У попа задрожала борода, однако ответа не было. Комбат встал из-за стола, вышел посмотреть, надежно ли охраняется поповский дом. У калитки ему встретился молодой чекист и сияющий Салайко.

— А батюшка-то — большой человек, телефончик у него со всем миром связан, только он скрывал это из скромности, — сказал Салайко и повел Сыхру и чекиста в подвальное помещение.

Здесь он показал им, что телефонный провод проходит под водосточной трубой и вдоль забора на церковную колокольню.

— Кто-нибудь был на колокольне? — спросил чекист.

— Был, дьячок, — ответил Салайко. — Сейчас его принесут. Он не пожелал сказать мне, что он там делает с телефоном, и пришлось мне его слегка «погладить». Он сверху наблюдал за чехословаками и сообщал попу в подвал весь ход боя у железной дороги. Сейчас его доставят.

— А поп передавал сообщения генералу Дудакову, — сказал Сыхра. — Вы узнали, каким образом?

— Есть вторая линия. Она скрыта в штукатурке, потом очень ловко проведена через реку, и все это сделано из военных материалов, — ответил Салайко. — Нравится вам такой военный трофей, товарищ командир?

— Увидим, — усмехнулся Сыхра. — Пойдемте в дом, батюшка со своей семейкой ждет нас и тяжкую думу думает. Негоже заставлять святого отца дожидаться.

— Дайте мне бойцов, я уведу попа, — попросил чекист. Батюшке и его чадам и домочадцам связали руки.

Сыхра простился с чекистом и ушел к своему эшелону. Киквидзе еще сидел у Книжека. С ними были Кнышев и Бартак, Голубирек и Коничек, раненый Вайнерт. Все они продолжали обсуждать налет белогвардейцев. Рассказ Сыхры всех взволновал.

— Мы плохо следим за населением, — сказал начдив. — Предлагаю послать в Филонове отряд милиции. Товарищ Книжек, вызовите штаб…

К телефону подошел Веткин, и Киквидзе распорядился арестовать городского голову и отправить его в Чека.

— Товарищам в Чека скажите, что я еду к ним. Охрану? Не надо, со мной поедет Бартак, да, да он и товарищ Сыхра.

Он коротко простился с Книжеком и, сопровождаемый Бартаком и Сыхрой, верхом уехал в город.

— Ох, товарищи, как мне стыдно перед начдивом! — вздохнул Голубирек. — Чем загладить все это?!

— Разве мало того, что в бою вы не дрогнули? — ответил Книжек.

— Еще чего недоставало! — раздраженно воскликнул Голубирек.

Курт Вайнерт выразительно посмотрел на Коничека. Голубирек, заметив это, поднялся.

— Я с вами, товарищи.

— Пойду и я, — сказал комиссар, чувствовавший себя хуже всех, что было видно по его нахмуренному лбу.

Когда они вышли, Книжек повалился на диван. Он не мог не думать о том, что пережил сегодня. Когда рано утром в его купе ворвался тот рыжий кавалерист, Книжека охватил панический страх, и опомнился он лишь тогда, когда заговорили пулеметы. К счастью, нападение отбито. Ребята его полка дрались как дьяволы, он и не подозревал, что у него такие бесстрашные и стойкие солдаты… Книжек попытался усмехнуться, но ничего не получилось. Сердце у него продолжало сильно биться, голова кружилась. Вот и попа выследил Сыхра… Книжек поскорее закрыл глаза.

* * *

По телеграфу молнией разнеслась весть о покушении на Владимира Ильича. Не умолкали телефоны. Все разговоры были об одном: выживет ли Ленин? Тридцать первого августа люди жили только этим вопросом. Страшно подумать! На завод Михельсена, в гущу верных рабочих, проникла эсерка, к самому Ильичу подобралась и выстрелила в него из револьвера. Ее поймали! Но как вообще могло произойти подобное покушение? Красноармейцы в Филонове тоже только об этом и говорили.

Киквидзе созвал командиров полков и их заместителей. В частях шли митинги. В первой роте батальона Сыхры выступил Ян Пулпан.

— Товарищи красноармейцы! — взволнованно произнес Ян Пулпан, его светлые усы уныло обвисли, — наступило решающее время, когда мы должны показать, чего мы стоим. Враг ударил по самому чувствительному месту, прямо в грудь, но выстрелы, которые должны были оборвать жизнь Владимира Ильича Ленина, к счастью, не смертельны. Ленин жив! И мы по-прежнему будем сражаться под его знаменем до окончательной победы революции. Мы — бойцы Интернационального полка, добровольцы армии коммунизма, и русские товарищи смотрят на нас, как на будущих борцов за социалистическую революцию у себя на родине.

Голос Пулпана уже окреп, он доходил до самых последних рядов. Люди напряженно смотрели на его исхудавшее лицо, жадно ловя слова.

— Видели мы каждый день и в последние дни убедились еще раз, на что способен враг! Это суровая школа для нас, товарищи! То, чему мы здесь научимся, мы унесем домой и, опираясь на этот опыт, создадим свою, большевистскую, подлинно рабочую партию. Товарищи красноармейцы, покушение на Ленина показало нам, до чего может дойти белый террор. Но пролетарская Россия отразит его, хотя бы белогвардейцы объединились со всем враждебным нам миром. Мы, интернационалисты, не можем отказать русским братьям в помощи. Когда-нибудь они нас щедро вознаградят, в этом мы не сомневаемся. А у нас теперь одна заповедь — заповедь товарищеской верности русскому рабочему классу и его партии!

Пулпан глянул на Войтеха Бартака. Ротный стоял рядом с ним, внимательно вглядываясь в лица бойцов, особенно новичков-добровольцев, но ни один человек не опустил глаз перед его взглядом.

Пулпан стал рассказывать о революции в Петрограде, описывая ее как победу Ленина и героических пролетарских масс.

— Только завзятые трусы могли заколебаться и уклониться от штурма Зимнего. Я сам был там, товарищи, можете мне верить! — закончил Пулпан.

Командир роты сжал губы. В последнем ряду, возле Матея Конядры и Яна Шамы, уже некоторое время стоял комиссар Кнышев, беспокойно покусывая концы усов. Шама вдруг перестал вертеться, покраснел, и едва Пулпан кончил, вышел из ряда и двинулся к Бартаку, звеня казацкими шпорами.

— Разрешите, товарищ командир роты, несколько слов.

Бартак кивнул, и Шама решительно обернулся к строю. По лицу его видно было, как он торопливо, с трудом собирается с мыслями.

— Товарищи! Зло меня берет, как подумаю, что сделала проклятая эсерка с нашим Ильичей, я говорю, нашим, товарищи чехи, словаки, мадьяры, немцы и сербы! И всех вас берет зло, слушаю об этом с утра… — Шама глотнул пересохшим горлом и набрал воздуха в легкие. Ему все-таки трудновато было говорить по русски. — Ян Пулпан, старый красногвардеец, говорил по-рабочему, от души, да так и надо… И я предлагаю, товарищи, братья, давайте пошлем телеграмму в Кремль, что мы, интернационалисты, передаем привет Владимиру Ильичу Ленину и что мы пойдем за ним, пока будем живы! Там сзади, среди кавалеристов, стоит наш комиссар товарищ Кнышев, он сможет отправить нашу телеграмму по верному адресу. А чтоб доказать Ильичу, что привет мы посылаем все как один, давайте вместо голосования споем нашу боевую песню…

Во время этого бурного выступления фуражка у него съехала на затылок и огненные волосы упали на лоб. Голубые глаза его сверкали воодушевлением. Шумно вздохнув, он вскинул кулак и во всю мощь своего голоса запел «Интернационал».

Когда отзвучали последние слова, воцарилась тишина.

У многих пробежала по спине легкая дрожь восторга. Тоник Ганоусек сдернул с головы фуражку и закричал срывающимся голосом:

— Ура! Ура!

И все подхватили, и гремело «ура», подобно все новым и новым залпам.

Ян Шама вдруг почувствовал себя одиноким — он высказал все, что в нем накипело, и теперь растерялся, не знал, куда девать руки. Повернулся к Бартаку и внезапно, не говоря ни слова, обнял его, потом обхватил Пулпана.

Аршин прокричал что-то одобрительное, обнял Кнышева и поцеловал его в широкий шрам — для этого драгуну пришлось подняться на цыпочки, но он делал вид, будто это его не смущает. После Ганзы Кнышева обняли Лагош, Ганоусек, Конядра… Комиссар переходил из рук в руки. Глаза его были полны слез. Его прижимали к груди и целовали венгры, немцы, костистые далматинцы, сербы…

— Дорогие товарищи! — закричал Кнышев, вырвавшись наконец из круга красноармейцев. — Телеграмму Владимиру Ильичу Ленину мы обязательно, пошлем с командиром дивизии товарищем Киквидзе, в этом не сомневайтесь! Советская Россия благодарна вам за верность делу свободы рабочих…

— В вашем лице мы обнимаем свободную Россию! — вскричал Аршин.

— Хорошо, я передам это свободной России, — ответил Кнышев. — А теперь позвольте мне сказать, зачем я к вам явился. Я прямо с вокзала, а там не все в порядке. Прибыл Марусин бронепоезд, но нельзя позволить этой бешеной эсерке двигаться дальше. Наши броневики, правда, держат продвижение поезда, но мы не можем также допустить, чтобы хоть один человек из команды вышел на перрон. Товарищ Бартак, займите со своей ротой станцию! Кто окажет сопротивление, тот не получит пощады! Не забывайте, что эти негодяи сделали с нами под Урю-пинской…

Рота Бартака выступила через несколько минут. Поручив командование Пулпану, Бартак с Аршином и Шамой поскакали вперед. Шама весь еще пылал; подгоняя своего пегого рысака, размахивая нагайкой, он скакал, не обращая внимания на людей, попадавшихся на дороге.

Комиссар полка тем временем мчался в штаб дивизии.

В застегнутой наглухо кожаной куртке Киквидзе сидел за столом с таким видом, будто мысли его унеслись далеко-далеко, и по привычке играл грузинским кинжалом. Комиссары и командиры полков, такие же хмурые, сидели вокруг. Из-за густого табачного дыма в комнате почти ничего не было видно. Вацлав Сыхра и Йозеф Долина дымили, не обращая внимания на Книжека, который на этот раз сидел рядом с ними. А перед столом начдива, в черкесском костюме, выпрямившись, стояла молодая командирша бронепоезда. Глаза ее метали молнии. Кнышев подошел к ней сбоку, не спуская с нее пристального взгляда.

— Гражданин командир, — сказала Маруся хрипло. — Я протестую против действий комиссара чехословацкого полка. Мне надо провести бронепоезд в Поворино, у меня важное задание, а он препятствует. Где же ваша свобода? Разве я мало для вас сделала? Мои люди еще возмущены тем, что случилось несколько недель назад с эшелонами анархистов, ехавших в Царицын, а теперь вы хотите повторить это со мною? Хотите разгромить наш бронепоезд, а нас разогнать по степи, как волков? Мы не анархисты! Предупреждаю вас, у меня особое задание товарища Но-совича. Я буду жаловаться.

— Пожалуйста, — металлическим голосом произнес за ее спиной Натан Кнышев. — И мы разгоним вас по степи, как волков.

— Подождите, товарищ комиссар, — остановил его Киквидзе, — я хочу выслушать все претензии, потом вы скажете свое слово.

Маруся сверкнула зубами, возмущенно улыбнувшись, и положила руку на кобуру.

— Я требую свободного проезда через Филоново. Это все! — отрезала она.

Кнышев взглянул на Киквидзе — тот и бровью не повел. Комиссар подошел к Марусе и выхватил у нее из кобуры револьвер, прежде чем она опомнилась.

— Считайте себя арестованной, — резко проговорил Кнышев. — Недоставало еще, чтобы вы грозили начальнику дивизии Красной Армии! Мы вас хорошо понимаем, вам хочется поближе к Москве, именно в эти дни. Краснов был бы рад видеть вас там; да и себя тоже. Короче, стервятникам захотелось прогуляться по Красной площади, они зарятся на царские сокровища в Кремле, да «сказала, что играла», как говорят мои чехи. Вы нас ругаете, требуете от нас лояльности, но мы-то хорошо знаем, что связывает вас с вашим Носовичем!

Кнышевым все более овладевал гнев, и тон его делался еще язвительнее:

— Нам стало известно, что вы состояли в женском батальоне, были у Зимнего, так чего же удивляться, что покушение на Владимира Ильича вы сочли удобным моментом для окружения Москвы. Хотите воспользоваться случаем? Но Ленин жив, милая дамочка, и долго будет жить! Это вас черти раньше возьмут вместе с генералами. Видели бы вы, что творится сегодня с красноармейцами, как растет их возмущение белогвардейцами и эсерами. Худшей услуги себе, чем нападение на Ленина, вы и придумать не могли. Вы даже скептиков теперь убедили в том, что мы вправе требовать от Красной Армии любых жертв. Полчаса назад перед интернационалистами выступал чешский рабочий, и я, пожалуй, не сказал бы лучше. А другой боец, чех, предложил, чтобы полк послал товарищу Ленину приветственную телеграмму, и предложение свое закончил пением «Интернационала». А вы хотите в Москву? По нашей дороге? — Комиссар отдал Киквидзе пистолет и добавил: — Товарищ начальник дивизии, предлагаю: пусть эсеровская команда добровольно покинет бронепоезд, и уберется из Филонова. Они нам здесь не нужны…

— Постойте, товарищ Кнышев, теперь я скажу, — перебил его Киквидзе, не сводя глаз с Маруси. Выражение ненависти на ее красивом лице успокаивало начдива. Вонзив кинжал в стол, он вынул обойму из Марусиного пистолета, положил ее в карман своей кожанки и холодно сказал ей: — Не позднее чем через час вы отправитесь обратно в Царицын. Мои два бронепоезда будут вас конвоировать, чтоб вам ничего не взбрело в голову. В Филонове я начальник, и других рядом с собой не потерплю. Не скрипите зубами — на белый террор мы отвечаем красным террором. Пистолет я вам возвращаю, но патроны оставлю себе — вы слишком вспыльчивы. А теперь уходите. Вы нас задерживаете!

Маруся вложила пистолет в кобуру и вышла не прощаясь. Киквидзе обратился к Кнышеву:

— Поезжайте с нашими бронепоездами. Предоставляю вам полную свободу действий. Ее бронепоезд нам очень бы пригодился, но, если отбирать его на станции, эта бешеная может натворить много бед: у нее большой запас боеприпасов. А как дела на станции?

— Я послал туда Бартака с ротой. Товарищ Книжек извинит, что я не согласовал это с ним, на разговоры не было времени. Я предоставил Бартаку свободу действий так же, как вы мне, и потому не могу сказать, как там обернется дело… Чехи ненавидят Марусю.

Киквидзе прикрыл ладонью рот, чтоб скрыть улыбку:

— Хорошо, поторопитесь к ним. Артиллерийская стрельба для нас нежелательна.

Кнышев поспешно вышел. На главной улице он обогнал бородатого извозчика, везшего в пролетке Марусю. На станцию комиссар примчался, когда там все кипело. Эсеровский бронепоезд был зажат между двумя бронепоездами Киквидзе. Мрачные артиллеристы стояли у орудий, были готовы и пулеметы. Саперы укрылись за шпалами и рельсами, погруженными на платформах, виднелись только их немецкие штыки. Красноармейцы с винтовками наперевес патрулировали очищенный от пассажиров перрон. Лагош поставил свой станковый пулемет напротив эсеровских артиллеристов. Конядра и Пулпан прохаживались у их паровоза. Кнышев двинулся прямо к Бартаку и в кратких словах передал приказ Киквидзе. Перестрелка насмешками между красными и эсерами мгновенно прекратилась.

К Кнышеву и Бартаку подошла Маруся, гневная, возбужденная, и закричала так, что было далеко слышно:

— Окружить женщину с полсотней бойцов у вас хватает пороха, но не будьте смешны, нас вы все равно не укараулите, лучше пропустите в Поворино!

— Мы, конечно, вас пропустим, только не в Поворино, а в Михайлов, — отрезал комиссар и послал Аршина распорядиться отправкой.

— Я протестую! — со злостью вскричала Маруся.

— Я сказал — в Михайлов, — и Кнышев повернулся к эсерке спиной.

— Вы об этом пожалеете! — пригрозила Маруся и побежала к своему бронепоезду.

— Эй, красавица, не запутайся в юбке! — прокричал ей вслед Ян Шама.

Маруся, как ужаленная, повернулась было и вскинула пистолет, но Ганоусек успел выбить оружие из ее рук. Тут Михал Лагош открыл огонь из пулемета, красноармейцы кинулись на бронепоезд. Еще несколько винтовочных выстрелов, эсеры дали три пулеметные очереди, но бой продолжался недолго: отказавшись от дальнейшего сопротивления, эсеры побросали оружие и разбежались по путям, прячась за товарными составами. Воспользовавшись переполохом, скрылась и Маруся. Пробежав через вокзал, она свернула в ближайшую улицу.

Кнышев увел Бартака к коням.

— Теперь галопом в штаб дивизии, друг, — весело улыбнулся он. — Не бойся, за это Исидорович ругать нас не будет.

* * *

Второй Интернациональный красноармейский полк перебрался из эшелонов в Филонове. В деревянных бараках было лучше, чем в теплушках. Красноармейцы разных полков завязывали дружбу. Второй полк снова получил пополнение, но среди новичков уже мало было чехов и словаков, большинство пополнения составляли бывшие пленные немцы и венгры. В роте Бартака появилось несколько сербов и два невысокого роста боснийца. Бартак обоих посадил на коней.

Возобновилась ожесточенная битва за Царицын. Белогвардейцы стремились окружить его железным кольцом своих дивизий, а Киквидзе и командир первой украинской бригады Сиверс всеми силами удерживали железную дорогу через Донскую область, от Воронежа до Волги. Не проходило дня, чтобы красновские отряды не налетали на железную дорогу, порой появлялись дикие банды Дудакова, и у кавалеристов Киквидзе, а часто и у его пехоты не было минуты передышки. Отбитые у противника бронепоезда стояли на филоновской сортировочной станции в постоянной боевой готовности, неожиданно появляясь на магистрали, и белогвардейцы отваживались нападать на них только превосходящими силами. Бронепоезда возвращались из рейсов с убитыми и ранеными, с покалеченными паровозами, но и с победой. Время шло, а бои не прекращались, белые во что бы то ни стало стремились захватить дорогу между Царицыном и Москвой. И с таким же устойчивым упорством Киквидзе удерживал ее. Тесный кружок максимовцев сузился. Курта Вайнерта Киквидзе назначил командиром чешской батареи, и теперь Курт лишь изредка мог забегать к своим. Из тамбовцев, с которыми максимовцы сдружились, певун Костка и Отын Даниел погибли под Урюпинской, Ян Пулпан стал заместителем Бартака по пехоте. Невредим был Матей Конядра да еще Карел Петник, помощник Долины в полковом комитете. Сегодня Петник был в скверном расположении духа. Он набросился на Шаму, который осыпал ребят насмешками.

— Эй, рыжий болтун, а ты умнее был, когда мы с тобой в госпитале валялись?

— Тогда я размышлял, к чему на свете чесотка, — парировал Шама, — а нынче я еще о белых казаках думаю, товарищ Петник. А ты сам знаешь, чесотка и белый казак не одно и то же. Да ведь и ты изменился, держишься, что тот японский Камимура, который в четвертом году топил царские корабли в Порт-Артуре.

На нарах приподнялся Беда Ганза:

— Эй ты, Камимура, чего спать не даешь? Вот мигну Лагошу, погладит он тебя своим кулачищем!

Шама усмехнулся — по душе ему была такая словесная перепалка. Разве не любит он их всех, даже этого ершистого Беду? Он сел на нары у ног Ганзы и слащавым голосом произнес:

— Баиньки хочешь, Аршинчик? И в сапожках? Фу! Позволь, я тебя разую, обожаю запах твоих портянок!

— Катись ты! — буркнул Ганза, поворачиваясь на другой бок.

— А молочка не хочешь? Или водочки? — приставал Шама. — А может… может, баклажанчик? Я тебя понимаю, друг мой, хотел бы ты устроиться, как покойный император Франц-Иосиф в старости, правда? Камердинер клал бы тебе на ночь в постельку двух девочек, чтобы они тебя согревали, — одну справа, другую слева, вот это было бы отлично, да?

Аршин не ответил, — уснул, улыбаясь. Постепенно улеглись и остальные.

Ганоусек еще пошел посмотреть лошадей. Барбора лежал рядом с Конядрой.

— Матей! — шепотом позвал он.

— Чего тебе?

— Как думаешь, удержимся мы в Филонове? В городке поговаривают, будто с юга идет Краснов с огромными силами. Если Сиверс не пустит ему кровь, навалится он на нас…

— Боишься, что с нами будет, если нас зажмут в клещи?

— Не знаю, пожалуй нет, я за Фросю боюсь. Она призналась мне, что работает в Чека, и если белые узнают — ей крышка.

С другой стороны Барборы лежал Карел Петник. Глаза у него закрыты, но он слышит каждое слово.

— Что говорит Бартак? — вмешался он в разговор. — Пораскинь мозгами, и никто нас не победит. Утро вечера мудренее!

— Кто знает, что ждет нас завтра…

* * *

Набеги отрядов атамана Краснова и генерала Дудакова на железную дорогу между Царицыном и Воронежем повторялись регулярно. К Филонову с обеих сторон вдоль линии приближались белогвардейцы. Киквидзе вызвал командиров полков и батальонов. Пришли и комиссары полков, и председатели полковых комитетов. Новый заместитель Киквидзе, Медведовский, нервно курил. Это был стройный неразговорчивый человек с выразительным желтоватым лицом, в каждом движении которого сказывался рабочий.

Полночь. Под потолком потрескивает большая керосиновая лампа.

Киквидзе ходит по просторной комнате, не очень-то весело поглядывая на входящих. Первым явился Норберт Книжек. Поздоровался, подсел к начальнику штаба дивизии, бывшему подполковнику царской армии Семену Веткину, озабоченному человеку с добрым лицом. Книжек пытался расспросить Веткина, о чем пойдет разговор, но старый солдат повторял: «Услышите, услышите». Комната наполнялась людьми. Комиссар полка Кнышев и батальонные командиры Сыхра и Голубирек пришли со своими заместителями — Бартаком, Коничеком и председателем полкового комитета Долиной.

— Здорово, молодцы! — несколько оживившись, крикнул им Киквидзе. — Садитесь вот здесь, у окна… Каково настроение людей?

— Боевое, — ответил Кнышев.

— Потери за последние дни?

— Двадцать человек.

Киквидзе почесал затылок и обменялся с Медведовским понимающим взглядом, после чего продолжал:

— Нового пополнения мы не получим. — неоткуда. Мы отрезаны от Воронежа. Краснов перерезал-таки железную дорогу, а его казаки отнюдь не новички. Операциями в большинстве случаев руководят у них немецкие генералы, а против них даже Сиверс слабоват. Товарищ Бартак, вы бы бросились на казачью бригаду одним конным полком?

— Зачем спрашиваете, Василий Исидорович. Я бы только попросил придать мне батарею Вайнерта.

— Хорошо, Войта, — сказал начдив и энергичным шагом отошел к широкому столу, на котором были разложены карты. Взяв в руки грузинский кинжал, Киквидзе стал водить его острием по участку фронта между Филоновой и Воронежем. Потом посмотрел на Кнышева: — Натан Федорович, подойдите сюда, и тебя прошу подойти, Войтех Францевич.

Они подошли. Киквидзе тихо продолжал:

— Они здесь, под Лисками. По одному сообщению, там не менее двух тысяч сабель, по другому — тысячи три. Пока они нас только дразнят: главные силы Краснова еще в ста верстах от этого места. Наш бронепоезд отошел оттуда, чтоб не разбили вдрызг. Прибыл два часа назад. — Киквидзе нахмурился, в его голосе зазвучали гневные ноты. — Не можем мы допустить, чтобы белые тут хозяйничали, надо отогнать их, прежде чем они получат подкрепление. Я пошлю туда пятый конный заамурский полк. Командира полка вчера ранило, у его заместителя тиф. Вот вы двое и возьмете полк на несколько дней. Вынимайте-ка ваши карты.

Пока Кнышев и Бартак доставали свои карты, начдив отошел поздороваться с командирами, подошедшими позже, но сейчас же вернулся.

— Так, хорошо. Благодарю вас, товарищи. Что делать, сами увидите. В полку есть три тачанки, возьмите еще один броневик. Очень хочу, чтобы вы вернулись целыми и невредимыми.

Кнышев и Бартак отошли от стола. Киквидзе обвел глазами командиров.

— Легкая жизнь кончилась, товарищи, — отрывисто начал он. — Полкам быть в полной боевой готовности. Никаких отпусков, запретить отлучки даже из бараков. Почистить оружие. Раздать боеприпасы. Товарищ Книжек, ваш полк пополнит команду бронепоезда, который возвратился со станции Лиски. Отберите для этого опытных артиллеристов и пулеметчиков. Понятно?

Норберт Книжек выпрямился:

— Понятно, товарищ начальник дивизии.

Начдив огляделся, словно пересчитывая командиров. Веткин, не понимая, что ему нужно, встал было, но Киквидзе знаком попросил его оставаться на месте. Киквидзе продолжал:

— Мне кажется, при всей своей храбрости красноармейцы уже из последних сил сдерживают белых. Значит, мы должны поддержать боевое настроение и заботиться о бойцах, как о родных детях. Белые стремятся разбить нас, а этого мы позволить не можем. С нашим запасом оружия и боеприпасов мы продержимся не менее двух месяцев, даже без подвоза, и железная дорога Москва — Царицын должна остаться в наших руках. Задача эта известна вам давно, другой нет. Но это — задача для героев. Товарищи комиссары и командиры, повторяю вам это потому, что для нас складывается сложная ситуация. Я просил Филоновский совет помочь нам мобилизацией городского и окрестного населения, однако не думаю, что пополнение будет велико: мы уже подобрали все, что можно. Встает задача поддерживать хорошее физическое состояние красноармейцев. У нас есть случаи тифа. Заболевших немедленно изолировать и эвакуировать хотя бы даже в Саратов. В Филонове оставить только легкораненых. Понятно?

— Понятно, — отозвалось двадцать человек.

— Благодарю вас, — Киквидзе поглядел на Книжека, и голос его смягчился: — Товарищ Книжек, я беру у вас на несколько дней товарищей Кнышева и Бартака. Они мне нужны. Придется вам пока обойтись без них.

Книжек вытянулся, но начдив уже не смотрел в его сторону.

— Кто здесь от пятого Заамурского? — спросил он. — А, вижу, товарищ Ромашов. Останьтесь тут. Бартак и Кнышев тоже. Всех остальных благодарю, всего хорошего! На улице Книжек спросил Вацлава Сыхру, зачем Киквидзе понадобились Бартак и Кнышев, но Сыхра, сворачивая на ходу цигарку, только плечами пожал. Голубирек, подталкивая Долину, засмеялся:

— Поедут в Алексиково на чашечку кофе… Они завидуют вашим поездкам в Тамбов, Книжек, и не удивляйтесь, что им тоже пришла охота погостить у своих алексиковских подруг.

— Ваши шутки неуместны, Ондра, — насупился Книжек. — Когда они возвратятся, сами мне расскажут.

— Вот теперь вы рассуждаете правильно, товарищ командир, — засмеялся Голубирек и повернул к своему бараку.

Сыхра пошел с Книжеком.

— Мы с тобой лучше понимаем друг друга, не правда ли, Вацлав? — сказал Книжек. — Начинали ведь вместе, а это, что ни говори, многое значит. Приходи завтра к нам, из Тамбова приехала Ирина, она будет рада видеть тебя.

— Если не поставит помидоров с огурцами, не приду. Знаешь ведь, это моя слабость.

— Она и махорку привезла, получишь две пачки… Тем временем Киквидзе говорил Ромашову, положив ему руку на плечо:

— Сколько вам лет, Иван Михайлович?

Кавалерист, стройный, узкобедрый, с юношеским румянцем на типично русском лице, вскинул на Киквидзе глаза:

— Двадцать один… будет через месяц…

За его спиной засмеялся начальник штаба дивизии. Ромашов, покраснев, повернулся к нему:

— Честное слово, товарищ Веткин, клянусь жизнью матери…

Бартак и Кнышев с улыбкой наблюдали эту сценку. Лицо Киквидзе тоже прояснилось.

— Верю вам, — сказал начдив. — Вы ведь были в гусарах, как и товарищ Бартак? Вы знакомы?

— Кто в дивизии не знает товарища Бартака! Говорят, он лишь наполовину чех, а мать его грузинка и будто ваша родственница, — Ромашов сам засмеялся своим словам.

Киквидзе глянул на Бартака, весело подмигнул.

— Что ж, это было бы неплохо, но теперь речь о более важном деле, чем родство. Вы член партии, Ромашов, Бартак тоже. Поэтому я возлагаю на вас трудную задачу. Через полчаса ваш полк выступит вдоль линии железной дороги в направлении на Алексиково. В пятидесяти верстах от Филонова засели дудаковские казаки, вы должны их оттуда выбить. Бой будет серьезным, Ромашов, и полк ваш поведет товарищ Бартак. Вы его заместитель. В помощь даю вам товарища Кнышева. Товарищ Бартак уже все знает, расскажет вам по дороге. Все, товарищи, теперь не теряйте ни минуты: Желаю удачи! — начдив крепко пожал всем руки, Веткин тоже.

— Бейте белых гадов, бейте, пока не выбьете из седла, — сказал начштаба с ободряющей улыбкой в светлых добрых глазах. — Обрушьтесь на них, как степной ураган! А в резерве оставьте только один эскадрон.

Медведовский сдержанно улыбнулся словам Веткина, хотя и поверил в их искренность.

* * *

Норберт Книжек занимал две комнаты в доме ушедшего на пенсию прежнего начальника станции Егора Белюгина. Старик уже мало что знал о жизни за стенами дома, а потому любил поговорить, и говорил он большей частью о том, что подарит ему сын Аким или сноха Василиса. Вацлав Сыхра был знаком с Акимом, начальником алексиковской железнодорожной станции. Пухленькую же Василису Сыхра видел два-три раза, когда она приходила с мужем на базар. У нее веселые глаза, носик и лоб как у молочного поросенка, и цвет лица такой же, однако мужа она держит в узде. Аким — строгий, хоть и добрый человек, весь в отца; интриг он не затевает, но никому не верит, и подчиненным его живется нелегко. Он тиранит их с улыбкой. Сыхра посмеивался над этим, потому что знал Акима Белюгина с другой стороны: просьбы начальников воинских эшелонов он выполнял безотказно. К родителям Аким ездит регулярно каждую неделю, чтобы поздороваться особо с матерью, особо с отцом и взглянуть на дом, который в свое время перейдет к нему и в котором он поселится через несколько лет, выйдя в отставку.

В тот вечер Книжек с особым радушием принял Сыхру. Он был наряден: белые панталоны, розовая рубашка. Хозяин и гость не успели усесться, как вошла Ирина Половникова и протянула комбату руку, словно они давно были знакомы.

— Очень мило, Вячеслав Вячеславович, что вы зашли познакомиться со мной, — приветливо сказала она. — Норберт мне часто о вас рассказывает, говорит, лучшего заместителя он не мог бы желать.

Сыхра смутился, он пришел сюда не ради комплиментов. Ирина опустилась напротив него в старинное французское кресло. Что и говорить, вкус у Книжека отличный. У девицы фигура статная, лицо как из мрамора, а ее густые русые волосы не расчесать и железным солдатским гребнем. Сыхра все старался заглянуть ей в глаза, но никак не мог решить, зеленые они, голубые или карие. Одно ясно — они умные и волевые. Ирина позволила ему закурить, хотя сама не курила. Разговор сначала не вязался. Ирина расспрашивала Вацлава, не рискует ли в бою Норберт зря своей жизнью и почему не жалеют жизни красноармейцы, когда все еще неясно, вмешаются ли Франция и Англия в гражданскую войну в России всей своей мощью. Сыхра сухо объяснял ей, почему даже несколько бригад Антанты не смогут изменить ход событий.

— Хотел бы я услышать вашего отца, он ведь лучше знает Россию, чем мы, — сказал Сыхра, улыбаясь в глаза Ирине. — Человек, воевавший с Брусиловым, такой генерал, пусть даже в отставке по милости царя, видит все насквозь… — Вацлаву стоило немалого труда скрыть за этими словами насмешку.

Ирина вздернула подбородок с ямочкой и улыбнулась, открыв белоснежные зубки.

— Папа не занимается более философией. Когда вы стояли в Тамбове, у него было больше сил — теперь он все время брюзжит. После этого никому не нужного офицерского мятежа он заперся дома и рисует лошадей, а на них — царя без головы. Так, говорит, ему и надо, пусть расхлебывает кашу, которую сам заварил, и я не удивлюсь, если он кончит, как Людовик XVI. Иногда заговаривает о чехах, путая чешских красноармейцев с легионерами. Дескать, если говорить языком математики, то чех — это дисциплина… — Ирина коротко засмеялась. — Высока ваша марка в России, если даже царские генералы о вас так говорят!

Сыхра и Книжек тоже рассмеялись. Ирина была очаровательна; Сыхра даже глаза зажмурил, когда она, наклонясь, невольно позволила ему глянуть в глубокий вырез платья.

— Ирина Кузьминична, вы преувеличиваете! — сказал он, выпуская облако махорочного дыма. — Кое-какие преимущества у нас, конечно, есть. Неграмотных среди нас нет, все прошли фронтовую школу, причем порой ваши генералы поддавали нам жару. Правда, товарищ Книжек?

— Вполне, — подтвердил тот. — Возьмите нашего председателя полкового комитета Йозефа Долину. Монтажник, в австрийской армии был не старше сержанта, а говорит на пяти языках, как я или Вацлав. Или Барбора — двадцать один год, деревенский парнишка, а видали бы вы его, Ирина, залюбовались. Самый лихой казак не владеет так лошадью, как он. А другие-то… Вот хотя бы наш «волшебный стрелок» Конядра, медик, в Легии был прапорщиком. Ласточку на лету подстрелит! О Бартаке рассказывать нет нужды или о Голубиреке: их ваш отец, не задумываясь, произвел бы в генералы. Я тоже. И этим уберег бы немало казацких голов…

— Ты рассуждаешь, как его превосходительство генерал Половников, — сухо усмехнулся Вацлав Сыхра. — К счастью, ребята тебя не слышат, а то бы пришлось им краснеть…

— Ты знаешь, куда Киквидзе послал Бартака и Кнышева?

Комбат прищурился.

— Нет, не знаю.

Тихо и протяжно скрипнули двери, и в комнату вошла седая старушка. За ней по пятам прислуга несла поднос с фруктами, помидорами, огурцами и колбасой. Это была Анна Ефремовна Белюгина. Старушка поклонилась командирам, как своим гостям.

— Марфа, помидоры и огурцы поставь перед господином майором!

Сыхра разглядывал пухленькую, толстощекую девушку с выразительными темными бровями турчанки и мягкими губами. Улыбнулся ей. Девушка потупилась и тихо вышла. Светлая ее юбка колыхнулась над голыми розовыми пятками. Анна Ефремовна села.

— Помидоры свежие, сударь, — обратилась она к Сыхре. — Ирина Кузьминична просила выбрать для вас самые сладкие. Прислуга принесла их утром с базара, а она в этом знает толк, у них в деревне специально выращивают помидоры.

— Это очень мило с вашей стороны, сударыня, — поблагодарил Вацлав Сыхра.

Марфа вернулась и принесла бутылку водки. Ставя ее на стол, долгим взглядом поглядела на Сыхру, потом поклонилась и, словно испугавшись чего-то, выбежала. На лестнице встретила Егора Белюгина. Восьмидесятилетний старик, кряхтя и вздыхая, тяжело поднимался на второй этаж.

— Хозяин, хозяин! — остановила его Марфа, испуганно тараща глаза. — У полковника сидит этот, который приказал расстрелять батюшку и всю его семью, всех девятерых человек, не ходите туда! У него в глазах сталь, а как за помидором потянулся — вижу, пальцы у него словно железные…

— Чего мелешь, дура? — буркнул старик.

— А я видела, как чехи ворвались в поповский дом, и этот потом отправил батюшку в Чека, и хозяйку его, Аксинью Тимофеевну, и обоих сыновей, дьячка да еще троих каких-то, — не унималась Марфа.

Белюгин укоризненно поднял палец.

— Бог тебя знает, что ты там видела, может, у тебя куриная слепота. Разве стала бы с таким разговаривать Ирина Кузьминична?

— А она, может, не знает, — возразила босоногая служанка. Внизу раздался голос. — Ой, молодой барин с барыней, — вскричала Марфа и побежала вниз. Старик слышал, как она встречает его сына, здоровается с невесткой.

— Хозяин, это они за вами идут, — крикнула Марфа, и слышно стало, как молодые поднимаются по лестнице.

Аким и Василиса, поцеловав отцу руку, все вместе вошли к Книжеку. Анна Ефремовна весело разговаривала с Сыхрой, радуясь, что угощение ее нравится молодому командиру. Старушка счастливо поглядывала на Ирину, та отвечала ей улыбкой.

Появление молодого Белюгина и его жены обрадовало старушку. Аким в форме железнодорожника, которая делала его стройнее, так и свалился на стул, на его широкое лицо медленно возвращалась краска.

— Мы воскресли из мертвых, обнимайте, целуйте нас, — выпалил он.

— Ох, дорогие! — затараторила Василиса, — что мы только пережили! Вчера на рассвете казаки заняли пути за вокзалом, а нынче лежат перебитые, и все, у кого есть руки, копают им могилы. Господи боже, когда же конец кровопролитию! Аким, бедняжка, совсем голову, потерял. Когда мы ехали к вам, маменька, казаков еще гоняли по степи…

Аким Егорович испуганно посмотрел на жену, затем на Книжека, на Вацлава Сыхру и на Ирину Половникову. Ирина и Книжек покраснели от волнения, комбат прищурил серые глаза. Он чувствовал на себе испытующий взгляд старика Белюгина и охотнее всего повернулся бы к нему спиной. Ему все было ясно, Войта и Натан сделали свое дело. Теперь скорее к Киквидзе — знает ли он? Надо прощаться и идти в штаб дивизии…

Аким вытер платком вспотевший лоб. Ох, и жара сегодня на улице, здесь хоть холодок… Он проговорил резко:

— Дорогая Ирина Кузьминична, и что за дьявольская сила на стороне большевиков? Я не занимаюсь политикой, служу, где поставлен, хотя порой готов лопнуть от злости, но это не может оставить меня равнодушным, ей-богу! Может, господа чехи объяснят, ведь они в Красной Армии, многое знают…

— Объяснение простое, Аким Егорович, — ответил Норберт Книжек. — Большевики не щадят себя в бою, и вы сами знаете, что дивизия Киквидзе стоит в Филонове затем, чтобы охранять связь с Москвой, и казаки на дороге нам вовсе не нужны. Но ваш рассказ был полной неожиданностью и для меня, я ничего не знал о том, что творится под Алексиковом. Только вчера мы получили приказ быть в боевой готовности.

— Одно с другим связано, ваш генерал умный, — сказал на это Аким Белюгин. — Казаки ждали бронепоезда, вроде того, который они вчера отогнали, а тут налетела целая бригада красной кавалерии. Нет, этого казаки не ожидали! Красные обрушились на них еще в потемках. Половина казаков спала в городе, так что некоторые даже до коней не добрались. Два часа продолжался бой, и думаю, до ночи не успеют всех похоронить. — Повернувшись к Книжеку, он добавил: — И знаете, кто вел большевиков? Тот молодой, черный из вашего полка, командир ваших конников, и комиссар со шрамом на лице. Обоих я знаю с тех пор, как вы стояли в Алексикове.

— Бартак и Кнышев хорошо сработались, — холодно произнесла Ирина. — Мне такие нравятся. Вы должны их как-нибудь позвать в гости, Норберт, я хочу пожать руки героям.

Аким Белюгин посмотрел на отца: старик сгорбился и сильно побледнел.

— Большевиков, конечно, тоже много пало, — быстро сказал Аким, — но у них была артиллерия и броневики, это им здорово помогло. Я на вокзале всех загнал в подвал, Василису тоже… Опасность была смертельная, с какой же стати платить головой в чужом споре?

Норберт вздохнул и принял сочувственный вид.

— Вам что, у вас под рукой подвал! А солдат должен идти под град пуль, хочет он того или нет. Сегодня историю России пишут солдаты оружием, и дипломаты с удивлением смотрят на них. Революции, дорогой Аким Егорович, всегда были и будут такими. А в России вы еще многое увидите…

— Держитесь подвала, господин начальник, — вдруг резко рассмеялся Вацлав Сыхра. — В нем, правда, никакого комфорта, зато можно скорчиться в уголке и в полной мере отдаться страху!

Старый Белюгин не спускал глаз с комбата, и это было ему неприятно. Сыхра посмотрел на него. Старик отвернулся, опустил голову на грудь.

— А вы, Вячеслав Вячеславович, оказывается, умеете подшутить! — улыбнулась Ирина. — Я думаю, нужно было отказаться от всякой революции, Россия и так, путем эволюции, вошла бы в число крупнейших государств Европы. Ведь от того, что революционный солдат убьет нескольких попов с семьями или нескольких царских офицеров и начальников железнодорожных станций, которые отказываются служить революции, в мировом порядке ничего не изменится. Существуют силы могущественнее революций.

Сыхра потянул носом, лицо его напряглось. Посмотрел на Ирину: волевая женщина, жаль только, что ничего не понимает.

— Могу я быть откровенным?

— Конечно, — ответила Ирина. — Пожалуйста, говорите.

— Прежде всего революция революции рознь, и цель ее определяет, присоединюсь я к ней или нет. Вот эта русская революция стоит того, чтобы я в нее вмешался. Вы, милая Ирина Кузьминична, говоря о более могущественной силе, подразумеваете капитал, мировую крупную промышленность. Это опасный противник революции, но он может временно победить революцию, я имею в виду ту, которая стремится установить социализм в России и во всем мире. И я без колебаний убью даже попа, если он враг моей революции.

— Говорите вы красиво, — фыркнула Ирина.

Старик Белюгин громко вскрикнул и совсем съежился в своем кресле, Анна Ефремовна бросилась к нему, стала гладить по лицу. Это было неожиданно, все встревожились, спрашивали, что с ним случилось. Судорожно сжав посиневшие веки, старик только вертел головой, словно помешанный. Свекрови стала помогать Василиса. Аким Белюгин, дернув себя за короткую светлую бородку, с достоинством проговорил:

— Не прерывайте беседу, господа, у отца бывают такие приступы, это скоро пройдет. Вячеслав Вячеславович, надеюсь, мне можно вас так называть, ведь мы старые знакомые, позвольте задать вам один вопрос и тут же самому на него ответить.

Начальник станции оживился, папироса уже не дрожала в его руке. Он поглядел на Книжека, на Ирину и медленно перевел глаза на Сыхру. Тот, чуть приподняв плечи, спокойно свертывал самокрутку.

— Вопрос такой, — продолжал Аким. — Кто победит в этой гражданской войне? Ответа у меня нет, но я знаю одно: более здоровая сила одолеет нездоровую. Военное счастье будет чередоваться, как вчера и сегодня, у нас в Алексикове. Сегодня казаки осилят большевиков, на другой день — большевики казаков. И скажем, через неделю или две казаки наголову разобьют большевиков во всем Филоновском уезде. Я говорю просто к примеру, не делайте из этого никаких выводов. Будет ли это последней битвой? Нет, битва завяжется вокруг Царицына. Казаки возьмут его, красноармейцы отобьют. Так где же эта здоровая сила? А вот где! Поднимется народ, истребит врагов, и наступит мир. И снова поезда будут ездить исправно, а люди займутся своими делами. Генералов и полковников мы увидим только на парадах, а парады, господа командиры, это ведь тоже проявление упорядоченной жизни.

Увлеченный своей речью, Аким не заметил, как Василиса и Анна Ефремовна взяли Егора Белюгина под руки и с трудом свели его по лестнице. Не замечал он и презрительной усмешки, с которой Ирина в упор разглядывала гладкое загорелое лицо Сыхры.

Сыхра тоже усмехнулся, Книжек же вообще не слушал Акима, его мысли витали неизвестно где. Когда Аким умолк, Ирина сказала:

— Приятно вас слушать, Аким Егорович, но лучше бы я услышала от вас подробности боя под Алексиковом. Мы, женщины, тоже предпочитаем факты монологам о революции и войне.

Аким наморщил лоб, стараясь сообразить, что хочет сказать Ирина этими словами.

— Факты, факты, — начал он вспоминать вслух. — Есть и факты, дорогая барышня. Казаков было два полка, а большевиков — целая бригада. Они атаковали волнами, в жизни не слыхал о такой тактике кавалерии. С одной стороны лава, с другой стороны лава, а впереди броневик, изрыгавший огонь и серу… Да еще канонада. Артиллеристами командовал какой-то бешеный дьявол… Представьте, он наблюдал за боем в бинокль, сидя на коне, командовал по памяти, а снаряды и шрапнель падали на казаков, как… Нет, я еще не видел такой дьявольщины. Сначала я смотрел из окна вокзала, потом нервы не выдержали… Не желал бы я вам увидеть такое зрелище, Ирина Кузьминична, хоть вы и генеральская дочь и, насколько мне известно, не робкого десятка.

— Довольно, довольно, Аким Егорович, — подняла руки Ирина, — лучше поговорим о чем-нибудь более занимательном.

— Согласен с вами, барышня, — засмеялся Сыхра и встал. — К сожалению, я не могу больше оставаться, хотя господин Белюгин и впрямь интересный собеседник.

Он вежливо простился с Ириной Половниковой, подал руку Белюгину и Книжеку.

— Когда Кнышев и Бартак вернутся, пусть явятся ко мне, — сказал Сыхре командир полка.

— До свидания, Вячеслав Вячеславович, — крикнула ему вслед Ирина.

Сыхра быстро спустился по лестнице. Разговоры разговорами, барышня, а махорку-то вы так и не дали. Пожалели что ли? У входной двери он натолкнулся на Марфу. Она стояла к нему спиной, а когда оглянулась и увидела его зубы, оскаленные в улыбке, вскрикнула и закрыла глаза. «Ох, ох! — перекрестилась девушка. — Это он! И наверно, чистит свои страшные зубы конской мочой. Брр!» Она выглянула за ним из двери, подумав: «Не дай бог такого милого! Даже попа не пожалел, а уж женщину и подавно…»

Сыхра торопился. Шашка билась о голенище, громко звенели шпоры. Вацлав радостно улыбался. Значит, и Курт Вайнерт пострелял по белякам! Эх, ребята, как обнимет вас Киквидзе!

* * *

В штабе дивизии Сыхра встретил председателя полкового комитета Долину. Йозеф как раз собирался войти в кабинет начдива.

— Хорошо, что ты пришел, Киквидзе нас вызывает: тебя, Книжека и меня, — сказал Долина. — Если не найдем Книжека, то нас обоих.

— Пойдем, у Книжека гости, — ответил Сыхра. Киквидзе сидел за маленьким столиком и подписывал приказы. Адъютант Байков, русский молодой человек с безусым лицом, забирал бумаги из-под руки начдива. В другом углу начальник штаба Семен Веткин разговаривал с командиром шестого кавалерийского полка Зубцовым, высоким черным бородачом, бывшим казачьим есаулом. Видно, мать родила казака либо в седле во время сенокоса, либо на меже пшеничного поля: разудалая вольность была написана на лице молодца.

Сыхра и Долина остановились у двери. Начдив, увидев их, кивком подозвал к себе. Байков взял последнюю подписанную бумагу и удалился. Киквидзе встал, улыбнулся обоим.

— Товарищи, у меня для вас добрая весть. Под Алексиковом мы наголову разбили дудаковцев. Бартаку и Кнышеву объявим благодарность, Вайнерту тоже, но что важнее — теперь есть возможность дать бойцам несколько дней отдыха.

— Я слышал о сражении от очевидца, товарищ начдив, — сказал Сыхра, — и с подробностями!

— Превосходно! Рассказывай. Закурим-ка, друзья! Комбат рассказал все, что слышал от Акима Белюгина. Киквидзе, слушая, кивал своей черноволосой головой. Он слегка покусывал мундштук папиросы и сухо посмеивался. Долина не спускал с него глаз. Этому человеку он доверил бы свою жизнь…

— Все совпадает, — сказал Киквидзе. — Говорите, это заинтересовало и Ирину Половникову? Вот как?.. Ладно. Впрочем, это не удивительно, слыхал я, ей скучно в Тамбове, особенно с тех пор, как мы там поколотили мятежников, а ее папенька подался к Краснову. Как думаете, товарищи, одна ли любовь привела ее к нашему Книжеку? Будьте откровенны.

Сыхра пожал плечами. Не может он дать твердого ответа.

— Конники Бартака называют ее «Марией-Терезией». Надо подумать…

— Думайте, друзья, оба думайте! — воскликнул Киквидзе. — И спасибо за то, что сразу пришли ко мне. Хотел я сказать вам еще кое-что, да видите, Зубцов у окна прямо лопается от нетерпения. Семен Веткин вам все скажет. Будьте здоровы, товарищи! А красноармейцев пустите в город, мне нужно знать, что творится в уезде и в самом Филонове.

Начальник штаба повел Сыхру и Долину к себе в комнату, налил им вина, закурил.

— Василий Исидорович не любит, чтобы командиры выпивали, но эту малость он вам простит, — усмехнулся Веткин. — А поручил он мне передать вам его секретный приказ. У нас есть сведения, что с юга движется к Поворину Краснов и громит наши части, так вот Киквидзе хочет знать обстановку по всей царицынской магистрали. Мы уже послали на разведку русских, украинцев, но Василий Исидорович хочет послать и ваших лучших кавалеристов. Им дается десять дней. Цель — окрестности Алексикова.

— Есть! — ответил Долина. — Я, пожалуй, и сам поеду.

— Киквидзе считает, что эту задачу могут выполнить Конядра, Ганза и Барбора, — возразил Веткин. — Он видел их под Урюпинской и в Тамбове и убежден, что они сумеют вернуться. А вы нужны здесь.

Семен Веткин был сегодня разговорчив. Он обстоятельно описывал, как представляет себе этих троих в тряпье австрийских пленных, Конядру — в роли вольноопределяющегося. И еще с ними поедет русская женщина, чтобы помогать им. Чем красивее она будет, тем скорее казаки им поверят.

Вацлав Сыхра прищелкнул пальцами.

— Я уже вижу их в этой роли, особенно Аршина! Не забывайте, он был ефрейтором у пардубицких драгун. И серебряную медаль носил!

— Замечательно, Вячеслав, это будет импонировать казакам. Они тоже еще носят царские кресты, — усмехнулся Веткин. Сыхра и Долина не торопясь шли к полковым баракам. Оба думали об одном и том же — о Краснове и его казаках.

— А правда, Йозеф, у Киквидзе есть чутье? — вслух проговорил Сыхра. — Это ведь будет разведка командиров, три таких парня!

Йозеф Долина сделал вид, что не слышит: он и сам бы отправился с удовольствием. Подышал бы свежим воздухом, и сделал бы дело, которое не всякому по зубам. Ребята натянут на себя австрийское рванье, русский язык будут коверкать, как только сумеют. Аршину и Власте это нетрудно, а вот Матей почти уже утратил чешский акцент… Но ничего, справятся! Долина прижал саблю к боку и сказал:

— Как только придет Кнышев, примем Конядру и Бар-бору в партию. Пусть в разведку идут три коммуниста. Что ты на это скажешь, Вацлав?

— Я за, но отпустил бы их и без этого, — ответил Сыхра. — Это верные ребята.

По середине улице на сером коне, не оглядываясь по сторонам, проехал к штабу Книжек. Сыхра с Долиной насмешливо переглянулись.

— Обидится теперь, что мы его не ждали, — сказал Долина. — А кто виноват, что мы оказались проворнее?.. Теперь надо отыскать для ребят австрийскую одежонку да приготовить бумаги, чтобы наши их не задержали.

Кнышев, Бартак и Вайнерт вернулись в Филонове к утру. Заместитель командира второго полка заамурских кавалеристов, Алексей Ромашов, погиб под Алексиковом.

Похоронили его с почестями вместе с остальными павшими. У комиссара из-под повязки выглядывали только глаза, большой нос да усы, но Кнышев был спокоен, словно с ним ничего не случилось.

Книжек торжественно обнял Кнышева и Бартака и горячо поздравил с победой. Вайнерту же только подал руку.

— Товарищи, приведите себя немного в порядок и сейчас же пойдем к начдиву, он вас ждет не дождется! — радостно сказал он. — Хочет услышать, какую вы избрали тактику…

Сыхра и Долина ухмыльнулись. Аршин Ганза наверняка сказал бы сейчас Книжеку: «Эй, Тактика, помолчи-ка лучше!» Вскоре в барак зашел Голубирек, и Сыхра с Долиной весело рассказали ему, как торопился Книжек с алексиковскими героями к Киквидзе, точно за похвалой самому себе.

Ондра слушал их не очень внимательно. Его мысли были в другом месте.

— Что с тобой? — обиделся Сыхра. Голубирек досадливо махнул рукой:

— Хотел бы я знать, почему Киквидзе послал не меня, а Бартака, — проворчал он, морща лоб. — Это он нарочно делает вид, будто не замечает, как меня мучает мой промах у филоновского моста. Если он поступит так со мной еще раз, засяду вот у какой-нибудь бабенки, и все военное счастье предоставляю вам, господа командиры.

— Ерунду говоришь, дойдет и до тебя очередь, — отрезал Сыхра. — Лучше собрался бы да махнул недели на две в отпуск, пока дорога на Москву надежна.

Ондра оживился.

— Думаешь, мне можно съездить к сестре? А она бы обрадовалась. Серьезно, ребята, возьму и скажу Киквидзе…

— Скажи, — поддержал его Йозеф Долина.

Голубирек ушел. Долина и Сыхра вызвали Конядру, Барбору и Ганзу, но раньше, чем те явились, в канцелярию батальона вошла молодая казачка и спросила, нельзя ли ей видеть командира батальона Вячеслава Вячеславовича Сыхру.

— Фрося! — вскричал Долина. — Добро пожаловать! Наш батальонный перед вами. С чем пришли? Надеюсь, не жаловаться на своего Власту? А мы его не выдадим, мы его любим!

Фрося Боброва смущенно переступила с ноги на ногу, хотя на круглом смуглом лице ее играла спокойная улыбка. Вацлав Сыхра помял пальцами цигарку. Ну и чертов этот парень Барбора, выбрал же такую из целой стаи молодиц!

— Пожалуйста, что вам угодно?

Фрося вынула из кармана пакет и подала Сыхре.

— Вот документы для товарищей, которые пойдут на разведку в Поворинский район.

— Кто вас прислал? — вырвалось у Сыхры. — Ваши документы?

Фрося подала ему удостоверение. В нем — ее фотография, фамилия и печать с подписями. Сыхра с серьезным лицом вернул ей документ и повернулся к Долине:

— Ее прислала Чека. Ай да Власта!

— У меня приказ идти с ними, товарищ командир, — серьезным тоном сказала Фрося. — Чтобы они не угодили в какую-нибудь западню…

Вацлав Сыхра пристально посмотрел в ее серые глаза, на светлые веснушки вокруг хорошенького носа. Губы Фроси дрогнули в улыбке.

— Ну хорошо, — сказал Сыхра. — Они вот-вот будут, я послал за ними.

Он не договорил. В канцелярию влетел Власта, за ним Матей и Аршин. Они удивленно остановились посреди комнаты. Властимил покраснел.

— Представлять вас не стану, — рассмеялся Сыхра, — а начну прямо. Нужна разведка в тылу белых, и товарищ Киквидзе хочет, чтобы пошли вы под видом австрийских пленных. Не буду говорить, какая это честь для первого батальона, доверие к вам я проявлю иначе. Товарищ Долина со мною согласен. Власта и Матей, Ганза и Бартак давно просят принять вас в партию большевиков, и сегодня вечером мы соберем коммунистов. Однако не думайте, что это будет увеселительная прогулка, — Вацлав снова улыбнулся. — Разведка в тылу казаков будет вашим первым партийным поручением. Об этом никому ни слова. Аршин объяснит вам, что это значит.

— Да не проболтаются они, — добродушно ухмыльнулся Аршин. — Разве я за них не ручаюсь? Даже Шаме ничего не скажем, а он ведь любопытный, как баба.

Вацлав достал бутылку вина и разлил по стаканам, Фросе тоже.

— Выпьете с нами, товарищ? — улыбнулся ей комбат.

Фрося весело кивнула и ласково посмотрела на Барбору. Власта уже пришел в себя. Батальонный сказал:

— Товарищ Боброва принесла ваши документы. Вы пробираетесь в Австрию. В твоей бумажке, Власта, сказано, что с тобой твоя жена Ефросинья Яковлевна. Это для нас новость, ты должен нам это объяснить!

— Не может он ничего объяснить, о свадьбе мы только еще думали, — сказала Фрося. — Но раз все так складывается, мы подчинимся приказу, правда, Властик?

Барбора кивнул. Он ничего не понимал — сегодня Фрося совсем не такая, какую он любит еще с Алексикова! Он встал, снова сел, покраснел как рак… Ради Фроси он готов куда угодно!

— Жениться хоть сейчас! — выпалил он.

— Тогда бегите в Совет. Вечером жду донесения, что все исполнено. — Сыхра уже смеялся во весь голос. — А вы, Матей и Беда, пойдете с ними за свидетелей.

— Стало быть, мне путешествовать с этими новобрачными? — Аршин Ганза притворно нахмурился. — Хорошо еще, Матей вдовец, иначе я лопнул бы от зависти! Ну, что поделаешь?.. Пойдем, Матей, тебе надо подстричь бороденку, а я побреюсь, чтобы пристойно выглядеть на похоронах личной свободы нашего друга!

Йо-зеф Долина, скрывая смех под усами, выглянул из окна на казарменный двор. В ворота въезжали Книжек, Кнышев, Бартак и Курт Вайнерт, вернувшиеся после приема у начдива.

— А теперь шпарьте, друзья, — обернулся Долина к красноармейцам. — Не хочется мне отвечать на вопросы о вас…

— Но сначала допьем вино, — воскликнул Сыхра. — Фрося Яковлевна, товарищи, да здравствуем мы! До дна!

* * *

Ночь перед отъездом разведчики провели в городе. Сыхра не хотел, чтобы видели, как они выходят из бараков полка в австрийской форме. Ганза и Конядра переночевали в сарае, где стояли тачанки Чека, Барбора — у жены. Фрося осталась простой крестьянской девушкой. Власту она любила всеми силами души — как равная равного, счастливая счастливого, — и все отступало от нее, когда она его целовала. Короткой была первая брачная ночь… Перед самым отправлением утреннего поезда они встретились с Ганзой и Конядрой. Поезд пришел на станцию уже переполненный, и разведчики насилу влезли в вагон, но держались все вместе. Барборе удалось пристроить Фросю на краешке скамьи.

— Хороши мы… — ухмыльнулся Ганза, оглядывая свою потрепанную форму. — Только что вшей нету. Зато я опять ефрейтор и серебряная медаль на груди, во как!

Конядра не слушал его. Он наблюдал за Властимилом и Фросей, дремавшими, прижавшись друг к дружке, и задумчиво почесывал свою белокурую бородку. Где то время, время их свадьбы с Людой? Наверно, и у них тогда был такой же глупый вид, как у этих. Все соседи желали им счастья — ведь ему вскоре предстояло призываться. Матей тихонько усмехнулся. Люда была красивее Фроси. Они с Матеем любили друг друга с детства, вместе учились в гимназии… Год в Праге, в университете, пролетел незаметно, все каникулы они проводили вместе. В день, когда он был призван, они дали друг другу завет любви. А как тревожились друг за друга! Потом поженились — не мог он оставить Люду на позор всему селу. В армию оп пошел весной злополучного пятнадцатого года. Перед отправкой на фронт его отпустили в недельный отпуск. Ребенку был месяц. А через шесть недель Матей вместе со всем своим отделением перебежал к русским. От Люды он получил единственное письмо — несколько строчек, полные нежности: «Любим тебя, ждем с нетерпением…» Он и сейчас представляет себе, как она склоняется над бумагой, положив на стол круглые локти. А потом это страшное письмо отца…

Конядра оглянулся на Ганзу. Беда дремал стоя, привалившись к деревянной стенке вагона.

— Аршин, как думаешь, — тихо спросил Конядра, — в Чехии спокойно? Я все думаю о своих, здоровы ли? Господи, в какое время мы живем. Родителей не видел более трех лет, сынок уже, наверно, в штанишках бегает… А жаль, что не в Чехию еду.

Ганза приоткрыл веки. Под светлыми, как бы вылинявшими ресницами мерцали огоньки.

— Мог бы быть дома, кабы записался в январе, — сухо ответил Аршин, — но тебя понесло в Легию и в конце концов к большевикам.

У Конядры потемнело лицо.

— Да, я мог бы быть дома, только тогда всю жизнь стыдился бы, что не принял участия в этом деле. Не понимаешь?

Беда заворочался, сдвинул на затылок австрийскую фуражку со сломанным козырьком. Не хотелось ему разговаривать среди этой разношерстной публики. А колеса стучали, вагон трясся по много раз чиненным рельсам, ничуть не считаясь с тем, что пассажиры хотят спать. С противоположной полки свесил голову человек в черной поддевке, то ли купец, то ли переодетый поп, и Аршин кожей чувствовал, как он напрягает слух. И, равнодушно прищурясь, Аршин громко сказал:

— Разве тебе не лучше, чем Власте? Через два-три дня мы в Киеве, а там уж нас отправят домой в салон-вагоне. А Власте еще придется объяснять немцам, где он подцепил свою бабенку. Власта, проснись, мы тут за тебя переживаем…

Власта поднял голову. Проснулась и Фрося, сонно улыбнулась друзьям. Ганза, подмигнув в сторону незнакомца, посмотрел на Матея.

— Барбора, не смотри так, словно ты только что из колыбельки, — продолжал Аршин. — Мы с Матеем все удивляемся, с чего это Фрося за тебя пошла! Все-таки Россия не то что наша страна. Россия-то вон какая, ты как-нибудь на карту взгляни! Пестрая страна… А сколько в ней разных народов! И пусть они порой дерутся друг с дружкой, вот как сейчас, все равно они знают, что Россия их единственная родина. Это мы Австрию никогда своей родиной не считали. Фрося, скажи, любишь ты свою страну?

Фрося молча ухмыльнулась. Беда фыркнул:

— Ах ты лиса, вижу, глупый мой вопрос! Ну ладно, может, ты и правильно сделала, а только все равно затоскуешь ты у нас по русской земле. Положим, Власта сын кулака и ты кулачка, но это еще не значит, что вы одного поля ягоды.

Матей Конядра заметил, что несколько пассажиров замолчали, услыхав чешскую речь, и недовольно поморщился.

— Поменяем тему разговора, умник, не видишь, все прислушиваются.

— Я тоже так думаю, — заметил Власта Барбора. — А Фрося теперь моя жена и пойдет за мной хоть в пекло.

— Опять ссоритесь? — засмеялась Фрося. — Хоть бы я вас как следует понимала!

Бедржих Ганза выскреб из кармана немного махорки и свернул цигарку. Наморщил лоб, неужели не смекнули? Ведь этот тип на верхней полке наверняка что-то вынюхивает, надо ему перцу под нос насыпать, чтоб след потерял. Хороши же вы разведчики, ищейку не узнали! А еще коммунисты! Он выдохнул дым и заговорил на ломаном русско-украинском:

— Видали, не понимает теперь! Чего ж тогда, выходила за нашего, голубушка? Учись чешскому, в Чехии это тебе во как понадобится. Хочешь, я тебя буду учить.

Фрося улыбнулась Власте и сунула ему руку под локоть. Конядра коленкой толкнул Аршина, чтобы придержал язык, а сам прикинулся засыпающим. Беда мрачно повел носом, порылся в своем мешке. Вытащив кусок хлеба, начал беззаботно жевать.

Они вышли в Алексикове и смешались с толпой пассажиров, от которых почти не отличались видом, здесь на каждом шагу попадались австрийские и немецкие пленные в рваных и плохо зашитых мундирах. Фрося отвела Беду и Матея в трактир у вокзала, а сама с Властой отправилась в горсовет. Матей опустил голову на руки, Ганза клевал носом над рюмкой сивухи. Вокруг было шумно, двери не закрывались ни на минуту. У Беды вдруг сверкнули глаза; черный сосед по вагону стоял теперь у буфетной стойки и, отхлебывая чай из стакана, оглядывал низкое помещение.

Беда наклонился к соседке с жирным круглым лицом и улыбнулся:

— А этот черный у стойки так бы и откусил от вас кусочек. Вы его не знаете?

Женщина ухмыльнулась, сверкнув зубами:

— А этот от каждой готов откусить, только я, знаешь, ни купить, ни украсть себя не позволю. Короче, со мною ничего не выйдет.

— Выйдет не выйдет, а вы же видите, он надеется!

— Один раз он уже получил у меня по роже, — взъерошилась соседка, — а только нынче он, сдается, на тебя поглядывает, австрияк! Берегись — чекист это. А не чекист, так один из белых шпионов, их теперь видимо-невидимо вдоль всей дороги от Царицына до Козлова и от Козлова до Воронежа.

— А что делать, нам тут с товарищем всю ночь надо провести, — Ганза пожал плечами. — Сюда должен прийти еще один австриец со своей русской женой, мы договорились вместе добираться до дому.

Соседка заерзала, лицо ее немного порозовело. Аршин перехватил короткий взгляд, которым она обменялась с черным мужчиной у стойки.

— Вы здешняя? — спросил Ганза.

— Ага, не видно, что ли? Поджидаю тут двух казачек, барана мне обещали. В Алексикове мяса не достать…

Аршин прикинулся удивленным.

— Ничего нет, ни хлеба, ни мяса, — продолжала женщина, — а я мясо больше всего люблю! — Засмеявшись, она взмахнула рукой.

Ганза невольно вспомнил кухарку Наталью из Максима. Та тоже вся мягкая, хорошенькая и, когда говорит, так же открывает веселые глаза. Аршин облизал усы.

А незнакомка продолжала:

— Было бы хорошо, кабы не большевики, чертово семя. С немцами снюхались, они им за то и платят. Говорят, немец уже на Воронеж прет. Но там его ждут генералы, погонят они его обратно в Киев, а тогда уж большевиков за глотку схватят. И всего-то большевиков раз-два и обчелся, да всюду поспевают, словно вся Россия ихняя. В Алексикове из-за них дышать нечем. Со всех концов собрались… А знал бы ты, какую резню они тут недавно устроили!

Беда Ганза толчком ноги разбудил Матея, а тот тем же способом дал знать, что все слышит. Аршин приподнял плечи и устремил на соседку долгий взгляд.

— Откуда мне знать, мы из Уфы едем. Советовали нам вступить в чехословацкию Легию, да неохота нам воевать бог знает за чьи интересы. Пробираемся помаленьку домой… С поезда сойдем, поработаем у какого-нибудь казака или купца, а как подкопим еды да рублишко-другой, трогаем дальше. Немцы отправляют пленных из Киева прямо в Краков, а оттуда до Чехии рукой подать. Если вы здешняя, то не знаете, нет ли где какой работенки? Мы за любое дело возьмемся… — он не отрывал от нее добродушного взгляда, прикрывающего недоверие, вызванное присутствием черного из поезда.

Женщина выпятила нижнюю губу, наклонилась к Ганзе и, взяв его рюмку, пригубила, потом вполголоса сказала:

— Как придут те две казачки, которых я жду, можете пойти с ними. Они из-под Поворина, большевиков там нет, и никаких Советов тоже, они обе вдовы, и в хозяйстве мужских рук не хватает, — она усмехнулась.

— Это здорово, — ответил Аршин. — Можно пойти к ним, только нас трое, да еще женщина-казачка.

— И она прокормится, летом работы много.

За соседним столом вспыхнула ссора. Двое мужчин, о которых трудно было сказать, городские они или деревенские, выясняли отношения уже при помощи рук. Худые, как старые козлы, они наскакивали друг на друга, я не будь между ними широкого стола, облитого черт знает чем, давно бы вцепились друг в друга. Спорили они насчет старосты какой-то казацкой станицы.

— Яшка двойную игру ведет! — орал один. — Неизвестно, с кем он, с большевиками или с нами! Но я его подожду да спрошу хорошенько, у Хопра подкараулю!

Другой, покрепче и позлее, так махнул рукой, что опрокинул рюмку соседа и водка разлилась по столу; сосед спокойно поставил рюмку на место и, прищурив глаза, продолжал наблюдать за петухами.

— Ты это брось! — гаркнул второй драчун. — Не знаю я, что ли, Яшку. Он правильно действует, а если тебе не докладывает, что к чему, так, видно, знает, что делает! А тронешь его, будешь иметь дело со мной!

— Испугался я тебя! — оскалился первый.

Их голоса были слышны во всех углах, но никто не обращал на них внимания: везде ведь мужчины спорят да ругаются, будто их кто натравливает друг на друга.

Матей Конядра ладонью прикрыл улыбку. Видать, не только священник в Сент-Антуане менял окраску ради полной кормушки. Тут вдруг оторвался от стойки тот черный и подошел к спорщикам.

— Подумали бы лучше, как вам нынче сено убрать, — сурово сказал он им. — Особенно ты, Валя! — И он длинным грязным пальцем показал на того, который грозился поговорить с Яшей у Хопра.

Валя скрипнул зубами, яростно взглянул на черного и залпом опорожнил рюмку.

— А ты не ярись, — продолжал черный, — не знаешь ведь, кто тебя слушает. — Черный взял от соседнего стола свободный стул и подсел к ним. Ссорившиеся умолкли, подозвали трактирщика.

Ганза опять не очень нежно задел носком ногу Матея. Конядра поднял голову. Светлая его бородка была взъерошена, он щурился на Аршина. Соседка внимательнее пригляделась к Матею, вкрадчиво улыбнулась:

— А ты не чех, ты русский!

— Такой же русский, как ты китаянка, — усмехнулся тот. — Но разве в этом дело? Хочу домой в Чехию и ни о чем другом сейчас не думаю.

Конядра нечаянно перевел взгляд на окно. Снаружи заглядывала Фрося. Она кивнула ему и исчезла. Матей неторопливо поднялся и поплелся к двери.

— Куда это он? — спросила соседка. — Обиделся?

— Пошел, видно, туда, куда царь пешком ходит, — фыркнул Аршин и крепко обнял соседку за плечи. Она не скинула его руку, только улыбнулась выцветшими глазами и облизала губы, словно что-то надумала. В глазах у Беды сверкнул озорной огонек:

— А может, и нам пройтись?

Она ткнула его в грудь пухлым кулаком и громко сказала:

— Можно, только когда вернется твой дружок. Втроем-то легче разговаривать, миленький.

Матей вернулся скоро и расположился напротив Ганзы, как ни в чем не бывало. Достал из мешка кусок хлеба и принялся есть. Беда не глядел на него. Он разговаривал с соседкой, то сжимая ее мягкую руку, то щупая мощные бока.

Вошли две молодые, румяные казачки, направились к соседке Беды. Та сразу заметила их, подвинулась, Аршин проворно принес два стула, сколоченных скорее плотником, чем столяром. Черный, сидевший за соседним столом, повернулся к казачкам, заговорил с ними. Беда немногое понял — они говорили слишком быстро. Матей уловил больше: делая вид, что занят только едой, он не спускал глаз с черного мужчины и молодых казачек. Толстуха все время улыбалась Аршину, Аршин отвечал ей тем же. Черный толковал что-то о гвардейцах, не объясняя, о каких, красных или белых. Конядра расслышал несколько имен — Коля, Никита, Алеша, что-то насчет какого-то полка в Воронеже. Конядра попытался как-то связать между собой эти обрывки, но мало преуспел. А женщины явно понимали черного, потому что отвечали ему. Та, что выглядела постарше, с красивым, но словно каменным лицом, говорила довольно чистым грудным голосом. Вдруг черный встал и, не попрощавшись, вернулся к своему столу. Толстуха наклонилась к казачкам и той же скороговоркой сказала им что-то. Каменное лицо казачки повернулось к Конядре:

— По-русски говоришь?

— Я в России уже три года, научился, — ответил Ко-нядра.

— Серафима говорит, вы согласны нам сено убрать. Не выдумывает?

— Ну да, выдумывает! — возмутилась толстая Серафима. — Я их сама привезу к тебе завтра, Анна.

— А где им сегодня ночевать? — спросила красивая казачка. — У тебя? Нет уж, возьмем их с собой. А где тот, третий, со своей женой?

— Придут. Пора бы им быть, — сказал Беда Ганза.

— Зайдем за вами пополудни, — сказала Анна и, повесив корзинку на локоть, ушла в сопровождении второй казачки, которая обернулась в дверях и окинула Конядру долгим взглядом.

Серафима успокоилась не сразу. Поерзав на стуле, она допила рюмку Аршина, хлопнула его по коленке и захохотала:

— Покажу тебе, где я живу, это недалеко. Как придется кому из вас бывать в Алексикове, приму как своего. Я ведь торгую, у меня всегда найдется, чем закусить.

Она поднялась и быстро пошла к выходу. Беда метнул взгляд на Матея, взял свой мешок и двинулся за ней. Матей подхватив свои вещички, — следом. Если бы Серафима не была так заметна издали, они бы потеряли ее из виду. Свернув вскоре в узкую улочку, Серафима вплыла в старый дом, крытый дранкой. На пороге Беда оглянулся, Матей махнул ему рукой, и Беда юркнул за Серафимой. Матей Конядра прошелся несколько раз перед домом и медленно, вразвалку вернулся к трактиру. На углу его поджидали Фрося с Властей. Он рассказал им, что предпринял Аршин, и Фрося его похвалила.

— Не хочешь взглянуть на этот домик? — спросил ее Матей.

— Зачем? — усмехнулась Фрося. — Я тут знаю каждый уголок и ту женщину знаю. Она на рынке барашков продает.

— Ну и как она?

— Двуличная она, и с нами, и с белыми, — презрительно усмехнулась Фрося. — Ей главное спать не одной. Но ничего, Беда умница и знает, что делает. Но я должна тебе сказать, что планы изменились. С казачками поедете вы одни, нам с Властой ехать в Воронеж. Вдвоем меньше привлечешь внимания, чем вчетвером. А в Усть-Каменной, где живут ваши казачки, сильное влияние белоказаков. Станичный атаман, правда, кланяется нашим, когда они появляются, но он предатель. Зовут его Федор Константинович Богнар. Хорошенько присмотритесь к нему и к его окружению. А ваших будущих хозяек я тоже знаю. Хмурая — Анна Васильевна Малышкина, и другая — Зинаида Михайловна Волонская. Их мужья погибли на фронте. В особенности с Анной держите ухо востро — она передает сведения белоказакам. Через неделю встретимся тут.

— А что этот черный? Он тоже в трактире и разговаривал с ними.

— У него на хвосте повиснем мы, — сказал Властимил. Матей вопросительно посмотрел на Фросю. Она, улыбаясь, пожала плечами и погладила Власту по руке.

— Хочешь, обменяемся? Давай мне свой наган, возьми мой пистолет, он стреляет быстрее, — сказал Конядра Властимилу.

— А мы и наган оставим здесь, — сказала Фрося. — Не забывай: австрийский пленный едет со своей русской женой в Киев и не может иметь при себе никакого оружия, кроме ножа. Хлеб резать.

Матей Конядра склонил голову. Свой пистолет он не оставит, даже если бы пришлось привязать его к бедру. Тем более если бы ему пришлось путешествовать с женой в обществе черт знает каких людей. Матей посмотрел на Фросю и только сейчас понял, до чего она утомлена.

* * *

Станица Усть-Каменная, в которую Анна и Зина везли Ганзу с Конядрой, всего в пятнадцати километрах от Алексикова по направлению к Воронежу. Места, знакомые Беде и Матею по разведывательным рейдам.

Повозка катилась по дороге, петлявшей между чахлыми кустами. Беда взял из рук Зины вожжи и стал так править лошадьми, словно это его самое излюбленное дело. Подняв против легкого ветерка заостренное лицо, он напевал чешскую песенку. Матей, с мешком на коленях, сидел напротив молчаливых женщин, разглядывая их.

— Ваши бумаги в порядке? — спросила вдруг Анна.

— Не беспокойтесь, хозяйка, — ответил Конядра. — У нас есть разрешение ехать даже поездом, только вот рубликов нам большевики не дали.

— Будете хорошо работать, будут и рублики, — заметила Зина.

— Лучше бы нам бумагу от белых, — ухмыльнувшись про себя, молвил Гапза. — Их тут, видать, что комарья.

— И кусаются, — сказала Анна, — пулями. Как просвистит мимо уха, не оглядывайся, старайся скрыться. Не любят они, когда кто на их карабины смотрит.

— Ай-ай-ай! — вскричал Аршин. — В хорошенькое место везете нас, хозяйка! Вылезай, Матей, вернемся пешком в Алексиково да первым поездом двинем дальше.

— Испугался? — спросила Анна с насмешкой. — А я не верю. Не путайся ни во что, ничего и не случится. — Вдруг она повернулась к Конядре: — А ты не боишься, пленный? Скажи-ка мне, как твое имя по-русски.

Конядра вспушил свою бородку.

— По-чешски Матей, по-русски Матвей, Матвей Павлович.

Анна опустила голову, Зина усмехнулась непонятно чему. Она не отводила от него глаз, повернув к нему круглое, здоровое лицо с ямочками на щеках, и выпячивала грудь. Матею было тепло от ее взгляда. «Хорошая женщина, — подумал он. — Сердце и руки крестьянки, и душа нараспашку».

Беда лихо подхлестывал лошадей, держа вожжи твердой, опытной рукой.

— Твой друг из деревни? — вдруг спросила Анна.

— А разве не видно? — удивился Матей. — Работал в барском имении, все может.

— А писать и читать?

— В Чехии все дети ходят в школу.

Анна опять умолкла, казалось, она разглядывает руки Аршина. Лицо ее начало оттаивать. Приближался перекресток.

— Поверни направо! — крикнула она Ганзе, который посмеивался про себя. — И незачем так гнать, до дому всего пять верст осталось.

Места пошли более живописные, деревья здесь росли уже высокие, почти одни акации среди буйного кустарника. Светлые глаза Конядры несколько раз встречались со взглядом Анны, и всякий раз Зина начинала тревожиться. Тогда она становилась похожей на девочку, испуганную чем-то. Повозка дребезжала и подскакивала на ухабах пыльной дороги. Здесь надо шагом, решил Аршин.

— А ты не крестьянин, — неожиданно выговорила Анна.

— Нет, — удивленно отозвался Конядра. — Но в плену я научился всему, что нужно косцу. Два года работал в помещичьем имении.

— А кем ты был до войны? — быстро спросила Зина. Конядра, смеясь, показал свои ладони.

— Сами видите, хозяйка, я не кисейная барышня. Анна склонилась к его рукам, прикрыла глаза.

— А мозоли от чего, от шашки? — резко спросила она. Матей твердо встретил ее взгляд, губы его дрогнули.

— Почему от шашки? От чапиг ваших окаянных, дрянных плугов, — ответил он столь же резко. — Да еще от мотыг и лопат. На другие работы барин меня не ставил.

Зина радостно засмеялась, так что даже Беда обернулся. Анна улыбалась уголком алых губ, лоб ее порозовел. Напрасно старался Матей прочитать по этой улыбке хоть одну ее мысль.

Хаты Анны и Зины стояли рядышком, на самом конце села. Отсюда начиналась улица — два ряда деревянных домов, крытых по большей части соломой. На невысоком холме возвышалась трехглавая церковь и дом побольше — видно, поповский. Оказалось, что лошади и повозка принадлежат Анне, и Беда Ганза мгновенно сообразил, что он останется у Анны. Зина повела Матея на свой двор, как будто это разумелось само собой. Она показала ему что-то вроде чулана с постелью и чуть ли не просительно предложила оставить тут вещи и войти в горницу.

Он подошел к окошку. Оно легко отворилось. Выходило оно во двор, огороженный плетнем. На дворе было несколько деревьев, сарай и что-то вроде хлева. Матей вынул из мешка пистолет и патроныг спрятал в соломенный тюфяк и, повесив гимнастерку и шинель на деревянный колышек у двери, пошел в горницу.

Она была пуста. Сдвинув брови, Матей осмотрелся. Печь топилась, из горшка на плите пахло бараниной. В красном углу перед иконами мерцал красный огонек, потрескивало масло в лампадке. У стены стояла широкая кровать с подушками чуть ли не до потолка, середину комнаты занимал стол.

Двое ребятишек лет по восьми с любопытством высунули из-за двери светлые головы и скрылись. Потом вошла старуха, совсем дряхлая, почти бесплотная под обвисшей одеждой, но с лицом приветливым, живым. Матей поздоровался, старуха ответила ласково. — За нею вошел бородатый, широкоплечий старик, поздоровался весело, словно давно ждал Матея. Следом вбежали дети, девочка и мальчик.

— Молодая говорит, — сказал старик, — будто вы сжалились над нами, с сеном помочь хотите. Сами видите, трое нас: жена, сноха да я, а покосов считаем десятинами. Даже у Анны Васильевны не больше. И пашни у нас столько же.

Дед понравился Конядре. Они уселись за стол, заговорили о трудных временах. Старик расспрашивал, когда Матей попал в плен и как ему жилось в помещичьем имении. Тем временем пришла Зина, переодетая в легкое платье, тотчас подала на стол, и стала смотреть, с каким аппетитом ест Матей. Подтолкнула к нему обоих детей и сказала счастливым голосом:

— А это мои сиротки, Раиса и Мишка. Полюби их, Матей, гляди, как ты им нравишься. — Зубы ее сверкнули в улыбке, словно она сама еще девочка.

Матей совсем растаял при виде малышей. Посадил их к себе на колени, стал шутить с ними. Раиса воскликнула:

— Как же это, маманя, он австрияк, а я его понимаю? И рубашка на нем казацкая…

— Глупенькая, — засмеялась Зина, — он надел такую рубашку, потому что хочет стать казаком.

Завязался оживленный разговор. Старый Волонский рассказывал о своем хозяйстве, о базарах в Алексикове и в Поворине, под конец начал бранить войну:

— Вам, пленным-то, что, страна наша щедрая, а у меня австрийцы убили сына и зятя, кто мне их заменит?

Конядра сперва выказывал ему сочувствие, а потом не удержался:

— Говорите, страна ваша щедрая, а мы, пленные, этого не чувствуем. Помещики заставляли нас работать, как скотину, а сколько наших полегло от тифа?..

Старик нахмурил густые брови, его небритый подбородок затрясся.

— Одичали люди! А разве я в ответе за это или вот наша молодуха? И таких вдов на широкой Руси тоже тысячи. Умру я, что с ней будет?

Зина опустила голову, грусть промелькнула в ее полуприкрытых глазах. Старик добавил:

— Не отпускал бы я отсюда пленных.

Пришла Анна с Бедржихом Ганзой. Аршин был сыт, лицо его лоснилось. Он ухмылялся, как мальчишка-заговорщик. Анна без обиняков объявила, сопровождая слова свои долгим взглядом:

— Зиночка, австрияку ночевать у меня нельзя, в твоем чулане хватит места на двоих.

Зина покраснела, ей не понравилось это, но она не возразила. Старик согласился, старуха у печи неопределенно улыбалась, а Анна, как будто ничего не замечая, продолжала, обращаясь к старику:

— Рано утром поедем на луга. Сколько у вас косарей?

— С этим австрийцем будет семеро. Управимся за четыре дня.

— У меня то же самое. Ну, мне пора. Зиночка, покажи чулан моему австрияку, пусть сложит вещи, а я его подожду, хочу дать кое-какую работенку.

— Не трудитесь, хозяйка, — сказал Матей, — Пойдем, Аршин.

Матей взял шинель Ганзы и увел его. Закрыв за собой дверь чулана, Конядра единым духом выпалил:

— Все идет как по маслу. Твоя кулачка и не подозревает, какое доброе дело сделала. Ночью дело лучше пойдет… Один будет шататься по окрестностям, другой присмотрит, как бы чего не вышло. А как скосим — двинем обратно в Алексиково.

— Там будет видно, — ухмыльнулся Беда. — Надеюсь, ты не рассердишься, если я иногда поздно буду приходить домой. Моя хозяйка прячет кого-то в доме. Я слышал мужской кашель за стеной. Анна как раз вышла и не подозревает, что я знаю. А в доме с ней живут сын — парнишка лет семи, молодая золовка и трое стариков — родители мужа и ее мать. Золовку зовут Варенька, сдобная такая, хочу из нее вытянуть, что удастся.

— Не порть девку, скотина. Разве орел охотится за мухами? Нет! Вот и смекай, — засмеялся Конядра и вытолкал Ганзу из чулана.

Анна ждала Аршина на дворе. Всмотревшись в Матея, она прищурилась, весело улыбнулась:

— А тебя я где-то уже видела, Матвей, и сдается, в нашем селе. Твоя бородка и нос хорошо запоминаются. Ну, мы еще об этом поговорим.

— Вы мужика по порткам узнаете, хозяйка? — не удержался Ганза. — Матей со мной уже скоро год и без меня ни шагу. Раз как-то возил барина в гости куда-то за Пензу, так после барин издевался над ним — мол, Матей на коне, как на осле, сидит. Едва лошадьми править умеет.

Анна ухмыльнулась и решительно направилась к своему дому. У Матея стучало сердце. Конечно же, был он тут два раза в разведке, но оба раза под вечер, и не останавливались они тут. Но как-то раз кто-то выстрелил в Бартака, и Конядра послал ответную пулю. Эх, да что! Он обернулся: подошедшая Зина легонько тронула его за локоть.

— Анна в каждом незнакомом мужчине большевика видит, — встревоженно сказала она. — Недавно, под вечер так, ворвались сюда красные, и Анна выстрелила в их командира. А рядом с командиром скакал парень со светлой бородкой, вроде как у тебя, и он ранил Анну. К счастью, она поправилась — вот и кажется ей, что это был ты. Но ты не смог бы стрелять в женщину, верно?

Он посмотрел ей в глаза, увидел в них доверие и засмеялся. Зина зарделась и подняла руку, словно хотела положить ее ему на плечо, да раздумала.

— Ступай к старику, Матвей, надо подготовиться к утру. С косарями договаривался Малышкин, поэтому косить сначала будут у него, но за неделю надо управиться. А это дело не простое. Мужа у меня нет, отец стар — так что будь ты хозяином.

* * *

Покосы Малышкиных и Волонских в нескольких километрах от села. Разделяет их полоса смешанного леса, заросшего по краям кустарником. Малышкин и Волонский завели телеги в лес, лошадей привязали к соснам, там, где трава повыше.

— Обошлись бы и без пленных, — сказал Малышкин. — Что это бабам в голову взбрело!

— Они хорошо сделали, Трофим, — ответил Волонский. — Зина говорит, казаки скоро уедут, кто тогда нам поможет? Знаешь ведь, есаул дал нам казаков только на сенокос, чтоб для его же лошадей сено было. А пленные нам обойдутся в пару рубликов да харчи. Где казаки-то стоят? В лесу, что ли?

— В монастыре. Есаул там целый эскадрон разместил. Опять что-то затевают. — Малышкин вздохнул, поскреб в затылке. — Проклятая жизнь пошла, Мишка. Скорей бы конец, хоть Бровкина бы в больницу свезли. А так я со страху с ума сойду. А ну появятся красные да найдут его у меня в каморе — каюк нам.

Волонский махнул рукой. Не торопясь, скрутил он козью ножку, закурил осторожно, чтобы не подпалить усы, и сказал успокаивающе:

— Киквидзе в Филонове, а в Алексикове мало красных конных, да и тем наша станица не по пути. Пехоту сюда не пошлют.

— Черт их знает, они на все способны, — проворчал Малышкин, — от них всего жди… Помнишь, что с Анной было? Однако давай-ка за работу, а то молодцы вон уже баб лапают.

— Бабы нам ничего не стоят, а казаки будут из кожи лезть, чтобы перед ними покрасоваться, вот увидишь, — хихикнул Волонский.

Косари ждали, и вид их порадовал сердце Малышкина. Скорей бы мир, язви его, а то изволь украдкой мужиков на сенокос собирать… Он схватил косу и встал за Ганзой. Казаки что молодые бычки, за ними не угонишься, а пленный не посмеет насмехаться над старым хозяином.

— Косу-то в руках держать умеешь? — спросил он у Аршина.

Беда Ганза присматривался к молодым казакам, скрывая усмешку. Десять молодцов перекликались, шутили, словно играть пришли. «Лошадиный помет готов съесть, если это не белогвардейцы!» — мысленно фыркнул Аршин.

— Эй, пленный, косу держать умеешь? — повторил нетерпеливо Малышкин. — А тот, что у Волонского?

Аршин гордо хмыкнул и начал косить. «А вот покажу я тебе, дед, что мы в Южной Чехии называем косить». Он любил эту работу. В последний раз поиграл косой в прошлом году возле Максима. Хотя и урчало у него тогда в животе — кулаки, которым подлец Артышок «одолжил» пленных, экономили даже на каше, — зато косой помахал в свое удовольствие. Здесь, пожалуй, голодать не придется, молодая хозяйка не жалела еды ни вчера, ни сегодня. И Волонская вдоволь накормила Матея пирогом. Матей и ему кусок оставил. Вкусный пирог, как страконицкий пряник. Аршин шел за темнолицым казаком, который взмахивал косой, будто перышком. Беда видел, как напрягаются упругие мышцы казака при каждом взмахе. Силы ему не занимать! «Ладно, папаша Малышкин, такое ты и у меня увидишь», — усмехнулся Аршин и весело фыркнул.

Трава ложилась ровными валками — двенадцать молодых косцов захватывали разом широкую полосу. Где-то, аллах его знает где, в небесной синеве заливались жаворонки. Вот чешский жаворонок, поди, быстро договорился бы с русским, без долгих трелей…

Солнце поднималось все выше, рубашки прилипали к вспотевшим спинам. Ганза улыбался. Такой пот полезен, куда всяким курортам до сенокоса, надо только уметь обращаться с косой, а то через час выбьешься из сил, и язык к нёбу присохнет, и до воды дотянуться сил не останется. Как там Матей? Он родом из деревни, косить умеет, но Беде хотелось бы посмотреть поближе, как Конядра себя чувствует рядом с привычными косарями. И зачем этот дуралей стал в ряд с первыми? Хочет задать темп? Аршин, не глядя, точил косу, а сам искал глазами Конядру. Ага, вон он. Косит яростно, за ним с неменьшей ловкостью поспевает белокурый казак в старой выцветшей фуражке на затылке. Над козырьком, на том месте, где многие годы была прикреплена кокарда, темнело овальное пятно невыгоревшей материи. Вот Матей остановился. Казак что-то сказал ему, Матей ответил, и оба рассмеялись. Аршин не заметил, как около них очутилась Анна Малышкина с глиняным кувшином в руках. Эх, топор в колено, да она колдунья, появилась откуда ни возьмись! Аршин тоже с радостью напился бы. Он сердито сунул брусок в футляр из коровьего рога.

За обедом Матей подсел в холодок, к Аршину. Белокурый казак непринужденно опустился рядом. С аппетитом набросились они на гречневую кашу, запили чаем.

— Будет и водка, — объявила Анна.

— А знаешь, Аршин, Петр Новиков дрался с австрияками под Львовом, — засмеялся Конядра. — Может, он-то и расписался нагайкой на твоей спине.

Ганза нахмурился, но никак не мог найти ответа поязвительней. Что, если Матей преследует какую-то цель?

— Я пленных не бил, — возразил казак, его белокурые пушистые усы взъерошились.

— Нагайкой охаживаешь только коня да жену, так? — поддразнил Конядра.

Рядом в глубокой задумчивости сидела Зина. Слова Матея, видимо, нарушили ход ее мыслей.

— А в Австрии мужья бьют жен? — спросила она.

Аршину это было на руку. Он ухмыльнулся:

— Мой приятель готов убить любую, если рассердится, а его папаша на женщинах пашет.

Зина удивленно взглянула на Матея. Он улыбался. Зина облизала губы и бросила в Аршина комок земли. Петр весело подмигнул Конядре. Подошла Анна с бутылкой водки. Петр взял бутылку, налил Матею в жестяную кружку.

— Не много ли? — испугалась Анна. — Эдак не он косу, а коса его потянет…

— Это нам на двоих, — ответил Петр.

— Ладно, но тогда и я с вами, — сказала Анна. — Хочу смотреть на вас так же, как вы будете смотреть на меня.

— Тогда начните вы, хозяйка, — засмеялся Конядра, подавая ей кружку.

Анна с серьезным лицом отпила, облизала губы и вернула кружку Матею.

— А я не пью, — покраснев, объявила Зина, откусывая пирог.

Кружка перешла к Ганзе. Он отхлебнул, одобрительно чмокнул и потянул носом.

— Такого нам в плену не выдавали. Прошу прибавки, хозяйка.

— Анна, тут и еще люди есть! — крикнул Малышкин, который сидел неподалеку с группой косарей и девушек. — Вот Семен Иванович хочет горло промочить не меньше твоего австрияка!

Старик был не в духе, в глазах его отражалось нетерпение.

Малышкина поспешила к ним. Зина осталась на месте, задумчиво жуя пирог.

— Мужики, я вам тоже водки дам, — вдруг сказала она. — А капуста у меня как вино, Петр, любишь капусту?

— Не только капусту, — весело ухмыльнулся казак, разгладив пальцем усы.

Трофим Малышкин тяжело поднялся, разминая затекшие ноги. Михаил Волонский тоже встал, оглядел стан косарей.

— Трофим, прямо как в мирное время, — сказал он. — Может, нам так и жить, словно уже мир? А мир от человека работы требует…

— Правильно говоришь, Мишка, — ответил Трофим, оборачиваясь к косарям. — Ну, во имя господне, пошли, ребята! Не видите — Волонскому не терпится увидеть вас на своих покосах…

Анна налила последнюю стопку, заткнула бутыль и поспешила к возам, умышленно пройдя мимо пленных с Петром, чтобы поторопить Зину.

Беда Ганза, коснувшись локтем Матея и напяливая австрийскую фуражку, глухо пробормотал:

— Постарайся выудить что-нибудь у казака. Бьюсь об заклад, все они красновцы.

— Серьезно? — засмеялся Конядра. — Тебе это только сейчас в голову пришло? Постарайся лучше вынюхать, откуда они пришли…

— А я только и делаю, что вынюхиваю. Сдается, нос у меня вытянулся, как у ищейки. А вот ты не забудь прощупать Зину. Она на тебя глядит, как на икону. Женский язык полезнее, чем поповское благословение. Помни, что говорит Сыхра, когда мы окружаем деревню: все время меняйте позиции! Заруби себе это на носу и с богом, командир! Да не смотри на меня так, словно укусить хочешь, вчера ты мне тоже о позиции напомнил, когда о Вареньке говорили…

Старики Волонский и Малышкин не стали больше косить, нашли отговорку: надо, мол, косы править, чтоб косарям времени не терять. Анна с Зиной носили воду и отбитые косы, а между делом помогали девушкам ворошить скошенную траву.

Солнце пекло без устали, все обливались потом.

Аршин Ганза увидел вдали двух всадников. Впереди — огромного роста человек без карабина. Всадники галопом приближались. Беда узнал первого: есаул, который допрашивал его! А второй — Прохор, тот самый, который оглушил его затрещиной и отобрал сапоги. Гром с ясного неба — вдруг узнают? Аршина словно обдало жаром.

— Его благородие Кириченко! — оживленно крикнула Анна Петру.

Петр бросил косу и побежал к есаулу. Аршин не слышал, о чем они говорили, он яростно махал косой, чтобы никто не заметил, как дрожат у него колени. «Если дело обернется плохо, всажу косу в грудь есаулу по рукоятку», — решил он.

Всего несколько минут прошло до возвращения Петра и до того, как есаул с Прохором уехали, но для Ганзы это были минуты страшного смятения, смертной тоски и отчаянной решимости. Он все косил да косил, но косил не глядя, машинально. Кириченко. Это имя он не забудет. Эх, погладить бы Прохору морду нагайкой! На, собака, получай сдачи!

К вечеру все устали. С болью распрямляли спины, чтобы поточить косу. До чего же отвыкает солдат от полезного труда! У Ганзы испортилось настроение. Конядра тоже не мог дождаться, когда Петр крикнет Малышкину, что пора шабашить. Но Малышкин не торопился.

Усмехаясь в седую бороду, все подмигивал снохе — подними, мол, настроение у мужиков! Разрешил дать еще водки. Волонский все думал о своих десятинах нескошенного луга и озабоченно морщил лоб. Дождя, правда, скоро не будет, но Волонскому вовсе ни к чему, чтобы косари вымотались у Малышкина. Старик озабоченно поглаживал подбородок, что вовсе не трогало Малышкина. Волонскому даже казалось, что этот плут подсмеивается над ним.

— Хватит на сегодня, ребята! — не удержался Волонский. — Хватит на сегодня, Трофим! Не видите, что месяц поднялся? Бабы, мы голодны, готовьте ужин, а вы, девки, запевайте, да повеселей!

Трофим Малышкин на это ничего не сказал. Он собрал сено в охапку и понес своим лошадям. Волонский тоже сгреб столько, сколько смог обхватить руками, и побрел за соседом с ароматной ношей.

Ганза подошел к Конядре и взволнованно сказал:

— Считай меня воскресшим из мертвых. Эти двое, что заезжали сюда, трясли из меня душу, когда я недавно попался им в лапы. Хорошо, что не подъехали ближе — наверняка бы узнали. Ты тоже запомни их имена — есаул Кириченко и казак Прохор. И если когда встретишься с ними, отплати за меня. — Ганза вздохнул так глубоко, что даже в горле у него засвистело, и вдруг, скрывая под усами кривую усмешку, схватил Матея за локоть и добавил: — В следующий раз, если они покажутся, я схвачусь за живот и побегу в лес. А ты надо мной смейся при Анне.

— Они уже, наверно, забыли тебя, — сказал Матей Конядра, — но хорошо, что я про это знаю. Имя есаула я уже слыхал, он, говорят, коллекционирует черепа красноармейцев.

Аршин выкатил глаза. Так вот почему есаул тогда так заинтересовался его бритой головой! Он закрутил шеей. «К счастью, хотеть и иметь — вещи разные», — подумал он и торжествующе усмехнулся.

* * *

Настроение уставших косарей подняла только водка, которую Анна не жалела, как в полдень. Зина Волонская и Варенька Малышкина вынули из телеги огромный чайник, и Варенька с поденщицей Марьей, девушкой с длинными косами, побежали к ручью по воду. Другие девушки уселись среди казаков, попытались завести разговор. Молодая вдова Нина Матвеевна, соседка Малышкиных, несколько раз начинала протяжную, грустную песню и бросала, потому что казак, сидевший рядом с ней, щекотал ей травинкой шею, неуклюже уговаривая:

— Пойдем в лесок, козачка, я тебе там спою повеселее…

Полная луна по-разному действовала на Малышкина с Волонским и на молодежь. Конядра с Ганзой развели большой костер от комаров. Но вот зазвучала и песня — казачья, простая, суровая. Девушки прищуренными хмельными глазами ловили дразнящие взгляды певцов. Аршин, припомнив отдельные слова, присоединил к поющим свой тенорок. Маленький чех нравился казакам. Пусть кукарекает — да зато как золотой петушок. Петр Новиков, опершись рукой на колено Анны, обратился к нему:

— А эту знаешь, пленный? — и запел.

Анна, скрестив рука на груди, поглаживала свое плечо.

— Откуда ему знать, эту? — отозвалась Зина Волонская. — Ведь эта песня с Десны, около Максима. Там у меня тетка, вот я и знаю.

Ганза, сверкнув глазами на Вареньку, начал болтать. «Матей, верно, хихикает про себя, что я хвастун, — мелькнуло у него в голове, — но быть разведчиком, голубчик, это тебе не пиво сосать. Кроме того, сегодня я изрядно поволновался и теперь такое у меня чувство, будто я снова родился».

Зина повернулась к Вареньке. Девушка сияла. «На луну похожа, а луна немало девок с толку сбила», — подумала Зина. Перевела взгляд на Конядру. Тот сидел недалеко, подтянув колени к подбородку, и лицо его было непроницаемо. Зина про себя улыбнулась: Варенька его не интересует. Трофим Малышкин затягивался так, что махорка трещала, того и гляди, вспыхнет седая борода, но сморщенное лицо Малышкина не выражало такого опасения.

— Веселый парень чех, — засмеялась Анна.

— Хитрый! — отозвался Петр, внимательно следивший за каждым движением Аршина.

Зина встала, пересела к Матею. Волонский остатками зубов единоборствовал с куском сала и не обращал внимания на сноху. Когда-то ей, двадцатишестилетней вдове, посчастливится еще быть среди молодых мужиков? Она сама себе хозяйка, и он, свекор, не требует от нее отчета. Война!

— Трофим, а не поискать ли вдовам женихов среди казацкой молодежи? — спросил Волонский.

Трофим выпустил дым изо рта.

— А ты раскрой глаза пошире! И не твое это дело. Сколько девок мы с тобой когда-то попортили на сенокосе?

Волонский проглотил слюну. Сзади, в папоротниках, застрекотал кузнечик. Ох, много раз этот бродячий музыкант играл ему на свадьбах без попа! Старик выпил водки, вытер усы и лег навзничь.

Малышкин тоже растянулся, закинув руки под голову, но спать не собирался. Надо еще по привычке подумать о том о сем… Мишка прав. Петр и Анна — славная пара… Трофим посмотрел туда, где только что видел Анну. Теперь ее там не было, Петра тоже. Улыбаясь, старик уснул, как дитя.

Матей Конядра встал, подбросил в огонь охапку сухого хвороста. Аршин усердно заговаривал зубы Вареньке, та смеялась воркующим смехом.

— Дома я страшно любил мамины пончики. Знаешь, что такое пончик? Не знаешь! Видишь, какая ты еще глупенькая. Тебе нужно еще многому учиться, ведь ты даже толком не знаешь, зачем живешь…

Матей протянул руку Зине, сидевшей у его ног. Она схватилась за нее, как за добычу.

— Хозяйка, не напоить ли лошадей?

— Ой, чуть не забыла! Тут недалеко речка — вода как хрусталь. Лошадей не боишься?

Не ответив, он пошел к ее возу. Уверенно, без спешки отвязал лошадей. Тропинка к речке извивалась в кустарнике, менаду стройными соснами. Зина хорошо знала дорогу и могла пройти здесь хоть с завязанными глазами.

Через несколько минут они были на берегу. Вода в лунном свете блестела, как стальной клинок. Матей вскочил на мерина, взял в руки поводья кобыл и завел их в воду. И Зина почему-то не удивилась, действия Матея казались ей естественными. Анна права, Матей настоящий казак, иначе вряд ли он сунулся бы с конем в незнакомую речку.

— Осторожно, не упади! — крикнула она, хотя вовсе не боялась за него, наоборот, ее радовало, что «ее» пленный не боится лошадей. Она не спускала с него глаз.

Напоив лошадей, Матей выехал на берег и соскочил на землю. Зина очень хотела продлить эти минуты.

— Вернемся, что ли? — спросил он.

— Разве тут не хорошо? — вырвалось у Зины. Неужели он не хочет побыть здесь? Что ему до других людей? Неужто не замечает он, как этот чудный вечер околдовал ее, какая она горячая, податливая?

— Ты не смотри на казаков, — сказала Зина. — Скосят сено и уйдут к своим, в монастырь. Говорят, готовятся они в поход на Филоново, там засели большевики. Странные люди нынче пошли, словно и не умеют жить без убийств… Дураки!

Матей показался ей нерешительным, робким.

— Привяжи коней, посидим. Хочу у тебя кое-что спросить, — сказала Зина прерывающимся голосом.

Конядра привязал лошадей к ветвям и сел рядом с ней. В голове смятенно пролетали мысли. Аршин прав, женской болтливостью можно воспользоваться не всегда, конечно, но с Зиной… Такое доброе, доверчивое создание… Матей по привычке подтянул колени к подбородку. У его ног на каменистой земле поднимал свои веточки кустик дрока.

Дома в палисаднике рос дрок, и мама оберегала его от Матея.

— Говорите, хозяйка… — произнес Матей.

Она повернула к нему лицо, белки глаз сверкнули в лунном свете.

— Думал ты когда-нибудь о том, что нас ждет? — участливо спросила она. — О том, как понапрасну уходит жизнь? Тебя в плену били?

Из груди у него вырвался недобрый смех.

— Посмели бы только, я себя в обиду не даю. Зина подняла голову.

— И здесь никто не посмеет, ни есаул Кириченко, ни один из генералов, которых есаул охраняет в монастыре. Их там трое. А ты живи у меня, сколько захочешь. Пусть Анна хоть сто раз говорит, что ты тот самый большевик, который ее чуть не убил. Петр Новиков над ней тоже из-за этого смеется, как я. Говорит, у нее куриные мозги, разве явился бы ты сюда, если б убил здесь человека? Вот и я так думаю. Мог ли бы ты вернуться сюда с таким грехом на душе? Это на тебя не похоже.

Зина не сводила глаз с Матея, но тот не торопился отвечать.

— Хочешь знать, что я тебе хотела сказать? — спросила она.

— Да.

Зина опустила голову, глубоко вздохнула. Каменный человек. Слова не вытянешь.

— Скажи, Матей, отчего ты такой угрюмый, или сердце на войне выгорело?

Перед его мысленным взором возник родной край, могила Люды рядом с осыпавшимся холмиком бабушки… Но какое дело этой женщине до того, что он испытывает, когда думает об этом?

— Сердце мое не выгорело, да жизнь тяжелая, — ответил он.

— А мне, думаешь, легче? — с болью вырвалось у Зины. — Три года назад убили мужа… Что мне теперь? А жить, как Анна, я не могу! У нее мужики сменяются, как в ночлежке. Придет казак в темноте, переспит, а утром опять одна… Или глупо, что я так не делаю?

Конядра покачал головой. Ведь это словно родной человек с ним разговаривает… Зина вдруг стала ему близкой, и его охватило незнакомое чувство доверчивости. Он медленно проговорил:

— Ничего тут глупого нет. Если муж все-таки вернется, будет молиться на тебя, как на икону.

— Не вернется он. Двое однополчан из нашего села схоронили его в проклятой польской земле. Схоронили, а сами — дальше в поход. Мол, поможем после войны найти могилу, да и они-то не вернутся — оба погибли. Оставайся у меня! Дети у меня хорошие, сам видел. Дам тебе Юрины сапоги, твои вон как изодрались…

Матей Конядра скорбно прикрыл глаза. Во что хочет вовлечь его эта несчастная женщина?

— Не могу ничего обещать, хозяйка, — сказал он, а на большее не хватило духа. Почему не умеет он, как Аршин, пожалеть женщину мимоходом? Обняв Зину, он добавил: — Но я очень уважаю вас за прямоту.

Зина сидела, боясь шелохнуться. Подняла глаза.

— Называй меня на «ты» и при старике, и при Анне, ты ничем не хуже ее Петра. А мне еще до замужества снился такой человек, как ты. Не смейся, я не выдумываю.

Он хотел погладить ее по щеке — щека была мокрая от слез, но говорила она нарочно резким тоном, словно навек отрывала от себя прошлое.

Зина страстно обвиняла тех, кто затевает войны. Война и ему искалечила молодость. В жизни все так сложно, Зина, любовь и ненависть… А что между рождением и смертью? Матей прижался к Зине плечом, и ее слова вдруг пробудили в нем тоску по собственной загубленной молодости. Сейчас бы мог быть уже врачом, а что на деле? Но раз уж так сложились обстоятельства, не может он не служить революции, не бить ее врагов. Однако этого сказать он Зине не может.

— У тебя есть жена? — Зина затаила дыхание. Что это ей в голову пришло?

— Умерла.

Зина потупилась и нескоро произнесла:

— Мы с тобой как двое нищих, и, может, жизнь наша ничего не стоит. Я только потому в Хопер не бросилась, что детки у меня, бедные…

Словно испугавшись, Зина отвернулась. Медленно встала, пошла к лошадям.

Он взял ее за руку. Зипа мягко высвободилась и кончиками пальцев погладила ему виски.

— Казакам бы только кровью упиваться, не знают они, что такое любовь. А, все они одинаковые, и белые, и красные…

Они возвратились в полуопустевший стан. Лишь несколько человек спали у костра, да сидели Беда с Варенькой. Аршин все говорил, Варенька все смеялась. Старики Волонский и Малышкин сладко похрапывали. Девушки забрались на телеги.

— Не знаешь, где Петр? — спросил Матей у Беды.

— Спроси мою хозяйку, — осклабился Аршин.

— А где она?

— Спроси у Петра, — отрезал Ганза. Варенька рассмеялась.

— Зачем тебе Петр, Матей? — сказала Зина, привязывая лошадей к телеге. — Не думай о нем, ложись на нашу телегу.

— А вы?

— Пойду к девчатам, — ответила она и отошла. Остановилась у костра, задумчиво глядя на угасающее пламя и вовсе не слушая болтовню Ганзы. Она думала о Матее, и на сердце ее теплело. И знакома-то всего один день, а мил он ей, словно годы прожили вместе. Ее облило жаром: нельзя об этом думать, к чему это?

— Варенька, пойдем спать, — строго сказала Зина. — А ты, пленный, иди к своему товарищу.

Варенька послушалась и пошла с Зиной к телеге Малышкиных, где еще хихикали над чем-то девчата. Ганза улегся возле Конядры, толкнул его в плечо:

— Ну, что скажешь, товарищ командир? — И он тихонько засмеялся. — Или мне ждать до утра? Молчишь? Ладно, подожду, голубчик. Ты, я вижу, сыт, теперь даже мед тебе горек, но я теперь с тебя глаз не спущу!

* * *

Второй день сенокоса — то же солнце, тот же пот. В полуденный зной все опять укрылись в тень на опушке леса отдохнуть. Трофим Малышкин расположился в группе женщин, возле вдовы-солдатки Нины Матвеевны, и, склонив седую бороду к ее гладкому загорелому лицу, рассказывал так, чтобы слышали все вокруг:

— Прихожу это я в канцелярию нашего атамана, а у самого ушки на макушке, что у твоего стенного зайца. Атаман сидит туча тучей, чешет под мышкой. А перед ним бесится Харламова Нюра, бумажкой размахивает, воет: «На что мне это? Мужа убили, брата убили, мать еле осилит щи сварить, а вы мне за реквизированный хлеб вот этой бумажонкой платите? Да я с городу умру вместе с детьми! Разве это порядок? Куда ни повернись — убийцы да грабители! Позавчера послали вы меня в Грязи, дескать, Нюра, ты одна проскользнешь через красных, так в поезде на меня казаки навалились, как псы бешеные… За это пусть ваши мне хоть сено скосят!» Атаман смотрит на меня, вздыхает: «Видал, Трофим, какая у меня теперь жизнь?! Я у ней и половины пшеницы не забрал, зерна у нее осталось по крайней мере на три года, а она так-то! А до твоего прихода голосила — помощника требовала, помощника ей надо! Только не старика безрукого! Слыхал, Трофим? Не старика! Православная Русь в крови утопает, а Нюрке помощника подавай, и скорее всего в постель. А в поезде, верно, сама к казакам напросилась, темнота-то ей милее всего…»

Трофим сипло засмеялся в самое ухо Нины и со смехом продолжал:

— Ну что на это скажешь? Молчу я, и атаман едва дух переводит. А Нюрка зубы оскалила, выпучила глаза да как топнет ногой: «Ладно же, тогда я знаю, что делать, и видит бог, вы еще пожалеете, что не хотите помочь. Видал ли кто такого атамана! Вот приведу…» Она не договорила и выбежала из канцелярии, как ведьма. Атаман перекрестился, отдышался и говорит: «Врет чертова баба! Не хлеба ей жалко, а казаков ей надо траву косить. Чтоб ей, да еще казаков! Ох, беда мне с этими солдатками. Кум я есаулу, что ли! Еще перезаразит всех, у ней-то в доме тиф был».

Трофим Малышкин посмотрел на Нину ехидным взглядом и вкрадчиво добавил:

— Была бы Нюрка поумней, вот как ты, да пошла бы нам помочь, и ей хорошо бы было.

Нина сердито посмотрела на старого казака, улыбающегося, как сытый кот, и отодвинулась от него.

— Смотрите, не замолвите за меня словечко у атамана, больше меня не ждите! Анна могла бы и мне достать каких-нибудь пленных.

Анна покраснела.

— Поезжай в Алексиково, там их видимо-невидимо…

Приоткрыв полные губы, так что блеснула голубоватая полоска зубов, Анна из-под опущенных ресниц поглядела на Петра Новикова, который крепко спал, растянувшись поодаль. На темном лице казака засияла беспечная улыбка. Анна усмехнулась. Отец не понимает Нюрку, да и Нинку тоже. Забыл, коротка бабья пора…

А Зина не слышала ничего, погрузившись в свои мысли. Странные это были мысли: везде любовь, даже в это страшное время. Зина шепчет про себя нежное слово «любовь», и кровь ее вскипает страстной тоской по человеку, который ходил бы к ней не так, как ходят в трактир выпить водки. Недавно приняла она одного казака, а он потом смеялся, что она ледышка. Да, она была как лед, и это не ее вина. После этого случая в ней поселилось неверие в то, что когда-нибудь сможет она испытать полное счастье. Неужели жизнь так жестока?

Беда Ганза подметил, что Матей Конядра потихоньку скользнул в лес. Чтобы не заметили его отсутствия, Аршин завязал разговор с Малышкиным о жизни в дарницком лагере военнопленных. Старый казак толстыми пальцами ерошил бороду и покачивал головой, словно байки Аршина бог знает как занимали его. Хохотунья Варенька переводила голубые глаза с лица на лицо. «Ах, какие вы все смешные», — говорил ее наморщенный носик. Особенно потешным казался ей Ганза.

— Был у нас начальник, даже поспать вволю не давал, — трепал языком Аршин, поглядывая на Вареньку, слушает ли. — Тогда я записался в первую же команду, которую посылали в лес. Я плотник, с деревом обращаться умею. Сперва-то жил я там, как Даниил во рву со львами, зато воздух там был не то что в лагере, и это на меня хорошо действовало. И кухарка была добра к нам. Вон Матей тоже из села, примерно такого же большого, как наша станица. Где он? А, пошел, куда царь пешком ходит… Матей превзошел кучу всяких наук, но отец научил его косить траву и управляться с лошадьми. Мудрый отец — в плену это пригодилось студенту!

Зина насторожилась, сердце у ней дрогнуло, и Ганза это заметил. Наморщив лоб, он мигнул ей, показав, в каком месте Матей нырнул в молодняк. Зина как будто не поняла.

— Вон оно как! — произнес Малышкин. — Война, брат, не тетка. Я бы тоже мог порассказать…

— Отец Матея полагал, — подхватил Аршин, — что если ты из деревни, то будь ты хоть доктором, а должен уметь вычистить коня. Это здорово пригодилось Матею в России. Неделю назад говорил он мне, что остался бы здесь навсегда, если б казак с казаком, рабочий с рабочим не дрались бы.

— Ничего, мы наведем порядок, будь спокоен! — отрезала Анна.

Зина поднялась, никем, кроме Ганзы, не замеченная, пошла мимо телег на тропинку к речке. Ей не пришлось долго искать. Матей сидел под развесистой ивой и, опираясь спиной о сероватый гладкий ствол, сосредоточенно глядел под ноги.

— Посидите со мной, — сказал он, не двигаясь с места.

— Вернись к кострам, — ответила Зина. — Что толку сидеть одному, когда вокруг столько людей? Скоро начнем косить. Поскорей бы перейти на мои луга…

Матей, не сказав ни слова, встал, медленно пошел к лагерю. Зина, шедшая сзади, сказала сочувственно:

— Наконец-то я поняла, что с тобой. Оказывается, ты студент, твой товарищ сейчас рассказал об этом Малышкину. Не мучайся ты из-за этого, Матей! Мы все в этой войне многое потеряли.

Он обернулся.

— Вечером, как выкупаем лошадей, хочу взглянуть на лесной монастырь.

Зина удивилась. Так вот он о чем думает! Монахов нет, что ему там смотреть? Еще казаки его задержат…

— Дорогу я тебе покажу, носила когда-то монахам дары, — ответила Зина, — но только когда казаки уберутся. В монастыре еще сохранились книги, может, тебе интересно будет. А сейчас я тебя туда не пущу.

— Мне очень нравятся старинные постройки, — сказал Матей.

Она протянула ему руку, он взял ее и пошел вперед. Ей пришлось чуть ли не бежать, но она чувствовала себя очень легкой, оттого что ее руку сжимала его ладонь. Зина улыбалась.

Косари уже разобрали косы и становились на места. Петр Новиков встал впереди Матея.

— А то больно торопишься, всех нас загонишь, — объяснил он.

— А может, я тебе кое в чем завидую, — засмеялся Матей.

— Не будь дураком, Матей, мало ли у нас солдаток? Греха с ними не наживешь, ты им словно кусок сала для голодного. — И Петр взмахнул косой.

Вечером все разбрелись сразу, едва казаки отерли с усов капельки водки, даже стемнеть еще не успело. Аршин будто ненароком подошел к Матею.

— А у Петруши-то все по-благородному. Сейчас я видел, посадил он мою хозяйку к себе на коня и поскакал с ней лесом черт знает куда. А мне она велела ехать вместо старика в станицу за пшеном. Коня мне доверила, понимаешь, что это значит?! Ты никуда не ходи, держись Зины.

Конядре не понравился его тон, и он ответил угрюмо:

— Скачи хоть на козе! А я прослежу, куда это Петр возит Анну. Спроси у старухи Малышкиной про Нюру, про ту, о которой Трофим рассказывал. Думаю, не зря эта Нюра грозила атаману, может, со злости и тебе кое-что расскажет.

Ганза состроил веселую гримасу, щелкнул пальцами и побежал седлать коня. Варенька принесла мешок для пшена, привязала к седлу. И хохотала, когда Ганза прикинулся, что не умеет влезть на лошадь, подходя к ней чуть ли не с хвоста.

— Глупая, у нас ведь совсем другие седла! — с деланной обидой фыркнул он.

Казаки, окружавшие их, покатывались со смеху.

Матей с нетерпением ждал, когда Аршин уедет. Зина уже стояла у своих лошадей. Вдвоем они повели их к речке, Матей их выкупал, напоил, а затем, как вчера, привязал к ветвям.

— Петр уехал с Анной, чтобы никто им не мешал, — сказал он.

Зина недовольно пожала плечами. Луна освещала ее лицо. Оно было хмурое, выражало досаду.

— Не думай ты о них! — резко ответила она.

— Что же мне, смеяться над тобой или над собой? Пойдем-ка лучше в лес погуляем… Смотри, как хорошо вокруг! Жаль, до Хопра далеко, а то бы я и тебя выкупал!

Лицо ее посветлело.

— Чтобы ты успокоился, покажу, куда исчезает на ночь Анна. Грубая у нее душа, ко греху жадная…

Она повела Матея по узкой стежке, далеко огибавшей стан косарей, к пыльной дороге вдоль опушки. По такой едва проехала бы казачья арба… «А орудия здесь, пожалуй, пройдут, — подумал Матей. — Но что скажет Зина, если узнает, кто я…»

Прижавшись к Матею, Зина шла, как в тумане. «О чем она думает? — задал себе вопрос Конядра. — Что есть между нею и Анной? Старая зависть? Ревность? И почему Зина за меня боится? Анна, возможно, сказала ей больше, чем Зина передала мне. Потому ли так она меня оберегает, что сочувствует, думая, что меня ждет что-то скверное? Может, и Петр подружился со мной неспроста. Не потому ли советует Зина, чтобы я держался подальше от казаков?»

Лицо Зины — он видел его в профиль — было добрым, она казалась ему совсем девочкой.

— Давай вернемся, Зина, — сказал он, — а монастырь посмотрим как-нибудь днем. Ведь эта дорога прямо к нему?

Лицо ее смягчилось — и вдруг она стала ему такой близкой…

— И плевать нам на Анну, — резко добавил он. — Ты, как вижу, тоже не любишь ее.

Он почувствовал, как она дрожит, как дышит полуоткрытым ртом. Но поцеловать он ее не мог, хотя она, кажется, ждала этого.

— Зина, — ласково проговорил он, — какая же ты хорошая! Ты знаешь, что ты хорошая?

Матей вдруг потерял нить своих мыслей, голова словно опустела. Он попытался ее обнять. Зина отстранилась и уперлась ладонями ему в грудь.

— Мотя, пойдем скорее к речке, лошади ведь…

Ах да, лошадей-то оставили без присмотра. Матей побежал обратно по извилистой стежке, и ему было приятно слышать за собой ее легкие шаги, словно эхо его шагов.

Кобылы паслись в низкорослом сосняке, а мерин довольно фыркал, общипывая ковыль. Вода в лунном сиянии блестела, как расплавленная ртуть. Матей с тихим смехом растянулся под сосной, протянул руку Зине. Та стояла, смущенная, растерянная, и в позе ее отражалась нерешительность.

— За лошадей тревожилась, хитрая. Жаль, что я не твой конь.

Она опустилась, словно упала с высокого дерева, и со смехом поддразнила его:

— Видали, оказывается, и у чехов есть когти! Надо тебя наказать!

Она хотела еще что-то сказать, но Матей не дал ей. Перед ним встали картины кровавых битв, все эти годы без такой вот женской улыбки… Он притянул Зину к себе. Она попыталась сопротивляться, но он держал крепко. Под его рукой забелели ее упругие груди. Ему вдруг показалось, что в ее глазах блеснули слезы, но слезы теперь уже не могли его удержать.

— Мотя, Мотя, не сходи с ума, — задыхаясь, шептала Зина.

Он тихо смеялся ее смятению. Это ты, видно, с ума сошла! Три дня назад мы и не знали друг друга. Но он чувствовал, что отдается она ему так, словно они прожили в любви долгие годы.

В лагерь они возвратились за полночь. У первой телеги Зина остановилась.

— Разве вы, чехи, не целуете женщин на прощание? — неуверенно улыбнулась она.

Он наклонился и поспешно поцеловал ее в губы. Она погладила его по голове и юркнула к девушкам в телегу. Матей привязал коней к телеге Волонского, собираясь улечься в ней, как и вчера, но там спал старый казак. Тогда Матей пошел к ближайшей копне сена, разгреб ее и лег. И стал думать о том, что случилось на берегу ручья, об удивительной Зининой нежности.

Ранним утром кто-то немилосердно потряс его за плечо. Матей приоткрыл глаза — над ним стоял Беда Ганза, глядел прищуренными глазами, насмешливо морща лоб.

— Здорово, командир, — произнес Аршин. — Нежишься тут в сене, а я трудись за тебя! Сегодня я вправе раздуться, как бурдюк!

Конядра окончательно проснулся, буркнул:

— Хватит болтать, дело говори! И не ори так, да выкладывай быстро, чтобы казаки ни одного словечка не поняли!

Бедржих Ганза сел, смастерил цигарку. Ну, сейчас мой прапор рот разинет — будет знать, какой у него напарник. Он глубоко затянулся и начал:

— Ну, слушай. Я заслужил благодарность в приказе по полку, можешь составить хоть сейчас. Вкатываюсь я это в малышкинский двор — и так приятно мне было проехаться, что я чуть не перемахнул через калитку. И кто же это сидит на крыльце, с обвязанной головой и рукой на перевязи? И при погонах? Казачий подъесаул! Я пустил коня к вороху травы, приготовленной для коровы, и иду себо в дом. Офицерику козырнул, вхожу. Старуха стряпает у печки, а я нарочно хлопнул дверью, старая чуть не шлепнулась в обморок: «Фу, черт, испугал!» Я докладываю, за чем меня прислала хозяйка. Бабка посадила меня за стол, палила борща — офицерского! — и спросила: «Его благородие еще во дворе?» Да, говорю. А она: «Приехал к полудню, отдохнет и дальше поедет. Мне он незнакомый, говорит, свой полк разыскивает. Бедняга — ищи полк по всей степи! Анне не говори, что ты его видел, заругает: зачем привечаю чужого». Я успокоил бабушку — не бойтесь, хозяйка, она мне за это горсть махорки и говорит: «Противно мне смотреть на твои мужицкие опорки» — и несет кожаные носки и что-то вроде сандалий. Снизу кожа, сверху кожа, а мягкие — бархат. Ноговицы и чувяки называются. Гляди, как хорошо сидят на ноге.

— Это я видел у армян, — заметил Матей, — и еще американские индейцы так обуваются.

Но Ганза был весь поглощен своим рассказом:

— Потом говорит: «Поди прогуляйся по станице». А господин казачий офицер все еще торчит на крыльце, как нищий странник…

Аршин сам себя раззадорил рассказом. Потянул носом, глянул на погасшую цигарку и продолжал:

— Спрашиваю первого попавшегося мальчонку, где живет Харламова Нюра. Оказывается, я стою как раз у ее ворот. Хата хорошая, почти новая. На дворе — молодая бабенка, волосы что вороново крыло. Смерила меня взглядом с головы до ног — видно, не очень-то я ей понравился в мундире государя императора — и спрашивает: «Кто такой?» Я в ответ: «Пленный, работаю у Анны Малышкиной». И — не знаю даже, как это мне на ум взбрело, — спрашиваю, не хочет ли и она нанять нескольких освобожденных пленных? Они собираются в Алексикове, чтобы ехать в Австрию, и жрать им нечего, они рады подработать. Не очень-то она мне поверила, должно быть, я слишком пристально мерил глазами объем ее груди, однако ухмыльнулась и бросила: «А как они сюда попадут?» Я ей уверенно: «Напишу — мы с ними договорились». Она смягчилась: «Человека четыре можно выписать? Бояться им нечего, я их защищу от атамана. Он меня слушает — он-то знает почему» Я говорю: «Это хорошо — наши немного побаиваются, в России они ничего хорошего для себя не видели». — «А ты их успокой, — тут она прямо на шепот перешла, как на исповеди, — красных в селе нет, а казаки далеко, в лесу, и тоже не хотят показываться». Я кивнул, дескать, понимаю, и сделал честные глаза. Это ее, видно, раздражило, она взорвалась: «Конечно, твоей хозяйке и Зинке Волонской казаки помогают сено косить, им-то можно — они из казачьей знати. А по мне, лучше бы здесь большевики были, они бы мне помогли». Я, дурак, невольно свистнул, она даже осеклась, но сейчас же сладеньким голоском проворковала: «Пленный, приведи ко мне своих товарищей — пусть тогда попробуют с меня сено требовать, я их поганой метлой по шеям!» Тут я и подумал: да эта кобылка брыкаться умеет, решит еще, что меня к ней Анна подослала. Нет, говорю себе, Беда, это надо замазать! «Хозяйка, — говорю я, — приведу хоть десять пленных, но, должен признаться, никто меня к вам не посылал, я пошел наобум. На малышкинских лугах говорили, что вы ищете косарей. Если вы не проговоритесь моей хозяйке, пленные охотно придут к вам».

Беда захохотал, довольный собой, и продолжал:

— А Нюра эта хороша, глаза как сливы, и, когда она их на меня пялила, я едва не потерял красноармейскую выдержку. «Значит, твоя хозяйка об этом не знает?» — вскричала она. «Не знает, ей-богу!» — побожился я. Она чуть не заржала, так у ней вдруг поднялось настроение. Позвала меня в избу, натолкала мне за пазуху лепешек и — «ступай, веди своих ребят!» Я и ушел. На крыльце у Малышкиных подъесаула уже не было, и бабка, хотя я ее об этом не спрашивал, прошепелявила, что его благородие уехали. На чем он уехал, не знаю: мой конь стоял под навесом, а остальные все здесь. И ночь была на носу.

Аршин умолк и глубоко вздохнул. Его сияющие глаза говорили, что он с нетерпением ждет, что скажет Матей. Конядра улыбнулся:

— А теперь послушай ты меня!

И он рассказал Ганзе все, что узнал о монастыре св. Иоанна. Аршин моргал, кусал губы, дергал себя за усы.

— Ой, держи меня! — вздохнул он, когда Матей кончил. — Прямо хоть завтра же марш-марш в Филоново…

— Пока казаки на сенокосе, они ничего не предпримут, — успокоил его Конядра. — Я еще Петра хочу прощупать.

— Только не сорвись под конец!

— Спрошу просто, долго ли мы будем так по-братски косить сено, об остальном тогда и сам догадаюсь. Ты же по-прежнему изображай из себя невинного ягненка. Полагаю, тебе и притворяться-то особенно не нужно, иначе Нюра оставила бы тебя к ужину, и ты вытянул бы из нее побольше.

— Эх ты, младенец! Да ты еще под стол пешком ходил, когда я уже взрослым стал! Держу пари, ты еще и не дотронулся до Зины, а меня бесстыдно толкаешь к Нюре!

Вдруг он замолчал, лицо его озарилось улыбкой. Он подсел ближе к Конядре.

— Матей, слушай, а ведь везет нам! Отправились мы вслепую, и вот через два дня у нас в кармане целый казачий штаб. Ох, и молодцы мы! Не бойся, я буду как невинный агнец. А теперь низко кланяюсь, командир, спешу к Вареньке. А тебе бы поступить в учение к Нюре.

С помощью Матея Конядры Михаил Волонский свез большую часть сена на свой двор и был очень доволен. Старик уже знал, что сноха спит с пленным. Что делать? Молодость уходит, не станет же он мешать снохе, пусть позабавится хотя бы с чешским студентом. Сам-то он уже не может ее утешить. Казак, которого когда-то привела к Зине Анна Малышкина, не стоил даже корзинки кизяка, и хорошо, что он отправился куда-то к чертям. Не нравился он и Волонскому. Не знал, грубиян, что та горлица, которая не сразу поет, еще краше воркует потом. Одно слово — хам. Бревно!

Старик наблюдал за Конядрой и Зиной, когда они работали в сарае или в коровнике, а когда они на ночь уединялись в чулане, Екатерине приходилось удерживать старика, чтобы не лез к двери чулана подслушивать, о чем говорят молодые. «У, бесстыжий, — ворчала старая, — чего любопытствуешь? Спи лучше, дурак беззубый. А Зина наша умнее Анны, так и знай. Ее Петр, может, завтра на том свете будет, а она опять с пустыми руками…»

Волонский ворочался рядом со своей Екатериной, думу думал. Анна привлекательная, только бешеная какая-то. Это ведь она послала Нюру в Грязи, и солдаты в поезде ее чуть не до смерти покалечили. Слава богу, не Зина туда поехала! Вдруг старик вспомнил: пленный Анны отправился утром в Алексиково с Нюрой Харламовой будто бы за пленными, казаки не хотят больше косить… Старуха подняла голову.

— Наш поедет в Алексиково за документами, чтобы тут остаться.

Волонский удивился:

— Вот как! А вернется?

— Да ведь Зина с ним поедет, забыл, что ли? — рассердилась Екатерина. — Тебе махорку привезет, а себе мужа. Ну, дрыхни!

Ранним утром Матей запряг лошадей в арбу. Зина села рядом с ним. Когда выезжали со двора, Волонский стоял на крыльце, чесал в бороденке. Эх, мир нужен, мир! Сзади всхлипнула Екатерина. Босая, в одной рубахе и нижней юбке, стояла она на пороге, и ветер трепал ее седые волосы.

Матей Конядра ехал молча, и Зине было не до разговоров. Они проехали мимо двора Малышкиных и даже не заметили, что у сарая стоит Анна, руки скрестила на груди, челюсти плотно сжала. Матей стегнул коней. Зина смотрит на его руки с длинными пальцами. Она любит эти ловкие руки. Вспоминает, как он обнимал ее, и все внутри у ней заливает теплом и особенным блаженным покоем, когда слышишь только стук собственного сердца.

— Мотя, милый Мотя, — заговорила она, — как жаль, что нельзя мне быть с тобой в Алексикове, пока ты получишь документы. Но ты скоро вернешься ко мне, правда?

— Конечно.

Она взяла его под руку и положила голову ему на плечо. Лошади шли быстрым ходом, арба подскакивала на неровной дороге. Зина отлично видела, что такая езда радует Матея. Снова заговорила:

— Думала я, ты спокойный, не вспыльчивый, глупая я, правда? Думала, ты не впутываешься в драки…

— Ас чего ты решила, что я не такой? — засмеялся он.

— Нашла в твоей постели коробочку с патронами и пистолет, а утром видела, как ты берешь это с собой. За меня ты не бойся, казаки из монастыря знают меня и тебя тоже. Петр Новиков говорил, чтобы я передала тебя его сестре, когда ты мне надоешь. Дурак, думает, что все мы такие же непостоянные, как Анна. Не отдам тебя никому, ты мой муж, и другого я уже не хочу.

Он молча кивнул, давая понять, что верит ей. Он и сам не представлял, что смог бы когда-нибудь еще так привязаться к женщине. Вспомнил ее нежную страсть и словно вернулся домой, к покойной своей Люде. Между ним и Зиной все произошло так просто, так естественно… А теперь он должен причинить ей боль… Но после войны он вернется к ней, и она его простит. Сегодня он не может даже намекнуть ей об этом. Женщины способны лечь поперек дороги мужчины и помешать ему выполнить долг, сами того не сознавая. Матей поцеловал Зину и погнал лошадей. Зина опять заговорила:

— Думаю я, Мотя, мы теперь принадлежим друг другу на всю жизнь. И если тебя мобилизуют, все равно белые или красные, буду ждать тебя до смерти. Мне бы приятнее, чтоб тебя призвали красные — отец говорит, они разумнее. И я с ним согласная.

— Вот так дед! — засмеялся Конядра.

— Он говорит, было бы здорово, если бы большевики как следует поколотили казаков. В монастыре св. Иоанна они украли все, что имело хоть какую-то цену, их генералы возами вывезли золото и серебро… — Зина повернулась к Матею. В лучах зари лицо ее порозовело, словно просвеченное девичьей, еще ничем не обманутой доверчивостью. — Вчера наш старик поругался с Малышкиным, и Малышкин попрекнул его тем, что мой деверь добровольно пошел к красным. Отец кричал, что его ничуточки это не огорчает и не будет огорчать, пока он сам не разберется, на чьей стороне правда.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Ты должен знать, какие дела у нас в семье, — ответила Зина, в глазах ее отразилась какая-то особая решимость. Он уже однажды видел это — в тот вечер, в лесу, у речки. — Я думаю, что отец прав, — продолжала меж тем Зина. — Это святая правда. Как приедем домой, я тебе покажу карточку деверя. Сидит на монгольском коне, а на папахе звезда. Только ты никому не говори, даже своему Аршину, а то нам туго придется. Казаки нас подожгут, если Аршин проболтается Вареньке или Нюрке. Анна умеет выведывать…

Они въехали в низкорослый лесок. Эти чахлые рябины, акации и стелющиеся кусты никогда не превратятся в настоящий лес. Но дорога под их сенью поросла травой, и ехать по ней приятно. Переехали через русло наполовину высохшей степной речки, и Конядра попридержал лошадей. Станица была уже далеко, а когда они снова выедут в открытую степь, то увидят вдали луковки алексиковских церквей. Лошади довольно фыркали, Матею особенно нравился вороной жеребец. У него прекрасный ход, и спина хороша под седло, и в упряжке, видно, редко ходил. Вдруг позади них послышалось ржание. Конядра поглядел на Зину, которая от неожиданности приоткрыла рот и невольно прижалась к его руке.

Матей остановил арбу и встал на сиденье. Поверх кустов, серых от пыли, увидел на дороге трех всадников с карабинами за спиной. Матей сел и погнал лошадей, Зина успокоилась, стараясь прочесть его мысли. Уже слышен был топот, всадники их догоняли, вороной заржал. Матей тихо свистнул, как свистел старый Малышкин, и лошади вынесли их из кустарника. Опять пошла ухабистая дорога, Зина крепко держалась за сиденье.

Степь распахнулась перед ними. На дымчато-синем горизонте уже ясно видны были контуры алексиковских колоколен. Матей оглянулся. Казаки были совсем близко.

— Погляди, знаешь ли их? — сказал он Зине. Она обернулась.

— Казаки как казаки, но куда они так спешат?

— Анна меня сильно ненавидит? — спросил он быстро. Зина побледнела. Вчера Анна сказала, что все-таки это он стрелял в нее, она хорошо помнит его, ведь она была от него на расстоянии всего десяти шагов. Зина решила, что незачем зря тревожить Матея, и не передала ему этого.

Казаки нахлестывали коней нагайками и злобно кричали что-то. Один казак, по-видимому, пришпорил коня: он опередил других и быстро догонял арбу. Вдруг он остановил лошадь и снял карабин с плеча. Зина испуганно крикнула:

— Это Павел! Сейчас выстрелит! Неужели Анна его послала! — Она выхватила вожжи из рук Матея. — Ложись на дно!

Матей вынул из корзинки с едой пистолет. Над его головой просвистела пуля. Матей, пригнувшись, выстрелил. Казак выронил карабин и сполз с коня. Подскакал второй, но Матей не дал ему даже выстрелить.

Арба мчалась, скрипя и болтаясь из стороны в сторону, но Зина крепко держала вожжи, как опытный кучер. Взглянула на Матея, и дыхание у нее перехватило. Матей был готов стрелять, когда приблизится третий казак. Это был офицер, он мчался за ними как бешеный. Два раза он выстрелил — промахнулся. Матей прилег на сиденье. У Зины сердце билось где-то в горле, руки дрожали, но она судорожно сжимала вожжи и кнутом подгоняла лошадей. Казак продолжал гнаться за ними и вдруг схватился за наган. Именно этого момента ждал Матей. Матей выстрелил — казак схватился за грудь и упал с седла.

— Дай мне вожжи! — крикнул Конядра Зпне и повернул арбу.

Она ничего не понимала, только дышала прерывисто и прижимала кулаки к груди. Конядра остановил лошадей и сказал насмешливо, словно ничего особенно не произошло:

— А теперь поглядим на орлов Анны.

Привязав вожжи к сиденью, он подошел к лошадям, успокоил их. Зина стояла около колеса с таким видом, будто не верила, что еще жива. Краска медленно возвращалась на ее лицо. Матей взял ее за руку и повел к казакам. Она шла так, словно ждала — сейчас и ее настигнет смерть, и дрожала всем телом. Казаки были мертвы. Двоих она узнала — они приходили сено косить, — третьего же, подхорунжего, не видела ни разу. Матей поймал их лошадей, вынул из седельных сумок все документы, а из нагрудного кармана подхорунжего — толстый кожаный бумажник. Найдя в нем приказы и различные планы, он сунул все это себе за пазуху. Улыбнувшись, он выгнал казачьих лошадей в степь.

— Ну, Зиночка, теперь поедем спокойно, как на бал, — засмеялся он. — А встречу Анну, всю черную душу вытряхну из этой мерзавки!

Зина ухватилась за его руку — ноги отказывались ей служить. Матей подсадил ее на арбу, и, когда они тронулись дальше, она снова прижалась к нему, В голове у нее все перемешалось, все виделся ей Конядра, стреляющий в казаков из черного нагана. Она не подумала даже, что пули могли попасть в нее: все время, пока длилась эта бешеная перестрелка, она дрожала только за Матея. Не может быть, чтоб он был просто пленный, нуждавшийся в ее защите от Анны. И не белогвардеец он — значит, остается одно: красный! И вовсе даже не чех! И Анна, верно, права — это он ее ранил. Зина смотрела на его руки, державшие вожжи. Страшные руки! За несколько минут они умертвили трех человек… А лицо у него опять такое же, как всегда. Зина любит его, теперь она особенно остро чувствует, что любит его больше всех на свете. Она прижалась к его руке.

— Скажи мне, Матей, кто ты? Это ты стрелял в Анну?

— Не мучайся ты этим, Зиночка, сама видишь — я и сегодня не мог поступить иначе. Они напали на меня — я дал отпор. Я красноармеец, Зина, и пришел в твою станицу на разведку. Но не думай, что я тебя обманываю. Я люблю тебя. Не только за то, что ты мне помогла. Понимаешь? Не знаю, как это случилось… Теперь я должен вернуться в в свою часть, но к тебе я непременно приеду, а встречусь с твоим деверем, расскажу ему про тебя и про ваших стариков. Я буду писать тебе, чтобы легче ждалось. И не сомневайся — я к тебе хоть через год, да вернусь.

Он говорил быстро, а Зина, слушая, то бледнела, то краснела. Верила ему на слово, и в душу ей возвращалось спокойствие.

— Домой поедешь одна или с Аршином, тогда дай ему коня, вот этого коренника. О том, что произошло, никому ни слова. В станице пусть считают, что я в городе жду разрешения остаться в России. Трудно будет одной нести эту тайну — доверься матери, больше никому. А трупы казаков пусть так и валяются, ты на них не смотри!

Зина молчала. Она еще не испытывала такого огромного чувства; сколько раз плакала горько, сколько раз смеялась, но все это было ничто по сравнению с тем, что творилось теперь в ее душе. Словно никогда она не знала других мужчин. И это ощущение делало ее счастливой.

— Если встретишь деверя моего, — заговорила она потом, — передай ему, что мы дома все время о нем думаем. Пусть бьет белых казаков, пусть бьет их, где только увидит! А звать его Николаем, ему двадцать два года, как и тебе.

— В какой он дивизии, не знаешь?

— Дивизия Киквидзе, пятый кавалерийский полк. При царе был хорунжим. Брат Анны и до подхорунжего не дотянул, она и за это меня невзлюбила.

Город был уже совсем близко. Зина сказала, куда поставить лошадей и арбу. Это была старая, запущенная усадьба на окраине, принадлежавшая ее дяде. Распрягли лошадей, а потом вместе отправились в горсовет.

У дверей совета околачивался Беда Ганза. Увидев Зину с Матеем, он встрепенулся и весело подбежал к ним, размахивая руками.

— Хозяйка, неужели вы сами привезли моего друга? Какой ангел внушил вам такую благую мысль? Вот Нюра не так умна, не хочет меня отпускать, пока я не приведу пленных, которых я ей пообещал для сенокоса. Словно я вру! — Ганза подмигнул Матею и беспомощно пожал плечами.

— Не жди, поезжай с Мотей, — сказала Зина. — С Нюрой ничего не станется.

— Легко вам говорить, а я тут встретил другого товарища с женой, и они сейчас с Нюрой в совете. Жена моего товарища познакомилась с ней по дороге в Грязи.

— Эти двое тоже с тобой? — спросила Зина. Матей утвердительно кивнул.

— Тогда я останусь здесь до завтра, хочу с ними познакомиться, — решительно заявила Зина. — Где ты ночуешь, Аршин?

— Да тут… у Нюры знакомые есть, — пробормотал Аршин.

— Ладно, — сказал Конядра. — Тогда завтра встретимся в трактире у вокзала.

Беда немного проводил их и вернулся к совету.

За день Зина продала все, что привезла в Алексиково, и управилась с покупками. Они поужинали вдвоем в тихом трактире с низким закопченным потолком и отправились на ночлег в дом дяди. Зина разостлала на арбе попоны, накрыв их купленным полотном. Ночь была тихая, теплая. Слышно было только, как дышат лошади, привязанные к арбе, как порой ударяют они во сне копытом оземь. Луны не было, и Зина с Матеем радовались этому — никто не мешал им в последнюю ночь перед разлукой.

На следующий день Аршин прибежал в трактир с сияющим лицом. Сопровождавшая его Нюра тоже была весела.

— Поедем домой вместе, Зиночка, — едва усевшись за стол, заявила она. — Беда нашел целых шесть пленных, теперь скосим, уберем сено и без этой зануды атамана. А ты тоже останешься здесь? — обратилась она с усмешкой к Матей.

— Он подождет разрешения остаться в России, — ответила Зина.

— Значит, так? — сердечно рассмеялась Нюра. — Лучше один постоянный, чем не знаю сколько сменных. Ну, желаю вам счастья. Только возвращайся, пленный, вместе с Бедой: в степи неладно. Как ехали мы позавчера, встретили конный патруль большевиков, ищут кого-то в степи, и стрельбу мы слышали, правда, Беда? И сегодня опять я видела их, мчались в сторону нашей станицы, только пыль столбом!

— А чего нам бояться, — улыбнулся Конядра.

— Мы отроду большевиков не боялись, — подхватил Ганза.

В трактир ввалились шестеро молодцов в рваной солдатской одежде, некоторые даже босиком. Аршин подозвал их к столу. Они уселись с видом полной покорности судьбе. На их исхудавших небритых лицах написана была безнадежность.

— Мои преемники, — гордо объявил Аршин и попросил Нюру заказать выпивки, чтоб скрепить договор с новыми косарями.

Нюра нахмурилась.

— И не подумаю! Пусть сначала поедят. — Она поставила на стол корзинку, отодвинула плетеную крышку. Пленные глядели на ее руки, словно загипнотизированные. Каждый из шестерых получил по куску вареной баранины с хлебом.

— Так, — засмеялась казачка, — ешьте не торопясь, а запивать будете чаем. Терпеть не могу водку.

Конядра вышел во двор, Беда за ним.

— Пленных мне помогла раздобыть Фрося, — объяснил ему Ганза. — Нам ждать больше нечего, в особенности тебе, так Кнышев велел тебе передать. Прощайся поскорее с Зиной, поезд скоро отходит. Я останусь с ними. Мы подождем того черного, который ехал с нами из Филонова, а потом до Грязи. Его фамилия Гуреев. Сегодня весь день ищем его, но он куда-то спрятался, знаем только, что он где-то тут.

— Ладно, — согласился Матей, — Будь осторожен, они теперь знают, кто мы. В Филонове я тебе расскажу, как мне пришлось попотеть вчера. Если б не Зина, не знаю, брат, были бы мы сегодня живы. Ну, вернемся к женщинам.

Зина и Нюра проводили Матея к поезду. Зина молча прижалась к нему. Нюра тихо стояла рядом, и слезы поблескивали под ее длинными черными ресницами. Матей подал ей руку.

— Счастливый ты человек, цени Зиночку, она верная, — растроганно проговорила Нюра. — Если не вернешься к ней, пусть тебя волки съедят! А ведь жалко будет, славный ты парень. — Нюра быстро обхватила его за шею и поцеловала в обе щеки. — Это тебе от нашей станицы!

Зина улыбалась сквозь слезы. Матей еще раз поцеловал ее. Она с плачем снова потянулась к нему.

Поезд был набит до отказа. Матей взобрался на крышу вагона, уселся на свой мешок, поглядывая сверху на Зину и Нюру. Они держались за руки — черная Нюра и светловолосая Зина — и грустно махали ему на прощание. Вдруг появился Аршин Ганза, за ним Власта Барбора и запыхавшаяся Фрося. Она весело смеялась и кричала Матею, чтобы он был осторожен и не свалился под поезд.

Зина повернулась к Фросе, глаза ее засияли.

— Это и есть Фрося? — крикнула она Матею, указывая на появившуюся женщину.

— Познакомься с ней! — прокричал тот в ответ.

Он почувствовал большое облегчение, увидев, как его друзья пожимают друг другу руки и смеются. В этот миг он заметил Гуреева, тот пробирался к поезду, расталкивая людей чемоданом. Железнодорожники отгоняли пассажиров от переполненного поезда, но Гуреев, не обращая на них внимания, нахально лез вперед.

— Власта, черный! — крикнул Матей и, схватив свой мешок, собрался спрыгнуть с вагона, но сильная рука удержала его.

— Не валяй дурака, от поезда отстанешь, — сказал чей-то голос, и Матей признал справедливость этих слов, хотя не мог оторвать глаз от Гуреева.

Барбора и Ганза мигом очутились около «черного», преградив ему дорогу.

Власта толкнул его плечом, Аршин схватился за его чемодан. Тут подоспела и Фрося, дав знак двум чекистам, стоявшим в сторонке и будто только того и ждавшим, но Гуреев повернулся к Барборе, крикнул что-то, и в его руке сверкнул нож. Власта упал, в тот же момент и Фрося, схватившись за грудь, без звука рухнула наземь. Аршин выпустил чемодан, повис на спине Гуреева, изо всех сил заломив его руки. Гуреев отбивался ногами, стараясь сбросить с себя Аршина, но подоспевшие чекисты быстро с ним справились. Аршин подал одному из них тяжелый, будто свинцом набитый чемодан Гуреева и нагнулся к Власте. Нюра стояла на коленях около Фроси, гневно крича столпившимся зевакам, нечего, мол, глазеть на чужую беду.

В это время поезд тронулся, и Матей не решился прыгать. Он увидел еще, как Зина в отчаянии всплеснула руками, как железнодорожники с носилками прокладывают себе дорогу к Фросе и Власте, а Аршин жестами показывает ему, что скоро приедет. Алексиковский вокзал исчез за поворотом, Матей опустил голову, чтоб скрыть слезы; губы его дрожали. Он изо всех сил старался справиться с собой — и не мог. Что скажет теперь Киквидзе?

Бородатый седой человек, удержавший Матея от прыжка, наклонился теперь к нему и с укоризной сказал:

— Придумали тоже — прыгать с вагона, товарищ Конядра! Могли ведь под поезд попасть, а насколько я понимаю, едете вы не по пустому делу. Махорки не хотите?

Матей поднял голову и увидел суровое спокойное лицо и блестящую красную звездочку на околыше. Только теперь Матей вспомнил этого человека, который заведовал снабжением в дивизии Киквидзе.

* * *

Сведения, доставленные русскими разведчиками, совпадали с теми, что принесли Конядра с Ганзой. Не было сомнений, что неприятельское кольцо вокруг Филонова суживается. Киквидзе высылал на линию бронепоезда, конницу, пехоту — надо было во что бы то ни стало удержать железнодорожное сообщение между Москвой и Царицыном, но полки его редели, и вдоль полотна появлялись все новые и новые могилы красноармейцев.

Интернациональный полк большей частью самостоятельно предпринимал походы в села и на хутора. Норберт Книжек после последнего свидания со своей «Марией-Терезией» прихварывал, и казалось, болезнь принимает хроническую форму, так что вместо него в такие экспедиции ходили Вацлав Сыхра или Ондра Голубирек. Курт Вайнерт со своей батареей и Матей Конядра с кавалеристами были непременными участниками этих походов. Курт стал суров, он думал только о том, как научить артиллеристов стрелять еще точнее.

— Эх, Войта, было бы у нас хоть два немецких огнемета, как у Краснова, — искренне сетовал он, разговаривая с Бартаком, — я бы днем и ночью чесал его эскадроны в хвост и в гриву…

Бартак ничем не мог помочь. Он, правда, получил пополнение — несколько венгров и тридцать латышей, — но это не восполняло огромных потерь.

Комиссар Кнышев взял к себе Долину, и Йозеф учился у него искусству сближаться с людьми, вызывать в них доверие к себе. Йозеф перезнакомился со всеми командирами рот и взводов, знал по имени большинство бойцов, но охотнее всего проводил время с кавалеристами, споря с Шамой и Петником о тактике наступательного боя.

— Ребята, — говорил Йозеф, — используйте против пики наган! В ближнем бою наган — лучшая тактика!

— Лучшая тактика — это, по-моему, смелость, тебе, как комиссару, следовало бы это знать, — насмешливо ответил ему однажды Петник. — И в этом ты Матея не обгонишь.

Ночью Сыхра окружил монастырь св. Иоанна под Усть-Каменной и на рассвете атаковал его. Вступительное слово произнесли пушки Вайнерта, затем вперед ринулся Ян Пулпан с первой стрелковой ротой. Войта Бартак с кавалеристами ворвался во двор через пролом в бревенчатой ограде. Казаки не успели даже вскочить на коней, а, если кто и оказался в седле, тех мгновенно сбили красные конники.

Матей Конядра убивал врагов хладнокровно. Так убил он и Петра Новикова, с которым недавно косил сено. В бою их кони столкнулись, поднялись на дыбы с таким диким ржанием, что хлопья пены повисли на удилах. Петр, выкатив ненавидящие глаза, второпях выстрелил, тотчас прогремел ответный выстрел Матея, и Петр свалился с седла. Вслед за этим пуля Матея настигла есаула Кириченко. Пленных не было — казаки не сдавались, только четырем удалось бог знает как вырваться, и они поскакали к станице.

— Конядра, Ганза, Петник, Шама — в погоню! — скомандовал Сыхра.

С обнаженной шашкой в руке стоял он на коне в разбитых монастырских воротах. Какой-то молоденький казак наскочил на Бартака, Сыхра поднял пистолет, но в этом уже не было надобности: шашка Войты рассекла лоб нападающего. Войта соскочил с коня и вместе с Пулпаном и несколькими стрелками ворвался в здание. Тотчас внутри затрещали выстрелы. Через четверть часа латыши вывели трех белогвардейских полковников и одного генерала. Руки у всех были связаны, генерал был в ночном белье и в генеральской шинели, накинутой на опущенные плечи.

— Его превосходительство генерал Мурин, — доложил Войта Сыхре.

Матей Конядра вернулся из погони раздосадованный: один из беглецов все же ушел, а Петника ранило в бедро. Пришлось снять его с коня и положить на телегу.

— В станице бьют в набат, — сказал Ганза Бартаку.

— Заедем туда? — спросил Бартак.

— Некогда, — ответил Ганза. — Похороним наших убитых, заберем казачьих лошадей и телеги и марш-марш в Филонове. Пулпан, приготовь все к отходу. А ты, Войта, присмотри за генералом и полковниками.

Ганза подошел к хмурому Матею.

— Вот черти, дрались как бешеные! А Петр-то? Наскочил на тебя как черт…

— Получил по заслугам, как и твой Кириченко, это им за Власту и Фросю, — мрачно ответил Конядра.

— Слава богу, все кончено, — продолжал Аршин, — а то я трясусь, как студень. Что-то перестало мне все это нравиться — вернусь целым в Филоново, дам попику на молитву. Когда еще до города доберемся…

Матей не ответил. Он чувствовал, что какой-то рок привязывает его к этому уголку земли. Хорошо, что Сыхра решил не заезжать в станицу. Сегодня Матей не мог бы встретиться с Зиной.

В штабе дивизии отдавали себе отчет, что налет на монастырь и пленение генерала Мурина подхлестнет ожесточенных белых. Бронепоезда и кавалеристы Киквидзе не успевали очищать магистраль от противника. Красноармейцы падали от усталости, часто и голодали. В частях свирепствовали тиф и дизентерия. В это напряженное время пришло сообщение, что Сталин распорядился арестовать генералов из штаба Царицынского фронта.

— Наконец-то наши разобрались, что Носович и вся его темная компания — изменники, — сказал Киквидзе командирам полков, пронзая взглядом Книжека. — Арестован и этот тип, которого привозила к нам Маруся. Он тут у меня все вынюхивал! Теперь уже белые не получат Царицын!

— Да, еще немного — и поздно было бы. По вине этих предателей мы попали в такое положение, — с горечью отозвался Медведовский.

Ясно было, что Краснов стремится зажать в клещи и раздавить шестнадцатую дивизию, чтобы обеспечить себе тыл для наступления на Царицын. Его отряды появлялись внезапно, эпизодические вылазки красноармейцев давали все меньше эффекта. Белогвардейские полки и отряды белоказаков нападали на магистраль, разрушали пути, убивали защитников.

Киквидзе предпочитал сам наступать, но у командования Южного фронта не хватало бойцов, чтобы помочь ему. А Сиверс словно не хотел уходить из-под Воронежа и требовал, чтобы шестой кавалерийский полк Киквидзе занял Новохоперск. Как вырваться из окружения? На путях в Филоново стояло шестнадцать составов с трофейным военным имуществом, бронепоезда и эшелоны шестнадцатой дивизии. Командиры не находили решения. Норберт Книжек предложил отступить к Воронежу и соединиться с бригадой Сиверса, но начальник штаба дивизии Семен Веткин этому решительно воспротивился. Уже несколько дней никто не видел его привычной добродушной улыбки. Киквидзе молча, понимающе переглядывался со своим заместителем Медведовским.

— Не забывайте, товарищ Книжек, что время работает против нас. Мы должны пробиться, иного решения я не знаю, — решительно заявил Веткин. — Не возвращать же Краснову отбитое у него же имущество.

Книжек пожал плечами и испытующе посмотрел на Киквидзе. Тот не ответил. Кавалерийские командиры поддержали начальника штаба. Командиры пехоты молчали. Артиллерист Борейко наклонился к командиру третьего Рабоче-крестьянского полка, рыжему Яковенко:

— Стоит попробовать то, что предлагает начштаба. Мои батареи в порядке, снарядов пока хватает. — Лицо Борейко горело от возбуждения.

— Я тоже думаю, что ничего другого не остается, — рассудительно ответил Яковенко. — Но это будет стоить больших потерь в людях.

Вацлав Сыхра швырнул на пол окурок и подошел к карте, разложенной на столе.

— Товарищ начдив, — четким учительским тоном произнес Сыхра, — если позволите, я бы посоветовал двинуться по железной дороге на север, в направлении Поворино — Балашов, проще говоря, уйти из Донской области. Там бы дивизия отдохнула, переформировалась и со свежими силами вернулась в Филонове. — И его тонкий пожелтевший от махорки палец провел по карте черту к северу.

Книжек наморщил лоб, собираясь что-то возразить, но Веткин вскочил, опередив его:

— Так и я думал, Вячеслав! Но сначала пошлем разведку на Балашов и Новохоперск. Она передаст нам сведения и подождет дивизию в Поворине.

— Это может выполнить второй Интернациональный, — заявил Сыхра. — У нас подходящее оснащение, есть и пушки и конница.

— Дорогой мой, — устало сказал Киквидзе, — я хочу, чтобы вы охраняли тыл дивизии. Разведку я поручил третьему стрелковому. Товарищ Яковенко, вы готовы?

— Да, товарищ Киквидзе, — ответил Яковенко. — Можем выступать, когда прикажете.

Выйдя из штаба, Яковенко взял Сыхру под руку. Оба они небольшого роста, худощавые. Часто они, с переменным успехом, играют в шахматы.

— Будешь вспоминать, если не увидимся больше? — сказал командир Рабоче-крестьянского.

Комбат выпустил облако махорочного дыма.

— Дорогой Андрей Константинович, не поддавайся страху! У тебя теперь опытные бойцы, пройдешь с ними даже через ад. До свидания в Поворине!

Яковенко пожал ему руку и улыбнулся блестящими глазами. Скрипя новыми сапогами, к ним подошел Книжек, притворяясь веселым. За ним шагал Кнышев, нервно покусывая кончики усов.

— Я вам чуть ли не завидую, товарищ Яковенко, — сказал Книжек, — сможете спать всю дорогу. Вокруг Поворина нет белых…

— Не рассказывайте сказки, — сердито перебил его Кнышев. — Они вокруг так и кишат, как волки. К счастью, Яковенко нет надобности утешать.

— Начдив сегодня видит все в черном свете, — холодно ответил Книжек. — До Воронежа мы, конечно, добрались бы легче. Грязи свободны, а Мамонтов рыскает бог знает где.

— Опять ошибаетесь, командир, — уже нетерпеливо возразил Кныгпев.

Яковенко, не желая больше слушать Книжека, распрощался со всеми и пошел к своему полку. Книжек усмехнулся:

— Люблю я этого парня. Ко всему относится серьезно и отлично разбирается в ситуации. Не было бы тебя, Сыхра, я попросил бы его. Как думаете, товарищ комиссар?

— Вячеслава мы никому не отдадим, — резко ответил Кнышев.

— Что ж, будь по-вашему, — ответил Книжек смеясь. — Всего доброго, а я еще зайду к Голубиреку.

* * *

Рабоче-крестьянский полк двинулся из Филонова под вечер. Командиры ехали вместе с бойцами. Яковенко со своими начальником штаба Зайцевым и комиссаром полка Иваном Ионычем Антоновым находился в последнем вагоне первого эшелона. Машинисты приготовили паровозы к дальнему пути, пулеметчики на паровозах могли открыть огонь в любую минуту. После полуночи вышла бледная луна и осветила холмистый край с темными полосами рощ и отдельными купами деревьев. Поля расстилались мирные, успокаивая взор бойцов.

Другие полки, оставшиеся в Филонове, были готовы к погрузке в эшелоны. Киквидзе со своим штабом и командирами полков и батальонов занял зал ожидания.

У дверей сидели командиры бронепоездов. Было их шестеро. Черные кожаные фуражки со звездами они держали на коленях, их мужественные лица выражали решимость. Их никогда не звали к начдиву на совещание или на чай, но сегодня они пришли, чтобы лично выслушать приказ Киквидзе.

— Лучше ехать с пехотой, им бы легче дышалось, — сказал крайний, высокий широкоплечий человек с морщинами на лбу.

— А кто станет охранять обоз? — отозвался его сосед. Матей Конядра смотрел на бывшего хорунжего Николая Волонского, решая, подходить ли к нему сейчас. Командир кавалерийского полка опирался спиной о деревянную стенку; его выбритое юношеское лицо было в тени. Ма-тей нашел, что молодой Волонский совсем не похож на отца, возможно, что и характером не в него пошел. Конядра несколько раз встречался с бывшим хорунжим еще до разведки в район Алексикова, теперь же он смотрел на Николая как на близкого человека. Все-таки он решился:

— Здравствуйте, товарищ Волонский! Если не помешаю, — позвольте передать привет от вашей невестки Зины.

Волонский поднял утомленное от бессонницы лицо. В слабом освещении глаза его казались темными и ничего не выражали. Матея озадачило, что Волонский нисколько не удивлен.

— Я встретился с ней и с вашими родителями в Усть-Каменной. Зина хочет, чтобы я ближе познакомился с вами.

Николай Волонский оторвался от стены и подал ему руку:

— Верно! Зиночка уже писала мне. Я вас искал, но вы тогда ездили в монастырь за генералом Муриным. А после некогда было, сами знаете, последние дни мы оба все время в бою…

Волонский пристально рассматривал Матея, словно ждал, что он ответит.

Конядра принял этот взгляд как проявление дружеского интереса и попытался улыбнуться, но улыбка не получилась.

— Важно, товарищ, что мы в конце концов встретились. Давайте выберем как-нибудь время и поговорим… Мне бы надо потолковать с вами об очень важных делах. Это касается меня и вашей невестки…

Николай положил ему руку на плечо, и в темных его глазах заиграли искорки:

— Я знаю, в чем дело, — мы с Зиночкой никогда ничего не скрывали друг от друга. Она моя двоюродная сестра, мы росли с ней вместе. Потом брат женился на ней, а меня призвали в армию. Присядем где-нибудь в сторонке да выбросим на время из головы все остальное, расскажите хоть коротко, как там у нас… Я, к сожалению, не могу заглянуть домой — сами понимаете. Старики — люди хорошие, я по ним стосковался, но не хочу причинять им неприятностей…

Волонский взял Матея под руку и повел его в противоположный угол, мимо группы чешских командиров, окруживших Сыхру и Книжека, мимо начальника штаба дивизии Семена Веткина, который нервно прохаживался по залу. Конядра шел машинально, думая о Зине. Что-то она написала своему деверю? У Матея от неуверенности сжималось сердце.

Они уселись на широкую ободранную скамью. Николай предложил Матею папиросу.

— Ну, говори, братишка! — весело попросил Волонский, когда они закурили. — А насчет своего «очень важного дела» не беспокойся. Зиночка тебя в самом деле любит, верь мне. Анна же Малышкина, та вроде Маруси с бронепоезда, помнишь эту бесноватую? У Малышкиной ненависть в крови. Жаль, что ты в тот раз промахнулся. Но ничего, мы с ней еще встретимся, ты или я, а то и оба. Расскажи же сначала о матери…

Киквидзе, растянувшись на деревянной лавке, крепко спал — его заставил отдохнуть Медведовский, который теперь стоял у окна, выходящего на пыльную привокзальную площадь. Семен Веткин все ходил по залу, тихонько уговаривая командиров тоже поспать. Шум и говор то смолкали, то усиливались. Веткин сел на расшатанный стул около Норберта Книжека и вздохнул:

— Все думаю о Яковенко… Проскочит, нет ли? Книжек приоткрыл заспанные глаза, ответил досадливо:

— Хорошо бы проскочил.

Начальник штаба ссутулился, провел рукой по утомленному лицу. Дремавший Голубирек коснулся локтем Сыхры и сонно заморгал. Сыхра фыркнул и, свернув цигарку, протянул ее начальнику штаба, себе же скрутил другую. Ондра Голубирек нашел в своем кармане папиросу. Все трое молча курили, думая каждый о своем. Сыхра и начштаба — о Яковенко, Голубирек — о заплаканных глазах молодой казачки. В Филонове он жил в доме ее отца, кулака, но старик не мешал им встречаться. Когда Голубирек уходил, девушка со слезами просила его беречь себя. Ондра знает — она любит его, и все стоит перед ним ее милое лицо…

Часа в три ночи пришел Натан Кнышев в сопровождении молодого парня в кожанке. Это был Антонов, комиссар полка Яковенко. Кнышев остановился посреди зала, неуверенно озираясь: сквозь густой табачный дым трудно было разглядеть хоть что-нибудь. Начальник штаба кинулся к нему.

— Товарищи, тише, пожалуйста, а то разбудите начдива!

Кнышева передернуло. Глаза его пылали гневом, шрам на левой щеке покраснел. В зале стихло, все командиры смотрели на Кнышева. Тишина разбудила Киквидзе, он сел рывком.

— Василий Исидорович, третий Рабоче-крестьянский возвратился, — проговорил Кнышев режущим голосом. — Белые напали на него под Алексиковом. — Кнышев повернулся к Антонову: — Иван Иванович, доложите начдиву, что и как было, да побыстрее!

Антонов медленно выпрямился.

— Измена, товарищ начдив. На повороте перед самым Алексиковом белые внезапно обстреляли нас из пулеметов и, прежде чем мы смогли дать отпор, нанесли нам большие потери. Мне ничего другого не оставалось, как приказать отойти. — Антонов говорил тяжело, хрипло, словно выдавливал слова; губы он искусал в кровь.

— Яковенко? — вскрикнул начдив.

— Погиб… И с ним Кондратенко, Пахарев и…

Киквидзе выпрямился и суровым взором обвел зал. Веткин, подавленный, стоял возле Кнышева. Командиры не отводили глаз от Киквидзе, готовые броситься по его приказу к своим полкам. Лампа тускло светила над головой Киквидзе, и черты его молодого лица были словно прочерчены углем.

— Дальше! — взял он себя в руки.

— Раненым нужен фельдшер, — ответил Антонов. Начдив кивнул, и Байков выбежал. Киквидзе резко повернулся к Кнышеву:

— Начальника станции!

— Нет его, — хмуро ответил Кнышев. — Я пошел за ним, чтобы привести сюда, а он выскочил из своего кабинета и пытался скрыться за маневрирующими составами. Он не хотел остановиться, а я не хотел, чтобы он убежал, — и Кнышев, мрачный как ночь, положил руку на кобуру с револьвером.

Антонов вдруг пошатнулся, хотел было схватиться за плечо Кнышева, но рука его скользнула, и комиссар рухнул на пол.

Семен Веткин бросился к нему, тряхнул за плечо.

— Ваня, Ваня, что с тобой? — срывающимся голосом твердил он.

Штабной врач быстро расстегнул кожанку Антонова. Бледно-голубая рубашка на правой части груди была пропитана засохшей кровью и прилипла к телу. Доктор сжал запястье раненого. Начдив отстранил Веткина и сам склонился над Антоновым, не спуская глаз с доктора.

— Конец, — сказал тот через минуту.

Киквидзе молча выпрямился, лицо его было покрыто капельками пота.

— Герой, герой! — пробормотал он и круто повернулся к командирам, обступившим тело Антонова. В глаза ему бросилось побледневшее, ставшее каким-то рыхлым лицо Книжека, на котором словно спрятались глаза. Киквидзе перевел взгляд на Голубирека, на хладнокровного Сыхру. У Вацлава к губе прилипла погасшая цигарка.

— Вячеслав, распорядитесь похоронить погибших и позаботьтесь о раненых. Остальные — за мной.

Не сказав более ни слова, начдив направился к двери.

Они прошли вдоль расстрелянного эшелона. Мертвых положили у вагонов, на перроне сидели и лежали раненые, ожидая доктора или фельдшера. Зал ожидания превратился в операционную. Сыхра нашел Яковенко — он лежал на носилках рядом с телами четырех своих молодых командиров. Грудь его была пробита несколькими пулями. Вацлав Сыхра хотел распорядитъся, чтобы Яковенко похоронили отдельно, но не смог выдавить из себя ни слова. Закурив, он поспешил туда, где санитар с бледным усатым лицом считал погибших.

— Уже девяносто насчитали, — сказал он командиру батальона, шмыгнув носом, как это иногда делал Аршин.

— А раненых?

— Не меньше ста двадцати.

Сыхра страшно выругался и пошел на перевязочный пункт в зал ожидания, но крики и стоны раненых прогнали его на перрон. Здесь он столкнулся с Голубиреком и Книжеком, спешившими в Интернациональный полк.

Книжек остановился.

— Как закончишь здесь; приходи. Дивизия отступает в Елань походным порядком через степь. Иного выхода нет, — сказал он Сыхре.

— А как же вагоны с боеприпасами и провиантом? И наши эшелоны? — вскричал тот.

— Киквидзе приказал все сжечь, — отрезал полковой. — Бронепоезда он отправил в Царицын. Задача у них одна: пробиться и не помышлять о сдаче!

Сыхра оцепенел. Им овладело страшное беспокойство. А вокруг уже бегали красноармейцы с бидонами керосина. К станции съезжались подводы. Бойцы выносили со станционного склада все, что можно было увезти. Сыхра прислонился к стене: ему казалось, он теряет рассудок. Из глаз его текли слезы, он их не замечал. Но вот он сорвался с места и побежал к товарной станции, где стояли резервные эшелоны с боеприпасами.

В предутренних сумерках, слабо освещенных керосиновыми фонарями на столбах, в бешеной спешке суетились красноармейцы — кавалеристы, стрелки, обозники, артиллеристы. У подвод Сыхра увидел Бартака, Шаму, Ганзу, Петника, Конядру — они выносили ящики с патронами. Артиллеристы Вайнерта выгружали из вагона снаряды и шрапнель. «Картечь не забудьте», — покрикивал Вайнерт. По соседнему пути один за другим отправлялись бронепоезда. Паровозы, окутанные облаками пара, протяжно свистели. На платформах, за шпалами и рельсами, виднелись силуэты бойцов за пулеметами. Стволы орудий зловеще торчали в предутренней мгле.

Сыхра, сунув руки в карманы, с минуту смотрел на эту мрачную картину, потом круто повернулся, встал в цепь за Бартаком и крикнул:

— Скорее!

Войта обернулся, в отблеске пламени горящих вагонов с сеном и овсом он увидел комбата с пулеметными лентами в руках.

Спереди глухо донесся голос Аршина:

— Телег больше нет, не на что грузить, товарищ Сыхра.

— Реквизируйте все, что найдете!

— Это уже заамурцы делают, но все равно не хватает, — сказал Бартак.

Подбежал Кнышев.

— Вячеслав, Киквидзе тебя вызывает!

— А полк?

— С полком останусь я, — ответил комиссар. — Садись в седло и гони. Лагош тебе коня привел. Возглавишь отход дивизии.

Вацлав Сыхра поднял руку ко лбу, словно не понимал.

— Скорей, Киквидзе ждет! — повторил Кнышев нетерпеливо. — Поторопись, товарищ! Надо выступить перед рассветом.

Лагош подал поводья с таким грустным лицом, словно прощался с покойником. Сыхра, не глядя, вскочил в седло и так сдавил шпорами коня, что тот взвился на дыбы и заржал.

Начдив с Веткиным и Байковым ждал на привокзальной площади. Тихо урчали моторы бронеавтомобилей. Фуражка Киквидзе сползла на затылок, из-под нее выбилась прядь черных волос. Он повернулся к Сыхре:

— Кнышев сказал вам, в чем дело?

— Да. Я должен командовать отступлением дивизии.

— Вместе с товарищем Медведовским. Он ждет вас на перроне. Я поеду следом. Желаю удачи, товарищ!

— Спасибо, товарищ начдив! — ответил Сыхра и двинулся было к пехотным полкам, которые уже строились, но, повернув коня, спросил:

— Кто поедет во главе?

— Конный эскадрон с тачанками. Поставим к ним Бартака.

— А Интернациональный полк?

— Будет прикрывать отход, — сухо сказал Киквидзе и протянул Сыхре пачку махорки. — Возьми, брат, на дорогу!

Дивизия выступила из Филонова. Рвались боеприпасы в вагонах, которые Киквидзе вынужден был оставить, и взрывы эти сотрясали воздух и землю. У отступавших красноармейцев заложило уши, словно они были под артиллерийским обстрелом. Пламя, поднявшееся над двадцатью пятью эшелонами, полыхало над крышами, окутывая город багровым дымом. Бойцам не до разговоров; жалко им теплушек, в которых отлично можно спать, если только белые не лупят из пулеметов…

Полки с грохотом двигались в степь, как взбаламученный, вышедший из берегов поток; пехота, кавалерия, артиллерия и обозы; и тщетны были призывы командиров не шуметь — в этот печальный поток вливались целые семьи крестьян с хуторов.

Интернациональный полк шел последним в этих, казалось, бесконечных рядах. Люди знали: они защищают тыл дивизии.

Голубирек не слезал с коня. Норберта Книжека, по совету Кнышева, Киквидзе взял к себе, и даже начальник штаба Веткин не понимал толком зачем. Сыхра ехал далеко впереди, во главе колонн. Дым от потрескивавшей цигарки окутывал его исхудавшее лицо с выгоревшими усиками — командир батальона был похож на охотника Севера.

Елань лежит на железнодорожной линии, километрах в восьмидесяти от параллельной ей донской магистрали, и всем было ясно, что дня два придется топать открытой степью. Разведчики Заамурского полка, который недавно разгромил белых под Алексиковом, поступили под начало Войты Бартака. Кавалеристы, большей частью молодые казаки из станиц по низовью Дона, помнили Бартака. Они сначала всерьез принимали его за грузинского джигита или потомка армянского витязя.

Киквидзе, погруженный в мрачные раздумья, ссутулился на кожаном сиденье бронеавтомобиля. Он перебирал в памяти все, что произошло в последние дни. Думал о своих полках, о Царицыне, о Москве и никак не мог понять, что же он упустил, где ошибка, приведшая к необходимости вот так отступать от дороги, которую он обязан был защищать. Он сделал все, что было в его силах, сплотил разнородные части в единое дисциплинированное соединение. Бойцы знают, не будет им жизни, пока они не разобьют контру, не разгромят Краснова, который представляет эту контру в бассейне Дона и Волги, и вот все-таки ситуация оказалась неподвластной ему и он вынужден отступать, чтобы спасти что можно. Было бы у него лишних пять-шесть батарей да один конный полк — он не оставил бы Филонова!

Киквидзе открыл глаза, словно для того, чтобы убедиться, верные ли люди окружают его. Рядом с ним спал бесхитростный Веткин — он заснул, едва опустившись на сиденье. В нем начдив не сомневался — подполковник Веткин служил царю неохотно, служил потому лишь, что был солдатом и не мог быть ничем иным, и с первых дней революции он отдает ей весь свой опыт и недюжинные способности командира. Адъютант Банков — сын поручика артиллерии, погибшего смертью храбрых под Порт-Артуром. Киквидзе испытывает особую склонность к этому бывшему кавалерийскому ротмистру, может быть потому, что они одного возраста и одинаково открытые люди. Пулеметчик на заднем сиденье автомобиля бдительно охраняет безопасность командира — он готов подставить свою грудь под пулю, посланную в начдива.

Киквидзе вернулся к своим заботам. Первое, что он сделает в Елане, пошлет донесение командованию Царицынского фронта и попросит новые полки и бронепоезда. Норберта Книжека возьмет в штаб, командиром интернационалистов назначит Сыхру. Это человек толковый, мог бы командовать хоть бригадой. Николаю Волонскому он доверит кавалерийскую бригаду, если в Царицыне дивизии дадут еще один кавалерийский полк. А Войте Бартаку начдив подчинил бы Орденский полк. Надо поговорить об этом с Медведовским и Веткиным. А пока пусть Веткин поспит, он и сам скоро проснется.

Белогвардейцы к полудню поняли, что дивизия Киквидзе уходит из Филонова со всем обозом, желая вырваться из окружения, и с противоположного берега Бузулука открыли артиллерийский огонь по дивизионным обозам. Задумано было хитро: сначала дезорганизовать тыл, а потом броситься на смешавшиеся полки. Киквидзе передал Голубиреку приказ остановить Интернациональный полк и приготовиться к отражению атаки, но Голубирек сделал это уже сам, увидев возможность закрыть для белых мост через Бузулук. Он послал с этим известием Ганоусека к начдиву с просьбой оттянуть кавалерийские полки к пехоте и обозу.

Разрывы снарядов вызвали панику среди обозников, в большинстве своем пожилых крестьян, наскоро мобилизованных в окрестных деревнях.

— Мы окружены! — закричал повозочный головной подводы. Красноармеец, сидевший рядом, сбросил паникера и сам взял вожжи.

А белые уже пристрелялись — гибли люди и лошади, повозки взлетали вместе с поклажей. Передняя колонна обоза повернула назад, под защиту Интернационального полка, который стоял на окраине какого-то большого села, чтобы в случае атаки развернуться для обороны. Повозочные бросили подводы на произвол судьбы, бежали прочь, некоторые словно с ума сошли — перевертывали телеги, поджигали их… Старый начальник обоза Макаров, верхом на пугливой кляче, лупил нагайкой кого попало, грозил наганом, двух самых трусливых пристрелил, вызвав этим еще большую панику. Голубирек и Натан Кнышев тоже старались приостановить массовое бегство обозников. Голубирек ругался на всех языках, на каких только мог, у Кнышева побагровел шрам — всё тщетно: от ураганного огня белой артиллерии обозники совсем потеряли голову, мчались в степь, прятались за одиночными деревьями… Седобородый Макаров скакал за возчиками, стараясь вернуть их к подводам. Лошадь под ним испуганно ржала, артачилась — вдруг взбрыкнула и сбросила седока. Разъяренный старик тяжело поднялся и, опираясь на шашку, вернулся к красноармейцам-ездовым, которые стойко оставались на месте, помогая перетаскивать раненых к фельдшерам Интернационального полка.

Вдруг пронзительный вопль заглушил все крики:

— Казаки! Спасайсь!

Тут же все обезумели. Люди, в надежде спастись, лезли друг на друга, дрались чем попало, заползали под телеги. Рев, стоны раненых, грохот разрывов… У высокого кургана на том берегу Бузулука появились небольшие пушки, казаки уже выпрягли из них лошадей и отводили их в сторону. Офицеры смотрели в бинокли на город. Чешские кавалеристы, застывшие на своих конях, отчетливо видели их лица и следили за каждым их движением.

— Эх, Борейко бы сюда с его пушками или Курта Вайнерта! — возбужденно вскричал Ян Шама. — Они бы им поправили погоны! Из винтовки их отсюда и «волшебный стрелок» не достанет. Товарищ комбат, может, ударим по ним?

— Спокойно, Ян! — ответил Голубирек. — Вайнерт впереди с Сыхрой, а Борейко в центре колонны. Ну-ка, слетай доложи начдиву о том, что здесь творится. Скажи, можно перейти через мост и напасть на белых. Повтори приказ!

Казаки палили по остаткам обоза и по Интернациональному полку. Несколько снарядов упало в воду у моста. Смятение проникло и в ряды красноармейцев. Беда Ганза нервно вертелся на своей новой длинноухой лошади, которую объявил красой всех племенных коней матушки-Руси, и кутался в широкую лохматую бурку, как будто ему было холодно, а на лбу у него блестели капли пота.

— Ну что же, товарищ Голубирек? — вскрикнул он. — Топиться нам в этой паршивой речушке или в плен идти? Ни то, ни другое меня не устраивает!

— Чего мелешь? — огрызнулся на него Конядра, неподвижный как изваяние. — Сейчас я тебе не доверил бы даже колыбель караулить, душа у тебя в пятки ушла!

— Можно подумать, твоя выше пупка торчит! Вот скажу Зине, как ты нос задираешь!

— Попробуй, осел, — осадил его Конядра.

«А, черт, даже эти двое нервничают!» — подумал Голубирек. Взглянул на казачью батарею. Стволы орудий опять сверкнули огнем, и вслед за тем — разрыв в саду неподалеку. Надо действовать. Голубирек выхватил винтовку из рук какого-то бойца, привязал к штыку белый носовой платок и, усмехнувшись, замахал этим импровизированным белым флагом, словно подавая сигнал. Казаки перестали стрелять. Тогда Голубирек обратился к командирам рот:

— А теперь — скорей через мост, пока белые сбиты с толку! Конядра, Аршин, за мной! — И он поскакал к деревянному мосту.

Достаточно было нескольких коротких команд — и стрелки, и обозники поняли маневр. Конядра помогал Пулпану, Ноге и Коничеку ускорить переправу. Смятение не подавило трезвого разума; все действовали энергично, чтобы успеть перебраться на тот берег. Макаров поймал буланого коня и подъехал к Конядре.

— Видел, как эти трусы повозочные поспешают на другую сторону? Так и хочется прогнать их обратно в степь!

— Не надо, они нам еще пригодятся, — ответил Конядра.

Макаров поскакал к обозу, грозно размахивая нагайкой, он приказал обозникам уложить на уцелевшие телеги тяжелораненых и все то, что можно было погрузить. Раненые, способные двигаться, шли, придерживаясь за борта телеги. Вот уже обоз второго Интернационального полка при помощи полковых музыкантов перешел мост. Конядра подскакал к Ганзе, руководившему переправой. Драгун сорвал голос и хрипел, усы у него воинственно топорщились.

— Держу пари, — сказал Матей, — что господа казаки приняли нас за своих. Вот как полезно знать их сигналы. А ты хотел топиться. Нервишки сдают, дружище!

Аршин хмуро усмехнулся и пожал плечами. Не отрываясь, он следил за Карелом Петником, который скакал вдоль берега к головной колонне дивизии.

— Как думаешь, доскачет Карел до Киквидзе?

— Не Карел, так Шама, — ответил Конядра. — Смотри, как он несется! Я бы еще и тебя для верности послал — ты ведь отдохнул, как навозный жук.

За спиной снова ахнули пушки: видно, казаки сообразили, что их обманули, и теперь яростно обстреливали мост, по которому как раз проходили последние подразделения второго полка. Командир смешанной роты, энергичный Ян Пулпан кричал Лагошу, чтобы тот со своей пулеметной тачанкой постарался побыстрее проскочить вперед, а Лагош беспомощно показывал на забитый людьми мост. Наконец Лагош выбрался на берег и на радостях открыл огонь по группе казаков, которая карьером мчалась к мосту. Вдруг мост провалился сразу в нескольких местах, остатки его загорелись. Красноармейцы спешили уйти из-под огня артиллерии и занять оборону. Голубирек обнажил шашку.

Шама и Петник нашли начдива в голове колонны. Он ехал на коне рядом с Сыхрой и Медведовским и спокойно курил. Внимательно выслушав связных, начдив приказал Веткину вызвать Бартака. Ян Шама вызвался сделать это, а Карел Петник, состязаясь с ветром, помчался обратно ко второму полку с сообщением, что дивизия перейдет по каменному мосту под Еланью на тот берег, где остался Голубирек. Но недалеко отъехал Петник — конь под ним споткнулся, а Карела подобрали санитары.

Белогвардейская артиллерия умолкла. Вспыхивала лишь пулеметная перестрелка между кавалерийской разведкой Бартака и группами казаков, наскакивавшими на его отряд из степи. Остатки пятого кавалерийского полка переместились в авангард дивизии. Вел их Николай Во-лонский.

Ночью бой прекратился. Бартак отправился в Елань, чтобы выяснить обстановку в городе. Борейко дал ему батарею скорострельных пушещ Казаки попытались оборонять город, но, испугавшись картечи, поспешно очистили Елань.

Начинался новый день.

* * *

Киквидзе разместил полки в Елани, где только мог, по всему городу. Это было выгодно в случае внезапного нападения казаков, но командиры полков были довольны этим еще и потому, что они чувствовали себя самостоятельнее, чем в Филонове или в Алексикове.

Интернациональный полк занял южную часть города, лицом к донскому белогвардейстому фронту. Этот участок особенно беспокоил начдива. Он приказал Книжеку выдвинуть далеко в степь сильные аванпосты с телефонной связью.

Полки жили довольно обособленно. Несли караульную службу, участвовали в стычках с казаками, которые появлялись внезапно большими и мелкими группами, но аванпосты, связанные со штабами телефоном, всегда вовремя предупреждали о налетах, и казаки ретировались, не солоно хлебавши. Даже своих раненых и мертвых они часто не успевали захватить с собой.

Кавалеристы второго Интернационального полка чаще других бывали в разведке, порой им некогда было даже поесть спокойно, не то что пойти на митинг. Комиссару Кнышеву и Йозефу Долине редко удавалось собрать их. Кнышев уже довольно хорошо говорил по-чешски и любил посидеть в компании Ганзы. В тот день, когда Кнышев продекламировал по-чешски труднейшую для произношения скороговорку о тридцати трех перепелках, которые перелетели через тридцать три серебряные крыши — этому научил его Сыхра, — Ганоусек стал чуть ли не молиться на комиссара.

Чаще всего кавалеристов посылали на разведку в степь. Иногда они целыми днями не слезали с лошадей, во время боев даже ночи проводили в седлах, часто и лошади целыми днями оставались некормлеными. Ночью было лучше: всадники останавливались у стогов сена или соломы, чтобы кони поели, а сами подремывали в седле. Линия фронта — если только можно было ее так назвать — была подвижной, местность — незнакомой. Во тьме, под дождем, в октябрьской слякоти интернационалисты мелкими группами проникали на десятки километров в тылы белых. Потом начались ночные заморозки и метели, и было куда приятнее сидеть в бараках. Плечистый украинец, которого звали Фома Фомич, рыжий и воинственный, как Шама, играл на гармошке, пел звучным голосом. Его научили петь по-чешски и по-немецки и забавлялись его произношением.

Ян Шама любил посумерничать у теплой печки. Сняв сапоги и поставив их ближе к огню, он предавался горьким мыслям. Хоть сейчас бросил бы воевать, если б совесть позволила. О совести он гордо говорил новичку Коле Обнизову:

— Скажем, конопля, ладно, это корм для птиц небесных, а у красноармейца такая совесть, что свой корм он видит в бою с контрой.

Никто не ответил Шаме, и он со злостью закурил, но махорка была сырой. Ян не умел долго молчать, он любил себя слушать.

— Не люблю я русскую зиму, господа братья. То ли дело у нас под Будейовицами! Как упадет температура на несколько градусов под ноль, закутаешься в бурнус, сапоги натянешь — и кусай себе, белая стерва, как хочешь. Но здесь даже папаха насквозь промёрзает, да нос береги, как драгоценность какую. Пошлют в деревню к пехоте — дыхание замерзает, и видишь, пехота, сволочь, на печке лежит! Им всего-то и дела — выбежать, постоять на часах, да и марш назад, к столу, к горячему чайку. Хозяйка вокруг них на задних лапках скачет, чертова баба, а на нашего брата, конника, смотрит, словно спрашивает: когда уберешься, может, лошадь твоя в парше?

Шама уже и не интересовался, слушают ли его товарищи, словами своими он, словно огнем, разрисовывал белую степь.

Киквидзе необходимо было знать, где сосредоточены главные силы белых, и потому конники не знали отдыха. Плохо приходилось им, когда они в разведке натыкались на превосходящие силы. Тогда оставалось только полагаться на быстроту и резвость своих коней. Когда в разведку не мог ехать Войта Бартак — Киквидзе часто использовал его в кавалерийских полках, командиры которых погибали один за другим, как будто только для них отливались казачьи пули, — с кавалеристами отправлялся Ондра Голубирек. Оба пехотных батальона полка водил против белых Вацлав Сыхра, куда лучше понимавший тактику пехотного боя, чем Книжек. Не раз натыкались разведчики на целые эскадроны казаков. Тогда Голубирек с криком «ура» устремлялся на них, даже если с ним было меньше полусотни, и смеялся во все горло, когда белогвардейцы обращались в бегство. Славно они погуляли тогда по степи! Их карабины почти не остывали, с шашками они сроднились, как с сестрами. А возвращаясь, качали головами, удивляясь, как счастливо все обернулось. Потом в Елани в минуты отдыха вели об этом нескончаемые разговоры.

В одной из атак Конядра застрелил трех лошадей из четырех, запряженных в двухколесную немецкую повозку на резиновом ходу, на которой был установлен пулемет, похожий на небольшое орудие. Пулеметчика и второго номера прикрывали стальные щиты, ездовые сидели на выносных лошадях. Эта повозка была очень кстати, и кавалеристам позволили оставить ее себе. Они всюду брали ее с собой. Лагош перебрался с тачанки на эту немецкую бронированную колесницу, а двое русских ребят стали как бы форейторами.

Больше, всех этому трофею радовался Голубирек. Он всем рассказывал о нем и устраивал Лагошу учения. Книжек потребовал повозку для личной своей охраны, но Сыхра отказался отдать ее.

— Кавалеристы должны отомстить казакам за последнюю подлость, товарищ Книжек. Не забывай, как они заманили наших в лощину, десять наших осталось там!

Норберт Книжек сердито махнул рукой:

— Голубирек — человек несдержанный и когда-нибудь дорого заплатит за это!

Больше он о бронированной повозке не говорил.

С этим конным «броневичком» кавалеристы совершали далекие рейды в тыл белых. Матей Конядра придумал, как его использовать. Он строил отряд журавлиным клином, а в центре, скрытый от глаз противника, скакал «бропевичок». Монгольские лошади бежали по-степи, как по ровной мостовой. Налетая на превосходящие силы казаков, красные конники расходились в обе стороны, давая «боевой колеснице» простор для маневрирования. Лагош сдвигал папаху на затылок, прищуривал глаз и открывал убийственный огонь. Молва об этом «красном отряде смерти» разнеслась по казацким лагерям. Стоило казакам увидеть белую папаху и светлую бородку Конядры, как они предпочитали уклониться от схватки. Порой с ними выезжал и Бартак, тогда Конядра держал своего пегого монгольца рядом с киргизом Войты. Шама, Петник, Ганза, Ганоусек скакали за ними, и казалось им, так и будет всегда. Они были последними из тех, кто несколько месяцев назад составил кавалерийский взвод второго Чехословацкого полка.

Время шло, дни становились все холоднее. Небо сверкало голубизной, открывая далекие горизонты. Конядра вышел из барака, запрокинул голову. Какое теперь небо у нас дома? Узнает ли меня сын, когда я вернусь?.. Вскоре вслед за ним вышел во двор и Шама. С удивлением увидел, как Конядра подставляет свое бородатое лицо легким снежинкам, которые вдруг посыпали с этого голубого неба, похожие на легкий белый пух.

— Матей, Петник приехал, — позвал Шама Конядру. — После обеда нам отправляться в эту окаянную «Диканьку» около рощи акаций. Говорят, ночью ее заняли казаки. Только сначала зайди к Сыхре.

Матей будто устыдился чего-то. Сжав губы, он молча вышел со двора и направился к кирпичному домику, где жили батальонные командиры. Шашка Матея колотилась о голенище, шпоры на сапогах тонко звенели. В кого-то пойдет мой сынок — в меня или в мать? Ее я никогда не увижу больше…

Сыхра ждал его. Пододвинул к Матею рюмку водки, свернул ему из махорки цигарку и сказал:

— Исидоровичу язык нужен. Добудь его хоть из пекла, а приведешь двоих-троих — тем лучше. Ребят возьми, сколько требуется, но языки нужны живые. — Батальонный усмехнулся. — Пистолет лучше и в руки не бери.

Конядра залпом выпил водку, закурил и засмеялся. Вацлав налил ему еще и развернул на столе карту.

* * *

Они возвратились в Елань на другой день к вечеру, ведя группу пленных казаков с подхорунжим во главе. Вацлав Сыхра по телефону сообщил об этом начальнику штаба дивизии Веткину, и когда Матей Конядра доехал до штаба, у дверей Киквидзе его уже ожидал адъютант Байков. Дом, в котором жил начдив, был просторный, с мансардой. Перед ним протекал широкий ручей, через него были переброшены деревянные мостки. На зов Байкова из дома вышли Семен Веткин и командир пятого Заамурского кавалерийского полка Николай Волынский. Веткин выслушал рапорт Конядры и попросил его войти для подробного доклада Киквидзе.

Начдив, повернувшись спиной к двери, стоял у настенной карты и концом своего кинжала с серебряным черенком водил по цветным линиям и кружочкам населенных пунктов. Он только что вернулся из поездки и еще не снял кожаной куртки с овчинным воротником. Матей Конядра взглянул на Веткина, и тот подошел к Киквидзе:

— Товарищ начдив, Конядра явился доложить о результатах разведки.

— Подойдите ближе, товарищ Конядра, — сказал Киквидзе, — и покажите на карте, где вы были вчера и сегодня и где вам удалось захватить господ казаков.

Матеи сунул нагайку за ремень, длинным грязным пальцем стал показывать по карте, по каким местам они проходили и где сталкивались с белыми.

— Убитые есть? — спросил Киквидзе; Матей впервые увидел, что Киквидзе одного с ним роста.

— Нет. Раненых пятеро, но все остались в седлах, — одним духом выпалил Конядра.

— У казаков?

— Двадцать убитых. С нами был немецкий броневичок. Остальные взяты в плен.

— Фамилию офицера знаете?

— Нет, товарищ начдив.

— Где вы оставили пленных?

— Перед вашим домом, на тот случай, если вы захотите взглянуть на них.

Киквидзе улыбнулся в черные усы и положил Конядре руку на плечо:

— Благодарю вас от имени революции, товарищ Конядра, — весело сказал он, пожимая Матею руку. — Желаю вам здоровья, и своим кавалеристам передайте мою благодарность. До свидания! — Снимая кожаную куртку, он словно мимоходом сказал Байкову: — Приведи мне подхорунжего, остальных прикажи пока запереть. Да комиссара позови!

Перед домом Матея Конядру ожидал Николай Волонский. Они еще раз пожали руки и внимательно оглядели друг друга: целы ли?

Смеркалось. Адъютант Байков вызвал пленного подхорунжего и показал ему на мостик.

Низкорослый кавалерист с пышными усами, венгр Денеш, построил остальных пленных, начал пересчитывать и никак не мог досчитаться, нервничал.

— Не хватает кого? — крикнул ему нетерпеливо Аршин Ганза и подъехал ближе.

Венгр, не ответив, бросился в гущу уличных зевак, схватил двух человек, одетых по-казачьи, и толкнул их к пленным, невзирая на их сопротивление; размахивая нагайкой, он кричал:

— Мать вашу, сбежать хотели, сволочи! — А Аршину бросил через плечо на ломаном словацком языке: — Одного поля ягода — дома наверняка у них припрятаны фуражки с царским орлом…

Аршин фыркнул, отдал команду и повел пленных в расположение Интернационального полка. Тоник Ганоусек остался — он держал коня Матея.

Когда партия пленных скрылась за углом, Волонский сказал:

— Поедем со мной, у меня для тебя сюрприз есть. А парня своего отпусти — он тебе не понадобится.

Конядре вдруг страшно захотелось спать, но любопытство было сильнее. Проехав минут пятнадцать, они остановились перед домиком, в котором квартировал Волонский. Николай повел гостя в дом. Открыв дверь, он втолкнул Матея внутрь, и тот так и застыл на пороге: у окна стояла Зина и взгляд ее летел к нему навстречу! Матей шагнул вперед — и вот уже Зина у него в объятиях…

— Не задуши его, Зина, — смеялся Николай. — Приготовь-ка лучше чай своему орлу и что-нибудь к чаю, а мы сядем и будем на тебя смотреть. Ведь на тебя посмотреть стоит, ты у нас словно яблочко. Мы, красные, в этом разбираемся!

Зина поцеловала Матея и побежала греть чай. Матей и Николай сняли оружие, положили его в угол под иконы, завешанные пожелтевшим льняным полотенцем, и сели за стол. Зина уже возилась с чайником. Николай весело проговорил:

— А что, Мотя, Зиночка и впрямь как яблочко! Да какая героиня — привезла в это еланьское пекло частицу нашего родного дома. В этакую-то холодину! Кто бы мог подумать!

— Не смейся надо мной, — отозвалась Зина. — Я привезла вам обоим шерстяные фуфайки от мамы, и от отца — водку, еще довоенную. Тебе бы, деверек, похвалить меня за это, а не насмехаться!

— Как дети, здоровы ли? — спросил Конядра.

Зина вспыхнула, подняла к нему затуманенные глаза.

— Вспоминают тебя…

— Вспоминают — слыхал? Вот лиса! — перебил ее Николай. — А утром говорила мне, что дети думают — ты их отец…

Матей хотел еще спросить, надолго ли приехала Зина, но он был страшно утомлен, глаза его слипались. Зина же, подсев к столу, начала рассказывать о станице, о детях, о черной Нюре. Тут она озорно рассмеялась: Нюра оставила у себя одного из пленных, которых ей раздобыл Беда. Парень теперь хозяйствует, отъелся… Каждое слово Зины естественно. Николай слушал ее, и ему казалось, что он снова дома… Зина поняла это. Вдруг, она взглянула на Матея, у которого голова падала на грудь, и толкнула его в плечо:

— А казак, который убежал от вас из монастыря, взбудоражил всю станицу. Кричал, что красные чехи — отродье дьявола, хуже китайцев. Это правда, Мотя? Ты — отродье дьявола? Николка мне вчера говорил, что ты тоже был в монастыре и будто застрелил есаула Кириченко и Петра Новикова. Если об этом узнает Анна, она мне дом подожжет.

— Пусть посмеет! Нам известно, она прячет белоказаков, — проворчал Матей. — Не бойся ничего, мы устроим так, что наши вызовут ее в Алексиково на пару слов.

— Господи, не из-за меня же? — всполошилась Зина.

— Пусть не пробует больше никого обидеть, а то…

Усталость навалилась на Матея, придавила его. Николай Волонский тряхнул его за плечо, но Конядра уже спал.

— Два дня не слезал с коня, Зиночка, теперь пленных привел, отдохнуть ему надо. Давай уложим его в мою постель.

— Неужели он и впрямь такой страшный? — испуганно прошептала Зина, ища черты жестокости в заросшем лице Конядры. — Не может быть, Николка…

— Он солдат, Зиночка. Я уже говорил, что люблю его именно за это. Будет у тебя муж, как у немногих…

— А если и его убьют? — всхлипнула Зина.

— Да поверь же наконец в счастье, — возразил Николай. — А теперь сними с него сапоги да раздень его!

Матей проснулся на рассвете в постели Николая и увидел возле себя Зину. Вспомнил, что было с ним вчера, и улыбнулся. Зина спала как сурок — спелое яблочко! — но тотчас проснулась, как только он шевельнулся. Огляделся, ища Николая.

— Николка ушел еще вечером. Пошел в твой полк — просить, чтобы тебя освободили на сегодня, — сказала Зина, жмуря сонные глаза.

Под окном зазвучала труба, и к ее пронзительному голосу присоединились петухи.

Кавалеристы Конядры приняли Зину как будущего бойца. Что ж, в полку она будет не единственной женщиной, а Конядре все желали добра. Однако Михал Лагош заявил, что Зине не место среди солдат.

— У нее, братцы, слишком добрая душа, вроде как у моей Нюси. Работать — пожалуйста, а стрелять в человека не сможет. Да и не верю я, чтоб Конядра оставил ее при себе.

Беда Ганза принял Зину с распростертыми объятиями. Он сердечно пожал ей руку, дружески улыбаясь. Ему понравились ее короткий полушубок, шапочка и свежее, морозом разрумяненное лицо. Эх, сейчас бы сюда его Наталью, подсолнушек его, медовый пряник!

— Зиночка, дорогая! — воскликнул Аршин. — Я рад вам больше, чем самому себе! Хотите, на колени встану и буду молиться на вас, как на икону! А что, в Усть-Каменной меня вспоминают? Варенька, например, или черная Нюра? А эта бешеная, Анна Малышкина, все еще так же остра, как сабля?

Зине Волонской хорошо среди красноармейцев. Она рассматривает Лагоша, Ганоусека, Долину, его помощника Карела Марека и жену Марека Раису, которую с первого взгляда можно было принять за стройного юношу.

— Скорее отвечайте Аршину, — засмеялась Раиса. — Нам ведь очень любопытно, что он там у вас вытворял! Перед нами-то он не хвастал своими победами над казачками!

Беда, словно не слыша ее, не спускал с Зины веселого взгляда, Зина не удержалась:

— Варенька вам верна, а Нюра за вас молится. Говорит, кабы не тот речистый австрияк, не было бы у меня такого хорошего мужика в хозяйстве. Ребенка теперь ждет… А Малышкина Анна навещает станичного атамана. У него умерла жена — может, поженятся… Старик Малышкин этого хочет.

Бывший драгун задумался. Лица жителей Усть-Каменной всплыли перед его счастливым взором, а Варенькино — яснее всех…

— Надеюсь, вы не останетесь у нас, — выпалил он вдруг Зине. — Матею некогда будет о вас заботиться, да и нехорошо вам будет у нас. Возьмите Раису — еще в Тамбове добровольцем пришла к нам, и муж у нее есть, так что вроде все в порядке, а чего только не приходится ей переносить! Возвращайтесь, Зиночка, домой. Что вам тут делать? Грубая у нас работа… А за Матеем мы присмотрим. Он очень любит вас. Правду я говорю, ребята?

— Совет твой мудр, братец, да только лишний он, — засмеялся Конядра. — Зиночка исчезнет незаметно… А чтоб тебе ее не оберегать, я доверю ее Раисе. Ясно?

— Но на чаек-то можно к вам зайти, Зиночка? Вы должны мне все рассказать об Усть-Каменной.

— Приходи, коляску за тобой пришлем, — ухмыльнулся Конядра и увел Зину в свой угол, отгороженный от общей комнаты. Раиса Марекова пошла с ними легко, весело, ее матовое лицо светилось радостью: ей приятно было приглашение Конядры.

Потом Зина и Раиса вышли погулять по Елани, раскинувшейся так широко, словно она хотела когда-нибудь стать большим городом. По дороге они встречали женщин в военной форме, и Зина все старалась прочесть по их лицам, что же творится у них в душе. Она спросила Раису:

— Они все здесь с мужьями?

— Да, это красноармейки.

— А ты, Рая, счастлива здесь?

Раиса удивленно поглядела на нее, но быстрые искорки в ее библейских глазах ничего не объяснили Зине.

Раиса, обняв Зину, замедлила шаг, обдумывая, как точнее ответить.

— Понимаешь, как посмотреть… По-человечески я счастлива, потому что выбрала правильный путь, а это для меня много значит. Но как женщина я не очень счастлива. Хотя от Марека я бы не ушла, поверь. И еще, у меня здесь друзья, которых в другом месте я вряд ли нашла бы, — твой Матвей, Ян Пулпан, носатый Аршин, рыжий Шама, певун Лагош. Я их так знаю, что могла бы без колебаний выйти замуж за любого, если бы не любила Марека!

Рая рассмеялась — удивление Зины ее развеселило.

— Ну, а как другие?

Раиса пожала плечами, на лицо ее легла тень.

— В нашем полку осталось десять женщин из тех, что пошли с нами в Тамбове, но с чехами живут только четыре. Одни погибли, другие попались в плен к белоказакам, и больше мы их не видели, кроме Вали. Ее мы нашли на другой день после того, как ее схватили белые. А нашли мы ее в избе их капитана — голую, привязанную к скамье. Капитан-то успел бежать, но перед этим пристрелил Валю. Не удалось белым сделать из нее подстилку… Со мною им бы это тоже не удалось, только я убила бы себя раньше, чем они дотронулись бы до меня… — Раиса подняла глаза и сурово добавила: — Есть у меня причина не попадаться белогвардейцам в руки…

У Зины вдруг перехватило дыхание. Раиса прижала ее к себе и улыбнулась.

— Не знаю, как относился к тебе твой муж и как относится Матвей, но, наверно, разница между ними есть. С первым ты жила в мирные годы, а с другим живешь во время войны. Наше счастье в мирные дни не такое, как сегодня, и не такое, каким мы его представляли себе в девичестве. С Мареком я счастливее всех женщин на свете, но, когда мы с ним рядом идем в атаку, стреляя в противника, мне трудно подавить в себе ужас от одной только мысли о том, что будет, если он погибнет. Не умею я жить одна. Ведь и первый мой муж погиб на моих глазах, и я до сих пор не могу его забыть… Понимаешь меня, Зиночка? У тебя есть дети?

— Мальчик и девочка. Мотя их любит.

Раиса сжала губы так, что они побелели. Над бровями у ней прорезалась морщина. Она неотрывно смотрела на дорогу, каблуки ее тяжелых сапог громко стучали о замерзшую землю.

Вокруг батальонной кухни поднялось какое-то движение. Подходили красноармейцы с котелками, окликали Раису. Один, в шинели до пят, преградил им дорогу, веселыми глазами буравя Зину, а глаза у него были как ясное небо.

— Это твоя сестра? А нам как раз не хватает пары женских рук, особенно если эта женщина хохотунья, как Валя.

— Поздно хватился, это жена товарища Конядры, — осадила его Раиса.

Боец протяжно свистнул, пожал Зине руку и быстро убрался. Раиса невесело усмехнулась:

— Видала, женские руки ему нужны — обниматься… Для этого не нужно большого сердца. Но осуждать я его за это не могу. Все мы цепляемся за жизнь, потому что не знаем своего часа. Этому хорошо было с Валей, и теперь он понял, что значит быть одному в этой братоубийственной войне. Не пожелала бы я тебе видеть, как он теперь хладнокровно убивает белогвардейцев… После Валиной гибели он пленных не берет. Жена ему нужна — родной человек…

— Он тоже чех?

— Нет, латыш.

Зина разглядывала Раису со стороны — ее гордый профиль будто вырезан из грушевого дерева. Гимнастерку она переделала по своему размеру, брюки более тонкого сукна вправила в солдатские сапоги. Зине, одетой в юбку и короткий, отороченный белым барашком полушубок, казалось, будто она в чем-то виновата перед Раисой.

Некоторые красноармейки здоровались с Раисой. У них было много общего — домашний очаг им заменяла винтовка… Зина взяла винтовку в руки — тяжела даже на плече, но жизнь солдата, конечно, еще тяжелее. И несут они эту тяжесть уверенно, просто как ведро воды из колодца.

Навстречу им попались молодые казачки, закутанные в шерстяные платки, с корзинами, прикрытыми суровым полотном.

— Продают бойцам овощи со своих огородов. Вижу их здесь каждую субботу, — холодно сказала Раиса.

Зина опечалилась. Эти женщины, верно, будут здесь ночевать. И что же унесут они с собой? Их жизнь тоже тяжела. Одинокие они — невыносимо им дома с их печалью… Она сама познала эту обжигающую тоску, пока не появился в Усть-Каменной Матей. Ей вдруг страстно захотелось увидеть его сейчас же, сию минуту, и она сказала об этом Раисе. Та понимающе улыбнулась, лицо ее похорошело от нежности.

— Зиночка, дорогая, так иди скорее к нему! — ответила она. — А я-то, глупая, задерживаю тебя пустыми разговорами! Но ты не обижайся, мне было хорошо с тобой. Я ведь тоже из станицы, только отец мой был всего лишь бедным евреем-сапожником… В прошлом году казаки повесили его… А ты сейчас такая… какой я была когда-то. Я тоже ходила в юбочке, в полушубке, была влюблена… Ах, может быть, когда-нибудь и я оденусь так… когда мы установим свой порядок…

Матей ждал их перед бараком кавалеристов. Его светлая бородка и усы, словно вымытые ромашкой, развеселили Раису. Она оглянулась на Зину, но та, зардевшись, спешила к Матею.

— Николай просил зайти к нему, — этими словами встретил Зину Конядра. Поодаль стояла двуколка, запряженная беспокойной лошадью. Матей подсадил Зину, вскочил сам и взялся за вожжи. Раиса долго смотрела на них, прищурив глаза, чтобы скрыть чувства, вспыхнувшие в ней.

— Приходите утром! — крикнул ей Конядра. — Мы будем рады вам!

— Приду, обязательно приду, — ответила Раиса. В горле у нее стояла горечь.

— Ну, как тебе понравилась Марекова? — спросил по дороге Конядра. — Уговаривала тебя остаться со мной? Она добрая, хочет счастья всем нам…

— Она знает, что я не брошу детей, а то что я была бы тогда за мать? — ответила Зина. Она сидела рядом с ним, сложив руки на коленях, и всей душой принадлежала ему. Он это понял — погладил взглядом ее открытое лицо.

* * *

Норберт Книжек почти все время проводил в штабе дивизии, разговаривая с командирами других полков или с начальником штаба Семеном Веткиным и адъютантом Киквидзе Байковым. Он все время нервничал: очень хотелось ему поближе сойтись с заместителем начдива Медве-довским, но с этим человеком ему не удавалось даже спокойно выкурить сигарету — Медведовский был сделан совсем из другого материала, чем бывшие офицеры Веткин и Байков. Сыхра же и Голубирек видели Книжека, только когда у последнего возникало желание читать им лекции о тактике австрийской пехоты, которые Сыхра насмешливо называл «духовной тренировкой». Сыхра злился: лучше бы Книжек рассказал нам, чем он умудрился заслужить погоны сотника в австрийской армии! Лояльностью к государю императору?

— Киквидзе вами, правда, доволен, — сказал им однажды Книжек, — но у меня есть к вам претензии. Слишком рискуете жизнью. Где я тогда возьму таких способных офицеров? В кадровой армии вы были бы уже подполковниками, а подполковники не водят батальоны в штыковые бои! Это дело ваших заместителей и командиров рот. И прошу — сдерживайте горячность взводных! Порой мне кажется, вам всем охота героически погибнуть здесь. Это было бы эффектно, но похоронят-то вас в братской могиле и два дня спустя забудут. Военная слава и ордена достанутся начальнику дивизии и командующему фронтом, на вашу долю — березовый веночек. Ни к чему это. Из первоначального состава мы уже потеряли более пятисот человек, а разноплеменное пополнение не восполнит для меня этих потерь. В самом деле, Чехословацкого полка уже нет, одни интернационалисты… Скоро уже не с кем будет и поговорить-то по-чешски. В один прекрасный день белые убьют Бартака и Конядру, а то еще и Шаму с Ганзой, тогда в роте конников не будет чехов. Останутся у меня лишь Долина, эта длинная жердь Ганоусек да портной Петник.

— И Пулпан с Вайнертом, — резко добавил Сыхра.

— Вайнерт — немец. Пусть ему черт верит! Сыхра нахмурился.

— А я ему верю, как самому себе!

Книжек часто ездил в Тамбов к своей возлюбленной. Сыхра рассказал об этом по секрету Бартаку, но утаить это от красноармейцев все равно было невозможно, потому что и Ирина Кузьминична приезжала к Книжеку в Елань. Бартак сказал об этом Сыхре и Голубиреку. Сыхра усмехнулся, а Голубирек заметил, что это ничего не значит.

— У меня тоже есть в Филонове девушка-казачка, любит меня очень. У ее отца мельница, дом, на хуторе табун лошадей и двадцать верблюдов, а ей это глаза не застлало, и, если я ее позову, она бросит все и приедет ко мне. Только я-то женюсь на ней по всем правилам, и Книжеку следует так сделать. Ведь и тебе, Войта, вскружила голову твоя стройненькая из Алексикова, не отпирайся!

— Я знаю, что она меня искренне любит, да к тому же работает на нас. Чего ради, думаешь, мы посадили ее на Алексиковскую станцию? Пока там белогвардейцы, Киквидзе знает о каждом их движении, — ответил Бартак. — Если она захочет, я на ней женюсь, хотя предпочел бы подождать до конца войны.

Но остальным чехам тамбовское знакомство Книжека не понравилось.

— Дочь генерала, а командир Красной Армии бегает за ней! — кипятился Карел Петник. — И одевается по французской моде, не по душе мне это!

— Ничего, если у нее на это хватает монет, пускай ходит хоть в кринолине, а баба она красивая, — высказался Аршин. — Зря только такая здоровенная вымахала… Увидите, ребята, когда-нибудь подомнет она нашего господина полковника, и не спасут его ни кудри, ни белокурая бородка.

— Все равно мне это не нравится, — сказал Войта Бартак. — Если когда-нибудь вы заметите меня с господской барышней, отправьте меня, ребята, на кухню картошку чистить.

Ганоусек усмехнулся.

— Видел я Книжекову «Марию-Терезию», когда она в последний раз приезжала к нему. Факт, баба из военного материала скроена. Шли по городу, оба фу-ты ну-ты, в общем, парочка что надо. Я обогнал их — вижу, она так смотрит, словно считает, сколько нас в Елани с лошадьми и пушками.

Бартак помрачнел. Он послушал еще, о чем говорили конники, и его черные глаза несколько раз встречались с зеленоватыми глазами Конядры. Вдруг он резко встал и вышел на улицу. Постоял. Его брало зло. Зайти бы к Сыхре, да Книжек отправил Вацлава в лазарет с температурой. А Ондра Голубирек уехал накануне в отпуск в Москву. Книжек сам предложил ему поехать. Ну ничего, все равно я при первой возможности скажу Книжеку, что думают о нем и о его генеральской дочке коммунисты в полку. Так просто проглотить это Книжек не посмеет!

Бартак вывел из конюшни своего киргиза и поехал в поле к сторожевым постам. В тот день в южной стороне караульную службу несли его пехотинцы, некоторых он хорошо знал еще со времени набора в Красную Армию, На крайнем посту, выдвинутом далеко вперед, словно остров — на такие посты назначались только самые отважные, — прогремели два выстрела. Они последовали один за другим, словно бы из одной винтовки. Бартак карьером поскакал в том направлении. У палатки, в снегу, сидел дежурный телефонист, а у его ног стоял на коленях другой и перевязывал первому обнаженную икру. Оба были румыны.

— Откуда стреляли? — строго спросил Бартак. Телефонист поднял голову:

— Это я стрелял, на нас напали волки, один укусил товарища в ногу. Два волка лежат вон там, я не хотел, чтобы они искусали и меня.

Ротный соскочил с коня и подошел к мертвым волкам. Это были старые облезлые звери. Бартак посветил фонариком. Пули попали точно: в голову и в грудь. Войта задержал луч на раскрытой волчьей пасти. — Между зубами высунулся язык, покрытый замерзающей пеной. Войта осветил голову другого волка. И у этого пасть была в пене.

— Иди сюда! — крикнул Бартак телефонисту. Красноармеец подбежал, посмотрел на волчью пасть.

— Боже мой, — прошептал он, — да они бешеные! Я из Бессарабии, знаю такие дела… Теперь и Ион взбесится! Товарищ командир, что будем делать?

— Прежде всего Иону ни слова! — приказал Бартак. — Через час вас сменят, и ты отведешь его прямо в медпункт. Скажешь фельдшеру, что я приказал отправить Иона в ближайшую больницу. Мы должны его спасти.

— Исполню в точности, уверяю вас!

Бартак вскочил на коня и рысью поехал обратно в Елань. Тишина лежала над бескрайней степью, в которой, подобно шакалам и бешеным волкам, скрывались белогвардейцы. Бартаком овладело какое-то гнетущее чувство. «Я уже прямо как мой конь, все время что-нибудь чую», — усмехнулся он про себя, и, подхлестнув жеребца, угрюмый, возвратился в город. Кавалеристы играли в карты, хотя лампочки едва давали свет.

Шама сидел у печи. На лбу его выступал пот и скатывался струйками на темное, обветренное лицо. Он курил махорку и досадливо плевал себе под ноги. Бартак молча подсел к нему.

— Хочешь чайку, Войта? — спросил рыжий.

— Водки бы я выпил, да как назло нет ни капли, — ответил Войта. — Я бы теперь целую бутылку разом выдул, сегодня мне что-то не по себе. Пойду пройдусь.

Шама смотрел ему вслед, пока за ним не закрылась дверь, и улыбался. Молодец Войта! Шама вспомнил, как недавно они с Войтой и Голубиреком лихо вышибали казаков из одной мятежной «Диканьки» — так Шама называл все деревни, названия которых и не старался запоминать; здорово они тогда поколотили беляков! Пусть же Войта идет куда хочет. Хоть на вокзал, его девица все равно не приедет — Елань в стороне от Алексикова, скорее может объявиться Маруся на бронепоезде. Говорили, она опять пристала к красным и должна прибыть к нам на помощь…

Бартак вернулся через полчаса. Ему не хотелось идти в комнату, где он жил вместе с ротным Коничеком и Ногой. Постоял, хмуро наблюдая за карточной игрой, которая, в сущности, нисколько его не интересовала.

Внезапно вошел боец из штаба полка и, увидев Бартака, подошел к нему.

— Вот это здорово! Они тут карты мусолят, а полк выступает в Донскую область! Хорошее дело, товарищ ротный командир!

— Какой полк? Что ты мелешь?

— Товарищ командир, я уже целый час вас ищу. Говорю ясно — наш полк! Послал меня командир полка. Вашу роту ведет Пулпан, а вы с вашими кавалеристами должны прикрывать тыл полка. Торопиться не нужно — пехоту все равно догоните. Приказ есть приказ, товарищ командир. Распорядитесь, чтобы ребята седлали коней. Все вещи взять с собой.

— Ну что ж, ребята, значит, по коням! — оживленно вскричал Бартак, затянул потуже ремень и плотнее надел папаху.

Кавалеристы строились не спеша. Беспокойный, любознательный Шама принес весть, что полк ведет сам Книжек. И что он велел двигаться колонной по трое. Говорят, будто казаки спешно свертывают манатки, потому что наши прорвали фронт где-то под Воронежем и гонят белых к Ростову. К Ростову? Бартак слушал и поверить не мог. Вдруг в темном окне комнаты Голубирека открылась форточка и знакомый голос окликнул их:

— Ребята, что случилось? Почему такой переполох ночью?

Бартак подъехал к окну и, удивленный, вскричал:

— Откуда ты взялся, Ондра? Ведь ты по моим расчетам должен сидеть в поезде и ехать в Москву! Или не хочешь в отпуск?

— Был я на вокзале, да не уехал, — засмеялся Голубирек. — Поезд ушел из-под носу. Вот вернулся, поеду утром. Подожди, я выйду к вам.

Он натянул сапоги, торопливо снял с вешалки ремень с шашкой и вышел. Кавалерийский отряд уже был готов к маршу. Лошади били копытами мерзлую землю, фыркали, из ноздрей их валил пар. Монгольские лошади Лагоша, впряженные в тачанку, свесив головы, покорно ждали сигнала трогаться.

— Что скажешь об этом походе, Войта? Ведь еще в шесть часов вечера, перед тем как уйти на вокзал, я разговаривал с Книжеком, и он ни единым словом ни о чем таком не упомянул. Может, не хотел, чтобы я ломал себе голову?

Бартак ответил не раздумывая:

— Спроси в штабе дивизии! Голубирек покачал головой.

— Съезжу туда, — сказал он, щелкнув пальцами.

Шама соскочил со своего гнедого и подвел батальонному командиру белого коня с буйной гривой. Голубирек прямо с земли вскочил в седло и исчез в темноте.

Штаб дивизии находился на другом конце Елани, в двух километрах, и путь лежал по извилистым улицам, но встревоженный Голубирек гнал коня вовсю.

В штабе царило оживление. Киквидзе сидел в своей просторной комнате за широким старомодным столом и говорил с командирами русских кавалерийских полков. Увидев чешского командира, он протянул ему руку:

— Что случилось, товарищ Голубирек? Насколько я знаю, ты уже часа два как должен был мчаться в Москву!

В ответ Голубирек выпалил вопрос — почему Интернациональный полк получил приказ перейти неприятельскую линию без разведки? Начдив широко раскрыл глаза и наклонился вперед, словно ушам своим не поверил.

— Кто дал такой приказ, товарищ Веткин? — закричал он начальнику штаба. — Пока я жив, командую здесь я и никто иной, а я ни о чем не знаю! А вы, товарищ Медведовский?

Никто ничего не знал. Голубирек, торопясь, передал то, что слышал от Бартака. Киквидзе уже был на ногах. Подумав немного, он быстро отдал приказы: приготовить оба бронеавтомобиля, поднять оба русских кавалерийских полка. Штаб имел телефонную связь с постами на линии фронта, и начдив вешал трубку на рычаг лишь затем, чтобы тотчас связаться с другим номером. Приказы его летели во все стороны:

— К фронту подходит Интернациональный полк. Немедленно остановить — запрещаю переходить линию фронта! Если чехословаки не послушаются, воспрепятствовать силой оружия! Необходимо выяснить, почему полк движется в сторону белых. Не терять ни минуты!

Трубка ответила что-то неразборчиво. Киквидзе выругался по-грузински и повесил трубку.

— Едем! — гневно сказал он Голубиреку. — А вы, товарищи Медведовский и Кнышев, останьтесь тут. Белогвардейцы на заре пойдут в атаку.

Моторы броневиков глухо урчали. Начальник дивизии втолкнул батальонного командира к себе в машину, и оба автомобиля покатили к фронтовой полосе. Заамурский и Орденский полки следовали за ними.

Бартак остолбенел, услышав, что случилось. В двух словах объяснил он все Конядре с Шамой и стегнул коня, чтоб догнать броневики. Кавалеристы помчались за ним. Неровное поле, ямы и ухабы, засыпанные снегом, больше мешали броневикам, чем коням. Киквидзе догнал Интернациональный полк у самой фронтовой линии. За полком двигались обозы, кухни и полковой оркестр. Киквидзе обогнал первую роту, выскочил из автомобиля и схватил Яна Пулпана за плечи.

— Останови полк! — закричал он, тряся удивленного заместителя Бартака. — Немедленно останови, или я прикажу расстрелять тебя! Погляди вокруг, тебе не уйти!

Во тьме, слегка разреженной отблеском снега да тусклым светом луны, наполовину скрытой за облаком, видны были темные массы кавалеристов, прискакавших следом за начдивом. «Во как! Значит, вся дивизия тронулась!» — подумал Пулпан и поэтому очень удивился словам Кик-видзе. Пулпан узнал и Бартака, и Шаму, и Конядру с Аршином… Он отдал команду остановиться, и слова эти, повторенные громовым голосом Голубирека, полетели от роты к роте, достигли даже обоза и полкового оркестра.

— Где командир полка? — прохрипел начдив.

— Он вывел нас из Елани и рысью поехал вперед. Сказал, что подождет полк у последнего сторожевого поста, — ответил Пулпан.

— А где Вячеслав Сыхра? — спросил Василий Исидорович. — Надеюсь, вы его не убили?

— У Вацлава жар, днем Книжек приказал ему отправиться в госпиталь, — объяснил Вартак.

— Коня! — повернулся начдив к длинному Ганоусеку, а затем, наклонившись к Бартаку, сказал: — Войта, притащи мне Книжека, живого Книжека, понял?

Бартак с десятью конниками поскакал к передовой линии, а Киквидзе, вскочив в седло, въехал в самую середину полка. Здесь он рывком остановил коня и обеими кулаками ударил себя в грудь, словно ему не хватало воздуху.

— Товарищи чехословаки, что это вам в голову взбрело бежать к белым?! — Голос Киквидзе сорвался. Начдив наклонился, похлопал беспокойного коня по шее и продолжал уже твердо: — Всегда я вам доверял, всегда заботился, чтобы второй полк получал все, что положено, даже когда для других полков оставалось мало. Делал я это не без основания, вы всегда были самоотверженны и храбры, я был вами доволен — и вдруг вы выкидываете такое… Я не могу этого понять! Черт вас… объясните же!

Из тесных, неровных рядов вышел вперед ротный Нога, замещавший Голубирека.

— Товарищ начдив! — зло начал он. — Кто сказал, что мы хотели перебежать, где этот сукин сын? Мы получили приказ двигаться через открытый фронт, и мы пошли, мы же солдаты. Мы не способны на измену, товарищ!

— А приказ отдал Книжек, да? — воскликнул Киквидзе. — Вот теперь я все понял! Неудобных командиров батальонов он убрал: Голубирека послал в отпуск, Сыхру отдал санитарам, чтоб они завернули его в мокрые простыни! А, сволочь!.. Черт!.. Простите меня, товарищи, друзья, простите! А теперь — кругом и шагом марш в Елань! Командиром полка назначаю товарища Голубирека. Все поняли?

Глухой шум и ропот полка был ему ответом. Киквидзе соскочил с коня и, сев в броневик, поехал обратно. За ним, галопом, — кавалерия. Впереди скакал Ондра Голубирек на белом орловце.

* * *

Отряд Бартака мчался лунной ночью по знакомой дороге к южной части фронтовой линии. Аршин Ганза ехал возле Бартака, ворча сквозь зубы:

— Я убью его, убью!

— Начдиву нужен живой Книжек, понял? — крикнул Бартак.

Отряд остановился около последнего поста, где был телефон. Румын там уже не было. Трупы волков окоченели на морозе. Ротный командир приподнялся в седле и похлопал коня по шее. Телефонист, молоденький большеротый русский парень в длинной шинели, не скупился на слова, он знал ротного Бартака. Взволнованный не менее, чем кавалеристы, телефонист торопливо, сбивчиво рассказал:

— Черт знает, какая муха укусила сегодня вашего командира. Выскочил из темноты на вороном коне, спрыгнул на землю, стал спрашивать нас, какая обстановка на фронте, что нового и тому подобное, а сам вроде задыхается. Ну, я подумал — что тут особенного, приехал, видать, для проверки, в последнее время он делал это не раз. Потом он вышел из палатки, стал ходить вокруг, будто ждал кого-то, — и тут вдруг телефон. Поднимаю трубку, а начдив кричит так, что его слышно бог знает где. Спрашивает, не видал ли я Интернациональный полк? Нет, отвечаю, а он кричит дальше! «Задержать, задержадь по моему приказу, пока сам не приеду!» Надо, думаю, сказать об этом чешскому полковнику — глядь, а его нигде нет! Кричу, зову, никого. Что случилось?

— Скажи, Ефрем, у казаков тоже только пешие посты, как у нас? — спросил Бартак.

— Ага. А отряды их верстах в трех за ними, в деревне.

Бартак коснулся нагайкой папахи, снял с плеча карабин и положил его перед собой на седло, а ремень обвил вокруг запястья.

— Ребята, айда за Книжеком! — бросил он. — Хотя бы в преисподнюю!

Он двинулся в темноту, по направлению к линии белых. За ним ехал «волшебный стрелок» Матей Конядра, с ним Беда Ганза и еще восемь кавалеристов. Ян Шама был последним. Отдохнувшие кони шли бодро. Поднявшийся ветер трепал им гривы и хвосты. Снег белел под копытами. Аршин вдруг остановил своего рысака и тихо произнес:

— След!

Шама слез, осмотрел след.

— Свежий, края еще не замерзли. Но тут расписались еще и волки…

— Это Книжек! Вперед! — скомандовал Бартак. — Надеюсь, волки его не растерзали…

— Я поеду вперед, — решил Матей Конядра и погладил своего коня, потом остановился, подождал Войту. — Скажем, мы белочехи, едем за Книжеком от полка. Идет?

— Не задерживайся, Матей, а если встретишь эту падаль, скажи, что полк послал нас за ним, просит вернуться, а полк в боевой готовности ждет у наших передовых постов и не хочет двигаться дальше, пока не увидит командира.

— И что мы готовы сопровождать его к полку, — свирепо проворчал Аршин.

Конядра, сдвинув белую папаху на затылок, скакал с веселым сердцем. От напряжения он был натянут, как струна. Он любил лунные ночи и сейчас наслаждался, словно ехал вовсе не на опасное задание. Ему и в голову не приходило, что он может не вернуться.

Вдруг чья-то рука схватила его коня под уздцы.

— Убери лапы, а то отрублю, — сказал Матей до странности миролюбиво. — Я белочех, и еду за нашим полковником. — Он хотел отвернуть коня, но это ему не удалось, его окружили несколько солдат с царскими кокардами на папахах. У одного на плечах были офицерские погоны.

— Как зовут твоего полковника? — спросил этот офицер.

— Норберт Книжек.

— Отпустите! — скомандовал офицер. — А где полк?

— Ждет полковника у наших постов. Мы требуем, чтобы он сам вел нас по вашей территории, — сказал Матей.

— Он уже уехал в штаб, а сопровождать вас поручено мне, — ответил офицер. Он протяжно свистнул, и из недалеких кустов выскочило с полсотни верховых. Офицер вскочил на коня, которого подвел усатый урядник, и сказал:

— Поворачивай, чех, покажешь дорогу!

— Мы не в плен сдаемся, — неожиданно раздался голос подоспевшего Войты Бартака. — Полк не тронется с места, пока не придет Книжек.

— А вы что вмешиваетесь в разговор? — строго прикрикнул офицер. — Здесь вам не большевики!

— Это моя охрана, — опередил Бартака Конядра. — Ведь и вы берете с собой охрану, ваше благородие, когда выполняете важное задание. Я командир чехословацкой кавалерии.

Офицер обратился к уряднику:

— Их командир поведет нас к своим. Я не верю, что он чех, а потому, если что, дам тебе сигнал.

Матей Конядра круто повернул коня и сказал офицеру:

— Не стоит утруждать урядника. Книжек привел нас к вам в полном вооружении, и вы бы должны принять нас как друзей, между которыми уже все договорено. Ваши казаки могут остаться, достаточно, если к полку поедете с нами вы один и ваш урядник. Не забывайте, ваше благородие, что мы идем к вам добровольно, понимаете? Повторяю, наш полк ждет вас в полном вооружении. Шама, скачи вперед, доложи о прибытии господина капитана! Достаточно позвонить по телефону…

Офицеры хмуро наблюдали за решительными действиями Конядры, не заметив, что Шама уже карьером мчится обратно в степь. Прежде чем капитан спохватился, Шама уже исчез за холмом. Тогда офицер кивнул уряднику, чтобы он присоединился к нему с десятком конных, а молодому подхорунжему приказал вместе с остальными ждать в кустах.

Поехали рысью — чешские конники отдельно, казаки тоже. Капитан ни с кем не разговаривал. Матей Конядра наклонился к Бартаку:

— Не сердишься? На сей раз эта падаль от нас ускользнула, зато этих начдив примет, быть может, с еще большим удовольствием. У первого телефонного поста можно начинать. Ты возьми на себя офицера, мы займемся остальными.

— Добро. Мы с офицером поедем вперед, и я заговорю ему зубы.

Конядра усмехнулся. Ему все еще было весело, он и сам не знал почему. Утром он зайдет к Сыхре в лазарет, выпросит себе отпуск, чтобы ехать разыскивать Книжека в штабе у белых. Один черт может помешать найти его!

Конядра подъехал к Беде.

— Аршин, передай ребятам: как начну — берем в плен всех, кто останется в живых. Да не будь шляпой.

Аршин оскалил зубы:

— Шляпа — это ты, да еще авантюрист. Задала бы тебе Зина жару, если б слышала тебя!

— По-твоему, я должен был допустить, чтобы кто-нибудь из беляков ненароком узнал Войту? Ты ведь знаешь, как они за ним охотятся. А Книжек им наверняка уже все рассказал и о нас.

— Ах, вот оно что? — смягчился Аршин. — А во мне еще все кипит. Ладно, сделаю все, что прочту по твоим глазам.

Бартак меж тем пристроился к капитану.

— Ваше благородие, а я вас где-то уже видел!

Капитан косо поглядел на него.

— Может быть. Вы тоже русский, как и ваш командир?

— Мы оба чехи, бывшие австрийские пленные, студенты.

— Что вы изучали?

— Я — технику, командир — медицину. Ни он, ни я не любим войну, но здесь, в России, нельзя не быть на одной из сторон: Ищем, где правда.

— А почему же вы не вступили в чешскую Легию?

— Не хотелось ехать во Францию.

— У большевиков вам лучше? Ведь в полку вас осталось немного, большинство мы перебили. Ну, ладно. Теперь мы отправим вас в тыл на отдых, а потом пойдете с нами брать Царицын.

— Лучше бы нам домой, — сказал Бартак. — В Европе война того и гляди кончится, да и здесь должен быть конец…

— В Европе войны уже нет, а в вашей Чехии — республика, — засмеялся капитан. — Хитрецы комиссары скрыли это от вас!

Сердце у Бартака словно приостановилось. Габсбурги низвергнуты, Чехия свободна! Войта выдохнул:

— Когда это произошло?

— Недавно.

Бартак искоса поглядел на капитана. Надо привезти его к Киквидзе. Да здравствует чешская республика!

Бартак незаметно ускорил бег своего жеребца, лошадь капитана невольно приспособилась к этому аллюру. На горизонте в тусклом свете луны вырисовывались палатки красноармейских телефонных постов. Капитан показал вперед нагайкой:

— Ваши?

— Наши, — ответил Бартак. — Полк стоит в лощине за передовыми постами. Не надо было Книжеку уезжать вперед, теперь все было бы кончено. Наверно, струсил — он любит прятаться…

Капитан засмеялся, блеснув зубами:

— Это нам известно! Зато командиры батальонов у него смелые: Сыхра, Голубирек и еще, постойте… Да, бывший гусар Бартак. А тот с бородкой, что едет за нами, не Конядра ли случаем?

Бартак ответил утвердительно. Капитан продолжал:

— Бартака, Сыхры, Голубирека, конечно, сейчас в полку нет, правда? Книжек говорил — одного он отправил в отпуск, другого — в госпиталь, а Бартака «забыл» в Елани. А мы бы предпочли, чтоб он привез их нам — хотя бы в мешках, как овес.

— Откуда вы все это знаете, господин капитан? — удивился Войта.

— А разведка на что? — опять засмеялся капитан. — Мы знаем фамилии всех командиров в дивизии, с ротных начиная. Знаем и то, что, например, председатель полкового комитета Йозеф Долина замещает комиссара Кнышева. Как по-вашему, какой человек этот Кнышев?

— Отважный, неустрашимый человек.

— Это совпадает с тем, что нам известно, но ему от этого мало проку: в ближайшие часы он тоже будет в наших руках.

Из палатки вышел телефонист. Бартак разглядел в темноте Ефрема, с которым разговаривал час назад. Боец его тоже узнал и громко доложил:

— Товарищ командир роты, докладываю: вокруг все спокойно.

Капитан резко выпрямился в седле, рука его скользнула к кобуре. Бартак, однако, был проворнее.

— Так не годится, капитан, спокойнее! — вскричал он. — Гость вы наш или нет?

— Измена! — крикнул белогвардеец, медленно поднимая руки, словно хотел оттолкнуть нацеленный ему в грудь пистолет Бартака.

— Ефрем, это враг! Отбери у него наган и отстегни шашку! Быстро!

Боец был расторопен. В мгновение ока капитан оказался обезоруженным, со связанными за спиной руками.

— Шама тут был? — спросил у Ефрема Бартак.

— Переговорил по телефону с товарищем Голубиреком и ускакал в Елань. Сказал — едет за взводом кавалерии.

В этот момент в группе приближающихся кавалеристов Конядры и белогвардейцев началась стрельба.

— Браво, урядник! — вскричал капитан. — Бейте красных!

Бартак кивнул телефонисту, чтобы тот помог связать капитану ноги под брюхом лошади, и затем, не заботясь более о том, что происходит позади, погнал коней в Елань.

Схватка между чешскими кавалеристами и белогвардейцами была кровопролитной. Урядник оборонялся, как тигр: Петник промахнулся, опытный солдат успел обнажить шашку, и Петник свалился с коня с рассеченной головой. Конядра выстрелил левой рукой, и тоже неудачно, потому что попал уряднику прямо в лоб, хотя хотел захватить его живьем. Завязалась ожесточенная стычка, люди падали с коней… Из казаков в живых осталось трое. Погибли еще два красноармейца, русский и чех. Ганоусек получил пулю в плечо, Беда был ранен в бедро, а один здоровенный казак чуть не выбил ему глаз рукояткой нагана.

Мертвых белогвардейцев бросили в степи, пленных, раненых и здоровых, повезли в Елань. Кони все остались целы, на них бережно уложили тела Петника и других убитых и раненых товарищей. Печальным было это возвращение. Не доезжая до города, встретили Голубирека с кавалеристами, среди которых были Шама и Долина. Ехал с ними и Лагош на своей тачанке. Конядра быстро объяснил Голубиреку, что произошло, тот заторопился, чтоб захватить остальных казаков, укрывшихся в кустах, строго-настрого приказав не упустить ни одного человека.

А Бартак с пленным капитаном прискакал прямо в штаб дивизии. Адъютант Байков немедленно провел их к Киквидзе. Увидев пленного, Киквидзе насмешливо сказал:

— Рад встрече, капитан Бухаров, вашего отца, правда, не обрадует, что вы к нему не возвратитесь, но мне его не жалко. Товарищ Кнышев, вы довольны, что поймали своего должника?

— Не совсем, я надеялся сам встретиться с ним в бою. Войте, как всегда, больше повезло… Но так или иначе, Войта, это большая удача. Ты поймал хищника. А сам цел? — сказал комиссар.

— Как видишь! — весело засмеялся Киквидзе. — Мы все успеем в землю лечь, а Барта по-прежнему будет рубить казаков. Начдив посмотрел Бартаку в глаза — встретились две пары проницательных глаз, — потом Киквидзе повернулся к капитану: — Не хмурьтесь, капитан Бухаров, вот и на вас мастер нашелся.

Позже в штаб дивизии пригнал пленных и Матей Конядра. А к утру возвратился Голубирек, ведя всех казаков, которые уцелели в ожесточенной схватке. Их было около сорока человек. Не ускользнул ни один. Троих, пытавшихся бежать, сразил на месте Михал Лагош пулеметным огнем.

* * *

Измена Норберта Книжека потрясла второй Интернациональный полк. К тому времени из первоначального числа чехов осталась едва одна треть, а добровольцы из бывших пленных, которыми пополнились роты, были уроженцами различных стран Европы. Еще в Филонове бок о бок с чехами сражались румыны, венгры, итальянцы, сербы, хорваты, словаки и немцы, а когда полк перебрался в Елань, в нем появились и русские, и латыши. Четверть пушкарей Вайнерта составляли немцы, а в кавалерийском отряде Конядры чехов использовали уже только для разведки и в качестве начальников караулов. Аршин Ганза, длинный Ганоусек, Шама и словак Лагош считались ветеранами.

Натан Федорович Кнышев принес газеты, и из них чехи узнали все, что произошло в последние дни в Чехии и Моравии. Эти новости ложились им на сердце, как пепел с чужого костра. Дома праздник, а они тут не знают ни дня, ни часа… Если бы Угерская Скалица, Годонин, Брно, Оло-моуц, Часлав, Ческие Будейовицы, Плзень, Прага, Мельник находились где-нибудь около Филонова, никто бы не удержал ребят в Елани.

В свободные минуты чехи сходились у Войты Бартака или у Курта Вайнерта — как сходятся люди на поминки.

— Курт, что ты скажешь как большевик? По-твоему, это в порядке?

Курт в ответ насмешливо кривил худое лицо:

— В порядке, товарищи!

Карты были заброшены. Бойцы вспоминали о своем Максиме, о Тамбове, о том, как перед новым полком выступал Подвойский и говорил о боевой славе чехов. Обо всем этом вспоминали, чтобы заслонить в сердце образ освобожденной родины.

Матей Конядра старался поддерживать хорошее настроение у ребят — напрасно: мысли о далекой родине тревожили сердца. Словаки присоединились к чехам, провозглашена общая республика! Что ты скажешь, Лагош?

Измена Книжека унизила их в собственных глазах. И приди кому в голову обвинять Йозефа Долину за то, что он допустил, чтобы полк пошел за Книжеком, как стадо баранов, Долина не стал бы защищаться. Он считал, что заслуживает самых горьких упреков.

Однажды, когда Матей старался развеселить ребят, Вайнерт проворчал:

— Эх, ребята, да разве все это вечно? Я лично верю, что мы победим, потому что Советская власть в честных руках. А тогда наведем порядок и дома.

Синяк вокруг глаза Ганзы — памятка от казака — расцвел всеми цветами радуги, Аршин избегал глядеться в зеркало, но в разговоры встревал с обычной язвительностью. Вот и теперь он прервал Вайнерта:

— Это нам ясно, но только с какой стати недоучка фельдшер учится на нас, надеясь стать дивизионным комиссаром? — и сквозь щелки глаз с опухшими веками он метнул в Конядру пронзительный взгляд.

— Вот трепло, — незлобно засмеялся Конядра, — я хоть это делаю, а ты засыпаешь в седле! Курт прав, а я добавлю: мы все время должны сознавать, что мы — первое поколение будущей международной коммуны. Не беда, что порой нам есть нечего. И надо нам раз и навсегда отвыкнуть от мысли, что на свете угнетали одних только чехов.

Беду это задело за живое — видно было, что сегодня он лишь напускает на себя удаль. И с деланным смехом он сказал:

— Короче, не надо забывать, что человек — это не только штаны, гимнастерка да папаха! Он еще козлиная бородка, как у тебя…

— В последнее время ты что-то часто проповедовать стал, Аршин, — вмешался Бартак. — Кажется, пора тебя сделать полковым фельдкуратом.

— Для такой работенки у меня руки коротки, Войта, — осклабился Беда, ему стало смешно, когда он представил себе, как бы он красовался на коне в роли фельдкурата. — А ты, голубчик гусар, кончишь по меньшей мере партизанским диверсантом. Слыхал я вчера от Йозефа Долины, что ты готовишься двинуть с нами на Царицын и завалить Волгу телами царских генералов.

— Не путайся в планы Киквидзе, голубчик драгун, — оборвал его ротный, — а почини-ка лучше свои знаменитые драгунские штаны, у тебя уже вон коленки вылезают.

— Зачем? Я героически добуду шаровары у какой-нибудь казачки, — Ганза победно приподнялся, ожидая, чтоб его словам засмеялись.

— Охота вам без конца пререкаться? — возмущенно буркнул Ян Шама. — Смените-ка тему! Мне сегодня не хочется болтать о том, как и когда колотили нас казаки. Товарищ Бартак, не знаешь, как Сыхра? Мне кажется, Книжек сделал доброе дело, не взяв его в этот славный поход к белым — по крайней мере Вацлав вовремя попал к доктору, и это его спасло. Кто бы мог подумать, что Вацлава одолеет тифозная бацилла? Он всегда был здоров как бык.

— Бык с цигаркой в пасти! — прыснул Аршин.

— Заткнись! — прикрикнул на него Долина.

— За Вацлава я не боюсь, — ответил Бартак, — он в Москве, в хорошем тифозном бараке, и знаете, кто за ним ухаживает, чтоб он не так скучал по нас? Сестра Голубирека! Наконец-то и он попал в женские руки, здесь ему все было некогда.

— От кого ты узнал? — спросил Ганоусек, зябко съежившийся за его спиной.

— От Голубирека. Он написал сестре, чтобы она сообщала нам о здоровье Вацлава, и сегодня пришло ее первое письмо. Может, Вацлав выкарабкается. Днем в Москву звонил сам Киквидзе, и главный врач сказал, что надежда есть. Киквидзе сказал мне об этом часа два тому назад.

— «Может, выкарабкается, есть надежда», что это за разговоры? — проворчал Шама. — Сыхру надо лечить как следует. Только он уехал — и сразу такой позор… Он-то бы наверняка потребовал письменный приказ начдива, а если бы убедился, что Книжек изменник, так бы и треснул его пистолетом по ученой башке.

— Ты когда-нибудь болел тифом? — обратился к Шаме Тоник Ганоусек. — Не болел, так не говори. Болеть тифом — это хуже, чем идти, как баран, за Книжеком да утешать себя тем, что с нами идет полковой оркестр и председатель полкового комитета Долина.

Йозеф Долина резко выпрямился и вперил в Ганоусека грозный взор. Ганоусек ответил столь же грозным взглядом:

— Может быть, я неправ?!

Долина вышел на негнущихся ногах. Бартак и Вайнерт пошли за ним — знали, как страдает Йозеф из-за своей оплошности. Лагош повалился на нары, делая вид, что засыпает, а сам думал об отцовском доме на маленькой площади в Угерской Скалице и о флагах, которые теперь развеваются там над крышами…

Аршин Ганза вдруг растерялся. Ему было холодно, а встать, подбросить дров в железную печку — лень… Ганоусек прав, но не знает, как беспощаден Долина к предательству…

Аршин подошел к Лагошу и потянул его за ногу.

— Оставь Лагоша в покое, — проворчал Ганоусек, гнев которого еще не улегся. — Не все такие толстокожие, как ты. Ему так же тошно, как всем нам. Небось вспоминает об отце с матерью, да еще хочется ему заглянуть в Максим, повидать сына. Нюся-то не пишет, и Михал боится — вдруг какая-нибудь свинья донесла, что отец мальчишки в Красной Армии…

Аршин покосился на Ганоусека опухшим глазом и вышел из барака — ему хотелось кричать… На нары к Лагошу подсел Конядра.

— Дрыхнешь, Михал? Не похоже. Послушай-ка, что же тогда мне говорить? Ведь мой сын за тысячи верст отсюда, в Чехии. Ничего, увидишься со своими…

Лагош и теперь не ответил. Конядра встал, отошел в свой угол, растянулся на койке. «Плохо нам, ребята, — думал он. — Устали как собаки, и страшно нам стыдно за Книжека. И мне, быть может, больше, чем другим. Мы с Книжеком оба были легионерами — ему бы прямо к Колчаку податься, а не марать репутацию чехов в Красной Армии… Ничего, я тебя, Книжек, достану, клянусь! Не я, так Войта отправит тебя на тот свет. А наша республика подождет. — Конядра повернулся на другой бок. — Долину надо пока оставить в покое, он сам поймет, что ему делать. Чего вы боитесь, ребята? Смерти? Я тоже ее боюсь. Если бы не понимал, что в России мы деремся за великую правду — давно бы уехал домой. Теперь там, верно, все ликуют — только мама плачет; может, даже больше, чем когда я уезжал на фронт. Если они там получают мои письма, тоже дрожат за меня… Не знают, что я делаю тут для них же…»

Конядра не заметил, как к его койке нерешительно подошел Аршин. Он в шинели, затянут ремнем, с рыжей вылинявшей папахой под мышкой. Синяк его вокруг глаза совсем позеленел.

— Матей, я должен тебе кое-что сказать, — промямлил Беда вполголоса. — Ты мой непосредственный командир…

Конядра очнулся от дум. Увидел, Аршин какой-то сам не свой. Беда, не ожидая его ответа, продолжал еще больше смутившись:

— Слушай, дай мне, дураку, в рожу! Я еще полчаса назад должен был объехать телефонные посты и вот никак с духом не соберусь… Верно, потому что казак стукнул меня по башке…

— Тогда перестань болтать и лети, делай дело! — сказал Конядра.

— Легко тебе говорить — «лети». А мне нынче страшно нос высунуть в степь, очень страшно, Матей… С тех пор как убили Петника, какой-то ужас засел у меня в груди. Ледяной такой, никак не отвяжется… Словами не скажешь! Не хочется мне тут околевать, когда дома — мир и у нас свое государство… Но разве могу я уехать? Гнилушка я, что ли? Короче: встань, Матей, дай мне в морду и поезжай со мной. С тобой мне не будет страшно. Я Лагоша хотел попросить, да ты видишь, что с ним… — Ганза уже шептал хрипло. — А я разве имею право бояться? Испугался один — и другие перетрусят…

Конядра молча встал, медленно надел шинель. Он о чем-то напряженно думал, наморщив лоб. Заговорил он тогда лишь, когда застегнул ремень:

— Ты кстати пришел, Аршин. Мне хочется на свежий воздух, хорошо будет проехаться.

— Я приведу тебе коня, — оживился Ганза и выбежал вон.

Они молча ехали рысью, пока не миновали последний дом. Луна светила слабо, ее то и дело закрывали черные снеговые тучи. Аршин держался как можно ближе к Матею. Объехали посты, перебросились парой слов с часовыми — и вдруг на Ганзу напала разговорчивость. «Товарищи дорогие, вы знаете, что такое скала? Вот и держитесь, как скала!» — говорил он часовым. Ему необходимо было услышать собственное ободряющее слово.

— От тебя несет то жаром, то холодом, — заметил Матей.

Ганза снова упал духом.

— Ты так думаешь?

Добрались до самого опасного участка фронта. Тут Беда остановился, коротко засмеялся. Глаза его светились, как у кошки.

— Ну, друг, теперь поезжай домой, я уже в своей тарелке. Но, ей-богу, такого уныния, как сегодня, я еще не испытывал никогда. — Он крепко пожал Конядре руку, — Спасибо, командир. Я ведь тебя… того… ну, ты понимаешь. До свидания, до утра! — И Аршин, хлестнув коня, поскакал вдоль линии аванпостов.

Матей Конядра тихо свистнул и карьером возвратился в Елань. Случай с Ганзой внес ясность и в его душу. Матей чувствовал себя сильной птицей, перед которой все отступает. Он лёг не раздеваясь и моментально уснул.

* * *

Сведения о том, что происходит в Чехословакии, в особенности о том, как буржуазия, ловко подхватив патриотические лозунги восторженного народа, постепенно прибирает власть к рукам, чешские красноармейцы черпали сперва только из газет. Многое смущало их, и разговорам о свободной родине не было конца. Пусть там творится что угодно, все равно это наша родина! Люди уже видели себя дома, на родной улице, в родной деревне и, опьяненные страстным желанием увидеть хотя бы на минутку кусочек родной земли, не были способны говорить ни о чем ином.

Долина повторял им с упрямой настойчивостью:

— Опомнитесь, товарищи, если так думать — где же наша политическая зрелость?

Но не у всех встречал он понимание. Несколько человек взяли свои вещички и тайно пустились в тяжкое странствие за призраком свободной республики.

Такая тоска по родине охватила и «челябинца» Богоуша Кавку, но не мог он решиться уехать просто так. Хлебнув для храбрости водки, выложил он свое смятение Ярде Качеру. Ярда слушал, сосредоточенно глядя на свои рваные сапоги, и как будто не понимал товарища. Лицо Ярды все более темнело.

— Пойми, Ярда! Поможем навести дома большевистский порядок, увидишь, ведь опыт-то у нас есть! — сказал Кавка, видя, что старый товарищ его словно оглох.

— А как ты думаешь добираться? — выговорил наконец Качер. — На своих двоих через Польшу? Спасибо, это не по мне.

— Вернусь в Легию. Кое-кто, говорят, уже перешел…

— Вот как! — Качер грозно нахмурился и смерил Кавку острым взглядом. — Стало быть, хочешь в Легию вернуться, этаким блудным сыном? И не стыдно тебе? Знаю, ты трясешься за место мастера на кирпичном заводе. Эх, Кулда честнее был! Тебе, конечно, приятнее разгуливать по Вацлавской площади, или по площади в Бероуне, распевая «Гей, славяне!», да подсчитывать, какую это тебе принесет прибыль. Так знай же, я остаюсь здесь — я уже большевик.

Качер повернулся спиной к бывшему приятелю и не произнес больше ни слова.

Три бывших легионера пришли к Бартаку. Долго мялись, наконец старший из них высказал, что их всех мучает, и закончил:

— Мы хотим знать правду.

— Ты что, белены объелся? — резко ответил Бартак. — Пойми, я знаю не больше того, что ты и все остальные, но я верю Ленину. Если у вас своей головы нет, сейчас позову Кнышева.

Из Москвы неожиданно приехал делегат от секретариата чехословацкой секции партии большевиков, привез почту и газеты — целый тюк газет, чешских и русских. Делегат был уже немолод и в своей поношенной полувоенной одежде почти не отличался от красноармейцев. Его впалым щекам нельзя было завидовать. От него узнали не только о событиях в Чехии и в Моравии, но и о мятеже чехословацкого корпуса в России. Интернационалисты не отпустили его, пока он им не рассказал и не объяснил все. Его слова жгли как огнем, даже после его отъезда. Делегат говорил ясно, и люди поверили — Легия виновата уже не только в братоубийственной бойне в Пензе и в позорной истории на станции Липяги. Теперь легионеры жгут села и хутора и не щадят никого…

— В газетах пишут — там, где прошла Легия, остаются пожарища и свежие могилы невинных жертв! — и Ярда Качер, возмущенный, поднял над головой сжатый кулак. Он стоял, исхудавший, в заплатанном обмундировании, и не узнавал собственного голоса. Дезертирство Кавки не выходило у него из головы. — Вот она, правда — в Казани, Симбирске, в Самаре и Бузулуке бывшие наши господа братья кровью расписались под судьбою измученного русского народа! Расписались навечно! А Кавка к ним вернулся! Лучше бы я его пристукнул!

— Не стоило руки марать, — сказал бывший легионер Марек, который теперь замещал Долину в полковом комитете: — Его, пожалуй, похлопают там по плечу и премируют шарманкой.

Жена Марека, Раиса, сидела тут же с отсутствующим видом. Она понимала по-чешски, знала, о чем идет разговор, но не считала нужным вмешиваться. В уголках ее полных губ прорезались горестные морщинки. Уедет она с Мареком в Чехию и, может быть, забудет там об убитых родителях…

Качер выпучил покрасневшие глаза:

— Если б мы еще не знали легионеров, я бы не удивлялся, но так — не могу понять! Где рассудок этих несчастных? В Чехии республика, германский и итальянский фронты распались, а они разрушают дома наших друзей и убивают все живое! Разве не обещали мы друг другу, что после войны двинем домой и наведем там порядок? А больше всего мне досадно, что такие, как Кавка, попадут туда раньше нас и наплетут с три короба, как они тут собой жертвовали!

Конядра тоже остро чувствовал, что его бывших друзей по Легии вводят в большой обман «во имя свободы и нации». Он не скрывал своей горькой печали. Однажды к Конядре подошел высокий, сильный боец и уставился в него тоскующим взором голубых глаз.

Матей взял великана за руку:

— Лойзик, что тебя заботит?

— Брат командир, правда, что мы здесь, в этой проклятой степи, сражаемся за то, чтоб освободить от паразитов Чехию, а может, и весь рабочий мир?

— А как же иначе? — ответил Матей. — Не поддавайся интригам…

— Прапорщик, — вмешался Ярда Качер, точно слова Матея пробудили его от тяжкого сна, — неужели и мы были бы такими, если бы остались в Легии? Переделало бы и нас легионерское начальство на свой лад, или мы взбунтовались бы, как ребята в полку Швеца? Вот стоит перед тобой Лойза. Его полк поднял бунт, а потом, когда к ним присоединились другие полки, он моментально сдался и оставил других на бобах…

— Да, так и было, — сказал атлет, — и за это я дал в морду тому, кто эту измену подстроил. Все набросились на меня, мол, под суд большевика! Не хотелось мне болтаться на сосне без прокурорского благословения, вот я и подался к вам. Уж если я красный, так пусть буду красным и снаружи и изнутри.

Конядра смотрел на Качера. Пока был в Легии, только парень и заботился, чтобы котелок был полон, а тут? И думал Матей о том еще, как распалась бероунская троица — Качер, Кавка, Кулда. Качер стоит теперь один и смотрит ему в лицо, не чувствуя разницы между собой и им, Конядрой. В Легии один из них был прапорщиком, другой рядовым, здесь же — два человека нового мира. И это хорошо. Матей поглядел вокруг. Все ждали, что он ответит. И он сказал:

— Как думаете, почему Качер задает такие вопросы? Ему-то ведь ясно, да и нам тоже, ведь мы не скрываем, какие мы есть. Не раз мы показывали, что знаем, на чьей стороне правда. И в России мы останемся до тех пор, пока эта правда не возьмет верх.

— Я знал, что в Легии ты воевал не за Георгиевские кресты, и тут ты воюешь не за орден Красного Знамени — я знал! — выпалил Качер с огромным облегчением.

Солдат-великан из легионерского полка Швеца двинулся к Конядре — казалось, он хочет что-то сказать Матею, но великан притянул его к себе и поцеловал в обе щеки.

Натан Кнышев был назначен комиссаром дивизии, но не мог оторваться от Интернационального полка. Однажды перед сеансом в кино он выступил перед зрителями с речью.

— Вот видите, товарищи, Октябрьская революция уже приносит плоды, — заключил он свою речь, — Австрия распалась, а в Чехии — республика. То-то легко вам стало дышать! Республика, правда, еще не такая, какую вы себе представляли, но ничего, у нас ведь тоже началось с Керенского и эсеров. Выше голову, товарищи! Все еще будег. А слава о вас, чехословацких красноармейцах, пройдет по всей Советской стране, уж мы об этом позаботимся. Не думайте, что мы вас не понимаем, но не забывайте, чго Киквидзе гордится вами именно потому, что вы поняли, где ваше место в эту историческую эпоху. Я же, если позволите, скажу, что люблю вас, как родных братьев!

Йозеф Долина сложил с себя функции председателя полкового комитета и вернулся простым бойцом в отряд Конядры. В тот же вечер, когда Йозеф покинул штаб полка, к нему зашел Кнышев. Барак был почти пуст, бойцы ушли в город. Лишь двое дневальных у дверей, сдвинув папахи на затылки, жевали хлебные корки, да у железной печи, поставленной здесь еще белыми, Тоник Ганоусек играл с сибирской кошкой. Комиссар пришел пешком, фиолетовый от мороза шрам и смерзшаяся борода его медленно обретали обычный вид. Йозеф встретил его подавленный, молчаливый. Кнышев закурил, бросил несколько слов о погоде, потом серьезно сказал:

— Слушай, Йозеф, я тоже жалею, что приходится нам расстаться. Знаю, ты не доверял Книжеку, как и я, но тебе в голову не могло прийти, что этот тип так ловко обманывает нас еще с Тамбова. К счастью, Бартак и Голубирек в последнюю минуту сорвали его подлый план, иначе крышка бы второму полку.

Долина даже не пошевелился, лишь дернулись его широкие темные брови. Кнышев, откашлявшись, продолжал:

— Понимаю, ты не мог оставаться председателем полкового комитета, ты должен был сам себя наказать за недостаток бдительности, все это очень хорошо, и я по-прежнему уважаю тебя. Ошибка тебя мучает, да ведь и меня тоже.

Йозеф Долина угрюмо покачал головой. Он не верил словам комиссара: просто Кнышев хочет его утешить. Долина попытался свернуть цигарку из обрывка газеты, где сообщалось о том, как встречали Томаша Масарика в Ческих Будейовицах, но руки его тряслись, табак просыпался на пол. Оставив попытку, Йозеф сказал:

— Не только это, товарищ комиссар! Не только это меня мучает. Но я совсем отупел, не умею теперь говорить с бойцами, как прежде. Пока в полку были только чехи и несколько словаков да немцев, легко мне было с ними объясняться, да и украинцы и русские понимали меня… И вообще слова застревают у меня в глотке, все думается: помолчи лучше, дурак! И кажется мне, что ребята только притворяются, будто они меня понимают, а сами бог весть о чем думают. Я нашел человека более подходящего, чем я, это Марек из первой роты, он был мне хорошим заместителем. А мне, дорогой Натан Федорович, дайте немного отдохнуть.

— Не годится! Бездельничать тебе не к лицу, — сказал Кнышев. — Сделаем тебя политруком у кавалеристов, хочешь?

Долина неуверенно поглядел на комиссара.

— Так вы мне по-прежнему доверяете? — прошептал он. Кнышев усмехнулся и похлопал его по плечу.

— Я знал, ты нас не подведешь! Вот расскажу обо всем Василию Исидоровичу, он тебе махорки пришлет. Досадно ему, правда, что ты так упрям, но такой уж он человек: от этого ты даже поднялся в его глазах.

Кнышев кивнул Ганоусеку, который уже только делал вид, что забавляется с кошкой, и попросил его вызвать Конядру. Тоник выполнил это, не показав и виду, что прекрасно слышал весь разговор комиссара и Долины.

Матей Конядра согласился на предложение Кнышева и на следующий день, при участии ротного командира Войтеха Бартака, провел выборы политрука. В кавалерийском отряде как бы посветлело.

Бартак потом рассказывал Кнышеву, что когда Йозеф увидел, как за него голосуют даже коммунисты, он чуть слезу не пустил и тотчас принялся за дело.

— Я иногда забегаю к Йозефу, — ответил Бартаку комиссар. — И ты разговаривай с ним на людях: пусть не думают, что мы его игнорируем. Такие прямодушные ребята, как он, нужны нам чем дальше, тем больше. Того и гляди мы двинемся из Елани, и Йозеф сам убедится, что у тебя ему больше будет дела. От безделья силы теряешь — я это на себе испытал. Пусть Йозеф и дальше ходит в разведку, да с самыми важными заданиями, пусть гоняет казаков по степи, увидишь, он скоро себя найдет. Потом мы пошлем его в Чехословакию на организаторскую работу.

Произошли в полку и другие перемены. Ротный Коничек стал начальником штаба полка, ротный Нога — адъютантом командира полка Голубирека. Войтех Бартак сдал стрелковую роту Пулпану, а сам принял командование над первым батальоном Сыхры. Голубирек попросил начдива назначить Войту своим заместителем. Новый комбат забрал к себе кавалерийский отряд Конядры. Второй батальон взял русский, Алексей Калмыков, — паренек еще моложе двадцатитрехлетнего Бартака, но такой же бесстрашный удалец.

* * *

Шестнадцатая дивизия опять двинулась в наступление. Не ожидавшие этого белогвардейцы отступили до Филонова, там попытались контратаковать, но шестнадцатая дивизия разгромила их и заняла город. Полки разместились в прежних своих помещениях, охранять эшелоны и станцию назначили роту Пулпана. Командир батальона Бартак зашел с Яном Пулпаном в канцелярию вокзала и сухо предупредил начальника станции о том, что его ждет, если он будет вести себя, как его предшественник. Начальник станции — человек о большим животом и седеющей бородой, выглядел так, словно у него болели все зубы. Его маленькие глазки перебегали с Бартака на Пулпана, на их потертые кобуры. К телефону приставили красноармейца-телефониста. На телеграфном аппарате работала Катя Разумова, но Войта словно и не замечал ее, хотя видел, что она не спускает с него глаз.

В тот же день Войта устроил, чтоб горсовет поселил его и Пулпана в доме, в котором жила Катя. И когда она вечером пришла домой, то нашла Войту в своей комнате — так и рухнула в его объятия, не успев даже объяснить, как она очутилась в Филонове.

Ондра Голубирек поспешил в дом мукомола Бухарова. Стариков не было: узнав, что Киквидзе в Елани казнил их младшего сына, они поостереглись остаться в городе, когда Киквидзе опять его занял. Женя Бухарова до утра проплакала на груди у Ондры, который не знал, как ее утешить. Он был членом суда, судившим капитана Бухарова, и не отважился сказать Жене, каким оказался ее братец.

Покоя дивизии не было. Белые пытались отбить Филоново, Киквидзе не впускал их в город, отражая их атаки русскими конными полками. Заамурцы совершали налеты на отдаленные станицы — то были уже не те новички, которые поддались тогда панике под Урюпинской; теперь они били белых везде, где только сталкивались с ними. И имя их командира Николая Михайловича Волонского долетело до Алексикова, а станичники донесли его и до Усть-Каменной. Громовое «ура» заамурцев внушало ужас казакам.

Эскадрон Конядры был оставлен для службы при штабе дивизии.

— Это мне нравится, — радовался Ян Шама. — Признали, что нам нужно отдохнуть. Хоть отъемся тут немного. Аршин, уступи мне одну из своих красавиц, чтобы кровь не застоялась!

— Я тебе уступлю вдову, — сказал Аршин. — Она пироги с курятиной здорово печет, как ее покойный муж — пекарь. Его убили белые, она теперь свой цветок только нашему брату дарит. Смотри только, она сперва испытывать тебя станет — а вдруг ты замаскированный красновец!

Свадьбу Ондры Голубирека с Женей Бухаровой справили торжественно.

Сам Василий Исидорович Киквидзе сидел за столом, Шама и Ганоусек были за виночерпиев, Лагош с Ганзой подавали угощение. Войта Бартак сидел напротив Кати Разумовой, а она смотрела на него влюбленными глазами и вздыхала: как это, должно быть, прекрасно, стать женой молодого командира Красной Армии!

— Красивая девушка эта Женя, — высказался Шама на кухне, — ей, может, и восемнадцати нет, но я бы на ней не женился. Еще один ее братец, майор Бухаров, у белогвардейцев, и, если кто из наших его заарканит да приведет к начдиву, девчонка начнет мстить полку. А как иначе? Из богатой семьи — недаром зовется Евгенией, словно княгиня какая. Евгения Михайловна. Это обязывает. Может, она Голубиреку в постели голову отрежет, бывали же такие случаи в истории. Вспомни Юдифь и Олоферна из Библии…

— Не тот пример берешь, балбес, — захохотал Аршин. — Иной раз женщина ради любимого посылает к черту всех братьев и сестер! Помни — любовь, брат, не картошка. Но все равно и я говорю, как уже говорил: лучше бы этой свадьбы не было. Это вроде союза борзого кобеля с волчицей.

Незадолго до конца свадебного пира прискакал адъютант Банков с сообщением, что к Филонову подходят белые и командует ими майор Бухаров, старший сын мукомола. Веселье мгновенно кончилось — командиры поскакали к своим частям. И утром шестнадцатая дивизия отошла от Филонова: слишком силен был натиск казаков. Но к вечеру Киквидзе снова занял город. Казаки не пали духом, и через два дня Филонове опять очутилось в их руках. Голубирек спрятал молодую жену на мельнице ее отца: было уже точно известно, что командует белыми ее брат, а на мельнице он ее искать не станет.

И опять судьба сыграла шутку — добрую или злую, трудно решить. Во время контратаки майор Бухаров столкнулся с батальонным командиром Войтой Бартаком. Схватка разыгралась неожиданно. У обоих не было времени вынуть пистолеты, и они кинулись друг на друга с шашками, по-гусарски, оба быстрые, опытные фехтовальщики, только сердце у Бартака было моложе и яростнее. Он ранил коня майора, и они стали рубиться. Натан Кнышев увидел их смертельную схватку, и его обуял страх за Войту, но, когда он к ним подоспел, Бухаров лежал уже недвижим на глубоком снегу, а Бартак дрался с есаулом.

Дивизия опять отбила Филоново.

После этого долгое время на всем участке фронта было спокойно. Женя не выходила из дому, все время плакала и не пускала Ондру Голубирека в бой.

— Пусть за тебя едет твой головорез Бартак!

— Женя, не забывай, я командую полком, — кричал Ондра, но тут же обнимал ее и старался рассеять ее ненависть к Войте. Старания его были напрасны, и, чтоб успокоить Женю, Голубирек попросил разрешения начдива взять ее в полк.

Киквидзе разрешил очень неохотно:

— Ведь кулацкая дочь! Не хотелось бы мне видеть ее с винтовкой в руках… Знаете, мы, грузины, все еще предпочитаем видеть женщин хозяйками застолья. Но если вы иначе не соглашаетесь, пошлите ее в штаб Коничека.

Иржи Коничек принял Женю Голубирекову и пристроил ее к пишущей машинке. В походе он подсаживал ее на лошадь и заботился только о ней. Кавалеристы Конядры, глядя на это, посмеивались:

— Я так и вижу, как Ондра всаживает пулю в Ирку, — фыркал Аршин.

Части Краснова вели наступление на дивизии Красной Армии в бассейнах Волги и Дона. Повсюду завязывались ожесточенные бои. То белогвардейцы прорвут фронт где-нибудь на фланге, то Красная Армия разобьет белых, яростно сражаясь за отдельные хутора и местечки. Люди гибли без числа, деревни покрывались пеплом. Немцев и австрийцев, проигравших войну на западе и юге Европы, погнали с Украины, из Белоруссии и Прибалтики, и Краснов лишился подвоза оружия и боеприпасов. Казачьи атаманы выходили из повиновения и грабили станицы. Шестнадцатая дивизия Киквидзе дралась беспрерывно. Расстояния в расчет не принимались. Кавалеристы ели, а то и спали, не слезая с коней.

Глубоким снегом заметало к утру развалины, пепелища, заносило следы боев. Перед взором чехов-красноармейцев вставали пейзажи родной земли, припорошенной снежком в канун рождества, — и порой ребята брались за винтовки с тяжелым вздохом.

* * *

Усть-Медведицкая лежит в излучине Дона, и со степью ее связывает деревянный мост через протоку, впадающую в Дон. Станица над рекой, за протокой, как неприступная крепость. Есть в ней и пристань, и вокзал. Шестнадцатая дивизия овладела Усть-Медведицкой смелым обхватом. Киквидзе был при этом ранен, но оставался в цепях атакующих, пока те не перешли по деревянному мосту в станицу. Белые оборонялись, цепляясь за каждый дом, и отступили тогда лишь, когда красные заполнили все улицы.

Голубирек спросил Кнышева, как дела Киквидзе, и, узнав, что начдив только ранен в бедро, стал звонить по телефону в свой штаб, расположенный в помещичьей усадьбе в двадцати километрах от станицы, и сообщил, что остается ночевать в Усть-Медведицкой. Женя, на том конце провода, горячо заклинала его никуда не ходить ночью.

— Утром позвоню, скажу, можно ли тебе приехать ко мне, — прокричал Голубирек, торопя жену передать трубку своему адъютанту Ноге. Он даже не заметил, что рядом стоит Бартак, низко надвинув на лоб серую папаху, и ждет, пока Голубирек успокоит молодую жену.

Войта переступил с ноги на ногу, чтобы звякнули шпоры. Ондра Голубирек повернулся к нему и глазами попросил Войту минутку потерпеть. С Ногой он договорился быстро.

— Не двигайся с места! — приказал он еще своему адъютанту. — Утром я еще позвоню. А мою трусиху держи покрепче, пусть Коничек с нее глаз не спускает…

Голубирек со вздохом положил трубку и сказал Бартаку:

— Вы, ребята, были правы: надо было подождать с женитьбой.

Бартак пожал плечами:

— Никогда мы не поумнеем, Ондра… А пришел я к тебе вот по какому поводу. Аршин обратил мое внимание на то, что вода в протоке стоит. Мы с Конядрой и Пулпаном немедленно пошли посмотреть, в чем дело. Вдоль всей протоки растут кусты по берегам, кое-где кусты даже в воду сползают. Мы там посмотрели как следует, видим — в одном месте протока перегорожена дамбой. Казаки этого, видно, не обнаружили, кусты там не помяты. Надо похвалить Аршина: ведь в случае надобности мы можем выбраться из станицы через дамбу, и белые не заметят.

Голубирек оживился, разложил карту — посмотреть, откуда идет протока. Оказалось, что на другом конце старицы она уходит в степь. Клин земли между Доном и протокой был не шире километра.

— А чего им было искать такую щелочку! — засмеялся командир полка. — Им и кругом-то хватало места, чтобы удирать, даже с танками, если бы они у них были.

В дверях появился Шама, обеими руками обхватив бутылки вина, за ним ввалился Беда Ганза с полной корзинкой.

— Здесь столько пойла, ребята, что в нем скорее утонешь, чем в Дону! — горланил Ян, весело расставляя бутылки перед командирами. — И такую же батарею я принес для тебя, Войта, вино красное, в аккурат для гусара, а на вкус — как венгерское.

— Где это вы все выкопали? — набросился на них комбат.

— Как где? В станице! Вся дивизия уже хлещет, — широко улыбнулся Шама.

— Забыли, как было в Филонове? Забыли мертвых в вагонах? Охрана у моста надежная?

— Там взвод русских стрелков, у них два «максима», — махнул рукой Аршин.

К утру у моста вспыхнула ружейно-пулеметная перестрелка. Белые с диким воем ворвались в станицу по трупам часовых. Бойцы, стряхивая с себя винную одурь, хватались за оружие. Завязался рукопашный бой.

К счастью, Интернациональный полк держался в одном месте. Голубирек увел его в густые кусты над Доном и по заросшей дамбе, которую обнаружил любопытный Аршин, проскользнул в поле. Утренний туман прикрыл отход полка. Курт Вайнерт выехал со своей батареей на удобную позицию и развернул орудия к стрельбе.

— Бей их, Курт, бей перед станицей и в самой станице! — вскричал Голубирек. — На другом конце станицы мост, прегради белым дорогу к нему!

Курт Вайнерт при свете карманного фонарика глянул на план станицы и открыл огонь. Белых охватила паника: они не могли понять, откуда стреляют красные. Тем временем Борейко расставил свои орудия на базарной площади, зарядив их картечью. Дуэль между красной артиллерией и казаками продолжалась недолго. Менее чем за час красные снова завладели Усть-Медведицкой.

Киквидзе велел посадить себя в седло и разослал бойцов обыскать все строения. Конядра со своими кавалеристами оказался у берега Дона и, объехав воронки от снарядов Вайнерта, прискакал на пристань недалеко от моста. Ян Шама с Ганоусеком, с карабинами наготове, бегом спустились по ступеням пристани и ворвались на палубу парохода. Здесь Тоник поморщился:

— Не нравится мне тут что-то… Пойду осмотрю машинное отделение, а ты будь наготове в случае чего, — сказал он Шаме.

В это время в трюме послышался грохот и вслед за тем крадущиеся шаги. В люке трапа показалась папаха с красной звездой, а затем и настороженное чумазое лицо Беды Ганзы.

— Аршин, откуда ты тут взялся? — заорал Ян Шама.

Тот смутился и виновато взглянул на друзей:

— Похвастаться мне нечем…

— Слушай, некогда комедии разыгрывать! Почему ты не на коне?

Ганза поежился.

— Да знаешь, заснул я вчера в одном доме, ни о чем не думая, вдруг слышу, пушки бьют, — выдавил он из себя с кислой миной. — Я — на улицу, и прямо казаку в руки. А он мчался к мосту, здорово вы им наклали, и вот он как хлестнет меня нагайкой по спине и погнал впереди себя, как оленя. Теперь у меня на спине, верно, третий рубец… Он страшно торопился, и мне пришлось бежать как ошпаренному — он, видно, боялся, как бы мост не разбили раньше, чем он до него доскачет… А тут снаряд — бац в воду у самого моста, вода столбом вверх, конь испугался и понес, точно у него в ухе оса сидит. Тут казаку не до меня стало, я и сказал себе: «Выбирайся, Беда, как знаешь. Карабин и шашку ты оставил под чужой кроватью, так что скройся с глаз, болван». Нырнул я на пароход и — вниз, в машинное отделение…

Аршин запнулся, испытующе поглядел на товарищей — что-то они о нем думают. Под их холодными взглядами таилась усмешка. Аршин высморкался и, злясь на себя, закончил!

— Ну, спрятался, потом слышу — по-чешски говорят. И вот я перед вами, и делайте со мной, что хотите.

— Челюсти придержи — больно дрожат! Казаков уже нет, а нам приятнее видеть тебя живым, — примирительно сказал Ганоусек. — Убитых опять больше чем достаточно, сам знаешь, казаки стреляют не хуже нас. А ты доброволец, тебя бы они не пощадили…

Они повернули назад, и Аршину пришлось здорово поработать короткими своими ногами, чтоб не отстать. На повороте узкого проулка лежал убитый красноармеец — в горле его кровавилась рана. Кавалеристы остановились, стараясь вспомнить, кто это. Аршин крикнул:

— Стойте, ребята, я знаю, кто его убил! Из окна вон того дома в него стрелял штатский, немолодой уже… Я заметил это, когда меня казак гнал… Вы поезжайте дальше, а я не могу этого оставить так.

Вокруг убитого собралось несколько красноармейцев, разгоряченных боем, и среди них командир в кожанке. Он стоял, сдвинув светлые брови, и в углах его широкого рта прорезались гневные морщинки. Шама и Ганза знали его — он командир роты Рабоче-крестьянского полка. Беда потянул его за рукав.

— Его подстрелили из того дома. Я видел ствол винтовки и слышал выстрел, товарищ! Надо бы заглянуть…

Ротный и Ганза вошли в дом. В угловой комнате с окнами на две стороны сидел за письменным столом пожилой человек в поношенном пиджаке и что-то писал. Ганза шепнул:

— Это он. Узнаю его по пряди волос надо лбом. Факт! Ротный строго поглядел на мужчину за столом, стиснув широкие пожелтевшие зубы.

— Гражданин, пойдете с нами! Там, на улице, убитый красноармеец, и я хочу знать… Короче говоря, пошли!

Человек встал без колебаний, словно ожидал этого, и вышел с ними на улицу. Был он высок ростом, шел выпрямившись. По его узкому выбритому лицу пробегала судорога.

Ротный раздвинул любопытствующих и подтолкнул человека вперед.

— Ну? Вспоминайте побыстрее, гражданин полковник Мартынов!

Человек качал головой, словно напряженно припоминая что-то.

— Никогда я его не видал, — нерешительно выговорил он наконец.

Командир вдруг побагровел и вытащил револьвер.

— Ах, ты его не знаешь? Зато я тебя знаю, ваше благородие! — вскричал он и два раза выстрелил в полковника. Вкладывая револьвер в кобуру, он объяснил Аршину:

— Я служил под его началом в царской армии — на фронте он расстреливал солдат за каждую ерунду. И моего брата расстрелял…

Беда Ганза, ссутулившись, поплелся в свою часть. Он чуть не забыл зайти за шашкой, которую оставил в домике, где ночевал. Мрачная хозяйка стояла посреди низкой комнаты, кусая губы. Глаза ее пылали. Беда кисло улыбнулся ей — на большее он был неспособен — и поспешил убраться. Мартынов с кровавой раной во лбу не выходил у него из головы. Черт возьми! Для такого молниеносного исполнения приговора у Беды не хватило бы решимости… Ну, что там, вздохнул он, в такие времена закон — зуб за зуб, а то ничего не выйдет. Никакой несправедливости не было — я своими глазами видел, как эта сволочь стреляла в красноармейца. Убийца из-за угла… Догадаются ли ребята обыскать дом? Вряд ли этот дом похож на мирное ласточкино гнездо или пчелиный рой в дымоходе старой халупы. Держу пари, у полковника в подвале целый арсенал…

* * *

Ударили жестокие морозы. Декабрьское солнце нисколько не грело, и Усть-Медведицкая не могла ничем порадовать. Это было всего лишь полустепное гнездо, открытое со всех сторон, но бойцов Киквидзе это не смущало. Когда не надо было выезжать на посты или в разведку, здесь была хоть крыша над головой, а топливо они сами находили. Вокруг станицы было пока спокойно: белогвардейцы на время оттянулись к Воронежу или куда-то на север, к Козлову, и зализывали там свои раны.

Второму Интернациональному полку отвели дома около моста, на котором полк нес караульную службу, и по вечерам бойцы развлекались, как умели.

— Тут этих курочек, как уток на Влтаве, — говорил, посмеиваясь, Аршин Шаме, — помани любую — присядет.

Аршин резал хлеб устрашающим карманным ножом и с аппетитом хищника поедал его, будто шпиг.

— Кто всякий раз «присаживается», так это ты, шляпа, садишься на клей, как тетерев, — надулся Ян. — Ты на себя погляди — да тебя соплей перешибешь, а все от гульбы! Тоже мне образцовый коммунист! На политических митингах прикидываешься святым Алоизием с красными гвоздиками в руках, орешь, мол, идея международного пролетариата — это единственное, что тебя устраивает, и тут же айда к теплой печке!

— А та казачка, которая тебе белье стирает? — хихикнул Аршин. — Я-то хорошо видел, как у тебя даже за ушами краснеет, когда она открывает тебе дверь в хату!

Ондра Голубирек с Женей ездили на прогулки за город, и всегда их сопровождал Коничек. Войта Бартак любил посидеть с Ромашовым — новым адъютантом Киквидзе — у начальника штаба дивизии.

— Дорогой Войта, — сказал однажды Семен Веткин, — из вас мог бы получиться великолепный военный! Оставайтесь в нашей армии, вам ведь ничего не мешает…

— Не товарищ ли Киквидзе внушил вам мысль посватать меня?

— После войны вы можете взять к себе мать — пусть спокойно доживает здесь свой век…

Войта тоже не мог себе представить, как это он когда-нибудь отложит шашку и не надо будет каждый день проводить по нескольку часов на коне и по меньшей мере раз в неделю рубиться с кем-нибудь… Да, в революционной России есть будущее для настоящего военного!

— Ну? Не верите мне? — спросил Веткин.

— Я люблю вашу страну, товарищ Веткин, но и свою родину тоже, — ответил Бартак. — Я был бы счастливейшим человеком, если бы обе наши страны жили под одной фригийской звездой. Эх, как бы мне тогда воевалось! Вас бы мы сделали генералом, а Ромашова — не меньше чем полковником.

Случившийся при разговоре Кнышев сердечно засмеялся. Казалось, его длинный черный ус растет прямо из розового шрама.

— А тебя, конечно, оставим комбатом у чехословаков, так? — воскликнул Кнышев. — Норовишь, чтоб поменьше хлопот тебе было?

— Разумеется, — ответил Бартак. — Кто лучше меня поведет мой батальон?

Против Краснова стояли не только дивизия Киквидзе и бригада Сиверса, но еще восьмая, девятая и десятая армии, прилагая все силы к тому, чтобы разбить генерала. У него же на фронте было тысяч пятьдесят пехоты и казаков.

Киквидзе иногда приглашал чехов к себе, в свою просторную комнату. Рана его заживала, настроение опять поднялось. Он любил угощать друзей, и на его столе всегда появлялось что-нибудь редкое. Но даже во время застолья командиры придумывали, как разгромить Краснова. Это были планы, смелые даже для десятка дивизий, а у них была лишь одна. Что касается Сиверса, то его бригаде хватало дела, только бы удержаться.

— Кякой же из этих планов вы утвердите, Василий Исидорович? — спросил вдруг Войтех. — Решайте скорее, белые тоже, поди, что-то замышляют.

— Полагаете, они победят нас? — начдив задумался. На его смуглом лице читалась уверенность в себе. — Мой дорогой, мы непобедимы, — веско сказал он. — Возьми хотя бы эту Медведицкую: мы в нее вцепились и будем держать, сколько потребуется.

— Я бы предпочел не ждать, пока они нагрянут, — ответил Войтех.

— Согласен, но подождем мнения командующего фронтом, — возразил Киквидзе. — Сколько твоих людей в тифозном госпитале?

— Двадцать.

— Во всей дивизии их более двухсот, — хмуро произнес Веткин. — Раненых я не считаю.

Киквидзе устремил на Бартака темные глаза, словно хотел сказать — обдумай-ка это, и решительно произнес:

— Так что подождем наступать, пока они вернутся в строй. И потом надо нам дождаться здесь нашего Вячеслава Вячеславовича. Писал я ему, что мы уже ждем его не дождемся. Будет он у нас заместителем Веткина.

— Правильно, Василий Исидорович! — с жаром вскричал Бартак. — Вот товарищ Веткин выдумал, что я бог знает какой хороший солдат, но я-то отлично знаю, что из нас, чехов, один герой — Сыхра. Это лев, логический ум и отвага в одном человеке!

Киквидзе весело глянул на Веткина и погладил раненую ногу. Розовощекий Веткин, лукаво ухмыляясь, зажег папиросу. Киквидзе рассмеялся.

— Ромашов, — сказал он адъютанту, не спуская глаз с Веткина. — За хорошую махорку я все отдам. У меня в комнате, под столом, лежит табак, будьте так добры… — Ромашов быстро вышел, а Киквидзе продолжал:

— Сыхра прислал мне длинное послание. Он очень доволен, и есть чем. Его опекает моя знакомая, а сестра Голубирека заботится о том, чтобы он не забывал чешский язык. Наш Вячеслав стал настоящим бонвиваном! Послушайте, что он мне пишет: «Дорогой Василий Исидорович, у меня прекрасное настроение, люблю двух женщин сразу: вашу Тамару и Марию Голубирекову. Их заботами я уже почти здоров, хотя доктор и ворчит, говорит, мое место в постели, а не на фронте…» Вот, Войта, какие вещи пишет нам Вячеслав! А хитер твой герой, твой «лев, ум и отвага», что правда, то правда. Заставил обеих своих опекунш приписать по нескольку строчек. И они написали довольно ехидно, чтоб его!.. Нет, ты послушай, а потом скажи, что бы ты сделал на моем месте! Слушаешь? Они писали поочередно, каждая по одной фразе. Моя Тамара пишет, что Вячеслав Вячеславович — любимец покинутых женщин и великолепный мужчина, а другая заявляет, что он — живое воплощение рыцаря революции. — Начдив засмеялся. — К счастью, рыцарь в тифу не объект для поцелуев. Ничего, я ему отомщу: не позволю жениться, пока не кончится эта война! Они там в него по уши влюбились — представь, терпят даже его вонючую махорку и уговорили доктора смотреть на его курение сквозь пальцы…

— Действительно, в опасности наш «лев», дорогой Василий Исидорович, — улыбнулся Веткин. — Напишите доктору, чтобы он поскорее нам его возвратил, а мы тут из него котлету сделаем.

— Сыхра даже женщин любит по-братски, — язвительно проронил Бартак.

Киквидзе опять рассмеялся и положил перед ним фотографию.

— Нечего сказать, по-братски — вот снялся с ними. Ты только посмотри, нежится в постели, по обеим сторонам дамы, во рту цигарка, а глаза блестят, как у василиска. Но, видит бог, от души желаю ему добра. Пусть насладиться жизнью, пока мы из него тут бифштекс не сделали!

В комнату влетел Голубирек, за ним шел Ромашов, держа под мышкой коробку с табаком и бутылку вина.

— Люблю застолье, но теперь прошу внимания, — громко начал Ондра Голубирек. — Прежде всего, по вашему приказу, товарищ начдив, я послал Конядру на разведку в Ярыженскую, и он сегодня донес, что в станице полно казаков.

— С каких пор? — коротко спросил Киквидзе. — Этого наш «волшебный стрелок» не узнал?

— Неделю. И у них дальнобойная батарея.

Ромашов налил всем вина. Киквидзе поднял рюмку и поднес ко рту. Тихонько пригубил и спросил:

— Конядра был в самой Ярыженской?

— Они добрались только до Юловки — там отряд белых стоит. По дороге задержали казака с пакетом. Отправив пленного с Ганоусеком и Аршином, сам Матей вместо него поехал к белым. Командиры в Ярыженской спали, выпили на радостях, услыхав о смерти товарища Сиверса, и Конядра заявил казакам, что пакет отдаст утром. Он говорит — среди казаков начинается недовольство, они хотят домой, отдохнуть, хотя все еще точат зубы на нас.

— Что он сделал с пакетом?

— Вот он. — Голубирек положил перед начдивом толстый пакет с печатями штаба Краснова.

Киквидзе вскрыл пакет и торопливо стал читать, все больше хмурясь. Затем отдал пакет Веткину.

— Черта с два мы отдохнем, товарищи, — сказал начдив. — У штаба фронта правильные сведения. Краснов, чтоб спастись, готовит генеральное наступление на московскую магистраль и на все наши позиции. Приказываю частям быть в боевой готовности. Усилить караулы и посты, приготовить все для возможного похода на Ярыженскую. Ромашов, вызовите ко мне командиров полков. Жду их в двадцать два часа.

Киквидзе пожал руки Бартаку и Голубиреку и, опираясь на плечо Веткина, пошел к двери, но обернулся и с порога крикнул:

— Бойцам и командирам запрещаю ночевать у баб!

А Конядру пошлите ко мне сейчас же, мне надо порасспросить его кое о чем. До свидания, товарищи!

Голубирек пошел к себе, где его ждала Женя. Бартак отправился в свой батальон. Ганоусек и Ганза сидели там с пленным, расспрашивая его о жизни в красновском штабе. Казак давно небрит, взгляд у него жесткий, на левой руке не хватает двух пальцев.

— Где Конядра? — прервал их Войта.

— В перевязочной. На обратном пути схлопотал пулю в левую руку. Придет с минуты на минуту, это просто царапина, — ответил Аршин.

— Пошлете его ко мне, а потом приведете и этого красавца. Хочу к нему в душу заглянуть, поняли?

— Боишься, от нас он сбежит? — спросил Ганоусек с тихим смешком. — Не бойся, живой не убежит, а у мертвых нет такого обыкновения.

Часть третья

События на Дону приобретали грозный характер. Люди в казачьих станицах и городах вдоль Хопра и Дона были измотаны беспрерывными боями между Советами и белогвардейцами. Белые генералы потеряли надежду попасть до зимы в Царицын. Они отступали на север, на восток и на юг, их планы рушились. Им пришлось сдать Ростов, а затем уложить тысячи солдат, чтобы снова войти в этот город. Они знали: не взяв Москвы, не овладеть Россией. Генерал Деникин готовился к решающему прыжку на Москву с юго-востока Украины. Он принимал в расчет, что советские армии под командованием Ворошилова, Пархоменко и Буденного сосредоточились между Доном и Волгой, чтобы разгромить Краснова. Пусть громят — Краснов работает на немца, и дела его уже очень плохи. Две вещи упускали из виду белогвардейцы: боевой дух народа, верящего большевикам, и сопротивление частей Красной Армии. Краснов держался при помощи кулацких элементов, и все же его дивизии разваливались. Он ставил позади передней линии офицеров с пулеметами, чтобы остановить массовое дезертирство, но толку от этого было мало. Красная Армия не давала генералу времени зацепиться где-либо на более долгий срок.

И в среде белых офицеров началось брожение, многие переходили в Красную Армию: одни — из расчета, другие — искренне озабоченные судьбой родины. Они уже заметили, как Краснов, послушный генералам императора Вильгельма, и Деникин с Врангелем, продавшиеся французам, хозяйничают на Волге, на Дону и на Черноморском побережье, отдавая естественные богатства России англоамериканским и французским монополиям. Они строили свою карьеру на измене родине. Солдаты же страстно желали вернуться домой, но, не встретив понимания, группами перебегали к Советам, а от Советов обратно к белым, внося смятение и разлад в массы простых, несознательных людей по обе стороны фронта.

Белые генералы и атаманы искали способа разложить Красную Армию и нашли его в мнимом дезертирстве своих солдат. Столкнулась с такими маневрами и шестнадцатая дивизия. Однажды сдались целых четыре белогвардейских полка, правда без офицеров. Солдаты выслали парламентеров с просьбой взять их в плен и распустить по домам. Не поверив им, Киквидзе не оставил их при дивизии и — как это делали командиры других частей Красной Армии — отправил их в родные станицы вместе с лошадьми: пусть весной обработают и засеют поля, чтобы их семьи не голодали. Оказалось, что все это была военная хитрость — едва фронт передвинулся на восток, в Царицынскую губернию, казаки в районах Хопра и Дона взбунтовались против Советов и стали нападать на красноармейские части в тылу. Мятежники уничтожали обозы, совершали налеты на поезда, в станицах вырезали местные Советы. Генерал Мамонтов принял к себе повстанцев — опытных солдат — и укрылся с ними в лесах по берегам Хопра. Позже, когда фронт передвинулся к Дону. Мамонтов форсированным маршем пошел на Тамбов и Воронеж. В Тамбове он взорвал пороховые заводы и двинулся на Москву. Наперерез ему кинулись два латышских полка Красной Армии, чтобы остановить его до подхода подкреплений.

В ту морозную зиму горячие дни выпали на долю Киквидзе: дивизия не выходила из ожесточенных боев. Она оставила Усть-Медведицкую, наступала, отступала, то закреплялась на Дону, то ее снова оттесняли к Хопру. Под Филоновом был тяжело ранен Веткин, адъютант Ромашов погиб еще при отступлении из Усть-Медведицкой. Пополнение же приходило большей частью за счет мобилизованных крестьян или перебежчиков от белых, и красноармейцам-добровольцам приходилось следить за ними и в бою, и вне боя. Кнквидзе, Медведовский и Кнышев старались объяснить людям, за что они сражаются и почему Красная Армия обязательно победит, и им с грехом пополам удавалось поддерживать дух в малонадежных частях. Политруки и их помощники не знали ни отдыха, ни срока. Были у них еще два грозных противника: тиф и дизентерия, против которых они были бессильны; от эпидемий страдали не только красноармейцы, но и местное население.

В полку Голубирека за короткое время сменились почти все командиры. Был ранен Ян Пулпан и адъютант командира полка Нога, а уйти из полка им было некуда, и лежали они в фельдшерской палатке дивизии, держа при себе оружие. Семена Веткина заменил в штабе Вацлав Сыхра. Он вернулся из Москвы слабый, точно осенняя муха. Киквидзе велел ему отдохнуть еще несколько дней, но Сыхра об этом и слышать не желал. В Интернациональном полку чехов осталось немногим больше ста пятидесяти человек. Никто уже не считал убитых и больных — считали только тех, кто был годен к походу и бою.

Киквидзе был снова ранен. В бою за Ярыженскую погибла половина кавалерийского эскадрона Конядры. Максимовцы Шама, Ганза, Лагош, Долина и Ганоусек выходили из боев с легкими ранами. Курт Вайнерт был жив назло всем чертям, хотя его батарея всегда служила мишенью для белогвардейской артиллерии.

Чехи действовали, как боевые машины. Они уже не так много думали о родине, порой для этого и времени-то не было. Перед ними был пример — Киквидзе, Кнышев, Сыхра. «Трудно быть командиром, ох как трудно! — ворчал Вацлав Сыхра. — Это так, но — да здравствует мировая революция! Ей-то еще труднее…»

Вид казаков, вооруженных пиками, и психические атаки кадетов на них уже не действовали. Стрелки Пул-пана переняли один прием от китайских красноармейцев из Тамбовского полка: они ходили по двое на каждого конного; пока казак замахивается шашкой на противника слева, тот, кто справа, снимает его с седла штыком. Таким приемом уже не только китайские, но и чешские красноармейцы остановили немало казацких атак. А после боя валились от усталости прямо на мерзлую землю и спали, спали, грязные, помятые… Мокрые шинели дубели, окровавленные бинты чернели от грязи к следующей битве. Единственное, о чем они еще мечтали, — так это о горячей пище, о глотке водки, да о крыше над головой на ночь. И чтоб патронов хватало. И чтоб Киквидзе бросил им доброе слово, а Кнышев — ободряющий взгляд.

Киквидзе был ровесником большинства: двадцать пять лет. И они понимали друг друга. Он говаривал: «Мы — поколение, которое останется вечно молодым». Он учил их любить мировую революцию и ненавидеть врагов рабочей свободы. К чехам он приходил всегда вместе с Вацлавом Сыхрой или Голубиреком и Войтой и до ночи просиживал у них при свете сальной свечи.

— Кто бы сказал, друзья мои, кто бы сказал, что повивальная бабка не купала вас в Дону и не подкладывала к вымени кобылиц! — смеялся Киквидзе, и они смеялись с ним, счастливые, словно сидели за широким чешским столом.

— Что говорить! — ответил однажды Сыхра. — Нас вскормила чешская мать, которая на собственной шкуре познала, что это такое — уберечь своих детей, товарищ начдив!

* * *

От Зубриловского хутора до Ярыженской невелико расстояние для красноармейцев, которые без счета мерили степь своими натертыми, обмороженными ногами, но сейчас расстояние это кажется им бесконечным. Каждая сажень заснеженной равнины между хутором Зубриловским и большой станицей Ярыженской каждый день окрашивалась кровью белых и красных. Но сильные, злые ветры заметали к утру вчерашние кровавые сечи.

Бойцы шестнадцатой дивизии на ночь оттягивались в Зубриловский, белые — в Ярыженскую. И потом до рассвета пешие и конные разведки обеих сторон бороздили глубокие снега. По временам свистнет пуля в звездной ночи, раздастся предсмертный стон человека в ветхой шинели и облезлой папахе. Из-за кустов прострочит пулемет — и опять все затихнет. Из Ярыженской или из Зубриловского выйдут тени с носилками, унесут беднягу к своим. Так было три ночи подряд.

На исходе четвертой ночи казаки выехали из станицы и помчались к хутору. Навстречу им выехали заамурцы, отбросили противника. Казаки подпустили их к самой станице, и там, из засады за крайними домами, бросились на заамурцев свежие силы казаков, отбили атаку. Только у самого хутора удалось Николаю Волонскому остановить отступающий полк. Он послал вперед шестой полк, который ожесточенно кинулся на врага. Теперь уже не только грохочут выстрелы — уже шашки сверкают над головами бойцов. Кони без всадников бегают по белоснежной равнине…

Пополудни с обеих сторон вышла на поле боя пехота. Это было похоже на военные учения. Обе линии сильно растянулись в глубину; бойцы, таща за собой «максимы», по колено увязали в снегу. Полк Голубирека переходил через замерзший ручей, держа курс на громадный стог сена. Бойцы знали: игра в дразнилку кончилась. Перед наступлением Киквидзе сказал: «Ярыженскую мы должны взять сегодня во что бы то ни стало! Вот так!»

Белогвардейцы шли густо. Пушки обеих сторон грозно молчали. Белогвардейская артиллерия скрыта за домами Ярыженской. Борейко разместил свою батарею у хуторских построек, немного поодаль поставил свои четыре пушки Курт Вайнерт, зарядив их картечью. Оба сидят на конях, ожидая своей минуты. К Борейко подскакал начштаба дивизии Вацлав Сыхра, коротко переговорив, отъехал к Вайнерту, но и у него недолго пробыл. Задерживаться не было надобности, Сыхра хотел только удостовериться, что артиллеристы хорошо знают свою задачу. После них Сыхра погнал коня к кавалерийским полкам, ожидавшим команды в сомкнутом строю в стороне от батареи Вайнерта. Волонский на высоком орловском жеребце выехал Сыхре навстречу и долго что-то говорил ему. Потом заговорил Сыхра. Наконец, пожав руку Во-лонскому, Сыхра выхватил шашку, и она блеснула, как молния.

Линия красных двинулась в атаку. Белые, лежа в снегу, подпускали их на расстояние выстрела, но красные, не дойдя до этой границы, тоже залегли, выжидая, что предпримет противник. Белые, обозлившись, поднялись, пробежали сотню шагов и опять легли.

— Будь они прокляты! Опять их больше, чем наших, — повернулся к силачу Лойзе «челябинец» Ярда Качер. — Тут надо наваливаться разом… Скорей бы, а то у меня руки зябнут, того и гляди промерзну до костей…

— Видишь, Бартак в третьей роте, а он сказал: «Пока не приду к вам, не двигайтесь с места, хотя бы пришлось замерзнуть».

— Мне от этого мало радости, братец. У меня в валенках снег, в рукавах шинели снег, хорошо еще, я рукава гимнастерки перевязал у запястья, — сказал Качер. — Как думаешь, будем ночевать в Ярыженской? Один господь бог ведает… У тебя тоже в животе урчит? Мне кажется, будто у меня там бульдог и, сволочь, никак не замолчит…

— Я тоже не отказался бы от барашка на вертеле… Вечером, может, дадут борщ — ребята из кухни говорили, мяса у них вдоволь. Конины. И фасоли.

Вдруг позади ахнул орудийный выстрел, снаряд с воем пролетел над их головами и через секунду разорвался на окраине Ярыженской. И тотчас загремели пушки Борейко, Ярыженскую окутал дым. Из станицы карьером выскочили казаки, начали строиться позади своей пехоты. Борейко обстрелял их шрапнелью. Снаряды рвались над казаками и над задними цепями белых, и всякий раз, словно дьявол взмахивал желто-черным платочком, сверкали вспышки.

— А, я начинаю понимать, Лойза. — пробормотал Качер. — Наши хотят их выкурить из домов, чтобы мы могли их пересчитать… Ха-ха-ха, голубчики, что это вам сыплется за ворот? Большевистское железо? Это мне по нутру!

Ярда не заметил, что подходит к ним Бартак, выкрикивая команду проверить затворы. Из Ярыженской с грохотом выкатила батарея. Качер по этому поводу выразился так:

— Видал, Лойза, наши уже выманили их пушечки, теперь скоро начнется — кто кого… — У Качера сжималось горло, он даже не знал, слушает ли его Лойза. — Ох и драка будет, что поделаешь! Лойза, только не терять головы да крепко держать винтовку-сестричку, а то белый гад своей сестричкой выкроит нам саван… А нам он еще ни к чему… Гляди-ка, беляки опять поднялись… А их батареи пошли лупить по Зубриловскому… Лойза, если на нас наскочит казак, давай на него вдвоем… — И он сердито добавил: — А у меня в животе все урчит, только бы нашу кухню не разбили…

Вдруг раздался резкий свист — это свистел Бартак, как на учениях. Красноармейцы поднялись, грянуло двойное «ура»: обе пехотные линии, стреляя, двинулись друг другу навстречу. Вот уже и лица разглядишь, покрасневшие от мороза, и некогда перезарядить винтовку… Перешагивая через раненых и убитых, люди бросились в штыки. Схватка длилась всего несколько минут — и белые дрогнули.

Ярда Качер дрался, словно спасаясь от какого-то страха. В сильных руках Лопзы винтовка превратилась в страшное оружие. Он работал и ногами, и каждый удар его ноги означал для врага мучительную смерть.

— Занять стог! — перекрыл грохот боя голос Бартака. — Первая рота, выполняй приказ!

Но белогвардейцы держались за гигантский стог, как за последнее убежище, их офицер яростно размахивал шашкой. Ярда вдруг споткнулся и упал. Нет, никакой боли он не почувствовал, и он не ушибся, только никак не мог подняться, словно его мохнатые, облепленные снегом валенки примерзли к земле. Лойза с товарищами теснили белогвардейцев. Офицер выхватил пистолет и выстрелил в Лойзу, но промахнулся. Ярда мгновенно перезарядил винтовку и выстрелил лежа. Офицер выронил пистолет и рухнул в сугроб. Тут Ярда встал и поспешил за Лойзой, перескочив через одного из своих убитых. «Черт, да это тот весельчак немец, который говорил по-русски так, будто камни ворочал», — мелькнуло в голове.

Белогвардейские пушки умолкли, в поле выскочили конные казаки. Обтекая пехоту, они поскакали к Зубриловскому. Курт Вайнерт повернулся к своей батарее и поднял руки. Четыре орудия выплюнули картечь, первые ряды казаков поредели, оставшиеся по-прежнему мчались вперед. Курт скомандовал второй залп, и тотчас два полка красной кавалерии бросились казакам наперерез. Николай Волонский скакал впереди, размахивая серебристой шашкой.

Меж тем Ярда Качер почувствовал, что с ногами у него что-то неладно. Он сел у стога и откинул намокшие полы шинели. Сквозь дырявую штанину на правом бедре просачивалась кровь. Кость цела, подумал он, кость не задета! Он поспешно вынул бинт и надорвал штанину. Кровь текла из крошечной дырки. Ярда быстро наложил бинт и крепко затянул. Он задыхался, но был спокоен. И вдруг к его левому бедру будто приложили раскаленную проволоку. Опять кровь! «Должно быть, из пулемета», — проворчал Ярда. Вторая пуля только царапнула по тощему бедру, царапина уже подсыхала. Качер оторвал кусок бинта от первой повязки и обвязал вторую рану. Как же это он не почувствовал боли сразу? Из-за мороза? Закрыл глаза. Теряю сознание? Нет, нет, я жив! Вот отдохну немного и пойду за Лойзой… Качер привалился спиной к стогу — снег холодил, но это ничего, главное, в нем самом — горячая жизнь… Перед глазами его развертывалась широкая картина жаркой битвы на снежной равнине перед Ярыженской.

Рубились конные, пехота сходилась врукопашную. В кучке бойцов из первого батальона Ярда разглядел Бартака рядом с Лойзой. К белым подоспело подкрепление…

У Ярды на лбу выступил пот. Он вытер ладонью губы. Нет, мы не поддадимся, сколько бы вас ни было! Жаль, я-то сам гожусь теперь только для санитаров…

Он разглядел три дальнобойных орудия белых с разбитыми стволами, вокруг них — мертвых пушкарей. От Зубриловского спешил полк тамбовских стрелков. Бойцы на ходу развернулись в цепи, побежали… Вот они уже смешались с поредевшими рядами Рабоче-крестьянского и второго Интернационального полков. Тот тоненький красноармеец, наверно, Раиса, жена Карела Марека. Пробивается по глубокому снегу, прижимая винтовку к груди… Бартак что-то крикнул, и русские стрелки повернулись против белогвардейского подкрепления.

Начальник штаба дивизии Вацлав Сыхра понял мысль Бартака и крикнул стрелкам, окружавшим его, чтобы поспешили.

— Никого не щадите, бейте по царским кокардам!

И начдива с комиссаром увидел Ярда в рядах заамурцев. Клинки Киквидзе и Кнышева взблескивали, как молнии. А вот Ярда не мог бы сражаться верхом, хотя смолоду был конюхом…

На поле битвы падал редкий снег. «Как в Чехии! — вздохнул Ярда. — Что-то там теперь?» Все ли еще его хозяин в больших господах ходит? Штаны на нем чуть не лопаются, короткая куртка, скрытая злорадная усмешка — таким Ярда будет видеть его до самой смерти. «Батрак — тоже человек», — разглагольствовал хозяин, а платил медяками… Вынимал их из кармана жилетки и опускал сверху в протянутую ладонь. Да еще приговаривал: «Медяки тоже деньги, ребята, цените их. От серебряных-то, поди, у вас бы голова закружилась!» Вот так же подавал он милостыню и нищим на паперти. А в другом кармане он носил часы-луковицу на никелевой цепочке. В поле вынимал их, следил, сколько рядов сахарной свеклы обработает женщина за час. Была там одна жадная на работу, лютая — так он по ней мерил, а потом вычитал у других по геллеру, по два, по пять… А этой жадине тайком приплачивал по паре геллеров… Ярда с презрением вспоминал о ней и о хозяине. Ничего, погоди, всему свое время!

Словно очнувшись внезапно, он вновь осознал, что разыгрывается перед его глазами. Такого он еще не видывал. Столько сражений прошел, а сегодня, собственно, впервые видит бой, весь бой, вся битва перед ним как на ладони. Сердце его колотилось страшно. И понял он, почему красноармейцы в конце концов всегда побеждают. В них — несокрушимая сила! По каждому взмаху винтовки видно, что эти люди знают, за что воюют, таких победить невозможно! Это и есть сила той самой правды, о которой недавно говорил Конядра. Но Ярда еще не видел в бою ни его самого, ни его конников. Остались, наверно, в Юловке. Качер хотел было податься к ним да раздумал. Стрелять во врага он может, может и штыком ткнуть, но — шашкой по голове?.. Ведь в голове-то разум, самое ценное на свете… Впрочем, у Кулды его было маловато, да и у Кавки тоже. Руками работать научишь кого угодно, но в революции, когда решается будущее всего мира, кроме рук, цену имеет только рассудительный ум. И чтобы хорошо воевать за революцию, нужно много ума. Советской власти надо иметь ума за всех нас, кто идет с ней, а нам его на первых порах выдано понемногу…

Качер попытался встать. Оперся на винтовку, но рана в правом бедре отозвалась резкой болью. Ничего, пройдет, должна пройти… Он сел на охапку слежавшегося сена, которую вытянул из стога. Теперь ему стало все виднее.

Русские стрелки шаг за шагом теснили белогвардейцев, те даже не успевали подбирать своих раненых. Заамурцы рассеяли казаков, их командир Волонский, все еще на своем орловском жеребце, шашкой указывал, за кем гнаться.

Небо сделалось свинцовым, повалил снег. Почему наши не врываются в Ярыженскую? Что это значит? И второй Интернациональный отходит, хотя белые уже не стреляют по нему. Хотят, что ли, стать мишенью для их орудий?..

Первая рота прошла мимо стога. Поднявшаяся метель мешала разглядеть лица товарищей. Ярда поднялся, попытался пойти за ними. От одной группы отделился силач Лойзик и — прямо к нему.

— Ну, как ты тут, Ярда? Я все время думал о тебе… — Фуражка у Лойзика сдвинута на затылок, и лицо у него очень озабоченное.

— А ты заметил?.. — Ярда так тронут, что не мог больше выговорить ни слова.

— А как же… Не можешь встать, да? — Он подхватил Ярду под руку, поднял со снега его винтовку и повел его за своими, утешая на ходу: — Смотри-ка, ты отлично ходишь, дружище! Скоро все заживет. Положим тебя в госпиталь, и через пару дней будешь как огурчик…

Качер не отвечал. Еще бы — рядом с верным другом легко идти.

Красные отошли не до самого Зубриловского. Они залегли в кустах вдоль замерзшей канавы. Снегопад прекратился, снег покрыл кровавые следы боя. И трупы. Быстро темнело, и бойцы спрашивали друг друга, что значит эта остановка. Но вот по цепям пошло объяснение: получасовой отдых! По двум зеленым ракетам снова в атаку!

— А как ужин? — крикнул кто-то позади Лойзика.

— Ужин в Ярыженсной, — ответил из темноты твердый голос Войты Бартака.

— Мне тоже интересно бы поужинать. — сознался Ярда Качер.

— Тебе бы на перевязочный пункт пойти. Юловка недалеко, там и поесть дадут, — ответил Лойзик.

— Если я могу дойти до Юловки, то дойду и до Ярыженской, это не намного дальше, — возразил Ярда. — Не думай, что я из себя героя строю, ничуть не бывало, но хочется быть еще полезным… Царапина на левой ноге горит огнем, а сквозная рана на другой ноге совсем не болит — просто ушибся будто.

Лойзик тихо засмеялся:

— Известно, маленькая собачка больше лает! Главное, что обошлось благополучно, я очень этому рад.

Потом они молча лежали на холодном снегу. Шинели промерзали, зябли пальцы на ногах. Лойзик положил голову на скрещенные руки. Хорошо Ярде рядом с ним. Настоящий друг — лучше, чем Кулда и Кавка… Долго ли будем так лежать? Неужели в темноте бить генеральскую сволочь? Эдак еще начнем лупить друг друга… Что, если поджечь стог? Кавалеристы начнут орать, что нечем будет кормить лошадей, но вокруг Ярыженской много стогов. Ярда положил руку на плечо Лойзы. Тот похрапывал. «Еще замерзнет», — встревожился Качер и тряхнул товарища. Мысль, что такой человек может погибнуть так глупо, испугала Ярду.

— Чего тебе? — буркнул Лойзик, даже не шелохнувшись.

— Чего-чего… еще немного, и ты превратишься в сосульку, — сердито сказал Ярда.

Атлет что-то проворчал и снова опустил голову на руки. Ярда придвинулся, горячо задышал ему в ухо.

— Знаешь, что мне в голову пришло? — продолжал он примирительно. — Может, поджечь стог, тот, у которого ты меня нашел? Если разгрести, там сено сухое, как трут… И вот что я думаю: взлетят ракеты, вы побежите, а я что — ковылять? Лучше мне пойти сейчас, и пока вы подойдете, стог разгорится — белых увидите, как днем…

Лойзик сонно поднял голову:

— Не дури! Что, если за стогом беляки спрятались? Изрешетят ведь…

Ярда стоял на своем.

— Где-то тут наш председатель, пойду скажу… Я видел его когда мы залегли. Пожелай мне успеха, Лойзик! Ох, и разожгу я костерок для белой сволочи…

Лойза попытался удержать его за рукав, но Качер вырвался и, пригнувшись, поплелся вдоль цепи, опираясь на винтовку.

— Где товарищ Марек? — повторял он.

— Я тут, чего надо?

Ярда опустился к Мареку и, тяжело дыша, объяснил, что задумал. Раиса Марекова, съежившись, сидела возле мужа, грела руки дыханием и не спускала глаз с Ярды Качера.

— Валяй, — сказал Марек. — Командир одобрит. Человек, лежавший рядом с председателем батальонного комитета, приподнял голову, спросил:

— А сумеешь?

Ярда узнал голос Бартака.

— Еще бы!

— Тогда поспеши, только возьми гранату на всякий случай, — сказал Бартак. — На, держи мою, она не сырая.

— Ну, я пошел! А вы, Раиса, шли бы лучше в Зубриловский, помогли бы поварам…

Ярда пополз по снегу. Ему не было ни жарко, ни холодно. У стога он встал, отдышался. Проклятая темнота, в такой тьме ничего не сделать, разве в жмурки играть… Вдруг он услыхал голоса, тихо, но властно кто-то говорил:

— Не забудьте: пропускаем красных, потом открываем огонь им в спину…

У Ярды мороз прошел по спине. Угадал Лойзик — засада! Ну, Ярда, теперь уж о себе нечего думать!

Он смел снег, покрывавший сено. Верхний слой его был мокрым, но Качер разгреб его, добрался до сухого. Была бы в порядке правая нога — сунул бы просто гранату в стог, а так не успеет отбежать… Первая спичка погасла на ветру, вторая тоже. Он почувствовал, как внутри него все конвульсивно сжалось и пот заливает лицо. Ярда извел несколько спичек, прежде чем загорелся пучок сухого сена. Осторожно засунул его в сделанное углубление и стал ждать, чтоб занялось сено вокруг. Наконец-то! Качер несказанно обрадовался. «Молодец Ярда, — пробормотал он себе под нос и, улыбаясь, пополз обратно ко рву. — И вовсе не нужно самому сгореть…» Тут что-то дважды треснуло и зашипело: над красноармейской цепью взлетели ракеты. Каскады зеленых искр рассыпались в темном небе и медленно начали опускаться на землю. В тот же момент по полю раскатилось громовое «ура» и красноармейцы двинулись вперед. Где-то у Юловки испуганно заржал конь. Залаяли белогвардейские пулеметы.

«А за стогом, верно, тоже пулемет», — подумал Ярда. Он так и видел этот «максим», приземистый, на низкой разноге, и два человека приникли к нему — один жмет на спуск, другой подает ленту… Ярда глубоко вздохнул. Мысли путались. Вот из стога вырвались первые языки пламени. Снег тотчас поглотил их, но огонь не сдавался. Так, дело сделано, но ведь там, за стогом, белые… А граната-то на что? Порой и одна граната многого стоит…

Цепь красноармейцев была уже близко. Не дам я, ребята, чтоб вам стреляли в спину! Ярда вытащил гранату и обошел стог. Белогвардейцы, засевшие позади него, и не заметили еще, что их великолепное укрытие горит, даже дыма еще не почуяли. Ждали своей минуты… Пулемет стоял с краю, и двое приникли к нему, точно так, как это представлялось Ярде. Он сдернул кольцо, швырнул гранату в пулемет и всем телом вжался в снег. Пулемет успел выпустить короткую очередь, но тут об его щиток грохнулась граната Ярды. Взрыв — и вместе с клочьями человеческих тел в воздух взлетели куски железа. Ярда еще плотнее прижался к снегу: снег приятно холодил… В горле что-то странно хрипело, но радостная дрожь била Ярду.

Везде, вдоль всей цепи, трещат выстрелы. Как побежит мимо Лойзик, пойду с ним, всплыла мысль. Да, милый Кулда, и ты, Кавка, будущий мастер, фальшивая рожа, видели бы вы то, что было сейчас, признали бы — вот чистая работа солдата революции! Ярда усмехнулся: эк я расхвастался!

Между тем огонь уже высоко стоял над стогом, освещая почти всю равнину. Ярда приподнялся и пополз прочь. Его трудно было отличить от комьев снега, покрытых пеплом. На колокольне ярыженской церкви ударили в набат. «А, отходную себе звоните!» — злорадно подумал Ярда. И вдруг почувствовал, что не может двигаться дальше, — свинцовая усталость придавила его, снег уже не освежал. Пробегали мимо люди в остроконечных буденовках… Наши! Бартак, Лойза, Марек, Раиса… Теперь он видит их, как днем… Услышал еще: «Ура! Ура!»

В ту ночь красные так и не взяли Ярыженскую: в садах, огородах, на окраинных улочках они наткнулись на белогвардейские окопы. Пушки плевались картечью. Пришлось вернуться в Зубриловский. Лойза подобрал на поле тело Ярды Качера и сам выкопал ему могилу на кладбище. Потом он разыскал Тоника Ганоусека и попросил его сделать деревянную дощечку с выжженной надписью: «Здесь лежит красноармеец-чех Ярослав Качер, герой большевистской революции». Под надписью Тоник красной краской нарисовал пятиконечную звезду. Потом он прибил дощечку к дубовому колу и глубоко вкопал его в мерзлую землю.

В ту пору Ганоусек сделал много таких дощечек, чтоб и другим погибшим чехам не обидно было…

* * *

Разведка подтверждала, что Краснову необходима крупная победа, чтобы он мог на предстоящем в Новочеркасске круге Войска Донского доказать, что именно он-то и есть самый подходящий атаман.

Киквидзе бросил в бой все свои силы, решив использовать для наступления ясную зимнюю ночь. Командирам полков и батальонов он отдал приказ взломать оборону белых на окраине Ярыженской способом, какой они сами изберут. Вацлав Сыхра вел пехоту, Кнышев с Во-лонским — кавалерию. Киквидзе, окруженный связными из кавалеристов Конядры, стоял недалеко от артиллеристов Борейко, а чтобы лучше видеть, приказал зажечь еще несколько стогов сена.

У ворот большой усадьбы, у дороги, перед самой Ярыженской, погиб комиссар дивизии Натан Федорович Кнышев, Осколок вражеской гранаты поразил его в тот момент, когда он пестрым носовым платком обтирал заиндевевшую бороду. Кнышев пал с коня, как скошенный. Подбежал фельдшер, но комиссар уже кончался. Он хотел что-то сказать — голос его потонул в грохоте боя.

У Киквидзе навернулись слезы, когда связной принес ему эту весть, и он громко вскрикнул. Борейко с Вайнертом подбежали, но ни одного слова не поняли: Киквидзе выкрикивал грузинские проклятия.

Дивизия вынуждена была снова отойти в Зубриловский. Аршин Ганза и Ян Шама перенесли тело комиссара в старый дом. Никогда, никогда не забудут они этого бородатого человека с-широким шрамом на худом лице. Пришел Матей Конядра, в жару, с крупинками пота на лбу, и молча стал рядом с ними.

Белые не собирались отдавать Ярыженскую. Они вновь и вновь, днем и ночью атаковали Зубриловский, пытаясь выбить дивизию из этого хутора. Все скирды сена вокруг уже сгорели, но красноармейцы вцепились в эту пядь русской земли, словно в ней были заключены все сокровища Советской власти. Штабы остались далеко в степном хуторке, притаившемся в широкой балке. Голубиреку некогда было думать о своей молодой жене. Он передал через Ганоусека Коничеку, чтобы тот не пускал ее на передовую. Коничек в письме обещал исполнить это, и Голубирек успокоился.

Кавалеристы не слезали с лошадей. Войтеха Бартака Киквидзе взял к себе адъютантом вместо погибшего Ромашова. Батальон Бартака принял Ян Пулпан. Он был еще не совсем здоров, но в лазарете не чувствовал себя на месте. Для охраны штаба дивизии Бартак взял с собой Конядру с его чехами: Шамой, Ганоусеком, Аршином, Долиной — и Лагоша с его немецкой пулеметной тачанкой на резиновых шинах, с русскими повозочными Иваном Ханженко, русоволосым весельчаком Костей Обуховым и Михаилом Коростылевым. Начдив ни словом не возразил. Позднее он сказал Сыхре:

— Тебя и Войту после войны пошлю в военную академию. Говорите что хотите, а вы должны остаться в Красной Армии.

Сыхра улыбнулся. Его захлестнула теплая волна, и кровь прилила к лицу. Много раз он уже слышал эти слова, и они радовали его больше, чем любая публичная похвала. Свернув цигарку, он ответил:

— Василий Исидорович, поступайте как знаете. Мы с Войтехом служим своей родине здесь. — Сыхра осекся, испугавшись, не слишком ли высокопарно он выразился, но, увидев внимательный взгляд начдива, гордо вскинул голову. — Признаться, не хотел бы я отказываться от советского гражданства после всего этого. Можете себе представить, что это для меня значит.

Киквидзе весело рассмеялся:

— Когда вы собираетесь пожениться с Марией Голубирековой?

Цигарка дрогнула в губах Сыхры, и опять кровь бросилась ему в лицо.

— Пока что я об этом не думаю. Войтех тоже не может видеть Катю, когда ему вздумается, и потому не спешит с женитьбой. И я это одобряю. В России нынче молодых вдов больше чем достаточно.

Киквидзе сосредоточенно разглядывал карту окрестностей Ярыженской, водя по ней концом кинжала с серебряной рукояткой, но лоб начдива был светел, словно он не думал о том, что делает.

— Знаешь, Сыхра, чему я у вас, чехов, научился? — обернулся он. — Терпению. Такое качество очень ценно для командира, если он, конечно, точно знает, когда это терпение должно кончиться.

— Нас этому научила необходимость, Василий Исидорович, — сказал Сыхра, — Ведь нам пришлось веками ждать, пока наконец развалится Австрийская империя и наша страна станет независимой. А те чехи, которых вы узнали здесь, не все рабочие, есть и студенты, например Конядра, Бартак и я. Но и мы вышли из бедных семей и ненависть к господам унаследовали от отцов.

Киквидзе кивнул.

— Хотел бы я побывать в вашей стране… А вас приглашаю к нам в Грузию!

Белые наступали на Зубриловский волнами. После артиллерийской подготовки чеканным шагом шли кадеты и, приблизившись к позициям красных, открывали огонь. Казаки налетали, словно их гнал по заснеженному полю степной ветер, и, натыкаясь на огонь пушек Вайнерта и Борейко, поворачивали в степь, и издалека обстреливали Зубриловский с пулеметных тачанок, поставленных на полозья. Белые действовали яростно.

Однажды к Бартаку подбежал Шама, глаза его горели, как у дикого быка. Войта в этот момент рассылал ординарцев с приказами командирам полков.

— С чем пришел, Ян? — нетерпеливо спросил Бартак. — Ты сегодня что-то весь горишь.

Шама пропустил это мимо ушей: он и сам знал, что лицо его такое же красное, как волосы на голове.

— Товарищ адъютант начальника дивизии! Полковника Книжека нам уже не достать. Ребята из конной разведки видели его труп в степи. То ли его пулемет скосил, то ли кто-то из белых — Книжек, видно, собирался дезертировать.

Бартак нахмурился, посмотрел на пунцовое лицо Шамы прищуренными глазами.

— Ладно, доложу начдиву! Подошел Сыхра.

— Хорошо, что ты тут, Ян. Срочно нередай Ондре Голубиреку, пусть Интернациональный полк готовится отразить атаку: казаки скапливаются в степи.

— Слыхал, Шама? — подхватил Бартак. — А вот это отвезешь в Титовский полк[8] — Бартак сунул ему пакет с приказом.

Ян Шама щелкнул каблуками, шпоры звякнули, и он выбежал. Вскочив в седло, он помчался, пригибаясь к гриве коня, будто она могла защитить от пуль, летящих вокруг, как шершни. Лошадь проваливалась в сугробы, раня себе ноги о твердый наст.

Вскоре вышел из избы Киквидзе с Бартаком. Мелкий снег, гонимый сильным ветром, хлестал в лицо. Аршин подвел командирам лошадей и, кивнув Конядре и Долине, поехал вслед за начдивом и его адъютантом.

— В такую погодку я бы собаку не выгнал из дому, — бросил Ганза, — не то что самого себя! А вот нашему Василию Исидоровичу нипочем…

— Если она белым нипочем, то нам и подавно, — буркнул в ответ Йозеф Долина.

Конядра обогнал их и поскакал вслед за начдивом и адъютантом. Ветер трепал его светлую бородку. Вдруг начдив обернулся к нему:

— Товарищ Конядра, что скажете, если мы пошлем вас в пятый кавалерийский? У Волонского опять нет заместителя, и он просит вас.

Матей выпрямился в седле.

— Я выполню любой ваш приказ, товарищ Киквидзе, но во втором Интернациональном я чувствую себя как дома.

— Хорошо, — улыбнулся Василий Исидорович, подмигнув Бартаку. — Тогда сделаем, как предложил товарищ Бартак: сформируем отдельный кавалерийский батальон, подчиненный непосредственно мне. Назначаю вас командиром этого батальона. Согласны?

— Согласен!

Второй Интернациональный ждал, готовый контратаковать казацкую кавалерию, строящуюся в степи. Ондра Голубирек на белом коне поспешил к начдиву, доложил, что полк готов к бою, и спросил, ждать ли, когда казаки двинутся, или самим начать фронтальную атаку?

— Пусть сначала Вайнерт поздоровается с ними картечью! Надо беречь своих, — ответил начдив.

Толубирек помчался к Курту Вайнерту, который, сидя на беспокойном рыжем скакуне, ждал приказа около своих четырех пушек.

— Ну, твоя очередь! — сказал Голубирек. — Василий Исидорович приказал открыть огонь картечью. Потом, пойдем мы.

Вайнерт открыл огонь, и казаки смешались. Какой-то офицер выскочил вперед, взмахивая шашкой в сторону Интернационального полка.

Киквидзе, подавшись вперед и опираясь ладонью на седельную луку, следил за действием картечи. Артиллерийский огонь не остановил казаков. Правда, падали раненые и убитые, но остальные по-прежнему мчались навстречу смерти, которую несла им картечь Вайнерта. Они лишь расступились, пропустив вперед четыре тачанки со станковыми пулеметами. Голубирек дал знак своим пулеметчикам. Казаки продолжали атаку, перескакивая через трупы товарищей. Их офицер с блестящими погонами потерял нагайку и подгонял коня шашкой плашмя.

— Я бы с таким и в карты не сел играть! — возмутился Аршин при виде такого обращения с конем.

— Стал бы он с тобой играть, как же! — фыркнул Шама.

За спиной начдива прогремели два выстрела — офицер кувыркнулся через голову коня и упал в снег. Киквидзе быстро оглянулся: Конядра хладнокровно укладывал винтовку на седло впереди себя; Киквидзе сказал Вартаку:

— Твой друг Матей — страшный человек. Не хотел бы я с ним встретиться в поединке…

Пушки Вайнерта замолчали. Казаки по-прежнему мчались вперед, несмотря на потери. Видно, отличные бойцы — уже можно было невооруженным глазом распознать, что это были немолодые, опытные в бою донские казаки. Второй Интернациональный поднялся и открыл огонь. Стрелки Пулпана разделились попарно и стали ждать всадников, чтоб напасть на каждого с двух сторон. Пулеметные тачанки красных разъехались по сторонам, обстреливая казаков с флангов. Голубирек со взводом конницы кинулся в центр лавы. Пехота пустила в ход штыки — некогда было перезаряжать винтовки. Ян Пулпан рубил спешенных, словно прокладывал дорогу в густых зарослях. Дикий гомон встал над полем: кричали люди, ржали раненые лошади…

— Вот теперь бы сюда Конядру с его новым батальоном, — перегнулся Киквидзе к Бартаку. — Пошли на помощь Голубиреку эскадрон пятого полка.

Передать этот приказ выпало Ганзе, и он полетел птицей. Из Зубриловского понеслась красная кавалерия. Она напала на противника с тыла, и это решило исход боя. Снежную равнину покрыли трупы всадников и лошадей.

Ряды Интернационального полка поредели, но думать об этом было некогда — из-за высотки, под которой двадцать минут назад строились казаки, появилась белая пехота. На окраине хутора тотчас заговорили орудия Борейко, не мешкал и Вайнерт. На поле боя появились красноармейские пехотные полки — Тамбовский и Рабоче-крестьянский, впереди шли их командиры и начальник штаба дивизии Вацлав Сыхра с неизменной цигаркой во рту.

— Видал Сыхру, Войтех? Молодец, сориентировался! Надо занять ту высотку, а то белые не дадут нам покоя… — В этот момент к начдиву подскочил связной и доложил, что за высоткой готовится к выступлению еще один казачий полк и заместитель начальника штаба дивизии предлагает оставить в резерве один кавалерийский, а остальными наступать. Киквидзе кивнул, выхватил шашку и пригнулся к шее коня.

— Войта, Матей, за мной!

Вторая схватка длилась дольше первой. Белогвардейская пехота отступила на высотку у железнодорожной станции, но была сметена. Вацлав Сыхра стоял на гребне высотки. У его ног, в снегу, белогвардейский унтер пытался окровавленными руками перевязать рану на бедре. Вокруг бесчисленными черными пятнами на снегу лежали трупы.

За высоткой, в редком лесочке, стояли казаки, пики щетинились над головами лошадей. Белых было меньше полка. Они стояли неподвижные, угрюмые — как гряда скал, вдруг поднявшаяся из-под земли. Раненый у ног Сыхры стонал. Сыхра кивнул санитару, чтобы он перевязал белого.

— А за это ты мне, приятель, расскажешь, где ваш штаб и сколько вас тут есть.

Унтер, испуганный взглядом Сыхры и пораженный тем, что красный командир приказал перевязать его, начал отрывисто рассказывать.

— Товарищ Сыхра! — раздался за спиной голос Киквидзе. — Уж не ждете ли вы, когда казаки двинутся?

Шашка Киквидзе висела на ремешке, прикрепленном к запястью, папаха была надвинута на черные брови. Войта Бартак приказал Шаме вызвать сюда пятый кавалерийский полк, и Шама во весь опор поскакал к хутору. Сыхра, усмехнувшись, ответил начдиву:

— Ждать я не собираюсь, но людям нужно отдохнуть. Пусть наберутся новых сил, хватит нескольких минут.

— Бартак послал за остатками пятого кавалерийского, — сказал Киквидзе. — Они атакуют первыми, за ними тотчас мы. Голубирек поведет свой полк с фланга, чтобы рассредоточить казаков. А почему вы, товарищ Сыхра, не остались в штабе?

— Разведка донесла о резерве белых — не мог я оставаться под крышей, когда дивизия в бою. Впрочем, я, кажется, поступил по вашему обычаю. Вот вы лучше слезайте-ка с коня, товарищ начдив, а ты, Войта, тоже — расскажу вам, о чем я только что узнал. Господин унтер-офицер проявил сознательность…

Киквидзе и Бартак спешились и закурили. Вацлав Сыхра сиял. Он принял папиросу от начдива и, пуская сизый дымок, говорил, словно очутился в бою первый раз.

— Унтер рассказал: сегодня мы имели дело с дивизией генерала Половникова, папаши книжековской «Марии-Терезии». Было бы у меня два лишних эскадрона, я послал бы за ним. Он засел в хуторе за Майским курганом, в двадцати пяти верстах отсюда. У дома два тополя… При старичке триста казаков охраны. — Сыхра повернулся к унтеру. — Быстро отвечай, это так?

Унтер-офицер, уже перевязанный, сидел в снегу, ожидая решения своей судьбы.

— Так, так, — уныло подтвердил он. Киквидзе взглянул на Бартака:

— Войта, товарищ Конядра сейчас же поедет к нашему кавалерийскому резерву, возьмет у Волонского два эскадрона и привезет нам Половникова! — Киквидзе не заметил, что Конядра стоит сзади него и все слышит.

— Есть! — воскликнул Конядра, не ожидая, чтобы Бартак передал ему приказ, и повернул коня.

— Подожди, — вскричал Войта, — я дам письменное распоряжение Волонскому!

Поднялся легкий северный ветер, принес хлопья снега. Эскадроны пятого кавалерийского полка рысью приближались, к линии фронта. В это время двинулись казаки. Борейко и Вайнерт осыпали их картечью. Шама и Аршин вернулись и ждали приказаний. Сыхра, крикнув Бартаку, чтобы он не пускал Киквидзе в бой, сам пошел в первой пехотной цепи. Далеко справа мчались степью два эскадрона красной конницы. Их вел стройный всадник в серо-голубой папахе — Конядра.

Киквидзе двинулся с места. Он не мог оставаться бездеятельным и просто следить за боем.

— Василий Исидорович, сделать мне что-нибудь от вашего имени? Кажется, начало хорошее. Наши артиллеристы бьют метко, — сказал Бартак.

Киквидзе нетерпеливо махнул рукой. Поднес бинокль к глазам. Артиллерийская пальба стихла, по полю прокатилось мощное «ура», вырвавшееся из грудей красноармейцев. Сражение было грозным. Красные конники вклинились в строй казаков справа, Голубирек — с противоположной стороны. «Максимы» лаяли не переставая. Вдруг у казаков появился броневик с танковой пушкой и начал бить по пехоте Сыхры.

Лагош, до сих пор терпеливо ждавший со своей немецкой тачанкой, подбежал к Киквидзе и попросил позволения взять броневик «на мушку».

— Не спрашивай, действуй! — нетерпеливо вскричал Киквидзе, не отнимая бинокля от глаз.

Расступившиеся казаки оставили броневик на виду; Лагош открыл огонь. Броневик загорелся, и новое «ура» стрелков Голубирека покрыло визг пуль.

— По коням! — вскричал Киквидзе. — Связные и Лагош — за мной!

И начдив ринулся в самую гущу боя. Бойцы приветствовали его еще более неистовым «ура!». Бартак увидел в стороне Сыхру, он был уже на коне и бешено работал шашкой. Шама и Аршин пристроились по бокам начдива. Казаки, оставшиеся в живых, бежали в степь, раненые бросали оружие. Белогвардейский пехотный полк, который при атаке своих конных немного пришел в себя и снова кинулся на красных, полег почти целиком. Киквидзе и Бартак, с Шамой и Аршином, рысью возвратились в Зубриловский. Оставив в степи посты, вернулась на хутор и пехота. Пасмурная погода с сильным снегопадом сменилась жестоким морозом. К вечеру с Майского кургана возвратился Матей Конядра, привезя с собой весь штаб генерала Половникова.

Киквидзе сидел за столом, обсуждая с Сыхрой и Бартаком ход боя и тактику белогвардейцев. Командиры полков стояли вокруг, участвуя в разборе. Комиссары полков не пришли — они погибли. Все до одного.

Когда ввели Половникова и офицеров его штаба, Киквидзе бросил радостный взгляд на Конядру и лишь потом обвел глазами хмурые лица белогвардейцев. Высокий, крепкий еще генерал Половников стоял неподвижно, а его жесткое лицо с седой николаевской бородкой, не закрывавшей раздвоенный подбородок, словно заледенело за время бешеной скачки. Киквидзе кивнул и сдержанно сказал:

— Рад встретиться с вами, господа. Сожалею, что не могу пригласить вас присесть, у меня нет стульев, кроме тех, на которых сидят мои командиры. Вы устали. Вижу, наш командир особого кавалерийского батальона товарищ Конядра обошелся с вами довольно круто, даже оружие отобрал. Но не сердитесь на него — зато вас взял в плен чешский герой Красной Армии.

Тут начдив усмехнулся, не спуская глаз с мрачного генерала Половникова.

— Ваше превосходительство, мы с вами знакомы с Тамбова, еще до мятежа и во время него, не так ли? Как поживает ваша дочь?

— Ее застрелили сегодня ваши «герои Красной Армии», — сухо ответил генерал.

— Очень сожалею, но зачем она находилась там, где стреляют? — возразил Киквидзе. — Вашего зятя, господина Книжека, мои бойцы недавно нашли — прошит пулеметом в спину, и я сожалею, что меня опередили, я хотел бы видеть его теперь среди вас. Ну, тут уж ничем не поможешь… Приступим к делу. Вы мне скажете, генерал, где другие бригады атамана Краснова? — Киквидзе развернул на столе карту и, чтобы она не свертывалась, придавил ее своим грузинским кинжалом. — Прошу, названия станиц, хуторов, и — простите — я тороплюсь.

Вдруг из группы пленных выскочил костлявый подполковник и бросился к кинжалу. Но не успел он схватить его, как грохнул выстрел, и офицер выронил кинжал из простреленной руки. Конядра хладнокровно поднял с полу кинжал и положил его на прежнее место. В другой руке Матей сжимал английский пистолет.

— Спасибо, Матей, — улыбнулся Киквидзе, — спасибо. Это, пожалуй, лишнее, а впрочем…

Киквидзе сурово поглядел на Половникова!

— Кто этот человек?

— Мой начальник штаба, — проворчал генерал.

— Товарищ Сыхра, предай белогвардейского коллегу военно-полевому суду. Даю Голикову четверть часа на судопроизводство. Все равно этот нам ничего не скажет. Ну, генерал, начинайте! Вы отлично понимаете, что я хочу от вас услышать.

Генерал и его офицеры молчали. Ровно через пятнадцать минут прозвучал короткий ружейный залп, и вскоре в дверях появился коренастый командир эскадрона Ефрем Голиков. Выглядел он сурово.

— Приговор приведен в исполнение, товарищ начдив, — металлическим голосом доложил Голиков.

Пленный генерал и его офицеры при звуке этого голоса оглянулись на Голикова и поникли головами.

— Вы еще удивляетесь, генерал, почему у войскового атамана Краснова одни неприятности с нами? — серьезно спросил Киквидзе. — Он не понимает даже такую великую вещь, как наше воодушевление. Советую вам, снимите его… — Выпрямившись, Киквидзе добавил: — Товарищ Голиков, утром отведете пленных в штаб армии. Возьмете весь свой эскадрон. За всякую попытку к бегству карайте на месте любого — кто бы он ни был. Вы поняли?

— Понял, товарищ начдив!

— Так, — проговорил Киквидзе, оставшись наедине с Вацлавом Сыхрой и Войтехом Бартаком. — Теперь отдадим приказ о сформировании особого кавалерийского батальона и назначим Конядру его командиром. Позови писаря, Войта! Голиков через два дня наверняка привезет новый приказ, приготовимся же к тому времени. Бойцы отдохнут, а Конядра пусть использует это время, чтоб сколотить батальон. Дадим ему три эскадрона: из пятого кавалерийского полка — Голикова, из шестого — Кулишева, и из третьего стрелкового — роту калмыков. Сегодня они дрались отлично — ребята рады будут, когда мы их посадим на трофейных лошадей. Они только и мечтают, что о седле да шашке. А снаряжения нам казаки оставили достаточно. Услужливые! — весело рассмеялся Киквидзе.

— Были бы люди, сформировать бы новый кавалерийский полк… Жаль, что некого больше мобилизовать, — вздохнул Сыхра.

Писарь, долговязый красноармеец с бледным лицом, уже готов был писать под диктовку начдива.

Когда дневные дела были закончены, Киквидзе пригласил к себе Матея Конядру, и между ними завязался оживленный разговор за гречневой кашей с вареной бараниной. Кавалерист рассказал, как он в сумасшедшей метели организовал налет на штаб Половникова. Обошлось почти без перестрелки… Светлая бородка Матея взъерошилась, голубые глаза сверкали на обветренном, обожженном морозом лице.

— Мы застигли их врасплох, они отбивались одними наганами… Мы приняли их способ боя, — добавил Конядра.

— Получилось отлично! А как погибла «Мария-Терезия»? — спросил начдив.

— Отстреливалась, как бешеная, — ответил Конядра. — Нельзя было подойти к ней…

Киквидзе обвел взглядом Конядру, Сыхру и Бартака и постучал пальцем по столу:

— Матвей Павлович, вы все еще думаете стать врачом?

— Да.

Киквидзе не спускал глаз с молодого кавалериста — он хотел бы проникнуть в его мысли, но для этого не было времени.

— А интересных бумаг там не было?

— Они уже у меня, — спокойно сказал Сыхра. — Несколько свертков, в одном — карты. Как раз те, которые нам нужны. Трофейное снаряжение привезли на восьми подводах. И привели с генералом пятьдесят пленных и много лошадей, в общем, все, что не убежало или не полегло.

— Я оставил только санитаров и женщин, на что они нам?

— Правильно, товарищ Конядра, правильно, — сказал Киквидзе и, вставая, подал Конядре руку, потом попросил принести документы штаба Половникова.

* * *

Через два дня Ефрем Голиков со всем своим эскадроном вернулся из штаба армии и привез Киквидзе благодарность командующего Южным фронтом за пленение генерала Половникова и приказ дать шестнадцатой дивизии по возможности отдых; она получит пополнение — стрелковый полк и батальон конницы.

На следующий день к вечеру пополнение было уже в Зубриловском. Оно явилось в жестокую январскую метель, сначала — кавалерия. Утром начальник штаба дивизии Сыхра сделал смотр новым частям, которые целые две недели отдыхали далеко в степи, в богатой казацкой станице, верной Советам. О безопасности им не слишком приходилось беспокоиться — их защищал сильный партизанский отряд из молодых казаков и бывших пленных австрийцев.

— Жили же, черти! — ворчал Ян Шама. — Гляньте, ребята, до чего отъелись! И не стыдно им показываться нам на глаза!

Посмотреть новых бойцов вышел и Киквидзе и остался доволен. Полчаса он говорил им о задачах своей дивизии. С ним был новый комиссар дивизии Моисей Науман, приехавший вместе с Голиковым, — молодой человек, обращавший на себя внимание не только немецкой фамилией; из-под папахи твердо, строго глядели его глаза, и выступал он, как опытный оратор. Чем дольше он говорил, тем живее реагировали бойцы на его суховатый юмор, и это не нравилось начдиву.

— Странный юноша, — сказал Киквидзе Сыхре. — Бойцы все-таки не публика в оперетте…

Сейчас же после митинга, согласно приказу, который Сыхра отдал еще накануне вечером, командиры полков развели пополнение по своим частям. Начдив, вызвав Шаму с Ганзой, выехал в их сопровождении к передовым постам около Ярыженской. Равнина уже покрылась свежим снегом, скрывшим и могилы, и воронки от снарядов. К полудню начдив возвратился в большой дом, который занял, оставив хозяйке только просторную кухню да чулан за нею.

— В вашей кухне будут обогреваться мои кавалеристы, — сказал он хозяйке.

Женщина поклонилась, оглядывая из-под опущенных век его крепкую фигуру и смуглое гордое лицо с черными усами.

После обеда Киквидзе созвал командиров новых подразделений, чтобы узнать их ближе и познакомить с командирами старых частей. Новый командир особого конного батальона Конядра пришел взволнованный. Киквидзе показал ему на стул возле Волонского.

— Зина тебе пишет? — спросил тот, склонившись к Матею.

— Ни слова. — Матею не хотелось больше об этом говорить, но Волонский продолжал:

— У меня есть друг в Алексикове, я написал, чтобы он наведался в Усть-Каменную.

Матей благодарно сжал Волонскому локоть.

— Спасибо, от души спасибо!

Аршин и рыжий Шама грелись у теплой печи в большой кухне. Ничего лучшего не мог начдив для них придумать. Аршин Ганза поглядывал на казачку, покручивал усы и сморкался в тряпку, оторванную от голубой сорочки. Шама дремал, привалившись спиной к печке. Хозяин дома до сих пор не показывался. Хозяйка, верно, и впрямь не знает, где ее муж, и всякий раз вздыхает, когда о нем заходит разговор.

— Да ты не горюй, матушка Настасья Ивановна, — шутил Аршин. — Мы знаем, он у Краснова, вашего войскового атамана, таракана сушеного! Тебя и детишек твоих мы за это не убьем, не бойся, мы, красноармейцы, бьем врага, только когда он хватается за винтовку. А у тебя есть оружие? Нет. Разве что бабье… Как бишь оно называется, Шама?

Шама сонно проворчал:

— Осторожнее с этим сморчком, хозяйка, ты его еще не знаешь. Это — волк, хищник. Смотрит на тебя голодными глазами, и ему неважно, что ты под защитой начальника нашего штаба. Приглядись хорошенько, у него все время зябнут лапы, а ты как раз в его вкусе.

Настасья Ивановна была молода, но, видно, разучилась улыбаться. Отвечала она сквозь зубы, хмуря брови. Но лицо ее было напряженным, выдавая жар крови.

— Досадно тебе, что хозяйка на ночь запирается в чулане, — засмеялся рыжий. — Только не воображай, что она тебя боится!

— Это тебя она боится. Как бы ты не вздумал ночью заглянуть к ней.

Хозяйка поджала губы. «Ну, если эта — не огонь-баба, значит, я верблюд!» — мгновенно решил Ганза.

— Нет, право, хозяйка, берегись Ивана Шамы. А то получится ребенок, рыжий, как лисенок.

— Не так уж плох Иван, — возразила хозяйка. — Он даже вполне нравится соседке, кругленькой такой. Только не по душе ей красная ленточка на его папахе, вот она его и избегает!

Хозяйка усмехнулась — розовые ямочки на ее щеках выражали насмешку. Шама высморкался, прищурил глаз. Настасья опять обратилась к Ганзе:

— Я тебя с ней познакомлю. Жаловалась она — вы словно из дерева, вот и думаете, что и она деревянная. Бьюсь об заклад, это она на тебя намекала.

— Чепуха, — проворчал Аршин. — Меня к бабам водить не нужно, я не бычок, люблю, чтоб меня приглашали по всем правилам, поняла? Хоть в чулан, куда солнце никогда не заглядывает, — Ганза помолчал, почесал затылок и нахмурился. — Вот спрошу ее, правду ли ты говоришь, Ивановна, и, если соврала, горе тебе!

— А я говорю, оставь ты Настасью Ивановну в покое, — сказал Шама. — Станет она мараться с каким-то бывшим ефрейтором королевских драгун!

Шама улыбнулся, словно только сейчас проснулся полностью. Все бабы хитрые, как лисы. Эта, видно, терпеть нас не может — пусть-ка Аршин накалит ее добела!

Вошел Лагош, весь в снегу. Сбросил шинель, папаху положил на стол и плюхнулся на лавку возле Яна.

— Мог бы и на улице отряхнуться, напустишь тут лужу и вонь, — проворчал Шама.

Михал посмотрел мимо него и, не сказав ни слова, закурил. Хозяйка поглядела на румяное лицо Лагоша и снисходительно махнула рукой:

— Бог с ним, Иван! Мой Егор не лучше, а я его люблю. Хочешь чаю, Михаил?

Аршин, недовольный, вышел на крыльцо. В воздухе кружили снежинки, словно выпустили пух из перины, и оседали на белую землю с легкостью крылатого семечка одуванчика. Кавалерист усмехнулся, огляделся. Небо-то какое, ни облачка! Щелкнув пальцами от внезапного счастливого чувства, Ганза побежал к соседнему дому, где жили связные. Хозяйка дома хлопотала у печки, пахло вареным мясом. Она повернулась к Аршину:

— Подставляй и ты миску! Налью, чтоб согрелся… Сам знаешь, водки у меня нет, не то что у соседки.

— А водочка была бы хороша, мороз такой, что у меня вши и те кашляют!

Аршин проказливо сощурился. Хозяйка сделала вид, что не слышит его, но он прекрасно видел: она едва удерживается от смеха. Беда смело обнял ее полные плечи. Она недоуменно взглянула на него, тогда он поцеловал ее в щеку, потом в губы. Хозяйка со смехом стукнула его по спине.

Не успел Ганза съесть щи, как снаружи послышался громкий голос Яна Шамы. «Минуты покоя не даст, луженая глотка!» Обозлившись, Аршин торопливо выхлебал остаток щей и вышел. Из штаба выходили командиры, разъезжались по своим частям. Конядра рассеянно разговаривал с Шамой. Аршин отер усы и направился к ним.

— Пойдешь с начдивом проверять посты, в степи рыскают казаки, обстреливают хутор, — сказал Шама. — Лагош поедет с тобой, а мне велено тут остаться.

— Не корчи из себя штабного, сам-то ведь дерьма от фиги не отличишь, разве когда на зуб попробуешь! — проворчал Ганза. Такое хорошее было настроение, а этот верзила Шама все испортил своим злорадством!

Просвистело несколько пуль.

— Сволочи, опять на нас зубы точат, — ворчал Ганза в усы, вперевалку бредя к конюшне. — Посидеть, подумать не дадут. Видно, норовят в Зубриловский к своим пухлым бабам. После дождичка в четверг, господа мерзавцы! И в чудеса не верьте — не ждут вас ваши бабы. Сами виноваты: зачем учили их, что должны хозяйки подавать муженькам после ужина… — Аршин презрительно оскалил зубы, потом вдруг закручинился: — Кто-то теперь заботится о моей Наталье Андреевне да объедается ее блинами? А если и так, имею ли я право думать о ней плохо? Собачья жизнь. Бьемся мы с ней, моя дорогая Наталья, хотим, чтобы была лучше, и берем задатки на счастье, где только дают: а вдруг да не доживем до него самого? На тернистом пути надо позволить солдату сорвать розу да засунуть ее за околыш… — Аршин вдруг сердито рассмеялся: — Эх, Аршин, роза розе рознь! — И презрительно плюнул.

* * *

Киквидзе вышел из штаба и полной грудью глубоко вдохнул свежий морозный воздух. Затем поправил папаху, застегнул шинель и спустился с крыльца. Вацлав Сыхра, как был за столом, вышел, встал рядом с начдивом, озабоченно поглядывая на свинцовое небо.

— Вернись, простудишься, — сказал ему Василий Исидорович. — А что мне тогда делать с охрипшим начальником штаба?

— А вы, товарищ Киквидзе, не ездите далеко. Что нам делать с простуженным начальником дивизии? — шуткой же ответил Сыхра.

Киквидзе рассмеялся, блеснув зубами.

— Ты скоро станешь как Медведовский. Тот готов держать меня в вате да носить надо мной балдахин!

У крыльца ждали Ганза и Лагош. Киквидзе вскочил в седло.

— Сначала — к церкви. Посмотрю с колокольни, откуда нас обстреливают, — сказал начдив и пустил коня.

С колокольни видны были одиночные казаки. Они приближались на расстояние выстрела, стреляли и, когда часовые Тамбовского полка отвечали на огонь, возвращались в степь. Их никто не преследовал, а часовым дела не было до убитых белогвардейцев.

— Пиратская тактика, — сердито проворчал начдив и быстро спустился с колокольни. В окружении своих связных, штабных командиров и тамбовцев, которые должны были сменить посты, Киквидзе выехал из хутора. Начал падать снег, белые хлопья вились над головами всадников. Одна за другой просвистели две пули, Аршин и Лагош пригнулись к лукам седел. Лагош оглянулся и в ужасе широко раскрыл глаза: начдив, выпустив поводья, валился с лошади.

— Аршин, фельдшера! — гаркнул Лагош и молниеносно спрыгнул к Киквидзе. Все окружили его.

А он, стискивая зубы, прижимал к горлу обе ладони. Между пальцами струей била кровь. Лагош своим бинтом наскоро обмотал рану, потом поднял Киквидзе и бегом понес в ближайшую хату. Тем временем Ганза гнал коня к штабу.

Сыхра и Бартак были у Киквидзе через несколько минут, одновременно с ними приехал в санях дивизионный врач вместе с командиром Тамбовского полка. Киквидзе уже уложили на широкую кровать, и Лагош ладонями стирал ему пот со лба. В голубых глазах Михала стоял туман, он видел только, как бледнеет, белеет лицо раненого, а повязка пропитывается кровью. Санитары переложили начдива на носилки и, как потерянные, осторожно понесли в лазарет. К дороге сбегались красноармейцы, склоняли головы, словно мимо них двигалась похоронная процессия.

— Разойдитесь, начдив жив, и вовсе не нужно, чтобы казаки узнали о случившемся! — кричал доктор, отталкивая людей от носилок. — Василий Исидорович потерял сознание, а то бы сам разогнал вас по местам!

К Сыхре подошел Конядра.

В степи вспыхнула ожесточенная перестрелка. Это Голиков со своим эскадроном гонялся по степи за казаками.

— Затих, видно, потерял сознание, а это плохо, — сказал Сыхра. — Возьми весь батальон и двинь на казаков. Вымети степь на двадцать верст вокруг. Боевое охранение оставь на местах.

Матей Конядра поглядел на белое лицо Киквидзе, круто повернулся и побежал к своему батальону. Глубокое отчаяние владело им, внутри будто что-то разламывалось. Как медик, он знал, что ранения в горло смертельны.

Особый кавалерийский батальон вернулся в Зубриловский ночью. Далеко в степи горели поселок и хутор, в которых скрывались казачьи разведывательные группы.

— Около трехсот их было, — возбужденно сказал Ефрем Голиков, схватив Бартака за локоть.

Конядра молча прошел в комнату начальника штаба. Голиков спросил:

— Как начдив?

— Умер, — глухо ответил Войтех Бартак.

Голиков схватился за грудь и, шатаясь, бросился за Матеем. Командиры стояли над телом Киквидзе. Плакали. Его заместитель, Медведовский, рыдал, как ребенок, и не мог справиться с собой. Он и не знал, что любит Киквидзе крепкой солдатской любовью, и, поняв это, только теперь, над мертвым Киквидзе, загорелся такой ненавистью к врагам Советов, что она превысила его духовные силы. Убили не просто командира, убили человека, пламенное сердце которого жило для революции…

Аршин Ганза, Лагош и Шама уединились в кухне со своими скорбными мыслями.

Настасья Ивановна ходила по кухне, словно что-то не давало ей покоя, потом зажгла щепы в печурке.

— Изжарю-ка я вам, солдаты, яичницу, насобирала нынче полный фартук яиц, — нарушила она молчание.

Ей не ответили. Настасья повела красивыми плечами и, улыбнувшись Лагошу, ловко разбила над сковородой много яиц. Радость так и рвалась из ее черных глаз.

Аршин вынул кисет с махоркой и скрутил толстую цигарку. «Столько яиц на троих она еще никогда не давала, — отметило его сознание. — Ну, это ладно, съесть-то и съем, но хвалить ее не стану». Он обратил к ней покрасневшие глаза.

Казачка поймала его взгляд и проронила, будто сердясь:

— Уж не хочется ли вам самим лежать на столе вместо вашего генерала? Мало он гонял вас на смерть?

Шама вперил в нее грозный взгляд, стукнул кулаком по столу:

— Гром тебя порази! — и в ярости вышел вон.

Михал Лагош выдернул было нагайку из-за пояса, но тотчас сунул ее на место и бросился вслед за Шамой. Настасья Ивановна смотрела на все это, словно веселясь в душе. Аршин Ганза, опершись спиной о стену, молча курил. Его прищуренные глаза пожелтели, взъерошились усы. Уж не радуется ли баба? С-сукина дочь… Беда скрипнул зубами. Может, глянуть, взаправду ли она женщина? Пусть посмеет оплевать память Кпквидзе! Убить ее мало! У Аршина на лбу вздулась жила.

От Настасьи не ускользнуло то, что творится с Аршином, и она торопливо сказала:

— Чудные твои товарищи, обиделись, что ли? И ты смотришь чертом. А разве я не права? И у белых генералы такие же, ради своей славы гонят солдат против вас. И с той и с другой стороны превратили вас в головорезов… А нам хоть прячь своих мужей… Мать их! Всех бы перестреляла!

С этими словами она подала на стол яичницу, заманчиво пахнущую шкварками, придвинула к руке Ганзы нарезанный хлеб и деревянную ложку:

— Ешь, солдат, сколько хочешь, потом пойдем вместе в хлеву уберем…

Беда Ганза покраснел, встал. Сквозь сжатые зубы его рвались такие ругательства, каких никогда еще не слыхала казачка. Она испуганно оглянулась на крепко сколоченную дверь чулана и отошла к ней. Ганза поправил ремень, с кривой усмешкой вынул наган и направил его на казачку. Она быстро заморгала, кровь бросилась ей в лицо.

— Ох и герой же ты, миленький, — принужденно засмеялась она. — Только так и умеешь подходить к женщине?

— Отопри чулан, и, если пикнешь, застрелю! — крикнул Аршин.

Хозяйка не двигалась. Тогда Беда запустил руку в ее карман, вынул ключ и быстро отомкнул замок. Она следила за каждым его движением и вдруг сама распахнула дверь, крикнув:

— Егор, гости, остерегись!

Аршин втолкнул ее в чулан. Сквозь маленькое оконце, в которое не пролез бы человек, проникало мало света, но Ганза разглядел у противоположной стены большой кованый сундук. На нем сидел казак, в этот миг он брал в руки винтовку. Аршин выстрелил без колебаний. Казачка упала на колени, заломив руки, но не произнесла ни звука. Беда поднял винтовку казака и процедил сквозь зубы:

— А не хочешь ли, барыня, вместо хлева пройтись к нашему начальству? Встань, марш впереди меня! Да быстро!

* * *

В числе представителей дивизии на похоронах Василия Исидоровича Киквидзе, которые происходили в Москве, оказались Йозеф Долина и Ян Шама. Гроб с телом начдива везли к могиле на пушечном лафете. Ни в поезде, ни по дороге на кладбище Долина не проронил ни слова. Он все думал о том времени, когда встречался с Киквидзе почти каждый день, замещая комиссара Кнышева. Столько боев прошли они вместе! Шама понимал Йозефа и не нарушал его молчания. Сердце Яна горело ненавистью к белогвардейцам. Он проклинал их самыми страшными проклятиями, смахивая слезы. «Тебя тоже обжигает этот ледяной ветер?» — спросил он исхудалого красноармейца Заамурского полка, шагавшего рядом, словно тень. Но тот ему не ответил.

Когда прозвучал залп над могилой Киквидзе, Йозеф Долина дрогнул и пошатнулся, как будто все пушки стреляли ему в грудь. Шама стиснул ему руку.

— Йозеф, выше голову! В долгу у белых мы не останемся…

Долина посмотрел на него отсутствующим взглядом, высвободил свою руку и, прикусив губы, выпрямился.

Ян Шама смотрел на знамена, склоненные над гробом Киквидзе, на лица командиров различных воинских частей и на лица московских представителей. На окаменевшие лица Сыхры, Бартака. Волонского, Борейко и Голубирека Шама взглянуть не решался. Такими подавленными он их никогда не видал. Почему они стыдятся своих слез? Это злило Шаму. Ведь если человек был командиром, он не переставал быть человеком, правда? И он искал взглядом знакомые глаза, чтобы увидеть в них понимание, но не находил. Вот дома, в юго-чешской деревне, люди как-то дружнее на похоронах… Посидят за стаканчиками вина, поговорят о покойнике, вспомнят хорошее…

На обратном пути Шама держался возле Йозефа Долины.

— Братишка, — все старался он отвлечь его от горя, — да что же ты делаешь, брат? Я ведь тоже, черт возьми, любил Василия Исидоровича, как родного брата, но чем теперь поможешь?

Йозеф Долина почти не слушал его, но это Шаму не обескуражило.

— Когда он в Тамбове пришел к нам впервые, — продолжал он, — не мог я поверить, чтобы парень моего возраста сумел командовать целой дивизией. Но только он открыл рот и сказал нам несколько слов на своем русском языке с акцентом, я понял: этот человек — природный командир. А потом, под Филоновом, после той драки за проклятый мост, я понял, отчего наш брат может стать смелее самого дьявола. Я бы просто не мог бежать из той битвы, я был как машина, шашку в руке не чувствовал… Это Киквидзе вошел в меня, как пламя, и мне даже в голову не приходило спрашивать, за правое ли дело мы бьемся…

— Ради бога, Шама, замолчи! — простонал Долина.

— Не буду молчать! — отрезал Шама. — Я хочу говорить об Исидоровиче, и именно с тобой. В жизни я не видал генерала, который бы так жил с солдатами! Книжек был всего лишь командиром полка, а видал ты, чтоб он когда-нибудь саблю обнажил? А в австрийской армии, на фронте, я видел самое большее капитана. От майора и выше все во время боя лезли в укрытия. Я бы на гроб Василия Исидоровича положил еще его красноармейскую фуражку, только обвил бы ее пальмовыми листьями в знак того, что был он прославленный и любимый командир…

Долина так стиснул зубы, что резко обозначились скулы. Он ускорил шаг, но Шама не отставал. Он взял друга под руку, и полы их длинных шинелей бились о голенища.

— Йозеф, мы ведь с тобой верные друзья. Скажи, и я выручу тебя из любой беды. И ты бы сделал то же самое для меня. Почему же теперь ты как глухой? У меня тоже сердце кровью обливается из-за несчастья с Василием Исидоровичем, но долг отомстить белым держит меня выше моей скорби. Помнишь, как закричал начдив, когда убили Кнышева, но он сейчас же приказал седлать коней и марш вперед! Видел бы он тебя таким, наверняка бы отругал… Война есть война, друг мой, а эта, в России, должна закончиться нашей победой. Ведь русские люди поставили на нее все свое будущее. И мы, чехи, тоже, а то нам здесь нечего было бы делать.

Лицо Долины дрогнуло. Он прижал руку Яна и зашагал с ним в ногу. Сказал помолчав:

— А я не знал, что ты агитатор! Понимаешь ли ты всю тяжесть нашей утраты? Сейчас нашей дивизией наверняка уже командует кто-то другой, может, такой же герой, каким был Василий Исидорович, но поймет ли он нас так, как понимал Киквидзе? А мы ведь не можем уйти из России, пока все не будет кончено…

— Попросим, чтобы он сделал тебя комиссаром нашего полка, а уж ты ему подскажешь, как надо с нами обращаться, — ответил Шама.

— Я еще не искупил своей вины за измену Книжека. Пока я считаю достаточным, что мне разрешили вести коммунистическую ячейку кавалерийского батальона. И послали хоронить Василия Исидоровича…

— Вот видишь, — воодушевился Ян Шама. — И вообще-то мы молодцы как на подбор, верно? С самого начала нами командовали свои — сначала Войта Бартак, а теперь Матей Конядра. Все мы разведчики что надо и награды получили недаром, не то что в австрийской армии, где важно было, как ты поглядел на лейтенанта. Йозеф, а ты не думаешь, что мы, несмотря на все невзгоды, бури и ненастье, счастливые солдаты? Добровольцы, каких только поискать? Нет, мы можем гордиться собой!

Йозеф Долина улыбнулся. Падал легкий снег, пар шел изо рта.

— Что ж, сделаем тебя пропагандистом, — сказал, закуривая, Йозеф. — Как вернемся в Зубриловский, поговорю о тебе с Сыхрой и Бартаком, они, конечно, не будут против.

— Ты прекрасно знаешь, что мне не нужна никакая такая функция, — улыбнулся Ян Шама. — Я ведь сейчас же вспыхиваю, а плох тот пропагандист, который бросается на людей. На это дело годился бы Карел Петник, жалко его… А Лагош такой же порох, как я. Вот на коне мы оба хороши. Когда я дома буду рассказывать, по скольку часов я торчал в седле в свирепую метель да с пустым желудком, отец только рот разинет…

— Представляю! — ответил Долина. — Только вряд ли найдем мы дома восторженных слушателей. В нашей молодой республике у власти буржуи, не пролетарии. Вот если б ты был легионером, тебя бы уважали! Кланялись бы тебе толстопузые, герою Пензы…

— А я б не сменялся на славу легионера — лучше подожду, пока придет наше время.

Йозеф Долина сдвинул брови. Конечно, настанет время, когда и в молодой Чехословакии рабочие поймут, что нельзя жить под гнетом буржуазии, хотя бы и отечественной. Это будет стоить крови. Но что великое добудешь без жертв, в особенности — пролетарскую свободу? И рабочее право? Йозеф поймал себя на том, что повторяет слова Киквидзе. Да, это потребует долгой борьбы, как и здесь, в России. Долина погасил окурок и сунул его в карман. Наткнулся там на горсть сухарей, дал половину Шаме и сам начал грызть. Они проходили сейчас под кремлевской стеной. До вокзала еще далеко…

— Надо торопиться, Ян. Москва хороша, но делать нам тут нечего. А под этой проклятой Ярыженской на счету каждый человек.

Рыжий Шама пожал плечами, смахнул снежинки с красного своего лица и внимательно заглянул в глаза Долины. Нет, Йозеф другим уже не будет. Неужели он никогда не подумает о собственной жизни?

А под Ярыженской шли упорные бои. Полки дивизии Киквидзе всеми силами штурмовали станицу три дня и три ночи, без передышки. Непрерывно гремели орудия. Ни метель, ни январские морозы не могли остановить красноармейцев. На четвертый день, после беспощадной рукопашной битвы, взята была Ярыженская железнодорожная станция. Еще две недели продолжался бой за другие опорные пункты белогвардейцев. Неприятель был отброшен по всему фронту. Бойцы Киквидизе двинулись на Новочеркасск — осиное гнездо белой гвардии. Вел дивизию заместитель Киквидзе — Медведовский. Заняв Новочеркасск, стали пробиваться дальше. Интернациональный полк потерял половину людей, но знамя его покрылось боевой славой.

* * *

Ехать поездом в Киев в двадцатом году было отнюдь не увеселительной прогулкой, но Лагош, Ганза и Шама терпеливо сносили все неудобства, словно ехали из Табора в Бенешов или из Бржецлава в Угерскую Скалицу, будто за их плечами не было ни плена, ни работы в Максиме, ни трех лет службы в Красной Армии на фронтах гражданской войны…

— Знаешь, не лезет мне в башку, что мы в этой стране уже четыре года, — вздохнул Беда Ганза, словно очнувшись от глубокой задумчивости.

Им удалось раздобыть сидячие места, и Беда расположился у наполовину заколоченного окна, через которое, подергивая себя за светлые усы, смотрел на убегающие назад степи. Помолчав немного, он задумчиво проговорил:

— Эх, как время-то пробежало, ребята… Теперь, когда мы уже на вольной ноге, вид у нас как у выжатого лимона… И что тебе, Ян, в голову втемяшилось клянчить, чтобы нас отпустили из Красной Армии? Тоже мне ветераны, да у нас молоко на губах совсем недавно обсохло…

— Что втемяшилось? Домой хочу! — сорвалось у Шамы. — Да и ты того же хочешь, только соображаешь медленно. Довольно мы повоевали, хватит! Вон и Пулпан уже дома. Как выздоровел после ранения, поехал в Москву, на учебу. Теперь в Праге политику делает… — Но душу Яна раздирали противоречивые чувства: он тоже сам себе кажется надломленным, раненым. — А вообще-то, признаться, и я уезжаю не с легким сердцем. Лучшие годы нашей жизни прошли, и их не вернешь… Я, правда, горжусь, что жизнь наша была такой, какой она была, глаза-то у нас здорово открылись, но что будет со мной дальше? Мама счастлива будет, когда прижмет меня к сердцу, и ей, бедняжке, в голову не придет подумать о том, что ее сыночек колотил, как мог, холуев русского царя, и молодая его жизнь каждый день висела на волоске. И что сын этот привез домой семена, брошенные в его душу Киквидзе, Кнышевым и другими… — Шама махнул рукой, прищелкнув языком. — Чего это я так разошелся, или задаюсь, что был красноармейцем?

Михал Лагош спал. Он давно передумал обо всем, о чем говорили его друзья, и душа его теперь переполнена ожиданием: что-то увидит он послезавтра в Максиме? А когда душа переполнена, она болезненно напряжена, и лучше всего проспать это состояние неопределенности. И Михал спит, и никакие сны ему не снятся. Руку держит на узелке — в нем маленькие подарки Нюсе и деревянная кукла для сынишки, он эту куклу старательно вырезал по вечерам из корня самшита и раскрасил как сумел. Вот Шама и Ганза этого не понимают. Как это — чтоб такой бесстрашный пулеметчик да вдруг ради ребенка привязывался к женщине? Нет, не учил их этому Натан Кнышев! Родной бородач Кнышев со своим страшным шрамом… Правда, у комиссара детей не было, а скорее всего и жены тоже. Никогда он не упоминал о жене, и никогда его не видели с женщиной…

Приехав в Киев, наши путники продрались сквозь толпу на улицу и до отхода другого поезда побродили по городу. Останавливались, заговаривали с прохожими, делая вид, что не знают дороги. Спрашивали — ну, как живете, друзья? — и ответы часто поражали их. Все говорили о мире, о работе и о свободе. По лицам людей видно было: сытно есть им не приходилось, зато в глазах светилось довольство и уверенность, что ими не будут больше командовать те, кто и пальцем не шевельнул ради новой жизни.

Аршин не выдержал:

— Ребята, мне начинает нравиться, что мы не встречаем тут никаких белоснежных воротничков, офицерских шашек и вертлявых дамочек! Все мы тут вроде равны…

— Только нищета-то какая! Мы, в наших гимнастерках просто салонные львы, — усмехнулся Шама.

Михал Лагош сплюнул.

— Болтаешь, будто не понимаешь, что всякое начало трудно, особенно на развалинах. Увидишь, через несколько лет все тут будет другим! Вот пошлю тебе открытку — лопнешь от жалости, что не остался здесь! В общем, чудило ты, если вокруг тебя все не пляшут от восторга, ты сейчас же начинаешь считать, сколько картофелин кладет хозяйка в котел…

— Оба вы попали пальцем в небо, — проворчал Ганза. — Сначала надо позаботиться о том, чтобы хоть кусок хлеба был каждый день, а уж после, чтоб крыша над головой была и прочее…

Лагош с досадой посмотрел на Аршина: ведь он сказал то же самое, только другими словами! Когда этот Аршин перестанет думать о том, чтоб последнее слово оставалось за ним? Но Михал не сказал ничего и зашагал быстрее. Перед шумным вокзалом они сели на травку и вынули свои запасы. Молча стали есть, поглядывая на проходящие взводы красноармейцев, на женщин, болтающих о том о сем, на стайки детей, спешащих в школу. К ним подошел оборванный человек, предложил купить спички. Он еле держался на ногах, его шапка из собачьей шкуры вызывала сострадание. Ганза покачал головой. Откуда ты взялся такой? Дал ему кусок черного хлеба. Человек схватил краюшку и жадно съел у них на глазах, но упросил-таки Аршина взять коробочку спичек. Проходил мимо, раскачиваясь на костылях, красноармеец, из-под фуражки его выбился непокорный клок темных волос. Инвалид улыбнулся, блеснули зубы под щегольскими усиками. Вдруг он прищурился и весело сказал по-украински:

— Отдыхаем, ребята? На каком фронте рубите генералов?

— Братишка, зачем спрашиваешь, знаешь ведь, что не скажем. А ты где заработал костыли? — отозвался Ганза.

— В прошлом году под Еланью, второй Интернациональный, командир Голубирек, — глаза одноногого красноармейца смеялись.

Друзья переглянулись — их словно кто-то ласково погладил. Лагош хотел сказать, что и они воевали с Голубиреком и что он погиб под Мазурской, да не мог и слова выговорить. Шама покраснел, сдвинул шапку на затылок так, что на лоб свесилась прядь красных волос, и выпалил:

— Хороший полк, или ты другого мнения? Полк из дивизии Василия Исидоровича Киквидзе!

— Боже упаси, я до самой смерти буду вспоминать о чехах, которые вступили в полк еще в Тамбове. Бойцы были что надо! — ответил инвалид. Он удобнее оперся на костыли и усмехнулся так, словно добродушно собирался поймать их на удочку. — Помню чешских кавалеристов, погоди, командовал ими такой чернявый молодец, говорили, гусар. Под Филоновой он буквально спас наш батальон. Его ребята сидели в седлах, как старые казаки, а когда они выхватывали шашки, то наш брат пехотинец порой забывал, что надо не только любоваться ими, но еще и стрелять в противника. Героические были дни, товарищи, и я счастлив, что за свою Советскую власть воевал рядом с чешскими большевиками. Им принадлежит часть нашей боевой славы!

Аршин усиленно жевал, наблюдая за инвалидом прищуренными глазами.

— Садись, перекуси с нами! — спохватился он вдруг.

— Ох, спасибо, спасибо, — отмахнулся инвалид. — Ты, видно, в отпуск едешь, в дороге каждый кусок пригодится… — Он хотел еще что-то сказать, но тут его взгляд задержался на Шаме. Инвалид громко рассмеялся, словно радуясь счастливой встрече, и, попрощавшись, заковылял дальше, но на углу еще раз оглянулся на них.

— Ух, до чего же приятно! — воскликнул Ян Шама. — Хорошо, что мы не выдали себя, зато похвала была искренняя!

— Ну и поцеловал бы его за это, — фыркнул Аршин. — Думаешь, он нас не узнал? Тебя-то наверняка помнит, с твоей огненной башкой, тем более ты на всех митингах разорялся, как министр.

— Так ты думаешь, он нас перехитрил?

— Да еще как! — ухмыльнулся Ганза.

— Пошли! — вскричал Михал Лагош. — Опоздаем на поезд, тогда и за неделю до Максима не добраться.

* * *

Наконец-то завиднелись знакомые низкие дома с разметанными соломенными крышами; за ними открылось и само село Максим, которое словно стерегла церковка на холме. Все, что только могло зеленеть, зеленело ярко, по-весеннему: акации у дорог, тополя у пруда, и обе могучие лиственницы у ворот конторы лесничества. Путники наши слезли с телеги, на которой ехали со станции, сунули в ладонь мужику какую-то сумму и нетерпеливо, задыхаясь от волнения, поспешили ко двору, где они в семнадцатом году работали на Артынюка. Прошли через двор к дому, в котором жили тогда Войтех Бартак и Марфа. И Артынюк… Впереди них бежала детвора с криком:

— Бабы, спасайтесь, опять жандармы!

На крыльцо вышла молодая плотная женщина с ухватом в руке.

— Аршин, да это Наталья! — брякнул Шама. — Фигура-то прежняя…

Беда Ганза задохнулся. Узелок, который он нес на плече, вдруг стал тяжелым, а колени словно ушли в сапоги. Он смотрел на Наталью, как на потустороннее явление, и вдруг прохрипел что-то, споткнулся. «Забыла, не узнает! — промелькнула гневная мысль. — Ну, погоди!» Он судорожно выпрямился и пошел к ней с таким видом, словно собирался сбить ее с ног. Наталья вдруг взвизгнула, обернулась и с невероятной быстротой скрылась в доме. Но тут же она появилась снова, но уже с Нюсей. Эта была все та же Нюся, какую знал Аршин, только еще красивее стала… Беда оглянулся на Лагоша, но тот был уже на крыльце и обнимал Нюсю. Она стояла неподвижно, будто вся одеревенела… Но вот ожила, обвила руками Михала и приникла лицом к его груди.

— Вот это любовь, черт возьми! — буркнул Шама Аршину. — Твоя бочка не хочет тебя признавать, а ты стоишь пень пнем, засади тебя в землю — корни пустишь… Шевельнись же, возобнови контакт!

Беда не обратил внимания на колкости друга. Бережно положив узелок на землю, он медленно приблизился к Наталье. Она тоже двинулась вперед. Ганза громко всхлипнул носом. Наталья улыбнулась. Они подали друг другу руки.

— Добро пожаловать, красноармеец, — выговорила она сдавленным голосом. — Добро пожаловать, парень, рада я тебе… Ты нисколько не изменился!

Она легонько дотронулась до его ордена на груди, проворно повернулась к Шаме и поздоровалась с ним.

— Все трое награждены, до чего ж хорошо-то! Пленные, а так отличились в нашей стране…

Наталья неожиданно обхватила Яна за шею и расцеловала его в обе щеки.

Нюся уже тянула Лагоша в дом. Наталья, взяв под руки Ганзу и Шаму, повела их следом. В кухне ничего не изменилось со времен Марфы, только в комнатке за кухней жила теперь Нюся с трехлетним сыном. Место же Натальи было за печкой, на широких полатях, под которыми поместился и ее новый сундук.

На большом старом столе появился хлеб и странно пахнущее сало. Ну, ничего, они и похуже едали… А вскоре запел и самовар.

Нюся сидела возле Михала и, словно просыпаясь от сна, нарезала для него куски сала. Ни на что более дельное она не была способна. Михалу оставалось лишь поддевать сало ножом и с аппетитом отправлять в рот. Наталья делала вид, будто не замечает этого. Была она такой же шумливой, какой они ее знали. Вскоре приплелся и старик Иван, вокруг его беззубого рта веером росла седая бороденка. Он обнимал Ганзу, Шаму и Лагоша, словно ему приятно было ощущать под пальцами их упругие молодые тела, и давился радостным смехом.

— Вернулись-таки в Максим, вернулись! А что я вам говорил, бабы? — выкрикивал старик захлебываясь. — А они-то не верили, куриные мозги! Ах вы, мои миленькие!

Наталья заставила его сесть за стол. Старик то жевал хлеб и сало беззубыми деснами, то, перебивая Наталью, громко выражал свою радость. Вдруг он наклонился к Беде и с полным ртом прошамкал:

— Не раз мы вас вспоминали, голубчики! Только и подумать не могли, что вы с такой славой вернетесь. Вот пускай Наталья скажет, как она все о тебе думала… «Дед, — говорит бывало, — как думаешь, любил он меня?» — Старик засмеялся так, что даже поперхнулся. Закашлялся, побагровел, слезы у него потекли; успокоившись, крикнул Наталье:

— Видишь теперь, дуреха, любил, да еще как!

— Не слушай ты его, Беда, — крикнула кухарка. — Все ему что-то чудится, он и на ходу спит. В голове-то совсем помутилось, не знает даже, сколько ему годов. Жили тут у нас одно время гайдамаки Скоропадского, золото искали да царские денежки, а как не нашли ничего, принялись объедать нас — вспомнить тошно! Нюсю я от них на ночь запирала… Так вот они за нас однажды так ударили по голове Ивана, что он свалился, не хотел их пускать к нам. С тех пор и заговаривается…

Иван тихонько, хрипло рассмеялся:

— Что бедному мужику господская зуботычина? Я-то все пережил, а они вон в земле лежат. А вышло-то все из-за тебя, душечка, ты ведь порой большого героя из себя воображала. Чего скрывать-то? И в лес вы несколько раз убегали, в землянки, где жили военнопленные, я вас туда и отвозил. Тогда вы меня любили, курочки, хи-хи! Ванюшей называли — спаси, мол, нас, Ванюша, от этих петухов…

Аршин Ганза глаз не спускал с Натальи. Черт знает, что это с ним творится! Все-таки любит он ее больше всех на свете. И опять его притягивает ее гладкое лицо да темные веселые глаза… Беда похлопал деда Ивана по плечу, наклонился:

— Иван Иванович, славный ты человек! Вот есть у меня в узелке рубашка, брату вез, а теперь тебе дарю. И будь я собакой, если она не придется тебе впору! — и, нагнувшись к своему мешку, он вытащил темно-красную рубаху со светлой вышивкой по вороту и цеременно подал ее старику. Иван так и подскочил. Стал рассматривать материю, громко восторгаясь цветом, и счастливо улыбался слюнявыми губами. Потом вдруг поспешно встал и низко поклонился Ганзе.

Ганза слушал лишь краем уха, что рассказывала Наталья Шаме о зверствах гайдамаков. Его радовал просто голос ее независимо от того, что она говорит, вызывая в его душе желание все время слушать ее, все время смотреть в ее глаза. Он даже не заметил, как Иван вышел и возвратился уже в дареной рубашке. За ним набились люди со двора, Ганза некоторых знал. Беда залпом опорожнил чашку чая, как будто не умел медленно и важно отхлебывать маленькими глотками на украинский манер, и вытер ладонью влажные усики.

— Наталья, теперь позволь сказать мне, — вскричал он и, отодвинув тарелку с салом, встал. Стол пришелся ему по пояс, но теперь Аршин об этом не думал. Когда-то его огорчало, что он не такой высокий, как Ян Шама или стройный белокурый Михал Лагош, а сейчас ему это было неважно. Чувство собственного достоинства подняло его выше суетной зависти.

— Мои дорогие, не стану говорить, как я счастлив с вами. На Дону и Хопре жил я тяжелой жизнью, это вы, верно, можете себе представить, и, бог свидетель, вашу любовь я заслужил. Точно так же ее заслужили мои товарищи, Лагош и Шама. Значит, надо отпраздновать нашу встречу! Водка подойдет для этого лучше всего, и я отдаю все свои рубли — достаньте только! — и штаны с вами пропью, и все, что есть на мне, только Наталью себе оставлю, я ее и ноготочка вам не отдам. Наталья, милая, правильно я сказал?

Все посмотрели на кухарку. Она же, поднявшись с места почти одновременно с Аршином, жадно слушала его. Сейчас она оставила всякое притворство, а с ним и грубоватую стыдливость, под которой прятала свою великую радость оттого, что опять с нею ее маленький чех, — она ведь и впрямь тосковала по нему.

— Глядите, гордец какой! — Наталья в притворном возмущении всплеснула полными своими руками. — Хочет угощать нас! Оставь свои рубли при себе, Аршин! Водку дам я. И кислой капусты хоть бочку. Какой бы я была хозяйкой, если бы всю войну не думала об этой минуте? Нюся, отлепись-ка от Михала да сбегай за бутылью, за той, двухлитровой. Знайте, красноармейцы, мы ее с Нюсей сами гнали и говорили — если не вернетесь, выльем всю в Десну, пусть ее там хлещет сволочь Артынюк. А теперь ее выпьем мы за нашу славную новую жизнь, за нашу артель, которую мы тут организовали, когда Иван вывез последнего из господ на станцию и пожелал ему счастливого пути в пекло. И знай, Аршин, жизнь у нас тоже тяжелая была, ты, пожалуй, и представить себе не сумеешь, но теперь уже никто наш двор у нас не отнимет. Вот как придет председатель да услышите вы, каким мы видим наше будущее, ни в какую Чехию ехать не захотите. Председатель говорил, у вас там у власти буржуи, так что вам там делать?

Наталья умолкла. На гладком выпуклом лбу ее выступили росинки пота, полные щеки блестели. Нюся поставила перед ней пузатую бутыль зеленого стекла и подала рюмки. Наталья быстро наполнила их и первую подала Ганзе, который не сводил с нее счастливого взгляда. Когда все взяли рюмки, Наталья заговорила снова:

— Выпьем же, дорогие! Нюся, налей и ты себе! Воображаю, как прыгает твое сердце от радости! — С этими словами она залпом осушила рюмку.

Потом она велела девушкам петь. К ним присоединились мужчины, и громче всех — дед Иван. При этом он ходил от одного к другому, показывая новую рубаху.

— Ты только пощупай, это он мне дал, чех! На вечную память!

Уже захмелевший, он подошел к Ганзе, обнял его и, прижав слюнявый рот к его уху, прошепелявил:

— Наталью мы тебе в жены отдадим! Наталья наш ангел-хранитель. А о тех двух гадах, которые на нее в сарае напали, и не думай: мы подоспели вовремя и швырнули обоих в Десну! И если кто вздумает смеяться по этому случаю, влепи ему пару горячих, чтоб язык откусил!

Аршин оттолкнул деда, вытер обслюнявленное ухо, словно в него сам дьявол надышал, стиснул зубы. Сердце его на миг захолонуло. Хрустнув пальцами, он выпрямился. Огляделся. В горле стало сухо. Из группы молодых женщин с другого конца стола навстречу ему засияли веселые глаза Натальи. Ох, Аршин, скотина, какое же тебе счастье привалило! Он с силой втянул в себя воздух и хрипло закричал:

— Удалось-таки нам свидеться, а потому… Потому… давайте ублажать тело, ублажать душу! А войны, на которые когда-либо гнали мирного человека разные господа, будьте навсегда прокляты!

Дальше он не мог говорить, во рту скопилась горечь. Он сел с размаху и вперил виноватый взор в сиявшую торжеством Наталью.

Михал Лагош еще в начале попойки потихоньку вышел с Нюсей во двор. Нюся шла за ним, как овечка, придерживаясь за его плечо. Позвала сына, и он выскочил из сарая, в котором когда-то жили пленные. Мальчик был таким же белокурым, как она и как Лагош, и глаза его были такие же светлые, как у нее. Валенки на нем измазаны, щечки ветер окрасил в пурпур.

— Миша, Мишенька, твой папа приехал. Посмотри же на папку-то!

Лагош нагнулся к ребенку, чтобы скрыть от Нюси слезы, и поднял его. Так, с сынишкой на руках, он вошел в дом и — прямиком в комнатку за кухней. Нюся скользнула туда же, как угорь, и тихонько заперла дверь.

— Больше я тебя никуда не отпущу; — шептала она, переводя глаза, полные слез, с Михала на сына, словно уже сейчас испытывала ужас от одной мысли, что может когда-нибудь потерять одного из них.

— Я останусь в Максиме, Нюсенька, — ответил Лагош. — Затем и приехал…

Из кухни доносились крик, смех, пение, слышнее всего были голоса Натальи и Ивана, потом к ним присоединился еще более мощный голос. «Это Шама, — сказал себе Лагош, — но Нюся о нем и не думает».

Нюся накормила мальчика и уложила его в кроватку, которую в свое время Наталья притащила из барского дома.

— Правда останешься? Правда? — спросила Нюся, когда мальчик уснул, и бросилась Михалу на грудь, и прижала его к себе, сначала робко, несмело… — Поверить не могу, что ты опять со мной, не надеялась я, что вернешься… — горячо прошептала она.

А в кухне меж тем все ярче разгорались глаза у Натальи, и, когда Нюся и Лагош, забрав мальчика, скрылись в задней комнате, Наталья оттолкнула Ивана от Ганзы и сама села рядом с ним, положила ему руку на плечи и стала пить с ним из одной рюмки.

Гости разошлись, собрался наконец и Иван. С трудом доплелся он до двери и, остановившись там, поманил рыжего Шаму. Когда тот подошел, старик схватил его за руку и повел за собой, как ребенка.

— Дурень, ну чего торчишь там? Завидуешь товарищам? Не завидуй, нечему. Я тебе такую постель предоставлю, что будешь спать не хуже, чем они… — Иван тихо смеялся, пьяно икал, хитро подмигивая водянистыми глазами.

Каморка его оказалась жалкой, ложе — еще беднее, хотя с подушкой и с несколькими толстыми одеялами. Только выбравшись на свежий ночной воздух, Шама сообразил, что и сам-то еле держится на ногах, и была у него одна только мысль — где бы приклонить голову. Иван заботливо разул его и раздел, уложил на подушку и укрыл до подбородка.

— А я затоплю тут, брат, печка-то теплее, чем бабье брюхо. Зимой у меня хуже, но я все пережил! Живу так уже тридцать лет, а чего мне недостает? Ты понятия не имеешь, до чего же хорошо жить без бабы. Свобода! Пей, сколько душа принимает, никто тебя не пилит, а захочешь курить, кури вволю…

Когда Шама проснулся, был уже белый день. Сначала он не соображал, где находится, и не сразу припомнил все. Осмотрелся. На низком чурбане у печки сидел Иван и спал, свесив голову, хрипло дышал во сне. Шама встал, оделся, натянул сапоги. На дворе уже было движение — люди суетились по хозяйству. Наталью и Нюсю он нашел в кухне. На полатях Натальи лежал Аршин. Он почти совсем исчез под пуховым одеялом и, если бы не щетинистые усы, казался бы ребенком. Поздоровавшись, Шама сел за стол.

Наталья не поднимала головы, видна была только часть ее гладкой розовой щеки, похожей на румяную булочку. Нюся повернулась к Шаме, хрупкая, веселая, насмешливая.

— Что рано поднялся, Ян?

— По привычке, — хмуро ответил он.

Поев щей с хлебом, Ян пошел будить Ивана, но, увидев, что тот все еще спит сидя, улыбнулся, надел шинель и отправился в село. Останавливался поболтать со знакомыми, расспрашивал их о житье-бытье и слышал в ответ, что бог улыбнулся селу Максим. Бог и Ленин, который живет теперь в древнем Кремле. Внешность людей, правда не очень-то изменилась, разве что мозолей на руках прибавилось да шеи стали жилистее, ну, да ведь крестьянин другим и не будет. В деревне раньше стареют, подумалось ему. Он охотно разговаривал о новой жизни.

В середине села Шаму остановил старик в темном поношенном пальто. Ян не сразу вспомнил, где он видел эту седенькую бородку и очки в желтой оправе. Старик подал ему руку:

— Я еще вчера услышал о вашем возвращении — женщины в школу прибегали, рассказывали. Добро пожаловать, добро пожаловать! Надеюсь, вы и ко мне зайдете, товарищи, с удовольствием послушаю, где вы воевали. Почетна служба ваша, товарищи, почетна! Сожалею, что мне это не было дано, но и я трудился в местном Совете. Мы тут кое-что сделали… Сбили крестьянскую артель, и всю войну школа наша работала. И старосту мы судили… Артынюк вот избежал суда — утонул. А ведь впоследствии открылись большие его махинации с лесом…

Старик, картавя, говорил безостановочно, размахивая перед носом Шамы тощими руками.

«Черт возьми! — вспомнил Шама. — Да ведь это учитель, Сергей Фомич Железнов. Славный старик, никогда он не относился к пленным с оскорбительной снисходительностью, как Артынюк…» В те времена Шама предпочел бы, чтобы Артьшюк кричал на них, тогда они могли бы прямо смотреть ему в глаза, а когда смотришь в глаза, сразу узнаешь врага.

— Что вы будете делать дальше? Возвратитесь домой? — спросил учитель.

Шама пожал плечами. С какой стати открывать старику свои намерения? Но учитель, не заметив его замешательства, продолжал многословно:

— Жена говорит, вы, конечно, помните мою Надежду Матвеевну. Так вот она утром принесла слух из села, будто вы приехали за невестами, за Натальей и Нюсей. Это прекрасно, это великолепно! Но которую же выберете вы, товарищ? Незамужних у нас достаточно, а молодых вдов, бедняжек, еще больше…

Ян рассмеялся. Гляди-ка, оказывается, Лагош и Аршин женихи! Что же — жив лукавый… Но сам он жену отсюда не повезет — зачем? В Чехии такие же ласковые и сердечные девушки, как Нюся и Наталья…

— Не стану я портить жизнь ни одной, — ответил он учителю. — Дома меня ждет мать, если жива, расстроится старушка, что сама не справила мне свадьбу…

Старый учитель, кивая головой, с улыбкой смотрел ему в глаза. Понимаю, понимаю, говорил его взгляд, слишком много солдат перебывало в Максиме: и немцы, и австрийцы, и головорезы Скоропадского — и частенько ночевали тут…

За обедом Михал сидел рядом с Нюсей и кормил своего сына, а Беда Ганза увивался вокруг Натальи. Шама захохотал:

— Слыхал я, что буду шафером у вас обоих, господа негодники, уже все село об этом гудит, только от вас я еще приглашения не получил!

— А я когда скрывал? — спросил тот. — Или Аршин? Он это дело сварганил еще вчера вечером, как мне об этом сегодня сказали, и Наталья при всем честном народе торжественно дала слово. Тебе, видно, водкой уши залило! Я тут остаюсь, а Аршин везет Наталью в Южную Чехию. Уж и вещички собирает…

— Твоя кулацкая мамочка тебя бы с такими вещичками вилами встретила, а? — фыркнул Шама. — Но ты правильно делаешь: жить-то тебе, а не мамочке.

— Ян, если подождешь до лета, сможешь поехать с нами, — сказал Беда.

Наталья промолчала. Деревянной ложкой она черпала из миски борщ и с аппетитом ела. Беда хотел еще что-то сказать, да загляделся на Наталью. Чтоб ей и в Чехия так же вкусно елось…

Шама не ответил. Он не завидовал друзьям, но про себя решил, что поедет сейчас, и один.

Иван сидел на противоположном конце стола, следя за Шамой, как кролик за молодой собакой. В веселых глазах старика трепетало любопытство, а вдруг этот щенок Ян кого-нибудь цапнет? Старик моргал светлыми глазками, всеми силами удерживаясь от того, чтобы ввязаться в разговор, но не выдержал.

— Голубчик мой, — вежливо начал он, — я вот простой мужик, мне что погода, что непогода — все одно, а тебе я сейчас не советую в путь пускаться. Подожди лета, а мы и тебе найдем невесту. Не захочешь, не женись, а жить можешь у меня. Теперь у нас чем дальше, тем лучше будет, мужик уже человеком стал, сам видишь. Разве ты сам не помогал мужику человеком стать?

Посмотрел Шама на обе счастливые пары, на хитроватого деда Ивана, наморщил лоб и решительно произнес:

— Нет, дорогой Иван Иванович, я поеду домой сейчас же после свадебного цирка. Поеду хоть на верблюде, как однажды путешествовал наш Аршин… А тебя, золотой мой, я всегда буду вспоминать. Люблю я тебя, дед, как Украину твою и всю Россию, однако родина есть родина, понимаешь, дружище?

— Хорошо сказал Ян, и хватит об этом, — прервал его Ганза. — Но до наших свадеб никуда ты не уедешь, дай слово! Да ведь ты представляешь здесь всех наших ребят, которые все эти годы шли с нами и донесли свои винтовки бог знает до каких мест. Договорились?

В дверь заглянула молодая женщина и крикнула, что из города приехал председатель артели.

— Передай, чтоб сегодня пришел к нам, ради наших дорогих гостей, — ответила Наталья и рассмеялась.

Беда Ганза, по привычке часто моргая, улыбнулся ее радости. Посадит он на отцовском наделе эту вечно молодую, эту нетронутую чужеземную розу… Как можно скорее увезет он ее, чтоб забыть все горе, всю кровь и тяжесть этой страшной войны.

Помнить будут они только о победе своей.

Заключительное интермеццо — ибо жизнь не остановишь

Земля вокруг Киева, Москвы, Ленинграда и вокруг Тамбова, в степи, на Дону, на Хопре и по Волге была снова залита кровью. Но и на этот раз советские люди отстояли свою отчизну, новую свою жизнь. Кусок за куском вырвали они родную землю из когтей лютых врагов прекрасной своей свободы и, в громе пушек и танков, львиными рывками, по всем дорогам — с востока, с севера и с юга Европы — примчались к Праге, уберегли ее от разрушения. Многие залечивают раны свои в чешских и словацких городках. На могилах павших зеленеет трава и не вянут цветы. Пришли с победителями и молодые полки чехов и словаков. Четверть века тому назад чехословацкие воины Красной Армии только мечтали о таком походе, сражаясь в степях России.

Несокрушимая воля жить свободно не была сломлена потомками тех, кто когда-то за жалкую мзду купил Колчака, Деникина, Краснова, Мамонтова, Врангеля и всех их подручных, падких на подачки хозяев.

Время между последним днем второй мировой войны и предстоящей каждодневной борьбой за подлинно человеческую жизнь было залито в Чехословакии безмерной радостью и скорбными слезами. Кто вернет погибших бойцов? Вспыхивает над Влтавой фейерверк в честь великой победы над силами разрушения, во славу павших героев.

В памятный майский день 1945 года Ян Шама явился в магистрат районного города в Южной Чехии. Его вызвали на медицинскую комиссию. Он болен и никогда уже не будет здоровым. Рыжие волосы побелели, сердце сдает, дышится тяжело. И плечи обвисли. В общем, он чувствует себя развалиной. Двадцать пять лет назад лежал он в моравском городе Липнике, не зная ни дня, ни ночи, лечащий врач в тифозном бараке потерял всякую надежду на то, что молодой человек, вернувшийся из России, очнется для жизни. И Шама сегодня перечислил комиссии все свои болезни, начиная с этого тифа, и чиновник, такой же рыжеватый, как он, посоветовал ему подать прошение о повышении пенсии.

— Только не знаю, примут ли это во внимание, — оговорился чиновник. — Ведь все это у вас еще от той мировой войны, а теперь на первом месте те, кто служил в новых чешских заграничных войсках. Помните, как было дело в девятнадцатом и двадцатом годах, когда возвращались легионеры?

Ян Шама понял. Побагровев, выбежал он на улицу, ослабленный бешенством, облитый жаром. Тогда, в 1920 году, с первого шага на землю Чехословакии пришлось ему, нанимаясь к хозяевам, бороться за существование, отчаянно, как голодной собаке за кость. Из-за этого он не женился и все эти долгие годы насмехался над собой. Мог ли он хоть на минуту поверить, чтобы легионеры, видевшие собственными глазами, за что боролись большевики в России, навели дома порядок, о котором разглагольствовали в эшелонах и на японских кораблях по дороге домой? Нет, не верил он этому, не надеялся, что и для него найдется работа на родине. Часто ему казалось, что солдаты из Легии стыдятся той славы, что оставили они в русской земле — в Пензе, Липягах, Самаре, Симбирске, Уфе, стыдятся этого черного пятна и потому с радостью ухватились за то, что приготовили им дома генералы, старавшиеся убаюкать их совесть. Легионерам предоставлялось все — в худшем случае табачные ларьки, — для Шамы не нашлось ничего.

Несколько раз ездил он к Беде Ганзе. Наталья Андреевна была все такой же, какой он ее знал в Максиме, — энергичная, несокрушимая мать целого рода. Ян молодел при виде ее. Женщины все переносят лучше, черт их знает почему. В их руках вся будничная работа сплетается в непрерывную цепь: в начале ее — прошлое, а будущее где-то там, впереди, на конце, если вообще можно говорить о конце в жизни. Сколько раз за эти четверть века в Яне все разламывалось надвое, и кузнец-жизнь не всегда спаивала то, что треснуло.

На площади флаги, шум, толпы вокруг советских солдат. Жар бросился Шаме в лицо. Он ускорил шаг. В одной из групп офицеры в длинных шинелях, окруженные жителями, никак не могут выяснить что-то. Полный полковник повернулся в ту сторону, где остановился Шама, и нетерпеливо крикнул:

— Нет ли тут кого, кто умеет говорить по-русски?

— Я! — вызвался Шама.

Полковник скользнул взглядом по жалкой одежде Яна, по его обрюзгшему красному лицу и сильным широким рукам.

— Хорошо. Скажите, гражданин, вашему старосте, чтобы он немедленно выслал в окрестные леса патрули: там еще держатся гитлеровцы. Пленных пусть приведут ко мне в штаб дивизии.

Ян Шама, правда, говорил по-русски уже с запинкой, но он все понимал и перевел полковнику ответ запыхавшегося старосты, мысленно подсмеиваясь над ним: ох ты, господин хороший, всю войну дрожал от страха, а теперь держишься как бравый фельдфебель!

Полковник спросил Яна:

— Вы были в России?

— Три года, из них два — во втором Интернациональном красноармейском полку дивизии Киквидзе… — Тут Ян осекся, не мог продолжать от волнения.

Офицеры переглянулись. Молодой майор прищурил один глаз в знак того, что он вполне понял мысль полковника.

— Это был героический полк, — сказал тот. — Не хотите ли пойти с нами? Мы представим вас нашему генералу.

Шама не мог отказать. Его внутренности терзал голод, сердце болезненно трепетало, но он не обращал внимания. И перестал чувствовать возраст. Будто снова ему двадцать один год, как тогда, в Тамбове, в восемнадцатом, когда шел он записываться в Красную Армию… Он шагал вслед за полковником, рядом с молодым майором и молчал, словно потерял дар речи. Подошли к особняку с роскошным фасадом — Ян не знал, чей этот особняк, он не любил ходить в город, ничего хорошего его там не ожидало. Солдат у калитки пропустил их. «Ого, как вытянулся этот парнишка перед полковником!» — с удовлетворением усмехнулся Шама.

Прошли переднюю и просторный холл. Полковник взял Шаму за локоть и ввел в большую комнату. Резная дубовая мебель, картины на стенах, в пестром ковре утопают ноги. За круглым столом сидело несколько офицеров, во главе их, в деревянном кресле стройный, черноволосый генерал. Когда они вошли, генерал поднял голову.

Ян Шама остановился. Сердце заколотилось, сбивая дыхание. Кто затеял с ним такую игру? Это худощавое лицо с полными губами и черными усиками он не забудет до смерти… Ян подошел ближе. Генерал тоже пристально вглядывался в него, напряженно вспоминал, щуря темные глаза, как медведь, готовящийся к нападению.

Полковник сказал:

— Я вам помогу, товарищ Бартаков, это киквидзовец, из второго Интернационального…

— Шама! Ян Шама! — закричал генерал и, прежде чем Ян опомнился, схватил его за плечи и расцеловал в обе щеки. Шама глотал слезы и растерянно улыбался. Он понимал, что это смешно, но что он мог с собой поделать?

Войтех Бартак обратился к офицерам:

— Полковник Кашкаров сделал открытие, нашел одного из чешских кавалеристов второго Интернационального. Я любил Яна — бесстрашный был воин, и на лошади держался, как казак. Мы прожили вместе несколько лет…

— Три года, — вставил бывший чешский красноармеец.

— Как нам с ним быть, Войтех Францевич? — спросил полковник. — Давайте пригласим его на обед. Вам ведь хочется узнать, как он тут жил все эти годы, — полковник повернулся к Яну. — Доставьте нам это удовольствие, товарищ! Обед будет в ратуше, и ваши господа пригласили всю местную власть, чтобы лично приветствовать нашего командира дивизии.

— Но я не могу так, я… — в смятении пробормотал Шама. Он хлюпал носом, подбородок его дрожал, и, пожалуй, впервые в жизни он не знал, куда девать руки.

— Так и сделаем! — рассмеялся генерал и, отпустив полковника и других офицеров, усадил Шаму напротив себя и засыпал вопросами. По-чешски он говорил уже с русским акцентом, но это никому из них не мешало. Они курили, пили, и захмелевший Ян открывал Войте все, что наболело в душе.

* * *

На окраине города Бенешова у колесника Бедржиха Ганзы домик в саду, который Беда вместе с Натальей разбил на отцовском участке. Да и сам домик перешел к Беде от родителей, он только покрыл его новой черепицей да перестроил чулан, превратив его в парадную горницу. Наталья содержит ее в должном виде, спят в этой комнате только гости. А во время войны парадная комната превратилась в ночлежку для странных «родственников» Бедржиха, которые почему-то как раз в Бенешове, переполненном немцами, надеялись найти более надежное убежище, чем в других местах, например в лесных хуторах, но такова была жизнь.

В этой-то парадной комнате и сошлись за широким столом бывшие чешские красноармейцы. Они разглядывали друг друга со смешанным чувством. Изменились мы, ребята, изменились, — говорили их взгляды. Ноги, правда, нас еще носят, а скоро, пожалуй и слабеть начнут. Пятый десяток протягивает к нам высохшую руку…

Наталья Андреевна Ганзова так и сияет. Время выбелило ей волосы, но седые пряди, заплетенные в косу венком, все еще блестят. Вчера она, как в молодости, вымыла голову ромашкой… Но полное лицо и крепкая фигура Натальи до сих пор не увяли.

— Наша родоначальница, — смеется Аршин Ганза, представляя Наталью полковнику Кашкарову и майору Сидоренко.

— А это мой похититель, — не осталась она в долгу. — Весит вполовину меньше меня, а слушаться не хочет, упрямец эдакий!

Наталья накрыла богатый стол: тут была и икра, и блюда со всевозможной едой, о какой в годы оккупации никому в Чехии и не снилось. Накануне всю эту снедь привез ей молодой солдат по приказу генерал-лейтенанта Бартакова. И вот сидят они опять вместе — Войтех Бартак, Ян Шама, Бедржих Ганза, Матей Конядра и Курт Вайнерт. Между Шамой и Ганзой поместился толстый полковник Кашкаров, а между Конядрой и Вайнертом — молодой майор Сидоренко. Их привел Бартак, и их ничуть не смущает полузабытый русский язык старых красноармейцев. Зачем извиняться, в теперешней Красной Армии есть люди, говорящие по-русски еще хуже!

Наталья говорит по-украински, часто вставляя чешские слова, что никоим образом не затрудняет ее.

— Товарищи, милые мои, да можете ли вы себе представить, какой у меня нынче превеликий день? Скажете, глупая женщина Наташа, но сегодня такой праздник, такой… Ведь моя дорогая далекая родина ко мне пришла… — Ее бурная радость обернулась плачем. Наталья села на лавку, силясь перебить плач смехом, но не могла задержать слезы, пока они сами не иссякли.

Беда Ганза глядел на нее недовольно, а лицо его набрякло от волнения. Потом он махнул на жену рукой и весело вскричал:

— Товарищ Бартак, не смотри ты на нее, вообще-то она прекрасная женщина и верный друг. Сколько передумала она о максимовской Марфе! Но оставим это. Скажи-ка, Шама хвастал тебе, сколько мы тут о тебе говорили? Нет? Пень эдакий! Тогда сам рассказывай, что ты делал после того, как мы расстались?

Наталья подняла голову, слезы на ее горячих щеках быстро высохли.

Войтех пожал плечами. Вокруг глаз у него — мелкие морщинки, на висках в волосах — белые ниточки, и у губ тонко прорезались складки. Взглянув на Кашкарова и Сидоренко, он опять пожал плечами — ладно, пусть слушают еще раз…

— Слишком многого хочешь сразу, Аршин, — улыбнулся Войтех сквозь табачный дым. — Воевал я, пока нужно было, против Деникина, против пилсудчиков, против японцев у маньчжурских границ. Сам знаешь, нам, кавалеристам, всюду дело находилось. Там застигла меня весть о том, что моя мать умерла — один легионер привез ей мое письмо с фотографией, и таким образом у нее нашли мой адрес, — все тот же добрый легионер нашел… Родственников у меня нет, что мне было делать дома? Я и остался на военной службе в Красной Армии. Короче говоря, завербовался, как говорили в блаженной памяти Австро-Венгрии.

— А как твоя алексиковская Катя? — выпалил Шама.

— Жива, ребята, жива, и двое наших сыновей уже в армии.

— Счастливый человек, от всего сердца желаю вам счастья! Наши сыновья во время войны тоже не бездействовали, — с гордостью воскликнула Наталья. — Только их быстро арестовали, а вот погубить их фашисты не успели!

— А тебе бы все хвастаться, — насмешливо перебил ее муж. — О них поговорим в другой раз, а теперь разговор о наших историях. Так, товарищи?

Наталья не могла спокойно сидеть на месте. Седые прядки выбились из-под венца кос; вдруг она хлопнула себя по лбу и побежала в кладовку. Вернулась со старым, помятым чайником — память о Максиме — и тотчас поставила в нем чай.

— У вас редкостная жена, товарищ Ганза, — сказал полковник Кашкаров, а карие его глаза смеялись. — И, как видно, ее неподатливый характер вам вовсе не мешает. Не жалеете, что привезли ее в Чехословакию?

Бедржих Ганза махнул рукой, распушил редкие, вылинявшие усики:

— Баба как баба. Она бы погибла, если бы не могла меня пилить. Теперь беспрерывно толкует о наших сыновьях, словно они одни во всем мире были в концлагере. Конядра и Вайнерт тоже сидели там всю войну. Пусть лучше расскажут, как было хорошо, что они еще в России научились не бояться контры.

— Правильно! Рассказывай, Матей, — вскричал Войта Бартак.

— Да, опыт пригодился, — сказал Матей Конядра; он уже не носит бородки, а светлые глаза «волшебного стрелка» укрылись за большими очками. — Ты ведь помнишь, я уходил очень неохотно, и, если б не сын в Чехословакии, никто бы меня из Красной Армии не вытащил.

— А что Зина Волонская? Почему ты ее не привел? Помню вашу свадьбу в Алексикове…

Конядра снял очки и твердо посмотрел Бартаку в глаза:

— Ты не знаешь… Впрочем, откуда тебе было знать? Умерла моя Зина на корабле от тифа. Дети ее живут со мной. Оба уже взрослые и любят моего сына.

За столом стало тихо. Аршин что-то часто начал моргать. Помнит, помнит он Зину Волонскую, какой она была тогда на сенокосе, в Усть-Каменной… Удивительная такая… Матей рассказывал о ее смерти, но сейчас, ради бога, молчите о Зининой трагедии… Я знал ее — была она как весенняя песенка… Аршин хотел что-то сказать, но Матей продолжал, словно не было в сердце его открытой раны:

— Потом я здесь закончил учебу, теперь работаю сельским врачом, вроде прислуги за все, но дело свое люблю. Лечу поломанные ноги и так далее…

Он тихо засмеялся. Аршин воспользовался паузой:

— Люди называют его «Красный барин» и готовы душу за него отдать.

— А сын, что с сыном? — спросил Бартак. Лицо Конядры прояснилось.

— Он тоже врач, и у него трое детей от Зининой дочери, я сейчас прямо от них. А сын Зины стал инженером. Впрочем, вы его увидите — в следующий раз мы соберемся у меня.

— А как насчет концлагеря? — спросил Аршин Ганза. — Не трусь, дедушка командир! В России ты не имел такой привычки!

Конядра серьезно поглядел на Аршина.

— Да ведь таких много — твои же сыновья, например. Чему меня прежде всего научили нацисты? Тому, например, что нельзя смеяться над случайностью. Знаете, я теперь верю в случай! Благодаря такой случайности мы встретились в лагере с Куртом Вайнертом. У него была протекция — и получил он пожизненное заключение за секретарство в партии, а мне влепили двадцать лет, и по заслугам, с точки зрения нацистов. Я работал в лагерном госпитале хирургом, а Курта ко мне приставили помощником. Представляете, как мы обрадовались?

Курт блеснул белыми вставными зубами. Он уже тоже не тот молодой артиллерист, этот сутулый, худой, смуглый человек. Волнистые волосы поредели на темени, зато в глазах прежний блеск. Пока Конядра рассказывал, Курт, похрустывая тонкими пальцами, все глядел на Шаму и Ганзу, словно недоумевал, куда подевалось их взаимное поддразнивание? Когда Матей кончил, Курт усмехнулся:

— Наш доктор выдавал меня за способнейшего лаборанта… С первой минуты мы спелись любо-дорого. Он говорил со мной только по-немецки, свысока, презрительно, и нацисты думали, что мы терпеть не можем друг друга. Ведь вы знаете, что такое красноармейская конспирация в плену, в общем, играли мы здорово. Саботировать мы не могли, имея дело с заключенными, так мы поступали наоборот: делали все, что можно, чтоб ставить их на ноги.

— А что стало с Вацлавом Сыхрой? — вспомнил вдруг Ян Шама, который до сих пор молча слушал, рассматривая свои жилистые руки. Ведь он, Шама, в этой второй войне боролся только за свою жизнь и теперь стыдился этого.

Войта Бартак грустно ответил:

— Вацлав умер от тифа в 1923 году в Самаре. Заболел в третий раз, это самое опасное… А знаете ли вы, ребята, что Вацлав был из нас самый большой герой? Шел от битвы к битве, двенадцать раз был ранен. Помните, как умел он поднять бойцов в атаку? Но вы не знаете, что каждый бой, до мельчайших деталей, он продумывал заранее… Да, а что с Пулпаном? Кто знает о нем что-нибудь? В тридцать четвертом я с ним встретился в Москве, он тогда работал в Коминтерне.

— Я знаю, — отозвался Аршин. — Он с двадцать первого года работал в партии и приезжал к нам в Бенешов на собрания. В тридцать девятом ушел в СССР через Польшу. Уговаривал меня идти с ним — снова, мол, вступим в армию, но я не хотел оставлять тут Наталью одну.

Наталья вскочила:

— Это просто отговорка! Я бы слова поперек не сказала!

— Не верьте ей, ведь вы меня знаете, — оправдывался Аршин.

Майор Сидоренко поднял руку. Его молодое лицо с твердым подбородком и почти сросшимися светлыми бронями выражало глубокое волнение.

— Дорогие друзья, не могу описать, как я себя чувствую среди вас… Как дома, как дома! И это не только благодаря вам, Наталья Андреевна. Нет, но эта атмосфера времен гражданской войны… Ведь я сам из Филонова, а отец из Елани! Я бы сказал, все мы советские люди! — Сидоренко наклонился к доктору Конядре и положил ладонь ему на руку: — Наталья Андреевна шепнула мне, что вы писали для газет. Так напишите же, друг, о том, что вы и ваши друзья пережили у нас в семнадцатом, восемнадцатом, девятнадцатом и двадцатом…

— Об этом я часто подумываю, — ответил не без легкого тщеславия Матей, — но писать я буду не один. Есть у меня друг, мы еще до войны говорили с ним об этом. Он тоже воевал в первую мировую и многое пережил, но он хочет писать только о чехах, и только о тех из них, которые еще в конце семнадцатого года поняли, что тогда решалось в России. И этот мой друг уверяет меня: беспокоиться нечего, то, что он напишет, будет не просто памятник погибшим или изящной словесностью.

— Я знаю, о ком ты говоришь, я и сам подговаривал его! — вскричал Ганза.

— И я могу ему кое-что рассказать, — встрепенулся Ян Шама. — Многое я позабыл, жизнь меня ломала и била по чем попало, но в голове еще не просверлила дырку!

— Хватит на сегодня об этом! — воскликнула Наталья. — Можете для таких разговоров собраться в другой раз. А теперь лучше расскажите вы, товарищ генерал, как там во время войны было у нас дома! Хочу услышать про все, про все. Сколько слез я выплакала о родной земле — опять-то ее губят, терзают, и опять-то она не покорилась!

Наталья не могла говорить дальше. Сдерживала слезы, видя, что муж нахмурился. Но знает она, это он притворяется, а если бы они были сейчас одни, он поцеловал бы ее и сказал: «Возьмись-ка за дело, все и пройдет…» Круглые ее щеки и розовый подбородок блестели. Это все та же Наталья, ради мужа полюбившая чешскую землю, но образ великой родины своей она принесла с собою в чешский провинциальный городок как нетленное сокровище сердца.

— О Максиме я ничего не знаю, — ответил Бартак.

— Неважно, разве село Максим — вся Украина, вся Россия, дорогой Войта? — выпалила Наталья, чуть ли не обидевшись. — Или даже вся огромная советская страна? О Советском Союзе расскажите, как там люди живут. Я не буду больше плакать.

Примечания

1

«Правда» от 24 февраля 1968 г.

2

Словакия до 1918 года входила в состав венгерской части Австро-Венгрии.

3

Император Австро-Венгрии Франц-Иосиф умер в 1916 г., ему наследовал Карл Габсбургский.

4

Искаженное украинско-немецкое, означает «нет ничего».

5

Кавка — по-чешски галка, ворона.

6

Словацкий танец.

7

По-чешски petnik (петник) — пятак.

8

Полк назван по имени села Титовки, жители которой собрали средства и людей на формирование полка.

Content

Йозеф Секера
Чешская рапсодия

Предисловие

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Заключительное интермеццо — ибо жизнь не остановишь

Примечания