Охота к перемене мест

Евгений Воробьев — автор известных романов «Высота», «Земля, до востребования», повестей «Капля крови», «Незабудка», «Сколько лет, сколько зим», многих сборников военных рассказов и очерков.

Спустя четверть века автор вернулся к своим старым друзьям верхолазам-монтажникам, людям романтической профессии, нередко связанной с риском и опасностью. Роман «Охота к перемене мест» населен вечными кочевниками. Сегодня они живут и трудятся на берегах Ангары.

1

Над крышами согласно покачивают макушками и поскрипывают на ветру великовозрастные ели. В окна домов на окраинной улочке ломятся хвойные ветви.

Лишь перед клубом строителей простирается лысая, открытая всем ветрам площадь. Когда-то здесь бездумно вырубили густой бор, а прошлой весной заново засадили пустырь тщедушными, хилыми елочками.

Монтажник Маркаров, по прозвищу Антидюринг, пустил байку, будто деревца-уродцы прислали в Приангарск из Москвы с предновогоднего елочного базара как уцененные: москвичи от этих рахитичных елок отказались.

Дома в Приангарске стандартные, дома как дома, красотой не отличаются, но хорошо хоть, не угнетают унылым однообразием, так как наполовину скрыты тесно обступившими их елями и лиственницами.

А вот что касается клуба строителей «Спутник», можно подумать, что он построен в XVIII веке, самое позднее — в начале XIX, в стиле, который тот же Маркаров обозвал «замоскворецкий ампир». Если «Спутник» заснять на пленку и показать в кино, он легко сойдет за барский дом в богатой усадьбе, где живет не помещик средней руки, а вельможа, может быть сам генерал-губернатор.

По-видимому, чтобы еще издали любовались колоннами на фасаде, и повырубали ели. Вот почему эту площадь, которой присвоено громоздкое официальное наименование, горожане называют Елкипалки.

Зодчему удалось решить главную задачу, поставленную перед собой, — затемнить этими колоннами фойе на втором этаже, вестибюль и парадную лестницу.

Маркаров с серьезным видом уверял однажды крановщицу Варежку: управляющему трестом Пасечнику так понравился новый клуб «Спутник», что от полноты чувств он выкупил из крепостной зависимости гениального самоучку-зодчего.

В начале сеанса показали киножурнал «Новости дня». Среди прочих новостей — открытие движения по мосту. Министру какой-то промышленности дали ножницы, он разрезал ленту, и тепловоз осторожно пополз на мост. Но говорил министр на открытии вовсе не торжественно, а с такой кислой миной, что Маркаров вполголоса предположил:

— Скорее всего, он сказал: да будет нам земля пухом...

В конце киножурнала все оживились — показали драку в японском парламенте.

В тот вечер крутили фильм «Начало». Варежка не раз прослезилась, сочувствуя артистке Чуриковой, и когда кавалеры долго не приглашали ее, дурнушку, на танец, и когда артист Куравлев так бессердечно покинул ее и вернулся к своей законной злыдне.

Рядом с миловидной Варежкой сидел Садырин. Он предусмотрительно запасся билетами: если прошел слух, что картина интересная, в субботу днем билетов перед сеансом уже не достать.

На той неделе Варежку пригласил Чернега, но картина оказалась никудышная. Поэтому ему так хотелось купить билеты сегодня. И еще охота покрасоваться перед Варежкой в куртке под замшу — обнова.

Но когда до Чернеги дошла очередь, кассирша сунула ему билет во второй ряд, да еще с самого края. Пригласить Варежку на такие места он не посмел.

Садырин пролез к кассе вне очереди, наврал, что стоит с утра: ему помог наскоро завербованный лжесвидетель.

Места откололись что надо, и Садырин сидел, победительно поглядывая на ребят из бригады; те обреченно рассаживались перед самым экраном.

Как только погас свет, он подсунул локоть под руку Варежки, она отодвинулась.

Он пытался ее приобнять, Варежка сняла его цепкую руку со спинки стула.

Он угощал вафлями «Снежинка», она отказывалась.

В прошлую субботу она сидела в «Спутнике» рядом с Шестаковым. Скромник даже не шелохнулся. И плечом не пригрелся, и руки при себе держал. Будто не в темном зале сидел с девушкой, а в президиуме, на виду у всех.

Сегодня Шестакову и Маркарову места достались несколькими рядами дальше.

В самых чувствительных эпизодах фильма Варежка оглядывалась на Шестакова, спеша безмолвно поделиться впечатлениями; Садырина это злило.

А Чернега, вытягивая шею и привставая, из инвалидного второго ряда посматривал на Варежку. Та сидела полуотвернувшись от Садырина, что утешало Чернегу в его одиночестве во втором ряду на стуле номер два.

Иногда в голубой полутьме он видел только ее профиль, подсвеченный проекционным лучом. Что это она все время вертится?..

— Меня не так огорчила смерть Жанны д’Арк на костре, как встревожила драка в японском парламенте, — сказал Шестакову, выходя из зала, Маркаров. — Видел «Новости дня»? Вот тебе и знаменитая японская церемонность! За одного битого депутата двух небитых дают.

Садырин вышел после сеанса нагловато-раздраженный. Варежка тяготилась его ухаживанием и не скрывала этого.

— Получи за билет, — она остановилась в полутемном вестибюле в сунула Садырину в карман сорок копеек. — И в другой раз не давай волю рукам. Ты, Садырин, знаешь на кого похож?

— Ну?

— На пылесос.

— Сама придумала или тебе Шестаков помог?

— Сама... Проходишь по жизни, как пылесос, подбирая все, что плохо лежит. Сказала тебе черным по белому — иди своей дорогой. И не вздумай меня провожать. Ну-ка, шагом брысь!!!

Садырин нехотя отошел, а Варежка задержалась на ступеньках подъезда. Она не сразу отсердилась, серые глаза потемнели, румянец держался на смуглых скулах.

Варежка посматривала на скрипучую дверь, которую изнутри безостановочно толкали и дергали, не давая закрыться, — ну и народу!

Толпа схлынула, теперь дверь то открывали, то она с грохотом захлопывалась.

Чернега нерешительно потоптался на крыльце — подойти или не подойти к Варежке?

Накануне Чернега сходил в парикмахерскую и сделал перманент. Волосы завитые, смоляные, как у цыгана, почти до плеч. Он зачесывает волосы назад, они добавляют ему сантиметра два роста.

Когда Чернега вчера появился в общежитии, Маркаров хмыкнул: «У тебя прическа, как у Володи Ленского на дуэли. Куда, куда вы удалились...»

Варежка в сторону Чернеги даже не посмотрела. Он потоптался у подъезда еще с минуту и, благоухая дешевым одеколоном, ушел, не найдя себе компании.

Наконец появился Шестаков, Варежка подумала, глядя на него: «Вот ведь и в такой мелочи виден человек. Садырин вышел, едва не пришиб кого-то сзади, а Шестаков осторожно придержал тугую дверь, чтобы не ударить,женщину».

Она подошла к Шестакову, властно взяла его под руку, а попросила робко:

— Проводи меня, пожалуйста.

— С удовольствием. А куда?

— К девчонкам иду на примерку. Они свое общежитие девичьим острогом называют. — Она рассмеялась, смело открывая рот: так смеются девушки, которые помнят, что у них красивые зубы. — Сама бы пошла в монастырь, да много холостых! Вот ты, например... — Ох, Шестаков... — продолжала Варежка в том же тоне. — Был бы ты постарше, или, иначе сказать, была бы я помоложе — влюбилась бы...

Они шли по дощатому тротуару. На углу стояла продавщица мороженого и выкрикивала:

— Есть московское мороженое! Пломбир «Ту сто четыре»! Сливочный, реактивный!

— Елки с дымом! Эскимо самолетом стали присылать, — обрадовалась Варежка. — Ну и ну! Даже палочки московские... — Она достала деньги. — Я, между прочим, млекопитающее. А тебе взять?

— Спасибо, от него пить захочется.

Они миновали площадь Елкипалки и остановились у Доски почета. Шестаков поглядел на фотографию с подписью: «Крановщица Варвара Петровна Белых».

— А соседа моего узнал?

Самодовольное лицо. Передовик, который помнит о всех своих достоинствах и не забыл о них в момент, когда фотографировался.

— Такие залысины только у нашего Кириченкова.

— Он самый, не к ночи будь помянут.

— Чем же плох Кириченков? — усмехнулся Шестаков. — Процент самый высокий. Варит без брака. Анкета — заглядение. Все взносы платит аккуратно. На собрания на все ходит.

— А если ему заглянуть в душу? Вечная мерзлота! Ох, не везет мне с мужиками! Ни в личной жизни, ни с соседями по Доске. Невезуха! — Варежка протерла косынкой свою фотографию в верхнем ряду, без труда дотянувшись до нее. — Нас моют дожди, посыпает нас пыль... Тут на Доске компания большая. — Варежка вздохнула. — Как ты думаешь, Шестаков... Причитается каждому человеку доля счастья? Ты скажи — причитается?

Лицо ее не было в эту минуту ни обиженным, ни беззащитным, а допрашивала она Шестакова с ожесточением.

— Разве вы несчастливая?

— Я счастливая! — выкрикнула Варежка. — Я такая счастливая! Только вот не знаю, что мне делать со своим счастьем. Недаром в прошлом апреле все на моей свадьбе кричали «горько!». И на самом деле горе горькое хлебнула... А поначалу я даже свитер ему собственноручно связала из чистой шерсти. — Она удивленно вытянула перед собой руки, и Шестаков посмотрел на них: тонкие, гибкие пальцы, совсем не для крановщицы. — И чего мой муженек куражился, куролесил? Самолюбие, видите ли, задели. Строил из себя два себя. Ему в комнате отказали, мне дали. А тут меня еще депутатом областного Совета избрали, на сессии в Иркутск зачастила. Он еще больше насупился. На конференции в Москву ездила. В Польшу посылали делиться опытом. Догонял бы, кто ему мешал? А он вместо этого стал дома представлять Отелло и как оно рассвирепело. Ну и пошла разладица... За ум не брался, только за рюмку. И сделался как термометр — всегда под градусом. Укрой меня да раздень меня, а засну я сам. Два раза вносила его в комнату. Недвижимое имущество! Ну а третий раз, когда наскандалил, вынесла на улицу. Спасибо, Антидюринг подсобил. Вниз-то нести легче, чем домой тащить. Хорошо, бог меня ростом, силенкой не обидел... Развод был со всеми удобствами, не пришлось даже фамилию менять. Моя девичья фамилия тоже Белых, из одной деревни. И нету у меня теперь на белом свете человека, по ком скучаю... Надеюсь, лучшая песня не спета, все еще впереди. А дома я одна-одинешенька. Хуже, чем мать-одиночка... Но иметь ребенка от пьяницы... Я теперь влюбленная больше в неодушевленные предметы. Кран свой люблю, книги без вранья. Мне в библиотеке, как приду, все книжки про строительство подсовывают. Что ж, если я крановщица, мне интереснее всего про краны читать? А я люблю книги про взаимоотношения... Еще кино люблю, где приходится смеяться и плакать, как сегодня... Что это я вдруг расчувствовалась? Ни одной бабе столько не наболтала, сколько тебе... Прогоняю память о прошлом, но память никак не отсечь...

Спеша избавиться от неловкости, она запела слегка надтреснутым голосом:

На дворе висит белье,

Сушится пеленка.

Вся любовь твоя вранье,

Окромя ребенка!

— А любовь Куравлева к Паше Строгановой тоже вранье? — спросил Шестаков.

— Его любовь настоящая. Конечно, рыцарь из него как из... Слышал свист в зале, когда жена притащила Куравлева домой на коротком поводке? Это Садырин свистел. Даже он понял, что любовь у них с Пашей — настоящая...

2

В летний зной на верхотуре не так душно, как на строительной площадке. Внизу раскаленная каменоломня, пышет жаром от штабелей железобетонных плит и свай, от кучи стальных конструкций.

При такой духоте водителям больше подошли бы наши грузовики в экспортном тропическом исполнении; Михеич уверяет, что в кабине там крутится-вертится полдесятка вентиляторов.

Варежка увидела, как водитель БЕЛАЗа выскочил из кабины, с высоты второго этажа, полуголый; на нем только трусы, сапоги и кепка.

А если Варежке на себя оборотиться?

Она скинула косынку, сняла куртку, сидит и жмет на педали в тапочках на босу ногу. Жаль, совсем рядом маячит бригада Галиуллина. А то с удовольствием устроила бы сибирский стриптиз еще смелее — сняла бы блузку и осталась в лифчике, в легких холщовых штанах. А на двери в будку написала бы мелом: «Мужчинам вход воспрещен» или «Без доклада не входить».

Вдали поблескивает синевой Ангара, сегодня ее свежесть не чувствуется. Из будки не слыхать, но Варежке легко вообразить, как вода с ревом прорывается на перекате сквозь камни. Рев приглушен расстоянием до журчания. Да и мирное журчание слышно, только когда на кране молчат моторы, а ветер дует с реки.

Галиуллин стоял на верхней площадке, привязанный поясом, и не выпускал из рук тяжелого гаечного ключа. Он и его монтажники работали в близком соседстве с будкой крана, но их отделяла от Варежки пропасть. Будто они забрались на крыши двух небоскребов, поставленных один против другого и разделенных узкой улочкой.

Галиуллин засунул за пояс ключ, снял рукавицы, достал рулетку, выдернул блеснувшую на солнце сизо-голубую спираль, отмерил пальцем кусок стальной ленты и улыбнулся: блеснули и золотой зуб и обручальное кольцо.

Он закричал Варежке, счастливый:

— Пятьдесят три сантиметра!

— Ай да Зинуха! — голос у Варежки с хрипотцой.

— Лишку не будет? Все же девочка...

— Жениха выберет повыше. В баскетбольную команду запишут, как меня!

Варежка поглядела вниз, слегка высунувшись в раскрытое окошко крана.

Что это там Садырин замешкался — опять перекур с дремотой? Пора бы уже застропить плиту и подать сигнал к подъему. Садырин только свистит лихим разбойничьим свистом, засунув два пальца в рот, а работает вяло. Садырину скучно, если его не окликают, не поторапливают и не делают замечаний.

Галиуллин отцепился от одного прогона, прошел, балансируя, по узкой балке, пристегнулся к другому прогону и продолжал свои монтажные хлопоты.

Стоял Галиуллин достаточно близко, и Варежка видела его слегка раскосые глаза под обрезом большой каски. Он носил в жару каску не по размеру: наматывая под нее мокрое полотенце; приноровился в этому подобию чалмы еще в Асуане. Голова повязана чуть пониже краев каски. Пот, стекая с затылка, смачивает полотенце, и, влажное, оно сохраняет способность охлаждать.

Ну что еще за проволочка? Варежка разозлилась и крикнула по радио на всю площадку:

— Хватит сопли жевать, Садырин! Веселей поворачивайся!..

Недовольная заминкой внизу, она перестала следить за стропальщиком.

Чтобы уберечь себя от подступившего раздражения, она прокричала Галиуллину:

— Сколько наша невеста весит?

— Без малого четыре килограмма.

— Тяжелая весовая категория. А как девчушку назвали? — Она стерла пот со лба запястьем, не снимая перчатку.

— Проектов много. Но Зина еще не утвердила. Вот выпишется... — Лицо его сразу подобрело, морщины разгладились. — А то один сварщик у нас на Чирчикстрое лопухнулся. Назвал дочку Мариникой.

— Согласно румынской пластинке?

— А того не знал, что, во-первых, Маринике — имя мужское, а во-вторых, так кличут в Румынии бездельников.

— Нашему Садырину это имя подошло бы, — прыснула Варежка, щурясь от солнца.

Еще до полудня Галиуллин доложил Варежке, что сегодня печет не хуже, чем в Асуане. Она была искренне убеждена, что такого зноя никогда не испытывала; забыла, как невыносим был вчерашний день, отделенный от сегодняшнего прохладной ночью.

Наконец плита оплетена тросом, Садырин заливисто свистнул и показал рукой «вира».

Варежка увидела Шестакова — бригадира с недельным стажем. Тот стоял неподалеку от подножья крана, запрокинув голову, и тоже с нетерпением ждал, когда подымут плиту. Каска на нем с маленьким козырьком, Шестаков прикрывал глаза ладонью: ослепляло солнце.

Теперь произошла заминка наверху — не изготовились к тому, чтобы принять плиту и уложить на место.

В таких случаях крановщик слегка приподнимает груз и выжидает, контрольно держа его на весу.

Но Варежка не захотела держать плиту над землей. Она просигналила и стала ее подымать.

Квадратная тень резко выделялась на фоне площадки, палимой солнцем. Уменьшаясь в габаритах, тень чуть покачивалась.

Плита замерла над пустырем, никто под ней не стоял, так что техника безопасности соблюдалась.

Может, Варежка, подняв высоко плиту, решила тем самым подстегнуть бригаду Галиуллина?

Нет, она держала плиту с таким расчетом, чтобы квадрат плотной тени служил тентом Шестакову.

Михеич, с бюллетенем в кармане, сидел на ящике под цветным зонтиком-недомерком, изредка встревая в работу.

Вот он встал, сдвинул на лоб старомодный картуз, почесал затылок и подозвал Шестакова. Висящая плита тотчас же тронулась с места, и тень устремилась за Шестаковым вдогонку.

Жарища адская, черный картуз не плохо бы сменить на тропический шлем, с каким Михеич не расставался в Бхилаи. Шлем бывает пробковый, или из особого тростника, или из плотной светлой парусины. Козырек такой же, как открылок сзади. Четыре дырочки в шлеме — четыре крошечных вентилятора. Внутри шлема под целлофаном — гофрированная прокладка. Нетрудно представить себе, как дико выглядел бы Михеич в тропическом шлеме здесь, в Сибири. Куры засмеют, не говоря уже о Маркарове.

После короткого разговора с Михеичем Шестаков подошел с чертежом к двум монтажникам.

Лиц сверху Варежке не видать, но один из них, судя по голубой каске и смоляным усам, Маркаров, а другой, в желтой каске мотоциклиста и в сапогах с широкими раструбами, — Погодаев.

Они спорили, размахивали руками.

Варежке не видать, но она знает, что Маркаров обливается потом. Чудак! Кавказского происхождения, а жару переносит труднее сибиряка Погодаева.

Тень от плиты снова оказалась над головой Шестакова.

За этой тенью уже ревниво следил стропальщик Садырин; он замечал на строительной площадке все, что не относилось непосредственно к его работе.

Каждый мог полюбоваться искусством крановщицы, она ловко ловила плитой косые лучи послеполуденного солнца.

Варежка с нетерпением поглядывала на монтажников, которые замешкались наверху, но не торопилась убирать многотонный зонтик, отбрасывающий тень на Шестакова.

— Зря стараешься, — прокричал Галиуллин Варежке. — У него тут временная прописка. Отбыватель...

— Кто, кто?

— Отбыватель. Ему бы только отбыть время до института.

— Крахмальной скатертью дорога.

— Для будущих студентов наша стройка — проходной двор. И твой холодок, Варежка, — Галиуллин недовольно глянул на резкую тень от плиты, — его не удержит. Хоть вы его и бригадиром выбрали. Анекдот! Вся моя бригада смеется!..

— Ты что-то нос задрал, Галимзян. Развел культ личности в своей бригаде. «Моя бригада!», «Мы, галиуллинцы!» А новый бригадир еще даст тебе прикурить.

— Я некурящий, — отмахнулся Галиуллин, тщетно пытаясь прикурить от зажигалки: наверное, бензин испарился от жары.

— Держи! — Варежка величественно бросила спички; предварительно сунула в полупустой коробок гаечку, чтобы увеличить летные данные коробка.

Наконец-то и бригадир Шестаков понял, откуда взялась тень.

Он приветственно помахал Варежке. Такая симпатичная личность, жаль только — груба в разговоре.

Тут же последовал разрешающий жест Галиуллина, и плита поплыла к месту назначения...

3

Шестаков стал бригадиром неделю назад, когда у Михеича, по его признанию, захандрило сердце.

В тот день Михеич лежал, не снимая картуза, на скамейке в непрочной тени возле конторки, известной на строительстве под названием «третьяковка».

Сюда, требуя дорогу сиреной, пробралась машина с красным крестом.

— Осиротил я бригаду. — Михеич вздыхал, держась за сердце. — Основной механизм подвел...

Врач проверила пульс, сделала укол. Если не полегчает — придется в больницу. Но при всех обстоятельствах больному нужно отлежаться.

— Меньше резких движений, — строго предупредила врач, закрывая чемоданчик; она явно хотела напугать больного. — Забудьте, что вы когда-то поднимали тяжести и бегали по лестницам. Будете бегать — быстро добежите до больницы.

Да, пока человек здоров, он не чувствует своего здоровья, а когда надолго заболевает — успевает притерпеться к болезни... В старое время его болезнь называли грудной жабой, а теперь покрасивше — стенокардия, коронарная недостаточность. А многое ли изменила новая терминология? Жаба, она жаба и есть. И еще наблюдается мерцательная аритмия. Тоже называется красиво...

Михеич кладет под язык валидол, если не помогает — хватается за нитроглицерин; тот мгновенно расширяет сосуды, снимает спазмы.

Сердечники знают капли Зеленина, капли Вотчала, а вот как зовут благодетеля, который сумел во взрывчатке распознать лекарство? Не прижилось его имя в медицине. Сколько больных обязаны ему своей хрупкой жизнью! Всего тринадцать копеек берут в аптеке за нитроглицерин. Какой-то сложный эфир, там и глицерин, и азотная кислота. Стеклянная трубочка набита крохотными белыми таблетками, и каждая из них может спасти человеку жизнь... А наполнить пустую кислородную подушку и того дешевле: гривенник. Человек на десять копеек кислорода надышался и жив остался.

Михеич еще не успел эвакуироваться со строительной площадки, а уже был озабочен тем, как после возвращения обживется в новой роли «короля земли» — без права подыматься на монтажные высоты. Когда-то на ленинградской телебашне его уважительно называли «королем воздуха».

Горько иметь профессию, если под старость не можешь оставаться наставником своих учеников. С земли наблюдать за парнем, который и цепью застраховаться надежно не умеет! Столько тонкостей, секретов еще не раскусили молоденькие! А Михеич теперь — без права курсировать по лестницам. Как старый часовщик, который ослеп, или кузнец, разбитый параличом...

Было время, ему завидовали и ребята помоложе, считали двужильным. В спорте это называют вторым дыханием и скоростной выносливостью.

Когда строили Дворец культуры и науки в Варшаве, а монтаж пассажирского лифта запаздывал, Михеич, по подсчетам прораба Пасечника, подымался ежедневно на общую высоту в сто пятьдесят этажей. А ведь ему тогда уже перевалило за сорок лет.

Этаж-то, если иметь в виду физическую нагрузку при восхождении, — понятие условное. Одно дело — перила, нормальные ступени, лестничные площадки, другое дело — вертикальные трапы. Поручни жгут морозом сквозь рукавицы, ветер сбивает дыхание... Ты уже искупался в поту, у тебя уже от усталости цепляется ребро за ребро, ты уже до того напрыгался по лестницам, что небо кажется с овчинку. Лезешь иногда с багажом — инструменты, моток кабеля, которого не хватило сварщику, теодолит, провод с лампой, чтобы подсветить для ночной смены подмости.

Радиосвязь-то на высотных стройках до сих пор никудышная, черт бы побрал наших тугодумов. На стройке как? То одно на земле позабыли, то другое на верхотуру не подняли, о третьем нужно напомнить, четвертое проверить...

Где он свое сердце израсходовал? В ленинградской сырости, в тропическом зное Индии, в арктической стуже? Сто пятьдесят этажей на дню — это ему плюс... Семь верст до небес, и все лез.

А шестьдесят годков стукнуло, точнее сформулировать — брякнуло, — и стал считать ступенечки.

Придется заново учиться ходить по лестницам. Подниматься со ступеньки на ступеньку следует только на выдохе, затем остановка по требованию, вдох, снова ступенька на выдохе...

На площадку вызвали прораба Рыбасова, но он застрял на каком-то совещании, раньше его приехал Пасечник. А начальник участка в отпуске.

Пасечник был обеспокоен сердечным приступом Михеича, а не в меньшей степени тем, что бригада осталась без хозяина. На земле-то хозяйничать мог и прораб Рыбасов. Он сидит за столом в «третьяковке», как падишах в своей резиденции, а на верхотуре показывается раза два в месяц, не чаще. Зато ему из окошка хорошо видны Доска почета и щит с устаревшими показателями соревнования.

Кончался обеденный перерыв, и Пасечник решил продлить его, провести накоротке тут же, в «третьяковке», собрание бригады. Он распорядился, чтобы вызвали и крановщицу Варвару Белых. Хотя формально она числится в тресте Строймеханизация, но прикреплена к бригадам Михеича и Галиуллина, знает каждого как облупленного. Кроме того, будет представлять нашу советскую власть.

На последней сессии горсовета крановщица Варвара Белых пропесочила Пасечника за то, что он тянет с установкой в тайге ретрансляционной башни. Жители Приангарска давно терпеливо ждут, когда наконец засветятся их голубые экраны. Варежка назвала контору Пасечника «Телеелемонтаж», вызвав смех в зале. Пасечник обиделся: кличка пошла гулять по городу. Но спустя время понял, что Белых, при обычной своей запальчивости, была, в сущности, права...

Михеич перебрался в конторку, устроился на диванчике. Курить всем строго запретили.

Стены конторки вперемежку с плакатами по технике безопасности оклеены цветными репродукциями картин из Третьяковской галереи. Журнал «Огонек» выписывали Галиуллины; Зина вырезала картинки, а наклеивал Галимзян. Пусть все любуются! Правда, экспозиция местной «Третьяковки» несколько своеобразная. Рядом с Иваном Грозным, убивающим сына, изображен синий баллон с кислородом. Чья-то черная рука бьет по нему молотком и зубилом, а баллон предостерегает: «Остановись — взорвусь!» Картина «Грачи прилетели» висит рядом с плакатом «Ты не птица» — изображен сварщик в момент, когда он сорвался с лесов.

Варежка наскоро причесалась, пестрая косынка, чистенький комбинезон, за поясом перчатки, руки гладкие, чистые — чем не белоручка? Пот со лба она, по рабочей привычке, вытирала запястьем руки.

По стене, прямо перед ее глазами, шел крестный ход, картина Репина. Когда Варежка смотрела на засуху в Курской губернии, ее еще больше допекала духота.

Она повела себя в «третьяковке» как хозяйка.

Заботясь о Михеиче, открыла настежь дверь и окно напротив двери.

Легкий, точнее сказать, наилегчайший ветерок — намек на его дуновение — залетел в «третьяковку». Одна-единственная капля свежести брызнула с невидимой и неслышной Ангары.

«Третьяковка» сегодня превысила свою проектную вместимость. Варежка выставила Садырина и еще двоих за дверь — пусть стоят там, наполовину заочники.

Несколько парней сидели в майках. Погодаев и вовсе голый до пояса — у него мускулистый торс, мускулистые руки; загар плохо пристает. На коленях лежит куртка, которую он выменял у студента стройотряда, сбежавшего с железнодорожной станции Затопляемая.

Больше всех наслаждался возможностью посидеть вот так, без брезентовых доспехов, сварщик Кириченков. Когда он варит, лицо закрыто щитком, воротник наглухо застегнут, рукава перехвачены в обшлагах резинками. Случалось, брызги металла прожигали ботинки, залетали в дырочки для шнурков. Если хочешь уберечь ноги от ожогов — надевай сапоги.

Маркаров сидел на досках у входа в «третьяковку», уткнувшись в книгу, которую весь день протаскал за монтажным поясом.

Варежка нет-нет коротко, но внимательно поглядывала на Шестакова; у него густые светлые прямые волосы, твердые губы при мягко очерченном подбородке.

Михеич с тоской вспомнил про вентилятор, которого в прорабской еще не установили, про спасительный эйркондишен. Чувствовал он себя намного лучше, пил газированную воду и таблетками не лакомился.

Вопрос один, но важный: кому доверить бригаду?

Пасечник по-мальчишески взлохматил полуседую шевелюру. Давным-давно в газетном очерке «Пан Пасечник» варшавский корреспондент использовал штампованный образ: «Время уже посеребрило его виски первым инеем». Спустя годы в очерке «Старший прораб» другой журналист написал, что «время уже щедро покрыло изморозью его голову». Интересно, какие приметы зимнего пейзажа появятся в следующем очерке о нем? Впрочем, об управляющих трестами очерки печатают редко...

Можно, конечно, назначить бригадира приказом по тресту. Ну а если бригадира взять да выбрать? На самом деле выбрать, а не, как говаривал председатель колхоза на Кубани, «пропустить выборы через демократию»: «Кто за? Опустите руки. Против? Воздержался? Принято единогласно». Выбрать закрытым голосованием! Как в футбольной команде выбирают капитана.

Сам Пасечник голосовать не будет, у него в «третьяковке» решающего голоса нет.

Монтажникам идея Пасечника понравилась, Чернега нарезал бумажки, раздал всем членам бригады и Варежке.

Чаще и одобрительнее, чем на других, Пасечник поглядывал на Ромашко, которого числил в земляках. Тоже родом из Запорожья, говорит с легким украинским акцентом, но внешне совсем не похож на уроженца тех мест. Какой-то русопятый — курносый, русоволосый; таких мужичков чаще, чем в запорожском курене, можно встретить на Псковщине, Вологодчине, Вятчине...

Ромашко с подчеркнутым безразличием уселся на пороге «третьяковки», всем видом показывая, что к выборам бригадира имеет отдаленное отношение.

Пасечник мысленно сравнил заслуженного бригадира Михеича и монтажника Ромашко. Кстати, почему у него до сих пор не высший разряд? Разве что из-за непокладистого характера... Ромашко технически подкован лучше, чем Михеич, но сейчас, когда Михеич с трудом отдышался от сердечного приступа, не время думать об этом.

Пасечник назвал кандидатуру Ромашко, но тот от бригадирства категорически отказался. У сына осенью две переэкзаменовки, с ним нужно заниматься по математике и физике. После работы Ромашко торопится домой и на площадке задерживаться ни при каких обстоятельствах не сможет. Был случай, когда, не предупредив заблаговременно, устроили субботник по уборке территории — ждали какое-то очень большое начальство. А сообщили о субботнике уже перед концом смены. Ромашко ушел домой, а свою долю внес деньгами.

Пасечник попытался сейчас его уговорить, но Ромашко сказал отчужденно:

— Товарищ управляющий, мое решение твердое. Вплоть до увольнения.

Пасечник выслушал отказ с таким страдальческим выражением лица, будто у него внезапно началось воспаление надкостницы.

Огорчительно, но самая надежная замена Михеичу отпадает. Пасечник оглядел монтажников и остановился на Погодаеве.

Жиденькая рыжеватая бородка. Из-под желтой каски выглядывают такого же цвета космы. Узкие латаные-перелатаные джинсы, подпоясанные широким поясом, сапоги с раструбами, низко отвернутыми.

Таежный стиляга Погодаев — самый старательный и исполнительный в бригаде. По площадке он не ходит, а бегает, сам себя и других подбадривает восклицаниями: «А ну, взяли!», «Порядок, Матвей Михеич!», «Ну-ка, веселее!» Парень на все руки, а при подъемах тяжеловесов, можно сказать, доктор такелажных наук.

Пасечник горячо высказался бы за Погодаева, если бы не знал, какой тот непоседа. Поработает в бригаде несколько месяцев, самое большее — полгода, а потом скучнеет, тянет его побродяжничать. Ему наплевать на перерывы в производственном стаже. Неустанный бродяга по стройкам Сибири, по ее пристаням, лесным биржам. Он измеряет сибирские просторы ногами и веслами. Чем он только в последние годы не занимался! Тушил лесные пожары. Вел археологические раскопки в Илимске. Сплавлял лес. Взрывал динамитом камни на порогах Ангары, расчищая фарватер. Промывал золотоносный песок ленской водой где-то южнее Бодайбо. Строил целлюлозно-бумажный комбинат на Байкале.

Может, на этот раз он угомонится и приживется и Приангарске?

Но Пасечник вспомнил: оформляясь на работу, Погодаев предупредил, что осенью уедет на рыбозавод, на какие-то выростные пруды, где разводят омулевую молодь.

Михеич тоже помнил про повадки Погодаева и его имени не назвал, а рекомендовал бригадиром Маркарова.

Пасечнику симпатичен недоучившийся студент Мартирос Маркаров, которого в бригаде прозвали Антидюрингом за склонность к философствованию.

Маркаров не из равнодушных, в этом его не упрекнешь, но Пасечника настораживало какое-то избыточное спокойствие, почти флегматичность, неторопливость жестов и движений.

И не повредит ли будущему бригадиру репутация шутника, не всегда поймешь, говорит он серьезно или острит?

— Дорогие друзья, — сказал Маркаров в ответ на рекомендацию Михеича, — вы потеряете исполнительного монтажника. А кого получите взамен? Получите плохого бригадира. Какая от этого польза стройке? Никакой. И вы, дорогие, пострадаете больше всех.

Кто-то из монтажников, кажется Чернега, назвал Шестакова.

Раздались возгласы одобрения, послышался и женский голос.

Шестаков встал и неуверенно отказался. В бригаде есть товарищи поопытнее... Он предполагал, что выберут Маркарова, и, может быть, поэтому отказывался недостаточно энергично.

С другой стороны, его настойчивый отказ прозвучал бы самонадеянно — будто он всерьез полагает, что его фамилия, необдуманно названная Чернегой, вызовет безусловное одобрение.

Если бы Пасечнику предстояло сделать выбор между этими двумя, он предпочел бы более опытного Маркарова; видимо, этот выбор сделают и монтажники.

Нельзя после отказа Ромашко и Маркарова принять самоотвод Шестакова, останется всего одна кандидатура. Пострадает сама идея выборов бригадира. Пасечник хотел избежать вынужденного единогласия.

— Ты в армии рядовым служил? — спросил Пасечник у Шестакова.

— Старшей сержант.

— Род войск?

— Понтонно-мостовой батальон.

— Товарищи по оружию. И мы с Михеичем саперы... Чем командовал?

— Отделением.

— А в бригаде народу не больше, чем солдат в отделении. Признавайся: отличник боевой, политической и физической подготовки?

— Так точно. Но вот высотная подготовка у меня..,

— Возьмем над тобой шефство.

Каждый, перед тем как бросить бумажку в картуз Михеича, записывал угодное ему имя.

Пасечник с Михеичем пересчитали бумажки, и выяснилось, что за Маркарова подано три голоса, а за Шестакова семь.

Маркаров облегченно стряхнул со лба капельки пота, а Шестаков беспокойно заерзал на табуретке.

Несколько растерянный результатами голосования, Михеич пошарил рукой в картузе. Не завалялись ли еще бумажки? И, разочарованный, надел свой картуз, неожиданно сыгравший роль избирательной урны.

Он потянулся стаканом к баллону с газированной водой, но ее уже выпили.

Варежка вгляделась в Шестакова, попыталась и не смогла вспомнить: новоиспеченный бригадир похож на какого-то известного не то футболиста, не то киноартиста, которого она еще в девичестве видела на экране. А потом он вышел из моды.

Пасечник оценил, как ловко и хитро вел себя Маркаров. Его самокритичные слова произвели впечатление.

Михеич признался: не голосовал за Шестакова потому, что тот чувствует себя пока недостаточно уверенно на верхних этажах.

— Это тебе минус. На шефство надейся, а про монтажную цепь не забывай!..

Михеич с любопытством оглядел всех и спросил:

— Один голос против Шестакова мой, второй, конечно, сам Шестаков за Антидюринга подал. А вот чей третий голос? Если не секрет.

Он обвел взглядом «третьяковку», никто не отозвался? Кому охота признаться новому бригадиру, что голосовал против него?

Садырин тихо сидел за дверьми на корточках. Обычно он шебуршился, любил вносить поправки в резолюцию, делал дополнения, кричал «принять за основу» или, чтобы на него лишний раз обратили внимание, объявлял после голосования, что воздержался.

Обескураженного Шестакова поздравили, горячее всех Маркаров, Чернега и Варежка.

А Пасечник сказал:

— Раз такое дело, товарищ Шестаков, скорее вживайтесь в образ.

То ли он оговорился, обратившись к Шестакову на «вы», то ли решил подчеркнуть, что разговаривает уже с бригадиром.

Пасечник хотел помочь Михеичу дойти до своего обшарпанного, видавшего виды «жигуленка». Но Михеич сердито оттолкнул его, всем видом показывая, что чувствует себя прилично и что у Пасечника нет никаких оснований думать иначе.

Михеич поглубже надвинул картуз с козырьком, можно лишь догадываться, что когда-то козырек, был лакированным. Такие картузы носили в старину мастеровые. Сколько раз картуз падал с затылка, когда Михеич при монтаже запрокидывал голову кверху!

— Мистер Матви, драндулет подан, прошу вас!

Михеич зашагал к машине. Слегка неуклюжая упрямая походка цепко шагающего по земле человека. Нужно тысячи часов пробыть на верхотуре, много километров проползти или пройти, опасно балансируя, по узким балкам монтажных высот, чтобы оценить твердость земли, земли, по которой надежно ступаешь. Когда Пасечники смотрели фильм «Председатель», походка Ульянова — Егора Трубникова напомнила Ирине Георгиевне их Михеича: тоже ходит чуть вразвалку и ноги ставит чуть косолапя.

Михеич полулежа-полусидя устроился на заднем сиденье. Стекла опустили: «жигуленок» накалился на солнцепеке. Еще немного — и, как уверял Пасечник своего пассажира, расплавятся подшипники.

Пасечник вел машину осторожно, ехал медленно, но всех рытвин и колдобин все равно не объехать, время от времени машину встряхивало.

Дорога шла берегом Ангары, в окошко доносилась свежесть речного простора.

У Михеича в общежитии отдельная комнатенка, ребята из бригады и девчонки с третьего этажа будут за ним присматривать. Пасечник попросит Ирину, чтобы она наведывалась к старику, как делала когда-то в Бхилаи. Тогда в тропиках Михеич уверял, что поправился не от лекарств, а после селедки и горбушки черного хлеба, которые Ирина выпросила для Михеича у наших, прилетевших из отпуска. Да и в Москве они опекали старого бобыля, когда жизненные пути Пасечников и Михеича неожиданно пересеклись у подножья Останкинской башни.

Ехать в больницу Михеич наотрез отказался, паника на пустом месте.

Пасечник не настаивал, помалкивал, а то Михеичу померещится, что от него хотят отделаться, избавить себя от забот.

Самое большее через неделю Михеич обещал вернуться на площадку, будет помогать Шестакову внизу.

«Жигуленок» удалялся от строительной площадки, но мыслями Пасечник оставался в «третьяковке».

Шестаков нравился ему аккуратной деловитостью, привычкой к дисциплине, безусловной порядочностью.

Но вот хватит ли у него твердости, требовательности? Хватит ли жизненного опыта? Высотного уменья ему явно недостает, Михеич прав.

Странные порядки у нас на монтажных участках! Направляют на практику студентов и не разрешают посылать их на верхотуру. А молодой инженер, только что прибывший на стройку, с первого же дня обязан руководить монтажом на верхних отметках. Ну а если молодой инженер сорвется из-за отсутствия практики? Диплом ему парашюта не заменит...

Больше всего огорчила досадная закавыка, имевшая место в «третьяковке»: у квалифицированного монтажника нет желания выдвинуться в бригадиры!

Пасечник сочувствовал Михеичу, тому было обидно слышать-видеть, что никто не хочет занять его место. Более того, он был оскорблен...

Как же так?

Известная, можно сказать, с заслугами бригада Матвея Михеевича Морозова — и никто не пожелал стать ее бригадиром. Оставляет наследство, богатое, честно нажитое, а наследники от него отказываются...

Страдание было написано на лице старика, когда один за другим поступали самоотводы...

Бригадиру всегда труднее добиться исполнительности, послушания, если подчиненный не ценит возможности выдвинуться, или, как выражаются поляки, «авансовач».

Что же, все в бригаде у Михеича такие равнодушные, безынициативные?

Нет, всему виной боязнь ответственности, и не только технической ответственности — административной. Кажется, этой ответственностью испугали Ромашко на всю жизнь.

Взваливаем на бригадира слишком тяжелую ношу — и его собственную, и ту, какую должен нести его подчиненный, если дорожит своей работой.

Из-за нехватки рабочих рук цацкаемся и с тем, кто этого не заслуживает, нянчимся со взрослым недорослем, а тому нравится капризничать, он не спешит расставаться со скверными привычками.

Вот так же бригадиры часто отказываются стать мастерами, а мастера — прорабами.

Пересмотреть тарифную сетку нашего среднего технического комсостава? Нормально ли, что мастер зарабатывает меньше монтажника пятого разряда Ромашко? Сварщик Кириченков всей своей деятельностью напоминает, что деньги в нашу эпоху не потеряли полностью своего значения.

«Да, что-то неблагополучно в моем королевстве Востсибстальмонтаж. И мы — не исключение. Поправки нужны повсеместно! Тут непочатый край работы для наших плановиков и экономистов.

Высокомерное «не твоего ума дело» — мудрость давно минувших дней. Мы хотим, чтобы трудовой человек видел дальше, стремился вперед.

Откуда же тогда берется робость, самоограничение, нежелание выдвинуться?

Главное, по-видимому, кроется в перегрузке инженерно-технических работников, в их ответственности за план, за каждого подчиненного — и за его безопасность, и за его заработок. И это уже не какая-то сетка, а тенета ответственности. Поджилки трясутся не за себя, а за других.

Вот еду-еду-еду я по свету у прохожих на виду, а отвечаю уже не только за тех, за кого отвечал сегодня утром, но и за свежеиспеченного бригадира Шестакова.

Почему в Бхилаи таким почетом пользовался среди индийцев рашэн эксперт мистер Матви? Почему индийцы молитвенно складывали ладони у груди в знак почтения, церемонно прикладывая руки ко лбу и благодарили мистера Матви, или его, мистера Пасечника, или кого-нибудь еще из рашэн экспертов?

Потому что советские специалисты бескорыстно и дружелюбно обучали их, давали им новые умения, специальности.

Обретенная профессия мгновенно меняла судьбу человека, от него отлетал призрак голода, который неотступно всю жизнь его преследовал.

А разве в Египте было иначе? Мы с Галиуллиным видели ту же картину. И там араб, который получил специальность, например помощник машиниста экскаватора, сварщик или шофер, сразу зарабатывал в шесть — восемь — десять раз больше, чем прежде, когда перетаскивал камни или носил на голове железную миску с бетоном. Нищенский заработок не позволял землекопу, носильщику выкуривать больше трех сигарет в день; жил он впроголодь, лишен был возможности обзавестись семьей — не мог прокормить жену. Помнится, араб Фахми, после того как стал помощником машиниста экскаватора, вскоре женился. А когда Пасечники и Галиуллины уезжали из Асуана, Фахми уже работал машинистом, у него было три жены, и он благоденствовал, если это только возможно при многоженстве...

Еще в школьной хрестоматии мы читали, что в мире есть царь, этот царь беспощаден, голод — названье ему. И какое счастье, что все мы — не верноподданные этого царя.

Он был жесток ко всем подряд. А мы бываем излишне покладисты, либеральны ко всем подряд. В том числе к лентяям, неумейкам, слабакам, трусам, пьянчугам, болтунам...

Где кончается честная неуверенность в себе, искреннее неверие человека в свои силы, боязнь, что он слабее, чем на самом деле?

Как определить грань между скромностью и неверием в свои силы, их недооценкой? Сложность определения в том, что ищешь его наедине с самим собой.

И где начинается самоуверенность, порожденная эгоизмом, властолюбием, карьеризмом, тщеславием?..

Кто может безошибочно определить: «Вот эта задача мне по плечу, а эта не по плечу»?

Творческий работник не должен бояться задачи повыше плеча, даже если она кажется ему поначалу непосильной, неразрешимой.

Никто не знает своих подлинных возможностей. Иные из нас слишком рано останавливаются и топчутся на месте. Как узнать — по силам задача или выше сил?

Подвиг, например, всегда рождает новые силы, о которых человек в себе и не подозревал.

Ну а если ты даже переоценил свои силы? Так ли уж велик риск? Не со всякой высоты сверзишься, чаще представляется возможность благополучно, осторожно спуститься с высоты, которая оказалась не по силам.

Конечно, не во всех областях деятельности жизнь позволяет нам делать три попытки — как прыгуну в высоту или штангисту. Практика разрешает строителю лишь одну попытку. Но если единожды не рискнуть — не достичь рекорда ни мирового, ни даже личного...»

А почему Пасечник сам отказался перейти из треста в главк? Три раза министр предлагал, три раза Пасечник отказывался. Не помог и сердитый вызов в Москву, к большому-большому начальству.

В его упрямом отказе, несомненно, сыграло роль и нежелание уехать из Сибири, к которой успел прикипеть сердцем.

«Если бы я сомневался в своих силах — у меня было бы внутреннее оправдание. Но ведь в глубине души уверен, что потяну более тяжелую тележку, чем трестовская. И все-таки отказался! Это мне минус, как сказал бы Михеич...»

— Чем же в таком случае я лучше Ромашко? — строго спросил себя вслух Пасечник.

Удивленный Михеич не нашелся что ответить и не решился переспросить. Наверное, что-то недослышал или недопонял...

4

Еще не подоспели ранние сумерки, а лампу под картонным абажуром зажгли. Потолок закрывало сизое облако табачного дыма, подвешенное совместными усилиями трех курильщиков; четвертый жилец, Шестаков, некурящий.

По всей комнате раскиданы приметы холостяцкого неуюта. Он особенно бросался в глаза, когда постояльцы, уставшие, приходили с работы.

Маркаров лежал на койке и читал вслух журнал «Наука и жизнь».

— Вот чудеса! Оказывается, хищники намного полезнее домашних животных. И волков мы напрасно истребляли. Без них олени и зайцы ленятся бегать, жиреют. За двумя зайцами погонишься — и обоих поймаешь. Конечно, волку лестно узнать о своем новом почетном звании — санитар леса. Волку читали нравоучение, а он сказал: «Поторопитесь, а то стадо уходит...»

На стене возле койки Маркарова самодельная полка, в два ряда уставленная книгами. У изголовья веером висят открытки — Гагарин, Энгельс, Хемингуэй, Шукшин, мраморная голова Цицерона и автопортрет Сарьяна.

— Обрядили волка в овечью шкуру, — подал голос Погодаев; он сидел на койке в трусах и латал джинсы. — Что же, после того как волка назвали санитаром леса, он начнет хватать исключительно больных или престарелых зайцев, овец, телят? В бывшем году в тайге западнее Бадармы набрели мы на скелеты лосихи и двух лосят. Волчья стая подкараулила их, обложила и зарезала. Обрывки кожи да кости, жалкие объедки. А под Байкальском, на берегу речки Харлахта, стоит на отшибе подворье, мы однажды попросились туда погреться. В ту зиму волки забрались в кошару и зарезали весь молодняк. Волки в меню тоже разбираются. Ягненок-то послаще, чем старый и хворый баран. Твои родичи, Мартирос, когда жарят шашлык, тоже хотят, чтобы барашек был помоложе...

Маркаров терпеливо выслушал Погодаева, повернулся к нему, насупил смоляные, чуть сросшиеся брови и продолжал комментировать статью:

— А ядовитые змеи — закадычные друзья человека. Медицина сегодня без них — как без рук. У нас в стране водится пятьдесят четыре вида змей. И самые симпатичные — гюрза, эфа и кобра. За каждый миллиграмм яда — фунт стерлингов!..

Он дочитал про змей и вернулся к волкам. Да, Маркаров склонен называть их скорее санитарами, нежели пиратами леса. Где-то вычитал, что чернохвостый олень в тундре на Таймыре стал вымирать от голода и болезней. А были бы волки на своей вахте — олени не расплодились бы так вольготно, им хватило бы пастбищ, корма. Дикое стадо в триста пятьдесят тысяч голов! Какой-то ученый иностранец, Маркаров забыл фамилию, назвал такое отношение к животным «убийство милосердием», оно ничуть не лучше стрельбы из охотничьего ружья.

Погодаев горячо оспаривал эту точку зрения. Не волков плодить на Таймыре, а вести отстрел избыточных оленей и делать заготовки вкусной оленины. Мяса-то у нас на весь аппетит не хватает.

Посетовал, что у него незаконченное среднее образование. На биологический факультет с девятью классами не поступить. Техникум еще мог бы осилить с грехом пополам. Человек без среднего образования, если он тяготеет к медицине, может поступить в медицинское училище, выучиться на фельдшера. А тому, кто интересуется средой, окружающей человека, — не повезло. Нету такого учебного заведения, где учили бы, как очищать сточные воды, улавливать вредные газы — вообще защищать природу.

— Если вспомнить, как ведут себя некоторые рыболовы, охотники, неразумные строители, туристы, пора создавать Общество охраны природы от окружающей среды, — усмехнулся Маркаров. — Берегите природу — источник ценного химического сырья!..

В дверях, прислонившись к косяку, стоял Кириченков, набычившись глядел на Чернегу и лениво спрашивал о чем-то. Тот настраивал гитару, просьба Варежки для него закон. Напряженно вслушивался в аккорды, хватался за колки, за струны, Кириченкова слушал небрежно.

Разговор с Чернегой не клеился, Кириченков уже собрался восвояси, в соседнюю комнату, но на прощанье спросил Шестакова про какие-то расценки на сварочные работы в потолочном положении.

— Да не мешай ты человеку, — урезонил его Маркаров.

Шестаков, сосредоточенный, хмурый, твердо сжав губы, сидел за столом и писал. Письмо рождалось в муках; черкал слова, рвал странички, переписывал их.

— Разве не видишь? Новый бригадир составляет план работы. И вообще на дому, да еще по личным вопросам, он не принимает. Только в «третьяковке». Плюнь ты на эти расценки, Кириченков. Лучше почитал бы что-нибудь. Дать интересную книгу?

— Я сегодня в обеденный перерыв уже смотрел «Крокодил». От чтения у меня повышается давление, а кроме того...

— Давно заметно, что у тебя нижнее давление выше, чем верхнее...

Кириченков затих, а Погодаев и Маркаров продолжали обсуждать проблему, которая их давно волнует. Слишком медленно увеличивается плотность населения Восточной Сибири, мало жителей на один квадратный километр, если не считать нескольких районов, где идет ударная стройка.

Маркаров напомнил: в некоторых областях Сибири, судя по последней переписи, отрицательное сальдо миграции — уезжает людей больше, чем приезжает.

— При чем тут миграция, — рассмеялся Чернега, продолжая возиться со струнами. — Вы же не о рыбах разговор ведете, о людях!

— Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше, — серьезно пояснил Маркаров. — Отсюда и миграция.

— Ты на себя, Погодаев, оглянись, — встрял в разговор Кириченков, все еще торчащий в дверном проеме. — Сам без передыха туда-сюда мигрируешь.

— Погодаев в отрицательное сальдо попасть не может, — взял его под защиту Маркаров. — Он кочует только по своей области.

— Нашу Иркутскую область за одну жизнь не объедешь, не осмотришь, — с гордостью сказал Погодаев. — Мне и сны чаще всего снятся путевы́е.

— Сновидения — неустойчивый мостик, соединяющий в человеке сознательное и бессознательное, — изрек Маркаров.

— То на вертолете лечу над Киренгой, — продолжал Погодаев, — то на плоту через Аплинский порог ныряю, то на дрезине стрекочу на север от Хребтовой, то по охотничьей тропе бреду к зимовью...

— А ты сны видишь, Кириченков? — спросил Маркаров.

— А на кой они мне? Я, когда сплю, любитель один на один с собой остаться. Сейчас вот поспал — как в отпуску побывал.

— Кириченков перед сном кладет себе под подушку бухгалтерские счеты, — засмеялся Шестаков. Он уже отмучился со своим письмом, слюнявил палец и заклеивал конверт...

— Варежка правильно выразилась, что все мы работаем в три смены, — сказал Чернега между звучными аккордами настроенной гитары, — Две смены работаем, а третью спим и во сне думаем о работе. Разные изобретения в голову лезут.

Чернега озорно подмигнул Погодаеву и ударил по струнам.

Потом меня постригли,

костюмчик унесли,

на мне теперь тюремная одежда,

квадратик неба синего

и спутничек вдали

мерцают мне, как слабая надежда...

Что ни сыграй, все Погодаеву нравится.

Впервые он появился в Приангарске, в бригаде Михеича, без малого два года назад. Михеича смутила тогда последняя запись в истрепанной трудовой книжке — подсобный рабочий на лимнологической станции под Иркутском. Правда, до того он почти год работал в Байкальске такелажником.

Погодаев и Маркаров с самого начала почувствовали обоюдное доверие. Оба огорчались недальновидным, браконьерским отношением к природе. И оба радовались, когда вскоре после приезда Погодаева с Байкала прочли в газете постановление Советского правительства от 16 июня 1971 года, взявшее Байкал под надежную державную защиту.

Поработав с полгода в Востсибстальмонтаже, Погодаев собрался в дорогу.

— Ну зачем ты намылился из бригады? — рассердился тогда не на шутку Михеич. — Прощаешься с Приангарском, а ты с ним и не поздоровался как следует. Все сидят на месте, а тебя носит по белу свету. Откуда в тебе эта склонность?

— Сам не знаю, — Погодаев пожал плечами. — У меня отец всю жизнь ездил товарным кондуктором. Может, оставил в наследство свои гены. И имя мне выбрали Гена...

— Куда тебя опять черт несет, непутевого?

— А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги...

— Вообще Генка не от мира сего, — встрял Садырин.

— От какого же он мира, разреши узнать? — спросил Шестаков с раздражением. — Нет у него никакого другого мира!

— Живет по частушке, — заржал Садырин. — Продал дом, купил ворота, буду запираться!..

— Спору нет, мы лучше, чем Погодаев, приспосабливаемся к обстоятельствам, — сказал Маркаров раздумчиво. — И попадаем под власть привычки. Мы похожи на котов, которые привыкли греться у батареи центрального отопления и злятся, когда батарею перестают топить. А Погодаев стремится жизненные обстоятельства упорядочить. И в этом его превосходство над нами.

— Без бутылки, Антидюринг, в твоей философии не разберешься... А если без философии, может, он просто злостный неплательщик, от алиментов спасается. Вчера радио по их заявкам передавало песню «Мой адрес — не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз».

— Перестань. Ты же знаешь, что это неправда.

— Это я так, для красноречия, — сдался Садырин.

Погодаев и в самом деле уехал в глухую тайгу, в Баргузинский заповедник, где прослужил егерем всю минувшую зиму.

Он вернулся из заповедника в Приангарск весной, заморозки уже отступили, и оттепель была вовсю. Прямо с вокзала он поехал в общежитие, ему не терпелось увидеть Мартироса, да и других ребят.

Удачно он приехал — к большому развороту монтажных работ!

Варежка и в выходные дни не сходила с крана.

Михеич встретил Погодаева приветливо, но строго спросил:

— Понял свою ошибку, егерь? То-то же! Больше бригаду не бросишь?

— Поручиться не могу. Бригада все-таки — не жена с детьми. Скорее всего, поработаю у вас до осени, а там...

— Ну как знаешь, непоседа. Но только в третий раз, хотя парень ты хороший и такелажник хороший, тебя не приму. У меня не проходной двор.

— Приедешь тогда ко мне, Гена, — пригласил бригадир Галиуллин, при котором шел разговор. — Возьму с открытой душой. Старый друг лучше новых двух.

— Ты все-таки, парень, перекати-поле, — сказал Михеич, не скрывая своего недовольства Погодаевым.

— Вы хоть знаете, что это такое?

— Сорняк вроде такой...

— Кустик курая. К осени он округляется, размером с футбольный мяч. Под напором ветра ломается его стебелек, перекати-поле носится по степи и разбрасывает семена.

— Семена разбрасывать и ты не ленишься, — хихикнул Садырин.

— Не знаете, что за кустик, Матвей Михеич, а человека обзываете сорняком, — сказал Чернега с деланной обидой за Погодаева.

Маркаров не принимал участия в разговоре, хотя Галиуллин несколько раз поглядывал в его сторону, безмолвно приглашая вступиться за Погодаева. В комнату набился народ, и Маркаров не хотел при всех, а в первую очередь при Погодаеве, доказывать Михеичу его неправоту.

И лишь когда они оказались вдвоем в комнатке Михеича, сказал:

— Если хотите знать, Матвей Михеич, у Погодаева сибирский характер. Живет в нем старинная вольница, независимость предков, которые помещиков и в глаза не видели. Рудознатцы, золотоискатели, плотогоны, землепроходцы и прочие странники...

— Поэтому можно отрываться от своего коллектива?

— Да не отрывается он ни от кого! Вы в понятие «свой коллектив» включаете только тех, кто связан с нами одной ведомостью на зарплату, кто числится в Востсибстальмонтаже. А Погодаев в понятие «коллектив» включает всех, кто хорошо трудится на просторах Сибири... А что такое вообще коллектив? — Маркаров помолчал, не столько дожидаясь ответа, сколько желая этой паузой подчеркнуть, что у Михеича было время ответить на этот вопрос. — Коллектив — совокупность людей, объединенных общими целями, общей деятельностью. Погодаев смотрит на этот вопрос шире. Возьмите наш подшефный колхоз. Вы тоже маялись там два выходных на уборке картошки. Помните, мы еще с Садыриным сочинили шутейный лозунг для колхозников: «Поможем монтажникам убрать урожай!» Кол-хоз — это коллективное хозяйство. А в том колхозе, хоть он и называется «Новая жизнь», нет коллектива. Какая-то толпа людей, живущих на одном косогоре...

— Ну это ты загнул, Антидюринг, зафилософствовался...

— Пусть Погодаев даже чудак. У нас так мало осталось чудаков, они слишком быстро вымирают. Зато Кириченковы... — он кивнул головой на дверь смежной комнаты. — Мечтаю, чтобы наша общественная атмосфера была насыщена уважением к бескорыстию во всех его проявлениях. Вот если бы Погодаев гонялся по Сибири за длинным рублем...

— Я этого не говорю.

— Кто же Погодаев — такелажник-одиночник, что ли? Купил частным образом подъемный кран и подымает грузы «налево»? Вот скажите... Мы не первый год в Сибири. А вы Байкал видели? И я не видел. Разве это нормально? Только после выпивки поем про омулевую бочку. А по Ангаре, через все пороги, хоть раз проплыли?

— Тут ты кругом прав, — согласился Михеич нехотя. — Это нам с тобой минус...

— У нас на Кавказе ходит поговорка: откуда сидячему знать, до какого места дошел пеший? Не тот больше знает, кто дольше жил, а тот, кто дальше ходил...

Погодаев сам себе выписывал «командировку», не интересуясь суммой заработка, не претендуя на подъемные, добровольно лишая себя из-за частых переездов ежегодного отпуска и отказываясь из-за непостоянного адресе от пятидесятипроцентной денежной надбавки, так называемых «северных», какие полагаются тем, кто пять лет работает в северных широтах на одном месте.

Ему недоступны дальние курортные рейсы в Европу, он никогда не грелся на пляжах Черного моря, да он и не опечален этим — слишком любит свой суровый край, он еще не побывал во всех его заповедниках и заказниках, не по всем рекам проплыл...

Через несколько месяцев Погодаев, невзирая на предупреждение Михеича, снова расстался с бригадой и отправился не то на Селенгу, не то на Киренгу сплавлять лес.

— Никак я тебя не пойму, — сказал Михеич, прощаясь.

— Это уже конфликт поколений, — поспешил со своим объяснением Маркаров. — Если бы Погодаев был нам до конца понятен, разве он запомнился бы? Да никогда! А непонятный, всегда что-то ищущий вызывает к себе интерес...

Видимо, Погодаеву здорово досталось на лесосплаве. Рыжеватая бородка казалась более жиденькой, чем прежде. Михеич пожалел его, так Погодаев исхудал после новой отлучки.

Нет, нет, он не жил впроголодь, нашлась добрая душа, которая его и подкармливала, и обшивала, и обстирывала. Но он лишился душевного покоя из-за непорядков на лесосплаве, а самая большая неприятность — охранные леса на берегах Байкала под угрозой. Речь не о подросте, в тех прибайкальских лесах встречаются деревья возрастом в пятьсот лет и постарше.

Он советовался на этот счет с Мартиросом, долго сочинял письмо в «Правду», так и не сочинил, пришлось подключаться Мартиросу, а еще Погодаев отправил жалобы в Комитет народного контроля и какому-то депутату Верховного Совета...

За последние два года у Погодаева появилась и окрепла душевная потребность не разлучаться надолго с Галиуллиным, Михеичем, Шестаковым, с крановщицей Варежкой. С ними многое можно пережить вместе, обмозговать, прежде чем собраться с духом, с силами и снова обречь себя на кочевое одиночество.

Но больше всех ему недоставало в странствиях Мартироса Маркарова. Погодаев любил с ним и работать рядом, и спорить допоздна, лежа на соседней койке, и даже подпевать ему, когда тот сочным баритоном затягивал каторжно-ссыльную песню «Глухой неведомой тайгою» или что-нибудь заведомо кавказское, причем, по признанию Мартироса, грузинские песни он любит больше, чем армянские.

Мартирос умел не горячиться в жарком споре, но самое важное — обладал удивительной способностью: заставлял Погодаева задумываться о жизни.

5

Двумя годами раньше в Байкальске Погодаев сидел в неопрятном директорском предбаннике, терпеливо дожидаясь очереди.

Если бы он явился не в потрепанных джинсах, измызганной куртке, болотных сапогах с отворотами, с каской в руке и с газетным свертком под мышкой, секретарша не заставила бы его так долго ждать. Небрит или начал отпускать бороду? Не было уверенности, что эта рыжеватая жидкая мочалка когда-нибудь станет бородой.

Прошло около часа, пока он попал в такой же, как приемная, прокуренный и замызганный кабинет.

— Хочу узнать о судьбе своего заявления.

— Заявление? О чем?

— Народ беспокоится. Щелочь разъела стальные болты и заглушки, Вода течет в карьер, а оттуда просачивается в Байкал. Все больше щелочных стоков. Двадцать тысяч кубометров помоев. В районе сброса на дне огромное коричневое пятно — волокнистые органические вещества. — Погодаев достал из кармана пачку газетных вырезок, перевязанную шпагатом. Иные листки измяты, замусолены, пожелтели. — Есть и сигналы нашей печати.

— Ты что же, хочешь доказать, что сознательнее меня и советской власти?

— Этого я не говорил. А советскую власть вы не олицетворяете. Даже на комбинате.

— Полагаешь, что несешь большую ответственность за Байкал, чем я?

— Ответственность у вас намного больше. Но беспокоиться за Байкал я имею такое же право, как вы. Разве тревога зависит от должности? Если у дирекции нет времени — пригласите ученого человека. Пусть расскажет про Байкал и Ангару. А мы обсудим проект с точки зрения природы.

— Ты что-то воду мутишь.

— Это вы мутите байкальскую воду. — Погодаев развернул газетный сверток и вытряхнул на письменный стол тухлую рыбину.

— Это еще что за гадость?

— Омуль протух не на берегу, а в Байкале. Наглотался вашей большой химии... — Он не торопясь завернул омуля, а на стол положил пачку газетных вырезок. — Почитайте, что ученые люди пишут.

— Спасибо, но я неграмотный. Ты чего такой кипятной? Тебе полагается быть повыдержаннее. Купаешься по утрам в Байкале. В некотором роде сибирский морж...

Погодаев вспомнил: однажды они купались с директором ранней весной, в холодину. Глядя на него, Погодаев подумал: такому коренастому, с короткой шеей, больше подошла бы тяжелая атлетика, чем плавание.

Погодаев не принял шутливо-снисходительного тона директора и заявил, что не хочет здесь жить и работать; у стройки подмоченная репутация. Он не первый год связан с байкальскими рыбаками, у него знакомые на метеостанции, в охотничьем обществе, в лесопитомнике — все в тревоге. Он послал свое заявление не только директору, но и другим ответственным работникам.

— Теперь понимаю, почему у нас бумаги не хватает. Развел канцелярию! Не надоела тебе писанина? Бумага-то из древесины!

Погодаев убрал со стола свой газетный архив и положил на стол новое заявление: Погодаев Г. П., такелажник пятого разряда, монтажное управление № 3, просит уволить его со стройки Байкальского целлюлозно-бумажного комбината. Он, Погодаев Г. П., считает, что строительство завода при такой слабой очистке сточных вод, какая предусмотрена проектом, угрожает всему Байкалу. Он, Погодаев Г. П., не хочет нести ответственность за браконьерство на Байкале и отвечать за это перед детьми.

— Такой молодой — и уже дети?

— Я про детей в переносном смысле. Лично я пока холостой и бездетный...

— Ох, плохо я верю в твою заботу о потомстве, которого у тебя нет. Признайся честно — недоволен бытовыми условиями? Где живешь?

— На частной квартире.

— Обиделся на прораба? Беспорядок с нарядами? Обсчитали? Ставишь ультиматум, чтобы набить себе цену?

— Не в деньгах счастье. Привыкли все считать на рубли.

— А как прикажешь считать — на тугрики? Выполнение нашего плана исчисляется в рублях.

— Сколько будет стоить ваш завод, товарищ директор, вы знаете. А можете ответить — сколько стоит заповедник?

— Какой заповедник?

— Любой. Нет ему цены!

— Заявление ты принес не по адресу, — сказал директор сухо. — Отдай старшему прорабу.

Забрав заявление, Погодаев, как бы между прочим, сказал:

— Копии посланы мною в Центральный Комитет партии, министру и секретарю обкома.

Накануне машинистка из отдела главного механика — она давно с симпатией поглядывала на Погодаева — перепечатала его заявление об увольнении в четырех экземплярах.

— Кляузный ты, однако, человек!

— Зачем мне скрывать причину ухода со стройки?

Директор рассмеялся:

— Тоже нашелся номенклатурный работник министерства!

— Бывают случаи, — Погодаев уже взялся за ручку двери, — когда государству необходимо знать, почему уволился рабочий.

Он вышел из кабинета в приемную. Едва успел надеть желтую каску, как открылась дверь, обитая клеенкой, и на пороге появился директор. Он сказал тоном, которому старался придать оттенок добродушия:

— Хочу тебе на прощанье дать совет: в следующий раз, Погодаев Г. П., прежде чем сказать глупость, а тем более написать ее и перепечатать в нескольких экземплярах, — подумай...

Заявление Погодаева об уходе вызвало шумную возню.

Старший прораб уговаривал взять заявление обратно.

Где-то принялись собирать на него «компромат»: почему так часто меняет место работы, может, он — летун, охотник за длинным рублем?

Вспомнили, что из общежития Погодаев съехал к бездетной вдове утонувшего бакенщика, хозяйке бревенчатого домика на берегу Харлахты. Кто-то склонял слово «аморалка», обозвал его таежным стилягой, хотел проработать на собрании.

Есть такая манера: уж если начали парня ругать, то надо повесить на него всех собак, а в придачу еще одну дохлую жучку.

Но не успели завести персональное дело, как по чьей-то команде его прикрыли.

Погодаева уволили без проволочек, без широкой огласки. Он уехал из Байкальска, попрощавшись лишь со своими такелажниками.

На пристань его проводила бакенщица. Моросил дождик-мокросей, он смешался со слезами, текущими по ее обветренным щекам.

Уже не первый раз он уезжал, бросая хорошо оплачиваемую работу, оставляя теплый и сытый кров, отрывая от себя ласковые женские руки.

Нет, он не обижал женщин, у которых находил приют. Но бывало, эти руки пытались его оставить при себе, их преданность становилась в тягость.

И пока еще не было случая, чтобы он в своей полусемейной транзитной жизни затосковал по той, кто его когда-то проводил, с кем распрощался.

6

Михеич не оставил своего преемника без советов, инструкций. Шестаков подолгу сидел в его комнатке, и оттуда доносилось «ничего не поделаешь, закон-правило», «это ему плюс», «это тебе минус».

Перебрали всех членов бригады по косточкам, и самым «костлявым» оказался конечно же Садырин. После того как Михеич сдал бригаду, он стал к Садырину намного строже и требовательнее.

Шестаков, понизив голос, чтобы не слышали за стеной, пытался убедить Михеича, что они смогут перевоспитать Садырина, тот перестанет быть паршивой овцой, которая портит все маленькое стадо.

Михеич отрицательно покачал головой.

— Почему же вы тогда держали его в бригаде?

— Характера не хватило, — сознался Михеич. — Моя вина, что я тебе Садырина в наследство оставил. Мы все болтаем: «как на фронте!», «бой за эстакаду», «передний край пятилетки», а нянчимся с... — если б Михеич не лежал в лежку, а был на стройплощадке, он в сердцах сплюнул бы. — Видел, ребята Галиуллина фанеру повесили на эстакаде? «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой — он трудный самый!»

— Значит, убрать Садырина из бригады?

— Да, убрать! — Михеич ожесточился. — Он ведь бегает только два раза на дню: в полдень, когда начинается обеденный перерыв, и в половине пятого, когда шабаш.

— А куда Садырина девать? — по-школьному петушился Шестаков. — Кто-то должен его перевоспитать! Уверен, Садырин с его данными может стать хорошим монтажником.

— Данные-то у него есть, — Михеич вздохнул. — Только без отдачи.

— Вы только минусы Садырина помните. Однако за ним и плюсы водятся.

Шестаков припомнил случай, который вскоре после майских праздников произошел во дворе их дома. На детскую площадку заявились выпивохи с бутылкой на троих.

Согнали детишек с качелей и с горки, уселись за низкорослый столик, на низкорослые скамеечки. Опорожнили бутылку, закусили карамельками, задымили. Женщину, вышедшую во двор и сделавшую им замечание, обругали.

В это время во дворе появился Садырин:

— Убирайтесь или я из вас клоунов сделаю!

После короткой смачной перебранки в ход пошли кулаки. Ребятишки забились в раскрашенный сказочный терем и со страхом наблюдали, как дерутся дяденьки.

Садырин отшвырнул одного, сбил с ног второго, но упустил из виду третьего у себя за спиной. Тот схватил со столика пустую бутылку и трахнул Садырина по голове так, что в руке осталось только горлышко.

Садырин с трудом устоял на ногах. Он схватился за голову — рука в крови. Если бы не густая шевелюра, было бы еще хуже.

Он разъярился и набил морду своему обидчику до того, как первый помог второму подняться. Ни тот, ни другой не рискнули приблизиться — железные кулачищи у этого парня с шевелюрой.

Садырин достал грязный носовой платок и приложил к голове. Он повернулся и посмотрел в сторону ворот.

Пьяная троица отступала, передвигаясь при взаимной поддержке. Двое вели под руки третьего.

Садырин свистнул им вдогонку.

— Больше на глаза не попадайтесь. Не утомляйте меня. А то я вас намочу...

Он праздновал победу, качаясь на качелях с Майсуром Галиуллиным и другими ребятишками.

Михеич слышал об этом происшествии. Он отдал должное Садырину, который не побоялся встрять в драку один против трех, но наставительно напомнил Шестакову, что детская площадка — одно, а стройплощадка совсем другое. В тот майский день Садырин потому и отличился, что, не спросясь, ушел с эстакады раньше времени.

Шестаков еще более неуверенно пробормотал что-то про перевоспитание.

— Ты хуже меня либерал, — сказал Михеич строго. — Это тебе минус.

— Когда командовал отделением, у нас тоже завелся один сачок. Но мы его быстро привели в чувство.

— Отделение, взвод — одна статьи, а бригада высотников... И на фронте так было. Кто-то в разведке мытарился, по-пластунски чаще ползал, нежели ходил во весь рост. А Садырин прокантовался бы ездовым в обозе или в поварах...

— Я уверен, бригада может повлиять на Садырина.

— Наивный ты парень!

Перевоспитать... Если человек так сильно подвержен влияниям, значит, он может поддаться не только хорошему, но и плохому. И подчас плохому — скорее, чем хорошему...

Был и второй вопрос, который потребовал обстоятельного, приватного обсуждения в комнате Михеича.

Нельзя допускать к работе на верхотуре того, кто хлебнул спиртного накануне вечером.

Притупляется чувство опасности. Ухудшается координация движений. Может подвести глазомер. Можно потерять равновесие именно в тот момент, когда за его потерю платят увечьем или жизнью.

Михеич никогда не интересовался алкогольной статистикой. Если говорить по совести, рабочий класс и прежде заливал жажду не только квасом, класс — он тоже выпить не дурак. Но сейчас, по тревожным наблюдениям Михеича, пить стали больше, чем прежде.

И в первую пятилетку, когда Михеич молодым пареньком приехал по комсомольской путевке на Магнитку, были неумеренные любители спиртного. Одно время пьяницам там выплачивали зарплату не в общей кассе, а в специальной будке из фанеры, выпиленной и сколоченной в форме бутылки. Окошко кассира — на том месте, где приклеивают этикетку. Возле кассы-бутылки стояли дети с плакатом: «Нам стыдно быть детьми прогульщиков!» Такая касса похлеще вытрезвителя, гуляки — на виду у всего Магнитостроя, а не только у жен, которые ждали получки. Трудно сейчас Михеичу судить о том, насколько эта касса была законна и уместна. Но спрос на базарный самогон тогда сократился...

Не только вчерашняя выпивка может принести несчастье.

А заядлые рыболовы, ночь напролет просидевшие в лодке с удочками? Одного такого рыбака разморило на солнышке, он сел верхом на балку, прислонился к колонне и заснул.

— Эдак можно заснуть и на том свете проснуться, — выругал его тогда Михеич.

А охотники, которые обрекли себя на бессонницу, чтобы на зорьке караулить тетеревов? Перед такими охотниками нужно закрыть путь на верхотуру, или, как выражался Маркаров, «путь в высшее общество».

Перед сменой бригадир обязан быть наблюдательным психологом. Шестаков этими качествами не обладает, сам знает.

Когда Михеич поправится и займет в бригаде трон «короля земли», ежеутренний контроль он возьмет на себя. Знает, кому верить на слово, а кого следует проверить,

Михеич владеет удивительным умением определять, выпил монтажник накануне или не выпил, можно его послать на верхотуру или нельзя. Просверлит человека испытующим взглядом — надежнее всякого рентгена.

— А ну-ка дыхни! Проверим твое второе дыхание... Опять разыскал свадьбу, где можно было крепенько принять? Если сам себя не урезонишь, после следующей свадьбы распрощаемся. Ну как я тебя на высоту пущу? Сам себя сбросишь или задавишь...

— А если у меня душа наверх рвется? — хорохорился вчерашний свадебный гость.

— Душа твоя — хрен с ней, головы твоей жалко.

Михеич всю смену держал нарушителя на побегушках, гонял по свежему морозцу снизу вверх и сверху вниз по лестницам.

Он помнит, у кого после выпивки слезятся глаза, а с кем нужно неторопливо поздороваться за руку, чтобы проверить: слегка дрожат руки — это ему минус, это Михеич называет «играть на балалайке».

На такой случай у Михеича есть в ходу шутка:

— Помнишь, какой сегодня день недели?

— Понедельник.

— Значит, согласно кинокартине, доживем до понедельника? А если хочешь дожить до вторника — шагай отсюда! Подсобником на монтажную площадку.

— Почему? — ерепенится выпивоха.

— Потому, что удобнее ходить по земле, чем лежать в гипсе или в ящике...

Шестаков обязан быть придирчивым и крайне осторожным. За Погодаевым, Ромашко, Антидюрингом, Кириченковым можно не присматривать, эти в стопку не заглядывают.

А вот за Чернегой такое водится. За Садыриным нужен глаз да глаз, этот может явиться после хмельной вечеринки или бессонной ночи и нарушить закон-правило из-за желания оказаться лишний раз в центре внимания.

Ну а прежде всего нельзя упускать из виду Нистратова.

Нистратов водил многотонный МАЗ, но однажды оказался за баранкой в нетрезвом виде, и его лишили водительских прав сроком на год. Водителям после дальних рейсов полагаются несколькодневные отгулы, иным в эти дни особенно трудно преодолеть искушение.

Нистратов пошел в верхолазы, подвергнув себя строгой самодисциплине. В звании верхолаза ты каждый день обязан быть как стеклышко, сами условия труда заставляют превозмочь пагубную привычку. Пока Нистратов нареканий не вызывает, и жена его, временно проживающая в Иркутске, можно сказать, молится на Михеича.

А Нистратов был благодарен строгому орудовцу, который лишил его водительских прав. Заставил тогда подуть в стеклянную трубочку, и позеленела ватка от винных паров. Заторопился бы в обратный рейс — мог убиться, мог сделать аварию, угодить под суд. Гололедица в тот день была зверская, не дорога, а каток для фигурного катания, да еще залитый под уклон. Вполне мог не доехать до пункта назначения на этом белом свете, не попал бы в бригаду Михеича и не прозвали бы его Лишенцем.

Он принес из поликлиники плакат и повесил в общежитии у себя над головой. На плакате черный силуэт — лохматый парень с низким лбом, отвисшей челюстью — и крупно написано: «Алкоголь — нервный яд, враг ума». А внизу помельче: «Даже от одной рюмки понижается способность к умственной работе, быстрее наступает утомление, труднее следить за ходом мысли собеседника».

Нистратов называл этот плакат «мой портрет», потому что изображенный там парень чем-то в профиль был похож на него. Нистратов тоже ходил взлохмаченный.

Впрочем, сходство все уменьшалось. Уже давно на нем аккуратная роба, подстрижен, побрит, да и вовсе он не мрачный молчальник, каким показался вначале, а любитель песен, на работе не стесняется подмогнуть товарищу.

В поликлинике сказали, что алкоголизм передается по наследству, и это беспокоило, угнетало, потому что Нистратов-отец умер от белой горячки, а у Нистратова-сына подрастал Петька.

Спасибо Михеичу и всем ребятам — никогда не подносили назойливо стаканчик, не заговаривали на больную тему, Маркаров не отпускал шуток по его адресу, следили, чтобы он не заглядывал в винный магазин, широко известный у пьянчуг под названием «Мутный глаз».

Даже вблизи магазина Нистратову появляться небезопасно, там вечно отирались, околачивались его бывшие собутыльники. Трясущимися руками собирали по «рваному», скидывались «на троих», если брали красненькое — бормотуху, гамыру, косорыловку или «подловыгодное», — то «на двоих». В одиночку брали бутылку стоимостью в рубль семь копеек, это пойло именуется «арабский коньяк Чары Нила», что в обиходе расшифровывается — «чернила».

Непьющий теперь Нистратов продолжал встречаться со своим дружком по автобазе долговязым Лукиных, старожилом местного вытрезвителя. Лукиных про всякий случай носил в кармане граненый стакан. Он с уважением называл себя «шофер первого класса», но, напившись, начинал буянить, за что и получил кличку Выбей Окна.

Так вот Шестаков не должен забывать, что Нистратов может легко сорваться с резьбы...

— С одной стороны, наука утверждает, что добро и зло не заложены в наших генах, что преступниками не рождаются, — сказал Маркаров в глубоком раздумье, обращаясь к Погодаеву; они были вдвоем в комнате. — Статистика между тем утверждает, что девять десятых всех уголовных преступлений совершаются в состоянии опьянения.

— Значит, Мартирос, можно опасаться наследственной преступности? — спросил Погодаев.

— Да, тут есть о чем поспорить ученым.

Михеич напомнил новому бригадиру Шестакову и про несчастный случай вскоре после их приезда в Приангарск. Опытный монтажник, поутру, казалось, трезвый, но изрядно выпивший накануне, полез на верхотуру и взялся за тяжелый гаечный ключ. Хотел закрутить до отказа болт, а тот плохо поддавался. И тут на парня нашло затмение, забыл, в какую сторону закручивают болт — к себе или от себя. Крутанул изо всех сил в противоположную сторону, когда никаких усилий не требовалось, потерял равновесие, сорвался с подмостей — кувырк из жизни..,

Шестаков мечтал сколотить дружную бригаду, чтобы опереться на единомыслие-единодушие всех монтажников. Удастся ли ему это?

Отныне все определят взаимоотношения бригадира и членов бригады. Поведение Шестакова будет зависеть не только от его склонностей, но не в меньшей степени от склонностей его подчиненных.

Он понимал: выбрали не потому, что у него обнаружились особые достоинства, которых лишены другие. Отдали предпочтение потому, что недостатков у него меньше, чем у других.

В армии не только единая форма одежды — летняя или зимняя, не только оружие одинаковое. Чаще всего и задача перед солдатами отделения ставится на занятиях, на учениях одна и та же, спят все в одной казарме, для всех одно меню, на одно время увольнительные в город...

— Оказывается, — признался Шестаков, — выполнять приказания намного легче, чем самому их отдавать. Командовать на «гражданке» трудней, чем в армии. Здесь не скажешь, как любил твердить горлопан старшина нашей роты бывшим студентам: «А если вы все такие умные, то почему не научились ходить строем?..»

Армейская практика, воспринятая бездумно, могла Шестакову сейчас не столько помочь, сколько помешать.

Он начал с самого простого — мобилизовал минуты, которые растрачивались впустую.

Чуть ли не извиняющимся тоном, но при этом категорично, отменил коллективные перекуры. А что прикажешь делать в это время некурящим? Пусть Маркаров, Садырин или Нистратов, если кому-то из них приспичило, курят, когда бригада работает. Сразу станет видно, кто глубокомысленно бездельничает, стараясь растянуть паузы между двумя затяжками.

Новому бригадиру предстояло повседневно искать и находить минуты, чтобы, по его словам, «спрессовать время».

Очень важно укрупнить монтаж конструкций на земле до их подъема. Здесь Шестаков часто нуждался в советах Михеича, Ромашко или опытного такелажника Погодаева.

Чем пристальнее он приглядывался к своим подопечным, тем явственней становилась их непохожесть друг на друга.

Кажущееся сходство характеров, столь желанное, удобное для бригадира, было поверхностным, мнимым и быстро улетучивалось.

Приходилось приноравливаться к каждому тем усерднее, чем меньше он походил на остальных.

Пока больше всего хлопот доставлял ему Садырин.

Через несколько дней после разговора о нем с Михеичем Садырин догнал Шестакова, когда тот торопливо шагал в управление: вызвали на оперативку.

Садырин — здоровяк с привлекательной внешностью: правильные черты лица, глаза чуть навыкате, с поволокой, вьющиеся волосы.

— Это я подал против тебя голос, когда выбирали бригадира. А ты, оказывается, молоток. Понимаешь, не сработался я со стариком. Он меня через каждые десять минут полоскал. Придирался.

— А ты меньше выпендривайся.

— Есть за мной такой грех, — охотно засмеялся Садырин. — Показать силу, чтобы все видали, — это я любитель. А просто так пахать — неохота...

Отныне Шестакова ежеутренне приглашали на оперативку к Пасечнику. На ней присутствовал и заместитель министра Валерий Фомич, командированный в Приангарск; он курировал строительство горнообогатительного комбината.

Шестаков проходил в бригадирах десять дней, а его уже трижды хвалил на оперативках сам Валерий Фомич. Неловко было слушать скороспелые комплименты начальства в свой адрес.

Галиуллин в той декаде плана не выполнил, и ему ставили в пример Шестакова. Шестаков же чувствовал себя невежественным мальчишкой рядом с Галиуллиным, было стыдно перед ним.

А что, если организовать соревнование между двумя бригадами? Это идея Валерия Фомича, монтажники узнали о ней перед тем, как прораб Рыбасов провел по этому поводу летучку в «третьяковке».

— Ребятки, дружней, ладошек не жалей! — дурашливо выкрикнул Маркаров и захлопал в ладоши. — Подхватим почин Валерия Фомича!

Рыбасов чувствовал себя в конторке намного увереннее, чем на строительных лесах. Он охотнее разговаривал с монтажником, если их разделял письменный стол.

Маркаров, глядя на Рыбасова и слушая набор расхожих слов, подумал: «Разве не парадокс? Сократовский лоб, глубокомысленное выражение лица, а семи пядей во лбу никак не насчитать...»

— Хвалят, хвалят нашу бригаду, а я слушаю и не радуюсь, — сказал Погодаев. — Ставить нас в пример? Мы же находимся в лучших условиях, чем Галиуллин! Мы топчемся на двенадцати метрах высоты, а они цепляются к самой верхней отметке. Наши конструкции и монтировать легче. Кроме того, у Галиуллина нет возможности укрупнять монтажные узлы на земле — вылет стрелы не позволяет, Варежкин кран может опрокинуться.

— Очень похоже на соревнование овцеводческого совхоза в Армении и парикмахерской в гостинице «Севан», — сказал Маркаров. — Где настриг будет больше — с одного клиента или с одной овцы? Опять подвело комплексное планирование. Не учли лысых...

Прораб Рыбасов потер ладонью лоб и зло посмотрел на Маркарова, заподозрив насмешку. Рыбасов двумя руками надел каску так осторожно и неуверенно, будто примерял ненадеванную шляпу и боялся ее помять.

Соревнование между бригадами, если они находятся не в равных условиях и не выработан поправочный коэффициент, может принести больше вреда, чем пользы. Шестаков это понимал. Соревноваться — помогать друг другу, а не вырываться вперед, отталкивая соперника локтями.

Но у него не хватило смелости высказать все это Рыбасову и отказаться от обязательств до той поры, пока не будут выработаны точные условия.

А у Пасечника не хватило смелости возразить на оперативке Валерию Фомичу, когда тот неумеренно расхваливал Шестакова.

Пасечник признался в этом Галиуллину, когда они, два члена парткома, встретились до начала заседания.

— Пойми, Коля, я вовсе не обижен, что мне поставили в пример Шестакова. Но зачем демонстративно расхваливать малоопытного бригадира? Только для того, чтобы щелкнуть меня по носу? Ударить при всех по самолюбию? Сомневаюсь, что это идет на пользу тому, кого походя смешивают с дерьмом. А начинающий может о себе возомнить лишнее.

— Шестаков парень разумный. Хочу думать, у него голова не закружится.

— Допустим. — Раздражение сделало Галиуллина непривычно словоохотливым. — Но зачем молодому человеку прививать самоуверенность? Кому нужна эта министерская прививка? К чему это науськивание одного на другого? Какие такие у Шестакова достоинства, которым я должен у него учиться? Только потому, что в июне он перевыполнил план на столько-то процентов, а я этот план, — ты, Коля, отлично знаешь почему, — на столько-то процентов недовыполнил?

— Процент, процент — полминистерства за процент!

7

Как обычно в выходной день, ноги привели Чернегу в магазин «Культтовары». Он стоял, прислонясь к прилавку, перебирая лады баяна, прислушиваясь к чистоте звука.

У Чернеги большие не по росту руки, они подошли бы верзиле. Но как эти руки чутко, ласково касаются перламутровых кнопок!

Завмаг и продавцы встречали Чернегу, как старого знакомого. Своей душевной игрой он звучно рекламирует товар, и уже несколько баянов продали после того, как Чернега провел «пробные испытания».

Самому Чернеге пока не удалось накопить денег на баян, а в рассрочку их не продавали...

Путь Шестакова на почту тоже лежал мимо «Культтоваров». Неужто так хорошо слышен баян через раскрытую дверь магазина? Но мелодия доносилась с другого конца улицы, там гуляла молодежь.

Когда бетоновоз прогромыхал и отдалился, Шестаков услышал обрывок частушки и узнал хрипловатый голос Варежки:

Я девчонка недотрога,

А дотронусь — обожгу...

Частушку заглушил баян. Проникновенно вздыхали мехи; кажется, в городе объявился баянист почище Славки Чернеги.

Но тут праздношатающаяся компания повернула обратно, Шестаков увидел на груди у одного из парней транзистор и усмехнулся.

Шестаков вошел в магазин, он интересовался грампластинками. Сегодня особенно многолюдно, привезли новые грампластинки эстрадной музыки, песенки Высоцкого. Околачивался среди слушателей и Садырин.

— Дай десятку до получки, — попросил он у Чернеги, когда заорал проигрыватель, а Чернега положил баян на прилавок.

С первых дней появления Чернеги в бригаде Садырин вел себя с ним нагло. Он расценил доброту Чернеги как слабость.

— Не дам. Ты уж пять рэ заиграл.

— Ту пятерку я потратил на твою симпатию.

Чернега молчал.

— Больше пятерки она не стоит.

Чернега промолчал и на этот раз.

— А на десятке, пожалуй, мы с ней сторгуемся.

— Не смей, гад, человека пачкать!

— А то? — Садырин воинственно подошел вплотную.

Чернега повернулся спиной и вышел из магазина. Садырин за ним.

— Дай десятку, — снова потребовал он.

Чернега не ответил, и Садырин, нахально улыбаясь, полез к нему в карман. Чернега оттолкнул его, карман новой куртки с треском разорвался.

Чернега бросился на Садырина, ударил по лицу и получил в ответ размашистую оплеуху.

Когда Шестаков, привлеченный шумом и свистками дружинника, вышел из магазина с пластинкой в руке, драчуны уже собрали вокруг себя любопытных.

Чернега лез напролом. Видимо, насмотрелся где-то всяких приемов самбо и дзю-до, но пользовался ими неумело и каждый раз получал от Садырина богатую сдачу.

Не будь в руке злосчастной пластинки, Шестаков кинулся бы их разнимать. Ему очень захотелось набить Садырину морду,.

Но позволено ли бригадиру рукоприкладство? Не уронит ли он свой авторитет?

Пока Шестаков искал глазами, кому бы отдать пластинку, и решал — пострадает его авторитет или не пострадает, подбежал дружинник.

— Побойся бога, Садырин, — крикнул кто-то из зевак.

— Бог — не фраер, он все видит.

Появился милиционер, и драчунов разняли.

У Чернеги лицо залито кровью, пальцы правой руки разбиты.

— Да это хулиган со строгой изоляцией, — апеллировал Садырин к милиционеру.

Чернегу и Садырина повели в отделение под аккомпанемент того же виртуозного баяниста: в компании зевак оказался и парень с транзистором.

Свидетель Шестаков с пластинкой в руке поплелся следом за ними.

— Ни с того ни с сего набросился на меня. Хулиган-рецидивист! — бушевал Садырин в комнате дежурного. — Вы в анкету его загляните, товарищ лейтенант. Только недавно из... — Садырин показал на пальцах решетку.

— Он первый ударил, — дружинник кивнул на Чернегу. — Я видел.

— У него психическое настроение, а я должен терпеть его выходки?

— Гражданин, — дежурный строго одернул Садырина, — вы мне лапшу на мозги не вешайте!.. А вас, гражданин, — обратился он к Чернеге, — придется задержать. На десять, а может, на пятнадцать суток.

Чернега нервничал еще и потому, что боялся — остригут. Два года проходил он остриженный наголо, длинные волосы отрастил совсем недавно. Без расчески не ходил и никогда не был так растрепан, как сейчас.

Чернега, подавленный, сел на затертую до блеска скамейку, машинально достал расческу, причесался, извлек из кармана два билета:

— Мне одиннадцатого в театр. «Дворянское гнездо».

— Зачем им пропадать? — Садырин выхватил билеты. — Так и быть — выручу тебя. Считай, еще два шестьдесят за мной.

Выгородить Чернегу не удалось, Шестаков вышел из милиции недовольный собой.

У выхода поджидали запоздавшие свидетели происшествия, среди них Варежка.

— Ну как, помирили мелких хулиганов? — спросила она почти весело.

— Если и помирятся, то не раньше чем через десять суток.

— И как он мог у культурного магазина затеять мордобой? Нашел Славка Чернега, с кем тягаться, — она презрительно усмехнулась. — Садырин двухпудовую гирю с собой таскает, каждое утро потеет на виду у всего общежития. Косой метр в плечах. У него кулак — по покойнику на удар. А из-за чего подрались — из-за куртки?

— Из-за тебя.

— А я при чем? — Варежка заволновалась.

— Садырин неаккуратно про тебя выразился...

— Злится, что я его отшила.

— ...а Чернега заступился.

— А почему ты не заступился?

— Я позже подошел, — он смутился и стал разглядывать наклейку на грампластинке: «Сентиментальный вальс. П. И. Чайковский». — А вот Чернегу надо было взять под защиту. Тут я сплоховал.

Подошли к общежитию. Подружки замахали Варежке из раскрытого окна.

— Проводил ты меня, Шестаков, как рыцарь. Да жаль, не ты за меня заступился...

За всеми неожиданностями суматошного и скандального выходного дня Шестаков еще не добрался до почты. Нет ли письма от Мариши?

Для обиды у нее основания, безусловно, есть, слишком долго он молчал. Но чтобы оставить письмо вообще без ответа — на нее не похоже.

После возвращения из армии они виделись довольно часто. А когда он решил уехать на дальнюю стройку, чтоб работать и готовиться к экзаменам в институт, Мариша одобрила его план, хотя глаза у нее были невеселые.

Неужто прошел почти год с тех пор, как он впервые протопал большими шагами в тяжелых сапожищах по дощатым тротуарам Приангарска, впервые надел каску, надел капроновый пояс с цепью и карабинами, впервые поднялся на монтажные высоты?

Сколько за это время случилось происшествий, совсем крошечных, мелких и больших, какие правильнее было бы назвать событиями!

Он ухитрился в феврале основательно обморозиться при сорока трех градусах, получил пятый разряд, дважды заблудился в тайге, ездил делегатом на слет в Красноярск, перевернулся на моторной лодке, недавно его назначили бригадиром.

А все не выветриваются из памяти два месяца неприютной жизни после армии дома, под черствым взглядом мачехи.

Москва изнывала летом 1972 года от зноя, просыпалась в душном тумане. Засохла пыльная городская трава, кустарники в скверах и парках пожухли, почернела сирень у Большого театра. Днем к фонтану у театра жалась огромная толпа, каждый жаждал нескольких капель, нескольких глотков влажного воздуха, чтобы избавиться от горечи во рту. Над городом стоял стойкий запах гари, а верхние этажи высотных домов окутало марево, пропахшее дымами пожаров; где-то горели леса и торфяники.

Чем дольше Шестаков жил в Приангарске, тем реже и все с меньшими подробностями вспоминал расставание с Маришей.

Он стоял с отцом в коридоре вагона, через окно донесся окрик мачехи:

— Иннокентий! Семь минут до отхода!

А им так хотелось побыть последние минуты наедине. Услышав окрик, отец стал торопливо прощаться. Он как-то сразу съежился душой, жесты стали мельче, суетливее, а глаза беспокойнее. С перрона снова донеслось:

— Иннокентий, ты тоже решил уехать? Немедленно из вагона!

Отец виновато посмотрел на Сашу, и в этом взгляде была просьба простить его за многое.

Саша вышел вслед за послушным отцом из вагона, главным образом для того, чтобы показать мачехе — времени еще предостаточно и не следовало кричать на отца,

И в этот момент на перроне под часами он увидел запыхавшуюся Маришу.

— Может, все-таки зря уезжаешь?

— Почему зря? В газетах таких, как я, называют энтузиастами, романтиками, путниками дальних дорог... Уеду и перестану мозолить глаза мачехе, — сказал он тихо. — То-то радуется! Но умело скрывает радость от отца. И притворяется озабоченной. Отец совсем характер потерял. Потерял и, кажется, не заметил потери, В сущности, меня здесь ничего не держит...

— Конечно, не держит, — повторила Мариша с обидчивой поспешностью.

— Да поцелуйтесь же вы наконец! — воскликнул отец. — Сколько лет за одной партой сидели!

Они нескладно поцеловались.

— Я буду по тебе скучать. А ты меня, Сашка, не забудешь?

— Забуду, не забуду... Хочешь, завяжу узелок на память? — Он, смеясь, завязал узелок и помахал платком. — Довольна?

Она не ответила.

Последнее объятие с отцом, поддельная тревога мачехи.

— Сразу же напиши, слышишь?

Поезд тронулся, мелькнули в толпе провожающих виноватые глаза отца, равнодушное лицо мачехи, огорченная Мариша...

Главная почта Приангарска помещалась в бараке. У окошка, где получали письма «до востребования», всегда толкучка, обязательная для молодого города.

Чуть ли не половина всей корреспонденции поступала сюда, потому что путаница с номерами домов была несусветная и не все письма находили адресатов.

Шестаков выстоял очередь, чтобы услышать от девицы в окошке стандартный ответ: «Вам еще пишут».

8

Поздно вечером мать сидела у печки и помешивала догорающие угли. Отсветы огня шарили по скромно обставленной комнате, Андрейка спал в затемненном углу. Мариша лежала на раскладушке с закрытыми глазами.

— Андрейка отца не узнал, — сказала мать с горечью. — Встретил как чужого.

— А что удивительного? — Мариша открыла глаза. — Я вот узнала отца, а он для меня почти чужой. Хоть и заплакал, когда произнес «доченька»... Не спросил, отчего я охрипла. Забыл, в каком классе Андрейка.

— Прежде было удобно врать маленьким: «Твой отец погиб на фронте. Смертью храбрых...» А сейчас нам, брошенным женам, уже поздно ссылаться на воину... — Мать вздохнула и после долгого молчания спросила: — Не пойму, зачем отец приходил?

— Совесть опохмелилась и проснулась.

— Да, клялся, что бросил пить. Но после стольких лет... «Заходи, Митя, когда соскучишься по детям», — предложила я, он ответил: «А я всегда скучаю».

— Может, по тебе, мама?

— Конечно, жить нам будет легче... И тебе не придется мерзнуть на улице. Зимние дни короткие, но зима длинная. Как посмотрю на твои руки... А все искусственный лед.

Мариша спрятала руки под одеяло, откашлялась и притворилась спящей.

Сегодня она мерзла у заводской проходной и мечтала о той минуте, когда доберется домой, в теплынь. Мать пришла из больницы утром с дежурства; достается ей: на все отделение ночью две медсестры, а больные тяжелые. Мать теперь топит, не жалеет, дров в избытке. В Теплом Стане сносят деревянные дома, и Андрейка привозит на санках чурбаки, короткие бревна, доски.

Мариша была уверена: как только придет домой, поест каши, выпьет сладкого-сладкого чаю, согреется, ляжет — заснет как убитая. Раскладушка представлялась ей широкой кроватью с пуховой периной.

А сон не приходит, и она догадывается почему: возбуждена сегодняшним своим согласием перейти на новую работу. Отныне она будет дома только наездами. Выспится, а утром скажет матери о своем решении.

Не задумываясь уехала бы в Приангарск, если бы Саша ее позвал...

Перед тем как Саше уйти в армию (он почти на год старше Мариши), они решили, что поженятся после его демобилизации. Но где им жить? У Шестаковых двухкомнатная квартира и несносный характер мачехи, которая обязательно долю своей злой и властной раздражительности перенесет на Маришу. У Мариши, матери и Андрейки одна комната в коммунальной квартире без удобств. Мариша знала: мать все время ждет, что отец одумается и вернется, хотя Мариша не очень-то этому верила. Не дай бог, мать решила бы, что молодые эгоистично отняли у нее последнюю надежду на личную жизнь.

Письма из армии приходили от Саши нечасто, были короче и суше, чем Мариша ожидала.

Вскоре после возвращения из армии Саша признался, что хочет уехать из Москвы, все равно куда, лишь бы подальше от мачехи. Напишет, как только устроится.

Она ждала первого письма месяца два, а дочитала его разочарованная. Письму не хватало тепла, интимности, нетерпения соскучившегося жениха, не было тех слов, которых она от него долго ждала. Он писал о своих товарищах, о новой интересной работе, о том, что теперь смотрит на землю с птичьего полета. Писал что-то невнятное о хорошем женском общежитии, которое скоро заселят, но ни слова о том, чтоб приехала к нему. Она же была готова жить и в палатке. А последнюю открытку написал второпях-впопыхах.

Похоже, узелок, завязанный им на память, развязался...

«Требуются, требуются, требуются...»

У скольких досок с объявлениями она стояла три года назад, сколько записала в свою книжечку адресов, телефонов предприятий и учреждений!

— Без специальности? Не требуется.

Иногда с шумом, иногда тихо захлопывались окошки. Иногда сотруднику отдела кадров даже некогда или неинтересно было взглянуть на нее. А иногда из окошка глядели участливо, и тогда Мариша благодарила за отказ, огорченная больше, чем невежливостью.

Можно податься в ученицы. Но мала стипендия. Она потому и от института отказалась, чтобы помогать матери. Засиделась у нее на шее.

— Нет восемнадцати лет? А если ты, кнопка, денежки потеряешь при доставке? С кого мне спрашивать? Ты же неподсудная...

Она устроилась подсобницей на стройку, в пяти минутах ходьбы от дома. А спустя время прораб повысил ее в должности. Она отмечала точками в ведомости рейсы машин, и называли ее «точковщица», иначе говоря — учетчица.

К изрытой площадке то и дело подъезжают самосвалы, грузовики, цистерны с бетонным раствором. На раскисшей дороге «пробки». Водители истошно гудят. Ругаются матом. Мариша затыкает уши. Беззвучные, искаженные рты ругателей.

Мариша отнимает руки. Грубый окрик. Разухабистый парень с наглыми глазами:

— Ты зачем сюда поставлена? Ворон считать? Понабрали младенцев с аттестатами половой зрелости, Оформляй путевку, — он протянул наряд.

— Откуда взялись шестой и седьмой рейсы? Вы доставили пять машин с раствором.

— Семь ездок, тебе говорят.

— Это не моя подпись. Здесь приписка.

— А я целый час на вашей гроб-дороге буксовал. Такая дорога, что без мата не проедешь. Кто мне оплатит простой? Я не бульдозер. И не курица.

— При чем здесь курица?

— Только бульдозер и курица, как при полном коммунизме, гребут от себя. А все другие подгребают к себе.

Подошел прораб, привлеченный перебранкой, отвел Маришу в сторону;

— У вас, Мартынова, какие отметки в школе были по математике?

— Чаще всего четверки, иногда «отлично».

— На стройке попадаются задачи потруднее. Притом — по арифметике. — Прораб взял Маришу под локоть и сказал вполголоса: — Машины на автобазе нарасхват. Если не идти водителям навстречу — откажутся от наших нарядов. Должен был предупредить вас заранее. — Он оглянулся на разбитую, всю в рытвинах дорогу. — Конечно, две ездки за смену — баловство. Но одну ездку, учитывая наши «пробки»...

— Я буду жаловаться.

— Ради бога, но я в свидетели не пойду, — прораб отобрал у Мариши наряд и положил в карман. — Поймите, это в интересах дела.

— А можно мне перейти обратно в подсобницы? — Мариша кивнула на транспортер, который подавал кирпич на третий этаж здания.

Кирпич за кирпичом кладет подсобница на ленту транспортера, — однообразная, нудная работа.

— Такие работницы, — прораб сделал ударение на слове «такие», — мне не нужны. И никакой другой работы я вам, Мартынова, предложить не могу.

Прораб круто повернулся и направился к каменщикам. В резиновых сапогах он шагал, не разбирая дороги. Прораба заслонил проехавший грузовик. Из глубокой колеи, выбитой машинами, летели грязные брызги.

Мариша хотела догнать прораба, но куда ей в туфельках по лужам, по слякоти? Да и нет смысла продолжать разговор...

Какая шаблонная история! Где она ее слышала? И с такими же подробностями. Да никто ей не рассказывал! Видела в каком-то фильме... Очень правдиво сыграл шофера артист Урбанский.

Она ушла со стройки и некоторое время работала на овощной базе.

Потом соседка по дому посоветовала пойти по торговой линии, и с тех пор Мариша продает мороженое у проходной того самого завода, куда осенью стучалась в отдел кадров.

Самое неприятное, что в нежаркие дни приходится зазывать покупателей, и она охрипла, часто кашляла. А когда-то пела в школьном хоре.

Андрейка после школы помогал сестре, как мог, — перекатывал ящик на колесиках, на санках привозил коробки с мороженым.

— Хочешь? — протягивала ему стаканчик Мариша.

— С тех пор как ты продаешь мороженое, оно не такое вкусное.

Рядом с Маришей бойкая хохотушка в шляпке под пуховым платком, с челкой, закрывающей лоб по самые брови. Она строит глазки проходящим парням и тараторит:

— ...и диплом в руки — техник холодильного дела. Но в придачу к диплому всучили билет в Улан-Удэ... Есть стаканчики... Держите два «ленинградских»... Распределили в самый медвежий угол. Жуткий эпизод! Ладно, решила, съезжу, погляжу, что за столица... Эй, бородач, не проходи мимо шоколадного, пожалеешь... А там обитают снежные люди! — хохоча, она зажмуривала подрисованные глаза и чуть приседала.

— Снежные люди? Откуда они там взялись?

— Вот те крест! Танцуют кадриль и падепатинер... За эскимо приходите завтра. Еще палочки строгают... Топают в клубе шерочка с машерочкой, — глаза ее округлились, и она добавила, ужасаясь своим словам: — Танцуют в ватных брюках... Девочки, есть стаканчики... Меня в Беляеве знают как девушку контрастов. Я ношу или юбку мини, или юбку макси. А мое вечернее платье так и пролежало в чемодане ненадеванное... Кому шоколадное? Осталось три пачки... Приличного джаза в той столице нету. В девять вечера все расходятся по своим пещерам и дрыхнут. Скука жуткая... В общем, хлебнула романтики... Да где я вам напасусь «двушек»? Как сговорились все!.. Пришлось из этой медвежьей столицы самовольно эвакуироваться. Вылетела оттуда со скоростью звука... А мне какое дело? Я же не автомат и не выплевываю монетки.

— Я разменяю вам, — предложила Мариша женщине с портфелем, по виду учительнице.

Продавщица-хохотушка посмотрела на Маришу, недовольная тем, что ее прервали:

— Правда, на работу по специальности меня теперь не примут, могут быть неприятности. Но все равно — при холодильном деле нахожусь, — она снова захохотала, зажмурилась, слегка присела...

Недавно Мариша получала мороженое на базе и стояла в очереди за экспедиторшей с вокзала. Та начала уговаривать Маришу поступить в трест вагонов-ресторанов:

— На мороженом руки не нагреешь. Только полудурочки загорают за гроши. Лучше жить на колесах, да в прибытке, чем снег утаптывать да копейки на сквозняке считать-пересчитывать..,

Мать поворошила кочергой угли — нет ли синего пламени, можно ли закрывать вьюшку — и оглянулась на дочь.

Мариша спала беспокойно, покашливала и во сне шептала простуженным голосом:

— Кому сливочный пломбир?.. Есть эскимо...

— Спи, — мать поправила одеяло, и Мариша затихла. — Не растает твое мороженое...

Мариша уже колесила в вагоне-ресторане, когда Шестаков оказался зимой в Москве. Его по комсомольской линии послали на какой-то слет молодых рабочих, демобилизованных из армии.

С чемоданчиком в руке он спрыгнул с подножки троллейбуса и быстро пересек площадь, покрытую серым снегом.

У заводской проходной стояли продавщицы мороженого, и он подбежал к ним.

Увидел Маришу со спины, закутанную в платок, возле ящика на колесиках, и с разбегу обнял ее.

Та резко обернулась.

— Извините, обознался.

— Бывает! — продавщица фыркнула и одобрительно оглядела Шестакова. — Бывает, что у девушки муж умирает...

— Вы знаете Маришу?

— Мартынову? Рядышком загорали.

— Она написала мне, что мерзнет у этой проходной. Где же она?

— Теперь катается в поездах. Сманили в вагон-ресторан.

— И давно?

— Еще перед Новым годом.

Продавщицу уже обступили покупатели, она закрывала-открывала-закрывала крышку своего белого ящика.

— Если подружку не найдете — приходите. Угощу таким сливочным пломбиром, — она зажмурила подведенные глаза и захохотала, слегка приседая...

Могло показаться, неказистый домик нахально затесался в компанию новых многоэтажных домов на окраине Москвы. А на самом деле двухэтажный домик остался стоять на своем месте, а его обступили со всех сторон дома-новоселы.

Когда Саша еще жил в Теплом Стане, Москва была далеко, они с Маришей добирались пригородным автобусом по Старокалужскому шоссе до Ломоносовского проспекта. Оттуда рукой подать до станции метро «Университет», можно покататься вдоволь в поездах и на эскалаторах.

Помнится, Мариша спросила у него однажды: «А с мороженым в метро пускают?» У Шестакова сохранилось ощущение, что он последние школьные годы переезжал все ближе к центру города. А это город подступал к их деревням Воронцово, Коньково, Беляево, Богородское, Теплый Стан, раздаваясь в своих границах. В Воронцове к ногам липла особо вязкая глина, там стоял старый кирпичный завод графа Воронцова; завод и сейчас работал вовсю. Шестаков помнил рассказ учительницы истории об отступлении Наполеона из Москвы. Французы уходили по Старокалужскому шоссе, и, по преданию, в деревне Коньково под Наполеоном пал конь, на этом месте стоит обелиск. «Что же Наполеон выехал из Москвы на такой кляче? — недоверчиво спросила тогда Мариша. — Не отъехал от Кремля пятнадцати верст, и уже пал конь...»

Деревни Беляево, Коньково, Теплый Стан — сплошная строительная площадка. На снегу лежат штабелями батареи центрального отопления, еще не изведавшие тепла; ящики со стеклом, еще незрячим; лестничные марши, которые, пока лежат на земле, всегда кажутся искривленными. Груды кирпича, укрытые снегом, притворяются сугробами. Строители протоптали тропинки к еще необитаемым подъездам громадного многоэтажного дома.

А на другой стороне Старокалужского шоссе теснились, доживая свой век, толкая друг дружку бревенчатыми, дощатыми боками, престарелые домики с покосившимися крылечками, с воротами, заборами на подпорках.

Сюда передвинулась граница города, его околица, а дальше — пустырь, безбрежное поле...

Шестаков поднялся на крыльцо и позвонил в обшарпанную дверь, открыл незнакомый мужчина.

— Извините, Мартыновы здесь больше не живут?

— Я Мартынов.

— Здравствуйте. Мы с Маришей в одном классе учились.

— Тем более не к чему в дверях топтаться.

— Спасибо. Я на минутку. В командировке. Приехал на слет. Решил зайти, узнать.

— Мариша у нас на колесах теперь. Работает в тресте вагонов-ресторанов. Москва — Владивосток и обратно.

— Анны Алексеевны нет дома?

— В больнице, на дежурстве. Утром сменится... Как вас зовут?

— Саша. Саша Шестаков. — Он несмело оглядел комнату, где все было переставлено. — Мариша вам про меня не говорила?

— Что-то не помню.

— А когда вы ее ждете?

— Только в четверг с ней попрощались. Дней восемнадцать рейс у нее, а то и все двадцать,

— А я всего на три дня в Москву...

9

Варежке захотелось проведать мелкого хулигана Чернегу, и в субботу она попросила Шестакова составить ей компанию.

Они нашли Чернегу на местном базаре, уже опустевшем от продавцов и покупателей.

С десяток унылых, неопрятных личностей убирали мусор и подметали. Два милиционера провинциального обличья стояли в стороне, чтобы не наглотаться пыли, и присматривали за подметальщиками.

Вообще-то передачи по инструкции запрещены, но, учитывая примерное поведение гражданина Чернеги, он может быть освобожден на полчаса от работы, без права отлучаться с территории базара.

Увидев гостей, Чернега не мог скрыть радости. Но только самому себе мог признаться: приди Варежка одна, обрадовался бы больше.

Он с уважением, но ревниво относился к Шестакову. Его тревожило, что Варежка ищет общества Шестакова и частенько это общество находит.

Зачем она сегодня взяла Шестакова с собой?

Скучает без него?

Избегает разговора с Чернегой наедине?

Опасается пересудов — чего это она, депутат областного Совета, вдруг, ни с того ни с сего, отправилась на свиданье с арестантом?

Ну а в компании с бригадиром — совсем другой коленкор, вроде делегации от рабочей общественности с целью перевоспитания...

Варежка, Шестаков, посередке Чернега уселись на низкий деревянный рундук. Шестаков сидел, упираясь подошвами в землю, Варежка касалась земли вытянутыми носками ног, а у Чернеги ноги чуть висели над землей; впрочем, может быть, и оттого, что он сидел чуть дальше от края.

— А фонарь под глазом еще светится, — хмыкнула Варежка, развязывая узелок с провизией.

— Мне нужно было работать на контратаках, — теоретизировал Чернега, — и держать Садырина на дистанции. А я увлекся атакой и ослабил защиту...

— Не твоя весовая категория, — посочувствовала Варежка.

— Как пальцы? — Шестаков глянул на руку Чернеги, обвязанную грязным бинтом.

— Кто же знал, что у него будка чугунная? — Чернега развел ладони и показал, какая именно будка у Садырина. Он живо повернулся к Варежке: — Я хотел, чтоб Варежка внимание обратила на мое существование...

— На твои синяки.

— Это верно, — покорно согласился Чернега. — Если бы меня разыскивали как опасного преступника и развесили мои портреты на вокзалах, в милиции, то не смогли бы указать никаких особых примет.

— Да ты ешь, дистрофик, не стесняйся, — угощала Варежка. — Тут котлеты. Макароны остыли?

— Мое питание известное, две тысячи четыреста тринадцать калорий в сутки, — сказал он с нервным смешком. — Меня к этой норме два года приучали... Знаете, сколько теперь государство тратит в день на мое пропитание? — Чернега за обе щеки уписывал котлету. — Тридцать восемь копеек.

Варежка придвинула к нему бумажный сверток:

— Закуси огурчиком...

— Отказчику от работы — тому по закону причитается только черняшка на семь копеек и кипяток без ограничения. При отказе от работы могут добавить еще пятнадцать суток. Но больше месяца по этой статье держать под замком незаконно.

— Вот тут соль в бумажке...

На Чернеге была та самая куртка. Она поблекла от пыли, потеряла лоск и, хотя считалась немнущейся, была изрядно помята. Варежка стянула с Чернеги куртку, достала иголку, черные нитки, даже наперсток не забыла — срочный ремонт. Зашивала она аккуратно — не сразу заметишь, где было порвано.

— Сидеть за мелкое хулиганство всегда не ко времени, но сейчас особенно, — сказал Чернега, следя, за шитьем. — Как раз собирался русской грамматикой заняться. Экзамены-то на носу. — При слове «экзамены» Шестаков озабоченно почесал затылок. — А теперь мои две недели — псу под хвост, — Чернега показал на пса, который бродил возле базарных рундуков, чтобы нагляднее было, под чьим именно хвостом оказались две его недели.

— Может, учебник принести? — вызвалась Варежка.

— Личное время вам полагается? — спросил Шестаков.

— Личное время в избытке, но обстановка в камере...

— Понимаю, что соседи к экзаменам не готовятся.

Сосед по койке, по прозвищу Выбей Окна, в трезвом виде мухи не обидит. Только песни громко орет, да еще без музыкального слуха, — мучение слушать. А во хмелю начинает шибко бедокурить. Выбей Окна весной уже высаживал цветы на клумбу возле милиции.

Когда на водку не хватает или ее нет в продаже, он не брезгует и «моющими средствами», всякими спиртными помоями, вроде голубой жидкости для мытья окон «Бирюса», или лаком на спирту для полировки мебели. Опытные выпивохи пропускают эти жидкости через древесный уголь, сыплют туда соль, чтобы отцедить спирт от примесей...

— А как у тебя пальцы? — повторил вопрос Шестаков. — Без твоей музыки общежитие скучает.

— Десяти суток, может, и не хватило бы, — Чернега ощупал забинтованные пальцы, — А в пятнадцать с поправкой уложусь.

— Я же говорю, наш народный суд справедливый, — сказала Варежка. — Правильный срок тебе определил.

— Когда весь долг выплачу, сдам клубную рухлядь и куплю собственный баян.

— А еще две блохи мечтали разбогатеть, — прыснула Варежка, — и купить свою собственную собаку.

Все трое поглядели на неприкаянную собаку.

— Рука за пятнадцать суток отойдет, — твердо обещал Чернега. — Хорошо, что эти сутки за судимость не признают. — Он перестал жевать и сказал озабоченно: — Мне в рецидивисты записываться никак нельзя. Боялся, остригут под два нуля. Но мелкие хулиганы, оказывается, подметают рынок при своей прическе.

— Алименты по суду платишь? — Варежка поболтала длинными ногами и покосилась на Чернегу.

— Какие там еще алименты, — он отмахнулся. — Деньги посылаю Татьяне Ивановне.

— Это еще что за Татьяна Ивановна?

— Ну, которую мы обокрали...

Варежка и Шестаков тактично промолчали.

— Все несчастья начались с карт. Пристрастился, да еще к самым что ни на есть азартным игрушкам. Московские шулера завезли в Ростов-Дон, в порт, столичную игру «тридцать одно». Ее по-разному кличут — «морской покер», «олимпийская», «японское танго», Могу научить, если...

— Не пора ли самому разучиться? — сердито оборвал Шестаков.

— Это верно... — Чернеге, видимо, не терпелось облегчить душу рассказом: — Проиграл тогда сдуру в карты, а отдать нечем. Там Ангел верховодил, хвастался, что никогда в жизни не работал и ничего тяжелее чужого кошелька в руках не держал. «Пойдешь с нами на дело. — И нож к горлу. — Постоишь на шухере. Откажешься — продырявим...» Он на самого черта рубаху наденет. Квартиру очистили, а когда помощник Ангела сбывал краденое на курорте Сочи, — ах, попалась, птичка, стой...

Косясь на милиционера, Чернега дожевал и затянул вполголоса:

Ну-ка, вспомним старину,

Ростов-город на Дону,

Базары, базары, базары,

Как в Ростове-на-Дону

Попал я в первый раз в тюрьму

На нары, на нары, на нары...

Кто к Новому году начал готовиться, в ресторанах запись на столики, а я суда ждал-заждался... Пришла на суд женщина. Потерпевшая, или истица, или как там ее называли. Оказалось — вдова знаменитого подводника, посмертного героя... И так она приветливо на меня смотрела. Потом — что такое? — передачу принесла. И в колонии строгого режима баловала посылками. Малость обхарчился при ее подмоге. А то от меня только арматура и шкура остались... Убытки Татьяны Ивановны следователь подсчитал точно. Вот и возмещаю. Долг, он платежом красен...

— Погашаешь свою моральную задолженность, — сделал вывод Шестаков.

— Татьяна Ивановна уже два раза просила не посылать ей денег. В гости приглашала... — Чернега разволновался и забыл про еду. — Как сына... У меня и день рождения фальшивый, в детдоме на глазок установили...

— Как бы нас тут до твоего дня рождения пылью не засыпало, — Варежка натянула косынку на самые глаза. — Первые дворники Приангарска, — она поморщилась от пыли. — Исторические личности! Других-то дворников город еще не видел.

— Выходит, я в историю попал, — развеселился Чернега.

— Влип в историю, — мрачно уточнил Шестаков.

— Тут еще тебе на завтрак приварок: крутые яйца и печенье «Юбилейное». — Варежка достала из сумки второй сверток. — Или надеешься на тридцать восемь копеек? Между прочим, это тебе красная цена в базарный день. — Она крикнула ближнему милиционеру, стоявшему перед пыльной завесой: — Как у вас сегодня — базарный был день?

— Какой бы ни был, гражданочка, а перерыв на обед давно кончился.

— За ним нужно строже присматривать, — поддразнила Варежка милиционера и вскочила на ноги. — Чтобы не бездельничал. Ему только грачей пасти...

— Больше не приходите, спасибо, — Чернега тоже встал с рундука; он был пониже Варежки и очень от этого страдал. — Мы завтра получаем повышение, — добавил он с важностью. — Нам доверили отхожие места выгребать...

— Кому это — нам?

— Всему нашему коллективу, — кивнул Чернега на подметальщиков. — Фирма «пух-перо-шайка-лейка-не-унывай-лим-по-по»!

А после отхожих мест их пошлют грузчиками на мясокомбинат. Туда ходят охотнее, там ихнего брата подкармливают колбасой «собачья радость». Ешь от пуза, сколько заглотаешь...

Чернега взял метлу и печально поглядел на грачей, которые тучей носились над безлюдной и пыльной базарной площадью.

— Эх ты, горемыка, — сказала Варежка с сочувствием. — У тебя и метла не снаряжена как следует. А еще изобретатель! — Она насадила пучок розог поглубже на заостренную палку и торжественно вручила ее Чернеге: — Держи свой инструмент!

10

Свернули широкоформатный экран, который висел на сцене во Дворце культуры «Спутник». Теперь сеансы шли в кинотеатре «Космос», под него приспособили слегка облагороженный, престарелый барак. А «Спутник» поступил в распоряжение Уральского драматического театра.

К «Спутнику» перед началом спектакля съезжались десятки служебных автобусов, пикапов, легковых машин и грузовых фургонов с табличкой «Люди» над шоферской кабиной.

Еще никогда в Приангарске не гастролировала столь солидная актерская труппа с таким богатым репертуаром. Успех превзошел ожидания местных устроителей и самих гастролеров. На спектакли, о которых прошел добрый слух, а также на все премьеры народ валил валом.

На успехе гастролей сказалось и то обстоятельство, что в Приангарске до сих пор не светятся голубые экраны.

Все упиралось в ретрансляционную башню. Сперва подвели ошибки в проекте, его состряпали где-то за тридевять земель. Не предусмотрели соседства телебашни с горным кряжем, пролегавшим между Братском и Приангарском; будто все эти сопки колдовским образом возвысились после того, как проект был составлен.

Потом начал тянуть со сроками Востсибстальмонтаж, он со скрипом выполнял годовой план по горнообогатительной фабрике. А пока мы не обогатим руду, нам не до кинопутешествий на острова Фиджи, нас оставляют равнодушными «А ну-ка, девушки» и некогда следить за приключениями Вячеслава Штирлица...

В пятницу впервые давали «Дворянское гнездо», зрительный зал переполнен до отказа.

Декорация изображала пруд, на заднем плане — помещичий дом с колоннами.

Маркаров усмехнулся — фронтон дома удивительно напоминает парадный подъезд «Спутника». Сходилось даже число колонн — шесть штук.

В уединении, на берегу старого заросшего пруда, сидели Лаврецкий и Лиза с удочками, до которых им, впрочем, было мало дела — шло любовное объяснение.

Маркаров отправился в театр с опаской — как бы не хлебнуть провинциального бытовизма. Лаврецкий и в самом деле играл в тяжеловесной академической манере, под стать тяжеловесным декорациям.

А Лиза понравилась — без наигрыша, в словах и жестах искренность, доверие к зрителям: ее поймут и в том случае, если не станет напоказ заламывать руки.

И вот в самый, можно сказать, патетический момент, когда дело дошло до объятий, в задних рядах партера кто-то дурашливым голосом произнес:

— Клюет!!!

Несколько зрителей прыснули, кто-то громко зашикал, кто-то сдавленно прохрипел «безобразие». Многие резко обернулись назад, послышался разноголосый скрип кресел.

Лицо и шея Лизы залились краской. Голос слегка задрожал, но поскольку все произошло в момент ее чувствительного монолога, дрожь могла быть воспринята как актерский прием.

Лаврецкий не захотел скрыть, что слышал скандальный возглас, и с негодованием посмотрел в зал, отвернувшись от Лизы.

Голос из зала показался знакомым. Погодаев, сидевший рядом с Маркаровым, прошептал на ухо:

— Наш Садырин.

По-видимому, автор инсценировки и режиссер не учли густой прослойки рыболовов в зале, не учли живого интереса зрителей к самому процессу рыбалки, как раз в эти дни начался клев, и хариуса связками несли с Ангары.

Когда акт кончился, зрители хлопали щедро и долго. В этой овации звучали коллективное извинение зала, солидарность с обиженными артистами.

Занавес давали несколько раз.

Лаврецкий кланялся манерно, полный высокомерия.

А молодая актриса выходила на вызовы с обаятельной скромностью. Да, она довольна шумным успехом, ей приятно, что сделала приятное людям. То ли она разучила роль такой скромницы? Поддельная искусственная непосредственность?

Пасечник, прогуливаясь в антракте по фойе под руку с Ириной, вспомнил:

— Много, много лет назад я видел спектакль «Дворянское гнездо» в Каменогорске. Чьи-то гастроли. И во время свидания у пруда, едва Лаврецкий закинул удочку, раздался тот же рыболовный выкрик.

Садырина обступили монтажники. Он моргал, запускал пальцы в шевелюру и божился, что не хотел никого обидеть.

— Зачем же глумиться над артистами? — Маркаров даже побледнел от злости. — Ты просто еще не дорос до театра. Уже тихо, все сидят на местах, ты один продолжаешь хлопать. Все с интересом смотрят на сцену — демонстративно, громко зеваешь. Вспомни эстрадный концерт.

Фокусник пригласил на сцену понятых, и конечно же первым поперся Садырин. Когда сеанс черной магии закончился и одураченная публика захлопала, Садырин, перед тем как сесть на место, погрозил фокуснику во всеуслышание: «В следующий раз выведу тебя на чистую воду».

— Лишь бы оказаться в центре всеобщего внимания! Получаешь удовольствие, когда скандалишь.

— Убей меня гром, я сказал шепотом. Само с губ сорвалось... Надо будет после представления извиниться перед этими дворянами.

— Тебе лучше этого не делать. А то придется идти извиняться за твои извинения.

— Я вижу, тебе не терпится. Пойди извинись за меня...

Утром Маркаров проснулся с мыслью — где достать цветы?

На рынке их не купишь. В Приангарске еще никому не пришло в голову торговать цветами.

Он без особого труда выпросил цветы у хозяюшки, которая возилась в палисаднике неказистого домика в поселке Самострой. Чем-то быстро ее рассмешил, и она сорвала несколько ирисов. А основу букета составили крупные нежно-фиолетовые ромашки, какие не растут ни в Закавказье, ни на лугах европейской России.

Маркаров сел в автобус № 1а и поехал в центр.

Пятиэтажную гостиницу «Тайга» заселили актеры и обслуживающий персонал театра. Второй гостиницы в Приангарске нет, и туго пришлось всем другим командированным, не знакомым с музой Мельпоменой.

Холодным долговечным блеском на барьере у администратора отсвечивала черная стеклянная табличка с золотыми буквами: «Свободных мест нет».

Приезжие шатались по вестибюлю, кляня про себя театр, натыкаясь на чемоданы, пузатые портфели и не находя себе места; диваны, кресла и стулья заняты еще со вчерашнего вечера.

Маркаров узнал, в каком номере живет Кононова, и уже собирался подняться, но увидел ее, спускающуюся по лестнице.

Если было бы позволено сказать так про женщину, она гнедой масти. Светло-каштановые волнистые волосы, едва касающиеся плеч, коричневые глаза. На ней узкие серые брюки с мужским поясом, голубая водолазка под синей джинсовой курткой и кеды.

С восточной церемонностью Маркаров протянул букет:

— Это моя верительная грамота, товарищ Лиза.

— Мерсибо. От кого грамота? И кому верить?

— От бригады монтажников Шестакова. Одна седьмая часть лепестков, пестиков и тычинок лично от меня. Хотим вас поблагодарить, товарищ Лиза.

— Лизой я была вчера. Сегодня я Джульетта.

— Примите также извинения бригады. В нашем стаде есть и одна, не научившаяся вести себя в театре, паршивая овца. — Он принял величественную позу и продекламировал: — Приношу вам все извинения, какие позволяет мне принести моя гордость. «Антоний и Клеопатра». Шекспир Вильям.

— Вы про «клюе-е-ет»? — она похоже скопировала Садырина и засмеялась.

— Именно.

— Поставьте, Тимофеевна, в воду, — она передала гардеробщице цветы. — Пусть постоят у вас, пока вернусь.

Кононова зашла за барьер, там за пустыми по-летнему вешалками стояло ведро с клейстером и большой кистью, лежал толстый бумажный рулон.

Нагрузилась всем этим и направилась к выходу. Маркаров перехватил ведро, открыл перед ней дверь, и они вышли из «Тайги».

— Я помогу.

— А вы не торопитесь?

— Мы сегодня во вторую смену.

— Хотите прогуляться со мной по городу?

— Уже гуляю.

— Только я должна вас предупредить — это не увеселительная прогулка. Работа муторная, хлопотная. А я не всегда выдержанная. Бываю и капризная, и вспыльчивая.

— Ничего, это закалит мое терпение... А я не знал, что Джульетта служит в театре расклейщицей афиш.

— Хочу все это проделать, пока не хватилась тетя Поля, — объяснила она, не приняв его шутливого тона. — У нее тромбофлебит и сильно болят ноги.

В Приангарске не было ни одной афишной тумбы, щита, и афиши предстояло клеить, вешать где придется — лишь бы бросались в глаза.

Первую афишу она наклеила на забор возле павильона «Пиво — воды», где толпились одни мужчины.

Расклейка требовала своей маленькой ловкости: надо быстро разгладить ладонями афишу от центра к углам, чтобы она не сморщилась до того, как схватится клейстер.

Маркаров освоил эту нехитрую технику. Теперь Кононова держала бумажный рулон и подавала листы.

Во время их обхода-объезда города он замечал любопытные взгляды, обращенные на спутницу, и это было ему приятно.

Вряд ли ее узнавали в лицо театралы. На ней не было ничего кричаще нарядного, бросающегося в глаза, кроме зеленой косынки необычного тона.

— Каждая красивая женщина знает, что хороша собой, — сказал он. — Только одни самовлюбленно помнят об этом всегда, а другие вспоминают изредка. Как будто вы относитесь к другим?

— Вспоминаю изредка, но всегда в нужные моменты... Вы имеете в виду только внешнюю, так сказать, визуальную красоту? Не забывайте и о моей душевной красоте, — засмеялась она. — А любуются они не мной, а моей косынкой. Верно, красивая?

— Очень.

— Модный цвет. Называется почему-то «пьяная зелень»... Цвет ближе к тине, чем к траве, почти болотный. Мне эту косынку подарила знакомая манекенщица. Ездит по разным странам, демонстрирует советские моды...

— Манекенщице, наверное, полегче живется, чем актрисе?

— Безусловно. Ей не то что петь — даже говорить не нужно. Можно заикаться, шепелявить, картавить. И получают побольше нашего. Вот выгонят меня из театра за бездарность — подамся в манекенщицы. Похаживай себе и покачивай бедрами, показывай колени и оголенные плечи, спину. — Она не могла отказать себе в удовольствии и прошлась перед ним заученной походкой манекенщицы с заученной улыбкой на лице. — И приодеться легче. Им старые модели продают за бесценок. Найдут ерундовый изъян или придумают, что нашли его, — уцененный товар. Меня охотно взяли бы в Дом моделей. Габариты фигуры близки к классическим, отвечают самым строгим стандартам.

— У меня вот с некоторыми философами мысли сходятся, и то не хвастаюсь. Ни стандартами, ни классическими габаритами.

Она охотно рассмеялась и спросила вдруг:

— А что это вас занесло так далеко от родных мест?

— Не так далеко, как высоко. В жизни иногда курьером работает тот, кто родился сторожем, а верхолазом — по призванию водолаз. И наоборот. Еще два года назад я учился в Тбилиси, но заскучал на своем философском факультете. А впервые попал на стройку, когда поступал в университет. Копил производственный стаж. В университете мне не понравилось. Уехал сюда, в Восточную Сибирь, снова на стройку. Захотел теорию проверить жизненной практикой. Как Сальери алгеброй поверял гармонию. Но философы всегда со мной: Сократ, Энгельс, Фрейд, Гегель, Спиноза, Монтень. Философы дают полет мыслям! Философия приучает душу довольствоваться собой, помогает выйти за пределы собственного «я» и, если велит участь, мужественно отказываться от радостей, привносимых извне.

Нонна с интересом посмотрела на него, остановилась, чуть улыбнулась и продекламировала романтически-приподнято:

Рассыльными любви должны быть мысли.

Они быстрее солнечных лучей,

Несущихся в погоне за тенями,

Вот что торопит почту голубей

И отчего у Купидона крылья...

А как вас зовут?

— Мартирос Маркаров. Тезка нашего великого художника Сарьяна. Сокращенно Мартик. Но меня тут по имени редко зовут, прозвали Антидюринг. Если помните, так называется работа, где Энгельс полемизирует с господином Евгением Дюрингом. У меня небольшая библиотечка, и «Анти-Дюринг» ездит со мной по стройкам. Благодаря философам я не знаю докучной праздности. Стоит окунуться с головой в книгу — и можно избавиться от шумного, надоедливого соседа по койке, оказаться наедине с собой. Что греха таить, в юности я обращался к философам, чтобы при случае похвастаться своей ученостью. А теперь наслаждаюсь их благоразумием. Иные трактаты таят свою мудрость не первое тысячелетие. И по-прежнему будят мысль, питают ум, не только память...

Они поравнялись с окном аптеки, в витрине висела афиша «Ромео и Джульетта».

— Джульетта — Нонна Кононова, — прочитал Маркаров и посмотрел на спутницу. — Значит, вы примадонна? У вас, судя по афише, и замены нет.

— Только в этом спектакле. В Свердловске играю во втором составе. Например, Лизу в «Дворянском гнезде» чаще играет народная артистка Катунина. Она на гастроли не поехала. Хорошо, что вчера я играла. После того выкрика у Катуниной мог случиться сердечный припадок... Я могу разволноваться, но с ног меня такими щелчками не сбить. В этом театре я только второй сезон. В прошлом году мы гастролировали в Академгородке, под Новосибирском. А теперь, как видите, осмелели, забрались еще дальше. Сама я — москвичка. Первый раз, можно сказать, в такой глухомани... Не обиделись за свою берлогу?

— Мы оказываем гостям не только медвежьи услуги, — он поднял ведро с клейстером и подержал в вытянутой руке.

— Я и раньше считала, что медвежий угол — понятие не географическое. Можно найти себе берлогу, обставить модерновой мебелью и уползти туда, даже если берлога где-нибудь в центре Москвы, недалеко от ГУМа, ЦУМа или другого универмага. Думаете, нет москвичей, которые ни разу не были в театре? Позавчера, когда шел спектакль, я не была занята в последнем акте, вышла на площадь. И увидела машины, которые привезли зрителей из таежных поселков. Ни один водитель не остался в своей машине, все сидели в зрительном зале! Поверьте, даже разволновалась...

Возле почты они наткнулись на фургон — фанерный домик, приколоченный к бортам грузовика. Над козырьком шоферской кабины надпись «Люди». Входная дверь сзади, три железные ступеньки, на задней стенке трафареты: «На ходу не прыгать!» и «Не стой на подножке!»

Дверь раскрыта настежь, скамьи вдоль стен. В дверях лежала собака и равнодушно поглядывала на улицу.

— Мы настолько бедны, что возим людей в этих будках?

— Не хватает автобусов, — объяснил он.

— Написали бы тогда «Пассажиры». А то «Люди».

— Да, не очень-то приятно чувствовать себя «людиной», доставляемой на работу или в общежитие после работы.

Он заговорщицки подмигнул Нонне, быстро обмазал клейстером боковую стенку фургона, извлек из рулона афишу и наклеил.

«Техническая помощь», пикап, цистерна с бензином увезли еще три афиши. На заднем борту «технической помощи» было начертано: «Водитель, помни! Дорога — не космос», на борту другого грузовика: «Не спеши, тебя ждут дома».

Еще две афиши уехали на округлых боках бетоновозов.

Ему понравилась сама идея — передвижная реклама! Он готов был поклясться, что это первый опыт в истории Приангарска.

— Не знаю, как все другие, а эта афиша привлечет к себе внимание наверняка, — она показала на бетоновоз, только что отъехавший.

Водитель небрежно задраил люк, и цементный раствор шлепался на шоссе серыми лепешками.

— Везет нашу афишу, а еще три убытка. — Маркаров проводил взглядом люк. — Первый убыток — без толку выбрасывается цемент. Второй убыток — портится дорога. Третий убыток — прививается беспорядок. По городу разъезжает сама Расхлябанность с большой буквы. Тоже своего рода передвижная реклама.

— Мне нужно расклеить афиши не только в центре, но и... — Нонна заглянула в бумажку, — у вокзала, на стройке горнообогатительного комбината, на лесной бирже...

— Понимаю, что у себя в Вероне или в Падуе вы ориентируетесь лучше. Смело могу быть вашим гидом. Я работаю на стройке этого комбината.

Подошли к остановке и сели в автобус № 1а, а в другой поселок отходил автобус № 1б. Она удивилась странной нумерации маршрутов. Маркаров объяснил: в городе три маршрута, но председатель горсовета считать до трех не умеет, и поэтому в ходу номера 1, 1а, 1б.

Проехали поселок, разношерстные дома-домики индивидуальной застройки. Поселок назывался Нахаловкой. Виднелись бревенчатые хижины, а подальше от дороги — совсем жалкие халупы, развалюхи.

— Это наш частнокапиталистический сектор, — Маркаров ткнул пальцем в стекло автобуса. — Так острит наш управляющий Пасечник, когда провозит мимо Нахаловки иностранцев.

Быстро добрались до стройплощадки, до подножья эстакады, на которую он ежедневно поднимается.

Обеденный перерыв, на площадке безлюдно, лишь Варежка задержалась на кране.

— Трест Вавилонбашнястрой, — доложил он с широким жестом. — У нас трудятся русские, татарин, эвенк, украинцы, якут, литовец, бурят. И я — сын дагестанских гор, мать — аварка из аула Бухты, отец армянин. Я жил в Батуми, учился в Тбилиси, тружусь в Сибири...

Маркаров помахал Варежке и приклеил декадную афишу на «третьяковку». Потом показал Варежке афишу «Ромео и Джульетта» и налепил на подножье крана.

— Эй, Ромео, — крикнула Варежка из будки, — не забудь попросить для меня контрамарку.

Она не узнала вчерашнюю Лизу в этой незнакомке в джинсовой куртке, серых брюках и косынке приглушенно-зеленого цвета.

Маркаров решил порисоваться. Он снял пиджак, попросил Нонну подержать, взял у знакомого верхолаза в красном свитере монтажный пояс.

— Эх, была не была, как сказал ваш Гамлет в минуту жизни трудную.

Он подпоясался и, цепляясь за конструкции одной рукой, держа в другой ведро и афишу, свернутую в трубку, ловко полез вверх.

Когда Маркаров поравнялся с кабиной крана, Варежка высунулась из окошка и показала глазами на его спутницу:

— Все при ней!

Ему хотелось, чтобы Варежка сказала по адресу Нонны что-нибудь еще, не обязательно комплимент, но та, видимо, считала, что тремя словечками сказала достаточно.

Он лихо забрался на эстакаду, в левой руке ведро с клейстером. Варежка перегнулась вниз и крикнула расклейщице афиш:

— Очень хочет вам понравиться! Парень — что надо, но хвастунишка.

Афишу он приклеил к железу на высоте шестого этажа. Лезть выше не было смысла, афиша должна висеть так, чтобы с земли могли прочесть набранное крупным шрифтом — «Таня».

Маркаров спускался сверху и снова оказался напротив кабины, Варежка погрозила ему кулаком:

— Зачем лазаешь, однорукий? Обозвала тебя, Антидюринг, хвастунишкой. Гражданка следила за твоей акробатикой бледная как полотно.

— Ухарство готов признать, — сказал он Нонне, надевая пиджак. — Но разве я хвастался? Бахвальство — не что иное, как притязание человека на достоинства, которых нет в действительности.

Рулон с афишами стал совсем тонким, а когда они в послеобеденное время подошли к гостинице, оставалось три афиши.

Он с трудом соскреб со стенок ведра остатки клейстера, наклеил афишу на киоск Союзпечати при входе в «Тайгу», вторая афиша уехала на панелевозе, прилепленная к бетонной плите, а последняя — на борту самосвала.

Нонна увидела в этом самосвале мальчонку. Тот свернулся калачиком и безмятежно спал в нише кабины позади водителя, возле заднего стекла. Видимо, мальчонку не с кем оставить или некому отвести в детский сад, а он день-деньской колесит с отцом, отрабатывая вместе с ним рабочую смену.

Она взглянула сквозь стекло кабины на спящего мальчонку, и тоска по Дунечке настигла ее вдруг с пронзительной силой; улыбка сошла, взгляд встревоженный...

Полдня, прожитые вдвоем, она была для Маркарова неизменно привлекательной, при том, что выражение ее лица неуловимо менялось. И этот ряд волшебных изменений милого лица объяснялся не актерской мимикой, а тем, что за время прогулки постепенно менялось ее отношение к нему — от настороженности до той меры сердечного доверия, какое оказалось неожиданным для нее самой.

— Ну вот, наше путешествие окончилось, — сказала Нонна, и ему приятно было уловить в ее тоне скрытую нотку сожаления. — Большое мерсибо. — Она посмотрела на свои и на его руки, черные от типографской краски, с ошметками засохшего клея. — Хотите вымыть руки? Можно подняться в номер.

— Спасибо, умывальник есть внизу. А вам, наверное, нужно еще отдохнуть перед спектаклем. Я воспользуюсь вашим приглашением в другой раз.

— Если честно, времени и у меня в обрез. Это ваш брат зритель может прийти в театр к третьему звонку. А нас привозят за час. Костюмерша, парикмахер. Потом гримируюсь. Меня еще отец учил, — тень печали прошла по ее лицу, не тронутому косметикой.

— При вашей внешности можно совсем обойтись без грима.

— Ошибаются актрисы, которые уповают на свою внешность. Выглядят одинаково в самых разных ролях. А за гримом должен угадываться характер, если хотите — судьба. Иногда нужно подчеркнуть интеллект героини, а иногда, наоборот, упрятать его. Что значит хорошо сыграть роль? Значит усвоить то, что тебе несвойственно. Что такое перевоплощение? Суметь на какое-то время переродиться. А кроме того — проверить перед зеркалом, достаточно ли я стала на себя непохожа.

Она говорила с воодушевлением, а он, при неизлечимой склонности к философствованию, наслаждался ее умением анализировать.

— Придете сегодня на спектакль? Пропуск оставлю на контроле. На два лица, на вашу фамилию.

Он поцокал языком:

— Я сегодня во вторую смену.

— Но мы еще увидимся? Или права моя кормилица? — Она продекламировала неожиданным контральто:

В мужчинах нет ни в ком

Ни совести, ни чести. Все притворство,

Простое обольщенье и обман.

Глоток наливки!..

— Вот если бы завтра, когда вы, Элиза Дулиттл, будете продавать цветы... Только прошу вас, не перепродайте Хиггинсу наш букет.

— Буду рада увидеть вас завтра.

— Пропуск на одно лицо.

— А вы не хотите встретиться с Элизой после спектакля?

Он галантно поклонился.

— Наше знакомство, которому я очень рада, началось с вашего извинения. Теперь примите извинение от меня... Может быть, тут виновата ваша кавказская внешность... Но только я отнеслась к вам предвзято. Заподозрила в вас излишне хвастливого кавалера; кажется, я давно так не ошибалась при первом знакомстве.

— Вы себя не очень-то ругайте. Иногда я сам отношусь к себе с чувством недоверия и даже неприязни... В какой пьесе вы репетировали и играли любовь с первого взгляда?

— Ну, хотя бы в той, которую вы не увидите. Я уверена, что сцена на балконе мне сегодня удастся.

11

Обеденный перерыв только окончился, когда у «третьяковки» появилась старообразная девица в соломенной шляпе и с портфелем под мышкой.

— Вы бригадир Шестаков? — спросила она несмело. — Мне вашу фамилию назвали в постройкоме.

— Чем могу?

— Кажется, вы хотели услышать по радио любимую музыку?

— Честно говоря, не до того сейчас. У нас сегодня подъемы ответственные. — Шестаков уткнулся в чертеж.

— Я только заявки собираю. А радиопередача будет накануне Дня строителей.

— Это какое радио? — спросил подошедший Маркаров.

— Иркутское.

Он разочарованно присвистнул:

— Вот если бы вы были из армянского радио.

Варежка шла легкой, пружинистой походкой к своему крану, надевая перчатки.

— Запишите песню «Ах, я сама, наверно, виновата...». Или на слова Евтушенко теперь заявок не принимают? — Она уже поднималась по лестнице.

— Нет, почему же, — замялась девица, перекладывая портфель под другую руку. — Но эта песня относится к легкой музыке. А для праздничного концерта лучше выбрать что-нибудь посерьезнее. Из классики, например...

— А можно заказать соло для баяна? — спросил Чернега.

— Я нелегкую музыку одобряю, — убедительно соврал Садырин и вытер лицо грязной рукавицей. — А товарищ, — он кивнул на Чернегу, — только блатные песни уважает. Кроме баяна, ничего не слышал. До классики он еще как слушатель не дорос.

— А что вы хотите услышать? — девица достала из портфеля блокнот и повернулась к Садырину.

— Ну, хотя бы этого, как его... — Садырин запустил пятерню в шевелюру. — Листова, а точнее сказать, Листа...

— Какую-нибудь рапсодию?

— Можно и рапсодию.

— Какая вам больше нравится? Вторая? Или, может быть, Десятая?

— Это мне без разницы. Но я больше уважаю ту, которая между ними, посередке!..

— Значит, запишем Четвертую рапсодию...

Садырин отошел, довольный собой, и нехотя отправился на рабочее место. Сегодня он выполнял обязанности стропальщика.

Варежка торопила с подъемом очередной колонны. Садырин набросил петлю на крюк, подал Варежке сигнал «вира!» и разудало просвистел. Но проводить крюк взглядом ему было некогда.

Он очень внимателен ко всему, что не имеет отношения к работе. На этот раз его внимание привлек седоусый, с седыми баками иностранец в пестром пиджаке, а вернее — переводчица, которая его сопровождала.

Гость приехал на черной «Волге», привезли его очкарик-инженер из управления и прораб Рыбасов. У Рыбасова страдальческое выражение лица, будто когда-то при острой боли закусил губу, да так и остался жить с этой гримасой.

На переводчице рискованно короткая юбка и большие темные очки удлиненной формы, которые закрывали почти все лицо.

— Глянь, Антидюринг, вроде щитка у электросварщика, — Кириченков подмигнул.

— Современная дама полусвета, — заметил Маркаров. — И по-моему, она по ошибке надела юбку своей младшей сестры.

Садырин глазел на тугие аппетитные ляжки переводчицы, а Варежка тем временем поднимала колонну на верхнее перекрытие.

В тот момент, когда колонну установили стоймя на балке, петля троса ослабела и выскользнула из крюка.

Варежке стало ясно: накинув петлю, Садырин снебрежничал и не перекрыл зев крюка предохранительной защелкой.

— Елки с дымом! — едва не задохнулась Варежка.

Шестаков, следивший за подъемом, тоже увидел петлю, отъединенную от крюка.

— На честном слове стоит... — с трудом выдохнул Михеич. — А тут еще ветерок, будь он неладен.

— В ту сторону дышать опасно, — добавил Маркаров.

— За такую строповку и под суд можно угодить, — сказал Чернега.

Садырин проводил взглядом девицу в модных очках, сказал Кириченкову по ее адресу какую-то сальность, осклабился, повернулся, поднял голову, увидел колонну, стоящую на балке, увидел петлю, бесполезно повисшую обок колонны, увидел голый крюк и побледнел.

Он засуетился, кинулся к подножью крана, вернулся с полдороги, принялся дрожащими пальцами застегивать брезентовую куртку, потуже затянул монтажный пояс...

И остался на месте.

Михеич не сказал ему ни слова. Положил под язык таблетку валидола, но от волнения разгрыз ее, как леденец, и проглотил.

— Эх ты, — все, что успел сказать Шестаков, пробегая мимо Садырина к крану.

Он стремглав поднялся по лестничкам до будки крановщика и, не заглядывая в нее, полез выше.

Варежка увидела Шестакова у себя над головой.

— Эй, куда ты такой прыткий?

Колонна стояла на узкой балке — петля сама по себе, крюк сам по себе.

Варежка дала аварийный звонок.

Маркаров преградил дорогу монтажникам, которые несли баллон с кислородом и направлялись, ни о чем не подозревая, в опасную зону.

— Понимаешь теперь, что значит «висеть на волоске»? — спросил Маркаров, обращаясь к Чернеге, и распорядился: — Покарауль площадку. Чтобы никто под колонной не гулял. Тем более посланцы капиталистического мира, которые хотят с нами тесно сотрудничать и ищут пути к взаимопониманию. А я на эстакаду, к Погодаеву. Приказ Михеича...

И он, наперекор своему обычному спокойствию и неторопливости, помчался на верхотуру. Пробегая мимо Садырина, вежливо нагрубил:

— Работаешь не прикладая рук... В поте чужого лица.

Еще до того, как раздался аварийный звонок, Галиуллин понял, что в соседней бригаде чрезвычайное происшествие.

Вот так бывает: перехвалят молодого бригадира, а он простой подъем колонны не может обеспечить. Бригадир для некурящих. Пусть теперь расхлебывает, как умеет.

Шестаков добрался до верхней площадки крана.

Он оказался несколько выше театральной афиши «Таня».

При чем здесь «Таня»? И как она очутилась на такой высоте? Неужели вечером подымется занавес и кто-то в театре будет сочувствовать не его сегодняшней беде, а чьему-то выдуманному горю?

На пути Шестакова вздернутая стрела. Колонна поднята на предельную для крана высоту, и потому стрела круто задрана в небо.

Он опасливо полез наверх.

Вот не думал, что стрела такая длинная! Под ногами узкая дырчатая дорожка, за спиной выгнутые стальные обручи, над головой облака, гонимые ветром.

Наконец-то вся стрела позади, добрался до тесной смотровой площадочки на ее конце.

Отсюда под тупым углом к стреле начинается так называемый хобот. Шестаков успешно преодолел место, где стрела и хобот сочленены, как два сустава. Конструкции скреплены между собой раскосами.

К хоботу подвешен полиспаст, от него тянутся вниз два стальных троса, соединенных балкой-траверсой, а ниже траверсы висит могучий крюк.

Галиуллин увидел Шестакова в момент, когда тот перелезал со стрелы на хобот, и уже не спускал с Шестакова глаз, следил за ним с отзывчивым волнением.

Шестаков растерянно постоял на хоботе, держась руками за раскосы. Предстояло спуститься к стальным тросам, к крюку.

Он с сожалением оглянулся на стрелу. Там хоть было какое-то подобие пола под ногами, поручни, выгнутые полукружьями обручи за спиной. И хотя он, когда лез наверх, ни разу не коснулся спиной этой оплетки, она порождала ощущение надежности.

Галиуллин понял, что Шестаков собирается сделать, и мысленно одобрил. Ему понравилось, как тот расторопно залез на хобот и спустился по нему к полиспасту. И уже не раздражение, а сочувствие вызвал у него этот бригадир, которому без году неделя.

Варежка тоже поняла, что Шестаков решил добраться до крюка, дотянуться оттуда до петли и набросить ее на крюк.

— Вот псих ненормальный! — сказала про себя с восторгом.

Она опустила хобот, сократила длину регулирующих тросов, по которым Шестакову предстояло спуститься.

Он прополз мимо полиспаста к крюку. Полиспаст сработал свою скрипучую работу, и длина тросов, идущих к крюку, укоротилась до двух-трех метров...

Поймал ногами трос, а за второй, параллельный, схватился руками в рукавицах.

Спускаться нужно медленно. Стальные тросы вообще скользкие, а эти еще и в смазке.

Крюк, когда не знает иной тяжести, кроме своей собственной, — верток и скользит под ногой так, будто его тоже недавно смазали.

Левой ногой Шестаков осторожно ступил на нижнюю округлость крюка, которую трос обвивает с силой всех тонн, принадлежащих грузу.

Возникло желание — оседлать крюк, посидеть минутку верхом, ухватиться за трос, переждать, пока пройдут головокружение и предательская слабость.

Но черт его знает, сможет ли он подняться на ноги?

Ему предстоит, держась левой рукой за трос, перегнуться вниз и правой дотянуться до петли у верхушки колонны.

Он попытался это проделать. Была бы рука длиннее сантиметров на тридцать — сорок, а так...

Внимательная Варежка быстро дала «чуть майна». Шаткий крюк, подобно изогнутой трапеции, приблизился к петле, ничем не отягощенной, кроме собственного веса.

По-цирковому изогнувшись, Шестаков дотянулся до петли и подтянул ее к себе с неожиданной легкостью.

Галиуллин, сложив рупором руки, кричал Шестакову: немедленно пристегнуться монтажным поясом за нижнюю траверсу!

Шестаков заарканил петлей крюк столь осторожно, что колонна не шелохнулась. А после этого перекрыл зев крюка той самой защелкой, которой пренебрег Садырин.

Шестаков сделал все так, как положено, как учил его Михеич и как сейчас подсказывал Галиуллин.

Однако насколько легче было проделать всю эту операцию десятью минутами раньше на земле, да не повиснув вниз головой, да не одной, а двумя руками!

После того как Шестаков навесил петлю и закрыл защелку, стоять стало еще неудобнее. Но он счастливо ощущал пойманный трос подошвой, как своей кожей.

Надо бы помахать рукой Варежке «чуть вира», но не оторвешься от троса. Он держится за него двумя руками, уже отстегнут карабин монтажного пояса.

А если крикнуть Варежке? Она совсем рядом. Он видит ее косынку в окошке крана, ее встревоженное лицо, ее голубой комбинезон.

Спазм перехватил горло.

Варежка дала «чуть вира», и трос натянулся.

Могло показаться, что кран перенял все лучшие качества своей хозяйки — работает безотказно, так же догадлив, так же умеет чувствовать секунды и сантиметры. У Варежки глаз — ватерпас.

Если бы колонну подымали не на предельную высоту, Шестаков, в нарушение всяческой техники безопасности, переступил бы с крюка на верхний горизонт эстакады.

Однако сейчас это невозможно, и ему предстояло обратное путешествие по крану.

Варежка подтянула крюк к самому полиспасту, чтобы избавить Шестакова от подъема по тросу.

Он поднялся по раскосам, перелез с хобота на стрелу, на смотровую площадочку.

Наверно, прошла минута, длинная минута, а он не мог оторвать руки от благословенных перилец, собраться с духом, двинуться дальше.

Варежка посматривала на Шестакова с беспокойством.

Она знает, что с верхушки крана, как с крыши пятнадцатиэтажного дома, высота ощущается особенно остро. На все высокорослые деревья, здания, постройки внизу смотришь под углом. Вот почему с высоты в сотню метров смотреть не так страшно, все выглядит более плоско. А с верхушки крана, да еще в облачный ветреный день...

Шестаков поглядел на небо и удивился. Ветер внезапно утихомирился. Растрепанные, вытянутые в длину облака неподвижны, а на их фоне куда-то мчится кран, да еще заваливается набок.

Он хотел схватиться за поручень, но рука скользнула мимо, поручень вильнул в сторону.

Шестаков не видел, как Варежка вышла из будки и поднималась на верхушку.

— Эй ты, искусственник! — закричала она с промежуточной площадки. — У тебя так поджилки трясутся, что на кран вибрация передалась.

— Голова...

— Голова тебе, Шестаков, в институте пригодится.

— Голова идет кругом... — с трудом выговорил он. — А мне никак... — ветер сдул конец фразы.

— Держись за облака! Как Иисус Христос. — Варежка все быстрее поднималась по лестнице. — А то на землю слетишь.

— В глазах темно... И ноги как ватные...

— Нашел, мужичок, чем хвастаться! Игрушечный дед-мороз, так тот — весь из ваты.

Она ступила на стрелу.

Слегка подрагивающая под ногами крутая и узкая тропка длиной в сорок пять метров, проложенная в небе...

А когда Варежка впервые сама прошла по стреле крана — год, два года назад, сто лет? И где это было — в небе Иркутска, Коршунихи, Приангарска, Братска или на другой планете?

У них на курсах крановщиков и убежденные безбожницы крестились перед первыми подъемами. А иные плевали себе за пазуху, была такая примета. Соседка по общежитию, круглая отличница, перед тем как сдать экзамен и получить допуск к работе на высоте, испугалась на стажировке. Порыв ураганного ветра загнал ее в будку крана. Она уволилась, ушла в штукатуры...

Варежка помнит свой первый переход по стреле; тогда заело трос, и следовало проверить, не слетел ли трос с дальних блочков.

Она уже стала опытной крановщицей, когда научилась безбоязненно разгуливать по стреле. Не шагать, напрягая до предела силы, мобилизуя все нервы, не самолюбиво скрывать страх, а перешагивать через него...

Шестаков увидел Варежку, сделал несколько неверных шагов ей навстречу и опасливо лег на дырчатый узкий настил. Чем у тела больше устойчивость, тем меньше боишься.

Он ухватился за что-то, кажется за обруч, которому полагалось оставаться у него за спиной.

Вся строительная площадка каруселила вокруг подножья крана, вокруг «третьяковки», будто Шестаков облетал их в этот момент на вертолете.

А тут еще Варежка зачем-то вращала стрелу — иначе как легкомысленным самодурством это не назовешь...

Он знал, что земля вертится, но не подозревал, что с такой скоростью.

Совсем недавно облака были неподвижны, сейчас мчались наперегонки, но почему-то не прямо, а по замысловатой спирали.

Был уверен, что шагает в рост, а на самом деле полз на карачках.

Варежка ловко переступала с поперечины на поперечину и быстро оказалась возле Шестакова.

Попыталась его приподнять, он беспомощно повис. Ему померещилось, что комбинезон у нее черный, что сама она черноглазая и черноволосая.

— Удивляюсь, как ты половину стрелы прошел на своих ватных, полусогнутых, — сказала Варежка сварливо.

— Надо же было кому-нибудь...

Он снова покачнулся и судорожно обнял ее за шею, за гибкое сильное тело.

— Держись зубами за воздух!

Она зло подтрунивала над ним, ёрничала, грубила.

Пусть обидится, обида поможет преодолеть страх!

Пусть устыдится своей беспомощности перед молодой женщиной и осознает хотя бы подсознательно: не стала бы Варежка вести себя так, если бы кран на самом деле превратился в карусель!

Она тащила Шестакова вниз, от обруча к обручу. А когда приблизилась к верхней площадке крана, успела озорно спеть:

Не откажите мне в любезности,

Пройти со мной туда-сюда...

Наконец стрела позади, они ступили на площадку, огороженную перильцами, и Варежка сразу изменила тон.

— Устал небось? — спросила она сочувственно. — Посиди здесь, первопроходец. Да нэ дывысь ты на нэбо! Закрой очи. И жди меня... Это у тебя от перенапряжения. Новички физически устают на высоте и без работы... Сними свой цилиндр, авось ветерок долетит, лба коснется, — Варежка сдернула с Шестакова каску и положила ему на колени.

Она соступила на несколько ступенек, но вернулась, сняла перчатку и своим платком стерла капельки пота со лба Шестакова, пригладила его слипшиеся волосы.

Торопливо, перебирая перильца руками в перчатках, она спустилась в будку.

Шестаков видел, как ее голубой комбинезон мелькал в лестничных просветах.

На помощь Погодаеву и Ромашко, которые монтировали злополучную колонну, успел подняться Маркаров.

Монтажники надежно скрепили болтами колонну с горизонтальной балкой. Погодаев орудовал гаечным ключом с ручками метровой длины. А когда не помогали все прочие законы механики, Маркаров, обняв соседнюю колонну, упирался подошвой сапога в ручку ключа. На динамометре, вмонтированном в ключ, стрелка должна достичь цифры 200. При физическом усилии в двести килограммов болт никогда не разболтается!

Только после двенадцатого болта Погодаев отцепил колонну от крана.

Маркаров иначе не называл ее, как «садыринская колонна». И когда спустился на землю, сказал ему зло:

— Ты не монтажник, а сапожник, который не научился тачать сапоги. Запиши себе строгий выговор с угрызением совести.

Наконец Шестаков спустился с крана и ступил на землю, он был бледен, его мутило.

Маркаров взял Шестакова под руку и повел его, пошатывающегося, к «третьяковке»; издали виднелась заклеенная на нее театральная афиша.

— Как же тут не устать! Столько сделал неустойчивых, осторожных, рискованных шагов. Надо было умело противостоять закону земного притяжения. А кроме того, не подтвердить своей жизненной практикой закон свободно падающего тела. Вот и перегрузка вестибулярного аппарата...

— Ну как наверху гуляется? — подошел Чернега.

— Впечатляет.

— Оставь бригадира в покое, — Маркаров одернул Чернегу, — Не видишь? Человек вымотался на нет.

Шестаков погрозил кулаком Садырину:

— Аварийщик! Еще бы немного, и... Отстраняю от работы.

— Сам подам заявление. По собственному желанию.

— На этот раз ты меня не разжалобишь.

Садырин промолчал, он был подавлен случившимся. Таким растерянным его еще не видели.

12

Замолчать происшествие с подъемом колонны не удалось. В «третьяковку» наехало-набежало начальство всех рангов, начиная с заместителя министра Валерия Фомича,

С раздражением, которого не скрывал, он осмотрел стены тесной конторки с репродукциями из «Огонька» — словно прогулялся в плохом настроении по залам Третьяковской галереи.

Сегодняшнему чепе не придали бы такого значения, если бы в те минуты по стройплощадке не расхаживал с экстравагантной переводчицей вице-директор крупной западногерманской фирмы; это у него мы закупили дробилки и шаровые мельницы для горнообогатительной фабрики.

Если верить Валерию Фомичу, из-за этого чепе сильно пострадала репутация фирмы Востсибстальмонтаж, она предстала перед деловыми кругами общеевропейского рынка в неприглядном свете.

Пасечник старался не превращать чепе в событие, но это ему не удалось.

Страсти в конторке не утихали, всех виновников, действительных и мнимых, опросили, затем была устроена коллективная головомойка. Дольше всех расспрашивали Садырина, Михеича, Варежку, инженера по технике безопасности.

Шумный спор разгорелся вокруг Шестакова, а его Валерий Фомич выслушать не захотел и сухо упрекнул Пасечника. Напрасно он затеял игру в ложную демократию, пошел у кого-то на поводу, — что это еще за выборы бригадира?

Пасечник отметил геройское поведение Шестакова. Тот нашел самый разумный выход из аварийного положения.

— Парень совершил безнаградный подвиг! Это ему плюс, — не удержался Михеич.

Не забыл Михеич разговора о Садырине, но не укорил Шестакова своей правотой.

Валерий Фомич выслушал подробный рассказ Михеича о путешествии Шестакова по стреле крана, подчеркивая свой неинтерес. Зачем так подробно распространяться?

Не так уж важно, как была исправлена ошибка. Важнее обстоятельства, которые ее породили. Пора нам, дорогие товарищи, научиться смотреть в корень явления!

Пасечник считал, что чепе несправедливо объяснять слабой квалификацией бригадира. По условиям работы бригадир просто не имел возможности, да и не обязан проверять стропальщика. Крановщица Белых, даже если бы захотела, не могла из будки проконтролировать Садырина, тем более что визуальной связи с ним в момент строповки не было.

Валерий Фомич предложил снять Шестакова с должности бригадира и, распалясь, добавил:

— Пусть поработает рядовым монтажником. Полезный будет урок. Послать его в бригаду Галиуллина.

Раздражение было вызвано еще и тем, что Валерий Фомич неумеренно хвалил Шестакова на оперативках. А чепе ставило под всеобщее сомнение проницательность Валерия Фомича.

В конторке тесно, оконце настежь, дверь распахнута.

Громче всех разговаривал Валерий Фомич. И монтажники, которые неподалеку возились с тросами, связывали конструкции перед подъемом, слышали все, о чем говорилось.

— Никак не могу определить, — пожал широкими плечами Маркаров, — у кого наш замминистра учился педагогическим тонкостям: у Макаренко или Ушинского?

— Это еще кто такие? — спросил Кириченков, откидывая щиток, перед тем как заменить электрод.

— Знатные электросварщики. Оба с дипломами.

Пасечник вполуха слушал, о чем говорил Валерий Фомич, но внимательно вслушивался в его тон.

Характер руководителя отчетливо проявляется в том, как он выговаривает своему подчиненному. Чем больше дистанция между должностями, тем легче начальнику обидеть подчиненного.

Помнится, управляющий Запорожстроем Иннокентий Пантелеймонович Дымов никогда не позволял себе в таких случаях говорить пренебрежительным, обидным тоном. Ему как бы неловко было за человека, которого распекал... Дымов не всегда наказывал строго провинившегося, чем наказание строже, тем больше можно ожесточить человека.

Вряд ли следует вообще наказывать человека, не зная его характера. Одному выговор — как с гуся вода, а другой будет долго и болезненно переживать...

Приказ сочинили весьма строгий, ох, не ко времени заехал на стройплощадку немец в клетчатом пиджаке с переводчицей в макси-очках и мини-юбке.

Когда случается чепе, мало назвать непосредственного виновника, надо перечислить еще околовиноватых, и в приказе тогда появляются общие, расплывчатые формулировки. Вот и сейчас отмечена «низкая трудовая, производственная и технологическая дисциплина в коллективе», отмечено «неудовлетворительное руководство особо опасными работами и слабый контроль за их выполнением».

Монтажнику четвертого разряда Садырину запретили работать на высоте, снизили разряд и перевели в стройуправление, которое готовит фундаменты.

Шестакова сняли с бригады и снизили разряд сроком на два месяца.

Инженеру по технике безопасности вынесли строгий выговор.

Рыбасов, который во время происшествия — вот везучий! — водил по стройке западного немца, отделался легким испугом — поставили на вид...

— Это верно, что нашего Шестакова сняли с бригады? — спросил Чернега.

— С чего ты взял, что Шестакова сняли? — Маркаров притворился удивленным. — Не знаешь, как пишут в указах? «В связи с переходом на другую работу...»

Приказ сочинили, но осталось решить значительно более важный, с точки зрения Пасечника, вопрос: кто возглавит вновь осиротевшую бригаду?

— Ишачишь, а потом тебя делают козлом отпущения, — сказал Маркаров, осердясь.

Конечно, самая надежная фигура, самый дисциплинированный и квалифицированный монтажник — Ромашко. Он и чертежи читает с листа, как заправский инженер.

Пасечник попросил Ромашко спуститься с лесов в «третьяковку». Не согласится ли он, в связи с чрезвычайными обстоятельствами, временно, до того как поправится Михеич, взять на себя обязанности бригадира?

Ромашко отказался самым категорическим тоном. Какой же из него бригадир, если он ни при каких условиях не остается на стройплощадке после рабочего дня, а тем более не появится там в свой выходной?

— Заседать, прорабатывать кого-то, отвечать за чужого дядю? Чтобы меня, как бедного Макара, забросали всеми шишками? Сегодня свалили вину стропальщика на неповинного Шестакова. А завтра чужую вину — на меня?

Валерий Фомич попытался уговорить Ромашко, не поскупился и на комплименты, — может, сработает его авторитет?

Но Валерий Фомич плохо знал монтажника Ромашко.

— Мое решение твердое, товарищ замминистра. Вплоть до увольнения. Разрешите идти? Мне некогда. Монтаж ждет.

Ну что же, пусть пока, без права подыматься наверх, бригадой руководит Михеич, а прораб обязан почаще заглядывать на верхние отметки.

Рыбасов глубокомысленно потер просторный лоб, суетливо заморгал и надел каску, будто отправлялся наверх.

Валерий Фомич уехал со своей свитой, а Пасечник остался.

Он еще и потому был огорчен несправедливым выговором в приказе Шестакову, что не так давно сам получил выговор по партийной линии.

Монтаж рудодробилки запаздывал, оборудование пришло с опозданием, шли бесконечные авралы. А после всей горячки, после того как объект был сдан, Пасечник устроил в своем рабочем кабинете небольшой банкет, а точнее сказать — выпивон для виновников торжества. До глубокой ночи длилось шумное застолье.

Утром его вызвал секретарь горкома:

— Устроил бы у себя дома ужин — пожалуйста. Но в служебном кабинете... Понимаю, не на государственный счет, на свои кровные, но... Понимаю, ничего лишнего себе не позволили. Только вот песню почему-то пели нетрезвую — «мы с тобой два берега у одной реки».

Пасечник не стал каяться и сказал запальчиво:

— Когда я в этом кабинете дежурил ночи напролет и жил на казарменном положении, никто не возражал, было удобно. А победу спрыснуть в этих же стенах — неудобно!

На партсобрании даже Галиуллин, который обычно с Пасечником был единодушен, не поддержал его. И Маркаров не поддержал, сказав:

— Пить при исполнении служебных обязанностей имеет право только тамада...

За выговор проголосовали единогласно, но Пасечник в глубине души был не согласен с взысканием, и эта не забытая им обида всколыхнулась оттого, что он вынужден был сегодня только для перестраховочного успокоения Валерия Фомича обидеть Шестакова.

Вспомнил Пасечник и выговор, который вкатили начальнику стройуправления в Братске. Тому дали строгача за то, что он построил плавательный бассейн в детском санатории и не уложился в смету. Сделали бассейн, по мнению бухгалтеров, излишне нарядным: выстлали бассейн не метлахской плиткой, а мрамором. Ребятишки там с наслаждением плещутся, бултыхаются. Бассейн попал в достопримечательности города, его охотно показывают самым именитым гостям. Восхищались уже и парламентарии разных стран, и бельгийская королевская чета, и наследные принцы! А выговора с начальника стройуправления до сих пор не сняли...

Вспомнил сегодня Пасечник во всех подробностях и тот случай, когда он никакого выговора не получил, но вынес его себе сам, а выговор из тех, какие снятию не подлежат, хотя пошел этому негласному выговору уже второй год.

В тот катастрофически морозный день разорвало водовод. Котлован затапливало. Нужно было срочно врезаться в другую трубу, ведущую к насосу, и выкачивать воду. Вода быстро превращалась в глыбу льда. Сварка в таких условиях сверхответственная, под силу лишь дипломированному сварщику. «Срочно привезите Кириченкова». Того привезли на машине скорой помощи. Кириченков спустился в котлован неторопливой походкой, не спеша облачался в свои доспехи и, еще не надев каски со щитком, не прикоснувшись к электродам, затеял разговор о том, что в минувшем месяце ему недоплатили столько-то рублей по одному наряду. А вода текла и замораживалась, объект был под угрозой. Пасечника затрясло от негодования: «Нашел время торговаться. Вон с площадки, кусочник!» Кириченков продолжал считать какие-то рубли-копейки. А вода хлестала все сильнее. И тут Пасечник потерял самообладание, схватил Кириченкова за грудки, ударил по скуле, густо заросшей волосами, и побежал к телефону. Когда привезли другого сварщика, Кириченков уже наполовину заварил трубу, а в четыре руки они быстро уняли воду, отвели опасность от котлована.

Пасечник подошел к Кириченкову и попросил прощения. Кириченков стоял измочаленный авральной работой, под глазом синяк, но глаза не злые, а виноватые. Видимо, понял, что перебрал со своей бухгалтерией, если Пасечник вспылил до невменяемости. Пожаловался, бы Кириченков устно или письменно, вещественное доказательство на лице, — не миновать Пасечнику беды. Но Кириченков промолчал, свидетель Михеич промолчал.

Ирина отнеслась к этой новости как к несчастью в их жизни, разрыдалась: и не подозревала, что живет с плантатором, надсмотрщиком. Последний раз она возмущалась рукоприкладством на работе много лет назад, на строительстве Асуанской плотины. Там артелью носильщиков камней командовал «райс», то есть староста, по имени Абут — рослый перекормленный человек с плеткой в руке, с лицом, на котором написано пресыщение властью. Абут наживался на каждом завербованном рабочем, присваивал себе немалую часть его заработка. «Тебя от Абута отличает только то, что у него шесть жен», — сказала она, смеясь сквозь слезы. Пасечник исповедался в своем проступке в горкоме, там его отругали, но во всеуслышание рассказывать об этом не советовали. В тот день Пасечник сам себе вынес строгий выговор с последним предупреждением и с занесением в душу, выговор, который не отменит до конца дней своих...

Наконец Пасечник остался в «третьяковке» вдвоем с понурым Шестаковым.

— Кем в армии-то был?

— Старший сержант.

— А я до гвардии младшего лейтенанта дослужился, малость тебя обогнал. И, между прочим, в первый же день своей военной службы схлопотал выговор.

В тот памятный день с заводских путей Запорожстали отправили один из последних эшелонов с демонтированным оборудованием. Завод уже обстреливали, паровоз стоял под парами, состав длинный-длинный, теплушки вперемежку с платформами. Ходили слухи, что эшелон уходит на Урал, но никто не знал, что станция назначения — Магнитогорск... Вдруг оператор слябинга вспомнил, что забыл взять вертящийся стул, за которым столько просидел у пульта на операторском мостике. Он не представлял себе, как сможет работать без своего стула, и был взволнован так, будто срывалась вся эвакуация слябинга. Пасечник, ни слова не говоря, сорвался с места и помчался в опустевший прокатный цех, который монтировал когда-то. Обстрел не ослабевал, но Пасечник благополучно приволок вертящийся стул. Именно эта пробежка под снарядами укрепила в решении не эвакуироваться с заводом. Он заявил, что уходит на фронт и отказывается от брони, за что директор Запорожстали Анатолий Николаевич Кузьмин устно объявил ему строгий выговор. В тот же день Пасечник подался к разведчикам полка — шел бой на окраине его родного Запорожья, это было 18 сентября 1941 года. Он скрыл, что не подлежит мобилизации. Первые дни так и воевал в каске монтажника, солдатских касок на всех не хватало.

— Выговор мне Анатолий Николаевич, царство ему небесное, дал правильный, — сказал Пасечник, — но совесть моя перед ним чиста... Ты тоже прожил сегодня день с чистой совестью, а я вынужден объявить тебе в приказе строгий выговор, вот ведь какая несправедливость!.. Я недавно снова читал о Серго Орджоникидзе, до сих пор учусь у него жить и работать. Был случай — он вынес несправедливый выговор директору научного института Федоровскому, чьим именем недавно назвали набережную в городе Горьком. Когда Серго убедился в своей ошибке, то позвонил Федоровскому в полночь, извинился, сказал, что выговор аннулирован специальным приказом, а приказ будет завтра напечатан в газете... Почему у меня совесть нечиста? Почему я и подметки не стою товарища Серго, дорогого моему сердцу с юных лет? Да потому, что он извинился и отменил выговор, а я после публичного выговора объявляю тебе благодарность с глазу на глаз, выговор же отменить не смогу... Сам я на своем веку получил немало выговоров, когда ни сном ни духом не был виноват. Но если бы мне выговор дали сегодня, он был бы справедлив. Уже за одно то, что объявил тебе несправедливый выговор.

— Есть и за мной вина. Нельзя было либеральничать с Садыриным, нельзя было ставить его на строповку. Меня Михеич предупреждал.

— Знаешь, чего тебе, Шестаков, не хватает? Омужичиться тебе надо. Не грубей стать, а резкости поднабраться... Отправляйся к Галиуллину, согласно мудрому указанию начальства. Не журись, Шестаков. — Пасечник встряхнул его за плечи. — Говорят, что у победителей раны заживают быстрее.

Шестаков вышел из конторки. Пасечник с симпатией смотрел ему вслед.

Шестаков не утратил армейской выправки и мерил площадку крупными шагами, шагами великодушного человека.

13

Нет в жизни ничего тяжелее несправедливого обвинения.

А разве справедливый упрек легко выслушать?

Маркаров много философствовал и уверял, что справедливый выговор получить еще горше; помимо упрека, полученного от начальства, тебя в этом случае еще мучает совесть. Несправедливый выговор, по мнению Маркарова, пережить легче, потому что тебя в твоем огорчении утешает мысль, и ты даже получаешь от этой мысли тайное удовлетворение, — ты не виноват, и совесть твоя чиста...

После смены Шестаков остался один, снова вспомнилась обида, и он не знал, куда себя девать.

В клубе «Спутник» по третьему заходу крутили какую-то серию фильма «Война и мир», и кассирша скучала в своем окошке, редко кем тревожимая.

Он отправился на стадион, шел футбольный матч на первенство города — «Автомобилист» и Бетонный завод. У монтажников своей футбольной команды не было. К удивлению Шестакова, за «Автомобилист» играл Славка Чернега.

Вдоль поля — скамейки, они подступают с двух сторон к кромке раскорчеванной поляны, превращенной в футбольное поле.

После матча идти в общежитие не хотелось — расспросы, советы, соболезнования, — и он оказался у павильона «Пиво — воды» в очереди за парнем в дамских резиновых сапогах оранжевого цвета.

Табуретками возле павильона служат аккуратные пни, торчащие в поредевшем сквере. Столешницы тоже прибиты к пням, поэтому павильон и называют «Пеньки».

Шестаков сидел за таким столиком у обочины пыльной улицы. Перед ним кружка с пивом и бутерброд с засохшим сыром.

По улице проезжали самосвалы, автокраны, спешили домой работяги. Доносились обрывки разговоров, смех.

Он удивился тому, что сидит, молчит и ни о чем не думает. Свободный вечер, есть время собраться с мыслями, подумать о жизни. А мыслей все нет и нет. А еще говорят — чтоб словам было тесно, а мыслям просторно.

Как это человек может жить и ни о чем не думать? Или все уже передумано?

Сидел, опустив голову на руки, и подкарауливал мысль...

Был на стадионе, а кто с кем играл и с каким счетом окончился матч — не помнил. Смутно помнил только, как болельщик, сидевший рядом, кричал Чернеге: «Куда смотришь, лохматый? Чуть мяч не проглядел. Завтра же постригись!» И как советовали судье: «Продай свисток, купи очки!», как полузнакомый прораб угрожал с соседней скамейки: «Не забьешь мяч — сниму разряд!»

Шестаков повернулся — и не заметил, как за его столик с кружкой пива подсел Садырин. Тот достал из кармана початую бутылку водки, подлил в кружки себе и рассеянному Шестакову.

— Я уже выпил за себя. А сейчас выпьем за того парня...

— Ты что мне подлил?

— Родниковую воду.

— Вода не утоляет жажды, я помню, пил ее однажды, — театрально продекламировал Шестаков, поднимая кружку.

— Померещилось, ты за Варежкой приударяешь, — недобро усмехнулся Садырин. — Хотел тебе дуэль устроить на узкой дорожке, а теперь вижу — ты не из бойких кавалеров. Девка сама тебе на шею бросается.

— Пока я на ее шее висел. Когда по стреле гуляли в обнимку. Парни, которые ползают на карачках, девушкам нравиться не могут.

— Ну, поехали на карачках! Свои люди — сопьемся. Вздрогнули?

— С тобой? Ни малейшего желания.

— Меня та чувиха в коротенькой юбочке подпутала, загляделся на ее ляжки...

— А если бы колонна рухнула?

— Раздули из мухи слона. Если бы да кабы... — Садырин вскочил с места и крикнул шоферу проезжавшего бетоновоза: — Эй, парень, подвези!

— Некогда мне с пьянью возиться.

— Не человек ты, а бетонавозный жук! — Садырин взъерошил шевелюру и снова уселся за столик. — Ну ладно, я такой-сякой, немазаный. А тебя, если разобраться, за что в отставку?

— Если разобраться, меня тоже выгнали за дело. Не нужно было с тобой церемониться...

Садырин стал длинно оправдываться, но Шестаков не слушал. Садырин и трезвый назойливо общителен, шумен, а сейчас тем более...

— ...потребуй, что тебе причитается, — станут уважать, а будешь в тряпочку молчать и вкалывать — никто тебя и не заметит... Кто ты такой, спросят, чтобы тебя уважали?

Садырин опорожнил кружку и поцеловал донышко. Шестаков глотнул со страдальческой гримасой.

— Нет, в тебе, Шестаков, настоящей рабочей закалки, — снисходительно заметил Садырин.

— Какая гадость! — Шестаков допил ерш.

— Зачем же ты здесь пируешь?

— Лечусь. После операции в «третьяковке». В хирургах состоял сам заместитель министра. А поскольку меня резали без наркоза, принимаю наркоз отдельно... Тебе можно, а мне нельзя? — неуверенно спросил Шестаков, посмотрев на Садырина осоловелыми глазами. — Ты Сенеку читал?

— Бегло.

— Антидюринг вычитал у него, что пьянство — добровольное сумасшествие. А я пьяный разве?

— Ты, Шестаков, только выпимши. Вот когда тебе все руки оттопчут — тогда действительно пьяный!..

Мимо шли прохожие, или, как говорит маленький Мансур Галиуллин, мимохожие.

— Они меня не уважают, и они правы, — Шестаков кивнул на прохожих. — А я тебя, Садырин, не уважаю. И тоже прав. Сам посуди, разве можно идти в разведку или сидеть вдвоем в окопе, когда не доверяешь соседу?

— Ну и сиди здесь один в своем окопе!

Шестаков собрался что-то ответить, поднял голову — Садырина не было.

— Такого человека обидели! — сам себе вслух сказал Шестаков непослушными губами. — Ай-яй-яй, как вас обидели, Александр Иннокентьевич... Конечно, потом будут извиняться. Заместитель министра на коленях будет ползать, просить прощенья... Поздно, Валерий Фомич, поздно... Почему все идут мимо? Равнодушные люди!

Кто-то засмеялся рядом, Шестаков решил, что над ним, и обиделся.

Где кепка? Куда-то девалась. Ну и черт с ней!

Но кто же надел ему кепку на голову?..

Все куда-то идут.

А чем он хуже?

Он встал и неуверенной походкой пошел в гастроном.

Повстречались два охотника с собаками. Собаки в Приангарске только охотничьи — сибирские лайки. Ни одной комнатной собаки, освоившей правила уличного движения, здесь не увидеть...

«Вот бы переполох поднялся в собачьем обществе, если бы на улице вдруг появился пудель, да еще по-модному подстриженный... И люди и собаки восприняли бы его как экзотическое животное. Кривоногая такса тоже произвела бы сильное впечатление на местных кобелей...»

Охотники даже не захотели взглянуть в сторону Шестакова.

Он снова обиделся.

— Что ж, если выгнали из бригадиров, на меня уже можно не обращать внимания? — вслух возмутился он. — Даже лайки не облаяли. Никому нет до вас дела, Александр Иннокентьевич, Каждый умирает в одиночку!!!

14

Было уже очень поздно, когда Варежка услышала стук в дверь.

— Кто там?

— Откройте, Варежка.

— Кого еще принесла нелегкая в такую поздноту?

Варежка поднялась с кровати, включила свет и, босая, в ночной рубашке, открыла дверь.

Прислонясь к дверному косяку, стоял Шестаков и мял в руках кепку.

— Елки с дымом! Подожди, платок накину.

Он никак не решался сменить позу — то ли боялся войти в комнату, то ли нетвердо держался на ногах.

— Ну, чего стал, как обелиск? Заходи, раз явился.

Шестаков нерешительно переступил порог, вынул из кармана бутылку вина, поставил на стол и плюхнулся на табуретку.

— Что скажешь хорошего?

Шестаков молча, тяжелым взглядом смотрел на Варежку. Он не мог отвести глаз от ее оголенного плеча, с которого сполз платок, от голых коленей.

Варежка торопливо поправила платок, села на кровать, прикрыв ноги одеялом, и проговорила с зевком:

— А я уже третий сон досматривала. Вот нетолковый! Это что — визит вежливости? Нашел время...

Он продолжал молчать и лишь оглянулся на дверь, которую притворил неплотно.

Варежка встала и закрыла дверь.

Шестаков истолковал это по-своему, почувствовал себя уверенней, потянулся к бутылке и даже попытался выбить пробку ударом ладони о дно, но только ушиб руку, и стало ясно, что он этого делать не умеет.

Варежка отобрала бутылку, взглянув на этикетку.

— Где ты такие помои нашел? Коллекционное вино бормотуха. Такой отравой только заборы красить.

— Какое на ближней полке стояло...

— А как ты ко мне попал? Да еще вдвоем с нею, — она кивнула на бутылку. — Чем я тебя привадила?

— Ноги привели...

— Опять на свои ватные ноги сваливаешь? Как тогда на стреле. Что же у тебя, голова идет туда, куда ноги задумали? Ты в другой раз не пятками думай, а головой.

— Почему-то абажур у вас раскачивается.

— Как ты заметил? — Варежка притворилась озабоченной, — Так давно не раскачивался абажур в моей комнату и вот опять... Во хмелю что хошь мелю... Пол не покатый? Стены не падают? — Она помрачнела. — Давай, Сашенька, поговорим с тобой, как мужчина с мужчиной. Ты ведь расхрабрился только потому, что... — она выразительно посмотрела на бутылку. — Ну, знаю, знаю... Неприятности. Из бригадиров выгнали. Так и попал ты в бригадиры не по заслугам, рикошетом от Михеича... А теперь уходи...

Варежка напялила ему кепку на голову и подтолкнула к выходу. Шестаков вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Она была неискренней с Шестаковым — только притворялась безучастной к его судьбе, а сама переживала, считала, что сняли его с бригады несправедливо.

Варежка хотела потушить свет, но передумала и порывисто бросилась к двери, словно торопилась исправить ошибку, догнать того, кто уходит из ее невезучей жизни, вернуть то, что напрасно упустила.

Она распахнула дверь на лестницу и, не думая о соседях, не боясь кривотолков и сплетен, закричала с надрывом:

— Саша, вернись!

Он вошел в комнату, тяжело дыша, сделал несколько больших шагов и обнял Варежку так крепко, что она какие-то секунды оставалась в его объятиях.

Она пересилила себя и мягко его оттолкнула.

— Ты... вино свое забыл.

Шестаков отмахнулся, но Варежка насильно сунула бутылку ему в карман.

Он сел на табуретку и, чувствуя всей кожей, что сильно покраснел, опустил голову.

— Ну что ты голову повесил? Чего такой понурый?

— Извините, Варежка, что ввалился в таком виде и в такое время. — Он как-то сразу протрезвел.

Она внимательно на него взглянула. «Будь Саша трезвым, может быть... — У нее заколотилось сердце, как в тот раз, когда вела его, беспомощного, по стреле крана, прижав к себе. — Верно говорят, что мы крепче прикипаем сердцем к тем, кому сами сделали добро, чем к тем, кто сделал добро нам... — Она не могла отделаться от навязчивой мысли: — То ли Саша собрался ко мне трезвым, а выпил для храбрости? То ли сначала крепенько принял, а уж потом осмелел?..»

Она пригладила его всклокоченные волосы, прямые, густые, светлые, и он сказал неожиданно для себя, с внезапной откровенностью:

— Понимаете, Варежка, какая история... Девушка одна... Ну, в общем, подружка, еще со школы. На одной парте, по одним шпаргалкам...

— До чего же я невезучая баба, ужасть прямо! Только соберусь белье сушить — зарядит дождь, только убегу от дождя — попаду под град, только куплю абажур, занавески повеселее — пора съезжать с квартиры, только парень приглянется — чужой жених...

Он не услышал в ее словах потаенной горечи, скрытого признания и продолжал откровенничать:

— Плохо ей живется в Москве. Продавала на улице эскимо, теперь официанткой в вагоне-ресторане.

— Понятно, почему ты мороженое не любишь. А если твоя эскимоска нуждается, почему денег не посылаешь?

— Марина гордая, она денег не возьмет.

— А ты уже обрадовался? Остался при своих! А может, сюда ее отгрузить? Толковая девка-то? Могла бы в нашем крановом хозяйстве прокантоваться подсобницей. Небось соскучился? — Варежке все труднее было выдерживать искусственно веселый тон.

— Как-то не отдавал себе отчета...

— Исповедался бы раньше, я бы ее к себе в комнату пустила. Мы бы сегодня втроем твой мусорный портвейн распили. Но только опоздала ко мне. Отдаю свою площадь. У Галимзяна с Зиной до сих пор комната в общежитии. Пусть забирают мои квадратные метры... Ну а твоей эскимоске я даже немного завидую, — она принужденно засмеялась. — Потому что любишь ты ее. Я тебе только под мухарем приглянулась. А она тебе и трезвому нужна. Ты еще с ней серебряную свадьбу сыграешь. А наша обоюдная симпатия — с временной пропиской...

И она запела:

Я миленочку сказала

Утром при прощании:

Шлите ваши отзывы

И ваши пожелания!..

Шестаков, обескураженный, растерянный, так и ушел с бутылкой, торчащей из кармана.

Ох, не надо было рассказывать Шестакову свою семейную историю, жаловаться на бывшего муженька. Вот он, извольте радоваться, и явился утешителем.

Варежка закрыла дверь, тряхнула головой, чтобы не расплакаться, подошла к столу и несколько раз подряд оттолкнула от себя абажур, пока тот не раскачался.

Она села на табуретку, где только что сидел Шестаков.

Лицо ее то погружалось в тень, то резко освещалось лампочкой, и каждый раз глаза ее меняли цвет.

Их затуманило, и она поняла, что плачет.

15

Шестаков нашел на верхотуре Галиуллина и мрачно сообщил:

— Вот явился к тебе, Галимзян Хасьянович, в штрафном виде.

— Зачем ко мне?

— Ставь на работу. Я теперь рядовой монтажник. Приказано быть под твоим началом. Рыбасов сказал, чтобы я в свою бригаду носа не показывал.

— Невесело... Ну а соревнование наше, Шестаков? Ты же грозился меня обогнать?

Шестаков махнул рукой:

— Как говорит Антидюринг, верхолазам нечего терять, кроме своих цепей.

Он деловито подтянул предохранительную цепь на поясе, тут же взялся помогать Галиуллину, и они в четыре руки быстро перемотали трос на электролебедке.

— За что мне теперь взяться?

— Сперва посоветуемся... — Галиуллин расстелил чертеж, приглашая Шестакова принять участие в обсуждении деталей предстоящего подъема. — Один бригадир хорошо, а два лучше.

Галиуллин вел себя так, будто потерял свою всегдашнюю уверенность, и Шестаков понял: хочет подчеркнуть, что, несмотря на приказ, они равноправны.

Сочувствие сделало Галиуллина проницательным, он щадил самолюбие Шестакова.

Наступил обеденный перерыв, и Галиуллин предложил:

— Айда вместе в столовую.

У входа в столовую торчала противопожарная бочка с водой: весной и осенью в ней отмывали от глины сапоги. Рядом лежал квадрат стальной сетки; ее прибивают, когда штукатурят потолок. Сейчас бочка рассохлась, а сетка бездельно валялась, забитая окаменевшей глиной.

Бригадиров-монтажников приравняли к инженерно-техническому персоналу, их кормили не в зале самообслуживания, а в соседней комнате, где между столиками сновали официантки.

— Топай один, — Шестаков направился в общий зал. — Какой я теперь технический персонал? Для меня путь в высшее общество закрыт.

Галиуллин упрямо шел за ним.

— Понимаешь, нужно во время обеда обсудить два важных технических вопроса...

Они сели в общем зале.

Галиуллин потыкал вилкой в винегрет:

— У нас, у инженерно-технических работников, винегрет вкуснее. И вообще кормят капитальнее...

— А помнишь, весной? — спросил Шестаков. — Пасечник, никого не предупредив, перешел из итээровской столовой сюда, в рабочую. Приструнил поваров и снабженцев. Сразу стало сытнее. Надо подсказать Пасечнику, пора ему снова сюда на довольствие...

— Ты чего тарелку отставил? Бывший бригадир решил объявить голодовку? Поститься тоже нужно с умом. Был у меня в Асуане в обучении араб Фахми, длинный парень, хитрован, шельма, каких мало. Когда выгодно ему — притворялся шибко религиозным. Но при случае не боялся обмануть самого аллаха. Строгий пост рамазан тянется месяц. Мусульманам разрешается есть только после захода солнца. Мой Фахми жульничал: залезет в ковш экскаватора, пригнется так, чтобы его никто не видел, и жует. Уверял меня, что аллах сквозь железо ничего не видит... Поест и закурит. Дым от сигареты рукой разгоняет, чтобы аллах и дым не увидел. И ты, Шестаков, похоже, сквозь железо не видишь. Про тавровые балки знаешь?

— Ну, знаю...

— А почему молчал? Не отругал меня? Когда Варежкин кран разгружал платформы, я захотел выгадать для себя четверть часика. А твою бригаду задержал бы часа на три. Собрался завалить плитами нужные тебе балки. Знаешь, как это называется? Спихмонтаж. Тебя в те дни хвалили, меня ругали — вот я и обиделся. Варежка тебя в обиду не дала, а мне дала жару. Тут я еще одну тактическую ошибку допустил: не учел, что Варежка навещает Зину, подолгу торчит у ее окна. Короче говоря... У меня волосы блестят?

— Как вороново крыло.

— Еще бы не блестели! Варежка про эту историю Зине рассказала. А Зина вчера мне голову намылила. Пристыдила при новорожденной дочке.

Они коротко посмеялись.

— Послушай, Шестаков, — сказал Галиуллин уже серьезно. — Я знаю, тебе пора переводиться из кандидатов в члены партии. Дать тебе рекомендацию?

— Кто же меня примет в штрафном виде?

— Малость обождем и подадим. Надолго откладывать не будем. Мое мнение, ты за один только час, когда на кран взобрался, весь свой кандидатский стаж прошел. А вторую рекомендацию попросим у Пасечника.

— Согласится ли он теперь?..

— Ты с ним сколько работаешь?

— Второй год.

— Прибавь мои шестнадцать. Я еще на его свадьбе в Асуане гулял. Так что считай: два члена парткома «за»...

Галимзяна Галиуллина можно назвать пожизненным строителем. Еще в ремесленном училище он мечтал стать бетонщиком: не было на стройке, где они проходили практику, машины сложнее бетономешалки. А может быть, это объяснялось тем, что дальний его родственник — кажется, брат деда — Хабибулла Галиуллин прославился на строительстве Магнитки, установив летом 1931 года мировой рекорд: за восемь часов его бригада уложила в фундамент 1196 бетонозамесов. Когда Галимзян впервые попал в Магнитогорск, он с гордостью прогулялся по улице имени Галиуллина... Дед Галимзяна всю жизнь проработал на конном дворе Белорецкого завода, затерянного между отрогами гордого хребта. На юге Башкирии жило много татар, Галимзян говорил и по-татарски, и по-башкирски. Дед, так же как прадед, многие годы был возчиком руды. Захолустная, труднопроезжая дорога тянулась из Белорецка через крутые горные перевалы за станицу Магнитную, некогда Магницкую, на левый берег реки Урал, некогда Яик, к волшебной горе Атач, кладовой железной руды. В те годы на вершине Атача еще зеленела березовая роща, а все лицо горы было, как оспенными знаками, выщерблено ямами. Кое-где в ямах завалялись темно-бурые отломки руды, которые не удалось раздробить без динамита и вывезти. Малорослые двужильные башкирские лошаденки, мохноногие, с густой гривой, девяносто верст тащили сани или телеги, груженные рудой...

Будучи как-то в отпуске, Галимзян проехал с дедом Валиуллой на машине ГАЗ-69 по старой дороге, ныне выстланной асфальтом.

Монотонно урчал мотор, поскрипывал кузов, а Галимзян был под впечатлением скупых рассказов деда и прадеда. Ему слышался в этой ковыльной степи свист ядер и пуль, топот коней Пугачева, слышался звон оружия, выкованного сельскими кузнецами, скрип обозов, ржанье низкорослых лошадей, удалые песни. Степь оглашали проклятья и стоны мятежников. Били батогами, отрезали языки, выжигали на лбу клеймо. Все это запомнилось с детства, а рассказывал дед Галимзяну так, словно сам был участником пугачевского бунта, сам осаждал маленькую крепость в станице Магницкой, сам выкатывал на площадь трофейные бочки пороха.

В юности Галимзян прошел по этой дороге участником лыжного похода Белорецк — Магнитогорск — Белорецк. А молчаливый дед Валиулла проехал на своем веку по этому тракту, понукая лошаденку, сотни раз... Не от деда ли и прадеда унаследовал Галимзян нелюбовь к многословию?

Когда Галимзяну предложили поехать на ударную стройку Абакан — Тайшет, он только кивнул в знак согласия и, захватив лыжи, уехал по путевке Башкирского обкома комсомола.

Он никогда не значился в числе говорунов, которые многословием подменяют деловитость. Он просил слово на собраниях только тогда, когда молчание не могло называться золотом...

Шестаков знал: Галиуллин не больно речист — и был удивлен его сегодняшней словоохотливостью...

— А второй важный технический вопрос какой? — вспомнил Шестаков.

— Да понимаешь, какое дело... Никак не могу решить, что брать из спиртных напитков на третье: компот из сухофруктов или клюквенный кисель?

— Этот технический вопрос решим на месте.

Они подошли к буфету, испуганно отшатнулись от киселя цвета фиолетовых чернил и вышли из столовой...

При выходе Шестаков встретил Варежку, с приветливой неловкостью поздоровался с ней, но не остановился.

После ночного визита к ней они уже виделись несколько раз, и Варежке казалось, что он избегает разговора с ней, даже чурается ее. Она была слегка обижена — ведь она в последующие дни ни в чем его не упрекнула.

А Шестаков избегал разговора потому, что было совестно глядеть ей в глаза. Он не очень хорошо помнил, что наговорил спьяна той ночью. Может, должен за что-то извиниться? Плыла куда-то табуретка, на которой он сидел, раскачивался абажур, а карман оттягивала непочатая бутылка.

Шестаков беспокоился за свою бригаду, частенько отрывался от работы и поглядывал в их сторону.

Несколько раз на дню к нему, по поручению Погодаева, добирался с чертежами Чернега. Маркаров и Нистратов наведывались и без всякого дела, просто чтобы выказать солидарность опальному бригадиру. И только у Кириченкова от скороспелой почтительности не осталось и следа; он теперь бывшего бригадира почти не замечал...

Бригада Шестакова вела сложный подъем, и дело там не очень-то клеилось — увеличились простои крана, нервничала Варежка. Она вынуждена была часто менять адрес крана и раскатывать по рельсовым путям.

Рыбасов на верхних отметках по-прежнему появлялся редко. Он предпочитал давать указания, не выходя из-за своего стола в «третьяковке».

— С неруководящей работой он не справится, — сказал Маркаров вполголоса Погодаеву; тот засмеялся.

Только теперь Шестаков понял, в каких трудных условиях вел монтаж Галиуллин, понял, что начальство ругало того несправедливо.

Правы были Погодаев и Маркаров, когда честно отказались от соревнования с галиуллинцами, потому что находились в лучших условиях. Договор, предложенный Валерием Фомичом, этого пустячка не учел.

— Что значит — победить в соревновании при более благоприятных условиях? — философствовал вечером в общежитии Маркаров. — Это ущемляет гордость и достоинство победителей, уменьшает ценность победы, может демобилизовать. А если соревноваться при неучтенных худших условиях? Можно подорвать веру в свои силы. Не всегда и не всюду следует провозглашать соревнование по количественным показателям. Возьмите два цеха на фабрике галантереи: цех правой перчатки и цех левой перчатки. Кому польза, если сделают тысячу правых перчаток и тысячу триста левых? Или кто-то вдруг вздумает перевыполнять план на автомобильном заводе в Тольятти. Там конвейер не позволит, там нужно искать совсем другие показатели...

Спустя день Галиуллин на верхотуре раздумывал вслух, делясь своим планом с Шестаковым:

— Ты уже в моей бригаде маленько освоился. Вот и будешь за старшего. Все мои ребята под твоим началом. А я пойду к шестаковцам. Проверю, может, подскажу что Погодаеву. Мне-то Рыбасов не запретил там нос показывать.

Чтобы Рыбасов не застукал нарушителя, Чернега постоит на стреме, пусть одним глазом поглядывает. Появится ненароком Валерий Фомич или другое начальство — свистнет «полундру». У Шестакова будет на сердце спокойнее, если Галиуллин поторчит наверху в его бригаде.

По существу, Галиуллин в эти дни руководил бригадой Шестакова, а тот оставался за старшего в бригаде Галиуллина.

Даже Пасечник не знал об этой рокировке двух бригадиров. Галиуллин признался во всем позже.

16

Уже после того как они прощально поцеловались у гостиничного подъезда, Нонна, слегка запнувшись и побледнев, пригласила его зайти выпить чаю.

— Никому не помешаю?

— Всегда живу в номере одна. Человек я покладистый и в гастрольных поездках не привередничаю, как некоторые артисты со званиями. Но мое требование одиночества — беспрекословное. Лучше всего репетировать рано утром. А если срочный ввод в спектакль — зубрю полночи. И не про себя, а вполголоса или во весь голос.

— А сегодня зубрить не будете?

— Сегодня не буду.

Она наскоро собрала подобие ужина — бутерброды без бутера, то есть без масла, но с ломтиками венгерской колбасы салями.

— А больше угостить нечем. Живу скромно. Мой прожиточный минимум — два шестьдесят, укладываюсь в командировочные.

Электроспираль снабдила их двумя стаканами кипятка, а дорожные пакетики для заварки, бумажные поплавки на ниточках, закрасили кипяток. Аппетитно запахло чаем. Сахару не было, зато нашлись три шоколадные конфеты «Мишка косолапый».

Он поглядел на картину «Утро в лесу», висевшую на стене, — увеличенная конфетная обертка. К позолоченной раме прикреплен инвентарный номер.

По радио передавали танцевальную музыку народов СССР, стремительную молдовеняску сменил медлительный танец Прибалтики. Мартик стал уверять, что этот танец танцуют с тяжеловесной грацией только женщины, которые носят обувь 39—40-го размера. Нонна засмеялась...

Она вышла из номера раскрасневшаяся и, перед тем как выйти, причесалась.

Не сразу решилась обратиться к дежурной по этажу, хотя и была уверена в ее дружелюбии. Дежурит Вера Артемьевна, на той неделе Нонна снабдила ее двумя контрамарками на «Таню».

— Я пригласила в гости своего близкого друга... — Нонна знала, что с каждым словом краснеет все сильнее.

Весьма кстати, что лампочка в коридоре подслеповатая, густо запятнана останками спаленной мошкары, комарья.

— Это такой чернявый, вежливый?

— Так вот, Вера Артемьевна, вы моего вежливого гостя не видели.

— Ясное дело, не видела, — она с готовностью кивнула.

— И не увидите, когда уйдет.

— Ясное дело, не увижу...

Нонна вошла в номер. Он снял со стены гитару и протянул ей, она отрицательно качнула головой.

— Мне самой хотелось вам спеть, но время позднее. В другой раз... — Она неторопливо зачехлила гитару и повесила обратно.

Неожиданно для них диктор объявил по радио — четверть второго ночи. Нонна помнила, что в эту минуту Москва начинает телепередачу «Спокойной ночи, малыши».

— Обидно, — он дурашливо вздохнул. — Если бы наше монтажное управление не тянуло с установкой ретрансляционной телебашни, мы тоже могли бы сейчас насладиться этой передачей!..

Ей очень нравилось разговаривать с ним, угадывать его мысли с полуслова.

А когда он замолкал, прислушивалась к его молчанию, старалась разгадать, о чем он думает.

На последний автобус маршрута № 1а уже не поспеть. Хорошо, если по дороге попадется попутная машина-полуночница — бульдозер, бетоновоз, автокран ли фургон «Люди». А если пешком — отсюда в их поселок два с половиной часа хода, и быстрого хода.

Нонне стало жаль его. Да и не по-августовски холодна сибирская ночь, еще продрогнет. Он расстегнул ворот рубашки, пошлепал себя по груди и сказал, посмеиваясь:

— Свой шерстяной свитер.

Она подумала: «Моя жалость — уловка, нескладная попытка обмануть себя. Сама не хочу отпустить Мартика».

Нонна с бесхитростной откровенностью сказала:

— Кто-то из героев Шекспира, кажется Полоний, говорит: «Человек должен быть всегда правдивым с самим собой»... А мне это не всегда удается.

— Иногда быть правдивым с самим собой труднее, чем быть правдивым с другим человеком... Верите в предчувствие? Когда раздался тот грубый выкрик из зала, у меня возникло острое ощущение, что обидели очень близкого мне человека, оскорбили и меня...

Он крепко обнял ее и бережно поднял на руки, чтобы вознести ее не только над полом гостиничного номера — лад всей повседневностью.

В актерской среде выражение «носить на руках» относится к восторженным проводам артиста после спектакля. Народный артист Северцев-Донецкий любил вспоминать, как публика носила на руках Комиссаржевскую; то ли стариковские воспоминания, то ли пересказывал чьи-то театральные мемуары.

Осторожно, счастливый своей ношей, он кружил по номеру, обходя уродливое громоздкое кресло, шаткий столик посередине комнаты с позванивающей крышкой графина, желая отторгнуть Нонну от всей аляповатой, безвкусной обстановки, несовместимой с самим ее существом.

Она прижалась к нему, обвила шею руками.

Он словно убаюкивал ее, а она и не помышляла о сонном покое.

Он словно пытался заглушить ее страх, а ее переполнял восторг, ею владело страстное предчувствие близости.

Он продолжал носить ее на руках, как свою повелительницу, и тогда, когда она уже безмолвно согласилась быть послушной ему во всем.

У него кружилась голова, трудно дышалось, но не потому, что ноша тяжела для его рук.

Лицо ее было слишком близко от его губ. Он целовал ее неудержимо, но сдержанно, усмирял свое желание, страшась обидеть ее нетерпением.

Мало ли какие роли предлагают молодой актрисе и классики, и современные авторы; в любовных сценах иностранцы посмелее наших драматургов. Со столькими героями-любовниками ей уже пришлось обниматься при свете рампы, со столькими целоваться на сцене и в репетиционном зале. Наверное, не раз сыграла и роль стеснительной недотроги, с трудом перебарывающей самое себя.

Но сейчас это — не роль, натурально ею сыгранная, это сама Нонна в ее самозабвенной искренности.

И он был исполнен благодарности к ней за то, что в ее отношении к нему не промелькнуло ничего актерского, она ни на мгновенье не утратила прямосердечности.

Спустя время, не измеряемое минутами и часами, она вдруг сказала:

— А знаешь, Мартик, я тебя почти люблю.

Он как-то неопределенно пожал плечами. Обрадоваться или чуть-чуть обидеться?

Может, этим «почти» она хотела сказать, что далека от страстного умопомрачения, не собирается заглядывать в будущее, нет для этого основания и у него. Не всепоглощающее чувство, а всего лишь эпизод в ее жизни. При всем сегодняшнем безрассудстве, ее не покинула рассудительность, она дозирует свою страсть, привязанность, симпатию.

Или, наоборот, понимает всемогущую власть признания и хочет этим «почти» строго проверить себя, боится разменять заветное слово на мелкую монету?

Или постеснялась сделать признание первой, не желая подчиниться своей сумасбродной откровенности...

Она нежно поцеловала его закрытые глаза и провела пальцем по его бровям — сперва пригладила одну, затем другую.

Какие у нее застенчивые руки, робкие в интимные минуты... А сегодня вечером у ее Элизы Дулиттл, особенно в первом акте, до того как уличная цветочница попала на аристократический раут, жесты были вульгарные, подчеркнуто грубые...

Он не стоял перед ней коленопреклоненный, до того как они отдали себя друг другу, не умолял ее покорствовать страсти, не выпрашивал у нее милости.

А на исходе ночи, когда приблизилась минута расставанья, он долго стоял на коленях перед спящей, прислушиваясь к ее легкому дыханию, не решаясь потревожить ее, уснувшую с закинутыми за голову руками, изнемогшую.

Ни предвестие рассвета, ни далекие зарницы электросварки не могли осветить гостиничный номер. Едва угадывалась гитара на стене, рядом с тусклым зеркалом, еще не наступило прошедшее инвентаризацию утро в лесу, где под присмотром медведицы резвились трое медвежат.

Полутьма перекрасила ее волосы в темно-каштановые. Он не столько видел, сколько угадывал черты уже любимого лица.

17

Варежка только что передала ключи от комнаты Зине Галиуллиной; та сидела на матраце, младенец спал у нее на руках.

— Ну вот, пожалуй, и все. — Варежка свернула покрывало и сунула в чемодан. — Скатерть себе возьми. Марлевые занавески тоже оставляю как приданое. Прокипятишь, нарежешь — пойдут на пеленки, подгузники, или как они там называются... Ну-ка, что за жиличка? — Варежка нагнулась над младенцем. — Симпатичная смугляночка. Слегка раскосая, а большеглазая. Галкой кстати назвали брюнеточку... Абажур тоже пусть висит, — Варежка качнула его, усмехнувшись воспоминаниям. — Если твоей скуластенькой будет мешать свет, можно опустить, — она растянула и снова подняла шнур. — Между прочим, обои веселенькие, правда?

Зина торопливо кивнула.

— А я в общежитии прокантуюсь, — сказала Варежка как можно беззаботнее. — Там хоть одиночество не так допекает. Бабушка, как убралась с огородом, приезжала ко мне. Первый раз из Подъеланки в город командировалась. Прожила с месяц и затосковала. Через улицу переходить — морока. Завалинки, посидеть перед домом, нету. Даже захудалой часовенки в Приангарске не поставили. Креста, жаловалась, не найти перекреститься. Предлагала ей остаться у меня, все равно деревню скоро затопят, — не согласилась. Съедет со всеми на новое поселение. Уговаривала без толку, она упрямая, заполошная... Мне, если по совести, эта малометражка теперь не причитается. Дом молодоженов, я только марку порчу. А веселенькими обоями судьбу не заклеишь...

— Верю в твою счастливую судьбу, — сказала Зина с искренним убеждением. — Вот выйдешь замуж за любимого человека и вспомнишь мои слова.

— Зачем ты про это?.. Будто если я одинокая, меня нужно жалеть. «Вы замужем?» — «Нет», — отвечаю. «Ах, вы не замужем...» И уже слышу нотку сочувствия или разочарования... Какой-то автор в газете подсчитал, не поленился: у нас на сто женихов аж сто семьдесят невест. Незамужние ткачихи составляют большинство. Вот и я числюсь у бога в его штатном расписании среди этих семидесяти. Жалеть надо, например, женщину, у которой муж — пьяница или ребенок — калека... Я в прошлом году даже в самую жару надевала блузки только с длинными рукавами. А с какой радости? Вальку своего, когда он являлся навеселе, утихомиривала. Вольная и классическая борьба, чуть не самбо. Наставил мне на плечах, на руках синяков, стыдно людям показаться. Следы мужества моего мужа. Даже вспоминать тяжело. Словно кто-то надавил мне сейчас коленями вот сюда, — Варежка дотронулась до своих крепких грудей. — Я, правда, редко плакала, характер не позволял. Но слезы, которые не пролились, а были проглочены, — разве они в счет не идут?.. Сперва плакала от обиды. Потом обида жила во мне с сухими глазами. Теперь, когда меня обижают, я злюсь... Вот если жить душа в душу, как ты с Галимзяном... А лишь бы муж, который объелся груш? Не желаю! Кое-какие любови есть или могут быть, но я все равно буду маяться в одиночестве. Ах, кавалеров у меня хватает, но нет любви хорошей у меня. Правда, с некоторых пор...

Она быстро отвела глаза.

— А мой Валентин был... — продолжала она. — Ну как тебе лучше объяснить? Вот, например, он берется вдвоем за бревно. Никогда не положит себе на плечо нижний отруб бревна, потяжелее, а ухватится за конец подальше от комля, потоньше. Даже если напарник — его собственная жена. Что же я ему — младший обслуживающий персонал? Как был сибирским бурундуком, так и хотел им остаться. Скрытный, будто в норе живет. Чего остерегался? Разве только, что я увижу — мелкая у него душа, неинтересная. Все на свою потребу, прямо неподдающийся. Вначале многое ему прощала, а он решил, что это признак зависимости, и становился все упрямее, несговорчивее. А я не собиралась всю жизнь прятать свои синяки. Дошло до того, что меня ударил. Он тогда боксом занимался, но без особых успехов. «Что же, — спросила Вальку на прощанье, — на ринге оказался слабаком, так решил надо мной одержать победу по очкам?» Небрежно относился ко всем окружающим, и в том числе — ко мне. То контачит, то опять не контачит... Замечала небрежность, даже когда мы оставались совсем наедине. Я же другой совсем человек, чем он. Иначе думала, многое иначе чувствовала. Зачем же подгонять себя под его привычки и капризы? Я не собиралась петь ему дурацкую песенку «стань таким, как я хочу». Пусть остается таким, какой есть и каким ему нравится быть, но только не со мной рядом. Мне полнокровно жить хочется, а не сосуществовать!

Варежка прощально оглядела комнату:

— Между прочим, завидую тебе, Зина.

— Мне?

— Завидую всем женщинам, которые рожают, и всем детям, которые рождаются...

— Галимзян и ванночку сварил для дочки, и кроватку из прутьев, и корыто. Конечно, Кириченков сварил бы поаккуратнее. Но разве допросишься? Сквалыга...

— Кириченков вообще неохотно делает работу, за которую не платят наличными. — Варежка наконец-то умяла и закрыла переполненный чемодан. — Ему мало зарабатывать нельзя. По две смены не выпускает держателя из рук, поскольку автомобили в цене повысились. Двухэтажный дом под Киевом, летом дачники-неудачники.

— Галимзян просил Кириченкова сварить ванночку для малышки, тот обещал, мой еще раз напомнил, а Кириченков в ответ: «Что, по-твоему, важнее — обогатительная фабрика или твоя ванночка? Может, мне с лесов сойти, чтобы игрушки варить да сказки рассказывать?» Галимзян рассердился и сказал: «Если наши дети останутся без ванночек и без игрушек, то и весь этот комбинат ни к чему. Вырастут дети хилые да скучные...»

Варежке нравилась в Галимзяне еще одна черта. Она не отважилась сказать вслух, но жалела, что черта эта не свойственна Шестакову. Галимзян не стесняется выглядеть любящим, не стесняется идти с Зиной взявшись за руки, не стесняется обнять ее, когда рядом сидит в кино, любуется ею, не опасаясь, что кто-то заметит его взгляд. А Шестаков если и смотрит с симпатией на Варежку, то как-то украдкой, исподтишка, словно не доверяет самому себе...

— Давно кочуете? — спросила Варежка.

— Мы и поженились на колесах. Мостопоезд номер восемьсот тридцать два. Тогда строили виадук на дороге Абакан — Тайшет... Жили в палатке, вязли в глине по колено, романтики хоть отбавляй. Но как только поднялись дома и тротуар проложили — счастливо оставаться... И так всегда, — Зина говорила беспечально. — Только кинотеатр откроют — прощайте, нам пора под открытое небо. Только саженцы первую тень дадут — мы в голую степь, где и палки не найдешь... Однажды новоселье справили без стола. Сняли с петель дверь, положили ее на самодельные козлы и уселись на самодельные скамейки. Кто-то назвал наше новоселье «День снятых дверей»!

Галимзян и электросварку освоил быстро потому, что на каждом новоселье мастерил мебель: столик, кроватку детскую, корыто, табуретки. Зина премировала его за эту работу красивой тюбетейкой, и Галимзян надевал ее перед сваркой под щиток. А последний раз ему помогал не кто иной, как Садырин; сам притащил баллон с кислородом, и без всякого напоминания!

— Вещей много у вас?

— Разве у нас вещи? Пожитки да утварь. Возим только самую мелкую собственность. У меня с юности любимых вещей не было, только — необходимые. В первый год после женитьбы Галимзян ковер возил, дедушкин подарок, а позже смеялся — татарский пережиток. Зачем, говорит, багажом обрастать? И за холодильником в очереди не стояли. Шкафа вообще не покупали. Сервант, торшер — и слова, и вещи, конечно, красивые, а часто заслоняют жизнь.

Галиуллины, как истые кочевники, знали подлинную цену вещам. Каждый раз перед отъездом они избавлялись от всего лишнего, бросали, раздаривали вещи-прихоти, все, что случайно прижилось к ним и сделалось обузой. У них не было книг, каких не прочитали сами, какими не угостили любителей чтения.

Больше всего Зину обрадовали в «малосемейке» кухонька и ванная с уборной. Не нужно будет Зине каждый раз драить почерневшую коммунальную ванну, чтобы помыться самой или выкупать Мансура. Пока Мансур был маленький, Зина водила его в женскую уборную, там все же почище...

До сих пор не изобрели у нас будку, чтобы можно было быстро смонтировать на новом месте, когда в ней нужда, и не разводить антисанитарию. Галимзян обтирается снегом в зимние утра и ребят приучил. Каково ребятишкам бегать без закалки куда-то на задворки из тепла в холод! Может, стесняются написать об этом в газетах или напомнить вслух на собрании?.. Позаботиться о первобытных удобствах работников, которые годами живут без канализации, давно пора. Зине приходилось усаживать малыша на горшок при лютом морозе. Хорошо, если ребятенок закален...

— После работы меня ждала дома вторая рабочая смена, — продолжала Зина. — Вагончик выстудило, нужно принести дров, протопить печку. Чтобы напоить горячим чаем Галимзяна, нужно нарубить лед, принести его с речки, растопить, вскипятить... Представь себе картину: ушла в детский сад за Мансуром. Войти же в палатку не можем. Нужно откопать дверь, занесенную снегом, затем откопать в недавно наметенном сугробе окошко.. А тут вода горячая идет. Вот роскошь-то!

Зина скользнула хозяйским взглядом по голым стенам — и гвоздика не видать. Что же, у Варежки только один календарь и висел? Зина тоже не любит завешивать стены. Но две фотографии переезжают с места на место: Галимзян в военной форме, сержант, и Света в балетной пачке, на пуантах.

Фотография Галимзяна, по-провинциальному расцвеченная — даже щеки подрумянил ему фотограф, — висела еще в купе вагончика. Совсем не похож Галимзян на себя сегодняшнего. Ни одной морщинки на лице. Неестественно округлившиеся глаза, по-видимому в ответ на команду фотографа «снимаю!».

Позже им вдвоем пришлось некоторое время ютиться в кладовке при котельной. Там не убережешься от копоти, и фотография тоже потемнела... И в большой палатке-общежитии обитали. Один стол на восьмерых — кто собрался блины печь, кто чертежи расстилает, кто брюки гладит, а кто закусывает.

— Теперь будет куда Светочке на каникулы прилететь!

Старшая дочь Галиуллиных училась в Москве в хореографическом училище и жила в интернате. Кто знает, может, если бы не разлука с дочкой, не решились бы они завести третьего, махонького...

Свету приняли в училище после краевого смотра школьной самодеятельности. Родители и не знали, что на тот смотр прилетела в Красноярск какая-то балерина, в прошлом знаменитая. Вот эта народная балерина и уговорила Галиуллиных отпустить Свету в училище; как она выразилась, не закапывать талант в землю. Зина с Галимзяном согласились, тем белее предстоял новый переезд на север, а Света переносила холод хуже других в семье — может, потому, что жизнь ее была зачата в пустыне Сахаре... Света согласилась на отъезд не моргнув, все в классе ей завидовали. Зина рассказывала: дочка уже так привыкла к частым переездам, что сама укладывала свои куклы, книжки, вязала в узел свое бельишко.

— Гены, — усмехнулась Варежка; она уже собрала скудную кухонную утварь.

— Сколько у Светы было осложнений в школьной жизни! Перешла в пятый класс, а уже сменила три школы: чересчур непоседливые родители. И башкирский язык начинала учить. И по-узбекски читала-писала. Подружки все временные. Может, в интернате завелись постоянные?.. Света в шестом классе, а Мансур скоро в школу пойдет. Портфель уже купили, перед сном под подушку прячет. Тринадцать лет нашему свадебному путешествию. И ни одной размолвки, ни одного упрека. Мы с Галимзяном еще молодожены!

— Желаю тебе, Зина, прожить в этой комнате подольше, — а главное — счастливее меня... — Варежка устало опустилась на стул, задумалась. — После развода Валька и трезвый, и для храбрости под градусом приходил с повинной, но я всякий раз отказывалась...

Тут Варежка запнулась и, какой ни была откровенной перед Зиной, утаила от нее еще одну занозу, которая колола самолюбие, может самую болезненную занозу из всех. Когда Валентин ухаживал за ней, она была благодарна ему за то, что он не был торопливо настойчив в своих домогательствах. Варежка расценила это как знак уважения к ней. А потом узнала, что ухаживая за ней, заглядывал к подавальщице итээровской столовой Клаве и не раз оставался у нее ночевать. Варежка узнала об этом от самой Клавы, та призналась после ссоры Варежки с мужем, ссоры, приведшей к разрыву.

— Да, всякий раз отказывалась от его повинной, — продолжала Варежка. — Перед разводом затеяла большую стирку и заявила: «Все рубахи, кальсоны тебе перестирала, а душу твою отмыть не удалось. Ты, парень, не отчаивайся, может, другая прачка окажется более терпеливой»... Между прочим, мне, Зина, полагалось бы пол вымыть на прощанье...

И Варежка затянула частушку: «Попрощался мил со мною, я слезами полы мою...»

Она резко отвернулась, чтобы Зина не увидела слез.

Что с ней?

Сожаление о необдуманном и поспешном решении уступить комнату?

Или разлука с воспоминаниями, связанными с этой комнатой?

18

Галиуллин на парткоме сказал короткое слово в защиту Шестакова. Тот уже достаточно наказан, все осознал, сделал необходимые для себя выводы, у него намного повысилось чувство ответственности, он заново проштудировал правила безопасности, и его смело можно вернуть в бригадиры.

Один только Пасечник услышал иронические нотки в словах Галиуллина. Но поскольку все понимали, что сняли Шестакова напрасно, Валерий Фомич попросту погорячился, — разговор, затеянный Галиуллиным, попал на благодатную почву.

Никто из начальства не узнал, что Шестаков напился после выговора. Галиуллин рано утром отправил его с площадки домой, пусть отоспится. Шестаков по своим убеждениям трезвенник, ничего, кроме раскаяния и стыда, водка ему тогда не принесла.

Выдать прогул за отгул было нетрудно — переработанных смен у Шестакова в избытке. Все шито-крыто, и показатели соревнования не испорчены, и репутация Шестакова не подмочена.

Встретили Шестакова в бригаде тепло. Предотвратив аварию, он завоевал авторитет, какого у него не было, пока работа шла гладко.

И Михеич появился на площадке, хотя его еще подводит здоровье — за день заглотал полпатрончика валидола.

Сердце не позволяет Михеичу подниматься на верхотуру, поэтому рассудили так: Шестаков будет пореже спускаться с монтажных высот, а Михеич будет готовить на земле конструкции для монтажа.

Перед тем как восстановить Шестакова в бригадирах, Пасечник поговорил с Михеичем. Обоих беспокоило головокружение, тошнотный приступ слабости, настигшие Шестакова на верхушке крана во время чепе.

Казалось бы, Шестаков физически неплохо подготовлен для работы на высоте. Он еще подростком неуклюже, но прилежно прыгал с трамплина в воду; мог пройти с десяток шагов на руках; умел с грехом пополам сделать сальто; упражнялся, еще будучи старшеклассником, в равновесии на девчоночьем бревне — мальчишки на этот гимнастический снаряд залезать стеснялись; в армии не бегал от турника...

Но мало лазать по верхотуре. Нужно делать это технически грамотно и учить этому других.

Да, высотная подготовка Шестакова с изъянами, и его следует исподволь, когда позволит обстановка на площадке, потренировать.

— Со временем из тебя, Шестаков, верхолаз получится, — сказал Михеич. — Ну а пока ты — ни с чем пирожок. Это тебе минус.

Михеич задерживался после смены и до ранних сумерек тренировал Шестакова на стоявшем в стороне бездействующем кране. Он запретил Шестакову пользоваться лестницами — ступать только по уголкам, прогонам, скобам. Уйти на открытые конструкции от огороженных площадок, от перил! Едва с тесной площадки убраны перила, поведение человека резко меняется.

Михеич считал неверным, что в наших петэу не обучают специально работе на высоте. В училищах нет башен, мачт для тренировки.

Недавно Михеич в очередной раз завел в общежитии разговор на эту тему. Погодаев настойчиво советовал написать прямо министру.

Михеич уточнил — вопрос касается не только их министра. Так же плохо обучают антенщиков, электролинейщиков, трубокладов, мостовиков, кровельщиков, сварщиков домен.

— Значит, дело ума не одного министра, а нескольких, — сделал вывод Погодаев, — значит, нужно написать в Совет Министров. Пусть министры соберутся и посоветуются.

Михеич испуганно отмахнулся и от Погодаева, и от этого вопроса:

— У меня на такое писание и рука не подымется: каждый сверчок знай свой шесток.

— Это на печи сверчки верещат, им больше делать нечего, — сказал Погодаев, смягчая улыбкой свое несогласие. — Вот когда уйдете на пенсию, заберетесь на полати, будете греть старые кости — тогда и обживайте свой шесток...

Петэушников запрещено пускать на высоту выше трех метров, если у них нет третьего разряда. А как научить трем разрядам? Все равно что научить летать без полетов. Хотим, чтобы парень стал верхолазом, но при этом не ходил в учениках у верхолаза!

Медицинская комиссия не отвечает на вопрос — показана парню работа на высоте или противопоказана. Одни новички держатся робко, другие самоуверенно. Но наземная самоуверенность гроша медного не стоит! А вот уверенность высотная — совсем другой пробы.

Немалую роль играет координация движений. Скорее станет верхолазом подросток, который занимается гимнастикой, акробатикой, лазает на кедры за шишками, прыгает в воду. Зря из наших парков убрали парашютные вышки.

Хорошо бы, медики и ученые сконструировали «измерители страха». Взять да вмонтировать в рукавицы хитрые датчики, чтобы проверить новичка: дрожат руки или не дрожат, трясутся поджилки или не трясутся?

Случается, с корабля на берег вынуждены списать матроса, страдающего морской болезнью: не переносит качки — и все тут. А надо было устроить испытание раньше, до того как парень надел тельняшку, до того как его назвали юнгой.

Точно так же и с высотной болезнью. У иного здоровяка вестибулярный аппарат в полном порядке, а он так и не может преодолеть страха перед высотой. Принуждать его неразумно, даже опасно. Не принимают же в летное училище близоруких!..

Поначалу Михеич подавал Шестакову команды с земли. Но тот забирался все выше, и вскоре Михеич уже не мог до него докричаться.

Довольный тем, что сердце сегодня не хандрит, Михеич стал медленно подниматься по лесенкам крана.

Шестаков пристегнулся монтажной цепью к балке и по приказу Михеича сделал шаг в пустоту.

Пережил мгновенное падение, инстинктивно, судорожно схватился за натянутую цепь и какое-то время бессмысленно держался за самого себя.

Но и оробев, он продолжал послушно выполнять приказания Михеича.

— Осторожнее. Осмотрись. Обхвати колонну правой рукой... — подсказывал Михеич издали. — Думаешь, смелый человек — тот, который ничего не боится? Смелый — тоже осторожный. Но боится только того, чего следует бояться...

В эти минуты Михеич хотел быть поближе к Шестакову и одолел еще несколько лестниц.

«Медицина меня за эти прогулки не похвалит», — успел подумать Михеич, но, как только отдышался, вновь принялся кричать:

— Карабин еще раз проверь... Закон-правило... Где у тебя центр тяжести? А на что у тебя левая нога? То-то же! Теперь постой минутку, не торопись. Прежде чем подняться, подумай о том, как будешь спускаться. Про перила забудь совсем... Не прыгай, как белка! Учти, среди белок тоже глупые попадаются...

Он научил Шестакова доверять цепи своего монтажного пояса. Каждое звено в этой цепи — их выковано сорок четыре — соединяет человека с жизнью.

А сорок пятое звено в монтажной цепи — опыт учителя, секреты профессии...

«Может, и меня Саша Шестаков вспомнит добрым словом, скажет: «У меня наставник был подходящий...»

Вот же монтажник Олег до сих пор пишет Михеичу письма, а уже сколько лет прошло, как их эвакуировали с макушки ленинградской телебашни к ожидавшей их машине скорой помощи.

В одной машине увезли обоих: Олега — в травматологию, а его бригадира — с инфарктом в кардиологию.

Спустя полтора месяца Олег в первый раз наведался к Михеичу на костылях.

Выздоравливающие могли звонить из больницы по телефону-автомату. В палате шла охота за двухкопеечными монетами. Михеич до сих пор помнит, как сосед по палате копил монетки, ни с кем не делился, все боялся, что ему не хватит. Больной этот помер в одночасье от сердечного приступа, а в тумбочке остался лежать кошелек, битком набитый «двушками».

Не дай бог, и опыт Михеича, секреты профессии останутся втуне, не израсходованными по срочной надобности, как «двушки» в том набитом кошельке.

Назавтра Шестаков под присмотром Михеича вновь долго лазал по конструкциям крана-тренажера.

— Глаза у тебя боятся, — одобрил его Михеич с наблюдательного пункта, — а руки делают. Это тебе плюс.

Михеич расхрабрился и залез еще выше, чем вчера, чтобы, следя за Шестаковым, не приходилось круто задирать голову и придерживать рукой свой старый картуз.

В минуту передышки Михеич сказал Шестакову с неожиданной теплотой:

— А у меня ведь такой внук, как ты, мог вырасти. И характером на меня чем-то похожий.

— Это мне плюс или минус? — рассмеялся Шестаков.

После многих дней наземного существования Михеич наслаждался тем, что обозревает всю строительную площадку сверху и снова может назвать себя высотником.

Михеич уселся, свесив ноги, на самой верхней площадке, отдышался, и ему вспомнилось «ласточкино гнездо». Так они называли открытую площадку перед буфетом на тридцатом этаже варшавского Дворца дружбы.

Рабочий лифт еще не ходил, и, чтобы спуститься на землю в столовую, а затем вновь подняться, нужно было потратить уйму времени и сил.

Подъемный кран играючи поднял железный домик, похожий на гараж для легковой машины, и поставил на две параллельные фермы. Обычно в таком домике находится энергохозяйство сварщиков. На этот раз туда загрузили шкаф, буфетную стойку, столик, табуретки, даже холодильник.

Каждое утро к здоровенному крюку прицепляли контейнер и отправляли наверх кефир, термосы с кофе, бутерброды с ветчиной и сыром, свежие булочки, крутые яйца, оранжад. Других напитков не было и в помине. Даже слабенькое темное пиво, смахивающее на русский квас, верхолазам не разрешено.

Туда же, на тридцатый этаж, кран поднял крупногабаритную стальную плиту и уложил ее на фермы перед буфетом — чем не балкон? Можно закусить на свежем воздухе. Правда, балкон без перил, но верхолазы в них редко нуждаются.

А вот буфетчице в буфет не забраться. Не подымать же и опускать молоденькую пани каждый день в контейнере, заодно с провизией! Такие пассажирские рейсы строго запрещены.

Ну что же, перешли на самообслуживание. Верхолаз выбирал себе завтрак или обед по вкусу, сверялся с ценником, висевшим на стене, и оставлял на стойке пенёндзы. За все месяцы, пока работал буфет, — ни злотого, ни гроша недостачи.

Чтобы в буфет не тащились посторонние, никаких лестниц, переходных мостков к буфету не установили, Свои пройдут и по узким балочкам.

Среди своих числилось и несколько поляков. Михеич заприязнил со сварщиком, беглым монахом. Тот объяснял, смеясь, свое бегство из монастыря на высотную стройку: чем выше, тем ближе к богу.

Такая благодать! Посидеть в минуты отдыха, свесив ноги, на «балконе», поглазеть с птичьего полета на воскресающую Варшаву. «Тут росне дом, там росне дом, а в доле Висла плыне...»

Рядом с ним сидел, так же свесив ноги над пропастью, бригадир Пантюхин. Поляки относились к нему с особым уважением: это был единственный человек на стройке, которого русские, вопреки своему обыкновению, называли паном — «пан Тюхин».

Именно там, в Варшаве, к Михеичу пришло не знаемое никогда прежде ощущение большой, покоренной им высоты: в те дни забрались на иглицу, в переводе с польского — на шпиль.

Темно-серым пологом под ним висели тяжелые тучи. А над головой верхолазов сияло солнце, голубело небо, иглица слепила позолотой.

Той осенью уже ходил скоростной лифт. И когда Михеич сквозь плотные тучи спустился на тридцатый этаж, чтобы пообедать в «ласточкином гнезде», — он увидел, что все балки и плита-балкон лоснятся черным блеском.

Взглянул вниз — батюшки! Блестит асфальт, черные лужи, от автомобилей, бесшумных с высоты тридцати этажей, летят брызги, пешеходы пережидают дождь под навесами, козырьками подъездов. Регулировщица на перекрестке Маршалковской и Свентокшишской в лакированном плаще, капюшон поднят. Может, сегодня дирижирует та самая элегантная белокурая пани, на которую подолгу глазеют зеваки — стоят и любуются, как она лихо повертывается на каблучках, изящно машет жезлом. Может, она мечтала стать балериной, а торчит на пятачке между трамваями, автомобилями, потоками пешеходов.

В костеле кончилась служба, все, кто оттуда выходят, — в черном. Торопливо раскрывают зонтики, у каждого своя маленькая цветная крыша над головой, — пестрая живая мозаика.

Михеич подумал, что еще ни разу в жизни не пользовался зонтиком и вряд ли это когда-нибудь случится. У них в Ленинграде и льет, и моросит, и накрапывает. Когда-то он получил по ордеру плащ, затем купил в Гостином дворе макинтош, на фронте ходил в плащ-палатке, дожил до седых волос, а так ни разу и не держал зонтика в руках...

Посмотрел на приангарское небо — облачка. Если зарядит мокросей, придется занятие прервать.

Именно в эту предвечернюю пасмурную минуту на обезлюдевшую стройплощадку заехал Пасечник.

Увидев знакомые грязно-синие «Жигули», Михеич поднялся на ноги и торопливо зашагал по узкой балке к противоположному краю башенной площадки, авось начальство не заметит.

Но Пасечник еще через ветровое стекло увидел Шестакова, висящего на монтажной цепи, увидел и Михеича, семенящего по узкой балке, выскочил из машины, погрозил Михеичу кулаком и приказал немедленно спускаться.

Пасечник учинил ему разнос — да не втихомолку, щадя авторитет Михеича в глазах Шестакова, — а во всю глотку.

— Тоже нашелся циркач-трюкач! — орал Пасечник. — Открыл аттракцион и работает без привязи. Эх ты, удаль молодецкая! Выгоню со стройки! Старый человек, а ведет себя, как мальчишка!

Самое удивительное — Михеич не обиделся. Они стояли рядком, хлопали друг друга по плечам и хохотали.

Отсмеявшись, вытерев слезы, Михеич поклялся: не помнит сегодня, в какой стороне груди у него сердце. Он небрежно достал из кармана и сунул обратно патрончик с валидолом.

— Ну как Шестаков? — посерьезнел Пасечник.

— Пора повысить разряд.

— Да, высотному делу надо учить смолоду. Здесь ловкость не всегда приходит с возрастом.

— Зато с возрастом всегда приходит старость, — невесело усмехнулся Михеич. — И приходит, окаянная, обязательно...

Пасечник зашел в безлюдную «третьяковку», снял со стены чей-то комбинезон, монтажный пояс, каску.

— Давненько пояса в руки не брал. Что-то оконторился, прозаседался.

Пасечник и Михеич, наперебой подсказывая друг другу полузабытые подробности, вспоминали давнишнее происшествие на стройке Дворца дружбы.

Тогда в Варшаве гостила советская партийно-правительственная делегация. Вместе с президентом Берутом и премьер-министром Циранкевичем делегация приехала на стройку. Объяснения давал начальник строительства, мужик дельный, но грубиян и ругатель.

Вдруг на виду у высоких гостей на немыслимой высоте по балке побежал человек, балансируя руками, как канатоходец в цирке. Кто-то из гостей ахнул, кто-то отвернулся: страшно смотреть.

— Разглядел, кто там лихачит? — спросил начальник у Михеича.

— Солнце в глаза.

— Щелкните его, — повернулся начальник к польскому фоторепортеру, стоявшему рядом. — И пришлите снимок. Строго накажу голубчика.

Едва начальник проводил высоких гостей, он обрушился на Михеича:

— Распустил своих ухарей! Не видишь — озорничает, как мальчишка? Эх ты, удаль молодецкая! Выгоню со стройки этого циркача-трюкача. Аттракцион открыл. Ославил сразу на два правительства!

Как ни бушевал, как ни матерился начальник, нарушитель техники безопасности остался неопознанным. Верхолазы дружно сыграли в молчанку, не нашлось ни одного дырявого рта. Фотограф, благородный пан, не захотел быть доносчиком. Фотоулику не прислал, соврал, что пленка засвечена. Начальник строительства покричал-покричал и угомонился.

А нарушителем техники безопасности был не кто иной, как молодой прораб Пасечник.

Это случилось вскоре после похорон Кати. Пасечник позволял себе тогда и крепко выпивать, и прыгал по балкам, как бесшабашный ухарь. Начальник грозился отправить его обратно в Запорожье, и еще бы один цирковой аттракцион — привел бы угрозу в исполнение.

— Забыл, что у тебя девчоночка на руках осталась? — отругал его тогда Михеич. — Забыл, что скоро ее из родильного дома в ясли переведут, а оттуда — в детский сад, а оттуда... Или хочешь ее круглой сироткой оставить?..

Спустя месяца два Пасечник отвез девчоночку к сестре в Запорожье. Ему помогала в пути молодая женщина, лежавшая с Катей в одной палате родильного дома. Она уезжала на родину с сынишкой на руках и стала кормилицей маленькой Кате.

А на обратном пути Пасечник купил в Москве в Столешниковом переулке часы новой марки «Победа» и привез их в подарок фоторепортеру, засветившему пленку...

Обо всем этом вспоминали они, пока Пасечник переодевался за прикрытой дверью в «третьяковке».

Комбинезон оказался Пасечнику впору, он отобрал у Михеича рукавицы, надел чужую каску, и под ней скрылась начальственная «изморозь».

Теперь Пасечник выглядел моложе своих лет — подтянутый, ладный. Рост служебного и общественного веса не сопровождался у него увеличением личного веса. Как носил смолоду рубашки воротник номер сорок, так и носит, как покупал в былые годы костюм номер пятьдесят, третий рост, так и сейчас купил, будучи в Москве в командировке.

Зачем Пасечник неожиданно для Михеича и самого себя облачился в монтажные доспехи и полез наверх?

Соскучился по верхотуре?

Или им двигало чувство вины перед Шестаковым?

— Обозвал меня мальчишкой, а сам... — крикнул вдогонку Михеич, притворяясь обиженным. — А еще управляющий...

19

Садырин увидел в столовой Варежку, бросил очередь к буфету и уселся за ее столик. Он работал теперь в другом конце строительной площадки, в столовой монтажного управления давно не появлялся. И одет не так, как все вокруг, — без каски, без монтажного пояса.

— Садырин! — окликнул его Маркаров. — Откуда ты? Как в водку канул.

— У меня здоровье и самочувствие со знаком качества. — Садырин обрадовался, что встретил своих, лицо его расплылось в улыбке. — Держи корягу! — он протянул руку, но Варежка не спешила с рукопожатием.

— Руки перед едой полагается мыть... Где же твои чеки? Если нету на обед — дам взаймы.

— Я не министр финансов Гарбузов и в займах не нуждаюсь.

— Значит, с верхотуры демобилизовали. И не скучно тебе в каменюшниках?

— Гипертония у меня, — вяло соврал Садырин.

— Кто бы мог подумать! А работал так, словно у тебя пониженное давление.

— И нервная система не позволяет мне работать на высоте.

— Может, тебе теперь молоко полагается за вредность? — Варежка притворилась озабоченной, налила Садырину молока из бутылки. — Молоко — изумительная пища, приготовленная самой природой.

— Охотно принимает пищу из рук человека! — напоказ удивился Маркаров, сидевший за соседним столиком с Погодаевым. — Если не считать Садырина, людям уже удалось приручить сорок видов животных.

— Да пошел ты... — Садырин вскочил и трахнул стулом о бетонный пол.

— Конечно, Александр Филиппович Македонский — герой. Но зачем же стулья ломать?.. Ты и жизнь начал с того, что наговорил грубостей повивальной бабке.

Антидюринга не переспоришь, он всегда выставит тебя на посмешище, лучше не связываться...

— Какая же теперь у тебя должность, Садырин? — спросила Варежка.

— Самая высокая.

— Ну а все-таки?

— Разнорабочий я.

— Ты трудяга известный. За год мешок семечек сгрызаешь.

— Но в первую очередь — я человек! — Варежка заинтересованно посмотрела на Садырина. — У Горького написано. Самая высокая должность — быть на земле Человеком. Это звучит гордо! Человек с большой буквы.

— Да ты стань хотя бы человеком с маленькой буквы! И то было бы неплохо. Ты ведь только с виду...

— ...исполняешь обязанности человека, — уточнил Маркаров. — А приглядишься — так и тянет спросить: ну, какой тебе был смысл на задние ноги становиться? Ходил бы себе на четвереньках. Труд сделал человека из обезьяны. Так неужели из тебя человек не образуется? К твоему сведению, наше поколение — восьмисотое поколение человечества.

— Да иди ты, Антидюринг...

— Иду, иду, — Маркаров направился к буфету.

— А ты можешь выразить свою мысль на боле-мене цензурном языке? Не слыхал, что в Дубне случилось? — Варежка перешла на шепот, словно собралась сообщить нечто сверхсекретное. — Там один атом ругался матом. А его за это из молекулы исключили... Лучше скажи: ты когда-нибудь приносил людям пользу? Мне сдается, ты ее, эту пользу, только уносил от людей.

— Опять ты в прокурорши записалась. А если пристально подумать — чем я тебе не пара? — он пригладил свои вьющиеся волосы.

— Жених-то ты жених, но сильно потрепанный. Ты же самого себя не любишь. Как же тебя могут любить другие?

— Эх, жалко мне тебя! Проходишь мимо своего счастья. Вот если бы ты, да я, да мы с тобой... Сила!

— Если бы да кабы... Если бы у твоей тети росли усы, она была бы твоим дядей... Ну какая в тебе, Садырин, сила? Весу в тебе много, а не силы.

— Вот увидишь, я еще отличусь! Заткну за пояс этого самого Шестакова.

Погодаев до сей поры не проронил ни слова. Он дружелюбно подозвал Садырина и пододвинул ему стул Маркарова, тот маячил в очереди у буфетной стойки.

— Федя, — сказал Погодаев с подчеркнутым миролюбием, — ты же добрый парень. Не кривись, я знаю... Всегда в поездках помогаешь Галиуллиным таскать вещи, с татарчатами возишься. Зачем же ты всем говоришь, делаешь назло? Вынуждаешь сердиться на тебя. Можно подумать — тебе скучно с самим собой.

— ...продолжаем концерт по заявкам строителей, — донеслось из репродуктора. — По просьбе знатного монтажника Федора Федоровича Садырина, строительство Приангарского горнообогатительного комбината, исполняем Четвертую рапсодию Листа...

Не ответив Погодаеву, Садырин снова подсел к Варежке. Он самодовольно ухмыльнулся, услышав свою фамилию.

— Ты, может, сватаешься ко мне ради комнаты? Тогда не надейся. Вчера отдала ключи Галиуллиным.

— А сама? — У Садырина сделалось такое выражение лица, будто ему в рот попал комар и он этого комара проглотил.

— В общежитие. Галимзян перенес чемодан — и вся недолга!

— С тобой не соскучишься, — протянул Садырин.

— Знала, что будешь разочарован. Вот видишь, и сватался зря...

Садырин налил себе еще стакан молока и сказал:

— Тебя только в молоко класть, чтоб не скисло. Лед, а не женщина!..

Он выпил залпом молоко, шумно оттолкнул ногой стул и направился к выходу, не кивнув Варежке на прощанье.

— Куда же ты? С большой буквы! Хоть бы дослушал свою заявку, знатный монтажник. Все-таки Четвертая рапсодия Листа!..

Садырин остановился, повернулся, быстрым шагом подошел к Погодаеву, молча пожал ему руку и вышел.

20

После нескольких рейсов с вагоном-рестораном Мариша вновь обрела звонкий мелодичный голос. А боялась охрипнуть навсегда, после того как продавала зимой мороженое, зазывала покупателей.

Когда ей в первый раз дали чаевые, она сильно покраснела и отказалась.

Ресторатор выругал ее:

— Чтобы пассажиры подумали, что ты сознательнее Скуратовой? — он кивнул на другую официантку. — Выходит, все мы с родимыми пятнами, ты одна — шибко принципиальная?

За ее столиком сидел синеглазый чернобровый парень в морском кителе, чем-то привлекательный. Совершенно неожиданно он сказал Марише:

— Бросьте вы всю эту посуду! Поедемте со мной, милая девушка!

— Куда?

— Далеко-далече. Чтобы наступить ногой на горизонт.

— Вы считаете, что мне к лицу северное сияние? Увезу тебя я в тундру?

— На край света. Как высказался наш всенародный поэт:

Тот край и есть такое место,

Как раз такая сторона,

Куда извечно, как известно,

Была любовь устремлена!

— Соскочить за вами с поезда на ходу? Или сойти на первой же остановке? А кто будет кормить пассажиров обедом? У нас завтра на первое флотский борщ, на второе шницель по-венски...

— Ну не вписываетесь вы с вашими глазами в этот кабак на колесах.

— А в отделе кадров конторы вагонов-ресторанов восточного направления Главдорресторана Минторга РСФСР думают иначе. Вы же меня совсем не знаете!

— Уже давно сижу и смотрю на вас. Каждый день. С небольшими перерывами.

— Вообще говоря, я бы поехала на край света. Но жду такого приглашения от другого. Уж если ехать так далеко, то без оглядки! Не оставляя денег на обратный билет. Верно? На край света лучше ехать вдвоем, и не всякое время года для этого годится.

— Когда же лучше — летом, зимой?

— Поэты утверждают, что есть еще пятое время года — время любви...

— А вот я, увы, со всеми своими переживаниями укладывался в четыре времени года... Где же тот счастливец, который дожил до пятого?

— Работает на стройке. Славное море, священный Байкал.

— Пишет?

— Редко. Впрочем, недавно передал, — она невесело усмехнулась, — горячий сибирский привет.

Мариша говорила с той откровенностью, с какой говорят люди, уверенные, что никогда больше не встретятся.

— А я бы вам часто писал. У нас бы такая переписка затеялась!

— Уверены, что стала бы отвечать?

— А я все равно писал бы. Дайте ваш адрес, — потребовал он. — Вернетесь в Москву — найдете мое письмо.

Оба рассмеялись, и каждый про себя погрустнел.

— Почему вы так торопитесь с приглашением? Только потому, что едете в одиночестве и приятнее разделить его с вежливой расторопной официанткой, чем оказаться наедине с оленями-тюленями?

— Три месяца проваландался в отпуску и все-таки возвращаюсь раньше срока. Навидался и вашего брата. Разгуливают по курорту, загорелые как копчушки, в мини-юбках выше бедер, смеются громко. А возвращаюсь к своим оленям-тюленям один как перст, как рекрут на часах. Лучше пошлите меня к черту, но не подозревайте в неразборчивости и легкомыслии. Можете верить, можете не верить, но я вам первой сказал эти слова. А ведь в старину это, кажется, называлось — попросить вашей руки...

— В старину, кажется, задолго до свадьбы было еще и обручение... Когда электровоз приходит на конечную станцию, его иногда нужно развернуть в обратную сторону. Для этого в депо есть поворотный круг, проще простого. А вот судьбу свою повернуть на сто восемьдесят градусов...

За соседним столиком обедали молодожены. Мариша с предупредительностью и с удовольствием кормила их обедом и смотрела на них с доброй завистью.

— Это наше свадебное путешествие, — призналась молодая женщина. — Мы геологи.

— У нас в поезде тоже молодожены живут, — вспомнила Мариша. — Московские студенты без жилья. Надоело им по разным общежитиям мыкаться, жить вприглядку — она в женском, он в мужском. Поступили проводниками дальних поездов, оба надели черные шинели. У нас дорога длинная — девять тысяч двести шестьдесят семь километров. И к экзаменам готовятся у себя в служебке, сдают на «отлично». Не укатали их дальние рейсы! Знаете, сколько мы до Владивостока проводим в дороге? Сто шестьдесят три часа двадцать пять минут. А в Москву проводники-студенты вернутся — живут в парке отстоя вагонов. На сортировочной, где ожидают ремонта классные вагоны. Сторожат эти вагоны, зимой топят, Полупроводники-полуистопники...

— Внимание! — разнесся голос поездного Левитана. — Говорит радиоузел поезда номер восемьдесят два Москва — Владивосток. Сегодня в четырнадцать двадцать по московскому времени, в восемнадцать двадцать по местному, будет дана остановка по требованию. Полустанок номер триста сорок три. Для удобства пассажиров Сыромятниковых. Чтобы облегчить им переход через отрог Яблонового хребта к поисковой партии. К окнам на проводы приглашаются все пассажиры. Одновременно начальник поезда предупреждает: остановка одна минута. Из вагонов не выходить. А сейчас слушайте концерт по заявкам Лидии Ивановны и Марата Петровича Сыромятниковых.

Все прильнули к окнам, поезд провожал молодоженов. Из раскрытых окон к ним доносилась песня «Геологи».

Доброхоты помогли вынести из шестого вагона тяжелые рюкзаки, Марат Петрович закинул за спину ружье.

Сколько добрых напутствий!

Мариша долго смотрела из тамбура вагона-ресторана на стоящих в обнимку Сыромятниковых, на пустынный полустанок, все дальше отступающий от поезда...

— Как раз такая сторона... — прошептала она.

Когда поезд подходил к Красноярску, синеглазый чернобровый парень в морском кителе зашел в вагон-ресторан попрощаться.

— Мечтаю, чтобы вы накормили меня завтра флотским борщом и шницелем по-венски, но... Здесь у меня пересадка на самолет полярной авиации. Вчера, перед разговором с вами, я для храбрости выпил, — может, вы заметили? — но сегодня не выпил ни глотка...

— Заметила, Алексей.

— ...ни глотка. Чтобы вы не отнесли моего предложения на счет винных паров. Пожелайте мне, пожалуйста, Марина, счастливых посадок, а еще малых льдов... Но знайте, моя милая Марина, самые трудные льды растают в ту минуту, когда я получу ответ на свое письмо.

21

— Привет ударникам нулевого цикла! — прокричал снизу Садырин.

— Ох, хлебнем мы этого нуля, — откликнулся Ромашко.

Нет хуже времени для работы в котловане, чем дождливая осень.

Экскаваторы вычерпывают, а самосвалы вывозят глину. Огромные глубокие корыта с рыжими островками на дне; приходится откачивать воду. Всем выдали болотные сапоги, наподобие тех, какие носит Погодаев.

Напрасно к фундаментам нового корпуса не приступили летом. Рыбасов объяснил это тем, что не хватало людей.

А не проделать работу осенью — котлованы занесет снегом, и придется переобуваться в валенки.

Чернега не стал здороваться с Садыриным, отвернулся. Спецовка его расстегнута, и виднелась куртка под замшу; когда-то ее разорвал Садырин и аккуратно зашила Варежка.

Малорослый, приземистый кран Варежки курсировал вдоль котлована. Она помахала рукой в перчатке вновь прибывшим и иронически пропела:

— И с высоты вам шлю привет!

Садырин порисовался перед монтажниками — поднял и понес баллон со сжатым кислородом. Все знают, что баллон весит килограммов восемьдесят.

— А все-таки труд облагораживает человека, — крикнул Маркаров ему вдогонку.

Правой рукой Садырин придерживал баллон на плече, а левую театрально прижал к груди и натужно прохрипел:

— Для меня работа — всегда праздник.

Он и в самом деле выделялся энергией среди тех, кто укладывал тяжеловесные панели.

К одному из углов котлована не мог подойти ни экскаватор, ни бульдозер, ни Варежкин кран. Землекопы работали вручную. Садырин был за старшего, покрикивал. Он даже успел пожаловаться Шестакову на мужичка, полусонного с похмелья, у него под началом:

— Пока возьмет лопату, поплюет на руки, два камешка подцепит на совок, повернется, сбросит...

Шестаков так и не понял: то ли Садырин искренне возмущался, то ли посмеивался над своим бывшим бригадиром.

Монтажников перевели в котлованы, потому что не прибыли конструкции для эстакады. На завод поздно поступили чертежи. Проектный институт слишком долго проектировал. В министерстве слишком долго утверждали проект — цепная реакция.

Фундаменты заливали битумом, котлованы провоняли смолой. Этот запах не могли смыть дожди. Смола прилипала к подошвам, к брезентовым курткам.

Опережая календарь, многие надели ушанки и завязали их под подбородком, чтобы не так болели уши, — в дождливую погоду сильнее оглушает «баба», забирающая сваи.

Котлован, выстланный липкой глиной, — казалось бы, не такое страшное зло в сравнении, например, с ледяным ветром или скользкими заиндевевшими балками на верхотуре. Но люди всегда охотнее переносят зло большее, но уже привычное, нежели зло меньшее, но новое.

Единственное утешение — монтажников перевели сюда на две недели.

— Не волнуйтесь, Кириченков, — успокаивал прораб Рыбасов. — За вами сохраняется средний заработок. Получите даже «высотные».

— Разве это законно? — негодовал Погодаев. — Верхолазов превратили в землекопов.

— Путем скрещивания хотят вывести новое животное — гибрид белки с кротом, — подхватил Маркаров.

День шел за днем, и каждое утро Садырин встречал своих бывших коллег неизменным: «Привет ударникам пулевого цикла!»

Спустя четыре недели «кроты» стали роптать.

— Пора когти рвать отсюда, — Чернега первым выразил вслух недовольство.

В один непрекрасный дождливый день Варежку в будке ее крана сменил незнакомый крановщик. Варежку послали делегатом на областной слет передовиков кранового хозяйства.

Ей не пришлось оформлять командировку — слет проходил в Приангарске, во Дворце культуры «Спутник».

Варвару Белых избрали в президиум, — отнеслась к этому спокойно, избирали не впервые.

Она скромно села в последнем ряду за Леонидом Емельяновичем Белых, тот заслонил ее своей широченной спиной. Скучный казенный доклад. Ее заинтересовало лишь, сколько и где работает кранов. Далеко их Приангарску до Братска и даже до Усть-Илимска, там число подъемных кранов обозначают трехзначной цифрой. Горизонты, куда ни оглянись, исчерчены в тех городах башнями и стрелами кранов-трудяг.

Варежка не помнила, есть ли герб у города Братска. Будь ее воля, она изобразила бы на гербе стрелу подъемного крана, а рядом макушку лиственницы, ели или кедра; дерево пусть выберет художник по своему вкусу...

Галиуллина и Шестакова также послали на слет. Кому же лучше судить о работе крановщиков, если не бригадирам-монтажникам?

Варежка не сразу догадалась, почему она сегодня в таком приподнятом настроении, а когда догадалась, снисходительно улыбнулась: приятно, что Шестаков видит ее сидящей в президиуме... Да еще красиво причесанной, да еще в новом платье...

Утром она познакомила Шестакова с Леонидом Емельяновичем, с которым в ее жизни столько связано, рассказала об их семье.

В составе делегации Братскгэсстроя на слет приехали три брата Белых: знатный крановщик Леонид Емельянович из Усть-Илимска, Яков из Братска и Алексей из Иркутска.

Все они родом из деревеньки Зятья, ушедшей под воду. Три десятка рубленных в лапу домов исстари отражались в реке Илим. Иные дома были срублены еще в те времена, когда по соседству в остроге Илимска томился в заточении великий крамольник Александр Радищев.

Из тридцати домохозяев в Зятьях двадцать восемь — однофамильцы. Бабушка Вари Белых хозяйничала через двор от матери Леонида Белых. В годы войны они гребли в одной лодке, пасли одно стадо коров, сиживали на одной завалинке.

Породнились, когда Варя вышла замуж за Валентина Белых, младшего из братьев.

Леонид Белых был не только Вариным деверем, но и наставником. Вернувшись из армии, он уехал на стройку Иркутской ГЭС, стал машинистом крана, его часто хвалили с трибуны и в газете.

Позже он привез из родной деревеньки брата Валентина и его нареченную восемнадцатилетнюю Варю, устроил их на курсы крановщиков, которые сам когда-то окончил.

Спустя много лет Леонид признался Варежке, что поступил на курсы крановщиков, нарушив правила приема. В его запоздалой исповеди слышались отголоски давнего удалого озорства и не остывшего с годами смущения.

После армии он мечтал стать крановщиком, но куда ему! На курсы принимали с семилеткой, а Леня ходил в школу всего четыре зимы, и то с грехом пополам.

А тут на Иркутскую ГЭС приехал в отпуск из армии брат Алексей. Служил он сверхсрочную в звании старшины, парень оборотистый, придумчивый.

Записался на курсы Леонид Белых, а пошел сдавать экзамен по математике Алексей, у него знаний побольше.

Экзамены шли в длинном бараке. Алексей занял место у окна близ доски, из осторожности не поднимал головы, переодетый в мешковатую без погон гимнастерку Леонида. У того же окна дежурили на улице Леонид в братниной старшинской шинели и Яков.

Алексей кусал губы, ерзал на парте — не мог решить квадратное уравнение, смотревшее на него с доски.

Окно не успело заиндеветь, и доска была видна с улицы.

Мимо барака проходил незнакомый паренек с книгами под мышкой.

— Ты в каком классе учишься? — спросил Яков.

— В девятом.

— Квадратные уравнения помнишь?

— Ну?..

— Вон она, задача, на классной доске... Погляди прилежнее. Можешь решить?

— Ну...

Паренек подошел к окну, вгляделся в доску, исчирканную мелом, и довольно быстро решил задачу.

Яков крупными буквами-цифрами переписал решение. Встал в снег на колени, чтобы его не видно было в окне, поднял обе руки и приложил листок к стеклу.

Леонид следил за учителем, который расхаживал по классу. Когда учитель приближался к доске, Яков убирал шпаргалку. Когда учитель отходил, Яков снова показывал листок.

Алексей весело закивал и, скосив глаза, переписал решение...

Эльвира Ефимовна Хмельницкая, завуч, золотая душа, с симпатией относилась к Леониду, парню богатырского сложения, знала, что тот страстно хочет стать крановщиком, да и сам начальник строительства Батенчук хвалил его.

— Сдал экзамен по математике?

— Сдал. — Леонид потупил голову, чтобы не видно было, как он покраснел. — На тройку.

— Вот и хорошо. Теперь иди сдавай русский язык.

— Боюсь провалиться, Эльвира Ефимовна. Подзабыл грамматику...

— Ну ладно. Я тебе тоже тройку поставлю. Главное — математику сдал.

Спустя годы Леонид Белых совладал и с квадратными уравнениями. Но можно ли упрекнуть его в давнем обмане?

Если бы математик, принимавший экзамен, знал про его детство, он тоже, возможно, нарушил бы правила приема...

К началу сорок четвертого года их колхоз совсем обезлюдел. Женщины, выполняя госпоставки, вывозили продукты на лодках. Десятки километров на веслах вверх по течению — ни одного мотора не было. А зимой хлеб, мясо, рыбу доставляли санным путем по замерзшему Илиму.

В феврале одиннадцатилетнего Леню отправили в зимовье за двадцать пять километров от Нижне-Илимска, вверх по речке Тушаме.

— Если Ленька оставит зимовье, — пригрозил матери председатель колхоза, — не дам муки на девок.

Сестер у Лени пятеро. Отца и старших братьев мобилизовали в армию.

Когда-то в зимовье был загон для конского молодняка, но всех лошадей отдали армии. Рядом с загоном остались зароды — большие четырехугольные продолговатые стога сена. Корму много, и бывшая конюшня стала телятником.

На попечении Лени оказались породистый бычок и тридцать тощих телят, которые с трудом держались на ногах. Верхом на бычке он протаптывал тропу в глубоком снегу, чтобы телята могли добраться до сена. Леня не гонял телят на водопой, еще какой-нибудь теленок-доходяга сорвется с обледенелого берега, утонет. Носил воду из Тушамы, благо река недалеко. Воду подогревал в железной бочке, подсаливал, наливал в длинное корыто и поил телят.

Ни одной человеческой души на двадцать пять километров в округе! Лишь Леня да его пес Цыган. Поблизости от зимовья не раз виднелись медвежьи следы, и на всякий случай Лене вручили ружьишко. Трижды в месяц из деревни приезжали за сеном, и мать присылала что-нибудь съестное — мороженое молоко, кусок серого пирога.

Ну и забот, хлопот выпало на долю одиннадцатилетнего зимовщика!

Собирал в тайге сушину, привозил на санках, рубил ее и топил печку. Нужно питаться самому и кормить Цыгана. Мать сплела из конского волоса сетку, летом она защищала лицо от мошки, гнуса. Леня просеивал через волосяную сетку отруби, овсюг и пек из этой условной муки лепешки без капли жира. Непросеиваемые отходы шли в пойло телятам.

Лучина и отсветы огня из раскрытой дверцы печи — освещение. Ни одной книжки с собой, забот столько, что все равно читать некогда.

Зиму он проходил в холщовых штанах. Поверх надевал «шабурку» — подобие телогрейки из холстины и ватина. На ногах самодельные «чирки» из мешковины, галоши, выкроенные из старого автомобильного баллона.

Лене удалось сохранить все поголовье телят — ни одного случая падежа! И его оставили в зимовье сперва до сенокоса, а затем и на следующую зимовку — прощай, четвертый класс! Единственное утешение — ростом и силенкой не уступал и шестиклассникам...

После Иркутской ГЭС Леонид Белых прославился в Братске, его наградили орденом Ленина. Два года разъезжал по плотине его двухконсольный кран. А когда плотина выросла до своего гребня, кран размонтировали и отправили вниз по Ангаре. Баржа счастливо миновала Ершовские и другие пороги, следом за своим краном в Усть-Илимск подался и его хозяин...

Курсы крановщиков Варежка окончила с отличием. Сдавая выпускной экзамен, не оглядывалась на доску, куда кнопками прикрепила свой чертеж. Стояла к доске спиной и докладывала все на память.

С первых дней практики, работая ученицей под присмотром Леонида Емельяновича, она берегла руки. Перчаток не было, даже в теплые дни надевала варежки, связанные бабушкой в Зятьях; тогда он и прозвал ее Варежкой.

Все эти годы Варежка поддерживала дружеские отношения с Леонидом Емельяновичем, не мешали разность в возрасте, без малого в двадцать лет, и ее неудавшаяся семейная жизнь.

Развелась она с Валентином через полтора года, и никто из братьев, сестер, ни Зося, жена Леонида, не винили в этом Варю. Валентин и родичей своих чаще огорчал, чем радовал...

Во время перерыва Варежка, Леонид Емельянович и Шестаков направились в буфет, сели за отдельный столик.

— Сижу между вами двумя, как в президиуме, — заметил Шестаков. — Варежка сегодня такая важная!

— Это я платьем хотела похвастаться. Все заметили, ты один мимо глаз пропустил.

— Симпатичное, — поспешно похвалил Шестаков, глянув на нее.

— Сижу в модном платье в президиуме, а счастья нет! — она засмеялась.

Разговор в буфете ушел в сторону от подъемных кранов. Речь зашла о подготовке молодых кадров.

— Главный двигатель роста — чувство ответственности, — настаивал Леонид Емельянович. — Необходимо принимать самостоятельные нестандартные решения.

— У меня в бригаде есть люди, которые панически боятся ответственности, — сказал Шестаков. — Например, наш Ромашко.

— Ты ошибаешься, Саша, — возразила Варежка. — Тут есть существенное различие. Ромашко избегает всякой административной ответственности. А технической, творческой ответственности он не боится. Я по подъемам тяжеловесов знаю: он принимает смелые, остроумные решения. — Варежка неожиданно спросила: — Ты кем, Саша, в детстве мечтал стать?

— Летчиком.

— Если б ты знала, если б ты знала, как тоскует сердце без штурвала... А я мечтала работать на подъемном кране. Леонид Емельянович помнит, как я ему надоедала. — Белых молча положил ей на плечо свою большую руку. — А вот с недавних пор стала завидовать хирургам. Читаю про них или смотрю кино с восхищением.

— Просто вам понравился «дорогой мой человек» Баталов, — засмеялся Шестаков. — Халат, белая шапочка, повязка на лице, стерильные перчатки.

— Не смейся, я ведь только мечтаю. Хирург, кандидат медицинских наук Варвара Петровна Белых! Но для этого и мозги требуются с большим числом извилин, и руки другие.

— Судить насчет твоих мозгов воздержусь, а руки подходящие для самого тонкого дела, — Белых погладил ее руки. — Вот не думал, Варвара, что ты такая коварная изменщица! Я своей карьерой на всю жизнь доволен.

— Ты не находишь, Саша, что эти две профессии в чем-то сходятся? — с надеждой спросила Варежка.

— Хирург и летчик? Вот так сходство! — рассмеялся Шестаков. — Если только летчик после аварии попадет на операционный стол, а хирург починит ему руки-ноги.

— Их объединяет совсем другое. Случится шок у больного или отказал мотор в полете — явления одного порядка. Смело и мгновенно принять решение, если обстановка внезапно изменилась! Например, был поставлен неверный диагноз. Или вынужденная посадка.

Шестаков поглядывал на Варежку и с большим удовольствием слушал ее. Он и не подозревал, что Варежка может так тонко вести разговор.

Откуда же берется на стройплощадке развязная грубость? Ее, пожалуй, не было, когда Леонид Емельянович устраивал Варежку на курсы крановщиков.

Скорей всего, такая манера появилась от девического желания подчеркнуть свою независимость, лишний раз напомнить не слишком вежливым парням, что она себя в обиду не даст, за словом в карман не полезет.

Но при уважаемом наставнике Леониде Емельяновиче Варежка прекрасно обходится без неряшливых слов.

Удивительно, как в ее речевом обиходе соседствуют и стыкуются два совершенно разных языковых слоя!

— Читал статью знаменитого летчика Громова Михал Михалыча, — сказал Шестаков. — Если не ошибаюсь, он называет такую мгновенную реакцию психологическим курком. Когда человек поставлен в крайне жесткие условия мгновенного выбора. Курок должен быть постоянно взведен. Чтобы выстрелить при первой неожиданной надобности.

Варежка, довольная, кивнула — наконец-то Саша понял ее.

— Здорово летчик выразился, — одобрил Белых. — Нашему брату тоже приходится держать ухо востро. У крановщика неожиданностей хоть отбавляй.

Варежка была обрадована поддержкой Леонида Емельяновича. И ей очень хотелось, чтобы у нее с Шестаковым были общие взгляды, будто от этого зависело многое в ее будущей жизни.

Она вообразила себе волшебное утро: они вместе выходят из дому, и каждый торопится — она к себе в хирургию, он — на аэродром.

22

Леонид Белых встретился в Братске и с Михеичем, давним знакомым. Тот не преминул поворчать на свой Востсибстальмонтаж — никак не научатся планировать работу. Разве это планирование? На одной заплате сто дырок. Его ребята уже месяц не вылезают из котлованов, как бы им не пришлось зимой барахтаться в сугробах.

Леонид Белых слышал от братьев, что в Братске нужда в опытных высотниках на линии электропередачи, которую зимой протянут через Ангару.

Михеич привел вечером Леонида Емельяновича в общежитие — пусть расскажет ребятам про ЛЭП-220; монтаж ее и в техническом отношении представляет большой интерес. Если бы в Приангарске дали «добро», две их бригады могли бы за зиму, вместе с тамошними электролинейщиками, сделать всю работу. А с первым теплом, когда лед истончится, ослабнет, — вернутся в Приангарск и закончат монтаж горнообогатительной фабрики; все равно конструкции раньше не прибудут.

В конце разговора Леонид Емельянович, как бы между прочим, напомнил, что в Братске принят коэффициент 1,3; другими словами — заработок на тридцать процентов выше.

— Чего стесняться? — сразу оживился Кириченков. — Слово «заработок», оно — от слова «работа». С этого коэффициента и надо было начинать разговор. Я лично — за!

Кириченков напомнил, что на строителей Братскгэсстроя распространяются все льготы, предусмотренные для местностей, приравненных к районам Крайнего Севера. Тут и дополнительный льготный отпуск в двенадцать рабочих дней, а если туда перебраться насовсем, то один раз в три года оплачивается проезд к месту отпуска и обратно.

Шестаков попросил зайти в общежитие и Ромашко. Оказалось, Ромашко хорошо осведомлен о технической стороне ЛЭП-220 через Ангару. Ромашко привык разговаривать на технические темы с карандашом в руке, попутно делая расчеты и наброски. При сооружении перехода будут применены не обыкновенные, или, как их называют специалисты, торговые, а высокопрочные болты из специальной стали. Обычный болт работает, как выражаются монтажники, «на срез». Болты на опорах линии через Ангару будут работать на растяжение, на сжатие, на изгиб, а поверхности, стянутые болтами, — на трение. Конструкции тщательно очищают от грязи, ржавчины, окалины, шлифуют металл.

Ромашко исчертил лежащий перед ним листок, нарисовал и решетчатые опоры, которые станут на обоих берегах Ангары.

Погодаев и Галиуллин слушали с полным пониманием. Шестакову же и Маркарову не все технические тонкости были понятны.

— Вам все ясно? — спросил Ромашко, отрываясь от чертежа и набросков.

— Немного меньше половины, — признался Нистратов.

Короткую сердитую речь произнес Михеич: до каких пор они будут мелочиться и нырять по котлованам, как разнорабочие? Рыба ищет где глубже, а монтажник — где выше.

Конечно, бывают критические моменты, когда мобилизуют всех без разбора. Вспомним Великую Отечественную войну, когда в смертельной опасности оказался Ленинград. Там в народное ополчение записывались и пожилые профессора, и всевозможные доктора-кандидаты, и писатели-музыканты, хотя большинство из них никогда не держали винтовки в руках. В мирное время в крайнем случае можно в колхоз послать на картошку лаборантов-аспирантов.

— Но где такой закон-правило, чтобы специалисты не работали по специальности? Сам министр не волен содержать разнорабочих пятого разряда.

Маркаров не вступал в разговор по поводу отъезда, полностью доверялся Погодаеву. Он лишь спросил у крановщика Белых, хорошая ли в Братске библиотека и есть ли телефонная связь с Свердловском и Москвой. Получив утвердительный ответ, весь вечер шуршал свежим номером «Литературной газеты», которую выписывал.

— А в Братске отдел кадров не слишком пугливый? — неуверенно спросил Чернега. — Вдруг побрезгует моей анкетой.

— Самому пора забыть об анкете, — строго сказал Шестаков.

— И я за вами, как топорище за топором, — заявил Нистратов. — Мне сидеть в котловане, в сырости, здоровье не позволит. Еще потянусь к бутылке, чтобы согреться. А после...

— А этого мы тебе не позволим, — перебил его Шестаков. — Будем держать на тормозе.

— Вот поэтому мне из вашей компании увольняться никак... Поскольку компания непьющая.

С неделю назад Нистратову пришло извещение из Госавтоинспекции: он может получить свои водительские права. Ему напомнили, что годовое наказание окончилось. А он и думать забыл об этом сроке, так далек был теперь от гаража, от насиженного шоферского места за баранкой, отвык смотреть на жизнь сквозь ветровое стекло.

— А-ну, предъяви права, Лишенец! — строго потребовал Садырин у Нистратова, вернувшегося из ГАИ.

— Я больше не Лишенец. Кличка устарела. Вот они, мои водительские права.

Один Михеич помнил, что лишенцами некогда называли чуждые элементы, которых лишали избирательных и других гражданских прав. Остальные же в бригаде, включая самого Нистратова, в этом прозвище ничего особенно обидного не слышали.

Садырин обрадовался предлогу — воскресшие права и спрыснуть не грех.

— Еще чего недоставало, — одернул его Шестаков. — Из-за этих стопарей у Нистратова и случилась годовая неприятность...

Только Чернега в последние дни позабыл, что он верхолаз, и потихоньку согревался винцом.

Он лишь на той неделе вернулся из Иркутска, о поездке помалкивал: на экзаменах провалился, что тут распространяться? Но Шестакову, как будущему студенту, рассказал о своей неудаче подробнее.

Чернега поступал на заочное отделение Иркутского политехнического института. Неприятности начались уже на второй день. Провалился по русскому — и по устному, и по письменному.

Сперва преподаватель с чувством продекламировал ему вступление к поэме «Руслан и Людмила»: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том...» «А что такое лукоморье?» — спросил он. Чернега пожал плечами. «Скажите хотя бы — суша это или водная поверхность?» Чернега бодро ответил «вода», а оказалось — морской берег, изогнутый наподобие лука.

Неудача подкараулила еще раз, когда выбрал для сочинения тему «Кровавое воскресенье». Готовясь к экзамену, он прочел очерк Горького, и ему запомнились события, разыгравшиеся 9 января возле Зимнего дворца, где занимал квартиру царь-кровопийца Николай. Рабочие шли под пули солдат, городовых с пением молитв, несли иконы и «херугви».

— Если бы у меня в сочинении эти самые «херугви» упоминались один раз — было бы полбеды: дескать, описка, по рассеянности. А то манифестация шла долго, слово я все время склонял, а писать, оказывается, надо «хоругви», это такое полотнище на длинном древке с изображением Христа.

А еще попутал епископ Гаттон, читал про этого невозможного скрягу в каком-то стихотворении, чуть ли не в балладе у поэта Жуковского. Сперва епископ сжег живьем голодный люд, а потом его самого загрызли в подземелье мыши. Баллада кончается нравоучением: «так был наказан епископ Гаттон». Только не совсем ясно было, как этот епископ оказался 9 января 1905 года во главе рабочей колонны на Дворцовой площади?! Выяснилось: рабочих вел, задурманив им головы, не Гаттон, а Гапон, и не епископ он был по званию, а рядовой священник, хотя вреда трудовому пролетариату этот священник-стукач принес не меньше, чем другой епископ.

И не нужно было писать, что эта манифестация была в Ленинграде, — есть старорежимное название Петербург...

Чернега попросил хохотавшего Шестакова о провале никому не рассказывать, а прежде всего Варежке, и обещал совладать с плохим настроением без помощи стопочек.

Увы, Михеич все пронюхал своим сверхъестественным чутьем, и Чернега получил взбучку.

На следующий день Чернега, чтобы задобрить Михеича, решил механизировать работу в том углу котлована, куда не могли добраться механизмы. Он привез длинные бревна, устроил ворот наподобие тех, какие сооружались на Руси, какими пользовались ушкуйники в Новгороде или монахи Троице-Сергиевой лавры, когда строили крепостные стены или перетаскивали церковные колокола. Ворот Чернеги помог подтащить к месту и уложить куда следовало железобетонные панели для фундаментов.

Больше всех суетился возле ворота и усерднее всех таскал бревна Садырин.

— Важно иметь не высшее образование, а высшее соображение, — польстил Садырин.

— При этом соображать нужно не только на троих, но и решая сложные технические вопросы, — вставил Маркаров.

— Сообразиловка у Чернеги работает, ничего не скажешь, — подхалимничал Садырин. — Такой умник — негде пробы ставить.

Он подошел к Чернеге и, держа что-то в кулаке, сунул руку в карман его брезентовой куртки.

— Тут пять рэ старого долгу и еще два шестьдесят за «Дворянское гнездо».

Садырину хотелось примириться, но Чернега демонстративно отошел.

Садырин услышал о желании группы монтажников уехать в Братск и жалел, что теперь — отрезанный ломоть. Уж он не стал бы сомневаться, как некоторые, — ехать или не ехать...

На следующий день Галиуллин отправился в управление к Пасечнику и рассказал о спорах в общежитии. Бригады хотят подать заявление с просьбой откомандировать их временно в Братск.

Пасечник позвонил в отдел технического снабжения: новости неутешительные. Позавчера вернулся из командировки на заводы один толкач, вчера — другой. Раньше весны нужных конструкций не получим.

— Ну что же... — Пасечник глубоко задумался. — Только без излишнего в этом случае коллективизма. — Он встал, чтобы прикрыть и без того плотно закрытую массивную дверь, офанерованную под дуб. Вообще-то секретничать не любил, не в его характере. И вряд ли опасался, что кто-то может его подслушать; скорее всего, хотел тем самым подчеркнуть важность разговора и степень своего доверия Галиуллину. — Так вот, пусть каждый, кто хочет уволиться, подаст Рыбасову единоличное заявление. Причины отъезда укажите, кому какие заблагорассудится. Ты сам укажи в заявлении, что надоел Зине своей охотой к перемене мест и она тебя выгнала.

— Не смейся, Николай Павлович. Первый раз разъезжаемся. За все годы! Зина сама рассудила. Время к зиме. Галине Галимзяновне всего три месяца. Однокомнатная квартира, в которой Варежка жила, — со всеми удобствами. В общежитии горячая вода только два раза в неделю. А пеленки у нас мокрые ежедневно. Обещал Зине один-два раза в месяц прилетать. Чтобы дочка и Мансур меня не забыли.

Вслед за Галиуллиным к управляющему пришел Ромашко, тоже решил уехать на зимние месяцы.

— Думаете, у меня за бригаду сердце не болит? — для убедительности Пасечник приложил руку к сердцу. — А за вас, Ромашко, особенно переживаю. Вместо того чтобы ехать со всеми в Братск, возьмите лучше отпуск. По моим сведениям, путевку вам уже приготовили.

— Вот почему я, Николай Павлович, отказался стать прорабом, — покачал головой Ромашко; когда он волновался, в его речи слышался легкий украинский выговор. — Вам все время приходится ловчить, кривить душой, заниматься дипломатией. Вы меня премировали путевкой в Болгарию. «Солнечный берег» в ноябре. Я отказываюсь от этой путевки. Мне утвержден отпуск летом, обещал детям вместе провести каникулы. Или вы хотите спровадить меня в Болгарию с умыслом — третий год подряд лишить летнего отпуска? Вам это, конечно, выгодно. Ну признайтесь, Николай Павлович, посетила вас такая задняя мыслишка?

Пасечник мрачно промолчал.

Вслед за Ромашко в этом кабинете побывал и Шестаков, вызванный Пасечником.

Ожидая в приемной, Шестаков вспомнил недавний разговор с Варежкой и Леонидом Емельяновичем на слете крановщиков. Шестаков уже не раз мысленно возвращался к пресловутой психологии взведенного курка.

«Пожалуй, человек заурядный, недалекий вообще не может стать хорошим летчиком, хирургом, ограниченность просто противопоказана людям этих профессий.

А может ли вообще преуспеть в какой-нибудь деятельности человек ограниченный? Да, может, но лишь в тех областях, где недостаток ума возмещается хитростью, предприимчивостью, пронырливостью, умением использовать подчиненных, которые умнее тебя, пустить в дело знакомства или острые локти, если нужно — мобилизовать лесть, самоуверенность, апломб...

А само понимание того, что, например, Антидюринг умнее меня — разве не признак ума? Наверное, глупцы не делают себе таких признаний. Это признак трезвой самооценки, но не более того...

Кого у нас в бригаде следует по справедливости назвать самым умным? Антидюринга или Погодаева?

Достоин сожаления тот, кто никогда не ощутил наслаждения быть умным! Впрочем, такой человек сам не испытывает огорчения от своего неума, потому что ему не дано понять, чего он лишен от природы.

В этом смысле его можно уподобить глухонемому. От рождения у глухонемого поврежден только слух. Почему же он не говорит связно, если отдельные звуки произносит? Не слышит того, что сам произносит, хотя угадывает звуки на чужих губах и быстро собирает из них слова...»

Секретарша сказала Шестакову «проходите». Настал момент, когда он должен сказать Пасечнику о своем бесповоротном решении уехать в Братск, и он скажет это...

Через два дня Валерий Фомич зашел в кабинет к Пасечнику и сказал недовольным тоном:

— У меня только что был Рыбасов. Месячный план у него, как вам известно, горит. Долго оправдывался, канючил, что не хватает людей.

— Людей чаще всего не хватает тем прорабам, кто не умеет организовать работу. Рыбасов, к сожалению, из их числа. Пришлите ему китайцев, всех китайцев, — все равно будет жаловаться, что людей ему не хватает.

Валерий Фомич продолжал озабоченно:

— Монтажники забросали Рыбасова заявлениями, хотят увольняться. Как с этим можно мириться? Кстати, у них там и партийная прослойка солидная. Михеич, Галиуллин, Номоконов, Маркаров, Шестаков, еще кто-то. Вы в курсе дела?

— Да, знаю. Ко мне приходили Галиуллин и Михеич.

— Где у вас гарантия, что бригады вернутся в начале весны? А если не успеют подвесить высоковольтную линию?

— Вся технология, весь график рассчитаны только на зимние месяцы. Кабель-то, перед тем как его подвесить, будут расстилать по льду. Иначе он в первой же полынье утонет.

— Не спокойнее ли оставить всех здесь на другом объекте?

— Верхолаз ищет где выше. Я верю бригадирам на слово.

— Две бригады сматываются из Приангарска, заслуженные бригады! Как в этом свете выглядит Востсибстальмонтаж? Подумали о репутации треста? Ваши кочевники испакостят мне показатели работы всего главка.

— Для вашего отдела кадров отъезд верхолазов — сигнал обратной связи. Сигнал о текучести. Не создали бытовых условий и прочая петрушка. На самом же деле никакой это не сигнал и красная лампочка зажглась по ошибке. А всему виной производственное планирование через пень-колоду...

— Смотреть умеем, а вот предусматривать...

— Мы, Валерий Фомич, обязаны заботиться не только о сегодняшнем и завтрашнем хлебе. Мы не имеем права забывать о перспективе. А перспектива терпелива, она привыкла ждать, и у недальновидного руководителя перспектива всегда выскальзывает из рук и ставит его в тупик. В чем наша беда? Смотрим на всю работу только сточки зрения этого месяца, этого квартала. Рапортуем: план по физическим объемам выполнен! План в денежном выражении выполнен! Ох, опасная, злокозненная штука наша арифметика. Цифра, она ехидная, умеет не только что-то напоказ выставить, умеет так хитро спрятать, что и гамма-лучами не найдешь. — Пасечник сделал паузу, не возразит ли Валерий Фомич. Но тот молчал. — Запоздалый проект и запоздавшие конструкции — расплата за то, что позабыли о хлебе на послезавтра. Мы с вами, Валерий Фомич, временщики.

— Не пугай меня, Пасечник. От слова «временщик» попахивает эпохой царицы Екатерины.

— А может быть, выгоднее было платить сверхурочные чертежникам в проектном институте, чем сейчас незаконно платить «высотные»?..

— И все-таки отпустить столько монтажников сразу... Вы уверены, что это их единодушное мнение? В таких случаях нужно искать зачинщика, чтобы обезвредить весь замысел.

— Зачинщик — министерство, которое непростительно долго мусолило, согласовывало и утверждало проект.

Валерий Фомич притворился, что не слышал задиристой реплики, и продолжал:

— Человек быстро, очень быстро привыкает к повышенной зарплате. И отказаться от дополнительных трех десятых не каждый захочет. Да и с жильем в Братске получше. Полагаю, что смогу убедить вашу публику. У меня для этого хватит педагогических способностей. Не пожалею и времени. Поговорим по душам. Приму каждого, кто хочет уехать...

Как только Михеич узнал о жесткой позиции Валерия Фомича, он заколебался, уклонился от участия в шумном обсуждении, которое продолжалось в общежитии, стал нервничать и ссылаться на плохое самочувствие:

— У старой телеги все колеса скрипят.

При таком коллективном решении, неугодном начальству, всегда ищут зачинщика. Кто привел Белых в общежитие? Выходит, он, Михеич, и есть зачинщик.

Он уже решил не подавать заявления об увольнении на зимний сезон. Весь день таскал заявление в кармане, а к вечеру порвал.

После долгих вздохов и кряхтения Михеич произнес:

— Вы, ребята, как хотите, а я остаюсь. Зачем лезть на рожон? Начальству виднее.

Маркаров сказал Погодаеву вполголоса:

— Михеич разделил мнение начальства, а себе ничего не оставил.

— Уехать всей бригадой... — Михеич достал валидол. — Как это назвать? Самоволка! А я своевольничать с молодости не приучен. Дисциплина прежде всего.

— Иногда за словом «дисциплина» прячется наша робость, — возразил Маркаров.

— А ордена, медали мне за трусость повесили? — Михеич разволновался.

— Ордена-медали у вас за храбрость на войне. А вот с начальством поспорить, когда это необходимо...

— У меня с отцом такая же беда, — сказал Шестаков. — Как он только на фронте батареей командовал? До сих пор не разучился составлять расчетные таблицы огня. А вот характер потерял. Боится начальства, боится моей мачехи.

Увидев в тот вечер в общежитии Варежку, Михеич выразил и ей свое неудовольствие:

— Ну и заварил кашу твой деверь! Эту кашу теперь в семь ложек не расхлебаем...

23

— Да что вы все, сговорились, что ли? — Валерий Фомич усмехнулся и предложил Шестакову сесть. — И ты «по семейным обстоятельствам». Что-то тематика заявления у вас однообразная. Фантазии маловато. Галиуллин явился за расчетом по «семейным обстоятельствам». За ним Кириченков. Этот хоть без дипломатии. Тут же проговорился. Его северная надбавка взволновала... Еще передали мне заявление Погодаева. Я вызвал его для разговора, но до этого заглянул в его трудовую книжку. В нее уже и вкладыш вклеен, вся исписана.

Шестакова покоробила следовательская интонация.

— И разговаривать с ним не стал, — продолжал Валерий Фомич. — Погодаев уже давно заражен журавлиными настроениями. Непонятно только, почему он пользуется у вас таким авторитетом. А теперь, извольте радоваться, и ты явился... Красиво написано! — он дочитал заявление Шестакова. — Ишь ты, «рукотворные моря и горы»... Тебе бы только речи писать вашему председателю горсовета, форменный писатель!.. Если ты обиделся, что мы тебя тогда с бригады сняли... Так вы с Галиуллиным меня все равно вокруг пальца обвели. Принялись друг друга на буксир брать.

— Для пользы дела.

— Сказать откровенно, — он небрежно скользнул взглядом по заявлению, — Александр Иннокентьевич... Силой теперь никого держать нельзя, не та эпоха. Сколько ты с выговором в рядовых монтажниках проходил?

— Месяц.

— Тебя вернули в бригаду по ходатайству Пасечника. А не поторопился ли он? Вижу, честь нашей стройки тебе не дорога.

— Мы эту честь поддержим под Братском.

— Ну что же, бери обходной лист. Тебя бы подольше в штрафниках подержать... Кто следующий? — спросил он у секретарши, не прощаясь с Шестаковым.

Валерий Фомич встретил Маркарова с неприветливым любопытством.

В беседах с подчиненными Валерий Фомич пользовался двумя тональностями. В одном случае, например разговаривая с Кириченковым или Шестаковым, хотел выглядеть властным, подчеркивал свой непререкаемый авторитет и этим держал собеседника в напряжении. Но иногда разумнее снять волнение у подчиненного, позволить ему расслабиться в разговоре, пошутить демократично, расположить собеседника к себе.

А что, если с этим Маркаровым придерживаться именно такого тона?

— Как тебя в бригаде кличут? Кажется, Антифилософ?

— Я такого прозвища за собой не знаю. Кстати, англичанин, тот даже своей собаке говорит «вы».

— Я вдвое старше.

— Это объяснение я готов принять. Но если вы тыкаете всем, кто ниже вас по должности... Сначала условимся, как мне вас называть — Валерий Фомич или товарищ заместитель министра?

— Оставьте министерство в покое.

— Тогда разрешите разговаривать, не придерживаясь субординации. Разговор на паритетных началах. А то разница в нашем служебном положении слишком велика. И не будем обижаться друг на друга за откровенность.

— Принимаю ваши условия. — Валерий Фомич понял, что вызвать доверие такого собеседника совсем не просто и дежурные начальнические шутки не выручат.

— Когда вы отстранили от работы нашего бригадира Шестакова, то говорили в конторке громче всех. С моего рабочего места все было слышно. Не соразмерили свой зычный голос с кубатурой «третьяковки». Повышать голос, перебивать других даже заместителю министра не следует. Самая трудная задача оратора — перекрывать просторы человеческого сознания.

Валерий Фомич сидел, вытянув руки вперед и соединив пальцы обеих рук. Но неподвижный кулак этот был скорее показателем настороженности, нежели спокойствия. Руки сцеплены, а большие пальцы живут своей суетливой жизнью, шевелятся, дергаются.

Он был достаточно умен для того, чтобы поддерживать разговор, следуя принятым правилам игры, и не раздражаться или хотя бы не показывать раздражения.

Вообще-то говоря, он любил поспорить, но в Приангарске спорить, кроме задиристого Пасечника, не с кем.

Да и в министерстве мало кто отваживался спорить с Валерием Фомичом. С годами он все больше привыкал к беспрекословному тону, даже при обсуждении весьма спорных проблем. Избыток почтительности у иных подчиненных приводил к недостатку у них контраргументов.

— Законно ли пять недель держать наши бригады в котловане и выплачивать при этом «высотные»? Представьте на минуту, что монтаж ЛЭП-220 под Братском ведет ваше министерство. И конфликта бы не возникло! Вы возражаете против отъезда бригад только потому, что там другой хозяин — Братскгэсстрой.

— Да, это не наше министерство. И совсем другой экономический район.

— Но власть-то там, кажется, наша, советская. А вы рассуждаете, как удельный князь. Поддерживаете местничество, которое внедряли совнархозы. Зачем же нам отступать перед завоеваниями накопленного опыта и человеческого ума? Это какой-то парадокс! Выходит, у Погодаева или у Шестакова более широкий государственный кругозор?

Маркаров подождал, как бы предоставляя слово Валерию Фомичу, но тот не отвечал.

— Вы — заместитель министра по должности. Значит, предполагается, что вы отвечаете за все министерство. А не только за Приангарск.

— Вам об этом трудно судить в полной мере.

— Только не становитесь, пожалуйста, на такую точку зрения: это оппоненту, то есть мне, положено знать, а это не положено. Багаж знаний любого из нас, не всегда соответствует должности. Во всяком случае, между этими двумя категориями нет прямой пропорции. Я не берусь судить о технических проблемах, я для этого недостаточно образован. Но ведь в Приангарске вы играли роль высокопоставленного толкача.

— А знаете, молодой человек, я ведь могу на вас и обидеться...

— Не обидитесь.

— Откуда такая уверенность?

— Не обидитесь, потому что вы человек умный. Я пришел к выводу, Валерий Фомич: ни в чем так не виден ум человека, как в том, на что он обижается и на что не обижается... И поскольку мы условились говорить откровенно...

— Я помню наше условие.

— Не слишком надейтесь на свои педагогические способности и свою наблюдательность. В тот день, когда у нас в бригаде едва не случилось чепе и когда вы несправедливо наказали молодого бригадира Шестакова, вы были неправы. Недостаток наблюдательности нельзя подменять недоверием к людям. Вот местное начальство недавно катало вас на прогулочном катере, угощало ухой на лоне природы. От вас ведь скрыли, что еще до отплытия катера на него погрузили уже пойманного, выпотрошенного тайменя, который якобы попал в браконьерскую сеть при вас, так сказать, под вашим непосредственным руководством. Рыбу припасают заранее, поскольку нет уверенности, что начальство сможет поймать ее самолично. А то будете долго, утомительно ловить, ни черта не поймаете и только раздражитесь...

Валерий Фомич уже не раз подавлял в себе желание оборвать Маркарова. Далеко не со всем, что выслушал, мог согласиться, но беседовать с этим недоучившимся студентом ему интересно. За долгие годы никто с ним, во всяком случае в его служебной сфере, не говорил с такой свободой.

Маркаров, в свою очередь, оценил выдержку, с какой Валерий Фомич выслушивал нелицеприятную критику. Маркаров чувствовал, что у Валерия Фомича, хотя разговор основательно затянулся, не иссякло любопытство к тому, что он слышит, а неприветливость испарилась.

Большие пальцы крепко сцепленных рук уже не дергались, веснушчатые руки спокойно лежали на столе.

— Ваше двухмесячное пребывание принесло пользу и вред. Польза в том, что ваши заявки, требования, просьбы, адресованные в министерство, выполнял аппарат быстрее и аккуратнее, чем если бы заявки поступали от местных товарищей. А вред в том, что вы своей командировкой, не отдавая себе в том отчета, подрывали авторитет и репутацию хорошего управляющего Пасечника. Теперь в моде глагол «курировать». Вот вы, Валерий Фомич, курируете Востсибстальмонтаж. Если сказать откровенно, вы специалист по штурмовщине. Обладаете искусством руководить при авралах, в таких условиях вы просто незаменимы. Не у каждого хватит характера командовать штурмом. Вы для этого человек достаточно жесткий. Когда штурм проходит успешно, вы возвращаетесь в министерство с лаврами победителя: вывели из прорыва отстающую стройку. За это и новеньким орденом наградить не грех. Но сейчас нас держат за руки опоздавшие проекты. Рабочие говорят, что проект пять лет мариновался в чернильнице. Если бы вы спросили меня, монтажника Маркарова, где полезнее возглавить штурм, как нужно вытаскивать застрявший воз, — я бы отсоветовал вам лететь в Приангарск, а послал бы вас в Ленинград, в проектный институт, который зашился с проектом и со всеми чертежами.

— Может, вы и правы, товарищ Маркаров. Но я со своей командировкой в ленинградский институт уже опоздал на те самые пять лет, пока готовили чернильный маринад.

— Кажется, ваш министр решил последовать совету Цицерона, который однажды сказал, что иногда лучшее решение — не принимать никакого решения. Но история с этим проектом — не тот редкий случай, какой имел в виду Цицерон...

— Единственную возможность сократить сейчас отставание в сроках надо искать здесь, в Приангарске. Кстати, отъезд такой сильной группы монтажников, как ваша, может ударить по стройке... Вы подумали о том, что ваш сговор, вызванный «семейными обстоятельствами», выглядит не таким уж безобидным? Мне не хочется произносить вслух слово, которое и с ложкой меда не проглотишь... Вы человек хотя и молодой, но, по-видимому, знакомы с основами экономики. Сегодня многие тянутся на ударные северные стройки. Тридцатипроцентная надбавка к зарплате и другие материальные поощрения. Вы уверены, что товарищи вернутся весной обратно, отказавшись от таких благ?

— Подозрению нельзя придавать такого же веса, как очевидности... Галиуллин работает с Пасечником шестнадцать лет, Матвей Михеевич — четверть века. Какие у вас основания считать, что товарищи не сдержат слова?

— Вы думаете, я знаю этих товарищей меньше? В Запорожье я был мастером участка, когда Пасечник стал бригадиром. В Индии, в Бхилаи был прорабом, Пасечник — мастером, а Михеич — бригадиром. Галиуллины работали у меня в Асуане. В Москве на Останкинской телебашне я был главным инженером управления, Пасечник — прорабом, а Михеич — по-прежнему бригадиром... Выходит, и мне полагается верить им на слово! Вот ведь, Фомич неверующий... — Он засмеялся.

— Разве что Кириченков... — сказал Маркаров неуверенно. — Отличный сварщик, но стяжатель. Ему надбавки, хоть северные, хоть южные, спать не дают. Из хорошо информированных источников известно, что первое слово, с которым младенец Кириченков обратился к повивальной бабке, было «почем?». А его любимая фраза в жизни: «напишите эту сумму прописью»... — Маркаров подождал, пока Валерий Фомич отсмеется. — За Кириченкова я не поручусь, а за всех других, включая себя, — ручаюсь. Кириченкову и липовые «высотные» по душе. А у нас есть верхолазы, для которых это оскорбительно. Вы хотите вывести гибрид белки с кротом. Занимательная зоология!

— Вашему брату лучше на язык не попадаться. Придумают тоже! — Валерий Фомич смачно рассмеялся. — Гибрид белки с кротом...

На лице его до шестидесяти лет сохранились симпатичные мальчишеские веснушки. Их высвечивало каждую весну солнце на разных широтах, их не могли стереть ни ветра всех новостроек министерства, ни табачный дым кабинетов.

Валерий Фомич глядел на собеседника приветливо. Это было Маркарову тем более приятно, что весь разговор с ним мог бы Валерия Фомича ожесточить, рассердить, враждебно настроить.

— Вам нравится работа на высоте?

— Очень, — горячо выдохнул Маркаров.

— Чем же?

— У высотника своя психология. Ему нельзя забывать о законе земного притяжения. О неустойчивом равновесии полезно помнить и тем, кто никогда не подымался на верхотуру и балансирует, шагая по земле, иногда — даже сидя в кресле.

— Бывает, бывает...

— Люблю профессию монтажника-верхолаза и за то, что она вырабатывает привычку к непривычному.

— С какого курса института вам пришлось уйти?

— Пришлось? Сам ушел. С философского факультета Тбилисского университета. И не из-за плохой успеваемости. Разговор откровенный, и потому похвастаю — был отличником. А ушел потому... Без практики теория мертва. В те годы на гуманитарный факультет не принимали без производственного стажа. Еще до университета отправился за стажем на стройку. Потом все три курса скучал по своей стройке, по высоте. Кто знает, может, это у меня наследственное.

— Отец высотник?

— Не угадали. — Маркаров поцокал языком в знак отрицания. — Отец работал в Зангезуре в шахте. У меня мать высотница... Не удивляйтесь. Отец из Армении, а мать аварка, родом из аула Бухты в Дагестане. Это еще выше аула Чох. А Чох выше аула Гуниб. Когда-то в Бухты вела только узкая вьючная тропа над краем пропасти. Не у всех народностей Дагестана есть в языке слово «колесо». Вы не слышали про аул Цовкра? Если даже по прямой — далеко от нашего аула, а вообще-то — за крутыми перевалами и за ущельями, там лакцы живут. Оттуда родом циркачи-канатоходцы. Не слыхали о них?

— У нас в министерстве свои канатоходцы...

— Под Братском на ЛЭП-220 нам тоже придется походить по проводам, тросам... Мой трехлетний опыт, Валерий Фомич, конечно, не идет в сравнение с вашим. Но я уже не раз был свидетелем того, что конструкции опаздывают, вызывая простои у монтажников. Вы не думаете, что на такой случай нужно заранее готовить запасной объект? Могли бы перевести всю нашу братию на монтаж телебашни. Она значится в вашем годовом плане, и все фермы готовы, ждут. Вы бы послушали, как крановщица Варвара Белых на сессии горсовета недавно снимала стружку с Пасечника! Скорее всего, он не виноват. Но тогда почему в Приангарске до сих пор нет телевидения? А мы за зиму могли бы поднять ретрансляционную башню в тайге, на перевале через хребет, забыл его название.

— Забираться в тайгу зимой?.

— Там близко проходит зимник. Можно забросить туда и вагончики для жилья, и фермы, и механизмы.

— А проект монтажа вам знаком? Этой башне суждено приобрести широкую известность. Она войдет во все учебники, справочники. Впервые в истории телебашня будет смонтирована без подъемного крана. Его роль должен сыграть вертолет.

— Разве вертолет не умеет летать зимой? Утверждают, что в Приангарске солнечных дней не меньше, чем в Крыму.

— Может быть, может быть...

— Однажды в Дагестане горцы посеяли в долине «может быть», а оно — не взошло.

— Поскольку мы условились с вами, товарищ Маркаров, говорить откровенно, — улыбнулся Валерий Фомич, — должен признаться: вопрос о зимнем монтаже башни нами не изучен.

— Не огорчайтесь. Философы утверждают, что каждая ошибка — это промежуточный шаг к истине.

— Но во все времена года никто не позволит нам построить телебашню, прежде чем мы достроим горнообогатительную фабрику. Мы не имеем права форсировать объекты, относящиеся к инфраструктуре, и допускать отставание с вводом производственных мощностей.

— Благодарю вас, Валерий Фомич, за разговор без всякой субординации. Иногда полное согласие делает беседу весьма скучной.

— Беседа прошла в дружественной, сердечной обстановке, — добавил Валерий Фомич в той же интонации.

Пасечник никогда не посмел бы признаться Валерию Фомичу, что это он надоумил монтажников из бригад Галиуллина и Михеича, каждого поодиночке, подавать заявления об уходе с работы.

Он хотел этим обратить внимание министра на осложнения и трудности, какие вызваны недопустимым опозданием проекта, всех чертежей, а следовательно — конструкций.

Даже с Ириной он не решился быть откровенным до конца. В ее глазах он — защитник верхолазов, которых заставляют копошиться в котловане.

Но Пасечником руководили и меркантильные соображения. Монтажникам придется платить «высотные» — и, может быть, долгие месяцы. Так он быстро вылетит в трубу со своим фондом заработной платы, а нулевой цикл работ на стройке обойдется ему втридорога...

«Как все-таки трудно в должности управляющего быть чистосердечным и прямодушным! Вечно, как два острых камня, сидят у меня в печенке дебет и кредит!»

Валерий Фомич пошел навстречу монтажникам, и Пасечник обрадовался этому вдвойне: и за ребят, и за самого Валерия Фомича, который не стал по-мелочному упрямиться. Хоть и с опозданием, но принял справедливое решение.

Галиуллин тоже время зря не терял. В перерыве между двумя заседаниями переговорил с секретарем обкома, который приехал на областной слет крановщиков. Секретарь обкома поддержал монтажников, пусть едут на зимние месяцы в Братскгэсстрой. Сверхударная стройка!

«А дал бы секретарь свое «добро», если бы бригады направлялись за границу Иркутской области, например в Красноярский край или Читинскую область? — усомнился про себя Пасечник. — Местничество, оно ведь в нас глубоко сидит...»

Накануне отъезда Галиуллин долго гулял с Майсуром, забрел на стройплощадку, где работал летом.

Эстакада горно-обогатительной фабрики тыкалась в низкое небо остриями балок. Конструкции сиротливо ржавели без дела под осенними дождями-мокросеями.

На верху эстакады белела театральная афиша «Таня», разорванная, обглоданная по углам ветром.

Вспомнился день, когда Шестаков сидел верхом на крюке крана; в тот день они подружились. Где тут садыринская колонна? Разве найдешь ее теперь в ряду всех других на этом Долгострое?

— Незавершенка! — Галиуллин произнес это слово как ругательство. — Будь она проклята!..

А Нистратов перед отъездом захотел попрощаться со своим дружком Лукиных. Сколько тысяч километров отмерили они в одной автоколонне по таежному бездорожью, по зимникам, не раз выручали один другого!

На старой квартире искать Лукиных бессмысленно, он отселился от семьи и ночует неизвестно где. Скорее всего его можно встретить часов в одиннадцать утра у «Мутного глаза». В это время жаждущие опохмелиться или напиться заново толпятся у входа.

Однако среди этих нетерпеливцев Лукиных не было. Завмаг опоздала минуты на две-три, а сколько негодования вызвала, сколько ругани услышала! Пока с ржавым скрипом открывались замки, звякали щеколды, засовы на первой, второй двери — выстроилась очередь. Она втянулась в помещение, не отставая ни на шаг от завмага и кассирши.

Нистратов зашел в магазинчик; когда-то он тут был постоянным покупателем. Запах винного перегара не выветрился за ночь сквозь раскрытое зарешеченное оконце. Проспиртованы навечно и пол, и прилавок, и полка, уставленная бутылками; он заметил бормотуху новой марки «Аромат степи».

Так же как в былые дни, кто-то, подходя к кассе, пересчитывал трясущимися руками, протягивал кассирше деньги, собранные на бутылку; тут и мятая рублевка, и серебро, и медь...

Нистратов вышел на улицу. У двери околачивались чьи-то хмурые компаньоны.

Наведался Нистратов и к тете Тоне, стародавней приемщице посуды. Она знала всех заядлых выпивох в Приангарске. Нет, Выбей Окна давно с бутылками не появлялся. Может, перешел с винно-водочных напитков на моющие средства? А тетя Тоня принимает посуду только стандартную...

Когда монтажники из бригад Галиуллина и Шестакова ехали на аэродром, они еще раз увидели своих.

Несколько товарищей под командой Михеича строили павильон на автобусной остановке; Михеич называл это «шараш-монтаж».

На бетонном перекрытии сидел Садырин, ноги его едва не касались земли.

— Ты зачем на верхотуру без монтажного пояса забрался? — закричал Маркаров с притворным испугом. Он перегнулся через борт высоченного МАЗа, который заменил им автобус. — Смотри не сорвись!

Михеич с безмолвной тоской поглядел вслед славным, но излишне самостоятельным товарищам, а Садырин беззлобно погрозил им кулаком.

Пассажиры МАЗа не догадывались, как болезненно переживал Садырин штрафной перевод из высотников в каменюшники.

Только Погодаев знал его историю, и что-то схожее пережили они в детстве. Заверняйка утонула в Братском море, а дом в Чермозе, где провел свое детство дикорастущий Федя Садырин, оказался на берегу нового Камского моря.

Бывший демидовский завод, на котором гнули спину несколько поколений Садыриных, ушел под воду. Большинство жителей старинного уральского городка, прокопченного дымом углевыжигательных печей и одряхлевшей домны, остались не у дел.

Когда пятнадцатилетний Федя с заплечным мешком уходил из Чермоза, он слышал стук молотков — соседи заколачивали двери своих домов, ставни, ворота.

На столбах, на калитках, мимо которых прощально шагал Федя, белели листки объявлений: «Продается дом..:», «По случаю отъезда продам дом и козу...», «Продается дом с посаженным огородом...» За дом с козой и огородом в придачу просили три сотни рублей, но никого эти объявления не интересовали. Кому придет в голову переселиться в опустевший Чермоз? Городок связан с Большой землей только пароходиком или самолетом. А каково ходить по тонкому льду, каково в нелетную погоду?

Старожилы понимали — не мог больше жить металлургический завод, если руду и кокс приходилось завозить на весь год в месяцы навигации и в те же месяцы вывозить готовую продукцию. Выжигать ближние леса, сводить их на древесный уголь в нынешнее время нет резона.

Что же оставалось жителям? Собирать осенью грибы и промышлять рыбку. Металлурги, чтобы доработать до пенсии, разъехались по другим заводам, кто-то нанялся на сплавной рейд, а остальные?

Федя без сожаления простился с неряшливым, безалаберным теткиным домом и уехал в Сибирь, в ремесленное училище.

Погодаев по обрывочным фразам Садырина знал: из ремесленного его за что-то исключили, сменил несколько строек, был женат, жена тайком от него сделала аборт, а он так хотел сына. В конце концов жена ушла, «не сошлись характерами». Только в бригаде Михеича его покинуло ощущение бесприютности. Ни с кем не дружил, однако общежитие стало ему домом. А теперь его отлучили от работы на высоте, переселили к завербованным, бросили на «шараш-монтаж»...

В полупустынном Чермозе не осталось родной души. Но Садырину хотелось думать: вдруг кто-нибудь из уличных соседей или однокашников по ремесленному училищу слышали Четвертую рапсодию Листа. Ее передавали по заявке знатного монтажника со стройки горно-обогатительного комбината в Приангарске Федора Федоровича Садырина.

24

Какая же она злопамятная, эта старая кардиограмма!

Столько лет прошло, а до сих пор в ушах звучит голос медсестры: «Вдохнуть и не дышать. Теперь дышите...»

Болит сердце, и не болит, а ноет, даже не ноет, а просто все время напоминает о своем местонахождении.

Михеич пытался скрасить одиночество воспоминаниями о своей юности, молодости, о всей прожитой жизни.

Но одиночество — это тоска по будущему. Он пытался представить свое будущее без стариковских тягот.

Морщины на лице, седые волосы видны всем, а рубец на боковой стенке сердца — только кардиологу. Кардиограмма вернее всяких метрик и паспортов определяет сегодня его возраст.

Он усмехнулся, вспомнив философствования Антидюринга. Тот ссылался на кого-то из древних мыслителей: достигнуть старости желают все, а когда доживут до нее — ее же и винят. Конечно, старость — зло, и немалое. Михеичу не легче от сознания, что это зло основано на неизбежном законе природы...

Вот не думал, не гадал, что будет так тоскливо без своих ребят. Сильно же он к ним привязан, прежде в этом себе не признавался.

Тому, что опять смылся Погодаев, удивляться не приходится. Разве был случай, чтобы он заякорился на длительное время?

Странно, что одним из рьяных смутьянов оказался Шестаков. Бывший старший сержант всегда дружил с дисциплиной, а сейчас вдруг... Это ему минус.

Нистратов быстро собрал свои манатки и вызвался помочь при переезде Антидюрингу. Тащил одну из двух пачек непонятных ему и непрочитанных книг, тащил из уважения к их мудрости.

Самую увесистую пачку Антидюринг днем раньше снес в городскую библиотеку, так он поступал при переездах всегда. Пусть люди добрые читают книги, которые он уже прочел, но не собирается штудировать...

Михеичу надо бы с Нистратовым попрощаться наедине, напомнить в чуткой форме, чтобы — ни-ни... Первая рюмка для вчерашних выпивох — самая ядовитая.

Садырин не верил, что бригада сдержит слово, вернется в Приангарск. Мрачный, он попрощался со всеми за руку, только Чернега повернулся к нему спиной...

Михеич задумался и ужаснулся: а если и вправду расстались навсегда? Будто из нутра вырвали частицу его самого.

Вспомнил свои недавние занятия с Шестаковым. Взбирался по лестницам чуть ли не на верхушку крана-тренажера. А иначе не мог следить за Шестаковым, когда тот висел на монтажной цепи. Михеичу стало жалко себя — опять нарушил медицинский устав...

Одиночество, с которым он встретился лицом к лицу в эти дни и ночи, всколыхнуло и взбаламутило его воспоминания, но было бессильно привести их в порядок и сообщить им какую-то последовательность. Может, воспоминаний накопилось слишком много для одного человека?

Чем острее одиночество, тем сильнее гнет памяти.

Чаще всего вспоминались ночи в палате реанимации, в больнице на Васильевском острове. И самые длинные из пережитых им ночей удлинялись спустя много лет новой бессонницей.

Лишь тот, кто лежал неподвижно, без права вставать и ворочаться, пристегнутый к датчикам и привязанный шлангом к кислородному вентилю, поймет, как длинна ночь в такой палате.

Бульканье кипящей воды в ванночке, сестра кипятит шприцы. Трудное дыхание соседа, спящего с посвистом. Звяканье стеклянной посуды, сестра перебирает пробирки, мензурки. Стон. Сдержанное рыданье. Шипение кислорода...

Любопытно, а куда девают азот? Выпускают обратно в атмосферу? Или чистый азот тоже нужен человеку для чего-то?

Некрасивая девушка в белом халате, слишком длинном для нее, с закатанными рукавами, в косынке, закрывающей брови, начальствует над человеческими жизнями, не позволяет им оборваться.

Хруст стекла. Сколько ампул надламывает за ночь сестра, сколько делает уколов? Камфара, пантопон, морфий, новокаин, кордиамин...

Хорошо бы этой сестре-дурнушке стать врачом. Первый и самый трудный экзамен, экзамен на милосердие, хоть он и не значится в ряду вступительных экзаменов в мединститут, она уже выдержала.

Открывается настежь двустворчатая стеклянная дверь, и две девчушки, обе в халатах не по росту, ввозят на каталке нового больного. Он в шляпе, в пальто, в ботинках. Его раздевают, не разрешая поднимать голову и делать резкие движения, пришвартовывают каталку вплотную к кровати и с трудом переволакивают на нее больного. Обе санитарки — такие же недоростки, как и дежурная по палате: можно подумать, что в их медучилище высоких вообще не принимают.

Всю ночь реаниматоры старались спасти от удушья вновь привезенного, а он плакал и интеллигентно умолял:

— Ну, доктор, ну будьте волшебником! Ну спасите мне жизнь, очень прошу об одолжении! Ну, пожалуйста!..

Больной, лежавший рядом с Михеичем, чтобы не слышать и не видеть всего этого, принимал на ночь снотворное — и свой порошок, и соседский, да еще выпрашивал у дежурной барбамил.

— Измерят вечером температуру, заглотаю три таблетки, и меня тут же будят. Открываю глаза — сестра протягивает градусник. Спасибо, говорю, только что измерил. «Ошибаетесь, больной, это было вчера вечером». Огляделся — лампы не горят, за окном серое утро... Принимайте больше снотворного!

— Боюсь привыкнуть.

— Нам с вами рано бояться новых скверных привычек. Сперва нужно выжить.

Михеич соблазнился, принял усиленную дозу снотворного, но пробуждение... Хотел заговорить и не мог, язык и губы шевелились беззвучно. Что-то промычал, сестра его не услышала. Страшная догадка — паралич, хватил кондрашка? Так в стародавние времена называли инсульт; может, поэтому и вышло из употребления русское имя Кондратий.

Мучительно вырвался из оцепенения и понял — ему только приснилось, что онемел и оглох.

Палата реанимации — операционная в терапии. Здесь никто не произносит «мертвый час», называют «тихий».

Из залежей памяти выплыла то ли частушка, то ли блатная песенка двадцатых годов:

Одежда их — белый халат,

угрюм, неподвижен их взгляд,

суровые лица —

была то больница.

Помнится, у Михеича, когда его привезла «скорая», сперва спросили фамилию-имя-отчество, а вслед за тем: «У вас дома телефон есть?»

Домашнего телефона не было, а если бы и был — кому поднять трубку, если он тут «даст дуба»?

Каждая бессонная ночь в больнице, какой бы ни была тяжелой, позволяла о многом подумать.

Еще неизвестно, сколько ночей отмерила судьба на его долю...

Биографию свою не починишь, поздно. Но неторопливо осмыслить ошибки, которые ты натворил, никогда не поздно.

И Михеич решил не отказываться сознательно с помощью снотворных порошков от своего сознания.

Антидюринг недавно напомнил ему восточную мудрость: часы идут, дни бегут, а годы летят.

Да, все чаще оглядываешься на время. Ну а время? Оно ни на кого не глядит...

Восточный мудрец прав. Старость подкралась к зрелым годам незаметно, быстрее, чем зрелые годы к молодости, быстрее, чем молодость к юности, даже к детству.

Но вот на днях он проснулся раньше утра и просветленно задумался: а существовал ли в истории другой отрезок времени протяженностью в шестьдесят пять лет, который вместил в себя столько великих событий, сколько довелось пережить ему?

Михеич не очень-то силен в истории, но уверен, что другой такой значительной эпохи, эпохи длиной в шестьдесят пять лет, цивилизация не помнит.

Эта мысль явилась к нему на рассвете. Он ощутил внезапное сердцебиение, будто забыл о режиме и только что сдуру взбежал без оглядки на свой пятый этаж.

Озноб счастливого волнения.

Он приподнялся на скрипучей койке общежития, пошарил по тумбочке, дрожащими руками надел очки, осмотрелся в комнате, как в незнакомой, но тут же снял очки и снова лег.

Воспоминания озарили прожитую жизнь...

Ему было шесть лет от роду, когда разразилась первая мировая война, боже, царя храни;

солдаты не пропускали толпу к Знаменской церкви, к Невскому проспекту; конных городовых оттеснили от памятника Александру III у Московского вокзала; рабочий паренек вскарабкался на чугунное пугало и всучил императору, самодержцу всероссийскому, красный флаг; наверно, и материю, и древко пронесли отдельно; жандармский офицере зимней шапке с кокардой выхватил наган на оранжевом шнуре и выстрелил; жандарма стащили с лошади и быстро расправились;

теплый весенний день, отец взял его с собой на Кронверкский проспект, через Троицкий мост шли пешком; у дворца Кшесинской огромная толпа; Мотя сидел на плече у отца, чтобы лучше видеть и слышать дяденьку на балконе, видел его большой блестящий лоб и слышал, что он слегка картавит;

сами набьем мы патроны, к ружьям привинтим штыки; генерал Юденич уже обозревал в бинокль Нарвскую заставу Петрограда: фабричные окна как черные пустые глазницы; записался ли ты в Красную гвардию;

с ночи очередь за хлебом, рабочая карточка;

пролетарий, на коня; Буденный наш братишка, с нами весь народ;

сдох, сдох, сдох Пилсудский; сброшен в Черное море черный барон; и на Тихом океане свой закончили поход;

голод в Поволжье; позабыт, позаброшен с молодых юных лет; первые фабзайцы;

морозный воздух января разорван заводскими и паровозными гудками; портретов Ленина не видно, похожих не было и нет, века уж дорисуют, видно, недорисованный портрет;

биржа труда для подростков, ссуда в месяц двадцать девять рублей;

нэпманы раскатывают на лихачах, дутые шины, гулко стучат копыта рысаков по деревянному паркету Невского;

каждый делегат Василеостровской конференции комсомола мог со скидкой купить юнгштурмовку цвета хаки с портупеей и ремнем, галифе или юбку; кудрявая, что ж ты не рада призывному пенью гудка;

высоки крыши заводских цехов «Большевика», где меняли кровлю, но стапеля Северной судостроительной верфи еще выше;

нас побить, побить хотели, нас побить пыталися; в эту ночь хотели самураи перейти границу у реки;

твердозада́нцы, крепкие середняки, подкулачники, единоличники; прокати нас, Петруша, на тракторе; обрез — винтовка с коротко отпиленным дулом, удобно спрятать под полой, засунуть за пазуху;

поезд на Магнитку идет со скоростью верблюда, ходуном ходят шпалы, уложенные на примятый ковыль; котлован будущей комсомольской домны; скрипят колеса грабарок;

догнать и перегнать; или мы догоним, или нас сомнут;

время, вперед;

Чкалов мечтает слетать вокруг шарика; трескается, опасно крошится льдина, на которой зимуют папанинцы на Северном полюсе;

больное сердце Серго Орджоникидзе;

договор составлен на двух языках — немецком и русском, заверили друг друга в своем взаимном и совершеннейшем почтении;

чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим; работают все радиостанции Советского Союза, будет передано важное сообщение; вставай, страна огромная, вставай на смертный бой;

на первый, второй рассчитайсь, первый-второй, первый-второй; смерть немецким оккупантам;

ориентир номер четыре — горелая береза, до нее нужно доползти по болотистой поляне в обнимку с миной, а где-то за спиной, строго на восток, станция Мга; полз в пилотке; при близких разрывах прикрывал голову саперной лопаткой, но разве убережешься от всех пуль и осколков;

сестричка, пить; шестьсот раненых в госпитале, тысяча двести костылей, а сколько госпиталей по всей России;

между нами снега и снега; ребята, не Москва ль за нами; да, велика Россия, а отступать некуда — позади Москва;

сапер ошибается только раз в жизни, повезло — за четыре года не ошибся, да вот фашисты, для которых он четыре года был мишенью, не всегда промахивались;

и орден Славы уже второй степени, и орден Отечественной войны второй степени;

жди меня, Лида, и я вернусь; Гитлер капут, ехал я из Берлина;

ядовитый гриб над Хиросимой;

освещенные, без штор окна его пустой комнаты смотрят на Седьмую линию Васильевского острова; враги сожгли родную хату, а на груди его светилась медаль за город Будапешт;

самый лучший бетон замешивается на цементе, к которому добавлена щепотка пепла;

дунайские волны текут под фермами моста Дружбы, а он ползет по фермам и напевает себе под нос старинный вальс «Дунайские волны»; левый берег румынский, на правом — хороша страна Болгария;

прошем бардзо, дзенькуем, шановный пан Матфей; еще Польска не сгинела; Варшава, угол аллей Ерузалимских и Маршалковской; нравится ли вам Дворец культуры и науки;

несколько месяцев мистер Матви прожил в джунглях, как бы не выходя из парной бани, в которой водились кобры и другие змеи; мистер Матви в пробковом шлеме, его ученики в чалмах и босые; хинди, руси — бхай, бхай;

верхушка телебашни на двести метров выше купола Исаакия; город, как большая карта, дельта Невы со всеми рукавами, каналами, мостами;

инфаркт подкараулил высоко над землей, на отметке 268 метров; опускали стальную плиту, молоденький монтажник Олег не успел убрать ногу — перелом, ступня в капкане;

Михеич приподымал плиту, тащил пострадавшего по лесенкам вниз; кости срастаются быстрее и прочнее, чем стенки сердца, правильно говорят, что болезнь приходит бегом, а уходит медленным шагом;

ждал разрешения надеть халат и выйти в коридор, а пока подолгу сидел на кровати, с ужасом глядя на две кости, обтянутые кожей, бывшие свои ноги;

два месяца в палате реабилитации — так называется палата для тех, кто идет на поправку после инфаркта; посмертной реабилитации медицина не признает, хорошо хоть — иногда спасает от клинической смерти, посмертную реабилитацию признают только юристы;

небо в Останкине на двести с лишним метров выше ленинградского;

ангар в пустынной целинной степи; поехали, сказал Юрий Гагарин и улыбнулся; на пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы;

с некоторых пор Михеич не может смотреть на Луну без того, чтобы не вспомнить: по ней люди разгуливали, одного американца звали Армстронг, а фамилию другого позабыл, надо спросить у Антидюринга, если тот вернется в Приангарск; может, в космосе при невесомости нагрузка на сердце меньше, чем на Земле;

где-то на белом свете живут люди с чужим сердцем; интересно, чужое сердце тоже болит или те люди сердечной боли совсем не знают;

Шестаков прислал открытку, у них в Братске в общежитии стоит телевизор, «Орбита» передавала футбольный матч из Мюнхена; а радист седьмой роты Сёмушкин еще спорил, что передача изображения на расстояние — болтовня, а болтун — находка для шпиона, и ведь не переубедишь теперь Сёмушкина, утонул он вместе со своей рацией, когда форсировали Неман;

дети не могут взять в толк: как дедушки-бабушки жили без радио — какие-то пещерные люди...

Когда Михеичу стукнуло шестьдесят, ему выдали премию «в связи с достижением пенсионного возраста», нечего сказать — достижение; присвоили звание заслуженного строителя.

Официальная дата не вызвала у Михеича неприятных переживаний, поскольку она насильственно не прерывала привычную работу, в той дате не было ничего драматического. Хуже, когда человек стареет, опережая свой действительный возраст.

Но вот в последние годы здоровье пошло под уклон. И Михеич побаивался следующей круглой даты, когда он не только по официальному счету, а на самом деле будет стариком. Пока сам не состаришься, старика не поймешь.

Шестьдесят пять годочков — как одна копеечка. Давненько разменял седьмой десяток, уже истратил, износил половину его. Среднюю продолжительность жизни мужчин в нашей стране превзошел, живет сверхсрочно.

Если взглянуть на себя в зеркальце для бритья — ему много лет, а если обнять памятью все прожитые годы — еще больше.

Но ведь и видано-перевидано, прожито-пережито сколько! Две трети века, а новостей столько услыхал, что хватит и на целый век.

Юрий Гагарин полетел в космос по первопутку ровно через сто лет после отмены в России крепостного права. Так что если прадед Гагарина в 1861 году был крепостным, то какой-нибудь смоленский помещик запросто мог продать прадеда другому помещику.

Вот и получается, что за шестьдесят пять лет Михеич пережил события, которые не умещаются в столетие, — таким последнее столетие оказалось вместительным, так круто замесила его история, так продуло нашу планету сквозными ветрами из Советской России!

Многих пожилых людей не минует своеобразный временной обман зрения — молодые годы представляются им более емкими, значительными, более насыщенными историческими событиями, нежели все последующие годы.

Но можно ли упрекнуть Михеича в такой аберрации зрения, в искажении исторического взгляда? Разве только Михеича потрясли на всю жизнь пафос и волшебная сила всенародного созидания в первое десятилетие советской власти?

Он взволновался сегодня при одной мысли, что первую пятилетку отделяет от штурма Зимнего дворца такой же — с точностью до одного года! — отрезок времени, какой отделяет сегодняшний день от первого шага Юрия Гагарина за порог земного притяжения!

Михеич не мог представить себе, чтобы человек, который родился вот в эти дни и который проживет столько, сколько посчастливилось Михеичу, — проживет жизнь более интересно, содержательно.

Воображение и кругозор его — технический, географический, астрономический — не позволяли придумать такие открытия, предвосхитить такие новшества, какие ожидают человечество в ближайшие шестьдесят пять лет.

А то, что ему удалось нафантазировать, не шло ни в какое сравнение с событиями, переменами и открытиями, свидетелем и счастливым участником которых Михеич был.

25

Чем запомнилась Нонне прошлогодняя осень в канун школьных занятий в Москве?

Прежде всего — невообразимой толкучкой в универмаге «Детский мир» и на подступах к нему. Тысячи и тысячи покупателей приглядываются, мнут пальцами, примеряют ученические платья и костюмчики, охотятся за ранцами и портфелями. Магазины школьно-письменных принадлежностей, которые раньше назывались канцелярскими, тоже битком набиты гомонящей детворой. Звенящим ручейком льется в кассы разменная монета, не иссякает очередь за тетрадками, линейками, резинками, ручками, карандашами. Мужчинам в парикмахерской не побриться — в мужском зале тоже ребятишки. Выцветшие на солнцепеке космы, патлы, пряди, привезенные из пионерлагерей, не доживут до первого урока.

Ну а на Приангарск праздничное возбуждение обрушилось с самого рассвета и объяснялось не только приближением учебного года.

Суета и суматоха охватили площадь у гостиницы. Толкучка на автобусной остановке, Окрики, пересвист, треск мотоциклов, лай и повизгиванье псов на поводках. Одного четвероногого пассажира перетаскивали через борт грузовика, другой, видимо бывалый, сам прыгнул в кузов. Собак столько, будто в городе началась перепись собачьего поголовья.

Нонна, разбуженная предутренним гвалтом на площади, посмотрела из окна и не поняла, в чем дело. Мартик спросонья объяснил: сегодня 25 августа, начало охотничьего сезона. Она видит только нерасторопных охотников, любителей поспать. А все одержимые уехали из города еще вчера и ночевали в тайге, охотились на зорьке...

Вслух Мартик не стал делиться с Нонной своим удивлением, но сам терялся в догадках: зачем вдруг, ни с того ни с сего, Пасечники решили позвать их на ужин перед его отъездом?

Хотели как-то узаконить в общественном мнении отношения молодых людей, взять их под защиту, утихомирить кумушек обоего пола из конторы Востсибстальмонтаж?

Или Ирине Георгиевне захотелось поближе познакомиться с Нонной? Она видела Нонну в шести спектаклях, «Бесприданницу» видела дважды: так ей понравилась Кононова — Лариса.

Гастроли в Приангарске неожиданно продлили. В местной газете это объяснили желанием театра пойти навстречу зрителям. Но была и другая причина: в Свердловске не успели закончить переоборудование сцены, и сезон откроется с опозданием.

Как же быть Мартику, ведь он должен в конце недели выехать с бригадой в Братск?

Поначалу он решительно отказался уехать раньше Нонны. Не пробыть с ней до последнего часа, не проводить ее на аэродром — это будет самый постыдный поступок в его жизни.

Не так легко и ей расстаться с Мартиком на неделю раньше. Неделя, прожитая рядом с ним, — это же счастливая вечность!

Бригада работала днем, а актеры заняты вечером, каждый день совместной жизни был разорван, но, спасибо благодетельнице, коридорной Вере Артемьевне, судьба почти еженощно их соединяла.

И, однако, Нонна воспротивилась его желанию остаться: отстать Мартику от товарищей — подвести их. Она будет страдать от сознания того, что по ее милости он переложил свою ношу на чужие плечи, «нас на бабу променял»...

Она вознаградит его и себя за мужественное расставание — прилетит в Братск на неделю раньше намеченной ими январской даты.

А неделю, какую проживет одна в Приангарске, каждодневно будет писать письма. Пусть только Мартик не ждет в письмах открытий ума, тем более любомудрия — как на Руси называли философию еще во времена протопопа Аввакума. Просто ей хочется прикасаться к листку, который попадет в его руки. Это — как заочное пожатие.

Едва гости переступили порог квартиры Пасечников, они ощутили дружеское радушие.

— Если бы я умела фотографировать, — непринужденно, весело заговорила Нонна в передней, снимая плащ, переодевая туфли, поправляя прическу перед зеркалом; ее распирало от утренних впечатлений, — обязательно сделала бы такой этюд. За рулем мотоцикла сидит охотник в болотных сапогах. Позади, впритирку, второй охотник. За спиной у него два ружья, — она сделала размашистый перекрестный жест и тут же потешно изобразила пассажира, сидящего на багажнике. — А в коляске по-барски восседает лайка. Она полна собственного достоинства. Ей уступили лучшее место: Сегодня она — самая главная. Лайка полна нетерпения и, если бы умела говорить, сказала бы: «Когда же окончится вся эта предотъездная возня и мы помчимся навстречу ветру?!»

Маркаров с Николаем Павловичем уединились в кабинете, и уже через минуту оттуда доносились голоса отчаянных спорщиков. А Ирина Георгиевна мобилизовала Нонну себе в помощь: недавно вернулась с работы, и ужин не был готов.

— Я очень рада, Ирина Георгиевна, вашему приглашению. Вы первые признали Мартика и меня семьей, — сказала Нонна, волнуясь.

Ирина Георгиевна ответила ей такой же искренностью. Приготовляя салат, успела рассказать, как непросто складывались их отношения с Николаем Павловичем и как неожиданно для всех они стали семейством Пасечников.

Все началось с несчастного случая на стройке. Лопнул трос лебедки, и сменный мастер Пасечник получил сложный перелом руки. Он жил тогда холостяком, хотя прошло уже девять лет с тех пор, как похоронил в Варшаве жену свою Катю, умершую от родов. Хозяйство вела и воспитывала дочку, названную в честь матери Катенькой, старшая сестра Пасечника, приехавшая из Запорожья.

Ирина Георгиевна с мужем развелась, жила вдвоем с сыном Никиткой — он на два года старше Катеньки Пасечник.

Проведала Ирина Георгиевна в больнице раненого раз, другой и зачастила к нему.

«Мне предложили командировку в Асуан, — сообщила она Пасечнику вскоре. — Никитка проживет год в московском интернате». Она помолчала, ждала, как Пасечник будет реагировать. Но сообщение, казалось, того не тронуло, он не выказал особого интереса. «Мне тоже предлагали, я отказался. Теперь у меня одна проблема — как поскорее расстаться с гипсом».

Однажды, когда он гулял по больничному саду, с рукой на перевязи, она пришла с Никиткой, и тому, видимо, Пасечник понравился, потому что вечером, перед сном, Никитка неожиданно сказал: «Давай, мама, выйдем с тобой замуж. Сколько лет живем без папы. Только — не за тяжелобольного, а то умрет скоро, и мы опять одни останемся... Автомашина у дяди Коли есть?» — «Не знаю, не знаю...»

В следующий раз Пасечник сказал ей: «Ходят слухи, вы навещаете меня, тратитесь на яблоки, конфетки, потому что хотите задобрить, уговариваете взять вину на себя». — «А вы сами как думаете?» — «Я еще не разобрался», — весело ответил Пасечник. Но ей было не до веселья.

Она тоже знала, что такие сплетни-пересуды ходят по стройке, и была глубоко обижена его неуместными шутками. Да, есть работники техники безопасности, которые ходят в травматологические отделения больниц и уговаривают пострадавших так осветить происшествие, чтобы не возникло нареканий на администрацию.

«Как же Пасечник мог обо мне так плохо подумать?!» Она вышла из палаты со слезами обиды, а уходя, точно помнит, понюхала, на прощанье, принесенные ею гвоздики. Гвоздики стояли на тумбочке в банке с узким горлышком, с наклейками «стерильно» и «раствор глюкозы».

Это был последний ее приход в больницу.

Пасечник, как он позже признался, ждал ее каждый день и лишь за неделю до выписки узнал от кого-то из навестивших его, что Ирина Георгиевна уехала в Египет.

Она пришла к печальному выводу, что не нужна ему, и не хотела выглядеть ни смешной, ни излишне расчетливой в глазах всей стройки.

Они встретились в Асуане в начале мая на автобусной остановке в поселке Кима. Наши прозвали остановку Сулико, так как по соседству жили проходчики тоннеля, приехавшие из Грузии. Рядом с остановкой сидел торговец фруктами — помнится, он уже в мае торговал арбузами и дынями.

«А вы как сюда попали?» — спросила она с радостным удивлением. «Приехал извиниться перед вами». Рассказал, что усиленно занимался лечебной гимнастикой и сразу после выздоровления сообщил в министерство, что дает согласие на предложение работать в Асуане...

На их свадебном столе среди самых желанных деликатесов были селедка, черный хлеб, соленые грибы и кислая капуста, привезенные ради такого торжества из России. «Пока еще не поздно, пока еще нам ни разу не кричали «горько», я должен сообщить тебе, Иринка, одну страшную тайну. — И, выдержав длинную паузу, Пасечник признался: — У меня тяжелый характер». — «Я на такую мелочь не собираюсь обращать внимание», — ответила Ирина.

— Представьте, об этой же мелочи меня на днях предупредил Мартик, — сказала Нонна. — Нашел нужным сообщить, что у него отвратительный характер.

— Однако как наши мужики неоригинальны!..

Они так упоительно, громогласно и долго смеялись, что удивленный Пасечник приоткрыл дверь на кухню:

— Что же мы — так и умрем от голода под ваш хохот?

Разговор за ужином шел вразброс, и в этой разбросанности была своя привлекательность.

Заманчиво посплетничать: кто с кем из известных актеров развелся и кто на ком женился, кто из наших маститых артистов и режиссеров наделил свое потомство талантом, а кто по блату пристроил бесталанных наследников к сцене, к экрану.

Жаль, в Приангарск не привозят тех фильмов, о которых критики спорят между собой или дружно хвалят.

Нонна, эпизод за эпизодом, пересказала фильм «Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?». Она несколько раз вскакивала со стула и показывала — из последних сил, на пороге изнеможения и беспамятства, передвигала ноги девушка, участница танцевального марафона, в надежде на денежный приз. Главную роль играет обаятельная Джейн Фонда, дочь артиста, который снимался в роли Пьера Безухова в американском фильме «Война и мир». Конечно, американец на русского барина внешне не слишком похож, но он тонко уловил самую суть характера Пьера. Какие у него добрые, умные глаза! А если глаза у актера злые, Пьеру поверить невозможно. Нонна видела «Загнанных лошадей» на просмотре в Московском Доме кино, а сюда, в Восточную Сибирь, эти загнанные лошади навряд ли доскачут...

Пасечники с интересом слушали ее эмоциональный пересказ, будто Нонна прокрутила перед ними цветную ленту.

Ирина Георгиевна выспрашивала и о театральных премьерах. На какие спектакли москвичам труднее всего достать билеты? Правда ли, что новое здание МХАТа начали строить еще до войны и застряли со стройкой почти на сорок лет? Схожая история случилась в Томске, там еще в начале войны сгорел цирк, и до сих пор не отстроили. Верно ли, что в новом здании МХАТа скверная акустика и, когда актеры разговаривают вполголоса, их не слышно? И почему в Москве такая путаница с названиями театров и концертных залов? Два театра имени Станиславского, есть Большой зал консерватории имени Чайковского и Концертный зал имени Чайковского. Из-за этой неразберихи приезжие ошибаются адресом и не попадают туда, куда купили билеты.

Маркаров поддержал хозяйку дома. Отстает, отстает сфера обслуживания, а она отражает уровень культуры не меньше, чем образование.

Пасечник согласился с Маркаровым: неравномерное развитие влияет и на строительство, мешает благоустройству жизни.

— Недавно летала на съемки в Ленинград, — вспомнила Нонна. — Приземлились. Нас поздравили с благополучной посадкой. Минут пятнадцать изнывали от духоты в салоне, ждали, пока подадут трап. Тридцать минут ждала чемодан у транспортера. Двадцать минут в аэропорту ждала автобуса, чтобы добраться до киностудии. А всего лету от Москвы сорок минут.

— А в медицине? Разве там успехи равномерные? — оживилась Ирина Георгиевна; черные волосы собраны в густой пучок на затылке, уши открыты, сидит прямо, не сутулясь. — Я уже не говорю о холере, чуме, оспе. Медики нашли управу на сифилис, туберкулез, гангрену, полиомиелит. А вот вылечить от насморка или от радикулита не умеют. Кстати сказать, радикулит — профессиональное заболевание верхолазов, они часами сидят в коротких ватниках на стылых балках.

Пасечник продолжил разговор о несоразмерностях в техническом прогрессе. Вспомнил блюминги в Магнитогорске. До недавнего времени окалину с раскаленных стальных листов счищали метлами, обыкновенными метлами, которыми исстари вооружались дворники. А всего на Магнитке расходовали в год полтора миллиона метел. Об этом шла речь и на коллегии министерства.

— Не забывайте, Николай Павлович, памятку руководителя, — прервал Маркаров. — Заседания — один из самых дорогостоящих видов служебной деятельности.

Пасечник, заговорив о сгоревших метлах, вспомнил и Братский алюминиевый завод, крупнейший в Европе. Плавильщик ходит от ванны к ванне и сует в них березовые жерди, разрывает газовую пленку. Давай шуруй!

— Вряд ли авторы проекта предполагали, — вздохнул Пасечник, — что тысячи стройных сибирских березок будут ежедневно сгорать в цехах. Душа болит...

У кого о чем душа болит... Как только неравнодушные, симпатичные, понимающие, внимательные к жизни люди соберутся вместе, — так разговор непременно коснется наших болячек, больших и малых, заговорят о них горячо, как о своей личной боли.

— Вы, Николай Павлович, коренной сибиряк?

— Не коренной, а закоренелый, — засмеялся Пасечник и рассказал о том, как перестал быть кочевником и перешел на оседлый образ жизни.

Он еще не называл себя сибиряком, когда отработал полгода в Восточной Сибири: не первая и не последняя командировка. Летят перелетные птицы...

Да, немало помотался он по городам и весям, многое повидал после своей Запорожской сечи. Как только Пасечника не называли в его вечных странствиях по стройкам! Запорожец за Дунаем, запорожец за Неманом, запорожец за Гангом, запорожец за Камой, запорожец за Нилом и, наконец, — запорожец за Ангарой...

Он видел каменные кручи Памира и джунгли Индии, жил в краю вечной мерзлоты, и его обжигало белое солнце пустыни, когда тянули трубопровод по Сахаре; при жаре в 45 градусов сваривали швы внутри трубы, не прикасаясь к ее стенкам во избежание ожогов. Если солнце в зените, достаточно поставить на песок сковородку, и можно жарить яичницу...

Наверное, Пасечник спустя время подался бы во главе своего спецуправления куда-нибудь в жаркие страны или, напротив, поближе к северному сиянию, где можно увидеть в алмазах не только небо, как о том мечтала чеховская Соня, но и алмазы под ногами, как это удается в Якутии...

И вот незадолго до того, как Пасечнику предстояло в очередной раз сменить местожительство, он, шагая от одной бригады электролинейщиков к другой, сбился с дороги, потерял просеку, по которой тянули высоковольтную линию, заблудился в дремучей тайге.

Бродил по ней не одни сутки, росла тревога, росли голод, слабость, опасность. И в те же самые дни, наперекор всем его страданиям, наедине с первозданной природой его охватил восторг счастливого открытия, он почувствовал себя первопроходцем в сказочной стране.

Пестрая география строительных площадок не всегда позволяет наслаждаться природой, часто гонит в пыльную тесноту городских предместий. А проплутав по чащобе шесть суток, побывав на краю гибели, Пасечник вышел из тайги обессиленный, но обогащенный.

Впервые он, узник тайги, когда времени у него было в трагическом избытке, наслаждался красотами таежной глухомани.

Никогда прежде не прислушивался так чутко к пению птиц, к голосам зверей, к шорохам и шелестам леса, не вслушивался так в запахи деревьев, трав, цветов, ягод, грибов, не видел столь волшебных красок восхода и заката, отраженных небом.

Все это ворвалось в его душу, заставив с сожалением подумать: как же он обеднил себя в прожитой жизни! Насколько жизнь становится богаче в близком соседстве с природой!

Уже была под напряжением высоковольтная линия, монтажному спецуправлению пришло время сниматься с места и отправляться в очередной вояж, но тут Пасечник неожиданно согласился остаться в Приангарске и возглавить позже Востсибстальмонтаж. Валерий Фомич давно уговаривал Пасечника впрячься в этот воз и его согласие отнес на счет своих незаурядных педагогических способностей...

Снова заговорили о технических проектах, Маркаров не преминул поругать министра, а заодно Валерия Фомича, которые не обеспечили плановую работу треста. Поэтому-то верхолазов согнали с монтажных высот и переселили в слякотные котлованы.

Министр несет ответственность за вынужденный отъезд их бригады в Братск и за его, Мартика, преждевременную разлуку с Нонной.

Нонна, обеспокоенная отъездом Мартика и тем, что он будет разгуливать по проводам над Ангарой, поинтересовалась, как обстоит дело с техникой безопасности у электролинейщиков, и забросала Ирину Георгиевну вопросами.

— Кляузная у меня работа, — пожаловалась Ирина Георгиевна. — Отвечать за технику безопасности в тресте Строймеханизация. Хорошо еще, не имеем отношения к Востсибстальмонтажу. Мы бы с Николаем Павловичем давно поссорились...

Последние дни принесли ей много служебных неприятностей, они связаны с несчастным случаем, происшедшим еще весной.

На одном из участков прорвало трубопровод тепловой сети, и сменного мастера Бердышева обожгло паром. Пар вырвался под большим давлением. Вызвали из Иркутска профессора, специалиста по лечению ожогов. Жизнь Бердышева спасли, и он поправился.

Составленный акт квалифицировал несчастный случай как производственный, и несколько руководящих работников лишалось премии за второй хозяйственный квартал.

— Подвела техника трестовской безопасности, — пошутил Пасечник, — как у нас в Востсибстальмонтаже. Ни один начальник не забывает перед работой подпоясаться монтажным поясом и привязаться цепью к своему креслу...

— Управляющий вызвал меня, — продолжала Ирина Георгиевна, — плотно закрыл дверь кабинета и завел секретный разговор. Сперва он прозрачно намекнул, что случай с Бердышевым может испортить мою репутацию, чем он сильно озабочен. Потом попросил выручить весь коллектив — пойти в больницу и уговорить пострадавшего, что он в ту несчастливую вечернюю смену был слегка под градусом. И тогда акт можно оформить заново. Несчастный случай, за который я несу ответственность, будет квалифицироваться как не связанный с производством. Управляющий нажимал на то, что это делается в интересах всего коллектива, что это не личная его просьба, а просьба самого начальника главка. Управляющий из своего директорского фонда компенсирует Бердышева, и материально тот не пострадает, а даже выиграет. Управляющий уверен, что Бердышев согласится на это предложение, он товарищ сознательный и не захочет оставить без премии ни в чем не повинных людей. Словом, — невесело усмехнулась Ирина Георгиевна, — именно в этом и подозревали меня много лет назад, когда я навещала в больнице Николая Павловича.

Ирине Георгиевне претил душевный подлог. Она предупредила выздоравливающего Бердышева: к нему могут обратиться с такого рода просьбой, исходящей якобы от всего коллектива. Он не должен подписывать никаких заявлений с ссылкой «будучи в нетрезвом состоянии...».

О своем разговоре с управляющим она никому, кроме Николая Павловича, не рассказала. Поняв, что с ней не сговориться, управляющий пытался взвалить бремя лжи на кого-то другого. Попытка состряпать фальшивку получила огласку, и радетеля «интересов коллектива» сняли с работы.

Может быть, управляющий усидел бы в кресле, но разговор в больничной палате, затеянный парламентером из Строймеханизации, вызвал у Бердышева сердечный приступ и ухудшил состояние больного.

Позже узнали, что Ирина Георгиевна просила Бердышева не соглашаться на самооговор, и она стала замечать сердитые взгляды.

Один несчастный случай на производстве автоматически лишает премии группу работников, хотя иные из них никакого отношения к происшествию не имеют.

— А во всем виновата цифра, — подвел итог Пасечник. — Все мы помним, что социализм — это учет. Было бы меньше ошибок и просчетов, если бы мы, хозяйственные начальники, не ленились считать, пересчитывать на бухгалтерских счетах, арифмометрах, электронно-вычислительных машинах. Насчет чего Маяковский сказал — «пресволочнейшая штуковина»?

— Про поэзию, — подсказал Маркаров. — Существует, и ни в зуб ногой.

— Статистика — такая же пресволочнейшая штуковина. Тоже существует, и ни в зуб ногой. Статистика может принести великую пользу, но, если ее неумело анализировать, а тем более подтасовывать, она может и сильно напакостить, ввести в заблуждение. За ее щитом удобно прятать показуху.

— В Приангарске на днях сдали новый дом, — рассказала Ирина Георгиевна. — Признать работу хорошей ни у кого язык не повернулся. В акте написали «удовлетворительно» и приложили длинный список недоделок. Спрашивается, кого же этот дом удовлетворил? Только не жильцов! Почему же не поставили оценку «неудовлетворительно»? Строймеханизация провалила бы план... Лентяю-оболтусу не ставят в школе двойку или не оставляют на второй год, чтобы не ухудшить общие статистические данные. Но разве успеваемость учеников может стать показателем соревнования между школами? Где гарантия, что учителя не будут завышать оценки?

Нонна не только заинтересованно слушала Ирину Георгиевну, но и сама привела пример вредоносной цифири: ее старую тетку, сестру матери, не хотели брать в больницу, потому что на скорое выздоровление рассчитывать не приходилось, а в нашем здравоохранении, оказывается, завелись цифры-паразиты: пытаются снизить число койко-дней, которые проводит в больнице среднеарифметический больной, снизить число смертных случаев, а потому так неохотно берут тяжелобольных стариков.

— Цифра-канцеляристка, — продолжила Нонна, — берется командовать и в нашем кинематографе. Иной режиссер больше всего озабочен тем, чтобы сократить число съемочных дней, число репетиций и сэкономить пленку. А при этом иногда безвозвратно экономится и режиссерский и актерский талант...

Вечерняя беседа за ужином становилась все оживленнее. Каждая новая тема принималась близко к сердцу, и Ирина Георгиевна умело гасила слишком горячие споры.

Маркаров пожалел, что не захватил с собой гитару. Но и без гитары Нонна понравилась Пасечникам. Ее сердечно приняли, ухаживали за ней, наперебой угощали.

Нонна осторожно взглянула на часы, наклонилась к Мартику.

— Нам пора, — тихо сказала она. — Вера Артемьевна просила позже одиннадцати в гостиницу не приходить.

Маркаров встал, дождался паузы и тоном вышколенного дипломата провозгласил:

— Ужин прошел в обстановке взаимного доверия и в духе откровенности. Была достигнута договоренность о том, что обмен мнениями по вопросам, представляющим взаимный интерес, будет продолжен.

Уже выходя из столовой, Нонна остановилась перед висевшей на стене фотографией: голова к голове были сфотографированы миловидная блондинка, чем-то напоминавшая Пасечника, и черноволосый старший лейтенант.

— Это наши дети, — сказала Ирина Георгиевна. И, заметив в глазах Нонны невысказанный вопрос, разъяснила: — Да, наши! Мой Никита женат на Кате Пасечник. Он как в воду глядел, когда сказал мне когда-то: «Давай, мама, выйдем замуж». Они уже не первый год в Польше, он там служит. Недавно, пишут, ездили в Варшаву, на могилу Катиной мамы...

— В каком направлении двигаетесь? — спросил Пасечник.

Маркаров замялся, а Нонна сказала откровенно:

— Нам в гостиницу.

— Я вас подброшу. «Жигуленок» у подъезда.

— А ты не перебрал?

— Снова техника безопасности, — шумно вздохнул Пасечник. — Ты же знаешь, Ириночка, под хмельком я езжу аккуратней, чем трезвый. Да и кто посмеет меня остановить, проверить?..

26

В наступательных боях старшему сержанту Матвею Михеевичу Морозову не раз доводилось входить в города, поселки, селения с первой горсткой разведчиков, с первым взводом — саперы разминировали стежки-дорожки для пехоты. Из домов, землянок, погребов, подземелий выбегали жители, бросались разведчикам навстречу, с любовью вглядывались в их закопченные, запыленные лица, в радостном смятении обнимали, плакали, жали руки, совали цветы, кидали цветы под ноги, старики снимали шапки, старухи осеняли освободителей крестным знамением.

Говорили на разных языках, говорили, опережая друг друга, какие-то бессвязные, ласковые слова, которые можно услышать только от близких людей после долгой горькой разлуки.

Люди, вырванные из рабства, встречали рядовых бойцов, как легендарных героев, их одаривали святой благодарностью, адресованной всей армии-освободительнице, которую они в те минуты олицетворяли.

Задымленным январским днем старший сержант Морозов ходил по Варшаве, обугленной, разрушенной, превращенной в сплошную каменоломню и кладбище. Даже скудные цветы из шклярни, какие преподнесла саперу старая полька, пахли пороховой гарью и чадом. Он долго не решался выбросить букетик, нес вместе с миноискателем.

Спустя восемь лет вернулся он в Варшаву и в первое же воскресенье отправился на прогулку по городу. Блуждал по тем самым улицам, какими шел в памятный окровавленный день, и нашел, нашел нетронутыми, даже подновленными, сделанные его рукой или другими саперами надписи на стенах домов, нацарапанные штыком на штукатурке, намалеванные смолой: «Мин нет. Старший сержант М. Морозов»». Или: «Разминировано. Иду на Берлин. Старшина Василий Громов». Бессмертные автографы советских саперов! Значит, поляки, взрослые и дети, запомнили имена незнакомых солдат, даже знали его, Матвея Михеича, почерк...

Мощные экскаваторы и бульдозеры тяжело ворочались в котловане десятиметровой глубины. Плотной толпой окружали любопытные котлован, а самые любопытные подходили так близко к краю обрыва, что земля осыпалась из-под ног. Пришлось сколотить вокруг забор. Теперь зеваки толпились у раскрытых настежь ворот — больше наблюдать неоткуда. Но из ворот непрерывной чередой, в затылок друг другу, подымались по крутому склону самосвалы, груженные землей, и вахтеры покрикивали на глазеющих у въезда, как бы кто не угодил под колеса. Варшавяне послали делегацию к начальнику строительства с просьбой — не отгораживаться забором от тех, кто наблюдает за работой невиданных машин.

Тогда газеты писали о слиянии Волги и Дона, интерес к русским землеройным машинам был велик. Перед делегацией извинились. Но так как забор поставили безопасности ради и убрать его неразумно — вдоль забора соорудили специальную дощатую галерею для зрителей, наподобие антресолей. Тысячи варшавян и провинциалов ежедневно стояли на галерее.

Однажды Михеич из любопытства проторчал на тех антресолях весь обеденный перерыв. Пестрая публика собиралась, чтобы поглазеть на работу русских! Мастеровой — закопченное лицо, лоснящийся от металлической пыли пиджак, кепка в масляный пятнах, сажа в морщинках лица; портной с наперстком на пальце, волосы расчесаны на прямой пробор и выглажены словно утюгом; прибегали в обеденный перерыв молоденькие продавщицы из ближних магазинов; подолгу стояли (торопясь на пригородный поезд и все-таки не трогаясь с места, пропуская одну за другой громыхающие электрички) солидные отцы семейств, дачники с кульками и пакетами; стояли ксендзы и жолнежи, крестьянки в пестрых домотканых юбках и одетые с иголочки пожилые паны в старомодных котелках, с обязательным галстуком-бабочкой и с тростью — что-то опереточное было в их внешности...

А в восьмую годовщину рождения народной Польши, когда котлован был вырыт и ушли геодезисты со своими треножниками, вновь защелкала затворами толпа фотографов и не закрывали блокнотов репортеры.

Первый ковш с бетонным раствором — рождение фундамента! Раствор с грохотом низвергался из опрокинутого ковша на прутья арматуры, чтобы связать их воедино могучей силой сцепления. Хлопотали бетонщики в сапогах выше колен с широкими отворотами, наподобие тех, какие нынче носит Погодаев. Вразнобой раздавались крики «ура!» и «нех жие!». Бывший старший сержант Морозов кричал на обоих языках и подбрасывал в воздух свой картуз.

А потом премьер-министр Циранкевич, инженеры, бетонщики, варшавяне бросали в бетонный раствор на счастье серебряные монеты. Михеич выгреб мелочь из кармана — вместе с польскими грошами случайный двугривенный, завезенный из дому, — и бросил в раствор. Монетки поблескивали, пока не исчезли в сером месиве...

Но еще большее нашествие фотографов наблюдалось спустя три года, когда Циранкевичу вручили золотой ключ от Дворца, ключ лежал на красной шелковой подушечке. У подножий мраморных статуй Мицкевича и Коперника бушевал восторг. Премьер-министру подали ножницы. Упала бело-красная лента. Золотой ключ повернулся в замочной скважине, парадная дверь плавно открылась. А за ней семь тысяч окон и дверей: требуется шесть суток, чтобы обойти весь Дворец, если задерживаться в каждом помещении на одну минуту.

Рядом с Михеичем стоял бригадир Коля Пасечник, на шее у него висел на новенькой муаровой ленте командорский крест Возрождения Польши, а Михеича наградили офицерским крестом, пониже рангом. Пришлось отвернуться от Пасечника, чтобы тот не увидел, как Морозов плачет. Слезы гордости! Гордости за свою страну, за своих товарищей, за самого себя — бывают ли слезы драгоценнее?!

И снова, как при входе в освобожденные города-селения, на долю Михеича выпала честь принимать благодарность, адресованную всем советским людям, которые приехали восстанавливать Варшаву.

Перестрелка фотозатворов, бесцветный фейерверк, рожденный магниевыми вспышками фотокорреспондентов, а их тут великое множество...

Михеич вспоминал те праздники, когда обучал рабочих в Индии, в Гвинее, в других странах.

Рашэн эксперт, советский инструктор, консультант, наставник безвозмездно и бескорыстно вручал специальность, новую профессию людям, которые не умели в жизни ничего, кроме как — поднять тяжесть и бросить ее. И он вновь вбирал в себя горячую благодарность людей, спасенных от нищеты и голода...

С юных лет Михеич знает, что в годы первой пятилетки за большие деньги нам помогали строить немцы, американцы, австрийцы, англичане.

Тогда центральной фигурой на Магнитострое был грабарь в лаптях, вооруженный лопатой. Над стройплощадкой стлался стойкий запах конского навоза, как на конном дворе или на станичном базаре.

Конечно, Россию, которая поднялась на леса первой пятилетки, не сравнить со слаборазвитыми в экономическом отношении странами. Но отсталости, бедности тогда хватало.

Жили они на Магнитке в палатках, в клопиных бараках, недоставало одежды, мебели, утвари, посуды. В бараке, где нашел приют нагревальщик заклепок Мотя, стоял куб с кипяченой водой. К нему цепью приковали железную кружку, чтобы не украли. Проблемой были даже ложки, обыкновенные ложки. Завели в столовой особую должность — ложкарь. При входе ложкарь каждому выдавал алюминиевую ложку, а после обеда отбирал; ложка служила пропуском для выхода.

И каждый раз, когда Мотя, выходя из столовой, сдавал свою ложку, он вспоминал стыдное происшествие, какое произошло с ним вскоре после приезда на Магнитку. Обедал и завтракал он в столовой, ужинал с ребятами в бараке. Перед ужином Мотя достал ложку из-за голенища. «Откуда ложка?» — спросил угрожающим тоном секретарь комсомольской ячейки. Мотя замялся и ответил, потупясь, не поднимая глаз: «Взял в столовке». — «Это называется — украл!» Когда сели за стол, секретарь ячейки не позволил Моте есть этой ложкой. «Грязная она у тебя». — «Разве? Сейчас вымою». Мотя вскочил с места, порываясь бежать к умывальнику. «Та грязь не отмоется! Ложка краденая. Утром отнесешь ее в столовую». Ночь прошла беспокойно, Мотя боялся проспать, ворочался с боку на бок, но, когда секретарь ячейки его окликал, делал вид, что спит. Рано утром, чуть рассвело, секретарь ячейки приказал коротко: «Иди!» — «Да ведь столовка еще закрыта! — взмолился Мотя. — Пойдем завтракать — отнесу». — «Сегодня комсомольцы с тобой завтракать не пойдут. Стыдно. Ты, может, собрался эту ложку исподтишка подбросить? Нет уж, Матвей Морозов. Хватило смелости взять народное имущество — наберись смелости отдать ложку в руки. И в глаза рабочему классу посмотри при этом. А до той поры будут у тебя глаза бесстыжие...»

И спустя десять с лишним лет, когда он доставал на фронте из «сидора» неразлучную с ним ложку, он частенько вспоминал самовольно присвоенное им «народное имущество».

В те дни на Магнитострое устанавливали мощную дробилку «Трайлор». По проекту ее следовало монтировать на фундаменте по частям. Но с фундаментом замешкались, пуск рудника оказался под угрозой. Дерзко решили монтировать «Трайлор» рядом с будущим фундаментом, а потом перенести и установить дробилку на месте, не расчленяя.

— Вы сумасшедшие! — рассердился американский консультант мистер Робинс. — Вам нужен врач, а я инженер!..

Он ушел с площадки, а ночью такелажники во всеоружии русской смекалки подняли «Трайлор». Утром мистер Робинс увидел смонтированную дробилку уже на фундаменте, радостно, шумно удивился и демонстративно снял шляпу перед строителями, среди них был и Мотя, ленинградский парнишка.

На торжество примчался фотограф местной газеты. Он установил на треножнике свой громоздкий аппарат, нырнул с головой под черное покрывало и долго заряжал кассету, суетился, готовился к съемке. Мистер Робинс надел шляпу и собрался уходить, но, заметив печальный взгляд фотографа, остановился и утешил его, сказав на ломаном русском языке, не без помощи мимики и жестов:

— Не волнуйтесь! Я сниму шляпу еще раз. Пусть весь мир видит, как Америка склоняет голову перед большевистским упорством!..

Сколько же лет прошло после этой съемки на горе Атач? И мог ли юный Мотя вообразить, что когда-нибудь перед ним будут снимать шляпы, панамы, тропические шлемы и другие головные уборы его ученики в Азии, Африке?

Гордость распирала в такие минуты грудь Михеича, он чувствовал себя полпредом всей социалистической индустрии.

Площадка доменного цеха в Бхилаи — как огромный муравейник. Высоченные столбы связаны между собой канатами и водружены один над другим — каркас будущего здания воздуходувки. На тридцать метров возвышалась постройка из бамбука — и стены из него, и междуэтажные перекрытия. На бамбуковых жердях, щитах, перекладинах сидели, стояли люди, они буквально облепили строительные леса.

Помимо платка или чалмы у каждого на голове холстинка, скрученная наподобие бублика,или деревянная подставка, у каждого на голове таз из тонкого железа. Индийцы набирали внизу бетон своеобразными мотыжками, лопатами они не пользуются, и подавали бетон наверх. Рабочий снимал таз с головы сидящего ниже, ставил себе на голову, затем таз поднимали на ярус выше и т. д.

Провожая взглядом тазы с бетоном, Михеич вспомнил землекопов Магнитки: котлован для доменной печи тоже копали вручную и, чтобы выбросить землю из глубокой ямы, ее перебрасывали с одного уступа на другой, с одной лопаты на другую.

Михеич стоял в Бхилаи рядом с Пасечником и переживал, давно отучился спокойно смотреть на такое. Они тогда подсчитали: прежде чем бетон дойдет до верхней отметки, он побывает на головах двух десятков человек. А когда прибыл наш подъемный кран, его монтировали круглосуточно, скорей, скорей. Индийцы смотрели на крановщика, как на божество, живущее в стеклянной будке.

Индийцы заинтересовались фамилиями рашэн экспертов: что означает фамилия «Морозов»? «Мороз», — смеясь перевел на английский Пасечник. — «Форст» — «вери коулд». Люди, которые никогда не видели снега, а иней видели лишь в холодильнике, плохо поняли, о чем идет речь, а когда поняли, рассудили по-своему: «Наверное, потому русские послали к нам мистера Матви, что с такой фамилией легче переносить тропическую жару...»

Полтора десятка лет прошло с тех дней, а где-то в закромах памяти, на самом донышке, хранятся у Михеича слова, какие составляли тогда его прожиточный минимум. Русское «взяли» звучало на языке хинди «эйса»; «вира» — «опес», «майна» — «арья», приказание «тащи» — «тайт». Предупреждая об опасности, распоряжаясь, чтобы ушли из-под крана, Михеич кричал «чало».

И только «давай» понимали рабочие всех народностей. Общепонятным также стало слово «хорошо», его произносили «ка-ра-шо». В перечень слов, которые не нуждались в переводе, вошел той осенью «спутник». Правда, в небе Индии спутник виден не был, но все равно индийцы, произнося это слово, всякий раз молитвенно складывали руки и показывали на небо...

Нелегко объясниться, тем более говорить на разных языках, если занят сложным делом и при этом нужно еще инструктировать. Много раз на дню Михеич принимался царапать по земле гвоздем, прутиком, карандашом или складным метром. Листы железа, доски, балки, конструкции у подножья домны были исчерчены мелом, углем или карандашом — по три карандаша в день исписывал...

На площадке чаще всего звучал язык хинди. Но говорили также на бенгали, урду, гуджарати, малайяли, пенджаби и других языках...

Отголоски давней разноязыкой благодарности неслышно звучали в тишине бессонной ночи...

Он ощутил какой-то новый, неведомый ему прежде, неприкосновенный до сегодняшнего утра, запас гордости за прожитые годы и уже не казался себе таким неудачником, каким заснул поздним вечером, когда от него ушел Садырин.

Михеич не тяготился теперь обществом суетливого и крикливого Садырина. После отъезда бригады тот стал отзывчивее, внимательнее. А может, дело тут вовсе не в чуткости Садырина, а в том, что Михеич после отъезда бригады чувствовал себя одиноким.

Нельзя сказать, чтобы Михеич сблизился с Садыриным, но скучал, если тот долго не показывался.

Садырин все охотнее брал на себя заботы о Михеиче. Не каждый день выходил старик на улицу, все-таки пятый этаж без лифта.

Ну ладно, строим дома без лифтов. Но почему для лифта не предусмотрен в лестничной клетке проем? Вдруг наши потомки захотят установить для себя лифты! Или дома эти столь недолговечны, что бессмысленно заглядывать на столько лет вперед?..

Унылому одиночеству Михеич в иные вечера предпочел бы даже общество какого-нибудь мало симпатичного ему человека, на худой конец прораба Рыбасова, но тот в общежитие не заглядывал.

Видимо, увольнение из верхолазов чему-то научило Садырина. В котловане он трудится в полную силу, не отдыхает после перекура. Если так дальше пойдет, можно будет погодя вернуть его в монтажники. Михеич уже говорил об этом с Пасечником; тот с Ириной заезжал на днях.

— Но для этого, — погрозил Михеич пальцем Садырину, — тебе еще многое надо перетряхнуть у себя в голове.

— За этим дело не станет. Перетряхнем!

Михеич радостно разволновался, когда его навестила актерка из приезжего театра, симпатия Антидюринга; вчера закончились гастроли, пришла попрощаться.

Она принесла что-то к ужину. Не доверяя мужским рукам, покосившись на несвежее полотенце, наново вымыла чашки, тарелки, заварила чай; отныне Нонна заваривала чай, как научил ее этому таинству Погодаев.

— Соскучился я по своим обормотам. Больше двух лет бригада была у меня на руках...

— Я тоже соскучилась. Правда, не по всей бригаде; а по одному обормоту соскучилась.

На вопрос Нонны: только отлеживается или его лечат? — Михеич сказал, что ему ежедневно делают внутривенное вливание; сменяясь через день, приходят две медсестры.

— С закрытыми глазами в темноте могу угадать каждую. Одна сестра, с косичками которая, рыженькая, веселоглазая, колет чутко, кожа едва слышит. А другая, с шестимесячной завивкой, халат без единой пуговицы, всю руку исколет, никак в вену не может попасть, будто вышивает иголкой. Не верится, что иголки у обеих одного и того же калибра! Если не знать, можно подумать, что у той, с перманентом, иголка раза в три толще. «Спасибо тебе, дочка, — поблагодарил я вчера рыженькую, — все твои уколы со знаком качества. Это тебе плюс!» — «Моя заслуга здесь только вторая. У меня муж хороший». — «А при чем здесь муж?» — спрашиваю. «Я, когда на фельдшерских курсах училась, никак не могла внутривенное вливание освоить. Тычу иголкой мимо вены, мучаю больного, пальцы дрожат, слезы льются на шприц. Призналась мужу, мы незадолго до тех курсов поженились. Муж закатал себе рукав выше локтя: «Тренируйся, Надюшка, на мне. Коли меня, кролика, и не сомневайся. Я терпеливый». Колола его, колола, горемыку, вся рука в моих слезах. И что же вы думаете? Выучилась!»

— Вот это настоящая любовь! — Нонна позабыла о кружке с чаем, не доела печенье, раскраснелась.

«А Мартик пошел бы ради меня на такую пытку?»

Разговор часто касался Мартика, наверное потому, что Нонне приятно было лишний раз произнести вслух его имя или услышать добрые слова о нем.

Маркаров, прощаясь с Михеичем, сказал, пряча улыбку и хмурясь:

— Под вашу личную ответственность приказываю вам, Матвей Михеич, быстро выздороветь.

Михеич весь вечер был словоохотлив, но, во избежание возможной неловкости, не касался близких отношений Нонны с Маркаровым.

Он верил в силу загсовской круглой печати, в свидетельство о браке на гербовой бумаге, без которого, по его мнению, не может быть полного счастья, и считал, что все семейные неурядицы проистекают от вольнодумства и нарушения законов.

Михеич слышал, что Нонна одинокая, но, поскольку она жена неразведенная, лучше бы держать себя построже, а то ходили с Антидюрингом в обнимку по улице, а когда он уезжал — целовались при всем народе.

— В наши времена... — начал было Михеич нравоучительным тоном.

— Это когда-то были времена, а теперь — моменты, — перебила его Нонна смешком, чтобы не заводить разговора на щекотливую тему.

Не упомянув имени Мартика, вне видимой связи с собой и с ним, Нонна заговорила о ритуале современного брака. Возмутилась, что во Дворце бракосочетаний в Москве не регистрируют тех, кто вступает в брак вторично, после развода. Будто совершенная прежде ошибка делает второй брак каким-то второсортным.

Не нравится ей также свадебные кортежи с целлулоидными куклами, привязанными цветными лентами и бесстыдно распятыми на радиаторах машин. После регистрации шумной веселой компанией едут на такси к могиле Неизвестного солдата.

И это на полдороге между свадебным маршем Мендельсона, бокалами шампанского в загсе и накрытым столом, который ждет новобрачных и гостей, с песнями и смехом! Считают счетчики, щелкают копейки. Новобрачные, их дружки-подружки, с трудом подавляя веселость, с деланно скорбными лицами поспешно уезжают, оборвав степенность, приличествующую моменту.

К Неизвестному солдату, кто своей жизнью оплатил счастье молодых, так же как, например, к могиле отца или матери, можно наведаться прежде, принести вдвоем свою безмолвную благодарность, свою клятву, взвесить в минуту молчания свою жизнь, возложить цветы. Уж слишком мимолетна скорбь по дороге к застолью в веселой нетерпеливой компании, над которой витает невыветрившийся запах шампанского...

Михеич никогда прежде об этом не задумывался, а сейчас согласился с Нонной, что обычай негожий...

Нонна слышала, что в Братске, Усть-Илимске новобрачные после регистрации обязательно заезжают на плотину, там веселые голоса более уместны.

Она оказалась симпатичной собеседницей. Самостоятельная в мыслях и — никакой натянутости, скованности. Михеич пожалел, что ни разу не сходил в театр, не видел ее на сцене, хотя товарищи из бригады, не говоря уж об Антидюринге, звали с собой.

За ужином Михеич разоткровенничался. Рассказал, как потерял жену Лиду и сына Женечку в первую же блокадную зиму.

До обидного мало подробностей бытия маленького Жени сохранила память Михеича, и он страдал от своей когдатошней невнимательности в бытность молодым отцом.

Помнил: когда Женя просыпался, он долго тер себе кулачками глаза, и Лида утверждала, что это у него отцовское, что этим жестом и Матвей предваряет свое пробуждение. Помнил, как Женя называл сухарики — «кусарики», журнальчик — «узнальчик», а позже учился читать по вывескам. Прочитав незнакомую вывеску «Оптика», Женя удивился, как это взрослые сделали две ошибки в слове «Аптека».

Он вел сына ранним утром в детский сад. На бульваре у Пятой линии увидели огромного пса, повыше Жени ростом. «Что это за собака?» — «Немецкая овчарка». — «А она по-русски умеет лаять?» — спросил Женя у отца.

Трагедия была усугублена еще тем, что и фотографии Жени ни одной не осталось, все сгорело. Ему казалось иногда: будь фотография — потерю переживал бы легче. Но это, конечно, самообман, только чаще бередил бы рану...

Нонна участливо, сосредоточенно слушала. Михеич осмелел и рассказал, как после войны неудачно женился во второй раз. Может, она и не виновата была, новая жена, но между ним и ею все время витала тень Лиды.

А жить с нелюбимой женой — все равно что есть несладкую дыню, которую нужно посыпать сахаром.

Ну а потом, спустя годы, уже в Москве, когда строили телебашню, сошелся он с одной славной женщиной, билетершей Шереметьевского музея, там же в Останкине. Справедливая, скромная, ласковая, и так они дружно жили.

Пора было регистрироваться, но у вдовы — две девочки, нужно было еще удочерить их. И не хватило у него на это смелости или душевной щедрости.

А если отношение вдовы к нему корыстное?

Подозрение зашевелилось и быстро исчезло, но она почуяла его своим бабьим чутьем.

Никакого упрека, только слезы обиды, он уже и прощения просил. Какая-то тонкая ниточка оборвалась, вскоре они расстались, и с тех пор он живет бобылем.

Плохо, когда характера не хватает на работе, а еще хуже бесхарактерность в личной жизни — отравляет, мельчит самые чистые чувства.

— И откуда у меня взялась эта окаянная нерешительность? — требовал Михеич ответа у Нонны. — Стыжусь своей нерешительности, даже презираю себя подчас, но всегда с опозданием...

— Может, это у вас возрастное? Ведь старость ходит осторожно и подозрительно глядит, и что нельзя, и что возможно — еще не вдруг она решит...

— Монтажное дело любит быстрые решения, там я поспеваю. А когда нужно самому себе приказать, отстоять свое мнение... Всегда начинаю робеть, если мое мнение расходится с мнением начальства. Нет, это не возраст. Еще до войны привязалось это недоверие к себе, как короста, экзема какая-то... Помню, мы с Лидой ставили будильник на поднос для большего дребезга: так страшились опоздать на работу. После нового закона о прогулах Лида раздобыла второй будильник. Если, паче чаяния, не сработает или не разбудит первый, через пять минут после него звонил второй будильник, аварийный, да такой голосистый — мертвого поднимет. А то на работу опоздаешь — и крышка...

Случалось, голосовал на собрании с нечистой совестью или не подумав... Даже война не могла выжечь мирную контузию. Отучили меня и рисковать, и спорить с начальством. Почему-то начальству всегда удается переубедить меня. Легче поддакивать, чем возражать. Вот когда твой Антидюринг зубоскалит, я так громко не смеюсь, как в кабинете Валерия Фомича, хотя тот шутит шутки не всегда со знаком качества. Это мне минус...

— Вам, Матвей Михеевич, так только кажется.

— Если бы, — вздохнул он. — А то ведь у меня такой закон-правило.

27

Все хорошо в Восточной Сибири, да вот жаль, лето короткое. До тех пор его ждешь, пока белые мухи не прилетят. Недаром сибиряки шутят: «В Сибири тринадцать месяцев зима, остальные — лето».

И не хочется думать об осени, а она уже — слышите? — стучится в окно голыми ветками, царапается падающими желтыми листьями. Еще ты не погрелся в охотку на солнышке, а уже каждый день видишь приметы ее неотвратимой близости.

Рассветает все позже, раньше зажигается свет в комнате общежития, а поэтому кажется, что начало работы передвинулось на час вперед. Шерстяные носки, подшлемник под каской, перчатки под брезентовыми рукавицами — все это тоже приметы предзимья.

Шестаков оказался под началом чужого прораба и чужого мастера. А так как на электросетях он прежде никогда не работал, бразды правления в бригаде приангарцев, по существу, перешли в руки Ромашко.

Шестаков дорожил его постоянной помощью. Как тактично Ромашко давал ему советы! Никогда не поучал Шестакова при монтажниках, чтобы, не дай бог, не подорвать авторитет бригадира.

Шестаков попытался передать Ромашко после получки десятипроцентную бригадирскую надбавку, считая, что сам эту надбавку получает незаслуженно и на нее больше прав имеет Ромашко, но тот решительно отказался:

— Твои законные. Доплата за ответственность. Отвечаешь за всю бригаду, в том числе и за меня.

Их разговор был прерван шумными возгласами, приветственными криками в коридоре общежития.

Вот так сюрприз! Михеич собственной персоной.

На Михеиче уже был не заслуженный картуз с потрескавшимся лакированным козырьком, а меховая шапка из ондатры, такая роскошная, что ее не погнушался бы носить и сам Валерий Фомич.

— И сопровождающие его лица, — Маркаров внес в комнату чемодан Варежки, вслед за ним показалась его хозяйка, а за Варежкой топтался, не решаясь войти в комнату, Садырин.

На Варежке была та самая косынка цвета «пьяной зелени»: Нонна подарила ей перед отъездом, уже на аэродроме.

Варежка рассказала Маркарову, как Галиуллины и она проводили Нонну. Машиной обеспечила Ирина Георгиевна, она и сама приехала на аэродром. Привезла с собой гостинцы: в одной банке соленые грузди, в другой — брусничное варенье.

Маркаров получил телеграмму о благополучном возвращении Нонны, но письмо еще не пришло, и он был благодарен Варежке за информацию.

— А хорошо я постриглась? — неожиданно спросила Варежка, становясь в профиль, но тут же повернулась затылком. — Это твоя подстригла. Может, коротковато для сибирской зимы, зато модно. Девчонки в общежитии называют эту прическу: «Я упала с самосвала».

Краем глаза она покосилась — не смотрит ли на нее Шестаков, тот улыбался, и тогда Варежка уверенно объявила:

— Нет некрасивых женщин! Есть только некрасивые прически! Так утверждал в передаче «С добрым утром» парикмахер с грузинским акцентом.

Варежке нечего делать на кранах-недомерках, и ей оформили перевод на новую работу. Будет обслуживать бригаду Шестакова на правом берегу, где поднимется одна из опор.

Михеич привез записку Чернеге от Пасечника. Тот сообщал, что Чернега зачислен студентом заочного отделения Иркутского политехнического института, и поздравлял его.

«Как могли принять, если я провалился на первом же экзамене? — недоумевал Чернега. — И каким образом об этом узнал управляющий Пасечник? Загадка... Знает ли Варежка о том, что я студент?»

Первую ночь студент-заочник политехнического института Вячеслав Чернега провел крайне беспокойно. Ему снился зеленый дуб у лукоморья, который монтажники застропили златой цепью. Направо-налево расхаживает Михеич, привязанный к дубу этой монтажной цепью из золота. Он в каске, но вместо рабочей робы на нем спецодежда епископа. Над дубом летает вертолет, Михеич подает вертолетчику сигналы, да не флажком, а хоругвью, которую держит двумя руками за древко...

Чернега спросил Михеича про записку Пасечника — не ошибка ли?

Оказалось, Пасечник расшумелся, узнав о провале Чернеги, вызвал сотрудника отдела рационализации и изобретательства, там составили список рационализаторских предложений Чернеги. И когда Пасечник был в Иркутске на пленуме обкома, он не постеснялся заехать к директору института, вручил ему бумагу от треста, длинный список изобретений Чернеги, и вопрос о зачислении был пересмотрен...

— Выходит, вы, ребята, дезертировали из тыла в разведку, — признал Михеич, попивая вечером чаек на новоселье. — Это вам плюс. Я сначала вам неверную оценку дал. Что делать, есть за мной такой грешок — опасаюсь с начальством спорить.

— Преимущество старости заключается в том, — глубокомысленно изрек Маркаров, — что лучше видишь собственные промахи.

По словам Михеича, Садырин добросовестно работал в котловане. Справедливо будет простить его и принять обратно в высотники. Пасечник, если к нему поступит согласие бригады, обещал потом, когда все вернутся, оформить Садырина приказом по управлению.

— Мое дело доложить, а решать бригаде. И последнее слово за бригадиром.

— Кем человек приходится по теперешним правилам другому человеку? — спросил Шестаков у Садырина тоном наставника. — Человек человеку друг, товарищ и брат. Об этом тебе не следует забывать, если хочешь вернуться в бригаду.

— Что же, товарищи? — всполошился Чернега. — Выходит, топим щуку?!

— Надеюсь, наши консультации приведут к цели, отвечающей интересам обеих сторон, — сказал Маркаров. — А чувство внутреннего такта, видимо, подскажет тебе, Садырин, что на работе ты не должен слишком часто брать тайм-аут, как тренер в баскетболе, когда у команды расклеивается игра... Не забывай, у нас не бригада коммунистического отдыха. Иногда полезно отдохнуть от перекура и поработать.

— Пусть перестанет давать волю рукам и ругаться, — насупился Чернега. — А то взял моду матюгаться при людях, тем более при женщинах.

— Это у меня так, для красноречия...

Садырин делал вид, что решение бригады его не очень-то волнует, а на самом деле нервничал, то и дело запускал пятерню в волосы, давно не приминаемые каской.

— Обещаешь держать марку высотника?

— Клянусь своей красотой! — Садырин прижал кулаки к груди.

— Не забывай, — продолжал Маркаров нравоучительно, — что человек обладает свободой выбора между обдуманными возможностями...

— С тобой, профессор кислых щей, не соскучишься.

Только теперь у Шестакова появилось ощущение, что вся бригада в сборе. Хотя понимал, что возиться с Садыриным придется не меньше, чем прежде.

— Можешь занять койку в нашей комнате, — предложил Погодаев дружелюбно; он уже надел куртку, кепка в руке.

— А ты куда? — спросил Садырин.

Маркаров незаметно дернул его за штанину.

— Проветриться перед сном, — ответил Погодаев...

По приезде в Братск Погодаев отправился на танцплощадку, но истоптанный дощатый круг лежал под пасмурным, холодным небом пустынный и тихий. Ни музыки, ни голосов, ни шарканья ног. Танцоры перебрались в клуб лесопромышленного комбината.

Там Погодаев встретил свою недавнюю знакомую — молоденькую, смазливую продавщицу из продовольственного магазина. В день приезда он покупал огурцы, выращенные в теплице, а продавщица вдруг приветливо предложила:

— Подождите минуту, вымою вам огурцы.

Оказывается, она завзятая танцорка. Была в ее манерах, жестах, во всем поведении чуть-чуть развязная бойкость, какая прививается ко многим продавщицам. Но эта профессиональная бойкость уживалась с застенчивостью невинного создания. А он всегда чурался романов с девушками, никогда не был соблазнителем, не давал никаких обещаний, клятв, боялся девичьих слез, избегал их возбужденной неопытности, их разочарований, их обманутых надежд.

Почти весь вечер танцевал он с продавщицей из фрукто-овощного отдела, даже проводил по ее просьбе домой, к черту на кулички. Но желания встречаться с ней у него не было.

Если в следующий раз он станет избегать этот в чем-то наивный, в чем-то вульгарный «кадр», перестанет приглашать на танцы, — обидит ее. Пожалуй, спокойнее смыться из клуба совсем.

Погодаев рассказал о своем мимолетном знакомстве Мартиросу, а тот изрек:

— Что же делать, если у тебя характер уравновешенный и холодный, как вода в Ангаре. И зимой и летом всегда плюс четыре градуса. Не хватает тридцати трех градусов до нормальной температуры.

Погодаев пожал плечами, возражать нечего. Он и в самом деле предпочитает невесомые транзитные знакомства, которые не обременяют, не достигают душевных глубин, загодя освобождают от неискренних слов, не порождают ни у кого иллюзий...

Никто в бригаде не интересовался, где и как Погодаев познакомился с прибористкой местной обсерватории Алевтиной, матерью-одиночкой, уроженкой затопленного Братска. Началось их знакомство с того, что Погодаев выпросил у нее бюллетень гидрометеостанции.

Теперь Погодаев чаще ночевал не в общежитии, а у Алевтины в «индии», поселке индивидуальных застройщиков. I

Дома, домики, домишки там стоят тесно и вразброд. Осенью они до самых крыш скрыты от глаз прохожих высокими поленницами. Если вечер не слишком темный, видно, как ветер согласно сносит все дымы из печных труб в одну сторону.

Варежка по приезде быстро заметила, что о Погодаеве кто-то заботится — обстиран, ухожен.

Чуть не каждый день в кармане у него свежий бюллетень гидрометеостанции. Его печатали на ротаторе и рассылали только большому начальству — в Братскгэсстрой, горком, горсовет, директору ГЭС, на аэродромы, в пароходство. Погодаев охотно, важничая, сообщал прогноз погоды на завтра, уровень воды в Байкале, на плотинах и на пристанях.

Как-то раз Погодаев затащил Маркарова в «индию» и познакомил его с Алевтиной — ей за тридцать, красотой не отличается, но лицо красят темные глаза с длинными черными ресницами, улыбчивая.

За ужином зашел разговор о загазованности поселка. Когда ветер дует со стороны алюминиевого завода, окон лучше не открывать.

Загазованный воздух побудил Алевтину этой осенью определить сына куда-то в лесную школу. Она мечтает бросить домишко с высокой поленницей дров, но сложность в том, что старожилам «индии» в новом благоустроенном жилье отказывают.

Когда-то, по словам Алевтины, Братскгэсстрой охотно помогал поселенцам. Они строились самостийно без плана, без проекта. Здесь селились кадры строителей, которые сами позаботились о крыше для себя, к тому же кадры пожизненные — уж от своей-то крыши, от своего огорода никто не уедет.

— Ходила я в горсовет с просьбой переселить. Думаете, одна я с такой жалобой? В приемной темно от посетителей. Под каждой крышей свои мыши, в каждой избушке свои поскрипушки.

— Вас, когда селили, предупредили под расписку, что государственная площадь предоставлена не будет? — спросили Алевтину в горсовете.

— Нет, не предупредили.

— Не может такого быть. Всех приезжих, кто селился самовольно...

— А я не приезжала.

— ?

— Местная. И мои родители с незапамятных времен жили в Братске. Наш дом стоял возле угловой башни острога.

Погодаев подтвердил, было такое постановление — самостийных домовладельцев не переселять. Но, по его мнению, оно давно устарело и вообще незаконное.

— Если бы Мартирос помог, я бы жалобу прокурору подал.

Маркаров молча кивнул, рот его был набит пельменями, которые таяли во рту. Когда пельмени растаяли, он сказал:

— Жалобу прокурору мы напишем. Но хорошо бы приложить к ней справку вашей эпидемстанции с анализом — какая в «индии» атмосфера.

— На руки такие справки не выдают, — сказала Алевтина.

— Посоветуюсь с Варварой Белых, нашей советской властью, — сказал Погодаев.

— Запрет незаконный, — повысил тон Маркаров.

Он подумал с усмешкой:

«Уж не затащил ли меня сюда Геннадий, чтобы привлечь к сочинению жалобы?» Но такая предусмотрительная расчетливость не в натуре Погодаева.

Шестаков спросил назавтра Маркарова, как там Погодаев на частной квартире?

— Проходная комната, но с удобствами. Вход через хозяйку...

В последние годы Погодаев наезжал в Братск редко и, откровенно говоря, ожидал увидеть город более нарядным, красивым, чистоплотным.

Хотелось, чтобы некоторые жилые кварталы были подальше от труб алюминиевого завода и лесопромышленного комбината, подальше от прудов аэрации, где отстаиваются отходы.

Опушки леса, подступающего к заводам, вся растительность на сопке обожжены газом. Хвоя плохо видна за усохшими до черноты сучками, ветвями, почерневшими стволами. Когда-то в окрестных лесах было много пчел, все они погибли, звери не забредают сюда теперь, дичь не залетает.

Лиственница более вынослива в загазованной атмосфере, чем сосна или ель.

— Это естественно, — объяснил удивленному Маркарову Погодаев. — Лиственница сбрасывает хвою на зиму, стоит много месяцев оголенная и поэтому не так отравляется.

Кто-то из градоначальников предложил спилить и выкорчевать полуживую рощу, чтобы голые деревья не бросались в глаза, не портили настроения.

Погодаев с этим предложением внутренне не согласен: пусть стоят чахлые, полумертвые ели, сосны, лиственницы, пусть напоминают всем и каждому, что вредоносные дымы улавливаются плохо.

Он помнит старый Братск, рабочий поселок Иркутской области, чуть ли не с младенческих лет. Погодаевы жили тогда в поселке Заверняйке.

По словам деда, газеты к ним приходили на седьмые сутки, письма из Москвы шли в среднем двенадцать дней. Дед рассказывал, что здесь был некогда постоялый двор, куда заворачивали ямщики, землепроходцы, охотники, лодочники. Гена плохо помнил своего деда, но слышал от отца, что дед долгие годы плавал кочегаром на пароходе «Граф Муравьев», который шлепал плицами своих колес по верхней Ангаре — от Иркутска до Падунского порога.

Когда Заверняйку затопили, отец нанялся на железную дорогу и уехал, а они еще с год жили в щелястом бараке на берегу Ангары, шагали по деревянным тротуарам, которые скрипели знакомыми голосами, как половицы. В ушах семилетнего Гены шумел Падун, гул порога доносился издали...

А сейчас монтажников поселили в весьма приличном общежитии, неудобно лишь, что далеко от места работы. Выезжали затемно, дорога дальняя.

Рано утром вонючие дымы ощущаются резче, чем днем.

Маркаров не поленился, списал из стенгазеты и отослал Нонне шуточные стихи инженера В. Панова, посвященные начальству лесопромышленного комбината.

Конечно, вас мы любим очень —

Нас свел с ума любви угар!

Мы чуем вас и днем и ночью,

Ваш хлор, сульфит и скипидар.

Ох, как еще чудесно пахнет

Наш ЛПК сквозь сизый дым!

Кащей над златом так не чахнет,

Как вы над варевом своим!

Вискозой с вами вместе бредим,

Судьба свела нас не на час,

Лишь лоси, козы, да медведя

Подальше держатся от вас.

Нельзя нам жить без древесины!

Важна ее продуктов роль!

Смирись, небесный купол синий,

С дымов не спрашивай пароль!

Еще не мало, нет, не мало

Он будет клясть свою судьбу.

Тайга... она века мечтала,

Чтоб в вашу вылететь трубу!

Фургон с рабочими отъезжал от общежития рано утром, и Погодаеву, чтобы не опоздать, частенько приходилось шагать в полутьме, по предутреннему пахучему морозцу, из «индии». Маркаров называл Погодаева тверским купцом Никитиным, а его прогулки в «индию» — «хождением за три моря».

Маркаров по себе знал, как тоскливо, зябко шагать одному в ночной темноте; он сам раз или два в неделю ходил из их поселка на почту, на междугородный переговорный пункт.

Только глубокой ночью, если помнить разницу во времени между Свердловском и Братском, он может застать Нонну дома после спектакля, но не будить ее среди ночи. Утром, до ее репетиции, он уже на берегу Ангары.

Нонна тревожилась, что Мартик из-за телефонного разговора обрекает себя на бессонную ночь перед монтажным днем. Он отшучивался:

— Счастливый человек недостоин жалости. Просто я сегодня не позволил солнцу встать раньше себя...

Обе его просьбы Нонна выполнила: ходила в контору «Книга — почтой», нашла удачную фотографию Михаила Светлова, на днях отдаст переснять; ей обещали достать сборник «День поэзии. 1973».

Обратный путь с почты в общежитие казался короче после того, как он слышал ее голос. Досадно, что слышимость хуже, чем с Москвой, хотя Свердловск на полдороге.

Он уходил с междугородной станции с острым ощущением счастья, даже если слышимость была отвратная, если приходилось напряженно вслушиваться в далекую невнятицу, а самому кричать,

Иные слова хочется произносить тихо, боишься, что они разрушатся, умрут, если их выкрикивать, передавать по буквам.

Но то, что Мартик расслышал, он помнил и повторял каждое слово, шагая по гулкому дощатому тротуару, по пустынной улице.

«Если бы ты знал, сколько раз на дню я спрашиваю мысленно у тебя совета, сколько раз горжусь тобой, жалуюсь тебе, стыжусь тебя, сколько шучу с тобой, молюсь за тебя. Радость и нежность моя, сердце омывается теплой мыслью о тебе, с ней я засыпаю и просыпаюсь. Благодарю тебя за все прожитые рядом с тобой дни, часы, минуты...»

Не один Маркаров, который полночи провел на междугородной станции, но и другие пассажиры фургона сонно покачивались и тряслись на узких деревянных скамейках вдоль бортов.

Проехали автобусную остановку «Палатки». Когда-то здесь и в самом деле белели палатки, но их давным-давно свернули, теснятся многоэтажные дома.

Проехал грузовой фургон и то место, где когда-то на стометровом скальном откосе белела надпись: «Здесь будет построена Братская ГЭС». Под надписью зигзаг белой молнии, а под молнией мелко: «Первые работы начаты 21 декабря 1954 года».

Погодаев запомнил надпись, давно ушедшую под воду, потому что когда-то учительница написала мелом на школьной доске и заставила переписать в тетрадки...

Однажды Погодаев сидел в кабине рядом с водителем — да, дорога в поселок Падун ему знакома.

Со школьных времен сохранилась в памяти Гены история с птенцами. На недоступных кручах скалы Пурсей лепили свои гнезда стрижи. Скалолазы и взрывники обрушивали там камни, и однажды из гнезда выпал птенец. Лихой парень из бригады бывшего матроса Гайнуллина облазил кручи Пурсея, нашел еще несколько гнезд с птенцами и бережно перенес их на скалы, которых не коснется взрывчатка.

На стометровом откосе мыса Пурсей росла некогда знаменитая сосна-одиночка, она стала символом великой стройки. Сосна чуть накренилась влево. Ствол оголенный, но верхушка густая, ветвистая. Всю свою жизнь сосна гляделась в Ангару, вслушивалась в извечный гул порога Падун.

Когда они в школе проходили Лермонтова и учили стихотворение «На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна», школьник Гена был убежден, что в стихотворении, хотя Лермонтов и перевел его с немецкого, говорится о сосне на скале Пурсей.

Он вглядывался в верхушку скалы, сожалея, что не видать сосны-одиночки...

28

Генеральный директор Княжич принял Погодаева в просторном кабинете, щедро остекленном; кабинет — как веранда над самой Ангарой.

Погодаев не любил, когда начальство заставляло его устно перелистывать многострадальную трудовую книжку с дополнительно вклеенным листком.

Княжич зорко оглядел просителя с головы до ног. Или только показался таким зорким, потому что Погодаев слышал: Княжич — отменный стрелок.

Он не задавал Погодаеву вопросов анкетного порядка, а пытался уяснить для себя, с какой просьбой к нему, генеральному директору ГЭС, проситель пришел.

Погодаев стал сбивчиво рассказывать про погибшие нерестилища.

— Позвольте полюбопытствовать, почему вы так озабочены нерестом хариуса? До этого нереста еще дожить нужно. И нам с вами и самой рыбе. Поглядите в окно — ледяные торосы. Вы что, техник с рыбозавода?

— Нет.

— Инспектор рыбнадзора, воюете с браконьерами?

— Нет.

— Из рыболовецкого колхоза?

— Нет.

— А чем вызван ваш визит?

— Я родом из старого затопленного Братска. Сибиряк. Любитель природы.

— Высоко ценю вашу благородную тревогу. Выходит, мы с вами единомышленники?

Княжич с новым вниманием посмотрел на посетителя.

На Княжиче модерновой формы дымчатые очки в роговой оправе. Если ему надеть очки круглые железные, из тех, какие кинорежиссеры принудительно надевают на пожилых, шибко положительных рабочих типа «Парткомыч», — Андрея Константиновича можно было бы принять за постаревшего Максима с Выборгской стороны. К тому же он похож на артиста Чиркова, с той лишь разницей, что Максим бывал получше причесан. Нет такой щетки для волос, не изобретен еще шампунь или бриолин, которым под силу пригладить волосы Андрея Константиновича, соорудить пробор, усмирить упрямый седой хохолок на макушке.

Под дружелюбным взглядом хозяина Погодаев осмелел.

— Я давно, Андрей Константинович, наслышан про вас. Потому и отважился прийти.

Погодаев собрался было явиться на прием к директору в рабочей робе; решил, что так ему легче будет разговаривать — мы, мол, работяги... Но Алевтина не позволила ему наглупить, решительно отобрала латаные джинсы и брезентовую куртку, пришлось надеть рубашку с галстуком и разъединственный костюм, тот самый, который в основном обминался, ветшал на танцплощадках.

С Андреем Константиновичем Княжичем связана вся история гидростанции, ее освоение, образцовая эксплуатация. Это имя известно видным энергетикам за рубежом.

Княжич скромен, когда дело касается его персоны. Но едва речь заходит о гидростанции, он не прочь и похвастаться, не стесняется лишний раз напомнить гостям, что Братская гидростанция, на которую они приехали, есть и останется крупнейшей в мире.

Кто-то из высокопоставленных гостей усомнился в этом однажды и напомнил, что строящаяся на Енисее станция мощностью и числом турбин превзойдет Братскую.

Княжич оспаривал сами критерии определения мощности. Разве в том дело, сколько турбин и какие будут стоять в машинном зале и какую рекордную выработка они смогут дать в дни бурного весеннего паводка? Мощность гидростанции надо определять количеством электроэнергии, выработанной за весь год, а не сезонными показателями.

Именитые иностранные и советские гости, крупные специалисты, ученые, после бесед с Княжичем уезжали с гидростанции обогащенными. И дело не только в эрудиции, но и в молодости технической мысли этого пожилого человека.

Погодаев слышал также, что Княжич находился в переписке с Александром Твардовским; познакомились, когда поэт приезжал на перекрытие Ангары. Погодаев читал и перечитывал поэму «За далью — даль», книжечку подарил ему Мартирос.

— Значит, просто рыболов-одиночка? Любитель ухи из окуней и жареного или вяленого хариуса?

— Сейчас редко удается посидеть с удочкой, померзнуть у проруби. Тянем через Ангару высоковольтную линию.

Княжичу понравился проситель, который ничего для себя не просит, бескорыстный радетель природы.

Погодаев рассказал, что минувшей весной на Ангаре стряслась большая беда.

Хариус поднялся в верховья рек, речек, речушек, нерест был в самом разгаре, а гидростанция как раз в это время, в конце мая — начале июня, увеличила нагрузку на турбины. Уровень Братского моря понизился на полметра-метр. Водоросли, камыши, прибрежные камни оказались на новоявленных отмелях, и выметанная икра погибла.

Андрей Константинович сочувственно покачал головой. Он вспомнил вслух, как во время войны у них на Урале, на притоке Чусовой, местный мельник решил помочь ребятишкам, жившим впроголодь в детдоме. Мельник проследил за нерестом щук, резко сбросил воду на своей дряхлой запруде и часа за два собрал в обезвоженных камышах, на отмелях ведро щучьей икры...

Погодаев прошлым летом написал и послал областному начальству слезницу по поводу ангарского хариуса. Начальство переслало его жалобу в Иркутскэнерго. Управляющий Иркутскэнерго оскорбил, по выражению Погодаева, его совесть, когда сообщил в ответной бумаге, что «приведенные факты не соответствуют действительности». Как же не соответствуют? Погодаев своими глазами, или, как говорит их монтажник Садырин, собственноручно, видел всю трагедию. Видел на сухопутье, на весеннем солнцепеке засохшую икру — миллиарды икринок, которым не суждено было стать мальками, рыбешками, рыбами. В свое оправдание Иркутскэнерго сочинило такую бумагу — Погодаев достал ее и протянул Княжичу.

«Режим работы Братской ГЭС и связанные с ним размеры попусков воды в Ангару жестко задаются диспетчерской службой управления Иркутскэнерго, которая в свою очередь руководствуется указаниями объединенного диспетчерского управления энергосистем Сибири в г. Кемерово. При назначении режима ГЭС диспетчерские службы руководствуются «Основными положениями правил использования водных ресурсов Братского водохранилища», утвержденных Министерством мелиорации и водного хозяйства РСФСР.

Таким образом, персонал Братской ГЭС не может изменять режим работы станции по своему усмотрению. По имеющимся у нас сведениям, ожидающиеся попуски воды через створ Братской ГЭС в конце мая — начале июня 1974 года значительно превысят попуски, имевшие место годом раньше...»

Княжич дочитал бумагу.

— Ваш адрес не изменился?

— Я теперь снова братчанин. Почтамт, до востребования.

Княжич сделал запись в настольном календаре и вернул бумагу Погодаеву.

— Напрасно Иркутскэнерго не ознакомило меня с вашим письмом прошлым летом. «По своему усмотрению...» — недовольно процитировал Княжич. — Я, кажется, тоже вхожу в персонал Братской ГЭС, даже возглавляю его. Надо было поинтересоваться и моим «усмотрением». При всем уважении к заданному режиму жизни и работы у нас всегда должно быть свое собственное усмотрение. Тысячи собственных усмотрений пересекаются в государственной точке зрения!

— Вот именно — свое усмотрение, — пылко поддержал Погодаев, он даже встал со стула. — Только я не сумел этого выразить... — Поднявшись, он увидел на столе у Княжича бюллетень гидрометеостанции, ежедневно рассылаемый только большим начальникам, и непроизвольно, совсем по-мальчишески, похвастался: — Я тоже получаю такой бюллетень!

Княжич коротко кивнул и продолжал:

— Я не биолог, я электротехник. Мне полагается смотреть на ангарскую воду и не слышать аромата речного простора, не видеть в этой воде всплывшего пучка водорослей, мальков. Для меня вода — энергоноситель, который вселяет жизнь в гидротурбины. Но уверен, что при научно-технической революции тем более нельзя пренебрегать биологическими законами. Мы всегда должны помнить о биологии и сообразовать с нею свое поведение. Вторгаясь в природу, человек не имеет права нарушать ее равновесие, нарушать принцип оптимальных отношений с природой, загрязнять среду, браконьерствовать, уродовать ландшафт, не считаться с эстетикой. Вы на Братском алюминиевом заводе были?

— Был.

— Самый большой в Европе. Один из главных потребителей электроэнергии. Директорствует там отличный мужик. Не в том дело, что Герой Социалистического Труда, он — радетель сибирской природы, заядлый охотник и рыболов. Этот алюминиевый король рассказывал мне недавно, что тоже попал в невольные браконьеры, погубители леса. Завод строился по последнему слову техники. Но вот какая неприятность — в электролизных цехах, где кипит в ваннах алюминиевое варево, образуется газовая пленка. Она ухудшает электропроводность, растет напряжение, а называется вся эта штука анодный эффект. И вот плавильщик, чтобы металл бурлил интенсивнее, сует в ванны березовые жерди и разрывает газовую пленку. Мне алюминиевый король говорил об этом со слезой в голосе. Тут у меня записано, — он перелистал настольный блокнот. — Каждый день сжигают шесть тысяч восемьсот березок, по полтиннику за жердь.

— Сколько же за год этих березок наберется?

— Два с половиной миллиона штук! Чтобы вывезти молодые деревца из лесов, трудятся тринадцать лесовозов.

— Так можно всю березу свести. А другим способом нельзя размешивать кипящий алюминий?

— Можно. Сжатым воздухом, но... — он с подчеркнутой беспомощностью развел руками.

Да, на крупнейшем алюминиевом заводе в Европе или на крупнейшей гидростанции в мире небережное отношение к природе тем более нетерпимо. Увы, поиски немедленной выгоды — главная движущая сила наших действий. Мы то и дело нарушаем экологическую этику, грубо насилуем природу. В нас живет жестокая, пагубная  в с е д о з в о л е н н о с т ь. Подчиняться бесчеловечной логике одного только технического развития? Увольте! То, что биологически полезно для нас с вами, для нашего общества, — нравственно. А все, что с точки зрения биологии вредно, — не может называться техническим новаторством и в широком понимании слова — безнравственно.

— Вы со мной согласны, коллега?

Погодаев с готовностью кивнул. Словно в остекленном кабинете на берегу Ангары сидели двое ученых и вели разговор на равных под величавый гул воды, только что избитой лопатками турбин и вырвавшейся на волю.

— Будем думать о том, как отвести беду от рыбы будущей весной, — сказал Княжич, прощаясь. — К нересту нужно готовить станцию заблаговременно. И не вдогонку бежать за календарем, а в обгон. Придется нам пораскинуть мозгами... Боюсь, в Иркутскэнерго эту задачу не решат. К сожалению, не все хозяйственники обладают счастливой способностью нестандартно мыслить. А такая способность — необходимое условие всякого подлинного творчества, в том числе и технического. Этой прекрасной способностью обладал, например, наш Иван Иванович, — Княжич поглядел на портрет Наймушина, висевший на стене. — Американцы называли его «Гидромедведь». Трудно сказать, почему американцы так прозвали нашего Ивана Ивановича. Может, потому, что он строил гидростанции преимущественно в медвежьих углах, в таежной глухомани, а медведь — хозяин тайги. Во всяком случае, прозвище Наймушину дали точное. Он и мыслил не стандартно, и поступал. Два месяца назад, 30 августа 1973 года, Наймушин сгорел в вертолете. Катастрофа произошла, когда приземлялись на поляну в глухой тайге.

Свежая могила Ивана Ивановича Наймушина, скрытая холмом осенних цветов, высилась в сквере на берегу Ангары в близком соседстве со зданием, из которого только что вышел Погодаев.

29

Предзимье быстро обернулось зимой. Мороз-воевода, как старший прораб отделочных работ, быстро управился со вселенской побелкой. Не забыл покрыть инеем все до одной шпалы на железнодорожном переезде.

Строители преотлично знают, что зима в Сибири не заставляет себя ждать, и все-таки не было такого года, чтобы не застигла их врасплох.

Михеич не забыл, как в позапрошлом году отепляли водопровод. Он уже был сварен, а теплоизоляция застряла где-то в дороге. Пасечник распорядился: всех сотрудников треста, включая проектную контору, отправить на болото — рвать мох. К концу рабочего дня машины вернулись с богатой добычей, трассу надежно укутали.

Те, кто в Братске замешивал бетон, варил жирный асфальт, стеклил окна окоченевшими пальцами, свинчивал трубы центрального отопления, долбил мерзлый грунт, настилал кровлю, — проклинали торопливые морозы.

И только электролинейщики благоволили к наступающим холодам. Парни Шестакова прислушивались к сводкам погоды, заглядывали в календарь, всматривались в столбик термометра с другими чувствами, чем все остальные строители. Пусть Ангара поскорее покроется льдом, чтобы можно было наконец соступить с берега на реку.

Уже появились предвестники ледостава — забереги, сало, шуга, — вода густела, утолщался ледяной панцирь, надолго надеваемый на себя Ангарой.

Сперва лишь рыбаки, монтажники, да и то с опаской, ступали по льду, переходили на лыжах с берега на берег. Но подоспели дни, и не стало опасности для газика, для грузовой машины, а в декабре и для трактора.

Во всю ширину реки растянули кабель, грозозащитный трос, им суждено в начале нового года повиснуть над Ангарой. После «нулевого» цикла, после возни в котловане со сваями, с фундаментом — снова на высоту до 88 метров.

Чтобы избавить монтажников от поездок в столовую, устроили на льду котлопункт с навесом. Туда привозили обед в термосах. При ветре, бывало, снежинки залетали в горячий борщ и таяли на золотых медалях жира...

Шестаков и не подозревал, что бригадиры спят более чутко, чем рядовые монтажники. Сколько раз за ночь его ворочала с боку на бок бессонница, зачатая завтрашними заботами... Какую обещают погоду? В шесть утра будят позывные иркутского радио — начальные ноты песни «Славное море, священный Байкал». Мешали спать и грузовые машины. Автобаза располагалась рядом с общежитием.

В незашторенные окна бьют слепящие фары. Моторы ночь напролет стрекочут на малых оборотах. Водители спят вполглаза, часто выбегают во двор, опасаются, что мотор заглохнет и радиатор прикажет долго жить.

Иные водители предпочли бы ночной беготне сон в кабине. Но спать в кабине категорически запрещено — можно угореть насмерть. Диспетчер перед рейсом берет у шофера расписку: не спать при включенном моторе.

Уже не раз Шестаков недоумевал: почему у нас до сих пор нет грузового автомобиля с мотором воздушного охлаждения, какой установлен, к примеру, на чешских автомашинах «Татра». Спросил Погодаева, но тот не слишком силен в моторах, больше интересуется природоведением. Хорошо бы порасспросить Ромашко...

Сколько бессонных ночей ждет водителя на Севере! Подсчитать бы, сколько бензина расходуется зря, впустую тратятся моторесурсы. Страна у нас прохладная — Мурманск, Архангельск, Норильск, Братск, Якутск, Колыма. Слушают ли наши автомобильные конструкторы в своих научных институтах сводки погоды? Давно пора наладить выпуск автомашин «в северном исполнении». Когда звучит песня «ведь мы ребята, ведь мы ребята семидесятой широты», полезно помнить, что в числе этих ребят — тысячи и тысячи шоферов ледяных трасс.

Сквозь окно в предутренней полутьме Шестаков смутно видел контуры грузового фургона, стоявшего у подъезда. Светилась красная надпись «Люди» над кабиной водителя. Ветер вырывал искры из трубы над железной кровлей фургона, водитель уже раскочегарил «буржуйку». Чурки для нее лежат под скамейками, пассажиры подбрасывают их во время рейса.

Задняя дверца фургона на ходу закрыта, а в маленькое оконце, покрытое толстым слоем инея, ничего не видать; с трудом угадываешь, где сейчас едешь. Лишь когда слышен шум падающей воды да гулко громыхает товарный состав, идущий рядом, легко догадаться — едут через плотину.

Прошли денечки, когда бригада Шестакова с нетерпением ждала морозов, чтобы выйти на лед. Зима все туже завинчивала гайки. Ну а на верхотуре при любых морозах холоднее, чем на земле. Если вдобавок по монтажным высотам вольготно разгуливает ледовитый ветер — смерзаются ресницы, деревенеют губы и плевок летит ледышкой.

В такие дни осведомители и предсказатели погоды ошибаются на несколько градусов сверх своей ежедневной нормы. И с легкой руки Маркарова в их общежитии прижилась поговорка — «врет, как синоптик»...

Много хлопот было в те дни у Чернеги. Он, Нистратов и еще несколько монтажников очищали перед сваркой пескоструйными пистолетами стыки конструкций от ржавчины, окалины, грязи.

Все страдали от морозов, потому что на головах не ушанки, треухи, а стальные гермошлемы. И хотя под ними шерстяные подшлемники или вязаные шапочки — болели головы, коченели лица от близости стылой стали.

А работать без гермошлемов невозможно: облако густой кристаллической пыли быстро запорошит глаза, посечет лицо. Стекла очков мутнеют от ударов песчинок.

Вторая неприятность — очки гермошлема покрываются внутри изморозью от дыхания. Видимость можно назвать нулевой.

Третья неприятность — песок смерзается в камешки, крупные зерна, и его необходимо просушить над горном или на электрической печке. Только тогда песок не будет забивать дуло пескоструйного пистолета, стреляющего с силой до восьми атмосфер. После просушки песок насыпают на грохот и просеивают.

Чернега притащил старый вентилятор и установил возле грохота, учитывая направление ветра. Горячую пыль сдувало в сторонку, и она не летела в лицо.

Затем Чернега реконструировал грохот. Что за постыдное средневековье, в самом деле, трясти руками тяжеловесную проволочную сетку в раме! Он притащил от бетонщиков безработный вибратор, которым трамбуют, уплотняют бетон; все равно бетонировать в такие морозы без тепляков нельзя. Чернега включил вибратор, положил его на грохот, и грохот затрясся мягко, без рывков.

Теперь впору позаботиться о себе и о товарищах. Чернега протянул от компрессора длинную резиновую трубку, отрезок трубки скрыл под кучей раскаленного песка. Долго открывал-закрывал вентиль на трубке — регулировал расход теплого воздуха под слабым давлением. Рассчитать давление Чернега не умел, уповал на свою интуицию.

Осталось покумекать еще немного — как продеть трубку с теплым воздухом под гермошлем к затылку или к шее. Удалось и это, теперь можно вдыхать теплый чистый воздух, стекло изнутри не замерзает, лицо не коченеет.

По-видимому, Пасечник не терял из виду своих перелетных птиц, вылетевших из насиженного гнезда. Иначе как он прослышал бы в Приангарске о смекалистых ухищрениях Чернеги? Пасечник прислал в Братск начальника отдела изобретений треста Востсибстальмонтаж — пусть ознакомится с придумками Чернеги, его опыт пригодится при сильных морозах.

Пасечник давно интересовался такого рода рационализацией. В свое время он защитил диссертацию на тему «Малая механизация на высотной стройплощадке». Это Ирина не уставала тогда напоминать Пасечнику, что ему пора «остепениться», то есть получить ученую степень, помогала ему подготовиться, сдать кандидатский минимум...

В те дни Варежка перед рабочей сменой сторожко приглядывалась к покрытым инеем конструкциям — нет ли предательской трещины, способной вызвать аварию?

Ходит да поглядывает на кран, ходит да поглядывает.

Паспорт крана разрешает работать до минус сорока градусов. Но все-таки рискованно работать на подъемных механизмах и когда мороз подбирается к сорока.

Вчера, как рассказал Садырин, бульдозер ударил по сосенке, чтобы сковырнуть ее с дороги, а нож бульдозера — вдребезги!

— Сорок шесть градусов сегодня, — Садырин сделал страшные глаза.

— Сам видел градусник? — спросил Нистратов недоверчиво.

— Клянусь своей красотой!

— Видеть ты не мог, — поправил Маркаров. — Делений в нашем термометре не хватает. Спирт не срабатывает.

— А фантазия у него срабатывает, — поддел Чернега.

Морозы стали самой горячей темой разговоров в общежитии.

— Мы сами накликали эти морозы, спешили выйти на ангарский лед, — виновато сказал Михеич.

Несколько дней подряд бригада Шестакова на работу не выезжала — техника безопасности остановила все подъемные механизмы, объявили так называемые актированные дни. Кириченков проверил — да, заработная плата сохраняется полностью.

«С седыми усами, в ондатровой шапке», — дали в конторе приметы Михеича корреспонденту центральной газеты. Приезжий нашел Михеича не сразу. Его меховая шапка заиндевела от дыханья так, что ее можно было спутать с беличьей шапкой Чернеги. А что касается усов, то в такой мороз и молодежь вся седобородая, седоусая, седобровая.

Какое интервью может родиться при эдаких градусах? Говорить трудно, записывать и вовсе невозможно. Пусть корреспондент, если захочет, зайдет в общежитие в любой актированный день.

И вот сегодня Михеич, преисполненный достоинства, давал интервью.

— Как ваши люди одеты в лютые морозы?

— Зимой на монтажнике целый гардероб. Фланелевое белье, свитер потолще, ватные брюки, телогрейка, поверх брезентовая роба, ее ветер не так прошибает. На ногах шерстяные носки, портянки, валенки или унты. Под шапкой шлем с прорезями для глаз. Придумывают маски для карнавалов, а наша маска для верхотуры. Пригляд за молодыми при таких градусах строже. Недолго и обморозиться... Есть свой плюс у холода: тот, кто бездельничает, быстрее замерзает. Достается уроженцам теплого климата — хандрят-дрожат. Работал в соседней бригаде молодой Рахим, то ли из Коканда, то ли из Самарканда. Никак не мог совладать со своим организмом! «Прошу уволить по собственному желанию, ввиду погодных условий». Лучше, заявил, я в Нуреке на подсобных работах буду, чем здесь по пятому разряду. Демобилизовался с Севера, мы ему и слова плохого вдогонку не сказали. А есть южане — приспособились к климату не хуже сибиряков, прошли вентиляцию с морозом, как, например, наш Антидюринг... Или правильнее сказать, Маркаров.

Маркаров сидел за книгой и не откликнулся.

В актированные вечера чаще всего собирались в просторной комнате Погодаева, Маркарова и Садырина. Здесь можно было угоститься метеоновостями, баяном и горячим чаем, его аппетитно заваривал Погодаев. В те вечера, когда он отсутствовал, чай бывал не таким пахучим и вкусным.

К метеоновостям Погодаев отнес и случай, какой произошел в обсерватории. Прибористка вела наблюдения на открытой площадке, от дыхания окуляр покрылся корочкой льда, и ее длинные ресницы примерзли к стеклам. Рвать ресницы больно и жалко, позвала на помощь, и сотрудницы, сменяя друг дружку, дышали на окуляр, пока ресницы не оттаяли.

В комнату заглядывали Михеич, Шестаков, Нистратов, Галиуллин, реже других Ромашко, скучающий Кириченков.

Вторую неделю Кириченков читал одну и ту же «Неделю». Но песни слушал, раскрыв рот от удовольствия, в такие минуты он не смотрел набычившись, и глаза, воспаленные сваркой, добрели.

Чернега недавно обзавелся баяном и не мог нарадоваться, его не уговаривали играть.

Репертуар не слишком бодрый, мобилизующий на борьбу с трудностями, а лирический, со слезой. Его послушать, то по Братскому шоссе и зимникам курсировали не бетоновозы, лесовозы, панелевозы, а ямщики взад-вперед возили в кибитках цыган шумною толпою и над таежной дорогой однозвучно звенел колокольчик.

Заслышав баян, на этаж ниже спускалась Варежка. Ей нравился душещипательный тенорок Чернеги, он безотказно выполнял ее персональные заявки.

Пожалуй, он чуть-чуть переоценивал любовь Варежки к цыганско-ямщицким и эстрадно-блатным песням. Она наведывалась потому, что знала — встретит здесь Шестакова, иногда с учебником в руках.

Чернега был озабочен подготовкой Шестакова к экзаменам больше, чем другие. Это не было беспокойством новоявленного студента о своем бригадире. Он ревниво надеялся — поступит Шестаков в институт, бросит стройку, и Варежка перестанет страдать по нему.

Нистратов давал Чернеге свою заявку — на песенку о фронтовом шофере, который теперь крутит баранку на трассах Крайнего Севера.

Эх, путь-дорожка ледяная,

Не страшна нам погодка любая.

Замерзать нам рановато,

Есть у нас еще дома дела!

— Музыканты знают «Пражскую весну», знают «Варшавскую осень», а у нас идет фестиваль «Братская зима», — сформулировал Маркаров.

Когда Чернега костяшками пальцев постукивал по баяну, подражая азбуке Морзе, все знали — это увертюра к песенке, которая в жестокие морозы звучала весьма злободневно, в полном согласии с метеосводками последних дней: поет морзянка за стеной веселым дискантом, кругом снега, хоть сотни верст исколеси...

На работу завтра не ехать, мороз держался, можно пропустить по стаканчику для согрева. Михеич не косился на бутылку к ужину. Только Нистратов отказался от порции.

Варежка высказала недовольство: в кабине крана нет двойных стекол, кабина плохо утеплена. Ерундовая проблема оказалась не по плечу конструкторам. Или они никогда не видели плотного инея на стекле?

— Забыли твой кран перевести на зимнюю форму одежды, — сочувственно сказал Шестаков и поделился своими ночными размышлениями под аккомпанемент бессонных моторов на соседней автобазе.

Маркаров заговорил о домах с лоджиями, да еще обращенными на север. Такие дома уместны в его родном Батуми, подошли бы для студенческого общежития в Тбилиси; когда немилосердно палит солнце, приятно посидеть в тени, обратив взгляд к Северному полюсу. Но к чему строить такие дома на берегах Ангары, Лены или Енисея?

Грузовая машина «в северном исполнении», подъемный кран «в северном исполнении», жилой дом «в северном исполнении», спецодежда для работы на Крайнем Севере... В сущности, вся жизнь сибиряков проходит «в северном исполнении».

— Наденем розовые очки и вообразим, что когда-нибудь промышленность обеспечит жизнь и работу наших детей «в северном исполнении», — сказал Погодаев. — Холодно при двойных рамах? Вот вам тройные рамы. Вот вам носогрейки, джинсы на гагачьем пуху, каски на меху, вот задницу водителя обогревает электричество, вот оранжереи, вот тротуары в стеклянных коридорах. Приспособимся и к работе на таком морозе, как сегодня... Но помочь птицам и зверью, как братьям нашим меньшим, никто не сможет. Зимой шестьдесят восьмого — шестьдесят девятого года мороз в Тубе доходил до пятидесяти семи градусов. Весной, когда стаял снег, мы находили замерзших рябчиков, глухарей, тетеревов. В скольких поселках тогда заморозили водопровод, канализацию! В Черемхове умудрились даже ТЭЦ заморозить... Но дело не только в рекордно низкой температуре. А поздние заморозки? Помню год, появились скворцы, а яйца замерзли, не хватило им живого тепла. Скворцы проклюнули яйца, выбросили из гнезд, улетели и несколько лет не возвращались. В прошлом году в Балаганском лесхозе в погожий весенний день выставили ульи на пасеке; ночью штормовой ветер сорвал крышки ульев, задул их снегом, и пчелиные семьи погибли в одночасье...

— Как свидетельствуют научные прогнозы, — сказал Маркаров, — вряд ли сибирский климат в обозримом будущем изменится к лучшему.

Михеич вспомнил о «морозах» в Бхилаи, когда температура воздуха внезапно снизилась в январе до плюс шести градусов и несколько индийцев на стройке домны замерзли насмерть.

— Дедушкины сказки, — громко расхохотался Садырин.

Михеич терпеливо объяснил Садырину: тамошние жители — босые, у них только повязки на бедрах да на голове, горсть риса — их обед, никакого запаса тепла. Отсюда и переохлаждение организма.

30

Следующим вечером Варежка снова зашла в гостеприимную комнату, снова Погодаев угостил вкусным чаем и последней метеосводкой.

Она не сразу решилась спросить, где Шестаков, но вскоре узнала, что он и Нистратов рано утром выехали по зимнику в тайгу за катушкой кабеля; катушка застряла там еще летом, когда тянули высоковольтную линию через закустаренное болото. Из-за этого кабеля задерживался монтаж гирлянды на верхушке правобережной опоры, которую наращивает кран Варежки.

Утренний прогноз обещал потепление, а мороз приударил с новой силой.

Шестаков и Нистратов должны были вернуться из тайги днем, но не вернулись.

Больше в этот вечер о них не заговаривали, сидели скучные, озабоченные. От Маркарова не услышали ни одной шутки.

Чернегу встревожили Варежкины глаза. До чего же они изменились — не осталось даже намека на голубизну, серые глаза, холодные.

Еще утром Погодаев счел сегодняшний день радостным — получил письмо от Андрея Константиновича Княжича. Тот писал, что помнит о просьбе, связанной с нерестом хариуса, принимает меры, чтобы весной помочь симпатичной рыбешке, и приглашал зайти, когда ему, Геннадию Петровичу, будет удобно. Погодаев перечитывал письмо Княжича несколько раз. Весь день у него было приподнятое настроение.

Никто не предполагал, что вечер принесет с собой столько треволнений.

По Михеичу было видно, что и он в непрестанном беспокойстве. То и дело доставал свой валидол, а перед ужином слег.

Михеич все возвращался мыслями к глухой лесовозной дороге, которую язык и дорогой-то не поворачивается назвать. Зимник захудалый, снега и льда во всей округе не хватит, чтобы засыпать и утрамбовать все рытвины и выбоины. Мало того, через зимник еще перебегает несуразный теплый ручей, которому ни один термометр — ни Цельсий, ни Реомюр, даже Фаренгейт — не указ.

Варежка скрывала свои чувства от всех, но от Чернеги не ускользнуло ничего.

Она не спала всю ночь. Чуть свет разбудила Ромашко, заразила его своей тревогой, они побежали в управление, подняли всех на ноги.

В такие морозы машину не посылают на пустынный зимник в одиночку. Через тайгу безопаснее ехать автоколонной, рассчитывая на взаимовыручку. Надеяться в такую погоду на чью-то помощь в глухой тайге — бессмысленно, все таежные дороги — как непроезжие.

Без проволочек снарядили тягач с опытным водителем. За тягачом пойдет отепленный фургон высокой проходимости. Ромашко сам вызвался ехать на тягаче старшим. В последнюю минуту к нему присоединился Погодаев, примчался из «индии».

Еще в начале зимы он бравировал своей закалкой, ходил, что называется, душа нараспашку. А сегодня глубоко напялил ушанку, нырнул носом в воротник полушубка — кому охота потом оттирать щеки и побелевший нос? Погодаев сядет в фургон и будет поддерживать огонь в печке; заготовлены и дрова в достатке, и ящик с колотым углем.

В тот день Чернега не прикоснулся к перламутровым кнопкам баяна. Варежка, Маркаров не задавали друг другу никаких вопросов, избегали встречаться глазами. В столовую Варежка не пошла.

Михеич принял свои лекарства, а сердце не отпускало, разволновался сверх нормы.

Пришлось в такой несусветный мороз вызывать «скорую помощь». После уколов Михеич почувствовал себя лучше.

Вспомнилась ему в эти минуты симпатичная медсестра с перстами легкими, как сон, которая выхаживала его в Приангарске, а в ушах Михеича прозвучало ее давнее нежное признание: «У меня муж хороший!» Наверно, рука ее подопытного мужа была вся в синяках, кровоподтеках...

Ну что же, случается, уроки и большей кровью оплачивают, случается, один человек принимает на себя боль или опасность, чтобы отвести их от другого.

Михеич с удовольствием вспомнил, как нарушил медицинский устав, наставляя, обучая на верхушке крана Шестакова. В тот тревожный день понял он, как привязался к молодому бригадиру.

Совсем поздно вечером, близко к полночи, у подъезда послышался шум мотора.

Мало кто спал, все выбежали из комнат и шумно затопали по лестнице. Садырин едва не сбил кого-то с ног, мчался, перепрыгивая через несколько ступенек.

Полушубки, валенки, треухи, перчатки черны от копоти. Бороды, усы, брови, ресницы заиндевели. Вернулись продрогшие, измученные, оголодавшие, но невредимые.

Пропали без вести почти на двое суток! Что же произошло?

С трудом добрались они до заброшенной лесной просеки, погрузили катушку с кабелем и двинулись в обратный путь, освещая фарами морозный туман.

Только перебрались через незамерзший ручей — спустило заднее колесо.

Шофер принялся его менять, Нистратов и Шестаков помогали. Колесо размонтировали. Чтобы не замерзнуть, шофер облил бензином и поджег для обогрева прохудившуюся покрышку.

Перед тем как завинтить гайки на новом колесе, его стали насаживать поглубже. Шестакову и Нистратову несколько раз пришлось снимать на морозе меховые рукавицы; иначе как голыми пальцами не наживить гайки на резьбу. Кожа прилипала к железу, ее приходилось отдирать, на руках оставались ожоги.

И вот когда шофер, как это обычно делается, слегка пристукнул гаечным ключом по новому скату — диск разлетелся, как хрупкое стекло.

Машина превратилась в недвижимое имущество. А тут еще и мотор заглох. Шофер оказался неопытный. Нистратов с трудом вернул мотор к жизни.

Одну за другой они размонтировали и сожгли все пять покрышек, считая запаску. Горящая резина растапливала вокруг снег внезапным жаром. Покрышка сгорала за час с минутами, и не было силы, которая могла бы продлить жизнь этого чадного костра. Если бы покрышки горели не на зимнике, а на шоссе, они давно растопили бы под собой асфальт, и на этом месте осталась бы выгоревшая прореха.

Последняя покрышка догорала, тьма все плотнее окружала костер, а до утреннего света еще далеко.

Растяпа водитель не взял с собой даже топора, спасибо Нистратову, тот оказался предусмотрительнее. Утопая в снегу, Шестаков и Нистратов искали сушняк, но место было болотистое.

Шофер совсем упал духом, он предложил идти пешком по направлению к шоссе, авось встретится какая-нибудь машина.

Шестаков понимал, мало шансов дойти по зимнику до шоссе и еще меньше надежды на чью-то помощь. Только самоубийца будет при такой температуре раскатывать на машине, как бы специально поджидая их.

Вот сейчас самое время взять ответственность на себя, принять решение, заставить попутчиков подчиниться ему. Шестаков вспомнил давний разговор с Варежкой и Леонидом Емельяновичем на слете крановщиков о людях, не боящихся ответственности.

Едва слышно из-за поднятого воротника, но твердо, приказным тоном отделенного, Шестаков скомандовал — отставить разговоры!

Позже объяснил товарищам мотивы своего решения.

В плотном морозном тумане видимости никакой. Если помощь придет в сумерки, вечером или ночью, а им удастся продлить жизнь костра — отблески его станут маяком для спасателей, ориентиром жизни в этой промороженной глухомани.

И нечего всем жаться к костру, разумнее дежурить по очереди. Один — костровой, а двое собирают топливо вокруг.

Костер все слабел.

После того как раскрошился скат, можно было не задумываясь слить горючее из бака, хранить его бессмысленно.

Горючее слили до последней капли, оно понадобится для растопки.

Разрубили и сожгли задний борт машины, позже пошли в дело боковые борта.

Смоченный бензином, загорелся и сырой сушняк.

Изрубили деревянную катушку, на которую был намотан кабель.

Только такой ценой сумели продержаться, не закоченели к тому времени, когда их нашел тягач и будка «Люди» с раскаленной печкой. Их фары светили в тумане, как огни спасения.

События подтвердили правоту Шестакова. Благодаря отсветам костра Ромашко и Погодаев нашли в предвечернем тумане замерзавших товарищей.

Мороз, который подстерег троих на таежном зимнике, был последним в ряду таких свирепых.

— Но почему именно ты отправился за кабелем? — спросила Варежка наутро, перебинтовывая руки Шестакову.

— Так надо же было кому-нибудь. Дело добровольное, а других охотников не нашлось. Нам и тулупы выдали, и валенки великанские на две пары портянок, под меховыми рукавицами вторые перчатки, под ушанкой подшлемник... Иначе нас и вовсе нашли бы в свежезамороженном виде...

Маркаров, помогая Варежке скручивать бинт, сказал:

— Климат мстит тем, кто легкомысленно не хочет с ним считаться, кто не учитывает его особенностей.

— Да, наш климат впечатляет...

Кто знает, не будь таких морозов, электролинейщики не управились бы со своими тросами и кабелями до потепления.

Но с каждым днем все ближе подступала и уже мочила им подошвы многокилометровая полынья, берущая начало у плотины. Начнет набирать силу весеннее солнце, появятся лужи на льду, а там, глядишь, — и промоины.

До этой поры нужно во что бы то ни стало натянуть провода на опоры, убрать их со льда и убраться восвояси самим.

И снова парни из бригады Шестакова не так, как другие строители, прислушивались к сводкам погоды, заглядывали в календарь, всматривались в шкалу термометра.

Все строители мечтали о ранней весне — скорей бы тепло. А электролинейщики надеялись — еще бы одна морозная неделька.

Ранняя весна толкала монтажников в спину, наступала им на пятки.

— Как ты думаешь, Саша, могла бы я изобразить красавицу Весну? — спросила Варежка за обедом.

Шестаков недоуменно посмотрел на нее.

— Меня пригласили в городской парк. На праздник «Проводы Зимы». Обещали сшить наряд из материи солнечных тонов.

— Попробуй изобрази, — сказал он без воодушевления.

— А я отказалась,

— Почему же?

— Не могу же я прогонять Зиму, когда тебе нужны морозы, — она заразительно рассмеялась; глаза ее сделались совсем голубыми. — Что же я, против всей бригады?

Отказ Варежки не остановил подготовки к празднику, и спустя неделю в общежитии слушали радиопередачу «Проводы Зимы».

В городском парке на заснеженной эстраде вспыхнули факелы — это скоморохи доставили на землю яркие солнечные лучи. Все направились к Зиме, большой соломенной кукле; она стояла в печальном одиночестве, прислушиваясь к прощальным колокольчикам троек.

Красавица Весна произнесла заклинание, и Зиму по традиции сожгли на костре под крики, свист и улюлюканье.

31

Самолет шел на посадку. Уже виднелись не только телеграфные столбы, но и резкие косые тени их, отброшенные на снег. Еще минута, и он различил лыжный след; кто-то пропетлял по поляне, как заяц.

Для него праздник начался до того, как он увидел Нонну среди встречающих, в минуту, когда стюардесса оповестила по радио:

— Наш самолет произвел посадку в Свердловском аэропорту. Температура воздуха...

Температура воздуха его мало интересовала. Не все ли равно — сколько градусов мороза или тепла? Главное — дышать одним воздухом с Нонной!

Маркаров отработал на ангарском льду уйму лишних смен, чтобы выкроить этот волшебный отпуск. Одна пересадка, какие-то пять летных часов, и он — в Свердловске, на улице 8 Марта, неподалеку от театра.

Решили: поскольку он будет в Свердловске две недели — прожить все дни безотлучно друг от друга. Каждый час, минуту выкраивать!

После завтрака, приправленного поцелуями и шутками, он провожал ее в театр, а сам отправлялся в библиотеку и ждал, когда окончится репетиция. Он штудировал работы Ленина о русских переселенцах в Сибирь, коротал в читальном зале время с Цицероном, Монтенем, Гегелем.

Нонна заходила за ним в библиотеку после репетиции. Он встречал ее счастливый. Но когда она однажды сильно запоздала, не заметил опоздания.

Обрадованный ее появлением, он при этом оставался под властью только что прочитанных страниц, был озарен чьим-то глубокомыслием и, может быть, самую малость даже раздосадован тем, что вынужденно отрывается от книги, так увлечен был общением с мудрым собеседником.

Она не обижалась — Нонне нравилась его одержимость.

Ранним вечером (ей надо загримироваться, нарядиться) он вновь провожал Нонну до служебного входа в театр.

Много говорили о последней премьере в их театре. Пьеса на производственную тему, а художник спектакля такой махровый реалист, что дальше некуда. С помощью мощных прожекторов и цветных стекол на сцене изображалась мартеновская печь. Она ослепляла не только актеров, но и зрителей, неосмотрительно купивших билеты в первые ряды партера; им бы вместе с биноклями брать напрокат у гардеробщицы синие очки и надевать их с актерами заодно.

Во многих современных пьесах действующие лица аккуратно разделены на положительных и отрицательных.

Имеет ли вообще право на сценическую жизнь пьеса, которую зрителям не захочется посмотреть во второй раз? Нет глубинного постижения характеров, нет психологических загадок, зрителю нечего разгадывать. А пьеса должна быть умнее актера, даже умного актера.

— Я бы написал рецензию на сегодняшний спектакль, если бы умел, — сказал Мартик с сожалением. — Но рецензию, скорее всего, не напечатали бы...

— Станиславский, — напомнила Нонна, — рекомендовал даже в негодяе искать и находить что-то хорошее, в положительном герое — что-то нехорошее. Недостатки — не что иное, как продолжение наших достоинств.

Мартик любит Шукшина, тот не делил своих героев на сорта и этим часто ставил критику в тупик. Егор Прокудин из «Калины красной» — положительный или отрицательный? Не потому ли фильм с трудом добрался до экрана? Многие критики напоминают Мартику их Михеича, который тоже делит всех человеков на две категории: люди со знаком плюс и люди со знаком минус. Это только в сказках разграничено добро и зло, а все страхи и ужасы заканчиваются счастливым концом.

Еще критики рассортировали сценических персонажей на героев активного социального действия и на тех, кто не кует ничего железного, а больше размышляет. Если герой варит сталь на сцене или в романе, он — герой активный, а если мучительно решает для себя вопросы морали, совести, чести — он пассивный и получает от критиков шишки и синяки.

— Герой без единого изъяна, без теней, — пожимал могучими плечами Мартик, когда они возвращались из театра. — А не ослепит ли зрителя такой яркий источник света? В хирургии при операциях пользуются бестеневой лампой — пинцеты, скальпели и перчатки хирурга лишаются теней. Но к чему искусственно подсвечивать живые лица современников? — не горячась продолжал он философствовать. — Мало отметки «положительный», критика ратовала еще за идеального героя, у которого нимб вокруг головы, а вместо сердца — знак качества. Гегель же утверждает, что мир — это гармония гармонии и дисгармонии, то есть закономерность более сложного порядка, в которую входит беспорядок. И драматург, и режиссер, и ваш брат актер должны понимать, что закономерность и случайность не противоречат, а дополняют друг друга.

Несколько дней она пропускала репетиции, режиссер прогонял сцены, в которых Нонна не была занята, и Мартик провожал ее на киностудию. Ее пригласили на эпизодическую роль в фильме.

Нонна дала почитать сценарий Мартику.

— Фильм мог бы стать намного лучше, если бы сценарист понимал, что произведение искусства нельзя строить на одних закономерностях, они убивают художество.

Нонна очень привязана к кинематографу — заразительно, всемогуще его искусство. Театральному актеру полезно проверить себя перед кинокамерой. Наигрыш, ходульность, нажим, приблизительность чувства — все отпечатывается на пленке. Начинаешь играть мягче, памятуя о том, что на белом полотне или на экране телевизора зритель видит каждую слезинку, каждую морщинку...

А сцена, сцена сохраняет свою первозданную прелесть.

— Я не очень-то люблю слово «играть», — сказала Нонна. — Играть можно в подкидного дурака, на бегах, в футбол, в бездумное до отвращения спортлото. А на сцене нужно и приходится жить.

Сцена рождает непосредственное общение актера со зрителем, чаще вызывает слезы, согласный смех, а иногда и всеобщее потрясение.

В каждом спектакле Нонна ищет и находит новые интонации, начинает самовольничать. После училища она произносила слова, точно следуя знакам препинания, так, как они читаются глазами,, транслировала авторский текст. А нынче она иногда запинается не там, где стоит точка с запятой, а невпопад, как бы подбирая слова, мучительно исповедуясь перед партнером или перед самой собой.

Много вечеров он любовался Нонной из зрительного зала, ждал в полутемном вестибюле, уже опустевшем (пока снимет грим и переоденется), провожал ее домой, или, как она однажды сказала, «к нам домой».

— Сегодня в библиотеке я вспомнил твою кокетливую оговорку «почти», — сказал он как-то. — Заглянул в словарь русского языка. Словарь это слово объясняет: «Так, что немного не достает до чего-либо».

— После такого открытия в языкознании я тебя люблю без всяких оговорок.

Доверчиво-откровенно ее сердце, бесхитростно-откровенно ее тело. Может, эта откровенность порождена сознанием, что она хороша собой, у нее девичья фигура, тренированная занятиями гимнастикой, у нее совсем девичья грудь, она не любит лифчиков, а на сцене не боится смелого декольте и оголенной спины.

Он помнит утро — волосы упали ей на лицо. Она не торопилась вставать и продекламировала чьи-то полузабытые стихи:

Чтоб за золотом волос,

как за частою решеткой,

время тихое плелось

мне неведомой походкой...

Но разве оно тихое, их согласное, взаимное, обоюдное время? И разве это время плетется неведомой им обоим походкой?

Время мчится безоглядно, и они, со дня его прилета, вели отсчет быстротечным дням и ночам, приближающим их к разлуке.

Он помнит утро: Нонна обмолвилась, что они с мужем живут в разных городах и после ее возвращения из Приангарска не виделись. Она сказала, что разочаровалась в человеке, который когда-то смог очаровать ее, восемнадцатилетнюю. И трагедия в том, что этот человек — отец ее трехлетней Дунечки.

— В каждом разочаровании есть и нечто позитивное, — ответил он. — Чем скорее мы разочаруемся в плохом человеке, тем лучше — короче будет наше заблуждение, скорее прояснится истина.

— Для меня истина, что мы с тобой рождены друг для друга.

— Раньше так говорили в чувствительных пьесах. Теперь про нас с тобой сказали бы — оптимальный вариант.

Он спешил перевести разговор в шутку, не хотел, чтобы она перед ним в чем-то исповедовалась, не испытывал любопытства к подробностям ее прежней жизни.

Избегал такого разговора и потому, что почувствовал бы обязанным распространяться о себе вчерашнем и позавчерашнем. Так ли важно все это знать Нонне, даже если до встречи с нею он был в чем-то другим человеком?

Он ни о чем не спрашивал, и Нонна сказала в раздумье:

— Я ему зла не желаю. Но он оказался не тем, за кого я его когда-то приняла. Совсем другой человек. Вот ваш Гена Погодаев любит аналогии с животным миром. Ну, как тебе объяснить? Петух, который пахнет рыбой. Теперь цыплят в каких-то птицесовхозах откармливают рыбной мукой. А кончится тем, что у кур и петухов начнет расти чешуя вместо перьев...

— Уха из петуха, — усмехнулся он. — Имей в виду — я тоже часто начинаю петушиться, особенно когда кукарекаю — спорю. Хотя и не такой драчливый, как Садырин. Кстати сказать, молодые петушки из инкубатора — самые задиристые...

Нонна помнит утро, когда, вопреки своему обыкновению, затеяла длинный разговор о человеке, давно уже нелюбимом, старалась уверить Мартика, что он лучше того, бывшего.

Когда-то Варежка в минуту бабьей откровенности призналась ей в своей внезапной исповеди Шестакову, и Нонна отчитала ее. Зачем Варежке выставлять своего бывшего муженька в неприглядном свете? Это и неблагородно, и глупо, и в чем-то даже унизительно. Будто Варежка хотела оправдаться перед Шестаковым. Рассказывая про себя все, поступаешь себе же в ущерб, потому что самообвинениям всегда охотнее верят, чем самооправданиям.

А в это памятное утро Нонна пренебрегла своими же советами Варежке.

Она почувствовала, Мартик был доволен, что рассказ остался без продолжения. Нонна замолчала, но воспоминания будоражили ее. Она жалела, что не удержалась от обмена обидными словами, когда они с мужем рассорились и пути их разошлись навсегда. Он солгал ей, а когда ложь обнаружилась, не признался, начал нагромождать на первую ложь другие лжи, маленькие и совсем крошечные. И это повысило температуру взрыва, не знает, как сказать правильнее — температуру или давление взрыва, она всегда боялась взрывчатых веществ. «Ты погорячилась, — пытался он помириться. — Нашему брату нужно уметь иногда прощать, когда он уезжает на гастроли». — «Но нельзя чувствовать себя гастролером дома».

Он хорошо знал поэзию, не чурался русских декадентов. А мне бы только любви немножечко, да десятка два папирос...

Что значит «немножечко любви»? Уместна ли такая мера? Выкурил пачку и забыл свою Дульсинею, Татьяну, Лауру, Лейлу или Джульетту.

Честнее тогда сказать — увлечение, интрижка, адюльтер, шуры-муры. А маленькая любовь, которой так боялся Маяковский, может задохнуться в прокуренном воздухе быстрее, чем порхающий кавалер выкурит свои два десятка папирос.

— Никогда даже не прослезилась в его присутствии, — сказала она, резко повернувшись к Мартику, — никогда не унизилась до истерики. Все копила, копила сдержанность, а разрядилась только в этом сезоне, — Нонна рассмеялась. — В спектакле «Достигаев и другие» послушница Таисия закатила на сцене такую истерику, с такой яростью моя Таисия, прозревшая от слепой веры, набросилась на игуменью, что партнерша не на шутку перепугалась... После того как я неуместно прокудахтала на семейные темы, а затем расхвасталась, уместно спросить себя — почему до сих пор не развелась? Мне старый, выцветший штамп в паспорте не мешал нисколько, я замуж не собиралась выпрыгивать, по крайней мере до того, как познакомилась с тобой, — она смущенно засмеялась своему полусогласию. — Ну, а ему так даже удобнее. Бабы не столь энергично будут пытаться заарканить его, женить на себе. Все-таки он худрук театра — провинциального, плохонького, но худрук...

Он помнит утро, когда она крепко спала на его плече, обеими руками держась за его руку — якорь надежды.

— А я не сразу научилась тосковать по тебе, — призналась она, едва проснувшись.

— Разве этому учатся?

— Учиться этому сознательно, конечно, бессмысленно. Но если один человек все больше скучает без другого, значит, другой все больше нужен тому одному, этого другого все больше недостает. И этот один человек — не кто иной, как я... А ты догадайся — кто другой?..

— Другой за это время пришел к согласию с восточным мудрецом, который считает, что одиночество подобает только богу.

— А сможет ли твой восточный мудрец объяснить, почему бог заставляет страдать от одиночества столько людей?

32

Две стеклянных стены собрали в себя столько искрящегося снега и льда, что в кабинете ослепительно светло.

Погодаев видел сквозь стекло — ниже плотины тянется незамерзающая полынья. А вот ручеек, стекавший в Ангару по отвесной прибрежной скале, промерз насквозь. Всю зиму ручеек неподвижно низвергается ледяным сталактитом, обрывающимся у взбаламученной воды, по-зимнему темной.

Княжич с симпатией посмотрел на вошедшего и сказал:

— Ну вот, молодой человек, разрешите перед вами отчитаться, — он вышел из-за стола навстречу Погодаеву. — Похоже, не ожидали, что я сдержу слово?

— Люди, которым я верю, говорили про вас, — сказал Погодаев с несвойственной ему восторженностью. — Говорили, вы очень честный человек...

Княжич поморщился, как от боли.

— Нельзя ли обойтись без преувеличений? Мой кабинет приучает к точности расчетов и характеристик. Здесь нельзя планировать «плюс минус потолок». — Он протер платком модные очки и поглядел на высокий потолок. — Что значит — очень честный человек? Очень подлые люди, те встречаются, я сам знал таких в своей жизни. А человек — одно из двух: или честный, или нечестный... Ну так вот, кое-что нам с вами сделать все-таки удалось. Только не выдавайте меня, не рассказывайте об этом ни управляющему Иркутскэнерго, ни моему министру...

Я вам, кажется, уже рассказывал о своем добром приятеле, алюминиевом короле, радетеле природы. Еще раз, правда в совершенно новом аспекте, подтвердилась народная мудрость — рыбак рыбака видит издалека. Наш алюминиевый король согласился передвинуть сроки ремонта в своих электропрожорливых цехах с апреля на конец мая — начало июня. Простой таких цехов сразу уменьшит расход энергии, нагрузку турбин можно будет сократить, и уровень воды в море не снизится опасно для рыбы, идущей на нерест. А на днях я узнал, что независимо от проблемы рыбного деторождения изменение сроков ремонта оказалось заводу экономически выгодным. Вот чудеса в алюминиевом решете!

И вторую возможность избежать в конце мая — начале июня внезапного погибельного для хариуса мелководья в верховьях речек изыскал хитроумный Княжич.

Надо недели на три перераспределить нагрузки между ТЭЦ и ГЭС, то есть между тепловыми и гидростанциями; каждая из этих энергоотраслей вносит свой вклад в электрическую копилку Сибири. Попытаемся упросить одного разумного теплоначальника, короля пара, чтобы он в эти три недели увеличил нагрузку на свои котлы. Пусть даже мы сожжем в конце мая — начале июня уголь сверх плана. Зато в следующем месяце сэкономим на угле благодаря дополнительной нагрузке турбин. Повышенный уровень Братского моря позволит крутить турбины на всю мощность.

С алюминиевым королем и с королем пара договорились твердо, они внесут поправки в свои графики. Но где уверенность, что в этот график уложится хариус? Сибирская весна — девица ветреная, вдруг назначит свиданье с дедом-морозом, и эта девичья прихоть обернется заморозками в июне, что уже не раз бывало в последние годы. Если погода перенесет календарь нереста — ничего не поправишь. Княжич запросил прогноз погоды на конец мая — начало июня у местной обсерватории, но они так далеко заглядывать не научились. Даже их прогноз погоды на завтра относится иногда к жанру научной фантастики.

Княжич рассказал, как прошлой осенью встретил в поселке Падун, возле своего дома, директора местной обсерватории Федора Ивановича, милейшая личность. Накрапывал мелкий холодный дождь, а Федор Иванович без зонтика, без плаща, с непокрытой головой, и, естественно, Княжич удивился — почему разгуливает под дождем в таком виде? «Я одеваюсь не по погоде, а по прогнозу, — удрученно, но с упрямым достоинством, чуть-чуть важничая, объяснил Федор Иванович. — Мои метеошаманы предсказали на сегодня погоду без осадков».

— Вы же знаете, — Княжич засмеялся, — прогнозы погоды бывают верные, неверные и научные. Больше всего я опасаюсь прогнозов научных.

Хорошо, что Княжич нашел себе сезонных единомышленников. Но где уверенность, что удастся уберечь рыбу в будущем году? Он хочет, чтобы у нас при сооружении плотин всегда помнили о весенней миграции рыбы, вызванной нерестом, и строили рыбоходы. Это своеобразные водостоки, где роль ступенек играют сообщающиеся бетонные корыта. Он видел рыбоходы и в Америке, и в Норвегии, и в Чехословакии, и в других странах. Ему запомнилось, что рыбоходы на реке Ваг в Словакии тянутся по восточному берегу. Главатка любит утреннее солнце, и строители плотин позаботились, чтобы ничто не заслоняло солнечных лучей. А главатка — рыба знаменитая, недаром ее называют дунайским лососем...

— Я так много думаю об экологии, мне сегодня даже сон приснился на эту тему, — мягко улыбнулся Андрей Константинович. — Будто заблудился в тайге, которую мы затопили. Блуждаю между деревьев — и никакой тропки, просеки. Вынырнуть сил не хватает, какие-то хвойные водоросли цепляются за ноги, тащат на дно. А там, на дне морском, сидит медведь и жрет осетра, лакомится черной икрой. Хариус живет в дупле, белка оставила ему запас орехов. Какая-то фантасмагория!.. Мы ничего не знаем о самочувствии рыбы, которую переселили в подводный лес. Допускаю, что ей в том лесу очень неуютно, а может быть, и голодно. Есть рыба, которая живет в стоячей воде. Но хариус любит быстрое течение; он остается на месте, а река сама несет ему корм. Нельзя забывать, что режим реки сильно изменился! Пока не было нашей плотины, частица ангарской воды доплывала от Братска до Усть-Илимска за трое, трое с половиной суток. Сейчас движение воды стало намного медленней, его можно исчислять неделями... Про нашу подводную тайгу не помнят только люди с сильно укороченной памятью. Стесняются вспоминать о ней вслух. Не хотим выносить сора из избы! А знаете, коллега, сколько у нас этого сора? До сих пор вода корчует со дна Братского моря деревья. Мы говорим «ложе водохранилища», но лес не только лежит на дне, до сих пор всплывают топляки. Уже давно поставили ограду перед водоприемниками... Неделю назад я летел вертолетом над берегами Братского моря. Самый сильный паводок на моей памяти был в шестьдесят восьмом году, и высокая вода прибила тогда к берегам плавучий лес, забила лесом реки, речки, заливы. За минувшие годы водой исхлестало, обрубило, ошкурило все эти хлысты, бревна, они побелели от солнца и воды. Знаете, какова протяженность береговой линии нашего моря, впадающих в него рек и ручьев?

— Не знаю.

— Периметр Братского моря — шесть тысяч километров! Ландшафт и однообразный, и трагический. Слово «ландшафт» — немецкое, а как царапает, колет русское сердце, когда глядишь на этот ландшафт! Потомки будут проклинать гидротехников, хотя, видит бог, проект не предусматривал ни такого подводного царства, ни лесной биржи протяженностью в тысячи километров. Гидростроители ни сном ни духом не виноваты... «Остановись, мгновение, ты прекрасно!» — воскликнул, если память не изменяет, доктор Фауст... Затапливая леса, было уместнее воскликнуть: «Промчись, мгновенье, ты ужасно!» Будто какой-то злой волшебник сознательно увековечил миг катастрофы, разыгравшейся на берегах нового моря. Человек ведет диалог с природой, но при этом не вслушивается в ответные реплики. Какой же это диалог?

— При таком отношении к природе скоро даже эхо вымрет, — осмелился пошутить Погодаев.

— Вот тогда диалог превратится в монолог, да еще с нарушением регламента. А об исчезнувшем эхе можно будет сочинить печальную повесть под названием «Слушали-постановили»... Аркадий Райкин, правда, он не гидростроитель и не наш брат энергетик, а всего-навсего народный артист Советского Союза, говорит, что в будущем еще никто не совершил ни одного плохого поступка. В будущем еще нет зла, там одно добро. Но никто не сможет снять с крючка своей удочки будущего хариуса, потому что нельзя поймать то, что не выросло: икринка не стала мальком, малек не стал рыбой. Вот и выходит, что в будущем будет жить не одно добро, если в прошлом зачато зло. Особенно осторожно должен относиться к будущему наш брат гидростроитель. Нельзя проектировать и строить станции, забывая о дебете воды. Французы говорят: самая красивая женщина не может дать больше того, что она имеет. И река, озеро не могут дать воды больше, чем имеют. Вот в Армении на озере Севан допущен грубый просчет. Широкие, за счет природы, натуры наивно думали, что знаменитое озеро отдаст людям больше того, что может. Нарушился водный баланс, зеркало озера уменьшилось на сотни квадратных километров. Нужно немедленно прекратить расход воды на энергетические нужды, иначе озеро подстережет беда, а севанскую форель — гибель. По моим расчетам, ошибочно подсчитана сила энергоносителя в Днепре. Обмелеют, заболотятся водохранилища у Кременчуга и Каховки. И потомкам придется устранять зачатое нами зло. К сожалению, мы более терпимы к нравственным потерям, нежели к экономическим. Может, оттого, что нравственные потери не поддаются статистике, не послушны той сложной цифири, которую пережевывают, а потом выплевывают компьютеры? Нужно прилежнее искать и находить равнодействующую такой проблемы. Идеальное решение — избежать всяческих нравственных проторей, убытков и одновременно получить выгоду. Кажется, с нерестом в нынешнем году нам с вами это удастся!..

Он посмотрел на часы, встревожился — явно заговорился, времени в обрез. Через пятнадцать минут ему надо быть в холле гидростанции, встретить гостей. Сегодня он сам покажет ГЭС японцам, сам проведет экскурсию.

Погодаев вскочил с места, собираясь уходить; Княжич спросил:

— Вы станцию нашу видели?

— Давно хочу. Но местному жителю это труднее, чем приезжему.

Если Погодаев хочет, Княжич разрешает ему присоединиться к экскурсии. В японскую группу входят энергетики и промышленники из фирмы «Като», продающей нам грузовики и автокраны. Погодаев уже видел на дорогах машины ярко-оранжевой окраски — еще более яркой, чем жилеты на наших дорожных рабочих, а еще чаще — на работницах.

Княжич представил Погодаева японцам как молодого сибиряка, который успел родиться на дне Братского моря.

С чисто выбритыми лицами японцев, с их иссиня-черными волосами резко контрастировала рыжевато-белесая бородка Погодаева.

Вид у самого Княжича был безнадежно домашний. Рядом с безукоризненно повязанными галстуками, безукоризненно отутюженными костюмами японцев, их безукоризненными прическами генеральный директор выглядел не очень-то авантажно — помятый пиджачишко, скособоченный галстук, своенравный хохолок на макушке. Но все это воспринималось гостями как приметы фанатической одержимости человека своим делом, когда становится безразличной внешняя оболочка. Лишь очки Княжича с дымчатыми стеклами не уступали последней моде.

Белоснежные рубашки и белоснежные улыбки. Японцы вежливо уверяли его превосходительство директора, что счастливы познакомиться с молодым аборигеном Сибири. Говорилось это таким тоном, будто знакомство с Погодаевым — главная цель приезда в Братск представителей японский деловых кругов, а станцию они осмотрят попутно, поскольку оказались на родине Погодаева.

Предваряя экскурсию, Княжич не преминул напомнить японцам, что руководимая им гидростанция — крупнейшая в стране по производству электроэнергии и в обозримом будущем такой останется. Дело тут не только и не столько в умелом техническом персонале станции, а в мощи энергоносителя, в круглогодичном дебете воды, которую мчит Ангара на лопасти турбин.

Величественный машинный зал. В подпольных гнездах подрагивают ярко-оранжевые тела семнадцати мощных турбин. Слегка пахнет перегретым маслом — рабочий пот станции.

Андрей Константинович подходил к турбине и вслушивался в ее утробный гул, как опытный терапевт, который не пользуется фонендоскопом, а прикладывает ухо к сердцу, к легким больного.

Движение ротора порождает легкое завихрение воздуха у турбины. Не по этой ли причине некогда стал торчком и не хочет опасть хохолок на темени Княжича?

Восемнадцатая турбина, освещенная голубыми зарницами электросварки, стояла на ремонте. Японцы надолго задержались у недвижимой разобранной турбины, и Княжич не скупился на объяснения, задав нелегкую работу переводчику.

Погодаева почему-то сильно поразило, что переводчик, прикомандированный к японской делегации, — молоденький блондин, по виду уроженец северной России. Будто если бы он был черноволос, как японцы, родом не из Вологды или Пскова, ему легче было бы овладеть их языком, хорошим произношением.

Погодаев услышал, что под напором воды на стальных лопастях турбины образуются большие каверны. Княжич сказал японцам, что на лопасти всех восемнадцати турбин ежегодно приходится наплавлять около двух тонн электродов.

Оказывается, струя воды, бьющая в лопасти, кое-где отрывается от них и рождает завихрение. Возникают пузырьки воздуха, они лопаются с большой разрушительной силой. Вода прихватывает с собой частицы металла. На стальной поверхности появляются мелкие щербинки. Щербинки все увеличиваются и в конце концов образуют эти самые каверны.

Явление, вызывающее разрушение металла под напором воды, называют кавитацией.

Погодаев услышал слово впервые, а судя по выражению лиц японцев, внимающих переводчику, эта техническая проблема им хорошо известна. Они задавали вопросы уточняющего порядка, Княжич охотно отвечал.

Да, чем сложнее геометрия лопастей, тем больше кавитационное возмущение. Если своевременно не заварить каверны, можно вызвать вибрацию рабочего колеса. Нарушится гидродинамика, упадет коэффициент полезного действия турбины.

К сожалению, рабочие колеса турбин не цельные. Перед тем как отправить на Братскую ГЭС, их разрезали на Металлическом заводе в Ленинграде по диаметру. Ширина железнодорожной колеи и габариты мостов не приспособлены к транспортировке таких, с позволения сказать, деталей. А в Братске эти полукружья с основанием в пять с половиной метров сваривали.

Княжич считает, что резать, а затем сваривать полукружья колес нежелательно с технической точки зрения. Лопасти весьма причудливой конфигурации. А сварка должна проходить в идеальных условиях, на специальном монтажном стенде, точность работы измеряется микронами. Нужен микроклимат, при котором колесо согревалось бы до определенной температуры, одинаковой во всех точках. Не так просто создать на месте эти условия. Если же заменить марку стали более мягкой — сталь быстрее разрушится водой.

Возможно, если бы рабочие колеса не состояли из двух сваренных половинок, вибрация была бы меньше.

Точный ответ на этот вопрос даст Усть-Илимская ГЭС. Туда уже доставили из Ленинграда водным путем два рабочих колеса, избежав их принудительного деления. Будем надеяться, сложная транспортировка себя оправдает.

Погодаев слушал объяснения Княжича с глубокомысленным видом. Даже самому себе было стыдно признаться, что ему непонятны многие технические тонкости. А Княжич называл его коллегой и считал образованным собеседником...

По соседству с машинным залом, в диспетчерской, прилежно пишут, не отрываясь от кальки, самозаписывающие перья. И если бы Погодаев в этих делах был грамотеем, он мог бы взглянуть на крупнейший счетчик страны и прочесть электрокардиограмму всей станции.

В машинном зале пустынно, Погодаева восхитила эта малолюдность. Оказывается, станцию обслуживает девять человек в смену.

Но для того чтобы эти девять человек могли управлять такой гидросилищей, пришлось построить Братское море и переселить из зоны затопления 126 тысяч жителей, в том числе и семью Погодаева. Пришлось перенести на новое местожительство 249 населенных пунктов, в том числе и поселок Заверняйку, где Гена родился и успел походить в первый класс.

33

Уже не только крыша, а почти весь дом Алевтины, до резных наличников на окнах, стал виден весной за поленницей; дров сильно поубавилось.

Погодаев проводил товарищей, которые закончили и работы на ЛЭП-220, в Приангарск и попросил Мартироса передать письмо Пасечнику. Письмо невнятно объясняло, почему Погодаев нарушил устную договоренность и, не возвращается с бригадой.

Он давно хотел поработать на гидрометеостанции, а тут неожиданно представилась такая возможность. Хочет выяснить для себя несколько важных вопросов, связанных с охраной окружающей среды в Братске; в частности, его волнует судьба речки Вихоревки. Конечно, Вихоревка — не Байкал, но все же...

Он с детства помнит эту благословенную речку с прозрачной водой, в ней кишмя кишела рыба. По преданию первым по ней проплыл казак по имени Вихор. Когда-то Гена был уверен, что это про их Вихоревку поэт написал «где гнутся над омутом лозы» и про стрекозы...

В отделе кадров местной обсерватории Погодаева допросили с пристрастием. Трудовая книжка у него вроде адресной. Северных не получает, — значит, скитается с места на место. Непонятно, почему добровольно идет на снижение заработка.

Но чем нужнее работник, тем менее придирчив отдел кадров. Простили Погодаеву многолетнее гастролерство, закрыли глаза и на то, что он без десятого класса, написали: «образование среднее».

Будущая должность его — наблюдатель гидрологического поста первого разряда в деревне Топляково Братского района, оклад 90 рублей и всего тридцать процентов территориальных.

Пока в отделе кадров оформляли бумаги, пока заводили личное дело на нового сотрудника, пока дозванивались в Топляково насчет жилья, Погодаев слонялся по узкому коридору гидрометеостанции и от нечего делать глазел на стенгазету, на объявления-извещения. Попались на глаза и соцобязательства метеорологов.

«...добиться оправдываемости шестичасовых прогнозов погоды по аэродрому не ниже 97 процентов... добиться оправдываемости краткосрочных прогнозов по району не ниже 92 процентов... добиться степени предупрежденности опасных явлений заблаговременностью три часа и более не ниже 65 процентов...»

Пасечник не раз говорил, что статистика приносит не только огромную пользу, но в холодных руках может нанести и огромный вред. Ну как подсчитывать «оправдываемость» прогнозов? Можно, предсказывая температуру воздуха, ошибиться на плюс-минус три градуса, а можно и на тринадцать, можно угадать грибной дождик и прозевать надвигающийся ураган.

Чтобы добиться «оправдываемости», внимательно следят за радиосводками, за показаниями приборов.

Метеопункт находится позади здания станции и живет своей жизнью. Флюгер указывает направление ветра; пропеллер — силу ветра; гелиограф прожигает стеклянным шариком бумажную голубую ленту и свидетельствует, когда было солнечно, а когда пасмурно; прибор, спрятанный в ящик, измеряет высоту облачности; маленький бассейн определяет, каково испарение воды, можно узнать влажность воздуха. И все эти приборы, хитрые и бесхитростные, делают свое извечное дело и будут его делать сегодня, завтра, послезавтра, независимо от того — примут Погодаева в штат метеостанции или не примут...

Итак, с ближайшего понедельника Погодаев Г. П. — наблюдатель метеопоста. Его обязанность — измерять уровень и расход воды в Вихоревке, брать пробы дважды в сутки и делать так называемые анализы первого дня: содержание в воде кислорода, двуокиси углерода, какая у воды реакция — щелочная, нейтральная или кислотная, и так далее. Раз в пятидневку делать более сложные анализы; для этого нужно законсервировать воду в канистре и отправить в лабораторию в Братск.

«Брать пробы тухлой воды из Вихоревки — не такая уж хитрая и тяжкая обязанность, — подбодрял себя Погодаев. — Не уйдет же на это все мое время. Смогу посидеть за книжками, не отвлекаясь».

До Погодаеве в наблюдателях поста ходил местный учитель. Утреннюю пробу он брал до первого урока, а вечернюю после школьных занятий.

Алевтина, которую Погодаев посмеиваясь звал «Погода на завтра», словами Гену не укорила, только досадовала на себя. Не следовало рассказывать Гене, что наблюдатель гидропоста в Топлякове сломал ногу и ему срочно ищут замену. Разве Алевтина могла предвидеть, что Гена вдруг загорится желанием взяться за эдакую работенку и заберется в эдакую глушь!

Он достал школьные учебники по биологии, зоологии, химии, книгу про лесное дело, попробует поступить в лесной техникум. Конечно, интереснее было бы угодить в техникум, где учат беречь окружающую среду, охранять природу. Но такой техникум ни в одном справочнике для поступления не значится.

Алевтина, незваная, приехала в субботу утром в Топляково не то автобусом, не то попутной машиной. Она привезла белье, которое не успела выгладить до отъезда Гены, но это был лишь повод. Привезла сытный обед на несколько дней, бутылку.

Уехала в понедельник на рассвете, пришив отлетевшие пуговицы, захватив пустой бидон и сверток с грязным бельем. Приедет в пятницу.

Он быстро обжился в новой комнате. К стене прикрепил географическую карту, вырванную из старого атласа. Речка Вихоревка там не значилась, зато тянулся вдоль Арктики Северный морской путь. Уже и полуглухой хозяин был наслышан о рабочих колесах для турбин, их доставляют в Усть-Илимск по морям-океанам.

Дважды в сутки, ровно в 8 утра и в 8 вечера, он обязан быть на Вихоревке. Что значит — дважды брать зимой пробы?

Топать туда при любой погоде. Гидрометеослужба выходных дней или актированных из-за мороза не имеет. Могут уволить за одно пропущенное наблюдение, и профсоюз не заступится.

До Вихоревки нужно перейти по мостикам через два ручья — Бумбей и Лиходей; когда-то во втором ручье утонула корова, отсюда и название.

Идешь с фонарем, потому что зимой, и в 8 утра и в 8 вечера, темно. В снегопад, в метель тропку или лыжню, проложенную Погодаевым, за половину суток заносило, и приходилось прокладывать ее через сугробы заново.

Тугоухий старик, у которого метеослужба снимала комнату для Погодаева, печалился:

— Была бы у меня лошадка, я бы тебя каждое, утро-вечер на Вихоревку доставлял. Давно бы санный путь протоптали... Плохо в Сибири без лошади, особенно в распутицу, когда ни одна машина не продерется. А верховому человеку распутица не страшна. У меня и конюшня стоит теплая, пустая с довоенной поры. Среднеазиатам, например, при коллективизации оставляли скот в домашнем пользовании, колхозный устав разрешал. А мужику в Сибири на все версты хотя бы одну лошадь оставить! Мало ли какие случаи у нас случаются! А если внуков навестить? В зимовье припасы завезти для охоты? Дровишки доставить из лесу? Грешным делом, за бутылочкой съездить? Или к доктору за таблетками? Пристрожили нас с лошадьми, говорят — кормить нечем. Трудно заготовить корм для лошади, когда лошади нет. А если лошадь в упряжке — всегда сытно перезимует. Зимний паек — три с половиной тонны сена да мешка три овса. Все равно у нас кругом заливные лужки стоят безработные. А довольствие свое конь возвращает хозяину навозом для огорода. Что ни скажи, а с лошадкой жить в Сибири веселее.

— А ты, дед, еще не разучился запрягать лошадь?

— Я-то не разучился. А вот вы, молодежь сибирская, сможете отличить шлею от подпруги?

Погодаев подумал, что никто в их бригаде запрячь лошадь не сумел бы, а сам он в последней раз взнуздал и оседлал лошадь года два назад в геологической партии.

— Ты вот объясни мне, добрый человек, почему это одну лошадиную силу колхознику нельзя держать, а автомобиль — семьдесят пять лошадиных сил — колхозный устав разрешает? Да еще находятся труженики села — пашут, боронят на своем приусадебном участке. Припаяют крюк к заду автомобиля, прицепят плуг или борону и — будьте здоровы, живите богато. Можно урожай на тех же лошадиных силах свезти в Братск на рынок или еще куда подале...

У них в Топлякове частные автомобили не водятся. Но нашелся хитрован, приспособил к мотоциклу «Урал» однолемешный плуг и вспахивает своим агрегатом огороды — целковый за сотку, за бензин платить отдельно, да еще накормить пахаря с сыном.

Старик говорил громко, как все, кто сам плохо слышит.

«Доживем до того, что лошадь у нас превратится в вымирающее животное, — вздохнул Погодаев. — Вместо хорошего отношения к лошадям — черная неблагодарность. Если так дальше пойдет, сын Алевтины увидит живых коней только на скачках или в цирке. А нашу сивку-савраску занесут в Красную книгу...»

Погодаев хлопотал зимой у проруби, но жители Топлякова не принимали его за любителя подлёдного лова.

Только однажды Погодаев померз у лунки и вернулся с уловом. Дед от рыбы отказался. Погодаев все же попробовал хариуса, но это было в первый и последний раз.

Рыбу в Вихоревке не ловили. На дне речки, куда химия проникала не так быстро, рыба еще водилась. Но какая радость поймать хариуса, который наглотался ядовитой дряни?

Темная тухлая вода, но ивы с бережка доверчиво окунают ветви в воду так же, как они это делали, когда Вихоревка славилась водой родниковой чистоты и сюда на нерест спешил хариус.

Погодаев еще в Байкальске слышал про отраву, пущенную в воду целлюлозным заводом, — меркаптаны и лигнины. Меркаптаны — органические сернистые соединения, процесс их распада длится месяца полтора-два. А лигнины — органические вещества, сами по себе не ядовитые, но токсичны, и продукты распада их стойки; это лигнины перекрасили воды Вихоревки в коричневый цвет.

От рыбы несет душком, его можно почуять и в молоке, если корова пьет воду из Вихоревки,

— Теперь наши хозяйки надаивают кефир, — услышал Погодаев от своего тугоухого хозяина. — Отравиться таким молоком нельзя, а подавиться можно.

Направляясь к Вихоревке, Погодаев проходил деревенскую улицу из конца в конец, шел мимо скотных дворов. С помощью автокрана из крупных панелей собирали коровник. И такая на стройке была бестолковщина и безалаберщина, что Погодаев, такелажник пятого разряда, не мог без раздражения смотреть в ту сторону.

Он не выдержал, пошел к местному начальству, а кончилось тем, что согласился работать в совхозе по совместительству. И денег стало побольше, птицы перелетные не получают северной надбавки. Конечно, не в деньгах счастье, но эту поговорку сочинили те, у кого денег хватало, а не те, кто находился в нужде.

Учебники пришлось отложить в сторону, — значит, и будущей осенью поступить в лесной техникум не удастся.

Каждое утро и, если нужно было наведаться на Вихоревку, среди бела дня совхоз, чтобы сэкономить время Погодаева, давал ему снегоход «Буран». Тому не страшны никакие сугробы — прет по белой целине, оставляя за собой буран.

В середине апреля, как только с Вихоревки сошел грязный лед, в Топляково вернулся учитель. Костыли он бросил, ходил с палкой, слегка прихрамывая.

Погодаев сдал ему дела, написал отчет о своих наблюдениях за Вихоревкой.

Из отчета было ясно, что в Братске, на лесопромышленном комбинате, нужно как можно скорее устроить пруды аэрации и отстойники.

Копии своего отчета Погодаев послал в Иркутск и в Москву в самые высокие государственные инстанции. Как позже выразился Маркаров, — хотел вывести на чистую воду погубителей Вихоревки.

Погодаев заторопился в Приангарск, но пробудет там не больше месяца. Ранним летом вниз по Ангаре отправится экспедиция Общества по охране памятников русского зодчества. Он встретится со старыми знакомыми по экспедиции 71-го года в Илимск. Тогда они очень торопились, так как место ссылки Радищева должно было скрыться под водой.

Штаты у этого Общества — раз, два и обчелся, набрать рабочих в экспедицию трудно — слишком ставки низкие. Вот Погодаев и решил отправиться с археологами, с историками в приангарские деревни, обреченные на затопление.

Он написал Мартиросу и просил, чтобы тот в осторожной форме загодя сообщил Михеичу о том, что Погодаев вернется только на месяц. Хотя возглавлял бригаду Шестаков, вопросы, связанные с увольнением или приемом новичков на высотную работу, негласно оставались в ведении Михеича.

Мартирос ответил, что Михеич не сердится и даже неожиданно одобрил решение Погодаева — старину надо уважать. Но чтобы после экспедиции заявился в бригаду немедля.

Апрельским утром Погодаев прощально наведался на Вихоревку, он явственно ощутил нездоровое дыхание речки; зимой этот тлетворный запах не так чувствуется.

В день отъезда Погодаева над деревенской улицей уже курилось облачко пыли и стлался первый прогорклый дымок — жгли ботву на огородах.

Когда он уезжал в Приангарск, Алевтина напросилась его проводить. Поехала на правый берег в Осиновку, там вокзал.

Она уже несколько раз поглядела на воротничок Гениной рубашки, белой-белой, с мелкими синими цветочками.

— Рубашки меняй чаще, не занашивай. Кто постирает в следующий раз?

— Найдется кто-нибудь, — ответил Погодаев подчеркнуто беззаботно. — В крайнем случае сам.

Алевтина вздохнула тяжелее, чем если бы только ее беспокоила стирка рубашки.

Погодаев смутился; вот так же в свежевыстиранных рубашках уезжал он от заботливых рук из Байкальска, из других мест. Правда, таких красивых рубашек, как эта японская, у него тогда не было.

— Главное, не занашивай. Можешь и сам простирнуть в теплой мыльной воде. Крутого кипятка эта рубашка боится. Гладить не нужно. Встряхни после стирки и повесь сушить на плечики. Я в твою сумку положила.

Алевтина вновь глянула на белоснежные крылышки воротничка, видневшегося из-под пиджака.

Не оставляло горькое предчувствие, что она расстается с Геной навсегда.

34

После долгого перерыва Шестаков получил открытку от Мариши. Он сидел с учебником и время от времени задумчиво вертел в руках открытку.

«Может, никогда больше не увидимся», — прочитал Шестаков.

— Адрес отправителя, — сказал он, — станция Хвойная. Поезд номер восемьдесят два. Проездом. Пишет, в самых первых числах июня снова проедет мимо. Пассажиры сказали ей, что от станции Хвойная ближе всего к нашей стройке.

— Прошлой весной так и было, — напомнил Михеич. — Тогда мы с тобой жили и работали в «почтовом ящике», близ железной дороги. А сейчас до этой самой Хвойной ехать да ехать, плыть да плыть.

— Если номер поезда четный — из Москвы идет, — разъяснил Погодаев; все, что касалось железной дороги, он знал лучше всех в бригаде.

— А ведь ты можешь на Хвойной встретить свою зазнобу! — осенило Михеича.

Погодаев деловито прикинул:

— Тысчонка километров на юго-восток. Не так далеко.

— Я для такого случая и отпуск могу выпросить, — приободрился Шестаков. — Восемнадцать лишних смен отработал. Доберусь!

Шестаков по-прежнему держал открытым учебник новой истории.

— Шоссе туда через тайгу пробивают, мост через Оку давно навели, — неуверенно добавил Михеич, слегка испуганный тем, что его совет так быстро принят к исполнению.

Михеича даже в пот бросило от мысли, что отныне он в какой-то мере несет ответственность за успех путешествия.

Он стащил с головы свой старенький картуз с лакированным, в мелких трещинах, козырьком и озабоченно вытер голову платком.

Картуз сменил ондатровую шапку и появился весной. Погодаев не был уверен, что одна ласточка может сделать в Восточной Сибири весну, но многострадальный картуз Михеича был надежной приметой.

Когда Михеич впервые после холодов надел картуз и пришел в столовую, Садырин решил подшутить над стариком, снял его картуз с вешалки и спрятал, сказав при этом Кириченкову:

— Хватит мелочиться! Я не жмот, как ты. Пойду в универмаг, в отдел «Головные уборы», и куплю Михеичу кепку. Портить марку всей бригады из-за головного убора!

Никто не мог предположить, что Михеич, обнаружив пропажу, так разволнуется. Монтажники увидели, что он плачет, и растерялись.

Садырин быстро вынул измятый картуз из-за пазухи и протянул Михеичу:

— Была бы голова, а шапка найдется.

Вечером Михеич рассказал Шестакову, что картуз — последняя покупка, которую сделала ему жена, погибшая в блокаду...

Погодаев разложил на обеденно-письменном столе, стоящем посередине комнаты, карту Иркутской области, попросил у Маркарова атлас, навел кое-какие справки у плотников с третьего этажа общежития и добросовестно, долго уточнял маршрут, который предстоял Шестакову.

— Когда отец был жив и ездил товарным кондуктором, станция Хвойная долго была у него на «плече», — сказал Погодаев задумчиво.

При благоприятной погоде, если в пути не догонят обложные дожди и не раскиснет лесовозная дорога, Саша доберется до Хвойной за трое суток.

С нежностью, с потаенной болью вспомнил Погодаев своего отца. Вот кто должен благодарить науку, что на смену паровозам пришли могучие тепловозы, электровозы, — так это машинисты, кочегары, кондукторы товарных поездов!

Погодаев с волшебной ясностью за расстеленной картой увидел отца, входящего в их прогретую солнцем, душную, тесную комнату. Наперекор лету, отец в валенках, в длиннополом овчинном тулупе, в треу́хе. Меховые рукавицы шил сам; горе, если кто возьмется голой рукой за поручень вагона — сойдет кожа с ладони.

В руке у отца железный сундучок с путевым инструментом и флажками; свой сундучок кондуктор называет шарманкой. Через плечо висят два фонаря; эти фонари, тусклые за промерзшими стеклами, должны освещать хвост поезда. Как отец страдал в лютые морозы на своей тормозной площадке в хвосте обмерзшего, заледеневшего состава, едва видимого в белой мгле! За поездом, не отставая от него, крутился свой вихрь, пропахший смолой, дымом и подгоревшим маслом. А хлопотать в смазчиках разве было легче? Отец начинал обход — масло разогрето до кипения, а доберется до хвостовых вагонов с полупустой масленкой — масло замерзло. Помощник машиниста обходил паровоз, проверял бандажи, в руке факел — паклю окунали в мазут. У паровозной топки всегда согреешься, а каково кондуктору на тормозной площадке?.. Вот отец и продрог, схватил воспаление легких на перегоне возле Хвойной, когда паровоз полночи не мог осилить подъем. Тогда машинисты учились водить тяжеловесные составы. Но товарный поезд — не рекордная штанга, которую берет на грудь, а потом выжимает тяжелоатлет. Нашлись показушники, которые сильно перебрали в обязательствах, нахвастались на всю Восточно-Сибирскую дорогу. А паровоз устаревшей серии, с сердечной недостаточностью на подъемах... Отец, окоченевший, с трудом прошел той ночью вдоль состава до паровоза. Ледяной ветер как наждаком драл щеки, нос, подбородок, забивал рот. Снежная круговерть, не видать соседнего вагона. С еще большим трудом он поднялся по трем ступенечкам, чтобы погреться рядом с кочегаром у топки. Но поздно добрался он до тепла, простудился насмерть, не отогрелся для дальнейшей жизни...

В ту суровую зиму Погодаев нанялся в Байкальский заповедник и подкармливал там оголодавших лосей. Телеграмма о смерти отца добрела с опозданием, на похороны он не успел, и навсегда осталось жить чувство вины перед отцом.

Погодаев свернул карту, отрешенно поглядел на Шестакова, сидящего все в той же позе с раскрытым учебником. Шестаков о чем-то спросил его, Погодаев не услышал...

По-прежнему Погодаев-отец был рядом с сыном, сын ясно слышал простуженный, ласково-ворчливый голос отца. Гена никак не мог осилить школьные экзамены, и отец подсмеивался над ним:

— Пыхтишь, сынок, на подъеме? Ну-ну, поднатужься. Главное — не расходуй пар по-пустому. И тогда вытащишь этот состав, я хотел сказать — экзамен.

Это было, когда Гена принялся чинить, конопатить старую лодку и так увлекся, что совсем забыл — на носу экзамены за восемь классов. Пришлось каждый вечер сидеть допоздна.

Погодаев-отец успел помытариться товарным кондуктором и на дороге Абакан — Тайшет. Когда началась эксплуатация, туда мобилизовали самых опытных.

В память об отце Погодаев проехал по этой дороге из конца в конец, все 647 километров 98 метров. Отец знал тут каждый подъем и спуск, сотни раз промерил он каждый перегон.

Гена выходил на станциях Кошурниково, Стофато, Журавлево; видел потускневшую надпись «Зина» на виадуке; побывал в музеях Абакана и Минусинска. В музейном покое пребывают там лопата и кайло первой бригады Наседкина. В экспонаты попал и серебряный костыль, тот самый, который скрепил последний рельс с последней шпалой. Костыль стальной, посеребрен символической краской. Если бы костыль в самом деле был из серебра — не устоял бы под ударами кувалды, согнулся.

В зрительной памяти Погодаева сохранилась предсмертная записка Кошурникова, старшего группы изыскателей. В фронтовой год, полный лишений, отправились три изыскателя будущей трассы в таежные чащобы Саян. Уже коченеющей, слабеющей рукой, с трудом держащей карандаш, Кошурников написал на самый последний в своей жизни напоследок: «Голодный, мокрый, без огня и без пищи. Вероятно сегодня замерзну». У Кошурникова еще хватило сил проставить запятые после слов «голодный» и «мокрый», а трагическое «вероятно» навсегда осталось жить без запятой...

Шестаков снова спросил Погодаева о чем-то, но тот снова не ответил...

Ожидание на аэродроме и перелет в Братск заняли часа три, не больше. Дальше дело пошло медленно. На старом Тулунском тракте Шестаков попросился в кузов попутного грузовика. Дотащился до берега полноводной реки. Внезапным паводком после ливней снесло мост через Оку, о котором упоминал Михеич. После трудной переправы заночевал в поселке Заваль.

«Вот где нужно название сменить... — успел подумать измученный Шестаков, перед тем как заснул. — Прожить жизнь в поселке Заваль! «Вы откуда родом?» — «Из Завали»...»

Утром Шестаков очутился на плоту, который то едва плыл, тычась в берега на поворотах, то его мчало сильным течением...

Шестаков плыл по дремучей восточносибирской Оке, а вспоминалась ее тезка — густо настоянная на истории Руси, тихая, величавая Ока, омывающая калужские земли.

Два года протопал он в кирзовых сапогах, меряя большими шагами те земли. Сколько раз их инженерно-понтонный батальон наводил мосты, соединяя берега рек. Гулко стучали над водой саперные топоры, распугивая окрест рыб и птиц. Именно тогда новоиспеченного сержанта и командира отделения впервые потянуло стать строителем.

Шестаков вооружался рулеткой, шнуром, брал с собой в резиновую лодку ватерпас, лот и гидроспидометр. Нужно было вымерить ширину реки, определить скорость течения, уточнить крутизну берега. Чтобы узнать характер дна, выемка лота с тыльной стороны смазывается жиром. К лоту, опущенному на дно, прилипают частицы грунта — песчинки, мелкие камешки или тина. Лишь при глинистом дне лот остается чистым. Мост, наведенный ротой Шестакова, мог бы выдержать и переход самых тяжелых танков. Но на учениях «Двина» их мост танкам не пригодился. Вооруженные воздухопитающими трубами, герметически задраенные, танки лихо форсировали реку по дну.

С увольнительной в кармане Шестаков не раз гулял по улицам приветливой, работящей Калуги. А ну-ка, дай жизни, Калуга!.. Город насквозь пророс буйной зеленью, купола церквей, колокольни наполовину скрыты купами тополей и лип. Несколько раз наведывался он в домик Циолковского. Хорошо сказал Лев Кассиль, которого Саша любил в детстве: «Путь человечества к звездам лежит через Калугу». Был случай, командование премировало отличников боевой и политической подготовки экскурсией на Полотняный завод, в бывшее имение Гончаровых. Экскурсовод водила саперов по помещичьему парку, с увлечением рассказывала историю сватовства Пушкина к красавице Натали.

Сейчас он уличил себя в том, что не слишком сильно, будучи в армии, тосковал по Марише и не страдал в казарме от смертельной тоски, как это полагается всем добропорядочным влюбленным.

«Может, никогда больше не увидимся...» Какая-то загадка, хорошо, если за ней не таится беда.

Однако нельзя безмятежно сидеть на непросыхающих бревнах, прикрыв глаза, и мысленно плыть по тиховодью той Оки, когда тебя мчат бурные воды этой Оки, вспученной и напористой после затяжных ливней-проливней раннего лета...

Плот вынесло из-за поворота, и только тогда плотовщики и Шестаков увидели, что в реку обрушилась рослая ель с размытого берега. Ель лежала над поверхностью воды почти горизонтально. Плот стремительно приближался. Плотовщик, стоявший на носу, крикнул «бойся!» и, показывая пример Шестакову, ловко перепрыгнул через ствол, едва видимый за хвоей. Плотовщики удержались на ногах, а Шестаков упал на скользкие бревна, но поднялся невредимый.

Он обернулся и проводил взглядом опасную ель. Хвоя слилась с темной водой, но причудливое корневище у берега виднелось долго.

Утром Шестаков пересел на трактор, потом на лесовоз. Дорога круто повернула к югу, пересекая отрог хребта.

Водитель нет-нет да и высовывался из кабины и опасливо поглядывал на тяжелые тучи.

Только бы не развезло дорогу, она в этом захолустье не столько соединяет таежные поселки между собой, сколько их разъединяет. Самые скверные отрезки дороги водители называли «Первый тещин язык», «Второй тещин язык», «Третий тещин язык». Из последних сил продирались машины по глубокой колее — красная глина злая, цепкая.

Хорошо, что низкие тучи не обернулись в тот день дождем... Эх, на месяц бы позже оказаться здесь, дорога бы подсохла...

Перед вечером Шестаков спрыгнул с лесовоза и двинулся прямиком к Хвойной, его рюкзак за плечом изрядно отощал.

Он еще долго слышал надсадные звуки моторов на таежной дороге, у себя за спиной, как вдруг моторы заглушил слабый гудок тепловоза впереди.

Нужно промаяться почти четверо суток в дороге а в бездорожье, чтобы этот гудок прозвучал таким трубным гласом.

Уставший, помятый, небритый, в глине выше колен, заспешил он к бревенчатому вокзальному зданьицу с вывеской «Хвойная».

— Когда поезд на Дальний Восток? Восемьдесят второй, — спросил Шестаков дежурного в красной фуражке.

— В четырнадцать десять дня, — ответил дежурный. — Сегодня прошел без опоздания.

— А восемьдесят первый?

— Это, паренек, в обратную сторону. В Европу. — Знаю. А в какое время суток?

— Вечером. В девятнадцать тридцать три.

— Годится. Чтобы мне ночью персонал не будить.

— Да вам куда нужно ехать?

— Поезд встречаю.

— Из Москвы или с Дальнего Востока?

— Сам не знаю откуда. Придется встречать и тот и другой, — вздохнул Шестаков.

Жаль, Мариша не указала в открытке, в какую сторону проедет — на восток или на запад.

Дежурный посмотрел на парня с нескрываемым удивлением.

Шестаков дождался поезда № 81. Подбежал к вагону-ресторану и спросил у повара, стоявшего в тамбуре:

— У вас работает Марина Мартынова? Официантка.

— Таких нету.

— А не знаете, в чьей она бригаде?

Повар пожал плечами, крикнул что-то в глубину тамбура, подождал ответа и сказал сочувственно:

— Ни одна кухонная душа не знает.

Шестаков грустно посмотрел вслед ушедшему поезду.

Кто знает, сколько суток придется проторчать на этой Хвойной. Надо поискать себе крышу, а крыш этих в пристанционном поселке всего с десяток.

Хорошо — ночи короткие, темнеет поздно, успеет обойти поселок засветло.

35

Из Иркутска до Братска Варежка летела с Андреем Константиновичем Княжичем, их места оказались рядом, и отзаседали они сессию облисполкома тоже в близком соседстве.

Ей нравилось, что Княжич, директор крупнейшей в мире гидростанции, образованнейший человек, специалист с международным именем, чужд поддельного демократизма, каким некоторые маскируют глубоко запрятанную душевную небрежность.

Нельзя сказать, что Княжич держался с ней, с крановщицей на равных. Но превосходство его не должностное, вызвано не учеными степенями, это превосходство — возрастное; все-таки Варя Белых годится ему в дочери.

Шла бы на сессии мудреная речь о генераторах, турбинах и миллиардах киловатт-часов, выступал бы Княжич в ореоле своего научно-технического авторитета, он бы, возможно, и не завязал разговора со своей соседкой по залу заседаний.

Но сессия обсуждала вопросы городского благоустройства. Княжич слышал острое, дельное выступление депутата Белых, похвалил ее.

Подлетали к Братску, пассажиры Як-40 уже пристегнулись ремнями, Варежка увидела в иллюминаторе и показала Андрею Константиновичу перекошенную виражом плотину и гидростанцию.

Она обмолвилась, что у них в тресте перебои с монтажом, запаздывают конструкции для горно-обогатительной фабрики. Сразу после сессии она уйдет в отпуск. Нужно помочь бабушке перебраться в город, скоро ее деревня скроется под водой. Бабушка уже приезжала в Приангарск, жила, но не прижилась. Варежка отдала комнату семейной подруге и перебралась в общежитие, а после этого бабушка попросилась: «Возьми меня». Теперь придется заново хлопотать о жилье на двоих. Но прежде собирается съездить в Подъеланку.

— Успеете еще, Варвара Петровна, наездиться в машинах через тайгу. Успеете не раз слетать в Усть-Илимск на самолете, на вертолете. А сейчас плывите по Ангаре. Мой катер на ходу. Капитан надежный, с ним и Ершовский порог не страшен. Ведь последнее лето! В следующем году вы уж не увидите Ангару в среднем ее течении...

Жаль, наше управление туризма такое безынициативное. Надо было организовать прощание с Ангарой, сотни, сотни экскурсий! Пусть полюбуются напоследок, останется счастливая зарубка в памяти... Да, — сказал Княжич после раздумья, — затопление таких деревень, где дети до сих пор готовят уроки при керосиновой лампе, при свечах, деревень, где еще не изобретены радиоприемник, электродоилка, сепаратор, холодильник, деревень, лишенных многих жизненных благ, — оправдано и нравственно.

Варежка согласно кивнула. Неподалеку от бабушкиной Подъеланки в деревне Пашино тарахтел движок, но до того слабосильный... Или деревенским школьникам уроки учить при керосиновом освещении, или на скотном дворе доить коров в полутьме. А все тусклые лампочки движок прокормить не мог, силенок не хватало.

— Дикая природа, — продолжал Княжич, — должна принести себя в жертву людям, избавить их от идиотизма деревенской жизни. Цель так же прекрасна, как была прекрасна погибшая под водой природа. Но если со дна водохранилища не успеют вырубить лес, это будет безнравственно и в отношении деревьев, и в отношении рыб, и в отношении жителей, которые останутся жить на берегах будущего моря. Ничто безнравственное не может почитаться полезным. Здесь я солидарен с философами древности. И противопоставлять нравственное, прекрасное полезному — величайшее заблуждение.

Попрощались на аэродроме, Княжич записал ей в книжечку свои телефоны — служебный и домашний. Надо предварительно созвониться, чтобы за ней забронировали один из двух диванов на катере. Ну а на гостеприимство броня не нужна...

Директорский катер отчалил от пристани в сотне метров ниже плотины, где не умолкает рабочий гул водопада.

Вода, только что изрубленная, искромсанная, изрезанная, иссеченная лопатками турбин, вырывается здесь на свободу и низвергается в белом кипении.

Водопад заглушал и мотор катера, готового в путь-дорогу, и последние команды капитана перед отплытием.

Катер вел многоопытный капитан, он приветливо встретил Варежку, разрешил ей стоять в рубке; видимо, Княжич сказал по ее адресу какие-то заботливые слова.

Ну а потом, как-никак — советская власть, у нее на куртке квадратный красно-синий значок депутата областного Совета.

Ангара бестревожно текла в величественных берегах, но нет-нет да и показывались приметы ее беспокойного будущего.

Проплыла навстречу баржа, груженная землей. Чернозем везли в Братск с огородов, подлежащих затоплению. Братск озеленяют, и саженцам нужен чернозем.

Плывет огромный стог сена, баржу под ним не сразу увидишь.

Неподалеку от того места, где в Ангару впадает ее левый приток Вихоревка, притулилась к берегу баржа на буксире. Грузили, разобрав по бревнам, старую-престарую мельницу с жерновами из срезов вековой лиственницы. Капитан напомнил, что на этом ручье, ниспадающем с горного кряжа, некогда крутились колеса одиннадцати мельничек, одна выше другой.

То необозримая тайга, то Ангара зажата крутыми скалами. Скалы поросли вековыми соснами, с катера они кажутся молодым подлеском.

Варежка подолгу не уходила с палубы. И уже не раз пожалела, что этими обреченными пейзажами вместе с нею не любуется Шестаков.

Правильно говорит Антидюринг, человек не может испытать полного наслаждения, удовольствия, не разделив его ни с кем; и какой-нибудь отшельник, живущий в пустыне или в тайге, не может быть по-настоящему счастлив.

Грустно прощаться с первозданной красотой реки и берегов, которые безвозвратно исчезнут вскоре с лица земли, и красота эта никогда не оживет ни для тебя, ни для кого другого.

Все ближе порог Долгий, капитан все чаще сверялся с лоцией, для чего каждый раз доставал очки, снимал их и снова высматривал фарватер по-стариковски дальнозоркими глазами.

Варежка вызвалась читать лоцию, уточняя фарватер по ходу катера, — все равно торчит возле рулевого колеса. Капитан согласно кивнул.

— «Бакены часто сбиваются течением и уносятся со штатных мест. Следует критически относиться к положению знаков плавучей обстановки и ориентироваться в основном по береговым знакам и водоворотам...»

— «...При следовании вниз у траверза верхней части горы Круглая следует плавно перевалить к правому берегу реки, остерегаясь камней слева по борту...»

— «...У Огородниковых камней удерживать катер в десяти метрах от левого берега, оставляя центры водоворота у правого борта...»

— «...Пройдя 200 метров от Огородниковых камней, идти по центрам водоворотов...»

— «...После того как по правому борту остались камни Сухари, Огородниковы камни, Филатовы камни, прижиматься ниже Антипкина камня к левому берегу...»

Ангарские утра встречали речников столь плотным туманом, что катер с наступлением темноты поставили на прикол и заночевали у острова Шаманского. И лишь когда развиднелось, двинулись дальше.

Приближался Ершовский порог, капитан становился все более молчаливым, сосредоточенным, все глубже надвигал на голову фуражку с крабом.

Он поднес зажигалку к сигарете, и Варежка заметила, что руки его слегка дрожат. Сделал две-три затяжки и бросил недокуренную сигарету.

Ершовский порог они услышали прежде, чем увидели гряду пенных камней. Судовой ход стал более сложным. Катер шастал от берега к берегу.

Позади осталась гора Кораблик, сказочно красивы ее очертания. Но Варежке некогда было любоваться Корабликом, она не отрывалась от лоции.

Все оглушительнее порог.

Наиболее опасный участок — Боярские ворота — миновали благополучно.

Скорость течения все больше. Хаотическое движение потока.

Испокон веков Ангара не знает здесь покоя. Вода подтачивает и шлифует торчащие из воды глыбы черного диабаза, не иссякают белые буруны. Варежке странно было представить себе, что эти камни тоже обретут вечный покой и будут илиться на дне будущего моря.

Едва Варежка успела подумать об этом, как катер стал непутево метаться, дергаться из стороны в сторону.

Самое страшное для рулевого — заметить вдруг, что руль тебя не слушается. Катер стал беспомощным на бурном потоке. Его завертело как щепку и ударило о подводный камень, раздался железный скрежет.

В эту минуту совсем неожиданным и новым смыслом наполнилось для Варежки старое присловье, которое с давних времен отказывало на Руси в гостеприимстве: вот бог, а вот порог...

Однажды накренился ее башенный кран, еще чуть — и опрокинулся бы, и она, в своем остекленном скворечнике, рухнула бы с краном заодно. Но и тогда она не застрашилась так сильно, не испытала такого гнетущего чувства беспомощности, как сейчас.

Капитан умело скрывал волнение. Он оставил неуправляемое колесо на попечение матроса, а сам помчался на корму — что с рулем? Оказалось, подводный камень сорвал трос рулевого управления с ролика. Капитану удалось заправить сорванный трос. Он стал за ожившее рулевое колесо, а матроса послал проверить: нет ли течи. Тот метнулся к трюму и спустя несколько минут поднялся, топоча по гулкому трапу.

— Обошлось, — доложил матрос.

— Хорошо обглядел, ощупал?

— Ну.

— А если точнее?

— Вмятина в днище. Течи нет.

— Не проплыли, а продрались через порог, — сказал капитан, недовольный собой и Ершовским порогом; он сдернул фуражку с крабом и вытер взмокший лоб.

А Варежка вместе с низменным страхом ощутила восторг перед силой стихии. Мелькнула несуразная мысль: остался ли след, хотя бы царапина от железа на камне диабазовой твердости? И шевельнулся ли этот камень, ударив катер, едва не пропоров ему днище?

Варежка вновь уставилась в лоцию. Вот-вот должны миновать камень Беляк, он останется правее судового хода. Если идешь по течению, Беляк едва виден, прикрыт слоем бурлящей воды, а таится всего на глубине каких-нибудь двадцати сантиметров.

Прошли Овечьи острова, прошли остров Тунгусский. Здесь скорость потока 22 километра в час, беспорядочные водовороты.

Но настала минута, когда и капитан, и матрос, и Варежка вздохнули с облегчением. Пронесло!

Капитан улыбнулся Варежке. Он рассказал о происшествии, какое случилось здесь в начале месяца. Двое рыбаков заснули, крепко выпивши, в лодке с выключенным мотором. Лодку понесло вниз по течению, а дело было километрах в пяти выше Ершовского порога. По берегу бежали люди, орали, стреляли из ружей — никакого впечатления, слишком много было выпито. Пологий берег кончился, впереди крутая скала. И бегущая, орущая толпа отстала. Обоих рыбаков уже оплакивали дома, а они тем временем проспались, очухались, протерли глаза.

Что за чертовщина? Сколько ни всматривались в берег — не могли определить, где находятся, совершенно незнакомые места. Однако изрядно они удивились, узнав, что оказались ниже Ершовского порога. Как их лодка пронеслась невредимо меж камней, осталось вечной загадкой.

Стих гул порога за кормой.

И только железный скрежет, с каким катер проелозил днищем по подводному камню, все еще слышался Варежке.

36

Дома-домишки закопчены дымом ушедших в небытие паровозов. Они коптили здесь без малого сто лет, прежде чем над рельсами протянули провода, поставили мачты и дорога перешла на электротягу.

Со времен Некрасова на железной дороге пыхтели, тужились, надрывались паровозы, и в поселке навечно прижился запах транзитной копоти.

За поселком сразу подъем, и не трудно догадаться, что на этом участке пути кочегары исстари шуровали топки, подбрасывали уголь и трубы дымили на всю железку. Наверное, золы хватало, чтобы удобрить огороды и палисадники. Копоть въелась в бревенчатые стены, ворота, калитки, ставни с резьбой.

Палисадники огорожены почерневшими дощечками: бывшая вагонная обшивка. Банька на задах сложена из бывших телеграфных столбов. Старые шпалы пошли на столбы изгороди. Посреди улочки валяются вагонные скаты, полузасыпанные землей, заросшие бурьяном, ржавые.

Шестаков постучал в дверь дома, который показался приветливым — резное затейливое крыльцо, — и попросился на ночлег.

Хозяин недовольно буркнул и торопливо закрыл дверь — шляются тут бездомные!

Шестаков поднялся по шатким ступенькам и постучался в дверь последнего дома в ряду.

Открыла женщина с поблекшими глазами и свежим ртом. Она оглядела незнакомого парня с ног до головы.

— Нельзя ли у вас, хозяйка, переночевать? Может случиться, и не одну ночь. Поезда жду. А то под голым небом...

— Зачем же под голым небом, когда можно под крышей? Заходи, только не всю глину в дом неси.

Шестаков долго отскребал, отчищал с сапог глину, вошел в дом, осмотрелся. К нему доверчиво подошел мальчик. Шестаков снял кепку:

— Никого не стесню?

— Стеснять-то некого. — Хозяйка сказала это с горьким вызовом и притворила дверь за вошедшим.

Он был так измучен, что заснул, едва успев приклонить голову к подушке, и не слышал, не видел, как хозяйка прикрыла его черной железнодорожной шинелью.

Спал без просыпу до полудня, потом не торопясь умывался голый по пояс у колодца, смывал и оттирал глину с одежды, сапог.

— Однако горазд поспать! Небось дюжину снов повидал, — хозяйка хлопотала по дому, голова повязана цветастым платочком.

— А мне торопиться некуда. В четырнадцать десять буду сторожить восемьдесят второй.

— Встречаешь кого?

— Подружка школьная взад-вперед катается. В вагоне-ресторане работает.

— Стоянка у нас короткая, — предупредила хозяйка сухо. — Хватит четырех минут на свидание?

— Что так скупо?

— А больше на нашей Хвойной и делать нечего. Я бы еще короче стоянку назначила. Курьерские поезда возле нас вообще не тормозят. Дыра на гладком месте. Только беглым ссыльным тут скрываться...

Он пришел на платформу задолго до поезда, а затем пришлось бежать вдоль состава — где вагон-ресторан?

— На станции Зима отцепили все наши обеды и ужины. — Проводник зевнул. — Буксы, что ли, загорелись...

Хозяйка наварила картошки, а он из отощавшего рюкзака достал две банки мясных консервов.

Остаток дня провел с мальчиком на речке, а вечером встретил и безрезультатно проводил поезд № 81.

Вернувшись, увидел накрытый стол и заметил — хозяйка переселила мальчика на ночь за перегородку, постелила на сундуке.

Она принарядилась, то и дело украдкой смотрелась в зеркало на комоде. Шестаков вопросительно взглянул на нее — отвела глаза.

К ужину выставила пол-литра на стол и при этом смутилась; он сделал вид, что ничего не замечает.

— Почему я в стрелочницы пошла? — спросила она себя, пригорюнившись. — Овчинный тулуп остался от отца и сундучок путейский. Окоротила тулуп и дежурю в нем зимой. У меня четыре стрелки на руках. Случается такая метель — пока вторую стрелку очистишь, первую снова замело. Кто виноват? Известно кто — стрелочник! Мне век вековать — не привыкать...

Яркие огни тепловозов, пронзая хилые занавески, врывались в комнату и высвечивали все углы. Глазам невтерпеж.

Мальчик не забывал подсказывать приезжему дяденьке, какой сейчас прошел поезд: маневровые — одноглазые, эти забредают редко; два фонаря у тепловоза впереди — товарняк; три фонаря — пассажирский.

«Три ярких глаза набегающих», — вспомнилась строка, оторвавшаяся от какого-то стихотворения.

— Как только подрасту, сам срукодельничаю ставни на окна, — обещал мальчик.

Шестаков был приветлив, добросердечен, уже дважды в охотку выпил за здоровье Антонины Антоновны.

Она повеселела, а он с опозданием понял, что ведет себя легкомысленно и, не желая того, успел вселить в нее какие-то надежды.

Поняв это, спохватился, стал держаться более отчужденно. Мыслями и чувствами был весьма далек от этой откровенно приветливой, моложавой женщины, которая безмолвно и доверчиво призналась ему в своих самых сокровенных желаниях.

«Не приглянулась я этому славному парню, совсем безразлична ему. Брезгует мной? Или насильно отказывает себе?»

И не Маришу он вспомнил сейчас. Лицо Мариши, как ни пытался его вообразить, расплывалось смутным пятном. А вот Варежку он увидел с удивительной ясностью — босую, в ночной рубашке, в тот момент, когда она натягивала платок, сползший с оголенного плеча.

В нем снова шевельнулся стыд, с каким он ушел от нее с неоткупоренной бутылкой портвейна в кармане.

Антонина Антоновна не хотела показаться обиженной, уязвленной и поэтому заставляла себя за ужином быть веселой. Но глаза ее оставались печальными...

Только первую ночь Шестаков проспал беспробудно. А ночь после ужина, после распитой бутылки, он спал урывками и в тревоге просыпался каждый раз, когда мимо проходил поезд.

Дом дребезжал всеми стеклами, подрагивал пол, будто Антонина Антоновна постелила ему на самом перроне, возле железнодорожного полотна.

Ему мешали заснуть и поезда, и раздражение, вызванное тем, что вся ночь разорвана на мелкие клочки.

За этим вселенским грохотом ему слышался предотъездный разговор с Погодаевым о Транссибирской магистрали, много на ней таких безвестных станций, вроде Хвойной.

Чему он удивляется, чем раздражен?

Ведь до него сейчас доносится железное дыхание всего нашего Дальнего Востока! Все, все, все грузы, сколько их ни есть, проходят мимо домика Антонины Антоновны, и нет для них других рельсов!

Прогрохатывающий мимо поезд, заодно с железным скрежетом, дребезгом, гулом, увозил и сияние впередсмотрящих фонарей.

Шестаков то спал урывками, то лежал, зажмурив глаза, но фонари в его воображении продолжали сверлить вечернюю темень перед рельсами где-то вдали. А пристанционный поселок погружался в кратковременную тишину и во тьму, еще более плотную.

Он просыпался и оттого, что ему лишь снились три ярких глаза, когда на самом деле в доме было темно и тихо.

Наутро у Антонины Антоновны были заплаканные глаза, Шестаков снова сделал вид, что не заметил.

Вдвоем с мальчиком они ушли на станцию, надо было узнать — не опаздывает ли дневной поезд, идущий из Москвы.

Даже хозяйкиному сынишке было скучно торчать на Хвойной. В чем отличие полустанка от большой станции? Хвойная живет лишь от поезда до поезда, а между ними никакой жизни. Пройдут поезда несколько раз в сутки, и опять пустынно, безгласно. Кипятком и тем не разживешься...

Третью ночь Шестаков спал бестревожно, укрывшись с головой одеялом. Может, он уже успел привыкнуть к громам и молниям снующих мимо составов?

А может быть, засыпая, не чувствовал скованности оттого, что Антонина Антоновна сегодня, тщательно протерев стекла фонаря, ушла на ночное дежурство.

Часть четвертой ночи он провел на станции. Поезд № 81 из Владивостока сильно запаздывал, и Шестаков возвратился в поселок далеко за полночь.

Переменчивая игра света и тени не будоражила бы его так, не стой поселок на повороте пути и проносящиеся фонари не обшаривали бы дома поочередно один за другим. На единственную минуту улочка поселка освещалась ярче, чем любой проспект Москвы, чем плотина Братской гидростанции.

И только глухая неведомая тайга, к которой притулился поселок, стояла непробиваемая скользящим светом.

Он тихо поднялся на крыльцо, нажал на щеколду, зная, что дверь осталась незапертой, тихо притворил ее, накинул крюк, снял сапоги и, не желая тревожить спящих, стараясь не скрипеть половицами, бесшумно добрел до топчана, разделся и лег.

Уже в предчувствии сна он вздрогнул от неожиданного вопроса:

— А может, зря дежуришь? Зря страдаешь?

— Еще несколько суток пострадаю. Если не выгоните...

37

Небо и река уже в ранние сумерки были подсвечены. Чем ближе подплывал катер, тем становилось очевиднее, что это отсвет большого зарева.

В Подъеланке горело с десяток домов, не меньше. Издали пожары гляделись большими кострищами.

Варежка сошла по сходням, брошенным для нее, сердечно простившись с капитаном и матросом; совместно пережитая опасность всегда сближает.

Катер спешил, ночь обещает быть светлой, но как бы их не остановил предутренний туман.

Пристань в Подъеланке задернута пологом дыма. Причалили к южной околице деревни, а бабушкин дом на другом краю.

Давным-давно не была здесь Варежка и заплуталась, ослепленная заревами. Пришлось несколько раз спрашивать дорогу у старых людей, которые горестно стояли возле калиток.

Собакам передалось безразличие людей перед эвакуацией, лень облаять чужого человека.

Запах гари стоял над деревней, и ветер-низовик не в силах был эту гарь разогнать. На деревню сносило дым и копоть с пожарищ.

Варежка добралась до бабушкиного дома уже на ночь глядя.

Что мешало ей заснуть — гарь, отсветы пожаров или неотступное чувство тревоги? Несколько раз вставала ночью: подпирала жердью скрипучие ворота; спасаясь от запаха гари, закрыла окна; чтобы не видеть бликов пожарища, закрыла неприкаянные ставни.

Невмоготу было слышать старческое кряхтенье дома. Ветер не ослаб до утра, все в доме, от половиц до крыши, скрипело, все расшаталось без мужских рук. Завалинка у дома и та просела...

— Ты на меня не злобься, Варвара, а только обманула я тебя, — сказала бабушка утром, когда Варежка распаковала чемодан и вручила подарки. — Никуда я от моего Афони не поеду. Такая моя судьбина, перехоронила Афоню в Кашиме. Это усопший мне знак подал, чтобы его не бросала. Нечестиво будет теперь в Кашиму не переселиться, совсем из этих мест уехать. Придет час — лягу с ним рядом. А на похороны телеграфно не вызвала, чтобы тебе, партийной женщине, не навредить. Тут у меня батюшка гостил, похороны-то были со священнодействием...

Варежка только пожала плечами. Бабушка расценила это как раздражение. А Варежке было стыдно самой себе признаться, что обрадовалась отказу упрямой старухи.

Бабушка не представляла себе, как будет жить в Кашиме, лишенная возможности подойти рано утром к окошку или выйти на берег и поглядеть на Ангару.

Утром они обе долго стояли на берегу и смотрели на Ангару, но видели ее каждая по-своему.

Бабушка глядела на быстротечную воду и видела остроносые долбленки, которые за полвека проплыли мимо, тяжеловесные карбасы, даже берестянки эвенков. Ей чудились удары весел, стародавний скрип уключин.

А Варежке по молодости лет представлялось, будто все лодки испокон века снабжены моторами «Вихрь».

— В ранешнее время божьими дарами не бросались, — сказала бабушка, вспомнив, как на этом самом месте Афоня поймал многопудового осетра; того осетра тащили четыре мужика, из него выдавили два ведра икры; осетр стоял зиму мороженой колодой, опираясь на изгородь. — Разве можно Ангару так нечестиво обидеть? Еще мать моя говаривала: дойной корове на сосок не плюют...

Варежка решила пройтись по деревне, и гнетущее зрелище представилось ее глазам.

Ветхие дома, не имеющие ценности, сжигали. У соседнего дома дотлевали нижние венцы, в золе чернела яма погреба. Все напоминало ей сгоревшую, разрушенную деревню, как она выглядит в фильмах о войне.

Жители трогались со своих насиженных, обжитых мест. Одних в Кашиме поселят в их старые дома, других ждут новые домики. Перевозят домашний скарб, имущество, инвентарь, лодки, сети, капканы.

Тяжело расставаться со старым очагом старым людям, да и не только старым.

Варежка увидела на стене необитаемого дома надпись, сделанную мелом: «До свиданья, милый, родной дом. Я прожил в тебе семь лет и семь месяцев. Большое тебе спасибо. Сережа». Нетвердый ребячий почерк. Где теперь Сережа со своим букварем?

В раскрытое окно Сережиного дома заглядывает куст боярышника. Глядела на него Варежка и раздумывала: «Днем, вечером или ночью скроется под водой этот куст? Уйдет ли под воду березка у просевшей завалинки дома, когда верхушку ее осветит солнце, или ей суждено расстаться с белым светом ночью? И уже ни один липкий новорожденный листочек не проклюнется, ни одна березовая сережка не народится ни будущей весной, ни во веки веков...»

Варежка все бродила, бродила по деревне...

Вглядывалась во все, что ее окружало, и не могла отвязаться от мысли: деревня доживает последние месяцы. Помнила, что эти стога сена — последние, никто и никогда не будет косить траву на веселом заливном лужке, где пасется лошадь с жеребенком. Милый, смешной дуралей! Особенно богатые, удобные луга на ближних островах — выпускали туда скотину, не боясь, что она уйдет или что медведь задерет теленка. В это лето трава сильная, стога обещают быть высокими.

Уезжали от своих лугов, огородов, пашен, садов и палисадников. В этом году уже не сеяли озимых, не поднимали паров, не заготовляли дров на зиму. Вывезут или сожгут прошлогодние поленницы, стоящие у изгородей, стен домов, амбаров? А если дрова не увезти или не сжечь, они плавучим сором направятся в океан.

Грузят, увозят чернозем с огородов, землю со скотных дворов, удобренную многими поколениями лошадей, коров, свиней, овец. Но сколько земли успеют отвезти на будущий огород в будущем поселке — машину, две, три? Это лишь горсть земли, какую переселенцы хотели бы взять с собой в Кашиму, там их ждет шесть соток раскорчеванной тайги. А весь остальной приангарский чернозем, накопившийся за столетия, смоет в океан...

В северном конце Подъеланки на усадьбе, которую готовили к эвакуации, глухо стучали топоры — не рубили, а били обухами.

Варежка подошла поближе к разобранному дому. Стропила, бревна промаркированы и сложены, рядом аккуратный штабель из снятых дверей, оконных рам, наличников.

Варежка подняла голову, удивительно знакомые, порыжевшие сапоги с мушкетерскими отворотами. Перевела взгляд еще выше...

— Гена! Елки с дымом! — Варежка увидела на стропилах раздетой амбарной крыши Погодаева; его голая грудь и крепкие плечи лоснились от пота.

Погодаев расторопно спрыгнул и, обрадованный, расцеловался с Варежкой.

За то время, что они не виделись, у Погодаева резче обозначились контуры бородки; от углов рта, от усов спускались узкие рыжеватые полоски, очерчивающие подбородок.

Она слышала, что Погодаев уплыл по Ангаре и где-то с другими доброхотами собирает сибирскую старину для музея, но никак не ожидала встретить его в Подъеланке.

Он забросал Варежку расспросами о бригаде: не барахлит ли мотор у Михеича? не сорвался ли с резьбы Нистратов? прислал ли весточку о себе профессор Ромашко из Усть-Илимска? не помирился ли Чернега с Садыриным?

По тому, с каким острым любопытством и нетерпением сыпал вопросами Погодаев, Варежка поняла, как он привязан к ребятам.

— Эх, нет здесь Славки Чернеги, — пожалел Погодаев. — Дома разбирают без маломальской механизации. Баржу нагружаем без крана. Чернеге при нашей работе цены не было бы — выдумщик незаменимый!

— Выдумщик? Это верно, — согласилась Варежка, думая о своем.

Погодаев озорно посмотрел на нее и спросил:

— А как наш бригадир Шестаков? Не разгуливал еще раз по стреле в обнимку с крановщицей? Научился повышать голос, когда это требуется?

Она снова, в который раз, огорчилась, что не попрощалась с Шестаковым перед отпуском.

Ей нравится, что Саша никогда не повышает голоса, командуя на верхотуре. Остается скромным, но при этом всегда сохраняет собственное достоинство. Если ошибся, а ошибок у него хватает, не ищет себе оправдания, но и самобичеванием не занимается. Если его похвалили незаслуженно — сам отвергает похвалу. Не робеет, отстаивая свое мнение, если другие выражают с ним несогласие.

— После Подъеланки обязательно проведаю наших ребят в тайге, — сказал Погодаев, — месяц-полтора поработаю со своими. Поставим телебашню, а потом ждет меня дальняя дорога. Хочу принять участие в транспортировке рабочих колес для турбин. От пристани Маклаково на Енисее, вверх по несудоходной Ангаре, до Усть-Илимска.

— Там мы, наверно, с тобой и свидимся, — сказала Варежка. — Ищи меня в Усть-Илимске на плотине. В тайге на установке телебашни мне делать нечего, там и подъемного крана нет. Будут монтировать с вертолета. Это наш Пасечник додумался. Его проект.

— Раньше думал, что это фантастика — рабочее колесо турбины без сварного шва. Но после беседы с Андреем Константиновичем Княжичем...

Погодаев посветлел лицом, узнав, что Варежка знакома с Княжичем; они встречаются на сессиях облисполкома в Иркутске.

Четыре крестьянских двора будут вывезены из Подъеланки в полном ансамбле, со всеми надворными постройками — мангазеями (хлебными амбарами), стайками, баньками, резными воротами, калитками, заборами.

Погодаев показал Варежке будущие экспонаты музея: цеп-молотило, большую деревянную ступу, седло-деревягу и вилы для сена о трех зубьях.

Долговечна ангарская лиственница, особенно лиственница предзимней порубки, когда из древесины испарилась вода, а смола накопилась.

Могучие бревна не знают гниения и, как утверждал еще дед Погодаева, от дождей и снега становятся только крепче.

Варежка с уважением приглядывалась к плотницкой работе предков. В доекатерининскую эпоху на постройках не визжали пилы — лишь острый топор в умелых, сильных руках...

Варежка выгребла из золы самодельный гвоздь, выкованный деревенскими кузнецами, и положила в карман куртки.

Она перезнакомилась с участниками экспедиции, которую возглавлял бородатый энтузиаст Октябрь Михайлович. Целыми днями она торчала возле домов, которые разбирали и перетаскивали на баржу. Маркировала бревна, окна, двери, наличники. Вызвалась помогать сотруднице из музея готовить обеды для всей партии. Уху варили под художественным руководством Погодаева...

Она услышала о недавнем перезахоронении деревенских покойников. Безнравственно было бы оставить кладбище в Подъеланке! Кроме всего прочего, вода подмоет могилы, и поплывут по Ангаре старинные кресты, гробы, деревянные ограды, скамеечки.

Мужики, занятые раскопками на кладбище, местные и пришлые, были потрясены неожиданным явлением. Наверное, там, на склоне песчаного холма, была особо сухая почва, а может, еще какая причина, но только несколько гробов, и мертвецы в них, чудодейственно сохранились, не сгнили.

Покойники, захороненные полвека назад, а то и до революции, предстали перед родней такими, какими их некогда унесли на кладбище.

В Подъеланку вызвали патологоанатома из Иркутска, срочно прилетел из Ленинграда профессор по мумиям, египтолог. Сделали какие-то анализы, не пожалели фотопленки.

По словам профессора, подобное явление имело место в тридцатые годы. В дачной местности Мартышкино под Ленинградом открыли семейный склеп на кладбище, и взору потомков спустя полтораста лет предстали не тронутые временем — генерал-аншеф в парадном мундире, с голубой, слегка поблекшей, муаровой лентой через плечо; девочка лет семи, похожая на большую куклу, затейливо причесанная, расфранченная госпожа и еще несколько их родичей.

Когда Погодаев рассказывал об этом своим в Приангарске, Михеич подтвердил сообщение профессора: Михеич юношей ходил в Летний сад, там в домике Петра Великого «мартышкинские мумии» были выставлены на всеобщее обозрение, и выставку долго не закрывали.

Среди неподвластных времени и легко опознанных Подъеланкой покойников оказался и муж Агриппины Филипповны Белых. Она настояла на том, чтобы его захоронили не в общей могиле, а отдельно, пригласила священника с дьячком.

Агриппину Филипповну уговаривали не разводить антисанитарию и везти гроб в Кашиму на новое кладбище с закрытой крышкой. Но старуха чересчур упрямая, пусть честной народ видит, за каким красавцем она была замужем!

Во второй раз хоронила она мужа, двадцатишестилетнего, с любовно причесанными темно-каштановыми кудрями, не дожившего до первого седого волоса, в шелковой косоворотке, каких уже полвека не носят, в шевиотовом пиджаке, со сложенными на груди сильными руками.

А Агриппина Филипповна ковыляла за гробом молодого мужа, седая, с трудом переступая ногами, сутулясь больше обычного, шамкая себе под нос молитву. Незнакомый местным ребятишкам запах ладана витал над процессией. За гробом шли преимущественно старики, старухи, пожилые односельчане и лишь несколько молодых людей.

Погодаев тоже шагал в этой процессии, он с тремя местными мужичками и опустил старый гроб в могилу, мелко вырытую в болотистой земле...

— Я тебе, Гена, навсегда благодарна за помощь, — сказала Варежка взволнованно. — У нас в семье и фотокарточки деда Афанасия не было, отродясь не видела.

Дедушка, как Варя слышала еще в детстве, умер совсем молодым — переходил Ангару по тонкому льду и провалился в полынью. Рыбаки вытащили его, цеплявшегося за острый край льдины, но он умер от переохлаждения...

Председатель поселкового Совета принял Варежку за какое-то начальство, посматривал с опаской на красно-синий квадратный значок депутата. А Варежка лукаво не называла место своей работы и должность: пусть побаивается, вдруг она — народный контроль? И когда Варежка попросила дать ей газик, чтобы съездить в Кашиму, председатель не отказал.

Погодаев отправился с ней, ему тоже интересно посмотреть, чем Кашима встречает пострадальцев, так называет односельчан Агриппина Филипповна.

За околицей Подъеланки работало несколько бригад лесорубов, они сводили лес перед затоплением. Но этим занимались не леспромхозы, а бригады, сколоченные из бичей, шабашников, которые бродяжничают в поисках временной, выгодной работы.

Погодаеву и Варежке стало ясно, что свести лес и очистить в этом регионе дно морское от деревьев ни сил, ни времени не хватит...

Строители знают от геодезистов, где пройдет конечная граница будущего моря, можно определить линию берега с точностью до десятка метров. По дороге Погодаев увидел на сухопутье сколоченные, свежеотесанные причалы, пристани, сооруженные впрок. Следовательно, проехали завтрашний берег моря, сюда будут причаливать паромы, катера, баржи, буксиры.

— Почему же поселок Кашиму так далеко отбросили от будущего берега? — возмущался Погодаев. — Жители затопляемых деревень сызмальства связаны с Ангарой, это речники, рыбаки. Зачем же их отваживать от воды, лишать старых привязанностей? Не случайно дома в прибрежных деревнях строились вдоль Ангары в один порядок, и на каком берегу ни ставили дом, он был обращен окнами к реке...

По ухабистому проселку в Кашиму проехал с неделю назад грузовик, и какой-то растяпа по недосмотру рассыпал в пути гвозди, наверно привез пустой ящик. А теперь не было дня, чтобы растяпу не проклинали водители, у которых гвоздями пропороло камеры. Председательский газик обогнал такого неудачника при въезде в Кашиму.

Варежка и Погодаев разгуливали по скученной, тесно застроенной Кашиме. Домики поставлены чересчур близко один к другому. Где привычный сибирский простор? И почему дома стоят на пустыре, открытом всем ветрам, да так, что слишком много окон смотрят на север?

Новый поселок назван Кашима по имени речки, которая и протекает-то не близко. Может, было бы разумнее сохранить за новым поселком название Подъеланка? Ушли на дно морское деревни — и названия их, иногда поэтичные и своеобычные, тоже канули в Лету. Почему бы, например, вместо затопленной деревни Зятья, откуда родом Варежка, не назвать так поселок, где живут потомки тех, кто когда-то ходил в зятьях, кто окрестил так свою деревеньку на берегу Илима?

Возвращались из Кашимы встревоженные и огорченные.

— Какой здесь откроется ландшафт, если деревья в прибрежной воде не вырубят? — удрученно вопрошал Погодаев, сойдя с газика и стоя на обочине дороги у колышка, установленного геодезистами. — Не ландшафт, а стыдобушка!.. Одни деревья останутся на сухопутье, другие будут вечно мокнуть. Зарастет тиховодье ряской, не услышишь плеска волны, даже ее легкого шороха. Будут застить горизонт деревья-утопленники. И вдаль не поглядишь, никакого тебе ландшафта...

Погодаеву очень нравилось слово «ландшафт», которое он впервые услышал от Княжича.

38

Еще день ожидания.

Еще один восемьдесят второй подошел к Хвойной, грохоча затормозил, и по вагонам пробежала дрожь.

Окна в вагонах открыты, и Шестаков услышал, как поездное радио сообщило пассажирам:

— Поезд стоит четыре минуты.

Из окон доносилась «Ямайка» в исполнении Робертино Лоретти, и эта заезжая песенка звучала невыразимо грустно на пустынной платформе, к которой вплотную подступал дремучий хвойный лес.

Кроме Шестакова и охотника с лайкой поезда ждали два таежных отшельника-бородача в плащах.

— Без «Столичной» на прииск не вернусь! — торжественно обещал бородач богатырского телосложения.

Он приветственно махнул рукой водителю, третьему бородачу, который сидел на тягаче и ждал.

Бородачи опередили Шестакова и первыми шумно ввалились в ресторан. Шестаков, войдя за ними, услышал, как ресторатор отказывал:

— ...вам продать не могу!

— Поймите, на прииске — праздник! Надо отметить рождение нового месторождения! А у нас почти все москвичи.

— Мало ли что! «Столичная» для пассажиров. Если всех, кто выйдет из тайги, да еще в таком виде, снабжать... И медведи из берлог сюда припрутся, — ресторатор самодовольно рассмеялся, опухших глаз его совсем не стало видно.

— Немедленно отпустите товарищам все, что они просят. Пока стоит поезд. Под мою ответственность! — властным тоном распорядился пассажир в синем френче, сидевший за ближним столиком.

Ресторатор покосился на строгого пассажира и взял деньги, которые совал ему в руки верзила, заросший по самые глаза.

Шестаков подошел и спросил про официантку Мартынову.

Ресторатор небрежно выслушал Шестакова и сказал, что да, Мартынова у него в бригаде, сейчас придет, ушла в соседний вагон, собирает посуду.

Шестаков тревожно поглядывал в окно. Поезд вот-вот тронется. Он сбивчиво объяснил директору вагона-ресторана, откуда, зачем приехал, как долго ждет, и попросил:

— Только один перегон!

— Прятать безбилетника? Не собираюсь!

— Я же не знал, на какой поезд потребуется билет, — оправдывался Шестаков. — И рюкзак свой на Хвойной бросил...

— Пусть едет, я поговорю с начальником поезда, — распорядился пассажир в синем френче, он слышал весь разговор.

Кто он — генерал в отставке? Управляющий строительством? Секретарь обкома?

Уж больно тон у него начальственный. Привык распоряжаться и принимать как должное, когда ему беспрекословно подчиняются.

Бородачи осторожно спрыгивали на ходу, в руках — бутылки, карманы плащей оттопырены.

Шестаков глядел в окно. Поезд шел, набирая ход, мимо станционного поселка. В окне мелькнул дом, где Шестаков нашел приют. Он увидел мальчика, играющего с собакой в палисаднике, огороженном черными дощечками. По дому шастали тени вагонов, не отставая от поезда и не опережая его.

Он сел за столик, не спуская глаз с двери, в которой должна появиться Мариша.

Войдя, она тотчас же увидела Шестакова и так удивилась, что поднос с тарелками задрожал в ее руках. Она поставила поднос на столик, и оба одновременно произнесли:

— Ты.

Он не отрывал взгляда от ее крахмальной наколки, от ее аккуратного передничка. Из-за мальчишеской стрижки наколка держалась не крепко. Передник, при ее тонкой талии, казался завязанным слишком туго. Складненькая. Кофточка тесновата на груди.

— Я теперь сфера обслуживания, — она чуть смутилась.

— А как ты сюда попала? — он кивнул на буфетную стойку и ресторатора, стоящего возле.

— К нам отец вернулся. Теперь в комнате четверо. Не хочу стеснять родителей. А ты едешь нашим поездом?

— Пока я тебя нашел!

— Ты вырос! Вроде и руки стали больше.

— Не больше, а сильнее. Приходится частенько двигать своей мозолистой рукой. Не верь, когда в газетах пишут, что научно-техническая революция отменила физический труд.

— Ты и в плечах вроде раздался.

— Полюбил свою работу. Ловкость нужна, координация движений, быстрая сообразительность...

— Координация движений, конечно, вещь хорошая, — перебила его Мариша. — Но еще нужен житейский опыт.

— Мне уже говорили об этом, — Шестаков послушно кивнул. — Сибирскими ветрами обдуло меня на верхотуре.

Донесся сердитый хриплый голос:

— Ну сколько можно ждать, гражданочка? Еще пару жигулевского!

Мариша заторопилась к буфету, отнесла пиво, откупорила бутылки, вернулась к Шестакову, усадила его и села напротив, подперев подбородок обеими руками.

— Как же ты меня нашел? На тебя даже не похоже. Совсем не в твоем характере, — сказала она так, будто беседа их не прерывалась.

— Значит, характер у меня за этот год изменился.

— В какую же сторону?

— Лучше стал или испортился — не знаю. Но изменился.

— С чего бы это?

— Закалка! Моя койка стоит на самой границе вечной мерзлоты. А ты сильно мерзла зимой? Когда мороженым торговала?

— Я тоже стала морозоустойчивая... И знаешь, кто мне помог укрепить характер? Моя мама. Она и не подозревает об этом. Я с детства смотрела на маму с болью. У нее характер: извините, что я живу.

Не улыбаясь, она испытующе глядела на Шестакова.

— А если без шуток... Понимаешь, Мариша... Хлопотать бригадиром на монтаже... Какая тут, к черту, нерешительность! Все равно что сказать про командира: «В бою он застенчив»... Хочешь не хочешь, боишься не боишься, а приходится принимать быстрые решения. Верхолазу нужна расторопность, уверенность в себе. Вроде держишь палец на взведенном курке...

У него было такое ощущение, будто он застал Маришу врасплох. Застал врасплох не только своим внезапным появлением на станции Хвойная. Мариша не знала, как вести себя с ним.

Ему очень захотелось спросить о загадочной фразе в открытке, но не решался, а спросил:

— Что ты на меня так смотришь?

— Давно не видела. — Мариша засмеялась тихим смехом, но тут же испуганно всплеснула руками: — Ты голоден! Сейчас принесу борщ.

Их объяснение происходило в страдную ресторанную пору, ей так некогда, разговор шел урывками.

Вокруг гремели посудой, чавкали, перекрикивали друг друга. Стучали колеса. Хлопнула пробка шампанского. По радио пела Шульженко.

На столике, за который она усадила Шестакова, лежала мелочь на тарелке. Мариша смутилась, но деньги взяла, не пряча глаз.

— А мне как расплачиваться? Тоже с чаевыми?

— Это уж на твое усмотрение, — сказала она с вызовом.

Свидание их шло на виду и на слуху у всего вагона-ресторана. Маришу рвали на части, то и дело слышалось:

— Девушка, получите с меня!

— Еще пару жигулевского!

— Только скажите повару — без подливки!..

— Понимаешь, Мариша, — продолжал Шестаков, пользуясь ее очередной передышкой. — В какой-то момент нужно забыть все слова, кроме двух... Бывают такие случаи на стройке. Только два слова остаются в моем распоряжении для определения — человек я или не человек. Эти два слова — «да» и «нет». А все слова-половинки умирают... Знаешь, Мариша, — он перешел на шепот, — я научился ссориться, даже скандалить... Прежде я без разбора хорошо относился к слишком большому числу людей... А это мешало относиться по-настоящему хорошо к тем, кто мне дорог.

— Я это испытала на себе, — сказала Мариша. — Разве у тебя, Саша, вместо слов «да» и «нет» не бывали в ходу слова-половинки? — спросила она с оттенком горечи и тут же торопливо встала.

Она направилась к командирской жене, которая весь обед привередничала и сейчас снова возвысила голос:

— Ну сколько можно ждать? Нашла время любезничать! Передайте там, на кухню. Не омлет, а глазунью. Не два, а три яйца. И чтобы на сливочном масле!..

Муж ее еще был капитан, и это тем более бросалось в глаза рядом с супругой, которая уже давно созрела для полковницы — и аппетитом, и властным голосом, и высокомерием, с каким она смотрела на торопливо подошедшую к ней Маришу.

— Ты что, не хотишь исполнять порядок? — вдруг зашипела она на своего капитана. — Шваркнул окурок мимо пепельницы...

На супруга она смотрела почти презрительно, будто говорила при этом: «Что же ты, Петр Тимофеевич, так сплоховал? Отстаешь, муженек, отстаешь... Я-то выходила замуж за будущего полковника. А ты, похоже, на всю жизнь засидишься в капитанах, хотя супруга твоя давно перешла в старший комсостав...»

Шестаков уставился в окно, так легче было скрыть волнение, вызванное встречей, а еще в большей степени — разговором с Маришей.

Независимый ее тон удивил, даже встревожил. Это не только приобретенная свобода манер, жестов, бойкость, которой Мариша могла набраться, торгуя мороженым или мотаясь в этом ресторане. Чувствовал — Мариша в чем-то изменилась, но не мог уловить, в чем именно.

Упрек тем огорчительней, что он ощущал ее правоту. Если быть честным, надо признать — он время от времени оставлял ее на произвол судьбы. Нетрудно догадаться, сколько пережила она до того, как согласилась на эту ресторанную кочевую жизнь. Наверно, стесняется говорить одноклассникам, что работает официанткой. Прежде она была замкнутой.

— Ты все еще считаешь меня школьницей, — она присела за столик напротив него. — Ждешь, что я пришлю тебе очередную шпаргалку. А я уже перешла не то в тринадцатый, не то в четырнадцатый класс... Что изменилось в наших отношениях после школы? Может, ты хотел проверить свое или мое чувство? Но если чувства проверять слишком долго... Они сами могут измениться за три года... Моя жизнь была сплошным ожиданием. Ждала, когда поезд уйдет в очередной рейс и когда он вернется. Поезд стоял на узловой станции, ждала вместе с ним. Ждала заодно с пассажиром, пока поджарят бифштекс. Весной ждала твоих писем. Или вызова к телефону на переговорный пункт. Вот Светлану каждое воскресенье ее Витя вызывал из Мурманска на междугородную... «Один поворот телефонного диска — и город далекий становится близким», — продекламировала она стихи рекламного плаката. — Все мы стоим в очередях — в столовой, в магазине, в парикмахерской, где угодно. У меня ощущение — все время стою в очереди, причем стою самая последняя. Ко мне подходят, спрашивают: «Девушка, вы крайняя? Я за вами». Но странно — если другие, те, кто подошел, становились мне в затылок, почему с этим вопросом по-прежнему адресовались ко мне? Как была последняя, так могла и остаться.

— Получите с нас, гражданка, наконец! — донесся возмущенный голос несостоявшейся полковницы. — А то встанем и уйдем, не платимши. Ищи ветра в поле!

Она изобразила девичью игривость и заливисто засмеялась. Но смех не сделал ее моложе — можно было пересчитать золотые коронки во рту. Кроме того, смех молодит лишь тех, кто смеется от души.

— Ей тоже надоело ждать, — Мариша усмехнулась и побежала к дальнему столику.

Шестаков сидел и наблюдал за Маришей, бегающей на кухню, в буфет и обратно к обедающим. Какая расторопная, хорошенькая официантка!

Не так легко вести эту тряскую, шатающуюся из стороны в сторону, гремящую, вечно дергающуюся жизнь на колесах; с утра и до позднего вечера сновать в табачном дыму и кухонном чаду между столиками, проглатывая мелкие обиды, фамильярности, осаживая захмелевших пассажиров, отбояриваясь от приставаний. Вот не думал, что она окажется такой жизнестойкой!..

— Я же говорил — водки определенно не хватит...

— Курите себе на здоровье...

— Милочка, одну вашу улыбку бесплатно и две пачки «Шипки» за наличный расчет.

— Человек я или не человек?

— Имеешь право...

— Подайте ломтик черного хлебушка, Христа ради!..

— Где пьют, там и льют. Все равно это не скатерть, а портянка...

Мариша выслушала полупьяные любезности еще одного пассажира и рассчиталась с ним, получив чаевые: это было ясно по тому, как она взглянула в сторону Шестакова.

«Мариша заговорила о недостатке у меня житейского опыта... Пасечник тоже считает, что нынче без житейского опыта не станешь хорошим бригадиром... Что же это такое — житейский опыт? Все, что сам пережил? Значит, у наших чувств, у наших мыслей есть свой возраст? Или достаточно наблюдать за жизнью тех, кто вокруг тебя? Наблюдать — мало, главное — следить за своим поведением, делать для себя выводы на будущее, не потворствовать слабостям своего характера... Может, набраться чужого ума, почитать философов, как Антидюринг? Когда же я научусь жить, если так можно выразиться, безошибочнее?..»

Шестаков сидел у окна и вглядывался в скользящую темноту, подсвеченную на редких разъездах тусклыми огнями. Давно же он не ездил поездом, сибиряки не любят проматывать отпускные дни в дальних поездах. Когда он последний раз трясся в вагоне? И его ударил в уши давний окрик проводницы: «До отхода поезда пять минут, граждане провожающие, прошу покинуть вагон!» И сварливое эхо с перрона сквозь опущенную оконную раму: «Иннокентий, ты тоже решил уехать? Немедленно из вагона!»

Давно хотел поговорить с отцом насчет мачехи, но когда после армии жил в Москве — не решался, выглядело бы так: жалуется отцу на ее черствое отношение к нему, пасынку. А Шестаков хотел поговорить о ее отношении к отцу. «Поговорю перед самым отъездом», — решил про себя и не решился в последние минуты. Написать из Приангарска было еще труднее. Мачеха обязательно письмо вскроет — вроде бы беспокоится о Саше и ей не терпится узнать новости о нем. Поднабраться житейского опыта — не так-то просто. Вот отец третий раз женат. Мать мою похоронил, со второй, крашеной балаболкой, развелся, хоть и с опозданием, — казалось бы, по горло хлебнул житейского опыта. А вот угораздило его, поплелся в загс за третьей жадной и сварливой бабой. Где же отцов житейский опыт?

39

— А ты стала бойчее, — сказал Шестаков, едва Мариша освободилась.

— Мне надоело быть тихоней. Вроде моей мамы.

— Рад, что нашел тебя.

Он снова хотел спросить, что значат ее слова в открытке «может, никогда не увидимся», и снова не спросил.

Она передернула плечами:

— Три месяца ты не подавал признаков жизни... Мало ли что со мной за это время могло случиться! Заболела, нанялась в стюардессы, улетела в Арктику, на зимовку, вышла замуж... Недавно один пассажир уговаривал убежать с ним на край света! Ты был твердо уверен, что я тебя жду?..

Последние ее слова, а еще больше интонация, с которой она говорила, озадачили Шестакова и насторожили.

— Я где-то прочла, а может, это из какого-то фильма: нежность, не высказанная вовремя, может стать жестокостью... Разве ты из армии не посылал мне письма-половинки? Да и нет не говорите, белого и черного не покупайте. Твои четыре красноармейских письма без марок, — она рассмеялась, — можно было принять, самое большое, за два... Когда мои подружки охотно и так складно пели «вы служите, мы вас подождем», мне нужно было петь вместе с ними?..

Он молчал, твердо сжав губы.

Обеденное время кончилось, столики пустели, и только за одним куражился сильно выпивший военный, которого квалифицированно выпроваживала официантка Скуратова:

— ...а то на первой же станции вызову комендантский патруль, и тебя, голубчика, снимут с поезда. Пойдешь по шпалам с установленной скоростью — пять километров в час.

Пообедав, собрался уходить и тот влиятельный пассажир в синем френче. Перед тем как уйти, он, как старого знакомого, подозвал Шестакова, чтобы вместе обсудить, где тому лучше сойти.

— Дайте-ка расписание, — потребовал он у ресторатора. — Ну вот... Зачем вам сходить на ближайшей остановке? Как вы выберетесь из этого медвежьего угла? Вам, молодой человек, — синий френч повысил голос и повернулся к ресторатору, чтобы тот слышал совет, произнесенный тоном приказа, — следует проехать еще два перегона. До Иркутска.

Зато оттуда Шестаков вернется к себе с комфортом. Самолет ЯК-40 до Братска, а там пересадка в Приангарск. Если в Иркутске повезет с авиарасписанием, можно оказаться дома часа через три-четыре.

Шестакову, после изнурительного маршрута, который он проделал пять дней назад, трудно было поверить в эдакое сказочное чудо...

— В марте заезжала в твой институт, — на ходу бросила Мариша, пронося грязную посуду. — Или передумал? Забыл бином Ньютона? Раззнакомился с Чацким? Забыл, какой месяц термидор? Растерял конспекты?

— Уже послал документы, — сказал он без всякого воодушевления.

— Ожидается большой наплыв, — Мариша на минуту подсела. — Там в вестибюле, при входе, устроена витрина «Забытые вещи». Висят платки, сумочки, лежат книги. А больше всего перчаток. Все разрозненные, разноцветные. И такой у них жалкий, потерянный вид. Показалось, я похожа на такую вот, потерянную перчатку. Да еще с левой руки...

— Я тоже иногда чувствовал себя потерянным... А теперь, ты считаешь, правая перчатка нашлась?

— Ей найтись бы зимой, когда у меня душа и руки мерзли, — она вздохнула. — Сейчас-то перчатки не совсем к сезону.

Улыбка сошла с его лица. Слова Мариши, ее короткий вздох встревожили.

Мариша вскочила, привлеченная зовом нетерпеливого ресторатора и, как Шестакову показалось, довольная тем, что разговор оборвался.

— Когда у тебя первый экзамен? — она подсела вновь,

Он встрепенулся:

— Ровно через два месяца. Хотя не представляю себе, как оставлю бригаду. И готовлюсь через пень-колоду. Авралы, погоня за планом...

— Я тебе уже писала, что хотела стать железнодорожницей.

— Ну что же, железнодорожница... Если станешь колесить мимо нашей стройки — одобряю.

— Ты сам — птица перелетная! Улетишь на другую стройку. А там, может, и железной дороги нет, и вообще ничего нет, кроме вечной мерзлоты... Ты не ответил на мой вопрос: как нашел меня?

— Ты не указала в открытке — на восток или на запад проедешь в начале месяца. Пришлось ловить поезда в обоих направлениях.

— Я же думать не думала, что ты явишься на Хвойную! Намаялся по дороге из своего «почтового ящика»?

— Ты хотела сказать — из Приангарска? — он рассмеялся.

— ?

— Не успел написать, что нас перебросили туда. Срочный монтаж.

— Издалека пришлось добираться?

— Тысчонка километров, не так далеко, — сказал Шестаков, подражая Погодаеву.

— Я и не знала, что ты способен на такой подвиг!!!

Мариша вскочила и чмокнула его в щеку.

В этом блицпоцелуе выразилась ее благодарность, но нежности он не почувствовал.

«Плата за подвиг?» — он улыбнулся про себя..

— Я еще помню, Мариша, выпускные экзамены в школе. Может, и в самом деле сдам, — сказал он без всякого энтузиазма.

«А нужно ли было выпрашивать у Пасечника отпуск на две недели? — подумал он с неожиданной растерянностью. — Отправиться в путь, который Мариша назвала подвигом? Нежность, если она проявилась с опозданием, может, по словам Мариши, стать жестокой. Вот так же и подвиг, если он несвоевременный, может стать бессмысленным...»

Его овевал холодок, исходивший от Мариши, а он все мчался безбилетником сквозь непроглядный сибирский вечер в стремительных окнах, сквозь последний год, прожитый на стройках...

Согласный перестук колес, ресторанный гомон, звон посуды: звякает ложечка в стакане, позванивают бутылки на буфетной полке.

За окном пролетел еще один перегон, кажется третий по счету.

Вагон-ресторан опустел, посуду после обеда убрали, скатерти перевернули другой стороной, выбросили окурки из пепельниц, нарезали хлеб и пополнили хлебницы.

Скоро кончится перерыв, и пассажиров начнут кормить ужином.

Начало смеркаться, зажгли на столиках лампочки, наступило время, когда в стекле причудливо смешиваются отраженное нутро вагона и мимолетные пейзажи.

Ресторатор время от времени косился заплывшими глазами на безбилетного Шестакова, но обошлось без новых угроз, — видимо, не хотел ссориться с Мартыновой.

В Иркутске Шестаков сошел с поезда. Из-за того, что у него не было багажа, даже кепки на голове, он выглядел пассажиром, который вышел лишь слегка размяться, прогуляться по перрону.

Директор вагона-ресторана стоял в тамбуре. Он лениво ответил на прощальный кивок Шестакова, равнодушно посмотрел вслед уходящему безбилетнику.

— Ты, Мартынова, из регламента не выходи. Проводы короткие. Пассажиров за ужином полно. Разорвут Скуратову на части...

Вдруг заплывшие глаза его округлились, он отвернулся от Мартыновой и забыл о ней.

Из соседнего вагона вышел пассажир, который привык распоряжаться. На спине у него помятый рюкзак, в одной руке дерматиновый чемодан, в другой суковатая палка.

— Пассажир-то из жесткого вагона! — вознегодовал ресторатор, ища сочувствия у стоявшего рядом повара. — Вот тебе и секретарь обкома! Наверно, пенсионер районного значения. Рассиживал по часу за стаканом холодного чая, место занимал, выхватывал у официантки гривенники сдачи... А еще командует, старый хмырь!

Пассажир в синем френче неторопливо, с выправкой, которая выдавала бывшего военного, прошел по перрону и так же неторопливо исчез возле светящейся таблички «Выход в город».

Шестаков решил, что разумнее не искать ночлега на вокзале, а уехать на аэродром и там переночевать.

— До свидания через два месяца! — Она так поспешно его обняла и поцеловала, словно боясь, что стоянку поезда сократили и ей придется прыгать в вагон на ходу.

Мариша посмотрела Саше вслед — он шел обычным крупным, уверенным шагом.

Саша оглянулся: Мариша нерешительно махнула ему рукой, как бы не столько прощаясь, сколько отбрасывая нечто от себя.

40

Михеич поманил пальцем Антидюринга и, когда тот подошел, молча вручил ему радиограмму: «Маркарову. Встречай жену сегодня».

Беззвучно шевеля губами, Маркаров дважды перечитал радиограмму, растерянно потер лоб:

— Какая-то ошибка.

Он вопросительно взглянул на Михеича, тот пожал плечами.

— Может, фамилию перепутали? Эй, Садырин, поди сюда! Кто на южной лебедке подручным — Марков?

— Вспомнили! Марков в прошлом году рассчитался, а этот — Макарычев, только что из петэу...

Садырин выдернул из рук вконец растерянного Маркарова листок, пробежал его глазами и усмехнулся:

— Ловко ты холостяком маскировался! Но все равно жена тебя разыскала.

— Проверь-ка у радиста фамилию, — посоветовал Михеич. — Может, перепутали.

Маркаров побежал в радиорубку, но у него теплилась надежда — вдруг все-таки позывные Нонны?

В то же время это совершенно невероятно! Только на днях она прислала две заказные бандероли: монография «Юлий Цезарь», повесть польского фантаста Станислава Лема и сборник «День поэзии».

Вертолет приземлился, вышли бородатые незнакомцы с ружьями, за ними собаки. Геодезисты вытаскивали теодолиты, красно-белые рейки, ящики с плечевыми ремнями. Больше пассажиров не было, только груз.

Значит, кто-то разыграл Маркарова. И сделал это злой человек, поэтому и радиограмма без подписи.

Раздосадованный подошел он к бортмеханику. Тот сказал, что были еще пассажиры, но остались в Приангарске, вместо них погрузили анкерные болты, моток троса, баллоны с кислородом и ацетиленом. Переброска стройматериалов вертолетом — дорогое удовольствие. За аренду вертолета берут в час 590 рублей. Доставка каждого кирпича обходится в два с полтиной. Чего же удивляться, что каких-то пассажиров не взяли?

— А не было ли среди пассажиров молодой женщины, высокой, светловолосой?

Кто отстал от вертолета, какого пассажиры пола, возраста и масти, — бортмеханик не знал, ему перед отлетом и оглянуться было некогда, так с баллонами намаялись: тяжелые, сволочуги.

— До темноты будет еще рейс, ждите.

Маркаров постоял на бревенчатом настиле, бездумно следя за разгрузкой, уставясь в раскрытую дверцу кабины, будто после баллонов, после мотка троса могла волшебным образом возникнуть Нонна.

Тоскливее, чем ему, в эти минуты было только лайкам, которые прилетели с геодезистами.

Не в первый раз наблюдал Маркаров за четвероногими пассажирами. Уже по тому, как собака вслед за хозяином боязливо подымается по лесенке в кабину, можно отличить летящую в первый раз от опытной воздушной путешественницы.

Какое тяжкое испытание для лаек этот полет! Они выпрыгнули из раскрытой дверцы вертолета, отбежали подальше и как по команде легли на траву. Трава еще не успела выпрямиться после того, как замерли лопасти винта. Лайки мотали головами, дергали острыми ушами — поскорее избавиться от шума в голове и вернуть остроту слуха!

Печальными, совсем человеческими глазами смотрела лайка на своего хозяина, ей хотелось сказать:

«Все чутье отбило у меня ваше вонючее горючее. А тарахтенье-грохот притупило слух. Это вы, люди, почти начисто лишены обоняния, не умеете принюхаться даже к следам соболя, отличить его запах от запаха белки или медведя. Легко миритесь с тем, что вы такие тугоухие... Не слышите, как тетерева слетаются на березу, не слышите хвойных шорохов, когда прыгает белка. А мне, лайке, которой вы сами дали кличку «Тайга», без острого обоняния и слуха жить никак невозможно. Ты же, хозяин, первый в лучшем случае перестанешь брать меня на охоту, а в худшем — пристрелишь...»

«А ведь собака — знаменитое животное, — продолжал наблюдать Маркаров. — Много помогла в опытах академику Павлову, помогла в покорении космоса. Первой, до Гагарина, полетела в космос дворняга по имени Лайка. На собаках училась наша медицина...»

— Бедные лайки, — подумал он вслух, — не берегут вас, заставляют жить в человеческих условиях...

Прошло часа три, и следующий вертолет известил далеким стрекотом о приближении.

От будущей телебашни недалеко до вертодрома. Вот уже угловатая тень хвоста вертолета скользнула по посадочной площадке. Трава легла плашмя. Три алюминиевые ступеньки, и под ногами пилота, вышедшего первым, — бревенчатый настил, за ним — взъерошенная трава.

Нонна показалась в дверце кабины последней — замешкалась с багажом. В руке у нее чемодан, одно плечо оттягивает тяжелый рюкзак, на другой висит гитара в чехле.

Она в джинсах, в такой же куртке и в плаще не по погоде — видимо, плащ не влезал куда-то, и, чтобы не мять, Нонна надела его на себя.

Завидев подбегавшего Маркарова, она не опустила чемодан бережно, он выпал из ее ослабевшей руки.

Их обдувало ветром от лениво крутящегося винта, разносился запах керосина.

Долго стояли обнявшись. Нонна не намного ниже Маркарова, рослая, длинноногая. Могло показаться, что туфли у нее на платформе; на самом деле она была в кедах.

— Ну и чудеса! — вот все, что он смог выдавить из себя,

Он целовал ее лоб, щеки, глаза, волосы с исступленной нежностью.

После того как Нонна увидела Мартика, путешествие уже не казалось ей столь длинным, хотя стрелку часов она еще в Приангарске передвинула на пять цифр вперед.

— Написала тебе длинное-предлинное письмо. — Она едва не задохнулась. — А тут заплатили на студии дополнительно за девять съемочных дней в Батуми. И еще за репетиции. Вот и подумала: а почему бы не отвезти это письмо самой? Мы же оба — кочевники! Актеры часто в пути — гастроли, киноэкспедиции. Недавно летала из Свердловска на «Ленфильм», сыграла эпизод, а заодно там дублировали венгерскую картину. Я в этом фильме за Илонку и смеялась, и с женихом ссорилась. Я уже знаю, что на Ил-18 спокойнее летать в хвосте, двигатели не так сверлят уши, а на Ту-104, наоборот, впереди тише.

— Только очень прошу — чтобы число посадок у тебя было равно числу взлетов.

— Да, немаловажная деталь при воздушных путешествиях.

— Меня твой жених не интересует. Где письмо мужу? — он протянул руку.

— Перескажу на память. Во всяком случае, все достойное внимания. Без воздушных поцелуев авиапочтой... От них ни тепло ни холодно...

Она жадно засматривала ему в глаза, а он опустил голову, вперил взгляд в землю.

— Ты куда смотришь?

— На твою стройную тень. По тени обычно отличают призрак от реального предмета или существа. Есть тень — реальность, нет тени — нет предмета. Я радуюсь, что у тебя есть тень, и в этот час еще достаточно резкая. Значит, по небу летел не призрак, хотя и ангел...

— Я за тобою следую тенью, я привыкаю к несовпаденью, — пропела она смеясь и прижалась к нему, как бы спеша его разуверить в своей бесплотности.

— Справедливо говорят в Грузии, что женщина подобна тени: за ней бежишь — убегает, от нее бежишь — за тобой гонится.

Он обнял Нонну и только поэтому уразумел, что ее плечо отягощено лямкой рюкзака. Торопливо помог снять рюкзак и закинул его себе за широкую спину.

Они оставались наедине не потому, что их никто не видел, но потому, что сами в эту минуту не видели никого и не хотели видеть.

Нерассуждающая радость!

Стрекотал винт, а тут еще из вертолета выгружали грохочущую, бренчащую связку ведер, звенели на проволочном круге топоры, не насаженные на топорища, сварливо кричал что-то вертолетчику прораб Рыбасов, громко лаяла собака, провожая своего хозяина.

Нонна обратила внимание на вертолет, стоящий рядом, близнец того, каким она прилетела. Похоже, его стали разбирать и не успели разобрать до конца — без дверей, без антенны, без лесенки.

— Ну что же мы тут стоим? — сказал он наконец. — Пошли потихоньку...

Раскулаченный вертолет остался позади.

— Ты сильно изменился, — она удивленно вгляделась в лицо Мартика.

— Просто усы отпустил. Ты когда-нибудь видела картину Репина «Запорожцы»?

— Допустим, — засмеялась Нонна.

— Помнишь казака с люлькой в зубах? Склонился над писарем и диктует письмо турецкому султану. Вот такие усы я и решил отпустить... До чего же ты красивая!

— Такая же, как уехала, — она встряхнула головой и поправила волосы. — Галиуллины сказали, у вас женщины не водятся. Поскольку я здесь одна, можешь присвоить мне звание «Мисс Останкино-74».

Прораб Рыбасов улетал этим же вертолетом на совещание в Востсибстальмонтаж. Ночевать будет дома в Приангарске, значит, раскладушка в конторке сегодня пустует. Михеич, конечно, разрешит им устроиться там на ночь. Но куда деваться потом?

Мартик и Нонна проводили взглядом взмывший вверх вертолет.

— Когда я рядом с тобой, то никуда не хочу спешить. Отспешила свое перед отъездом...

Они помахали вертолетчику и двинулись в Останкино, благо до него рукой подать.

Он поправил рюкзак у себя на плече и театрально крякнул — ну и тяжесть, как только Нонна его дотащила? Уж не булыжниками ли он набит? Она принялась на ходу вспоминать, что же туда запихано.

Флаконы с жидкостью «Тайга» и «Дэта» от комаров и всякого гнуса. Стопка тетрадей с переписанными ролями — две роли нужно выучить, другие освежить в памяти, прорепетировать, проиграть наедине с собой. Две бутылки мозельского вина «Либфраумильх». Томик Есенина, это для чтения вслух. Две палки финской копченой колбасы. Увесистая гроздь бананов. На самом дне сковородка и бутылка с подсолнечным маслом, их всучила Зина Галиуллина, чтобы было на чем жарить грибы. И еще всякая всячина, забыла, что именно.

Она шла, сняв плащ, и гитара легонько похлопывала ее по бедру.

Нонна рассказывала смеясь, так легче скрыть смущение.

Возвращаясь в выплатной день с киностудии, она неожиданно для себя оказалась у кассы Аэрофлота. К черту позорное благоразумие, как подсказал гениальный поэт! Ее веселила сама мысль, что-она прилетит в Приангарск, и уже во всех подробностях представляла себе тамошний неказистый аэродром и Мартика, ожидающего ее за низким забором, обочь посадочной полосы.

Откуда ей было знать, что Мартик уехал из Приангарска, что в Свердловске ее ждет телеграмма, она пролетела мимо этой телеграммы?

Встретили ее на аэродроме Галиуллины, они рассказали, что три недели назад бригаду Шестакова неожиданно перебросили в глухую глушь на монтаж телебашни. В проектном институте зашились с чертежами обогатительного цеха, и поэтому Пасечник пообещал на пленуме горкома, что голубые экраны зажгутся в Приангарске прежде, чем окна покроются инеем.

Нонна выслушала Галиуллина и слегка растерялась. Отправляться назад?

Галимзян посоветовал ей лететь дальше. Туда, к монтажникам, ходит вертолет, иногда по два-три раза на дню.

А не причинит ли она неприятностей Мартику? Пойдет молва...

В бригаде знали об их близких отношениях, но в Приангарске это не так бросалось в глаза, а на тесном таежном пятачке, где все народонаселение — человек двадцать пять... К тому же, напомнила Зина, среди них немало знакомых Нонны — Шестаков, Чернега, Кириченков, Нистратов, там и Садырин, который куражился и орал из зала «клюет!».

А вот Погодаева Нонна не встретит. Он оставил бригаду, придумал себе очередную творческую командировку, помогает музейным работникам из Братска разбирать, грузить на баржи старинные дома, мельницу, часовню в деревне, которую скоро затопят.

Нонна показала круглый картонный футляр, в каких студенты носят свои чертежи. В этом футляре свиток карт, Нонна по просьбе Мартика купила их для Погодаева. В Москве на Кузнецком мосту, рядом с фирменным магазином «Консервы», находится магазин «Атлас». Ей удалось выполнить заказ, она заходила несколько раз и достала карты Ленинграда, Скандинавии, Северного морского пути, низовьев Енисея с портом Дудинка и Ангары в нижнем ее течении. Галимзян удивился непонятной просьбе Погодаева, взял у Нонны футляр, он передаст карты, как только Погодаев объявится.

А что касается Нонны, рассудили так: Галиуллин даст радиограмму, чтобы Маркаров встретил жену четырнадцатого, рейс номер такой-то... Если женой не назваться, служебную радиограмму не примут и не найдут местечка на вертолете, у них каждый килограмм на счету.

Нонна даже не заехала в незабываемую гостиницу, где она телеграммой попросила забронировать номер, а переночевала у Галиуллиных.

Узнав о прилете Нонны, Варежка после работы примчалась к ним. За дни летних гастролей молодые женщины успели подружиться. Нонна приобрела душевное расположение Варежки и отвечала ей прочной приязнью. Писем не пишут, а взаимные приветы через Маркарова передают.

У них много общего — одногодки, обе рослые, привлекательная внешность, много пережили, у обеих не сложилась семейная жизнь. Ни про ту, ни про другую не скажешь, что у нее душа нараспашку. Обе не общительны по-бабьи, не говорят расхожих комплиментов. Каждая по-настоящему увлечена своим делом, держится независимо, ни ту, ни другую не назовешь беззащитной.

При этом Варежка слывет недотрогой, защищается словами-колючками, умеет осадить пошляка, нахала; впрочем, делает это не всегда своевременно и с чем бо́льшим опозданием, тем грубее. Легко поранить ей душу, и, как она однажды посетовала, жаль, что на такой случай медики еще не нашли обезболивания.

Ну а Нонна защищается от жизненных неурядиц оптимизмом, преданностью любимому искусству. Не утвердили кинопробу? Обошли с распределением ролей в новой пьесе? Надо унять непрошеные слезы, этих слез нет в ремарке драматурга, их нет в сценарии, надо убедить себя, что это — мелкие обиды, как ни сильно ее огорчение. Утешение она будет искать в симпатиях и признании зрителей.

Варежка поделилась с Нонной своим огорчением: не пришлось поехать с бригадой в Останкино. Кажется, впервые в истории вертолет взял на себя обязанности подъемного крана. Так и без куска хлеба останешься на старости лет. А подымать своим краном по винтику, по кирпичику скучно.

Поскольку бригада в командировке, Варежка переезжает в Братск. Зовут земляки, ее ждет там мощный подъемный кран.

А Нонна поделилась с Варежкой своей нерешительностью — лететь ли в Останкино, назвавшись женой Маркарова, как советует Галимзян? Женщине легче представить себе положение, в каком окажется Нонна. Долго ли ославить, осрамить?

Варежка уверена, что ребята встретят Нонну приветливо, а если кто станет коситься — наплевать и растереть. Ребята поймут, что приехать вот так, как Нонна, — значит оказать бригаде щедрое доверие.

Уже пришло время отправляться на аэродром, а Галиуллин не мог найти ни газика, ни «Москвича», ни пикапа, ни рафика, ни уазика. Согласился их выручить водитель десятитонного КрАЗа. Чемодан и рюкзак погрузили в кузов, а Нонна с гитарой в руках, Галимзян и Зина втроем забрались в кабину, уселись рядом с водителем.

— Рюкзак очень тяжелый, не сядут у тебя рессоры? — спросила Зина у водителя, едва КрАЗ тронулся с места,

Нонне удалось вылететь вторым рейсом, и вот она и ее тень вместе прилетели сюда.

— Почему вашу глухомань назвали Останкино? — спросила Нонна, когда они вышли на лесную просеку.

Официально никто это поселение так не называл. И, однако же, по этому самозваному адресу почтари переправляют им письма из Приангарска.

Таежное Останкино даже не поселение, а бивак, стойбище, которое навсегда прекратит свое существование с отъездом монтажников. Что станут делать добрые люди в глухомани, у подножья башни, когда ее водрузят на крутой сопке, на отроге какого-то безымянного хребта?

Когдатошнее зимовье приспособили под склад. На двери висел замок, по словам Маркарова, единственный замок во всем Останкине. Прораб Рыбасов всякую просьбу о выдаче инструментов или материалов начинает словами: «Я лицо материально ответственное...» Нет и не будет резона ездить охотникам в это зимовье, движок и вертолеты распугали окрестное зверье на годы вперед.

Миновали вагончик без колес, переведенный на оседлый образ жизни. Может, вагончик бросят здесь за ненадобностью, а может, зимой поставят на санные полозья и утащат. Вагончик этот у них — и конференц-зал, и чертежная; в углу за картонной ширмой, заклеенной старыми чертежами, стоит раскладушка Рыбасова.

Котлопункт под хвойным навесом. Самодельный круглый стол; на исполинский пень горизонтально установили катушку из-под кабеля. Нонна заинтересовалась — как сюда попала эта столешница? Осталась в наследство от электролинейщиков. Они монтировали севернее сопки высоковольтную линию, а катушку притащили сюда по зимнику.

— Наш обеденный стол, — с гордостью сообщил Мартик.

Вокруг стола — грубо отесанные скамейки.

Миновали большую палатку. Хотели установить еще маленькую палатку для женского персонала, но ее на базе Востсибстальмонтажа не нашли. Поневоле отказались от поварих, обед привозят в термосах на вертолете, ну а в нелетную погоду, бывает, питаются всухомятку.

Зимовье, вагончик, котлопункт, радиорубка и две палатки вдоль просеки образовали подобие улочки. Дошли до второй, крайней палатки.

И чем ближе подходили, тем нерешительнее шагал Маркаров с чемоданом и рюкзаком, тем озабоченнее становился.

Не острил сам и не откликался на шутки Нонны; она вопрошающе покосилась на него.

Куда же все-таки пристроить Нонну?

В закуток прораба, завешанный чертежами? Но это только на одну ночь.

Уступить ей свою койку в палатке, а самому перебраться на койку Чернеги? Тот сдает экзамены в Иркутске и вернется через несколько дней.

Не все мужики отнесутся к ее вселению благожелательно. Да и как может молодая женщина не стеснить жильцов мужского общежития?

Получив радиограмму, он не посоветовался с Шестаковым, опасался, тот не поверит, что приезд Нонны — полная неожиданность для Маркарова.

Не посоветовался, не успел ничего предпринять и злился на себя за это.

У входа во вторую палатку их увидел Садырин.

— Гляньте, кто прилетел — женщина, друг человека! — Он побежал им навстречу и выхватил чемодан у Маркарова.

Услышав голос Нонны, из палатки, с учебником и тетрадью, вышел Шестаков. Да, нелегко готовиться к экзаменам, когда теснотишься в неуюте, в общежитейском ералаше и отмахиваешься от мошкары. Мало всего этого, еще Кириченков битый час стучит в уши костяшками счетов; Кириченков собирается в отпуск и подсчитывает: сколько ему выплатят отпускных? Как это подсчитать? Весь полученный за год заработок нужно разделить на 25,4 (среднемесячное число рабочих дней) и умножить на число рабочих дней предоставленного отпуска (основного и дополнительного). Для среднего заработка учитывают только те премии, которые выплачены победителям соцсоревнования, все другие премии в расчет отпуска не входят.

Нонна попросила Шестакова не отвлекаться от занятий: ребята ее устроят, под открытом небом не останется.

Минутой позже к палатке подошел Михеич. Он тоже приветливо поздоровался с Нонной, но ей показалось, что смущен встречей, и быстро куда-то ретировался.

Она передала Шестакову привет от Варежки, та соскучилась без бригады, а еще просила сказать, что уезжает в Братск.

Нонну встретили как старую знакомую. Садырину нравилась роль гостеприимного хозяина, он больше всех суетился и хлопотал.

Напомнил о брезентовом пологе, который без толку полощется на ветру, мокнет под дождем, высыхает на солнцепеке и снова мокнет над кузовом брошенного грузовика. Грузовик торчит на давным-давно растаявшем зимнике и ждет капитального ремонта — лопнул карданный вал. Можно приспособить тот брезент, натянуть маленькую палатку, чтобы устроить гостью с семейными удобствами. Только бы переправиться через речку, добраться до этого грузовика-инвалида...

Маркарова удивило неожиданное дружелюбие Садырина. Сколько ядовитых гадостей наговорил ему в последнее время Маркаров! На самом деле это дружелюбие относится к Нонне и вовсе не связано с ним. Нонна достаточно самостоятельная личность, чтобы Садырин не воспринимал ее лишь как симпатию своего соседа по палатке. Может быть, впервые в жизни Садырин отнесся к женщине с таким неожиданным для него самого уважением — ему чертовски нравится решительность Нонны, ее смелая искренность, безоглядная честность перед собой, перед всей бригадой.

Садырин и Маркаров отправились к брошенному грузовику, а приволокли брезент втроем, им помогал... Погодаев.

— Откуда вы? — удивилась Нонна. — Еще сегодня утром Галиуллины сказали, что вы где-то на Ангаре.

Погодаев объяснил: он уже неделю в Останкине. Возвращаясь из Братска, чуть ли не на ходу пересел на аэродроме в Приангарске из самолета в вертолет и не успел доехать до города, повидать Галиуллиных.

— Что нас объединяет с вами? — спросил Погодаев, сердечно поздоровавшись с Нонной. — Не знаете? Мы оба скучаем по одной и той же личности. Я Мартиросу из Подъеланки два письма накатал.

Хотя Погодаев приехал в Останкино позже других, он уже лучше всех знал округу, с полсотни километров отшагал по тайге вдоль безымянной речки, а характер у этой речки норовистый, вспыльчивый, не угадаешь, что за поворотом...

Погодаев провел их охотничьей тропой к брошенному грузовику, нашел брод через речку.

Палатку поставили под вековой лиственницей, там, где тайга подступает к зимовью-складу.

Последние колья вбивали в полутьме. Притащили с полдюжины одеял, а постель Нонна стелила уже в темноте.

— В темноте, да не в обиде, — весело сказал Мартик.

41

Когда их театр приезжает куда-нибудь на гастроли и в гостинице распределяют номера — сколько амбиции, мелких обид! «У директора есть душ, а у меня, заслуженной артистки, нету», «Не забывайте, что я Северцев-Донецкий!»

Весной у них в Свердловске в актерском общежитии затеяли ремонт котельной, и дом на десять дней остался без горячей воды. Девичий переполох, домохозяйки только об этом на лестнице, в лифте и судачили, вздыхали так, будто перебой с горячей водой — это только начало, а за ним последует конец света.

Как все далеко от этого шалаша — на другой планете, и как все давно было — тысяча лет назад!

С милым рай и в шалаше.

Ночью движок молчал. А на рассвете брал на себя роль будильника и тарахтел день-деньской. Под брезентовым пологом со щелями каганец лучше было не зажигать: мошка тучей летела на огонь, бессмысленно торопясь сгореть.

Чтобы меньше допекали комары, Нонна надела рубашку Мартика.

— Твоя рубаха ближе к телу, — сказала она, засыпая.

Она стала еще желаннее ему, чем прошлой осенью в Приангарске и чем нынешней ранней весной в Свердловске.

Она долго лежала не шевелясь, прислушиваясь к птичьим голосам, их не могло заглушить слитное гудение комаров. Она подсмотрела, Мартик не спит, и сказала:

— Когда ты рядом со мной, я и здесь чувствую себя дома. Ты меня не бросишь?

— Поставим телебашню, улечу с ребятами, а тебя одну оставлю зимовать в этой палатке.

Она повернулась к нему, засмеялась и произнесла с придыханьем:

— Возлюбленный мой.

Ей так хотелось, чтобы он начал новый день заново обласканный.

— А может, суть вовсе и не в тебе, — сказала она позже. — Может, вся суть во мне?

— А я что же, сбоку припека? — он отодвинулся, притворившись обиженным.

— Внешняя оболочка у меня весьма привлекательная, — Нонна не улыбнулась. — Иногда в голову забредают разумные мыслишки. А все же... Мы с сердцем ни разу до мая не дожили, а в прожитой жизни уж сотый апрель есть. Моей Дунечке три года, шестнадцать премьер за моими плечами, семь раз в кинотитрах мелькала. А душа в ушибах... В твоем присутствии меня тянет быть не собой...

— Если верить Плутарху, сердце влюбленного живет в чужом теле...

Нонна проснулась такая же счастливая, какой заснула, хотя понимала, что ее ждет трудный день.

Она была готова к тому, что ее появление в Останкине вызовет пересуды. Завтракать не пошли. Он отправился на котлопункт за кипятком.

Пока по второму разу закипал в стороне прокопченный чайник, он услышал разговор за столом-катушкой, под хвойным навесом.

— Вам-то какая забота, товарищ прораб? — допытывался Садырин. — Они что, паспортный режим в Останкине нарушили? Так наш поселок вообще на белом свете не числится. Живем в тайге. И нарушать нечего.

— Надо считаться с общественным мнением, — сказал Рыбасов с недовольной миной.

— Это вы, что ли, взялись выражать здесь общественное мнение? — спросил Погодаев. — Вы, что ли, один представляете наше общество?

Нонна нравилась Михеичу, он хорошо помнил вечер, когда она пришла перед отлетом из Приангарска проведать его, больного. Но к чему афишировать свои отношения с Маркаровым на все Останкино?

— Женщина моральная. Я против нее не возражаю, — с трудом выдавил из себя Михеич. — Но в мое время полагалось сперва развестись, а потом заново невеститься. Это ей минус.

— Да не невеста она Антндюрингу и не сожительница, а жена. Понимаете? Жена! — горячился Погодаев.

«Почему-то словам «сожитель», «сожительница», — подумал Маркаров, — придали уничижительный, живущий рядом со сплетней, или чиновнически-протокольный оттенок... Co-жители — вместе живут, спутники по жизни. Кто может быть ближе?..»

Маркарова не удивил прораб Рыбасов, но Михеич огорчил...

Как только чайник вскипел, он неслышно отошел от костра, пока его не заметили сидящие за столом-катушкой, а там разговор продолжался.

— Сходить замуж не долго, — твердил свое Михеич. — А вот обручиться на всю жизнь... Правило-закон! Еще пойдут кривотолки...

— От вас и от Рыбасова эти кривотолки и пойдут. А больше не от кого...

— Что значит — жена, не жена? — спросил Погодаев. — Если она могла прилететь за столько тысяч километров, туда, где солнце закрыто тучей комарья и гнуса, чтобы быть с любимым, считай — ее свадебное путешествие. А штамп насчет развода — одна формальность.

— На чужой рот пуговицу не пришьешь, — упрямился Михеич. — И не всякий рот можно зашить, как мешок.

— Сами криво не толкуйте. Что в их отношениях кривого? Кого обманули? Где тут ложь? — Погодаев начинал сердиться.

— Мне вот на них смотреть приятно, — сказал Шестаков. — И они к нам со всем доверием.

— Терпеть не могу, когда бабы сплетничают, — разозлился Погодаев, — а когда этим мужики занимаются, и вовсе противно.

— Разговоры, разговоры, слово к слову тянется, — запел Садырин, вскочил с пня и, топоча ногами, как в переплясе, подошел вплотную к Михеичу, — разговоры стихнут скоро, а любовь останется...

Самый пожилой в Останкине, самый авторитетный на монтажной площадке, добрая душа, но боязливая — как бы не нарушить какое-нибудь обязательное постановление, как бы, не дай бог, не сделать исключения из правила. Цепляется за параграф, за правило-закон, как монтажной цепью за конструкции...

Разговор перекинулся на фильм «Начало», который недавно видели в Приангарске. Варежка тогда еще возмущалась, что в какой-то рецензии в какой-то газете в фильме усмотрели аморалку. Безнравственность как раз в том, что Куравлев вернулся к законной злыдне! И вообще, все, что с любовью, — нравственно, а самый наизаконнейший брак без любви — безнравственный. Выдают видимость добродетели за добродетель...

Маркаров о пересудах промолчал и когда они завтракали, и когда Нонна провожала его на работу...

Не было в Останкине обитателя, который рано утром не торопился бы в сторону башни. С просеки виднелся ее верхний контур.

Дорога шла в гору. Возвышенность, где монтировали телебашню, всяк называл по-своему: сопка, холм, а Погодаев по-сибирски — взлобок.

И ветер в той местности задувает покрепче, чем в низинке. Вертолетчики и такелажники последними словами ругают этот ветер — раскачивает плывущую в воздухе очередную секцию башни.

Нонна и Маркаров шли, взявшись за руки, а впереди маячил Погодаев в желтой каске мотоциклиста, болотных сапогах с раструбами.

Маркаров окликнул Погодаева — Нонна выполнила его просьбу, привезла четыре карты из пяти, которые он просил, карты ждут его у Галиуллиных.

Услышав про карты, Погодаев просиял, подбежал к Нонне и порывисто обнял ее.

— Вы как ребенок, которому подарили игрушку.

— Сегодня же дам Галимзяну радиограмму, пусть срочно пришлет карты вертолетом.

— А что за срочность? — поинтересовался Шестаков. — Не успел вернуться и снова — пора в путь-дорогу?

— Тише ты, — Погодаев опасливо поглядел в сторону шагающего Михеича. — Не подымай шума раньше времени. У меня месяц передышки до новой ссоры с Михеичем...

Последнее объяснение с ним состоялось у Погодаева неделю назад, по приезде в Останкино он сразу предстал перед Михеичем.

— Опять заявился, перекати-поле?

— На высоту потянуло, Матвей Михеич. Нервы не выдержали на земле топтаться.

— Ты, парень, без цели бродишь по жизни, — сказал Кириченков поучительно. — Нужно знать, чего ищешь.

— А я знаю. Ландшафты красивые ищу. Людей хороших ищу.

— Все равно лучше нас не нашел, — самодовольно ухмыльнулся Кириченков.

Погодаев признался Мартиросу: вернулся потому, что захотелось приложить руки к живому делу, к телевидению, захотелось помочь землякам из Приангарска догнать эпоху.

У него был и чисто эгоистический интерес к телевидению. Он дважды смотрел в Иркутске передачу «В мире животных», и она ему так понравилась, что он спросил сегодня Нонну — не помнит ли она случайно, о каких зверюшках шла речь в последней телепередаче?

Шестаков с доброй завистью подумал о Погодаеве: «Он смотрит дальше меня. Уже знает и радиус действия этой ретрансляционной башни, и сколько телезрителей появится в округе, он уже беспокоится, завезут ли вовремя в Приангарск телевизоры...»

Михеич недолго и неумело скрывал, что обрадован возвращением Погодаева, это ему плюс. Будет кому командовать такелажем. Опытный, осторожный и в то же время смелый такелажник, монтаж телебашни как раз по нему.

Через полчаса после первого появления Погодаева у подножья башни он и Михеич уже изучали чертеж. В монтаже Михеич посильнее, но, когда дело касается подъема тяжеловесов, не прочь обмозговать задачку с Погодаевым. Тот не спотыкается о всевозможные тросы и растяжки, с хитрой такелажной наукой на «ты»...

Погодаев шагал так ходко, будто и не подымался в гору. Вскоре его не стало видно. Михеич отстал от Погодаева, но и к компании Маркарова не прибился.

Михеич чувствовал себя в тайге, на горном перевале, намного лучше, чем в Приангарске, — вот что значит микроклимат! Реже хватался за грудь, реже жаловался на одышку, реже сосал валидол, чаще брал на себя командование бригадой, помогал Шестакову выкроить час-другой для занятий.

«Мне когда-то попался мастер, черствая душа, не оказал содействия, вот я на всю жизнь и отстал от техникума».

В той стороне, где находится вертодром, лес пониже ростом. Шестаков пояснил: чтобы обеспечить более плавную посадку вертолета, с подлетной стороны спилили высокие деревья, преимущественно лиственницы.

На подходе к башне, справа от нее, на бревенчатой взлетной площадке стоял вертолет — подъемный кран.

Спиленные стволы, устланные сплошняком в два наката — один поперек другого, — образовали посадочную площадку. Вертолет весит двадцать семь тонн...

Нонна спросила: а как добрались сюда люди в первый раз, без вертолета, когда еще не было этого бревенчатого паркета площадью двадцать на двадцать метров?

— Добрались с помощью трелевочного трактора, — сказал Шестаков. — Барахтался, продирался трактор и, по уши в грязи, продрался по оттаявшему зимнику. У зимника уже начинались весенне-летне-осенние каникулы.

Странно, однако, выглядел вертолет — без дверцы, без лесенки. Пилот, повернув голову влево, следил, как подтаскивают конструкции для подъема очередной секции. Приветливый, разговорчивый, он принялся объяснять Нонне, что к чему. Вертолет «раздели», чтобы увеличить его грузоподъемность. Сняли и радиостанцию дальнего действия, вытащили сиденья из кабины, два запасных бака, все инструменты. В итоге облегчили вертолет на две с половиной тонны. Это позволяет поднимать секции телебашни с места, без разбега. Нонна сама увидит, как вертолет ввинчивается в воздух. Поднимается на высоту 150 метров и несет на крюке секцию телебашни весом без малого пять тонн.

Есть еще сложность, о которой нельзя забывать при монтаже: вертолетчик сидит, как водитель автомашины, слева. Чтобы ему обозревать площадку, следить за ходом монтажа, вертолет должен подлетать к башне справа.

Когда выбирали площадку для вертодрома, учли местную розу ветров — ветры, преобладающие здесь в это время года.

Ну а если ветер подлету не благоприятствует?

Тогда сидим у башни и ждем погоды.

Монтаж был бы проще, будь здесь, в тайге, не вертолет, а могучий подъемный кран, твердо стоящий на ногах. В обычных условиях конструкции, насколько это возможно, укрупняют внизу. А при монтаже вертолетом нецелесообразно приваривать дополнительно к секции даже верхний и нижний элементы лестниц, рифленые стальные листы переходных площадок. Самое важное — облегчить груз, который несет в своем стальном клюве винтокрылый кран.

Нонна решила каждое утро провожать Мартика с товарищами на стройку. А сама будет сидеть где-то поблизости со своей тетрадкой. Приятное с полезным.

Но работе над ролью мешала ее горячая причастность ко всему, что происходит вокруг...

Время от времени повисает и винтится, винтится, как привязанный, вертолет над башней; слышен надсадный стрекот его мотора.

На площадке внизу тарахтит движок.

Все громогласно переговариваются между собой, крики «вира», «так держать», «полундра», «хоро-о-ош», «майна помалу», «поше-о-ол».

Только вот у Михеича сел голос. Казалось бы, какая связь — сердечная мышца и голосовые связки? А вот поди же... Он не мог подавать зычные команды, как когда-то, и Погодаев транслировал их Шестакову на верхотуру.

Скворчащий звук электродов Кириченкова: будто сало жарят на огромной сковородке.

Хроническая ругань Рыбасова.

Разбойничий свист Садырина,

Доносится визг бензопилы «Дружба», и Нонна каждый раз вздрагивает от уханья, гулкого треска дерева, обрушенного вблизи.

Нонна затыкает уши, не отрывает глаз от тетради, пытается вникнуть в текст, но не понимает ни слова.

В Москве она своим каллиграфическим почерком переписала роль в тетрадку. Мартик похвалил ее почерк, а Нонна сказала, что хороший почерк ей жизненно необходим. Чем неразборчивее записи, чем больше каракуль, тем труднее заучивать роль. В чистописании ей нельзя отставать от учительницы, которая правит письменные работы школьников или делает записи в их дневниках.

Вообще же она на память не обижается. Иногда на спектаклях, опережая суфлера, выручает коллег — произносит в вопросительном тоне реплику, о которую запнулся партнер.

А здесь текст почему-то не заучивался. Затея ее оказалась несостоятельной. И она уже поняла, что дело не только в разноголосице стройки — она часто отвлекалась.

Мартик занят на подготовительных работах. От его расторопности зависит, удастся ли сократить затраты летного времени при монтаже.

Подмости устроены для безопасности внутри башни. Стоя на них, закрепляют болтами новую секцию, а уложены дощатые подмости на кронштейнах; монтажники называют их уголками. Старые уголки срежут, Кириченков приварит новые уголки — можно подымать следующую секцию.

Она глядела на верхушку башни, отыскивала глазами Мартика и ждала, когда тот махнет ей рукой.

42

На следующий день Нонна проводила Мартика к подножью башни, поздоровалась с мотористом вертолета, поглазела, как вертолет неподвижно висит над телебашней.

На ее глазах макушка предыдущей, уже установленной в проектное положение смонтированной секции попала в углубление висящей в воздухе секции, и произошла их стыковка. Михеич махнул вертолетчику белым флагом — сбросить стропы.

Вертолет сбросил их с облегчением и ушел на посадку. А на макушке башни началась напряженная работа, и Мартику некогда было махнуть Нонне рукой.

Она повернула назад и нерешительно углубилась в тайгу.

Нонна взяла с собой ведро, чтобы вечером угостить ребят жареными грибами. Грибы здесь более крупные, чем под Москвой. Наверное, потому, что подмосковным грибам редко удается дожить до зрелого возраста, их выискивают и срывают молоденькими. К каждой сыроежке выстраивается очередь горожан. А на тутошние грибы никто и не глянул. По этой глухомани навряд ли кто ступал после сотворения мира.

Медведей она не боялась. Погодаев сказал, что медведи сыты: в лесу поспела ягода — и знакомств с людьми не ищут, да и тарахтенье движка их пугает.

А вообще-то встреча с медведем для девушки — хорошая примета: выйдет замуж. Но относится ли эта примета к одиноким женщинам, числящимся в браке?

Не боялась она и заблудиться, нужно только не терять из виду речку, надежный ориентир.

Она надела кеды, две пары носков, джинсы, плотную куртку из того же материала с обшлагами, перехваченными резинками, перчатки, подняла воротник. Намазала «Дэтой» лицо, шею, а на случай, если мазь не убережет от комаров и всякого гнуса, взяла накомарник. Таежная экипировка прошла еще утром под присмотром Мартика.

В первые дни после приезда она брала флакон с «Тайгой», но, похоже, комары приняли эту вонючую жидкость за долгожданное лакомство. Спасительной «Дэты» явно не хватит, а купить ее в Приангарске и даже в Братске невозможно.

В «Литературке» печатают раздел «Если бы я был директором...». Хорошо сыграть директора она не смогла бы, но отдельные советы может дать.

В таежных городах и поселках нет средств от комаров, от мошки. Эту самую «Дэту» надо продавать не только в аптеках, но и в табачных, газетных киосках, на пристанях, аэродромах, всюду, всюду...

Она надела накомарник, чтобы спастись от комариной тучи и продолжать свои занятия. Облюбовала поляну, заросшую иван-чаем, а по краям кустами буйно цветущего шиповника. Это ее репетиционный зал.

Однажды на нее обрушился ливень, да такой неистовый, что она мгновенно промокла. Горький запах почек и листьев так сгустился, что он, этот запах, воспринимался не только обонянием, но и вкусом — горечь легла на губы.

Нонна заучивала роли легко, а на этой поляне, отороченной розовым, текст запоминался прямо-таки играючи.

В театральном училище Нонна не понимала, как важно тренировать зрительную память, понимание это пришло недавно, и теперь она повседневно задавала себе уроки наблюдательности.

Она приучала себя внимательно присматриваться к окружающим — сколько потом на сцене оживало жестов, телодвижений, походок. Гениально сказал Бальзак, что походка — физиономия тела.

Собравшись лететь в Сибирь, она купила билет на самолет за неделю, считая дни и ночи до вылета.

В предотъездные дни поток лиц вокруг потерял для нее всякий интерес, как толпа, которая в часы пик омывает с обеих сторон дежурную при эскалаторах метро — мелькают, мельтешат лица вокруг стеклянной будочки. А в состоянии ли она в конце дежурства различать лица? Они сливаются в одно смутное разноликое пятно.

И только когда Нонна сдала на весы чемодан, тяжеленный рюкзак и осталась с плащом, сумкой, свертком карт и гитарой, вернулся интерес к тому, как ведут себя пассажиры на аэровокзале.

Рейс 143 в Братск задерживался. Ночевать на аэровокзале? Близилась ночь, и увеличивался спрос на мягкие кресла в зале ожидания. Пассажиры с детьми составляли кресла по два, образуя подобие кроватки, и укладывали детей.

Нонна все сновала, сновала по засыпающему, но столь же ярко освещенному залу и вглядывалась. Какое невероятное обилие поз может принять человек на грани сна и бодрствования, полусонный или спящий. Спят свесив ноги и спят широко их расставив, свернувшись калачиком или вписавшись в квадрат кресла, огражденный с трех сторон мягкими стенками. Кто положил голову на край спинки, кто прикрыл лицо платком от яркого света.

Иные пассажиры неприкаянно, как Нонна, бродили по залу и оглядывались — не освободилось ли где кресло, останавливались у стенда, изучали подмоченное нелетной погодой расписание.

И все время репродуктор, не приглушая голоса, приглашал кого-то регистрироваться, звал на посадку, сообщал о новой задержке самолета восточного направления. Задержаны вылеты на Усть-Каменогорск, Сахалин, Красноярск, Читу. Из-за скверных метеоусловий рейс на Симферополь откладывается, время вылета будет сообщено дополнительно...

Наконец Нонне удалось плюхнуться в еще теплое кресло. И как ни устала, решила себя проверить, приноравливаясь к креслу, меняя одну наблюденную позу за другой, выбирая для себя поудобнее, — урок, который она задала себе в бессонную ночь.

Она подумала, все это пригодится ей в пьесе, принятой театром к постановке. В той пьесе она — кругом положительная, новатор — после ночной смены ждет приема у бюрократа директора — кругом отрицательного, «староватора». Надо поставить в приемную квадратное кресло, и, меняя позы и жесты, она изобразит безмолвное негодование.

Но один только облик не может объяснить внутреннее состояние человека, с помощью одних только внешних признаков нельзя судить о его поведении.

Рассказывая Мартику о своем возвращении в Свердловск из Приангарска, она вспомнила об одном пассажире; с прошлой осени он у нее перед глазами.

Она вошла в самолет и не сразу села на свое место, оно было занято каким-то неопрятным, небритым пожилым кавказцем. Он неохотно поднялся, уступая Нонне место, она раздраженно посмотрела ему вслед. Сел он на несколько рядов дальше и, как оказалось, снова на чужое место, вызвав новое недоразумение. И в третий раз его попросили убраться с чужого места — ну что за бесцеремонность, в самом деле!.. Во время кратковременной стоянки самолета в Новосибирске она снова увидела несимпатичного ей пассажира. Он бродил по аэровокзалу, чуть пошатываясь, в грязной, помятой одежде, ботинки в глине, без шапки, черные с сединой волосы всклокочены. Казалось, лицо его за несколько часов полета еще гуще заросло серой щетиной. Мужчина, который перед Нонной занял очередь за чашкой кофе, сидит в самолете рядом с кавказцем, и тот поделился своим горем. Двадцатидвухлетний сын утонул в Ангаре. Нырнул глубоко, как привык нырять в Каспийском море, а вода в Ангаре прогрелась только сверху. Его нашли под корягой, где еще не растаял лед, тело было сведено судорогой. Отец сопровождает оцинкованный гроб с телом сына, билет отцу продали без нумерованного места.

Когда Нонна рассказала эту трагическую историю Мартику, ей вновь стало непереносимо стыдно: так жестоко ее обманул внешний облик несчастного отца. Да, наблюдательность не может скользить по поверхности, она должна касаться психологических глубин.

Мартик задумался и заставил задуматься ее.

Если совершенно разные психологические состояния могут характеризоваться схожим внешним видом и похожей манерой поведения, значит, актрисе, драматургу, режиссеру нужно всегда помнить и другое: душевные потрясения, трагические события, переживаемые различными людьми, могут внешне проявляться совсем по-разному.

Он любил, когда Нонна начинала перед ним представлять. В субботу, например, весь день, начиная с завтрака в палатке, изображала угодливую, ловкую, расторопную служанку. Пестрая тряпочка заменяла кружевную наколку, а кухонное полотенце — фартук. Она строила глазки, делала церемонные книксены в джинсовых брюках, принимала вдруг такую позу, что можно было легко вообразить: нахально задрала юбку и поправляет сползшую подвязку, в надежде, что ловелас маркиз оценит ее прелести и прельстится ими.

Да что служанка у сиятельного сластолюбца! Понаблюдав за прорабом Рыбасовым, она тонко скопировала его неуверенную, спотыкающуюся походку, все его половинчатые, округлые, невыразительные жесты и то, как он держит голову слегка набок.

Она подняла плечи, вытянула шею, тщась стать повыше, и Мартик распознал Чернегу, когда тот стоит рядом с Варежкой.

Нонна удивленно подняла брови, округлила глаза, запустила растопыренные пальцы в волосы, — да это же Садырин своей пятерней взъерошил шевелюру.

Она насупила брови, повела плечами, как штангист, выходящий на помост, потом сощурила глаза, хитро поглядела на Мартика и поцокала языком.

Он узнал себя и расхохотался.

Но быть наблюдательной — это еще не само искусство актера, а лишь предпосылка к нему. Можно глядеть со стороны и пластично запечатлевать подмеченное. А вот каждый раз переживать на сцене за свою героиню, принимать в свою душу чужие страдания, как свои собственные!

Прошлой осенью, после гастролей в Приангарске, она решила готовиться к отъезду из Свердловска; отыграет зимний сезон — и в Москву. До каких пор можно жить кукушкой, подбросив Дунечку матери, снимать комнату, мотаться на съемки, на гастроли?

Но так трудно вырвать себя из репертуара, к которому привязана всеми кровеносными сосудами, нервами, и оказаться за краем той театральной афиши, где постоянно значится: «Н. Кононова». Словно кануть со сцены прямо в небытие... В неведомом и вовсе не академическом столичном театре, если туда возьмут, она будет трудно вживаться в новые для нее пьесы, не отказываясь от самых захудалых ролей.

Не все безоблачно и в Свердловске, где народная артистка Катунина, наперекор возрасту, ревнует Нонну, когда та в очередь с ней играет в «Бесприданнице». Хотя народной давно пора играть не Ларису, а Мурзавецкую в «Волках и овцах» или Вассу Железнову. Исполняя романс, народная садится с гитарой к зрительному залу спиной, а за сценой — гитарист. Когда гитарист напивался, аккомпанировать приходилось Нонне. За сорок лет сценической деятельности народная не научилась играть на гитаре, а поет тусклым, дребезжащим голосом. Когда же Ларису исполняла Нонна, после романса ей долго хлопали, иногда пела на бис... Больше всего выдают возраст женщины ее руки и шея. У Катуниной морщинистая шея и подагрические руки, она повязывает шею косынкой, руки в длинных кружевных перчатках. Молодящаяся и нарумяненная старость всегда более стара, чем натуральная.

Ну а в чем артистическое превосходство Нонны над этой персональной пенсионеркой?

Если забыть на минутку, что Нонна красива и что у нее абсолютный музыкальный слух? Когда она вчера вечером делилась своими театральными заботами с Мартиком, он сказал:

— Понимаю, тебе обидно аккомпанировать за кулисами на гитаре, когда Катунина на сцене. А может, это у тебя просто эгоизм молодости и красоты? Твои претензии будут обоснованы, когда тебе самой уже нечему будет учиться у персональной пенсионерки... В наш век конкурсов красоты, показа мод, броской рекламы мы научились ослепительно улыбаться. Но бесчувственная дешевая улыбка не заменит гамму чувств!..

Мартик и не подозревает там у себя, на верхушке телебашни, что она весь день думает о его словах.

Да, у старушенции есть чему поучиться: богатству интонаций, безупречной дикции — кто догадается, что у нее полон рот искусственных зубов. Но актерская техника — дело наживное, а вот слезы молодящейся Ларисы... Каждый спектакль — натуральные слезы в знаменитом объяснении с Паратовым. А слез Катунина не вытирает вовсе, как это делают сейчас молоденькие актрисы, изображая героинь Чехова или Островского, — осторожно прикладывают платочек к нижнему веку, позабыв, что в те времена ресницы тушью не красили.

Не так-то просто сохранить и девическую восприимчивость Ларисы, ее безоглядную веру в любовь и в то же время пронизать образ взрослым и горьким жизненным опытом, не оставившим никаких иллюзий, — о, это удается только настоящим талантам! Конечно, за долгие годы у Катуниной выработалась театральная сноровка, выверен глазомер, она чутко слышит каждое слово партнера. Но глазомер, чутье, опыт — все это не заменяет, а лишь дополняет живое чувство.

Если пенсионерка, представляющая на сцене молоденькую Ларису, плачет искренними горючими слезами, вызывая сопереживание всего зала, заставляя плакать зрителей, — значит, Катунина не утратила силы сценического воображения, эмоциональной свежести. А это акт сознательного и управляемого перевоплощения, акт воли, рожденной высоким искусством. И если этой эмоциональной свежести нет — появляется опасность штампа, повтора, тиражирование самой себя...

Надо же было забраться в приангарскую тайгу, репетировать с накомарником на голове, держа рукой в перчатке тетрадь с ролью, чтобы превозмочь обиду и раздражение против тщеславной Катуниной.

И всегда помнить — сама по себе внешность, даже самая фотогеничная, еще не дает Нонне превосходства...

Мартик упрекнул ее в эгоизме молодости, и он, к сожалению, прав. Раньше она просто не задумывалась всерьез о трагедии Катуниной, ей стало стыдно.

Есть довод и в пользу того, чтобы остаться в Свердловске: местная киностудия снимает ее охотно и часто, а еще неизвестно, удастся ли ей сняться в будущем году, хотя бы в эпизодах, на московских киностудиях.

Заманчивая штука — кинематограф, Нонна неравнодушна к экрану. Расхаживает сейчас по тайге, зубрит роль, а где-то в это самое время крутят фильмы, где она снималась в эпизодах: гарцует на лошади как заправский гусар, пляшет на чужой свадьбе или проносит мимо полицая корзинку с грибами, а под ними — магнитная мина...

Она не решалась признаться — есть еще одна немаловажная причина, из-за которой застряла на распутье. На два летных часа из Свердловска короче путь до Иркутска, чем из Москвы. Она улыбнулась под накомарником, вспомнив, как Мартик обрисовал здание иркутского аэропорта: его построили на самой заре авиации, еще до того, как француз Блерио отважно перелетел через Ла-Манш. Но и на заре двадцатого века иркутский аэровокзал выглядел несколько устаревшим...

Нонна любила репетировать в уединении. Не проборматывать текст, а произносить фразы во весь голос, ища при этом точную жестикуляцию, манеру поведения своей героини. Словом — вживаться в образ. Посторонние свидетели этих трудных, подчас мучительных репетиций только мешали бы. Впрочем, иногда она продолжала репетировать, гуляя с Мартиком, заставляя его подменять какое-то действующее лицо из пьесы.

— Постой здесь, Мартик. Раздраженно пожми плечами. Теперь резко обернись, а я буду в ужасе пятиться от тебя...

Она все меньше стеснялась его, а он все лучше понимал, чего она добивается. Иногда подсказывал точную интонацию, жест, а иногда не соглашался с ее трактовкой какой-то сцены, говорил, что изображение поверхностно, не проникла в характер.

Она не обижалась на его замечания, потому что знала, как он требователен к самому себе, а его требования к ней говорили о степени доверия.

С тех пор как умер отец, Нонна ни с кем так откровенно не говорила о своей актерской работе, как с Мартиком. Ни с кем после отца у нее не было такой тонкой духовной связи, ни одна душа на свете не понимала ее с полуслова, с полувзгляда, по дрожанию век, по неуловимой тени на лице, по нервной жизни пальцев.

Разве бывает у людей одна интуиция на двоих?

Во всех подробностях вспомнила она день похорон: в театральном фойе с зеркалами, завешенными черным, стоял гроб с телом Николая Николаевича Кононова, гримера театра.

Его видели всегда только в очках, а в гробу он совсем не был похож на себя живого: лежал без очков, и поэтому лицо его казалось особенно беззащитным перед лицом смерти.

43

Пожалуй, Варежке не следовало выступать с такой горячностью, даже запальчивостью, но говорила она по существу.

До каких пор в Приангарске, в Братске, в других молодых городах будут строить дома по устаревшим проектам? И почему архитекторы забывают о местных климатических условиях?

Разве можно назвать удобной квартиру, если негде высушить одежду, обувь? Придет парень со смены промерзший, роба обледенела, шапка, валенки или унты не оттаяли. Кто первый пришел, тот и завесил батарею своей одеждой. А другим где сушиться? Авторам проекта и невдомек, как в нашей Иркутской области живут работяги. Они не только топчутся на снегу, а бывает, дни напролет барахтаются в сугробах, как, например, лесорубы или высоковольтники. А нашей сестре, хозяйке дома, негде развесить белье после стирки, хранить варенья-соленья. Нет погреба, негде хранить картошку.

Велосипеды, мотоциклы, лодочные моторы и кадушки с кислой капустой, всякое домашнее барахло зимует на балконах. А жильцы вторых этажей, у кого балконов нет, держат свои кадушки на козырьках парадных подъездов, кадушки вмерзают до мая.

Проект жилого дома новой, улучшенной серии портят никчемные балкончики, их почему-то называют французскими. Площадь такого балкончика ноль целых и шесть десятых квадратного метра; выйти на него грузному человеку или тем более вдвоем — места не хватит. Может, на юге Франции там горшки с цветами ставят? Но нам-то к чему вместо окна — балконная дверь? Чтобы из нее всю зиму несло сибирским холодом? Разве пустые бутылки на том балкончике копить для оптовой сдачи (в зале засмеялись).

Сибиряки должны потребовать от Госстроя РСФСР, от тех, кто руководит гражданским строительством, быстрее разработать другой проект, а с никудышной серией 464-А расстаться, разлука будет без печали.

Но и в новом, улучшенном проекте пятиэтажного общежития есть ошибка: сушильная комната предусмотрена только на первом этаже. Когда этот проект обсуждали на собрании, народ настаивал, чтобы сушилки были на каждом этаже.

— Это уже излишество, — подал реплику из президиума товарищ областного масштаба.

— Скажите, пожалуйста, где вы сами в ненастный день сушите одежду и обувь, когда приходите с работы? — спросила Варежка с притворной заботливостью и плохо скрытой насмешкой.

Ей зримо представился вход в кабинет ответственного товарища областного масштаба: двойная дверь-шкаф, бесшумная, пухло обитая дерматином с обеих сторон.

— Конечно, отдельные недостатки в проектах жилых домов еще имеют место, но...

— Вот потому, — перебила Белых, — с недостатками и трудно бороться, что они отдельные. Тем более если отдельные недостатки размножают устаревшими сериями. У нас и частушку поют в общежитии: «А в отдельных магазинах нет отдельной колбасы».

Товарищ областного масштаба уже и не рад был, что ввязался в спор. Она живо изобразила, как выглядит сушильная комната, единственная в доме, после рабочей смены. Кстати, сушилка не оборудована; теплый воздух должен подыматься от самого пола. Теснотища — не меньше, чем в Ноевом ковчеге, шкафчиков нет. Шутка сказать — четыреста жильцов! И все в глине или в снегу. Только представьте себе эту картину! Парень снял с себя верхнюю одежду, обувь, а потом в носках идет в душевую к себе на этаж...

Свое выступление на сессии депутат В. П. Белых (Приангарский избирательный округ) закончила несколько неожиданным призывом:

— Побойтесь бога, дорогие архитекторы из Госстроя!

Депутаты похлопали Варежке, она села на свое место рядом с Княжичем, тот одобрительно пожал ей руку.

— Можно выразить недостатки проекта одним словом, — сказал Княжич, воинственно топорща седой хохолок и протирая модные очки. — Дом нефункционален. — Он заметил ее вопросительный взгляд и пояснил: — Дом не выполняет тех функций, которые для него обязательны.

Выступление Белых понравилось не всем.

— В большинстве пунктов следует признать вашу правоту, — вкрадчиво похвалил ее после заседания товарищ областного масштаба. — Но дружески советую — легче на поворотах...

— Опасаетесь, у меня тормоза не в порядке? Какой русский не любит быстрой езды? А сами, видимо, не торопитесь. За прошлый год план по жилью выполнили на семьдесят один процент. А как с пятилеткой? В этом году план по новосельям снова не выполните. Молодожены маются в общежитиях разного пола.

— У вас там беспорядок. В общежитиях для холостых много семейных, а в доме молодоженов взяли моду разводиться.

По интонации, по выражению лица, лишенного взгляда, Варежка поняла, что товарищ областного масштаба осведомлен о ее семейных делах и намекает на них...

Когда в прошлом году в облисполкоме узнали о личных неурядицах депутата Белых, начальство вызвало ее и уговаривало помириться с мужем. Какой пример подает депутат своим избирателям? Как она оправдывает их доверие? Захочет какая-нибудь гражданка посоветоваться о своих семейных делах. У нее и язык не повернется, когда узнает, что депутат — сама разведенная или разжениха, как еще говорят в России.

Возбудил бы Валентин дело о разводе — Варежке было бы легче оправдаться. Ее положение отягощается тем, что сама добивалась расторжения брака.

Каждый из семи тысяч избирателей, отдавших за нее голос, хотел видеть ее удачливой в делах производственных, общественных и личных. И теперь вправе задать вопрос: что у нее приключилось?

И у многих, кто узнает о ее бытовом неустройстве, Варежка вызовет разочарование.

На всю жизнь запомнила она день выборов на основе всеобщего, равного и прямого избирательного права при тайном голосовании, когда с 6 часов утра до 10 часов вечера голосовали за кандидата в областной Совет Варвару Петровну Белых.

Среди семи тысяч избирателей найдутся и такие, кто ее безоговорочно осудит, особенно из числа пожилых. Каждой тетеньке не объяснишь, почему ее любовная лодка разбилась о быт, почему ноги привели ее в народный суд. Слушается дело о расторжении брака...

Валентин Белых знал, что семейная неурядица принесет Варежке дополнительные неприятности из-за ее депутатского положения. Но он с этим не посчитался. При сильно завышенном чувстве собственного достоинства он то и дело разыгрывал роль обиженного, так ему было удобнее. А любви, как сейчас поняла Варежка, ни самолюбие, ни болезненная обидчивость, а тем более самолюбование — не нужны. И сила, а тем более насилие любви не нужны. Любовь питается прежде всего взаимным доверием. Но если бы Варежка примирилась со столь пустодушной жизнью — потеряла бы всякое уважение к себе...

Товарищ областного масштаба хотел ее уколоть, но вряд ли подозревал, как больно ударил.

— Вы кинокартину «Член правительства» смотрели? — спросила она неожиданно.

— Смотрел.

— У героини тоже по семейной линии было неблагополучно. Ефим, такой же ревнивый, ходил за ней по кинокартине. Все не мог успокоиться: «Что, я буду мужем при тебе состоять?» Но мужик Ефим, тот хотя бы не пил, а мой... Что касается «моды разводиться», как вы только что выразились, эта мода тем сильнее, чем больше мужья пьянствуют. Мы на прошлой сессии давали вам наказ — добиться сокращения продажи винно-водочных изделий. К сожалению, наказ не выполнен...

— Боюсь, депутат Белых, что при вашем скандальном характере избиратели не назовут вашу фамилию при выборах в областной Совет в следующий раз.

— А вы не бойтесь, — зло отпарировала Варежка, и глаза ее потемнели. — Будьте смелее! Я же вот не боюсь. Ни за себя, ни за избирателей. Откуда вам известно, как они оценят мою депутатскую работу? Вдруг возьмут и, против вашего желания, снова назовут мою фамилию? А характер у меня вовсе не скандальный, а памятливый и настойчивый.

44

В пятницу во время обеда Погодаев неожиданно предложил срубить для молодых избушку. Палатка щелястая, ночью шел дождь, и все намокло, да и комары одолели.

— Даю добро. И назначаю тебя старшим прорабом «народной стройки»! — дурашливо распорядился Садырин.

Бревна под боком, мох в избытке, надвигается конец недели, мужики при желании смогут выкроить свободные часы. Прораб Рыбасов улетит на выходные в Приангарск, не будет наводить тень на плетень.

Верховодил на стройке Погодаев. Когда дело касалось плотницкой работы, многие ему уступали. Погодаев и по тайге бродил, не снимая с пояса легкий топор.

Валить деревья не пришлось, вон сколько срубленных стволов по краям просеки — оттащили в сторону и бросили. Нужно только распилить, обтесать бревна и сложить венцы. На своем охотничьем веку Погодаев срубил не одно зимовье. А избушку без печки, без трубы, без теплого тамбура, без двойного пола смастерить проще простого.

Старший прораб «народной стройки» Погодаев оказался удачливее, чем его двойник, такелажник на телебашне Погодаев. Предполагали, отказавшись от отдыха, вести монтаж башни и в субботу. Но резкий, порывистый ветер сдул встречный график монтажа, и вертолет остался недвижимо стоять на посадочной площадке. Помимо порывов ветра следует учитывать воздушный поток от винтов вертолета, а им вместе под силу снести в сторону монтируемую секцию.

Ветреный день пошел «народной стройке» на пользу.

В самый разгар работы, когда стучали топоры, появился Чернега. Он летал в Иркутск, в институт на экзаменационную сессию. На обратном пути задержался на день в Приангарске, хотел повидать Варежку и, может быть, сходить с ней в кино в выходной день.

Она передала привет Шестакову. Чернега хотя и относился к нему с симпатией, но, увидев Шестакова, ревниво промолчал.

Чернега обрадовался неожиданной встрече с Нонной, а еще больше тому, что она привезла гитару, да еще такую модерновую!

Попросил разрешения взять несколько аккордов.

— Гитара отменная. Может, ее знаменитый мастер смонтировал? Один итальянец в средние века такие скрипки делал, что дожили до нас. И на каждой скрипке ставил свой знак качества.

У Нонны и Чернеги может получиться мировой дуэт — гитара и баян. Чем не ансамбль? Только вот репетировать некогда.

Едва Чернега включился в работу, как сразу же по-новому организовал подъем ошкуренных бревен для верхних венцов. Бревна уже не подымали тужась, кряхтя, «раз, два, взяли», а закатывали вверх по крутым сходням.

Погодаев к двуручной пиле приставил Садырина и Чернегу, сделал это умышленно.

Садырин признавался себе, что наподличал тогда у магазина «Культтовары», не раз уже заговаривал с Чернегой, но тот не отвечал и не здоровался.

— Ну хватит дуться, Чернега, — Садырин снова сделал попытку помириться. — Ты не красная девица, которую я лишил невинности, а я...

— Не желаю с тобой разговаривать.

— Да сто лет ты мне не нужен!

— У тебя совести никогда не было, а если появится — не будешь знать, что с ней делать. Ты меня не только избил. Ты, если хочешь знать, мне психотравму нанес. Если бы тогда в милиции не нагадил... Еще показывал мне на пальцах решетку...

Молча допилили могучий ствол сосны. Пила у двух неприятелей ходила с согласным визгом.

Михеич был сам не свой. Второй раз у него разлад со всей бригадой. Первый раз — при коллективном бегстве из котлована на две высокие опоры, разобщенные Ангарой. И сейчас все, кроме него, работают на «народной стройке».

Проходя мимо плотничавших монтажников, — солнце сияло на лезвиях их топоров, на ощеренных зубьях пил, — он замедлял шаг или останавливался и подолгу глядел. Удивленно посмотрел на усердного, молчаливого пильщика Садырина. Одобрительно кивнул Погодаеву, который хлопотал за старшего.

Выходит, попутал его Рыбасов, неправильную оценку дал приезду в Останкино актерки. Ведь самое главное — что? Ребята относятся к ней с симпатией и уважением. Это ей плюс. Даже гордятся тем, что прилетела за тыщи километров к их товарищу. Если такая, можно сказать, известная личность влюбилась в простого монтажника, каждый из них может мечтать о такой же принцессе...

Избушка быстро прибавляла в росте. Односкатная крыша, дощатая дверь. Оконце смастерили, учитывая габариты ветрового стекла, снятого с того же грузовика, утонувшего на зимнике.

Только в час обеда в Останкине было тихо — плотники воткнули свои топоры в пнища, окружавшие стройплощадку.

К позднему субботнему вечеру терем-теремок вчерне был готов, и Погодаев, властью старшего прораба «народной стройки», отстранил от работы бригадира Шестакова без права появляться на стройплощадке — пусть отдохнет, выспится досыта и все воскресенье просидит за учебниками.

— Зубри, зубри, тренируйся ка попугая, — подбадривал Маркаров на следующий день Шестакова, уткнувшегося в учебник. — Без зубрежки протянешь на экзамене ножки.

В воскресенье к «народной стройке» подключился экипаж вертолета и заспанный Кириченков. Первые два дня он участия в работе не принимал, но, когда пришло время ставить стропила, согласился приварить скобы.

В тот день Михеич мимоходом сделал какое-то замечание Нистратову, прикрикнул на Садырина, который, как заметил Михеич, тяп-ляп ошкурил бревно.

Поздней ночью при лунном свете еще стучали топоры, а в понедельник утром терем-теремок предстал взорам обитателей Останкина во всем своем свежеотесанном, пропахшем смолой сказочном обличье.

Как назвать воздвигнутый терем, лучшее сооружение в Останкине?

Кириченков предложил поднадоевший Самострой, его дружно освистали. В конце концов назвали Лунный терем, поскольку работали лунными вечерами, лунную ночь под воскресенье — напролет.

Еще на крыше терема стлали рубероид, а Маркаров с помощью Нистратова и Садырина уже перетащил туда все движимое имущество — чемодан и рюкзак Нонны, гитару, свой обшарпанный чемодан и две увесистые пачки книг.

Рубероид на крыше придавили камнями. С полянки, где прежде работала легкая пилорама, нанесли кучу опилок. Духовитый и мягкий паркет! Могучий срез лиственницы — круглый столик, чурбаки — табуретки, три гвоздя, вбитых в стену, — шкаф, топчан застлан хвоей.

На радостях Антидюринг прикрепил кнопками к бревенчатой стене фотографии, по которым соскучился. Нетерпение новосела! Так вместе с ним и Нонной в Лунном тереме поселились: Гагарин, Энгельс, Хемингуэй, Шукшин, Сарьян и Цицерон.

Погодаев горделиво огладил реденькую бородку и подал команду «шабаш».

Шумной гурьбой отправились на речку. Не у всех доброхотов-плотников нашлась смена чистого белья. Две недели назад белье отправили в стирку вертолетом в Приангарск, но прачечная не справляется с заказами, аэродром не справляется с перевозками, и белье застряло — то ли чистое, то ли грязное.

Нонне не разрешили помогать на стройке терема, зато теперь она затеяла вселенскую стирку. На рассвете Маркаров начерпал из речки воды, наполнил железную бочку, разжег костер. Она стирала пропотевшие майки и рубахи в ванночке. Стояла Нонна так, чтобы ее овевало дымом от костра и легче было совладать с мошкой, а чистое белье развешивала на кустах, на хвойном подросте с надветренной стороны.

Нонна окончила стирку и сидела, не чувствуя рук. Мартик поцеловал ее руки, горячая мыльная пена смыла с ногтей перламутровый лак.

— Без маникюра твои руки еще красивее.

— Я и не подозревала, что ты такой тонкий подхалим.

После стирки она помогла дежурному раздать обед. Погода в первой половине дня была нелетная, вертолет задержался, и обед правильнее было бы назвать в тот день ужином.

— Что ты наших ребят обстирала и на котлопункте сотрудничаешь, это тебе плюс, — одобрил Михеич.

С опозданием вернулся прораб Рыбасов. Он обомлел, увидев свежесрубленную избушку, склонил голову и заорал:

— Кто позволил взять бревна?

— Эти жалкие трехметровые обрезки? — удивился Шестаков. — Сами напилили.

— А рубероид?

— Валялся без толку под той лиственницей, — дал справку Михеич.

— Много берете на себя. Не забывайте, что я материально ответственное лицо!

— Вы хоть и материально ответственное лицо, а роняете такое... — Садырин знал, что разрушить терем-теремок прораб не посмеет, самое время ему нагрубить.

Когда Рыбасов отошел, спотыкаясь на ровном месте и оглядываясь, Садырин довольно громко сказал Шестакову:

— И не лицо у него вовсе, а харя. Конечно, тоже материально ответственная.

Михеич искательно заговаривал с Маркаровым, и было очевидно: старик жалел, что ершился, но еще не собрал смелости признаться в этом.

— Старик — добрая душа, чувства у него молодые, современные. А думает консервативно, — сказал Мартик тихонько Нонне.

В знак примирения он решил пригласить Михеича на новоселье, надо помочь ему выйти из неловкого положения. Посоветовался с Нонной, и та предложила — Михеича пригласит она. Ей легко притвориться, что она слыхом не слыхала о его оппозиции, она предоставит Михеичу возможность все забыть; конечно, если он сам этого захочет.

Лунный терем не мог вместить всех приглашенных на новоселье.

Нонне хотелось принарядиться, снять наконец брюки и принять гостей в легком, коротком платье, покрасоваться фигурой, своими ногами, чуть полноватыми в икрах и узкими в щиколотках.

В Останкине, при тамошнем сухом законе, к концу недели все-таки разрешалось распить бутылку на троих. Сто шестьдесят шесть «банных» граммов водки за наличный расчет. Это гуманное исключение из правила помогло достойно отметить такое крупное событие, как ввод в эксплуатацию нового жилобъекта — Лунный терем.

Садырин протянул Нистратову его порцию водки, но тот запрещающе поднял руки. Когда монтажников посылали в Останкино, Рыбасов не включил Нистратова в бригаду. Михеич замолвил за него слово Пасечнику: Нистратов бросил пить, но может растормозиться. В тайге сухой закон, реже соблазны, легче себя превозмочь.

Закусили бутербродами с финской колбасой под названием сервелат.

Нонна достала из рюкзака большую гроздь бананов и две бутылки вина.

Маркаров держал в руках бутылку и изучал цветную этикетку:

— Могу доложить, что фирма Арнольд Брёш торгует мозельским вином больше двухсот лет. Либфраумильх! Если перевести дословно — «молоко любимой женщины». А по-немецки «молоко богородицы». Название пошлое, но вино знаменитое.

— Особенно если заесть бананом, — Нонна выдала каждому гостю по два банана.

— Я их сроду не едал, — Чернега надкусил банан вместе с кожурой.

— Эх, село, — презрительно буркнул Садырин, уже наполовину очистив банан и жадно заглатывая его.

— Тропический фрукт, в Индии бананы дешевле хлеба, — сказал Михеич.

Чем приветливее угощала Нонна участников «народной стройки», тем более неловко Михеич чувствовал себя.

Наверно, поэтому разглагольствовал так охотно о чем придется, вспомнил про сухой закон в индийском штате Мадхья Прадеш.

— Тебя бы временно переселить в Индию, — повернулся Михеич к Нистратову. — Климат там, правда, влажный. Но зато закон со всеми строгостями — спиртного полный год не нюхали. Пригласили однажды нашу братию на прием к президенту, ихний национальный праздник. Столько обид — того пригласили, этого не пригласили. На влажное белье черные костюмы понадевали. На мученье шли люди, сколько с одними галстуками мороки, скользят, как кобры. Доехали до резиденции, даже слюнки потекли. А там, извольте радоваться, содовую воду разносят, кока-колу, чай с молоком. Правда, чай душистый, крепкий. Вернулись из Дели, разнервничались. Сложились вшестером втихомолку, наняли джип, сгоняли через джунгли в соседний штат, привезли виски и нелегально распили за здоровье того самого Ганди, который запретил алкоголь и завещал свой запрет потомству...

Нистратов осмелел и выпил из стаканчика, заимствованного из чьего-то бритвенного прибора. Это же только раз в жизни приведется попробовать на вкус «молоко любимой женщины».

Михеич, Шестаков, Погодаев, Чернега, Нистратов, Кириченков, Садырин, два вертолетчика сидели на ближних пнях, на бревнах. Нонна натянула на себя брюки: мошкара не позволила долго красоваться в платье.

Дуэт Нонна — Чернега перебрался из полутемной тесноты на открытый воздух. Уселись на колоде у самого порога.

Другой дуэт — Нистратов и моторист с вертолета — стоял за артистами. Каждый из ассистентов размахивал хвойным опахалом, отгоняя мошкару.

Для начала Чернега, явно подражая какому-то артисту, встряхнул длинными волосами и сыграл «Славное море, священный Байкал», подпевали все.

На словах «молодцу плыть недалечко» к общему хору присоединил и Нистратов свой пропитой басок. Со следующим куплетом он осмелел, а еще через минуту погрузился в сладкий восторг, какого не испытывал много, много лет. Пьяные хрипло орут, не слушая друг друга, кто в лес, кто по дрова, лишь бы погромче... Поют по пьяному делу почти всегда «под сухую», без самой захудалой гармошки, балалайки, гитары. А вот петь, как сейчас... Он взглянул на Михеича, тоже подпевавшего, сердце его распахнулось перед верным товарищем, который так пособил ему. Нистратов почувствовал, как слезы текут по его щекам, — он ожил!

— Ты хоть знаешь, что это за омулевая бочка? — спросил Погодаев у Нистратова.

Омулевая бочка — легендарное судно бродяги, беглого каторжника. Вернее сказать, не судно, а посудина. Сучковатая палка вместо мачты, рваный арестантский кафтан вместо паруса.

Погодаев удивился, что Нистратов так расчувствовался. А тот вспомнил своего близкого дружка Лукиных, с которым они выпивши не раз орали про омулевую бочку.

За несколько дней до выезда бригады в Останкино Нистратова вызвали свидетелем в народный суд. Разбиралось дело водителя первого класса Лукиных. В трезвом виде он — добрая душа, отличный водитель автобуса, а в нетрезвом — прогульщик, скандалист. Нистратов рассказал Михеичу, что народный суд признал его дружка ограниченно дееспособным. Есть такая 16-я статья Гражданского кодекса РСФСР. По этой статье органы опеки назначают попечителей хроническим алкоголикам. Вот и Лукиных будет теперь лишен права без согласия попечителя распоряжаться своим имуществом, получать зарплату, расходовать ее. И лечить его станут принудительно.

Нистратов очнулся от невеселых размышлений, когда Нонна запела вполголоса под гитару — «По смоленской дороге». Может, будь понадежнее рук твоих кольцо, — покороче б, наверно, дорога мне легла... Жаль, нет Зины Галиуллиной — это ее любимая песня, Зина — со Смоленщины.

Зазвучали вместе, да так складно, гитара и баян. Над поселком несся, осмелев, грудной голос Нонны.

К терему потянулись обитатели обеих палаток, прибежали с вертодрома.

Нонна спела о том, как девушка просит любимого взять ее с собой в край далекий. Она обещает быть ему там верной женой, потом сестрой. Парень отказывается: есть у него в краю далеком и жена, и сестра. Нонна настаивала: «там в краю далеком буду я тебе чужой», парень упрямо не соглашался: «чужая ты мне не нужна...»

Песня печальная, но, допев ее до конца, Нонна весело поглядела на Мартика.

Рыбасов вышел из вагончика и сел на ступеньку, прислушиваясь к песням, веселым голосам, несущимся от Лунного терема. Он обрек себя на самоизоляцию. Михеич сперва послушно поддакивал и что-то бормотал о семейных устоях, а сейчас сидит как ни в чем не бывало на этом вольнолюбивом сборище.

Потом Нонна дорогой длинною да ночью лунною проехалась на тройке с бубенцами, потом...

— Хорошая музыка, — похвалил Кириченков. — Гитара! И недорогой ведь инструмент. Намного дешевле баяна, тем более — аккордеона...

— Гитару-ширпотреб можно и за восемь рэ купить, — откликнулся Чернега.

— Не дороже килограмма водки, — подсказал Нистратов.

— Всего восемь рублей, а сколько удовольствия!

— Опять ты, Кириченков, деньги слюнявишь-считаешь. При чем тут восемь рублей?

— Если считать по-кириченковски, — сказал Михеич, — и ордена все дешевые. Одиннадцать копеек за каждую ленточку всего-то взяли с меня в московском Военторге, когда я свои планки менял.

Расходясь, благодарили новоселов, но самые прочувствованные слова сказал, прощаясь, Михеич,

В его словах Маркаров и Нонна услышали не высказанное вслух признание своей неправоты.

Чернега принес фонарь «летучая мышь», иначе Нонне пришлось бы прибираться и развешивать на трех гвоздях свой гардероб уже в темноте.

Пока она устраивалась, Мартик пересел поближе к фонарю и уткнулся в книгу. Нонна только посмеивалась. Она бы обиделась, если бы не знала — не умеет дня прожить без книги.

Погодаев увидел огонек в ветровом стекле-окне и постучался к новоселам.

— Я на минутку. Наверно, устали от гостей. Сколько народу набежало...

— Слава богу, не в пустыне живем. Одиночество отнимает у человека способность испытывать какие бы то ни было наслаждения.

Мартирос сидел с какой-то мудреной книгой, но не читал, а подтрунивал над Нонной. Только что она уронила тетрадь с ролью и опрометью плюхнулась на пол. Уронить тетрадь — плохая примета, есть только одно верное средство не провалить новую роль — сесть на упавшую тетрадь.

— Скажи Геннадию спасибо, столько опилок здесь насыпал, — Мартирос поднял Нонну с пола.

Зашел разговор о суевериях.

— По старой примете полагается в дом первой кошку впустить, — засмеялась Нонна. — Только где ее взять в тайге?

Погодаев вспомнил Байкальск, где во дворе рабочей столовой поварихи разделывали рыбу. Все окрестные кошки сбегались на этот банкет и угощались потрохами. Погодаев заметил тогда, что самой пугливой, забитой была черная кошка. Подумать только, как она страдает от нашего идиотского суеверия! Бедняжка, скольким камням была мишенью, сколько получила пинков, ударов палкой, сколько злобных «брысь» услышала на своем кошачьем веку!

— Тут есть над чем подумать, Геннадий, — глубокомысленно изрек Маркаров. — Совсем новый взгляд на проблему суеверия.

Естественно, разговор коснулся «народной стройки». Если бы не Погодаев, никакого Лунного терема не было бы и в помине. Особой своей заслуги Погодаев не видит. Предложил начать «народную стройку» не потому, что добрее, заботливее других, а хорошо знал по опыту — это вполне по силам нескольким мужичкам, если они умеют обращаться с топором и у них есть желание помочь.

Наверное, Нонна и Мартирос удивятся, если узнают, что Погодаев однажды рубил избушку для себя.

— Что-то на тебя не похоже, — Мартирос с недоверием поцокал языком.

— Да, случай невероятный. Но у меня свидетели есть — Галиуллины.

Несколько лет назад дотянули путь сообщения Хребтовая — Усть-Илимск до поселка Новая Игирма. Место сказочное, сосновый бор великолепный, там бы поставить дом отдыха. Погодаев ходил то лето в геодезистах, пробирался с теодолитом, рейками через глухую тайгу. 78-й километр будущей дороги. Вбитые ими колышки определяли координаты будущих разъездов, мостов, вокзалов, улиц. Все эти годы он помнил отметку 294,04 метра — уровень Усть-Илимского моря. По этим отметкам протянется извилистая линия берега.

Когда он проходил на лыжах по будущему берегу моря, присмотрел пень, стесал на нем кору и на новоявленной смолистой табличке вырезал ножом цифры 303,09. Пень-репер не был предусмотрен геодезией, стоял на девять метров выше уровня моря, совсем рядом будет плескаться вода.

Погодаев давно хотел поселиться на берегу моря, завести лодку, пусть даже без мотора, иа веслах ездить на рыбалку, охотиться на уток. Близко от пня и начал строить себе избушку.

Поселится в ней, женится на ком-нибудь, чтобы не было скучно, и будет себе жить-поживать.

Улицу, которая не значилась даже на кальке, он назвал Приморской. Заготовил несколько доморощенных табличек и прибил их к свежесрубленным домикам, изгородям, деревьям. Название «Приморская» звучало нелепо на таежном сухопутье, но с каждым месяцем становилось более реалистичным. Море подступало все ближе. Жители Приморской улицы подумывали о моторных лодках, о рыболовных снастях, о подсадных утках для охоты, собирались заводить собак. Без собаки — какая же охота на уток? И половины подстреленной дичи не найдешь. Подранки тянутся на сушу, прячутся в камышах, в прибрежной траве, в кустах под корягами.

— Но когда я узнал, что дно будущего моря не успеют очистить от леса и подлеска, разочаровался и плюнул на свой план. — Погодаев говорил сердито, старое раздражение шевельнулось в нем. — В прошлом году проехал по ветке Хребтовая — Усть-Илимск, сошел на станции Новая Игирма. Нашел старый пень-репер, нашел полуразрушенный сруб, — так и стоит без верхних венцов, без крыши. Расстроился донельзя. Защемило сердце, когда увидел торчащую из воды макушку березки. Березка не отражается в воде во весь рост, как ее подружки на берегу, глядящиеся в воду. Ствол ее уродливо, неестественно переломлен толщей воды. Не ландшафт, а свалка леса, стыдно смотреть...

— У нас шла пьеса «Деревья умирают стоя», — вспомнила Нонна. — Тоже трагедия. Но к затопленным березам никакого отношения не имеет.

45

Как ни доставалось на монтаже телебашни, как ни уставали за день-деньской, после работы тянуло в тайгу, и Антидюринг с Нонной не отставали от других.

Сегодня Маркаров вошел в палатку, где пустовала его койка, и позвал на прогулку Шестакова. Тот сидел невеселый, с учебником на коленях, от приглашения отказался. На днях он вернулся с разъезда Хвойная, догнал свою бригаду в тайге. Сидел сейчас молчаливый.

Услышав разговор, в компанию напросился Садырин, черт настырный. Маркаров кивнул ему без энтузиазма, но обидеть ударника «народной стройки»...

По обыкновению они отправлялись в тайгу, ведомые Погодаевым. Вот уж с кем не заблудишься!

За поясом у него всегдашний топор, за плечом ружье. Легок на ногу даже в болотных сапогах, с закопченным у костров рюкзаком, который Погодаев упрямо называл котомкой. Сейчас котомка не оттягивает плеч — там котелок и чайник.

Когда Погодаев рядом, тайга раскрывает Нонне свои тайны. Он знает деревья, кусты, цветы, травы, грибы, ягоды. Знает повадки зверей, птиц. Он чуть-чуть кокетничает своей осведомленностью, держится старым таежным волком, хочет понравиться.

Нонна, по городской привычке, замедляет шаг, когда проходит мимо подосиновиков в красных, желтых, коричневых картузиках, преодолевая желанье нагнуться и сорвать несколько штук за один присест. Но нужно слушаться Погодаева, возиться с грибами можно только на обратном пути.

Воздух густо настоян на хвое, на смоле, на грибах. Даже в накомарнике дышится легко.

Нонна вышла из Лунного терема, закатав джинсы выше колен, но комары не щадили ее голых ног, и она опустила штанины.

Все трое мужчин — в болотных сапогах. Сапоги пристегиваются к поясу петлями, крепятся ремешками. Погодаев для пущего фасону сапоги не прикрепил, они раструбами болтаются выше колен.

Когда четверо идут по тайге, их далеко слышно — сухой хруст и треск. Перелезать через валежник, через стволы полусгнивших деревьев, через колоды, поросшие мхом... Это не шорохи, не чуть слышный легкий стрекоток, какой сопутствует гуляющим по подмосковному или даже по уральскому лесу, где-нибудь в Шарташе под Свердловском.

— У нас статистика известная, — усмехнулся Погодаев. — Один человек на сто тысяч деревьев.

Прошагав с полчаса, Погодаев стал останавливаться и прислушиваться — не шумит ли в отдалении речка?

Еще через полчаса вышли к речке, и Погодаев показал на остров. Остров порос лесом и завален мшистыми валунами. Но приветливо зеленеет лужайка, вдоль воды тянется узкая каменистая полоска.

Чтобы попасть на остров, нужно перейти по дну речки, а там, где глубже, — по гряде камней. Возле камней рыба будет клевать лучше, да и костер на острове развести безопаснее.

Разулись, связали сапоги попарно, повесили их на плечи и закатали брюки.

— Ледяная, — Нонна попробовала воду ногой и отдернула ее. — Речка вытекает из Северного полюса? А как называется?

— Скорее всего, речка некрещеная, — пожал плечами Погодаев. — Пусть тоже зовется Кутурма.

— Уж лучше Кутерьма, — поправил его Садырин.

В западной России полным-полно деревень-тезок, а в таежной стороне чаще попадаются реки-тезки. Не одна Ока в этих местах, не одна Безымянка, не одна и Кутурма.

Маркаров поднял Нонну на руки, он вошел в воду последним.

— Люблю, когда ты носишь меня на руках, — Нонна крепко обхватила его за шею.

Иногда можно переступить с камня на камень, а иногда надо перепрыгнуть. Хоть бы один шажок перед прыжком, а то разбежаться негде, прыгаешь с места, а ногу ставишь на скользкую покатость.

На берегу обломки угловатые, замшелые, а каменную гряду, ведущую на остров, вода обтесала, огладила, отполировала.

Нонна притворялась испуганной и все крепче прижималась к своему носильщику. На самом небезопасном камне Погодаев подстраховал Мартироса, когда тот прыгал со своей ношей.

— Брод хвалят после того, как переправятся, — вспомнил Мартирос горскую пословицу.

Рощица на острове поредела от бурелома — много сушины, валежника, есть что подбрасывать в костер. Погодаев срубил березовую жердь, которую назвал таганком, воткнул его между валуном и корягой. Таганок упруго, наклонно торчал над костром, с таганка котелок не соскользнет, и его слабо касается пламя. А если таганок обуглился — котелок или чайник рухнут, с шипеньем гася огонь.

Пока Погодаев был занят костром, Мартирос и Садырин возились с рыболовной снастью. Не обошлось без рыболовецких баек. Погодаев похвастался, как однажды поймал на блесну тайменя весом в восемнадцать килограммов. Из головизны тайменя — знаменитая уха, а остудится уха — заливное. И еще похвастался: поздней осенью поднял со дна уже сонного осетра весом в одиннадцать килограммов. Осетр как раз подоспел к Октябрьским праздничкам!

— У канадских рыбаков есть молитва, — вспомнил Маркаров. — Помоги мне, боже, поймать такую большую рыбу, чтобы, рассказывая о ней друзьям, мне не пришлось бы преувеличивать.

Весной, когда на таежных реках и речках шел нерест, когда рыба приплывала с низовьев на свои запоздавшие роды, браконьеры совсем распоясались, вооружались сетями, «мордами», сачками — по шесть — восемь хариусов за один замах.

— Это все мелкие браконьеры. Вот если бы крупных браконьеров привлекали к ответственности, — сказал Погодаев зло. — Тех, кто отравляет Байкал и реки всякой гадостью, калечит сибирский ландшафт...

Садырин первым забросил удочку, впился глазами в поплавок и не слышал уже ничего, кроме воды, струящейся меж камней в мутной пене.

Нонна тихонько, подымая ноги в высокой траве, подошла сзади и заорала над его ухом «клюет!» грубым, хриплым голосом. От неожиданности он даже вскочил с удочкой в руке, но, глянув на Нонну, рассмеялся.

Садырин и не догадывался — Нонна благодарна ему за давнишнюю хулиганскую выходку, хотя тогда была готова расплакаться. Если бы Садырин не набезобразничал, Мартику не поручили бы перед ней извиниться, они бы не познакомились.

Неужели прошел год, как они вместе?

После того памятного спектакля она играла сцену любовного объяснения в «Дворянском гнезде», прислушиваясь к притихшему залу, будто вот-вот донесется хриплый выкрик «клюет!». Даже тембр этого голоса стал ей симпатичен — что-то от Утесова или Бернеса.

Нонна тоже поймала хариуса, он ослепил ее серебристой чешуей, голубые пятна на спинке, на плавниках и на хвосте. Почувствовала ладонью дрожь удилища, и ее настиг азарт добычи. А если этот азарт тебя не коснулся, можешь считать, что не был на охоте или на рыбной ловле.

Нонна смотрела, как бьется в траве рыба, снятая с крючка. Дышит тяжело, глаза красные, выпученные. Вместо желанной воды жабры вбирают никчемный воздух. Хариус подпрыгивал, потом обессилел и лишь шевелился, потом не стало сил шевелиться, лишь судорожно подергивал хвостом.

Нонна опустилась на траву и с состраданием смотрела, как мучительно умирает пойманный ею хариус. Впервые она осмыслила, что вся рыба, которая идет в пищу человеку, погибает от удушья.

Она обернулась к Мартику, хотела сказать ему о потрясшем ее открытии, но он стоял спиной к ней и удил.

Подошел Погодаев, небрежно бросил в траву очередного хариуса, увидел, как Нонна, стоящая на коленях, смотрит на рыбу, в судорогах бьющуюся о траву, сказал:

— Вот утка летит, ударишь ее влет — и вся недолга́. А выловленная рыба, она всегда долго мучается. Рыбе легче умереть, попав в турбину, где ее лопатками оглушит или изрубит.

Леска у Погодаева зацепилась за корягу, поплавок скрылся. Подбадривая себя шуточками, он со смелым азартом бросился в воду выручать снасть. Вот уж действительно, пока не вымокнешь, рыбу не поймаешь. Вылез, держа крючок, весело стуча зубами, спеша унять дрожь бегом на месте, а потом согревался у костра.

Он достал из котомки с десяток картофелин, две луковицы, всякую петрушку-сельдерюшку, пакетик с перцем, целлофановый кулечек с солью.

— Наш поклон Александру Радищеву, — сказал Погодаев, срезая картофельную шелуху. — Это он завез и посадил у нас в Сибири первую картошку. — И добавил, удовлетворяя немое любопытство Нонны: — Когда сидел в Илимском остроге. Здесь, по соседству... — он показал рукой на север. — Короткая все-таки память у потомков. Не могли назвать один из тутошных новых городов — Радищев.

Нонна насмотрелась на выловленных хариусов, ей не захотелось сидеть с удочкой, и она вызвалась дочистить картошку.

Позже принялась потрошить рыбу для ухи; лишь бы снова не брать удочку в руки.

К ней в помощники навязался Садырин, у него уже иссякло терпенье пялить глаза на поплавок. А еще он был раздосадован тем, что у Погодаева улов в три раза больше, чем у него.

Антидюринг пустился философствовать: есть моменты в нашей жизни, когда характер человека проявляется особенно отчетливо, один из таких моментов — как он входит в холодную-прехолодную воду — окунается ли очертя голову, как Погодаев, или погружается боязливо, постепенно.

— Или как смотрится в зеркало, когда его никто не видит, — поддержала Нонна, — любуясь собой или чуть-чуть стесняясь самого себя...

— ...или как переносит физическую боль, — добавил Маркаров.

— ...а еще как пересчитывает деньги в получку, — сказал Садырин. — Я вот недавно за Кириченковым наблюдал...

— Тонкое наблюдение, — кивнул Маркаров. — А еще когда человек играет в карты, в шахматы...

— ...особенно если проигрывает, — уточнила Нонна.

— А на рыбалке, на охоте? — Погодаев все еще выбивал зубами дробь. — Один клянет себя за каждый промах, обзывает недотепой. А другой кучу оправданий найдет, если утка пролетела мимо его пули или хариус с крючка сорвался...

— Надо будет поглядеть за самим собой, как в ледяную воду сигаю. Характер свой изучить.

— А у тебя, Садырин, не один, а два характера, — сказал Маркаров очень серьезно. — Двигатель непостоянного тока. То положительным электричеством себя зарядишь, то отрицательным... Смотря по настроению.

— Считай, тебе повезло. У меня сегодня положительный заряд. А то бы мы с тобой снова поругались.

— И остались бы без ухи, — спохватился Погодаев и крикнул Садырину: — Ну-ка, ермак, тащи быстрей сушняк!

— Какой я тебе ермак?

— Нашел на что обижаться, — рассмеялся Погодаев. — В Сибири в старину так называли кострового, помощника кашевара. Отсюда и прозвище вольного казака Василия Тимофеевича пошло на все времена — Ермак...

Наконец Погодаев снял последнюю пробу и торжественно объявил:

— Уха готова!

Маркаров не удержался и закричал тоном зазывалы:

— Ресторан «Таежные дали»! Открыта предварительная запись на столики!

С жадностью хлебали наваристую уху, Садырин даже обжег себе рот. Нахваливали повара.

— Сытный обед переваривается легче, чем скудный, — сказал Маркаров.

«Расстроилась, глядя на рыбу, умирающую в муках, — подумала Нонна, — а уху уписываю за обе щеки, догоняю Садырина. Значит, была неправдива сама с собой...»

После того как показалось дно котелка, чаяния всех четверых связались с закопченным чайником, который все закипал и не торопился закипеть.

Снова распоряжался Погодаев и по-знахарски колдовал, заваривая чай. Мало того, что он заранее приготовил смесь из краснодарского, цейлонского и индийского чая. Он еще нашел на острове черную смородину, ее самые молодые листочки, выкопал и отмыл от земли корень шиповника и, не очищая от кожуры, тоже бросил в чайник, когда снял его с таганка и вода перестала кипеть.

— Вот это букет! — Нонна понюхала чай и отхлебнула осторожно глоток. — Большое мерсибо. И дымком пахнет!

Не аромат чая сам по себе, не дымок от костра сам по себе, а их чудесное слияние вызвало восторг Нонны. И в поварском деле все начинается с «чуть-чуть». Кинуть в уху щепотку перца — тоже нужен талант.

Можно прилежно, во всех нафталинных традициях и прошловековых стандартах разучить роль Ларисы из «Бесприданницы». Но если роль не сдобрить волшебной щепоткой перца, как это сумела Катунина, если зритель не почует, как сладок и приятен дымок, когда ты сидишь у костра рядом с любимым, — значит, у тебя не талант, а так, талантишко, и ты пытаешься бижутерию выдать за драгоценности.

Она сидела на мшистом пне и, услышав кукушку, стала считать. Журчанье воды у камней приглушало позывные, и она боялась сбиться со счета. В этом куковании ей слышалась тоска матери-одиночки, растерявшей в тайге своих птенцов.

С грустью подумала она о своей Дунечке, которая с детским садом выехала на подмосковную дачу и которую бабушка обещала проведывать в родительский день.

«А сама я не похожа на кукушку? Подбросила бабушке внучку и улетела так далеко...»

Пытаясь вызвать сочувствие к кукующей матери, Нонна пожалела ее вслух.

Погодаев расхохотался. Да этим назойливым «ку-ку» самец приглашает на свидание самку! А она в ответ издает крики, похожие на приглушенный смех, резко обрывающийся.

Собирались в обратный путь. Погодаев укладывал выловленную рыбу в котелок, надраенный песком. Котелок не вместил всего улова, и он покидал хариусов в котомку. Нонна еще раньше пообещала зажарить рыбу к ужину, хватит на всю компанию.

— Что и говорить, кукушка — мамаша неважнецкая, — Погодаев завязал погрузневшую котомку.

— Кукушку вспоминают, лишь когда заводят речь о легкомысленной, безответственной матери, — сказал Мартирос, передавая Погодаеву котелок.

Нонна взглянула на него, и он понял — брякнул невпопад.

— Мне не жалко кукушку-мать, а жалко ее птенцов, — Нонна вновь прислушалась. — Они растут чужаками, круглыми сиротами.

Погодаев снова расхохотался:

— Да вы бы посмотрели на кукушонка в чужом гнезде! Кукушка подбросит яйцо каким-нибудь мухоловкам или трясогузкам. Кукушонок этот, как только оперится и ему станет тесно в гнезде, может выкинуть и яйца, и других птенцов заклевать, и родителей затолкает, станет еду у них из клюва выхватывать. Он маленький на ястреба похож, а его приемные папа с мамой, подлетая к гнезду, мертвеют от страха.

— Кукушки летят в жаркие страны, и все бездетные, — засмеялся Садырин. — Холостая компания!

— Да нет у них никакой компании, — поправил его Погодаев, заткнув топор за пояс. — Улетают в одиночку. И кукушата подрастут, улетят тоже в одиночку, родителей своих так никогда и не увидев.

Нонна поднялась с пня, растерянно вслушиваясь в птичий грай. Кукушка молчала, а в ушах Нонны продолжало звучать «ку-ку», «ку-ку»...

46

По тому, как слушали ансамбль «Кононова — Чернега», и по тому, сколько об этом потом говорили, было очевидно, что художественная часть новоселья очень понравилась. Вот бы ансамбль дал для монтажников концерт!

Нонна охотно откликнулась на просьбу, она и Чернега несколько раз уходили в тайгу, репетировали, и в ближайшую пятницу все народонаселение Останкина собралось после работы на котлопункте.

— Начинаем концерт из телестудии в Останкине, — дикторским голосом объявил Шестаков. — Стихи Сергея Есенина и песни на его слова. Попросим!

Нонна долго настраивала гитару, не ладилось с басовой струной, никак не могла взять замысловатый аккорд, сидела склонившись, вслушиваясь, подвинчивая колки. Какой-нибудь первослушатель мог подумать, что только тренькать она и умеет.

Маркаров смотрел на ее пальцы, охватившие гриф, длинные тонкие пальцы.

Она держала в руках томик стихов, но читала на память; чтение перемежала песнями «Клен», «Ты меня не любишь, не жалеешь», под баян Чернеги «Отговорила роща золотая». Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник, пройдет, зайдет и вновь оставит дом. При словах «и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком» Нонна подняла голову и всмотрелась в предвечернее небо, будто увидела там журавлиный клин.

Каждый в мире странник, ну а если еще и профессия у него кочевая, то он — странник вдвойне, зайдет и вновь оставит Лунный терем...

Садырин вел себя сдержанно, слушал с удовольствием и, только когда прозвучало «задрав штаны, бежать за комсомолом», не выдержал и заржал «во дает!» — но тут же прикрыл рот рукой. Впрочем, шумное оживление в связи со штанами поэта было всеобщим.

Несколько песен исполнили на бис. Михеич попросил повторить песню, где кто-то проскакал на розовом коне.

Чернега вставал и раскланивался величественно, становясь при этом на цыпочки. Нонна кланялась скромно, и Маркарову было приятно, что скромность — не показная, не разученная.

После концерта не расходились, зашел разговор о Есенине. Погодаев выразил сердитое недоумение — почему в русских городах нет улиц, названных его именем? Шестаков возразил, где-то в Москве недавно появился Есенинский бульвар. Но эта справка Погодаева не устроила — почему только недавно? А в Ленинграде нет мемориальной доски на доме, где Есенин умер, — вспомнил Михеич. Там была гостиница «Англетер» — теперь «Ленинградская».

— Почему Есенина не похоронили на Новодевичьем кладбище, там покоятся все крупные советские писатели? — удивлялся Погодаев. — А похоронили особняком на Ваганьковском?

— Рядом и матушка его покоится в старомодном ветхом шушуне, — сказал вертолетчик со шрамом на лбу, знакомый Нонны. — Здесь и я, привет тебе, привет!

— Пока приезжий разыщет в Москве это Ваганьковское кладбище... — вздохнул Погодаев.

— Полвека прошло после его самоубийства, — подытожил неожиданный разговор Маркаров. — Народ сам причислил Есенина к русским классикам...

Ранним утром, перед уходом на работу, Шестаков и Погодаев приколотили к Лунному терему белую свежеоструганную дощечку, на которой паяльной лампой аккуратненько выжгли:

ПРОСПЕКТ ЕСЕНИНА, ДОМ № 1.

Погодаеву не терпелось развесить карты, присланные на днях Галиуллиным, хотелось зримее представить себе весь маршрут каравана, с ним плывут рабочие колеса для турбин Усть-Илимской ГЭС.

К косой брезентовой стене палатки не прикрепишь карты, пустая затея. Он принес карты в Лунный терем, и Нонна прибила их гвоздиками к бревенчатой стене напротив окна.

— Ну на кой тебе эти карты? — недоумевал Садырин.

— Наверно, по секрету от Михеича нанялся в тот караван штурманом или лоцманом, — усмехнулся Шестаков.

— Он у нас как Германн из «Пиковой дамы». Три карты, три карты, три карты, — сказал Маркаров. — Или как царь Петр Великий. И мореплаватель, и плотник.

Нонна каждое утро провожала Мартика и его товарищей от проспекта Есенина до монтажной площадки.

Давно ли она впервые поднялась на сопку, к подножью телебашни? Шестаков, Мартик, вертолетчик со шрамом на лбу и другие старались ввести ее в курс монтажного дела. Она поддакивала, кивала: стыдно прослыть совсем несмышленой в технике. Но только сейчас она поняла, что ничего не поняла в первый день.

Вся техническая соль монтажа башни с помощью вертолета заключалась в том, чтобы вогнутый контур нижней части секции, висящей под вертолетом, попал на острие уже смонтированной башни, на макушку неподвижной секции, которая благополучно проделала этот путь по воздуху недавно.

Нонна поймала себя на мысли, что ей нравится следить за вертолетом — как он артистически повисает над верхушкой башни, сколько остроумия в этой строительной новинке. Недаром сюда, в Останкино, наезжает столько любопытных гостей.

Если бы башню ставили где-то в распадке, в ложбине — там ветер посмирнее. А тут вдруг, откуда ни возьмись, такие порывы ветра, что вертолету долго не удается зависнуть над макушкой башни. Но и удивляться этим порывам ветра не приходится. Где ему еще разгуливать, если не над сопками, поверх тайги?

Случается, ветер капризничает, не хочет угомониться, и вертолет, израсходовав на неудачные подлеты-отлеты драгоценные минуты, приземляется для заправки.

Монтажники ждут, когда ветерок стихнет и вертолетчик осмелится снова поднять долгожданную секцию.

Четырехгранная решетчатая секция висит под вертолетом на стропах, к земле тянутся четыре расчалки из пеньковых веревок. Шестаков дирижирует, стоя на верхней площадке, а Михеич — главнокомандующий на земле.

Возле каждой расчалки двое монтажников. Восемь человек регулируют этими расчалками точную стыковку секций, для чего одни подтягивают груз, а другие в это время расчалки ослабляют.

До Нонны с верхней площадки доносились голоса Шестакова, Погодаева, Мартика, Кириченкова, они колдовали там над тросами и лебедками. Склоняли слова: рычаг, сечение, полиспасты, барабан, ванты, траверз, растяжка и какие-то таинственные жимки. Когда Мартик спускался на землю, ему иногда приходилось брать на себя обязанности переводчика с языка такелажников на общедоступный.

А за последние две недели башня настолько прибавила в росте, что голосом команды не подашь, связь с верхотурой поддерживается флажками, а с вертолетом, как и прежде, — по рации: пилоту оставлены наушники.

Сегодня, в пасмурный день, Нонна с трудом различала среди монтажников Мартика. Ей помогала на этакой высоте лишь одна отчетливая примета — его широкие плечи. Черных бровей под самым обрезом каски уже не увидать.

«Давно пора взяться за тетрадку с ролью, уединиться, а я все торчу здесь. Не отрываю глаз от Мартика. Даже шея заболела. Может, я слишком его люблю? Слишком... Разве в любви может быть «слишком»? Пожалуй, это «слишком» и есть истинная любовь».

Когда Мартик гостил в Свердловске, он пришел к выводу, что о силе взаимной привязанности следует судить не по тому, как часто возвращаются оба к минутам, часам, прожитым вместе, а по тому, как пусто, сиротливо им становится в разлуке.

С каждым днем Нонна все смелее углублялась в тайгу. За хвойным частоколом на сопке все явственнее виднелась верхушка телебашни — таежный маяк.

Последнюю неделю к башне почти ежедневно пристраивали по одной секции, и, как уточнил Михеич, башня почти каждый день вырастала на девять метров.

Нонне следует лишь помнить, что ориентир при тумане исчезает; при скверной видимости недолго и заблудиться.

Она подолгу пропадала в тайге и, как казалось Мартику, была довольна — роль складывалась интересно, пришло радостное предчувствие удачи. Тайга, несмотря на мошкару, оказалась удобным репетиционным залом. Хотя репетировать приходилось в накомарнике, она к этому притерпелась.

А ведь комарье может помешать не только зарождению, но и самому восприятию искусства.

Мартик рассказывал: в прошлом году под открытым небом устроили киносеанс для строителей. Мошкара так густо роилась в голубом луче, что экран был как за матовым стеклом. Крутили французскую комедию «Старая дева». Сцена пляжа, где нашла себе жениха Анни Жирардо, показалась невероятно смелой. И дело было не в голых спинах, куцых лифчиках, фиговых трусиках, а в том, что кинозрителей нещадно грызла мошкара, и на экран, битком набитый обнаженными телами, смотреть было страшновато.

Неожиданно в Лунный терем явились незнакомые вертолетчики, судя по знакам отличия — начальство. Слухом тайга полнится! Они попросили ансамбль «Кононова — Чернега» выступить в субботу и в воскресенье на Усть-Кутском аэродроме, где базируется несколько эскадрилий. Вертолет за ними пришлют, прогноз погоды хороший.

Нонна вопросительно посмотрела на Мартика. Тот радостно закивал, ему польстило приглашение. А может, он потому поспешил согласиться, что приглашение было приятно Нонне.

В понедельник Маркаров встречал Нонну, она не вернулась.

От радиста узнал, что начальство из Аэрофлота упросило ансамбль полететь из Усть-Кута дальше, к строителям моста через Лену. На имя Маркарова поступил сердечный радиопривет и просьба не беспокоиться. Управляющий Пасечник разрешил Чернеге задержаться на три дня. Копия приказа передана по радио Рыбасову.

Вернулась Нонна оживленная. Концерты прошли — лучше нельзя. Чернега клялся: если бы Нонна только позволила летному составу, ее бы в Усть-Куте до вертолета Ми-8 несли на руках. А ему не позволили самому тащить баян!

Поначалу финский ангар из ребристого алюминия под полукруглой крышей, покрытой тем же алюминием, предназначался под склад оборудования. А использовался он как клуб; пришлось лишь пристроить к нему крыльцо. В этом ангаре, уставленном стульями и скамейками, пропахшем керосином, и выступали Нонна с Чернегой. На концерт набилось сотни три слушателей, не меньше.

— И знаешь, Мартик, кто оказался среди слушателей? Ирина Георгиевна Пасечник! Прилетела в Усть-Кут по делам своей Строймеханизации. Пасечника тоже нет дома. Ирина Георгиевна опасается, что полетел за очередным выговором на бюро обкома...

На воскресном концерте случилась маленькая заминка. Нонна читала стих Есенина про собаку «Утром в ржаном закуте». После слов «и струился снежок подталый под теплым ее животом» диспетчер аэродрома Тамара Терентьевна — все дежурство она не вынимает сигарету изо рта, матерщинница, охрипшая от перебранок с пассажирами и летным составом, — вдруг разревелась в три ручья и выбежала из клуба.

Нонне пришлось прервать чтение, чтобы и самой успокоиться.

— Значит, ты хорошо читала.

— Хорошо, — согласилась она без рисовки. — Давно и прочно люблю это стихотворение. Читала еще на экзамене в театральное училище...

— Сочувствую Тамаре Терентьевне...

— А мне ты сочувствуешь? Клянусь, не знала, что за четыре дня смогу так соскучиться... Больше меня никто из нашего хвойного закута не выманит! До самого отъезда.

Все дни и ночи, прожитые в Лунном тереме, она испытывала необъятную радость и не хотела думать о близком отъезде.

Она все строже упрекала себя за то, что согласилась бросить Мартика на четыре дня и четыре ночи.

Он возьмет несколько дней в счет отпуска и проводит Нонну до Иркутска, посадит там в самолет.

С ними полетит и Погодаев. Он хочет завербоваться на какой-то рейс матросом на баржу. Из Иркутска ему лететь в Красноярск, оттуда плыть вниз по Енисею до пристани Маклаково.

Погодаев уже уложил свою котомку. С некоторых пор, помимо нехитрого гардероба, котелка, кружки, охотничьего ножа, Погодаев, приученный Мартиросом, возил и несколько книг: «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, томик Твардовского, путеводитель по заповедникам России и сборник очерков о строителях Братска «Полюс мужества».

Уезжая на Енисей, ружье свое и охотничьи припасы он передал Маркарову. А костюм и географические карты оставил Чернеге под сохран.

Садырин, лежа на койке, неожиданно предложил:

— Может, и мне с тобой податься заодно? Возьмешь в компанию?

— Я твоей компанией не брезгаю. Но тебе-то зачем прерывать стаж? Лишать себя северной надбавки?Когда дикие гуси летят над деревней, у их домашних сородичей срабатывает древний инстинкт. Они мечутся, бегают, кричат, машут нелетающими крыльями, нервничают. А впрочем... — Погодаев откинул полог палатки и взглянул на небо. — Гусям еще рано. Гуси полетят в начале октября. Так что держись крепче за нашу бригаду...

Погодаев прислушался к своим словам. «Ишь ты, «срабатывает древний инстинкт»... Это на меня Мартирос влияет. Раньше я таких слов не произносил».

В дорогу Погодаев надел уже изрядно заношенную и застиранную японскую рубашку, некогда белую-белую с мелкими синими цветочками. Последний раз ее стирала Нонна, когда устроила вселенскую стирку для строителей Лунного терема.

Погодаев был доволен, что ему довелось поработать прорабом на «народной стройке».

Чужое счастье коснулось его своим крылом, и он, может быть впервые, позавидовал Мартиросу. Бюллетени гидрометеостанции давно перестали приходить на почту.

Ни одна душа не подозревала, что каждый новый отъезд из бригады Шестакова дается Погодаеву все трудней. Однако он по-прежнему не собирается бросать мертвый якорь в Востсибстальмонтаже.

— Встретимся в конце августа в Усть-Илимске, — сказал Погодаев, прощаясь с Маркаровым на иркутском аэродроме. — Ходят упорные слухи, весь трест Пасечника передают в другое министерство и переводят поближе к Северному полюсу.

— Вот Кириченков обрадуется, — рассмеялся Маркаров. — В Усть-Илимске добавочный коэффициент, шестьдесят процентов к зарплате. Ночь спать не будет, пока не подсчитает первую получку и все отпускные...

Узнав о предстоящем отъезде Нонны, Садырин подошел к Рыбасову и почтительно, руки по швам, доложил:

— В четверг начнем, товарищ старший прораб.

— В четверг? — Рыбасов потер изборожденный морщинами сократовский лоб.

— Сразу после смены. К ночи работу закончим.

— Какую работу?

— Разберем Лунный терем. Рубероид свернем в рулон. Ветровое стекло отнесем в кабину грузовика. Бревна утащим назад в тайгу.

— Вы что, Садырин, с ума сошли? — У Рыбасова задвигались уши.

— Не утомляйте меня, Рыбасов. Я с детства люблю порядок и дисциплину. А поскольку вы — материально ответственное лицо... Надо вернуть все материалы. И следа не найдете, где терем стоял.

— Перестаньте болтать, Садырин, — Рыбасов сорвался на крик. — В этом доме поселим поварих. Завтра же их вызову. В пятницу прилетят.

— Сперва я должен сдать объект по акту. Я тоже материально ответственное лицо! Сдал — принял... Вам не с живыми людьми работать, а с железяками...

47

— Вы просили меня зайти? — Шестаков вошел в аудиторию.

Доцент кафедры русского языка посмотрел на него с интересом.

— Написали вполне приемлемое сочинение. Без всевозможных «являлся выразителем идей своей эпохи» и без «отражал рост классовых противоречий своего общества». Но зачем вам нужно было тащить в сочинение слова, в правописании которых вы не уверены? Вот поглядите, зачем-то переправили «и» на «е» — «Чацкий сопрекоснулся с нравами Фамусовых». Может, вас сбила с толку орфография слова «беспрекословно»? Сперва-то у вас было правильно. Осторожные абитуриенты всегда избегают слов, в которых для них таится подвох. Не так трудно найти синоним и перестроить предложение. А потом, вы же катастрофически невнимательны! Нет четырех запятых, а три поставлены зря. Два слова вообще не дописали. Я обязан был поставить вам двойку. Но, — преподаватель понизил голос, — пошел на преступление. Да, да, подделал эти запятые и вот эти две перед словом «который». Видите, те же самые чернила. Но все равно больше тройки поставить не могу. Что это вы такой рассеянный?

Шестаков прилетел в Москву за два дня до экзаменов. В июле он надеялся выкроить хотя бы десять дней, чтобы серьезно позаниматься. Но горячка на стройке опрокинула все планы и намерения.

В день приезда он наведался к Марише домой, но не застал ее. Анна Алексеевна сказала, что Мариша еще не вернулась из рейса, приедет на днях.

Экзамены начались сочинением. Затем он получил четверку, тройку, а закончились мытарства экзаменом по немецкому языку. Он даже самому себе трех слов не сказал по-немецки вслух, после того как окончил десятилетку...

— Склонение можно было знать лучше, — разочарованно протянула преподавательница немецкого языка. — Ну что же... тогда проспрягайте, пожалуйста, глагол «singen».

Шестаков отвечал неуверенно, сбиваясь.

— Это неправильный глагол, абитуриент. Нужно: «singen, sang, gesungen».

— Забыл, — он нервно взлохматил волосы. — Не хватило времени. Еще весной хотел взяться. Потом грамматики не мог найти.

— Заниматься языком, абитуриент, нужно каждый, день.

— Не всегда обстоятельства позволяли... Если бы не тот тяжеловес...

— Как вы сказали?

— Работа была ответственная... Монтировали и поднимали тяжеловес.

— Соболезную вам, но вынуждена поставить тройку. Как сговорились! Будто иностранный язык — предмет второго сорта, а я — преподаватель второго сорта. Я просто обязана поставить вам тройку. Иначе будет несправедливо по отношению к другим абитуриентам, которые были прилежнее вас и добросовестнее учили спряжения и склонения... А что такое этот... тяжеловес?

— Понимаете ли, — Шестаков оживился, — это такая многотонная конструкция, ее еще называют «самоваром». И вот «самовар» нужно было опустить на дно «стакана».

— Ваш «самовар» меньше «стакана»? — спросила немка подозрительно: решила, что парень над ней подшучивает. — Меня, собственно, заинтересовало слово «тяжеловес». Сложные слова очень характерны для немецкой лексики. Очевидно, «тяжеловес» следовало бы перевести словом Schwerigkeit или Schwergewicht...

Яркая вспышка памяти вернула его в тот день, когда они поднимали этот самый Schwerigkeit. Ну и мороки было с ним, трое суток шла нервотрепка. Не подъем, а сплошной аврал. Вдвоем с Кириченковым тащили вручную баллон с кислородом. И ведь дотащили на самую верхотуру! Правда, потом правое плечо долго болело. «Баллон», возможно, слово немецкое, в переводе не нуждается. А вот как по-немецки «кислород»?..

Трое суток Шестаков не мог добраться до койки в палатке. Прикорнет ночью в диспетчерской, которую правильней было бы называть будкой или киоском, — и снова протрет глаза, зажмурится от режущего света прожектора. Сжатый воздух нужен был монтажникам... как воздух. За стеной утлой диспетчерской тарахтел компрессор.

— Иди, иди, — выпроводил его Галиуллин на четвертые сутки. — Твоя смена давно кончилась, начинай другую, — он кивнул на учебник немецкого языка за поясом у Шестакова.

— Может, вдвоем подежурим? — упирался Шестаков. — Подъем чересчур ответственный.

— Вдвоем одну команду не подашь. Какая тут, к черту, коллегиальность! Еще разнобой начнется. Или крановщики, лебедчики подумают, что тебя во второй раз разжаловали из бригадиров. Так что отправляйся, Саша, поспи досыта, а потом зубри свои квадратные теоремы и уравнения со многими незнакомыми.

— У меня еще с немцами отношения натянутые: грамматика больно кляузная.

Шестаков ушел с площадки своим привычно размашистым шагом, поглядывая туда, где маячили кран Варежки и тяжеловес.

Он остановился на развилке дорог. Прошло с десяток машин к поселку, Шестаков все торчал на месте. Один порожний самосвал даже приглашающе остановился. Шестаков благодарно кивнул, но остался стоять.

Он безотрывно следил за «самоваром», который опускала Варежка, а весит эта тяжеловесная конструкция тонн пятьдесят с гаком.

Наконец «самовар» занял место, уготованное ему проектом. Шестаков мысленно поздравил Варежку с успехом и тут же представил, как она устало улыбнулась ему в ответ белозубой улыбкой и стерла со лба пот запястьем руки в перчатке.

Он сел в проходивший мимо служебный автобус.

Устроился у окна, раскрыл учебник немецкого языка, глаза слипались.

Шестаков резко тряхнул головой, протер глаза, уставился в страничку — в руках он держит зачетную книжку, а сидит в аудитории.

Он грустно посмотрел на свежеиспеченную тройку в зачетной книжке и вышел, попрощавшись напоследок по-немецки.

Преподавательница позвала его обратно.

Он аккуратно пригладил волосы; мелькнула мимолетная надежда — сжалилась, решила исправить отметку.

— Нужно произносить не ауфидерзеен, а ауфвидерзэен. Вы напрасно проглатываете звук «в», а кроме того, в конце слова первое «е» произносится более открыто, чем второе, почти как «э»...

48

Перед тем как навсегда распрощаться с сооруженной на сопке ретрансляционной башней и эвакуироваться из таежного Останкина, монтажники поднялись на самую ее макушку.

В руках у Садырина охотничье ружье Погодаева. Садырин выпросил ружье у Маркарова — хочет произвести салют в ту минуту, когда будет водружен красный флаг.

Чернега дежурит у подножья с баяном и, как только прогремят выстрелы, выдаст торжественный марш. Чернегу с трудом уговорили остаться внизу. Что же делать — приходится нести бремя уже известного в тайге артиста.

В восхождении принял участие и прилетевший утром Пасечник, это он привез красный флаг, скроенный из особо прочной ткани.

Ну а кроме всего, ему хотелось напоследок поглазеть на окрестный пейзаж.

Пасечник и верхолазом стал, потому что его с детства одолевала тяга к высоте. Рядом с их бараком в Мелестиновском поселке, в Запорожье, на самом берегу Днепра, поставили мачту электропередачи. Он лазал на эту мачту и гонял с нее голубей. Бабушка же считала, что он стал верхолазом по ее вине: слишком высоко подвесила в хате Миколкину люльку...

На этот раз Пасечник не ощутил желанного чувства высоты. Все дело в том, что открывшийся ему пейзаж был лишен наземных примет и масштабов. Ни многоэтажных домов, ни шоссе, по которому снуют машины, ни железной дороги, ни фабричной трубы, ни телеграфных столбов. И вертодрома не видно за деревьями. Внизу, сколько достает глаз, — тайга, тайга. Вот уж действительно — зеленое море тайги.

Речка, петляющая по хвойной чащобе, скрывает свои истинные размеры и легко выдает себя за ручеек. Вековые деревья могут сойти за молодняк, даже хвойный кустарник.

Лишь таежная улочка поселка напоминала о высоте: резиденция Рыбасова походила на вагончик детской железной дороги, большая палатка — на маленькую, для двух туристов, свежесрубленная избушка — на будку.

«Как меня Варвара Белых на сессии горсовета отчихвостила, — вспомнил Пасечник, овеваемый на верхотуре ветерком, настоянным на хвое и смоле. — Телеелемонтаж. Вавилонбашнястрой. И еще как-то. А подоспели бы ко времени проект и чертежи горнообогатительной фабрики — остались бы голубые экраны в Приангарске и во всей округе темными. Не зачастили бы сюда, в тайгу, гонцы с других строек, знаменитые доктора наук, а Валерий Фомич не сагитировал бы приехать самого министра. Уникальный монтаж телебашни с вертолета принес тресту Востсибстальмонтаж всесоюзную известность».

Шестаков, глядя на только что затрепетавший флаг, задумался. За время монтажа телебашни пришлось поработать в труднопредвидимых условиях. Сколько нужно было заранее предусмотреть, сколько раз должна была сработать «психология курка» в те считанные минуты, когда вертолет зависал над башней, отягощенный очередной конструкцией.

«Окреп ли я за эти недели как бригадир? Пожалуй...»

Маркаров представлял себе: вот все уедут, башня останется стоять в глухой тайге одна-одинешенька. Вокруг башни будет гудеть первобытный ветер, раскачивая верхушки деревьев, будут кружить снежные метели, а поверху будут гулять себе длинные, средние и короткие волны, неся людям пользу и удовольствие.

Каждому строителю дано счастье видеть дело рук своих. Никто не пройдет без гордости мимо воздвигнутого им здания, если оно, конечно, не уродливое, каждый оглянется на свою доменную печь, на свой мост. Лишь гидростроители в какой-то мере лишены этой радости — вода навсегда скрывает многие великолепные сооружения; только гребень плотины торчит...

Вот и эту телебашню никто, кроме диких зверей, не увидит, — нечего пока делать человеку в таком медвежьем углу. Но каждый монтажник, сидя у телевизора, с удовольствием подумает: «Я тоже приложил руки к этой телепередаче». Впрочем, скорее всего, судьба занесет бригаду Шестакова из Приангарска в новую глухомань, где о телевидении только слышали.

Маркаров поглядел в ту сторону, где Нонна устроила себе репетиционный зал. Поляна, заросшая иван-чаем и шиповником, выделялась ярким лиловым пятном.

Долго глядел Маркаров на Лунный терем; сруб уже потерял желтизну, янтарную смолистость. Жаль, не попросил репортера «Восточно-Сибирской правды» сфотографировать Лунный терем, был бы подарок Нонне и самому себе. Не забыть перед отлетом снять и увезти дощечку «Проспект Есенина»...

Рядом с Маркаровым стоял Нистратов, он был ошеломлен. Впервые увидел с такой высоты неземную красоту Земли.

Вот так же недавно он впервые насладился песней «Славное море, священный Байкал», когда ребята, и он с ними заодно, пели трезвыми согласными голосами.

«Ходят слухи, наш трест переводят в Усть-Илимск. Хорошо бы и там сухой закон объявили. Кто-то может подумать, я приношу жертву, когда отказываюсь выпить. А водка для меня теперь — безовкусица».

Как только Чернега сыграл торжественный марш, он оставил баян возле Михеича и стремглав помчался по лесенкам на верх башни.

«А я совсем бегать разучился, — сокрушенно покачал головой Михеич и сдвинул картуз совсем на затылок. — Если хожу быстро, то вдвоем с одышкой. А все равно, каждый год жизни человек проходит к своему концу все более ускоренным шагом. Неизбежный закон природы. Только чуть-чуть больше чуткости к нашему брату не повредило бы. Ну зачем в пенсионной книжке написали «по старости»? Могли бы и поаккуратнее, поинтеллигентнее выразиться, например — «по возрасту». А то приговорили раньше срока...»

Вскоре у подножья башни появился и Кириченков. С утра он аккордно, по повышенным расценкам, приваривал дверцу, лестничку к раскулаченному вертолету. Кириченков положил сумку с электродами, щиток сварщика рядом с баяном и тоже полез наверх.

И только Михеич оставался внизу.

— Черт их всех туда понес. Да что они — елок не видели? — брюзжал он. — Я бывал на отметках и повыше!..

Заблестела в памяти «иглица» Дворца культуры в Варшаве, откуда, с двухсот метров, весь город как на ладони, и левый берег Вислы, и правобережная Прага.

Отчетливо возник пейзаж, который каждодневно поджидал Михеича в зиму, когда они забрались в ленинградскую стратосферу на триста метров. Если ветер дул со стороны Кушелевки, верхолазов обдавало вкусными сдобными запахами, это напоминала о себе кондитерская фабрика Микояна. Недалеко от башни находился стадион общества «Труд»; зимой футбольное поле заливали под каток, и конькобежцы с такой высоты напоминали маленьких букашек, ползающих по овальному голубоватому зеркалу. Всю зиму Михеич работал под бравурную музыку, наизусть знал весь репертуар радиолы на катке. Когда Чернега играет вальс «Амурские волны», Михеичу всякий раз вспоминается тот каток.

Увиделась панорама, какая открывается с верхушки Останкинской телебашни в Москве, с высоты в пятьсот метров. Вечером над городом разгоралось мерцающее зарево, обозначались светящимися пунктирами шоссе, проспекты, в центре города виднелись разноцветные огни рекламы — будто в той стороне упал на землю и остался гореть огромный фейерверк.

Михеичу доводилось встречать на верхотуре и рассветы. Он знает, что в предутренний час птицы залетают выше обычного. Они сидят на тросах, на стрелах кранов, на конструкциях, венчающих башни, на мачтах. Птицы первыми видят рождение дня.

В московском Останкине он смотрел на город как бы с птичьего полета. Впрочем, и ласточки не залетали на такую высоту, что им там делать?..

Михеич утешался тем, что, кроме Пасечника, всем остальным никогда не доводилось бывать на таких высотах, куда редко залетают птицы. И все-таки сердце ныло от жалости к себе, чуяло, что эта башня — последняя в его послужном списке.

— Это мне минус, — прошептал Михеич.

Он поглядел в сторону таежного поселочка Останкино с высоты холма, который служит пьедесталом для телебашни.

Взгляд его задержался на бревенчатой избушке. Вспомнил, как Шестаков предложил первый тост за прораба «народной стройки». Тогда, на застолье-новоселье, Михеич по-новому взглянул на Погодаева и выпил за него от всего сердца, какая ни есть кардиограмма.

Поначалу боялся, что «народная стройка» повредит напряженному монтажу башни, а потом увидел — сдружила всех в бригаде, пошла на пользу не только Маркарову и его гостье.

Признаться самому себе? С послевоенных времен лишь однажды он чувствовал себя по-настоящему семейным человеком. В те месяцы, когда жил с билетершей из музея, а не тогда, когда во второй раз состоял в законном браке.

Плохо отблагодарил он актерку Нонну за ее внимание к нему, к больному, в Приангарске. Она же проведала его вместо уехавшего Маркарова как жена монтажника, просидела весь вечер, задушевный разговор вела. Это ей плюс. Думал — вступился за добродетель, оказалось — трусливая видимость.

«Неужто не научусь самостоятельно видеть? Трудно мне приучиться к веселым замыслам жизни, чересчур рассудительный. А как вылечиться? Никто не делает прививок от детских болезней в пенсионном возрасте...»

От горестных размышлений его отвлек Пасечник. Едва ступив на землю, он громогласно объявил: грех на прощанье не окропить новую телебашню святой водой! Пасечник привез три бутылки водки.

Нистратов, после некоторого колебания, выпить все же отказался. А все остальные с удовольствием нарушили «сухой закон».

— Я еще мальчишкой был, — сказал Михеич, — наблюдал на Северной верфи, как со стапелей спускали на воду новый корабль. Разбили о форштевень бутылку шампанского. Так что же, после этого вся команда корабля пила шампанское не просыхая?! Традиция — все равно что закон-правило!..

49

Расчеты Погодаева оказались довольно точными, и он застал теплоход «Илимск» перед отплытием из Стрелки на Ангару.

— Из бичей? — спросил капитан.

— Никак нет.

— Нынче здесь, завтра там?

Погодаев промолчал.

Капитан, находясь в рейсе, имеет право сам принимать в экипаж надобных ему людей, тем более если речь идет о матросе. У матроса диплома не спрашивают. Уже потом его оформляют в отделе кадров Енисейского пароходства, а по радио дают свое «добро».

На следующий день пришла радиограмма из Красноярска, Погодаева зачислили матросом.

Весь экипаж баржи — шкипер и матрос. Желающих наняться на баржу мало: ставка шкипера 115 рублей, у матроса и того меньше. Вот почему частенько нанимаются муж с женой; к тому же в палубной надстройке на корме только одна комнатка.

Баржа под незатейливым названием «Ряпушка» была достаточно надежной для такого груза, как два рабочих колеса турбин, и при этом мелководной. Осадка девяносто сантиметров, а на Ангаре, в среднем ее течении, каждый сантиметр на счету, тем более к осени.

Матросом числилась жена шкипера, похожая на взрослую девочку. Коренастая, на низком ходу, широкоплечая, толстые руки, короткая шея, голова для ее роста великовата, а косички жиденькие-жиденькие. Для такого рейса она не матрос, останется на берегу, будет возиться у себя в огороде.

В чем дополнительная трудность матросской жизни Погодаева? Рулевая рубка находится на корме, а рабочие колеса, установленные на палубе, заслоняют и теплоход, и трос, к которому прицеплена баржа. Не увидишь — сильно натянут буксирный трос или он слегка провис.

Странно выглядел на ярко-оранжевых рабочих колесах, которые путешествовали по водным путям, заводской трафарет: «Ст назн Усть-Илимская Восточно-Сиб ж. д.». Трафарет продолжают мазать по инерции, будто и не произошло никакой транспортной метаморфозы.

Груз сопровождал третий жилец их комнатки, парень из комитета комсомола турбинного цеха.

От него-то Погодаев и узнал, какое необычайное путешествие совершают эти оранжевые уникумы.

Далек, далек путь рабочих колес в Усть-Илимск — 7135 километров!

Колеса изготовили в Ленинграде, на Выборгской стороне, на Металлическом заводе. Июльской ночью распахнулись настежь заводские ворота, и по рельсам, проложенным к пирсу на Неве, медленно покатились тяжеловесные платформы с колесами турбин. Ночь затушевала ярко-оранжевую краску, она стала пепельной. Коротенькая рельсовая ветка от заводских ворот до набережной тянется по соседству со сквером у Финляндского вокзала, где стоит Ленин на броневике.

Колеса погрузили на сильный лихтер, он поплыл, минуя мосты, к устью Невы, к Балтийскому заводу. Могучий кран перегрузил колеса с палубы в трюм. Лихтер вернулся к заводскому пирсу, там приварили крепежные распорки, установили по окружности колес трюмные стойки — все это делается на случай шторма. И только после этого лихтер распрощался с Невой. Он не боится далеких плаваний, прошел Балтику, обогнул Скандинавию, пересек Баренцево и Белое моря и в Архангальске примкнул к каравану судов.

Ведомый ледоколом, караван прошел по Северному морскому пути, достиг устья Енисея и пришвартовался к причалу порта Дудинка.

Хорошо было бы пригнать баржу в Дудинку, перегрузить колеса, прямым маршрутом направить вверх по Енисею до впадения в него Ангары, там свернуть на восток и по несудоходной на многих участках Ангаре добраться до Усть-Илимска.

Но вся беда в том, что плоскодонная баржа, которая при умелом вождении может совершить такой рейс по Ангаре, не рискнет появиться в Дудинке. Шторма бывают затяжные, и баржу захлестнет, переломит океанская волна.

А лихтер, отважно прошедший с караваном по Ледовитому океану, из-за осадки лишен возможности подняться по Ангаре. Поневоле приходится отправлять колеса вверх по Енисею до пристани, где стоит мощный стотонный кран, чтобы перегрузить колеса на баржу с малой осадкой.

Теплоход «Илимск», работяга и силач, с баржей на буксире, свернул на Ангару. Там у Стрелки, у песчаного мыса, встречаются Ангара и Енисей, там, как говорит сибиряки, можно напиться воды сразу из двух рек.

В месте слияния двух рек Ангара сильнее, полноводнее Енисея, это видно невооруженным глазом. Погодаев заспорил со шкипером, верноподданным Енисея: в сущности, Енисей следует считать притоком Ангары, географы держатся за средневековую ошибку. А все объясняется просто — русские первопроходцы сперва достигли Енисея, а уж потом поплыли на своих карбасах по Ангаре на восток. Такая же история произошла и с Камой; фактически Волга — приток Камы, живое сечение Камы в пункте слияния больше волжского.

В первой половине плаванья выдалось несколько бестревожных дней. Погодаев не только поглядывал за натянутым буксирным тросом, часами не отнимал рук от руля, но впитывал в душу красоты дикого края, наслаждался извечной силой Ангары, которую разрезала баржа тупым носом. Он восхищался чутьем капитана-наставника, его лоцманским опытом, его феноменальной зрительной памятью, без которой вообще нечего делать на капитанском мостике.

Ангара одарила Погодаева и чудесами. Однажды в узкой прорези облаков показалась луна. И лунная дорожка засияла, как мост, переброшенный через реку и выстланный серебряными иглами.

Однажды «Ряпушка» прошла под цветной аркой — радуга соединила берега. Чем зеленее радуга цветом, тем щедрее прошел дождь, чем краснее радуга, тем смелее можно предсказать ветер. Караван и в самом деле плыл, как оказалось, навстречу ветреному дню...

Погодаев видел могучих тайменей, играющих в реке; видел, как плещется поутру в Ангаре мишка косолапый, не то купается, не то ловит рыбу; видел, как лоси глядятся с крутого уступа в зыбкое синее зеркало, в свое отражение...

Но чем выше по течению подымались, тем Ангару все чаще перегораживали каменные гряды, называемые здесь шиверами. Вел караван по опасному скальному лабиринту капитан-наставник Николай Иванович, за плечами у него двадцать шесть навигаций.

Самый трудный экзамен ждал речников на 555—556-м километрах от устья, где бушует Аплинский порог, где Ангара зажата крутыми скальными берегами, поросшими лесом. Ландшафт знаменитый, но чреват опасностями.

Нужно напряженно вглядываться в красные бакены и вехи (когда идешь против течения — они слева), в белые щиты (они отмечают кромку судового хода справа), нужно лавировать, чтобы перехитрить своенравную Ангару, нужно по зеркалу реки, по тому, где вода пенится и как бурлит водоворот (по-местному — у́лово), заметить опасность.

При входе в Аплинский порог нижнее улово должно остаться слева. Не позволить течению увлечь судно на камни! Капитан выруливал так, чтобы судовой ход совпадал с динамической осью потока; это совсем не легко, когда идешь против течения. А ближе к верхнему сливу порога безопасней держаться правого берега.

По тому, как облегченно вздохнул шкипер, как весело крикнул им что-то матрос с «Илимска», Погодаев понял — самое опасное позади.

Караван сделал остановку в Кодинской заимке, и Погодаев спрыгнул на берег. Под его ногами песок, которому суждено стать частицей плотины будущей Богучанской ГЭС.

Это место называют краем непуганых геологов. Где-то вдали бурили скважину, тарахтел станок.

Бурильщики отчаливали на правый берег, и Погодаев попросился к ним в компанию, благо время позволяло. Разговор в моторке вертелся вокруг осадочных и коренных пород. Слышалось: «долерит», «керны», «урез реки», «интрузия».

Крутолобые сопки на правом берегу выстланы у подножья буйным разнотравьем: клевер, желтые цветочки львиного зева с медвяным запахом, нежно-фиолетовые крупные ромашки.

Погодаев поднялся по каменистой, обрывистой, трещиноватой осыпи на вершину сопки. Вот где проходит невидимая ось створа! Почти на три километра вытянется гребень плотины.

«Кто знает, может, и мне придется поработать на этой стройке. Четвертая по счету гидростанция на Ангаре... Сколько раз еще моя жизнь будет начинаться с нулевого цикла?»

Куда бы ни забросила его судьба-непоседа, везде находились добрые люди и нигде ему не было тоскливо, скучно.

Я в скуку дальних мест не верю,

И край, где нынче нет меня,

Я ощущаю, как потерю

Из жизни выбывшего дня.

Я сердце по свету рассеять

Готов. Везде хочу поспеть.

Нужны мне разом

Юг и север,

Восток и запад,

Лес и степь...

До Кежмы караван прошел без особых происшествий, там остановились в ожидании «большой воды». Погодаев сошел на пристань, прочитал на причале надпись: «Кежма. 1665 год».

Он уже знал, что такое «большая вода». Навигация была бы невозможна без помощи Братской гидростанции. Энергетики и речники сговорились, что станция будет работать во время их рейса с предельной нагрузкой, увеличит сброс воды, поднимет ее уровень в нижнем течении.

Красноярское пароходство регулярно передавало радиобюллетени. Погодаев услышал на барже, что Братск все увеличивает свой взнос, пропускает через плотину 4200, 4230, 4240 кубометров воды в секунду.

В Кежме на борт поднялся лоцман, знаток верховьев Ангары. Знает, как, где и когда Ангара меняет свое русло. Например, на его памяти Ангара у острова Березового выбрала себе четвертое русло.

Погодаев много часов простоял рядом с лоцманом, но не всегда понимал, по каким известным тому приметам он определяет переменчивый фарватер.

Выше Кежмы Ангара считается несудоходной. Пороги и каменистые перекаты по всей ширине русла полны подводных камней.

Караван простоял в Кежме трое суток, и капитан-наставник вместе с лоцманом и шкипером баржи, не дождавшись «большой воды», двинулись ей навстречу.

«Илимск» продвигался с большим трудом.

— На мелководье судно плохо слушается руля, плохо держит курс, «рыщет» по воде, — объяснял капитан-наставник новому матросу. — Как говорят у нас на Енисее, у судна появляется «рыскливость».

Только бы не напороться на камни! Скалистое дно Ангары уже успело три раза царапнуть баржу, особенно опасно было в том месте, которое речники испокон веку называют Маланьина щель. Погодаев, опытный такелажник, мог представить себе, что было бы, если бы каменные зубья пропороли днище баржи и она села на мель, придавленная грузом в двести тонн!

Наступила долгожданная минута, когда капитан радостно крикнул в рупор и Погодаев услышал:

— Есть прибыль!

По ходу судна сразу стало ясно, что под килем и под рулем теплохода прибавилась глубина. И тут же Погодаев увидел — вода несет плавник, водоросли: верная примета половодья.

Можно сказать в прямом и переносном смысле — гидростанция протянула братскую руку помощи! Будто рядом с Погодаевым у руля стоял Андрей Константинович Княжич. Он одобрительно смотрел на Погодаева сквозь свои модерновые очки, и седой хохолок топорщился на его темени.

Рейс не обошелся без чепе. Может быть, братская «большая вода» стала причиной этого чрезвычайного происшествия?

Началось с того, что ниже Кулаковского рейда по чьему-то недогляду разорвало запань, улавливающую сплавной лес. Подхваченные сильным течением, несвязанные плоты устремились лавиной навстречу плывущему теплоходу с баржей на буксире. Об этом предостерег по радио встречный катер.

Нагроможденье бревен могло перекрыть все русло реки. Шутка сказать, по Ангаре самостийно сплавлялось сорок тысяч кубометров древесины!

Наибольшая опасность угрожала барже, это понимал и Погодаев.

Бревна били в ее низкие борта, громоздились одно на другое, сорвали со стопоров якорь баржи, приподняли его, цепь выскользнула из клюза, и якорь отдался на дно.

Погодаев пристегнул к поясу свои высокие сапоги и не выпускал багра из рук.

Ленинградский комсомолец худощавый, но у парня первый спортивный разряд по вольной борьбе, по боксу, по самбо. Казалось бы, при чем здесь самооборона без оружия? А вот когда бревна поперли лавиной на нос баржи, у двоих парней началась ожесточенная самооборона.

Оба выбивались из сил. Пожилой шкипер — слабый помощник в неравном поединке с оголтелыми бревнами.

Гул такой, что докричаться до «Илимска» невозможно. При крайней надобности Погодаев бил ломом по тросу, трос дребезжал — сигнал тревоги.

С теплохода бросились на подмогу несколько человек, свободных от вахты. На них спасательные жилеты, они с баграми в руках. Перепрыгивая с бревна на бревно, добрались до «Ряпушки», затертой хаотическим лесосплавом. С трудом подняли якорь ручной лебедкой, и караван продолжал путь.

Суда подошли к причалу Тонкого мыса в Усть-Илимске в поздние сумерки. Встречающие увидели на барже две исполинские оранжевые катушки. Когда караван приблизился, стали различимы причудливо изогнутые лопасти колес.

Два ярких пятна на предзакатной серо-сиреневой воде привлекли внимание и охотников в камышах, и рыбаков на лодках, и любопытных на берегу.

Ветра не было, но по воде шла рябь — у Тонкого мыса Ангара еще не успевает успокоиться после того, как прорвалась через донные отверстия плотины.

Из камышей доносились выстрелы, в тихой заводи охотились на уток. И эти выстрелы неожиданно прозвучали как салют отважным речникам.

Охотникам, прямо скажем, не повезло. «Илимск» могучей сиреной распугал всех уток, их торопливые стайки прочертили сиреневое небо.

Баржу, которую пришвартовали к причалу Тонкого мыса, ждал сверхмощный кран. Машинисты быстро и умело выгрузили огненно-рыжие колеса, на которых чернели нелепые сухопутные трафареты.

Усть-илимское начальство гостеприимно встретило речников с Енисея. По такому праздничному случаю попросили рыбнадзор нарушить закон. Но рыбная ловля у рыбных инспекторов не удалась, и они отправились на поклон к Клотику, лихому бичу и браконьеру. Клотика нашли в выморочной избушке, среди диабазовых валунов, на самом берегу Ангары.

Говорили, Клотик отслужил срочную службу на Черноморском флоте, откуда и привез свое прозвище. Рыбнадзор знал, что у Клотика стоят запретные самоловы ниже плотины, там камни омывает клокочущая пена. Подъехать на лодке к самой плотине, лавируя меж камней, — на это решались лишь несколько отпетых смельчаков. У рыбнадзора с Клотиком существовало негласное соглашение о взаимной помощи и ненападении. Клотик уже не раз выручал, когда нужно было попотчевать редкостной рыбкой приезжего министра, или кронпринца, или представителей деловых кругов Японии.

Клотик с шумной, подогретой спиртом, словоохотливостью, понукая матроса, выделенного ему в помощь, приволок из своей лодки метрового осетра и почти такого же тайменя; их споро разделали на камбузе.

В тесной кают-компании вокруг тесного стола собрались на ужин.

Погодаев вооружился суковатой сосновой веткой-растопыркой, зажал ее между ладонями и начал крутить в ведре, очищая осетровую икру от пленок. Икру подсолили, она постояла с четверть часа — закуска. Ели икру столовыми ложками. Подоспела уха, за ней жареная осетрина.

За столом травили веселую баланду. Николай Иванович провозгласил тост за матроса Гену и пригласил его на следующий рейс через месяц-полтора. Пятое рабочее колесо уже плывет по морям-океанам, без пятого колеса гидростанции зарез: Николай Иванович провел ребром ладони по горлу.

Погодаев встал и, подогретый винными парами, несколько высокопарно заявил, что счастлив будет снова прилететь-приплыть на Енисей, снова наняться матросом и пройти следующий рейс под командой такого капитана-наставника, как Николай Иванович. Говорил он так громко, будто хотел докричаться отсюда до носа баржи.

Погодаев был под хмельком, что за ним раньше не наблюдалось и чему команда «Илимска» была свидетелем впервые. Окажись рядом с ним Нистратов, он сказал бы, что Погодаев «крепенько поддавши»...

Наступил вечер, Погодаеву пора уходить, но — куда?

Он знал, что управление Востсибстальмонтажа передислоцируется в Усть-Илимск, знал, что несемейные монтажники составили первый десант и временно поселились в спортивном зале школы.

А номер школы? Где ее искать? Город-то побольше Приангарска...

Придется подымать среди ночи то ли Мартироса, то ли Чернегу, то ли Нистратова, реквизировать полкойки, полподушки, чтобы было куда приклонить голову, а голова у него сегодня какая-то садовая-триумфальная, крутится-вертится, как шар голубой...

Рассчитывать, что койка в общежитии будет пустовать, потому что жилец в ночной смене, — не приходится. Верхолаз — не филин, ему в темноте делать нечего...

Если бы он знал, где живет Варежка, он не постеснялся бы поехать к ней в общежитие. Варежка — свой парень, к ней можно заявиться и среди ночи. Сама ляжет с подругой, кровать свою уступит бездомному товарищу, а сплетни к ней не пристают, как смола к дубу.

Но караван-то уйдет, обратно только на рассвете! И он может прикорнуть на своем топчане на барже. Это будет короткая, но зато самая спокойная ночь из всех четырнадцати ночей, прожитых со шкипером и ленинградским комсомольцем.

Ну а остаток ночи, после того как он проводит «Илимск» и «Ряпушку», распрощается с экипажем, в крайнем случае прокантуется в лесочке. Сосны спускаются по крутому склону к самой пристани.

Август позади, комары угомонились. Доспит свое, положив голову на свою тощую котомку и накрывшись бушлатом.

За время рейса Погодаев успел оморячиться. Купил на пристани у загулявшего бакенщика почти новый бушлат, достал в плавучей лавке Енисейского пароходства капитанку с крабом и тельняшку. Сойдя сегодня с «Ряпушки», он расхаживал по пристани Тонкого мыса вразвалочку, походкой бывалого боцмана...

Он долго лежал с открытыми глазами, глядя на сентябрьские звезды.

Затихли и город, и стройка, а в памяти продолжал жить сегодняшний погожий вечер, серо-сиреневое небо над Ангарой, запятнанное утками, которых всполошили то ли выстрелы охотников, то ли медная глотка теплохода.

Не тускнели подробности его пребывания на барже «Ряпушка».

В самой биографии рабочих колес, в их необычном путешествии с берегов Невы на берега Ангары есть что-то романтическое. В идеально отшлифованных, отполированных, нержавеющих лопастях этих колес Погодаеву виделся отблеск научно-технической революции. Дальновидное планирование совместных усилий. Так сказать, комплексный подвиг многих и многих людей, начиная с ленинградских турбостроителей и кончая енисейскими, ангарскими речниками, к которым Погодаев в эту полубессонную ночь причислял и себя...

И как огорчительно, когда задачи значительно меньшей технической сложности остаются нерешенными. Много вреда приносят ведомственная междоусобица, местничество.

Плохо, когда за деревьями не видят леса. Но если этого леса не видят сами лесники... Теперь уже на этот лес смотреть поздно, он остался на дне Братского и Усть-Илимского морей. А вот если бы все затопленные леса вовремя обозреть государственным взглядом...

Погодаев пытался обнять умом эти и другие известные ему производственные нескладицы, неувязки, недодумки, но чувствовал, что это ему не под силу...

50

Шестакова можно было встретить среди молодых людей, возбужденно толпящихся у доски объявлений.

Ждали, когда вывесят списки принятых.

Кто-то дернул Шестакова за рукав, он обернулся — Мариша! Да такая оживленная, улыбчивая, по-прежнему коротко остриженная.

— Мне мама сказала, что ты приехал на экзамены. Я только вчера вернулась...

Наконец появилась судьба — список фамилий, отпечатанный на машинке и прикрепленный четырьмя кнопками к доске.

Глаза ликующие, глаза заплаканные и глаза потерянные...

У Шестакова глаза потерянные.

Для верности Мариша провела пальцем по списку — может, Саша ошибся?

Увы, все правильно. В самом конце столбика значится «Шаталова», а под ней сразу «Щербатенко». Палец Мариши безнадежно соскользнул вниз.

— Провалился.

— Недобрал двух баллов, — уточнила она.

— Остался монтажником, — желая скрыть, что расстроен, он говорил бодрым тоном.

— Где-то, кажется в Америке, раздают билеты и принимают экзамены компьютеры. Никаких случайностей! Никакого блата! Ни одной взятки!

— И никаких скидок передовикам с далекой периферии, — сказал Шестаков, притворясь обиженным. — Я бы у компьютера еще быстрее провалился. Никто не виноват, что я плохо подготовился... Читал в газете, одна медсестра из Тбилиси поступала в медицинский институт одиннадцать лет подряд. И каждый год ей не хватало одного или двух баллов, — вспомнил он с почти веселым сочувствием.

— До медсестры тебе еще далеко. Станешь инженером-строителем на год позже... Только я, — она замялась, — уже тебя не увижу. Я слишком много пережила не с тобой, чтобы мы могли когда-нибудь почувствовать себя совсем близкими. Если ты меня и любишь, то не сегодняшнюю, а ту, которой давным-давно нет. Не хотела тебе говорить этого раньше, чтобы не помешать... И маму просила до поры помолчать. Ты же сдавал экзамены. Но дело в том, что... я уезжаю в Арктику. Выхожу замуж... Собиралась сказать тебе еще тогда, в поезде. Но не решилась — слишком трудно и долго ты до меня добирался. И еще помнила об этих экзаменах.

Она выжидающе, настороженно посмотрела, но не нашла на его лице следов растерянности. С благодарностью подумала: «Молодец Саша! Какое самообладание».

— Полагается поздравить, — не глядя ей в глаза, он коротко чмокнул ее в щеку.

Да, он был ошеломлен.

Но при этом успел удивиться такой невероятности — не почувствовал сильного огорчения. И даже обеспокоился тем, что не сумеет скрыть от Мариши своего душевного равновесия.

Ее признание не прозвучало для него трагично. Больше того — неожиданное известие принесло-и неожиданное облегчение. А огорчением лишь притворялось мужское самолюбие.

Дружбу, родившуюся за одной партой, он принимал за любовь. Школьная обманка! Совсем не то чувство имели в виду классики, когда живописали блаженство, страдания и восторг влюбленных.

«Может, никогда больше не увидимся...»

Маришины слова прозвучали для него как призыв к помощи. Не любовная тоска погнала его в путешествие на попутных машинах, дрезинах, плотах, а товарищеский долг. Сейчас он понял это. Понял с опозданием, но понял.

А если б Мариша не сообщила о своем замужестве? Судьба избавила его от необходимости признаться, что она для него — только школьный товарищ.

«Кажется, я сегодня поднабрался житейского опыта...» — усмехнулся он.

Еще удар по самолюбию предстояло пережить Шестакову. Он вообразил свое возвращение в бригаду. Ох, стыдно перед Пасечником, Михеичем, перед своими парнями, даже перед Рыбасовым. Подлые два балла, которых ему не хватило, не прибавят авторитета бригадиру, он и в самом деле, как говаривал Михеич, ни с чем пирожок...

А Варежка? Как ей признаться? Ох, стыдно... Парни из бригады, те хоть видели, как ему доставалось на телебашне, урывками брался за учебник. А Варежка в Останкине не была и не знает, в каких трудных условиях он оказался перед экзаменами. Но утешать Варежка его не станет, в этом он был уверен.

— Ты не откажешься заехать со мной в нотный магазин? Чернега просил купить ноты.

Мариша обрадовалась, что Саша сам, желая ей и себе помочь, перевел разговор.

— Я бы на твоем месте, — заторопилась она с советом, — поступила в Иркутске на заочное отделение. С твоими баллами примут.

— Спешить не буду... Я теперь при-и-коснулся к сложному монтажу. Мне очень нравится работа на высоте. — Говорить о себе подробней ему не хотелось. Он достал из кармана листок: — Тут у Чернеги длинный список...

51

Аэродром в Братске был закрыт еще в ранние сумерки. Ветер неуемный, порывистый. Того и гляди, напрочь оторвет «колбасу», набитую северным ветром.

Галиуллин прослонялся в зале ожидания остаток вечера и всю ночь. Лишь перед утром малокалиберный верткий самолетик вырулил на взлетную дорожку, подметенную ветром до последнего листика, до последней хвоинки.

В Усть-Илимске Галиуллин направился с аэродрома на поиски школы № 7. Во флигеле школы, в спортивном зале, временно разместили монтажников.

Десятка три раскладушек и топчанов с матрацами стояли в просторном зале шеренгами, одна впритык к другой. Все койки застланы серыми казенными одеялами. Тумбочка на двоих, на троих. Поутру перед работой в душевую и в туалет — очереди.

— Хорошо, что у прораба Рыбасова не хватает людей, — сказал Маркаров. — А если бы здесь поселились еще и те, которых Рыбасову не хватило... Находиться в такой общаге можно, а жить нельзя. Не жилье, а пристанище...

— Живем в тесной упаковке. Между койками не разгуляешься, — послышался сверху голос Садырина; он вскарабкался по шесту к потолку.

Группа временных жильцов под командой Шестакова упражнялась на шведской стенке — отличная зарядка!

Сердечно встретились два бригадира. Шестаков приехал в Усть-Илимск, не заезжая в Приангарск. Галиуллин слышал от Зины, а та от Варежки, что Шестаков недобрал на экзаменах в строительный институт два балла и вернулся на стройку в плохом настроении, какой-то пришибленный.

Пока Шестаков был в Москве, Варежка, по рассказам Зины, сильно за него беспокоилась.

«Саша способный, но чересчур бесхитростный и чересчур добросовестный, — переживала Варежка. — Неделями не уходил с площадки, не хватило времени на занятия. Валька, мой бывший муженек, оборотистее. Провалился в институт — нанялся туда электриком. А этой осенью экзамены сдавал для видимости. Преподаватели уже знали его как облупленного. Кому проводку сменил в квартире, кому электроутюг починил, долго ли?» — «Вот чудачка, волнуешься за Сашу, — удивлялась Зина. — Если он сдаст в институт, ты никогда его не увидишь». — «Все равно хочу ему добра». — «А про московскую эскимоску, школьную его подругу, не забыла?» — «Живет во мне предчувствие, не любит Саша ее».

Галиуллин глядел на уставшего после зарядки, оживленного Шестакова:

«Посмотрела бы на него сейчас Зина. Никакой он не пришибленный, глаза веселые, уже успел спросить про Зину и про Варежку».

Среди делавших зарядку Галиуллин не увидел Погодаева. Вернулся Погодаев в бригаду на днях, еще не отдышался на сухопутье после авралов на «Ряпушке», досыпает свое...

Маркаров после короткой зарядки сидел с книгой. Он обрадовался Галиуллину, спросил о Зине, а Галиуллин поинтересовался, что пишет Нонна, как у нее дела в театре? Маркаров пожал плечами. Вчера ходил на почту в надежде получить письмо, а там висит плакат: «Все на уборке картофеля». Окошечко «До востребования», возле которого всегда толкучка, пустовало, также как и другие окошки. Почтальоны не разносили почту и газеты. Какой-то ретивый местный вождь явно перестарался. Такому дай волю — он и машины «скорой помощи» отправит на уборку.

Школьники, пока спортзал заселен, еще с месяц будут заниматься физкультурой на свежем воздухе.

Зал опустел, все уехали автобусом на плотину, Галиуллин решил прогуляться по городу, так как стучаться в контору Востсибстальмонтаж было еще рано.

Если бы Галиуллин не бывал в Усть-Илимске в минувшие годы, он бы меньше удивился переменам.

Город встретил его сказочно обновленным пейзажем.

Усть-Илимск вдвое моложе Братска, в этом городе еще никто не успел состариться, большинство его уроженцев не доросло до школьного возраста.

Галиуллин, как и все прилетевшие сюда, обратил внимание на чистое небо над головой. Усть-Илимск — единственный город в стране, где работает электрокотельная. И дома отапливают электричеством, и хозяйки стряпают на электроплитах, а когда рабочие бетонного завода или бетонщики с плотины парятся в городской бане, смывая цементную пыль, они тоже благодарят электричество.

Не видно труб, нет и неоткуда взяться копоти. В город не завозят угля. Рельсы не видели паровоза. И лишь в самостийном поселке, вдали от тепловых коммуникаций, жители озабочены заготовкой дров на зиму. Впрочем, когда Галиуллин ехал с аэродрома, он увидел дымное облачко — где-то за мостом варили асфальт, и ветерок доносил жирный запах смолы.

Он обратил взгляд на север, на правый берег Ангары, где километрах в двенадцати ниже по течению, за хвойным частоколом, строится огромный целлюлозный завод. Галиуллин знал, что там поднимет стены могучая теплоэлектроцентраль. И он затревожился, ему хотелось думать, что трубы будущей ТЭЦ не загрязнят здешнего неба, сохранят его бездымным и прозрачным.

Величественна и прекрасна панорама Усть-Илимска в это утро ранней осени. Могучая Ангара, по-осеннему пятнистая тайга за околицами города. Галиуллин бегло оглядел горизонт — больше сотни подъемных кранов исчертили небосклон своими стрелами. Да, тут ему и Зине на всю жизнь работы хватит!..

А вот силуэта телевизионной башни нигде не видать, не добрело еще телевидение до Усть-Илимска, заплуталось где-то между сопок. Не думал Галиуллин, что Зина так пристрастится к телевизору. Жаль, торговцы наши не позаботились, не завезли крупную партию телевизоров в Приангарск. Люди добрые занимали очередь с вечера, стояли ночь напролет пронумерованные, а утром далеко не каждому удавалось порадоваться покупке. Варежка вспомнила, что она депутат областного Совета, и настрочила министру торговли презлую телеграмму из двухсот слов. Видно, телеграмма дошла по назначению, потому что Варежку отругали по телефону из Иркутска. Но все-таки телевизоры министр прислал, да еще большой скоростью. «Орбита» обеспечивала трансляцию два дня в неделю. Отныне по вторникам и пятницам в Приангарске не рисковали назначать собрания-заседания-конференции. Какой смысл? Все равно от телевизора никто не отойдет.

Пасечник расхаживал гоголем, хвалился, что пошел навстречу трудящимся, не захотел признаться, что стать таким чутким его вынудили опоздавшие проекты горнообогатительного комбината...

Коротая время, Галиуллин шагал по городу неторопливо и критически оглядывал здания.

В благоустройстве Усть-Илимск уступал обжитому Приангарску, быт здесь еще не устоялся. Магазины явно запоздали к новоселью. В таких случаях выделяют квартиру на первом этаже, прорубают дверь в торцевой стене, наспех пристраивают крыльцо — вот и булочная, бакалея или овощи-фрукты.

Прогуливаясь по новым кварталам, он забыл про время, взглянул на часы и заспешил на Толстый мыс.

Новости в конторе ждали неутешительные. Два новых дома на полгода опаздывают. От перевода семейных в Усть-Илимск временно отказываются.

Пасечник поторопился с вызовом Галиуллина. Пытался выцыганить для него у местных властей комнату, но потерпел неудачу.

По словам Пасечника, трудности с жильем вызваны недостатками в планировании. Сперва стройку вели нормальными темпами, затем на год-два стройку законсервировали и денег на жилищное строительство не отпускали.

Тогдашний управляющий Братскгэсстроем Наймушин возражал: строительство гидростанции — не банка с брусникой, которую легко законсервировать. Он с мужественным самоуправством продолжал вести работы на плотине. А в конце года пришло новое распоряжение — форсировать стройку всеми силами. С жильем же так быстро дело не поправить...

— Даже не представляешь, как ты мне нужен! Больше, чем тогда в Асуане, больше, чем в московском Останкине, больше, чем в Приангарске...

— Не могу я Зину оставить с малой на руках. Кто Мансура в детский сад отведет-приведет? Прихожу со смены, чем-нибудь да помогаю...

— Понимаю, все понимаю. Но без тебя сейчас — нож острый! Тебя бы снова и в партком выбрали...

Галиуллин молча развел руками, а Пасечник настаивал:

— Всего на полгода! Тебя надбавка к зарплате совсем не интересует? Шесть десятых!

— Надбавку платят, имея в виду дополнительные трудности быта. Но это не компенсация за отказ от жены, от детей! Ты же сам здесь не одиночкой живешь, с Ириной.

— А на три месяца?

Галиуллин посмотрел на Пасечника укоризненно.

— Молчу, молчу...

— Ты позабыл мое давнее условие с Зиной. Не расставаться надолго.

В тех редких случаях, когда разлука была неминуема, он и Зина наперебой притворялись — один перед другим — бодрыми, почти веселыми. Но Галимзян знал: как только она останется одна, у нее покажутся слезы на глазах, увянут, сделаются более покатыми плечи, удрученно опустятся руки...

— Уговаривать тебя совесть не позволяет, — Пасечник забыл, что именно этим занимался все утро. — Ты же не капризная бабенка, которая заупрямилась и набивает себе цену.

— Моя цена без запроса: хотя бы одна комната.

— Поедем в коммунальную контору. Авось Слободян какую-нибудь крышу найдет. Вот мой драндулет стоит. Самый замызганный.

— Я и твою серую «Победу» помню. Которую ты купил после Африки.

— И права получил в Асуане, — вспомнил Пасечник, трогая с места пропыленные «Жигули». — Шоферов не хватало, наши обучали арабов. Я присоединился к арабам. Там водительские права получить — раз плюнуть. «Как у вас новички сдают экзамен?» — спросили наши у полицейского офицера. Он разъяснил: «Тому, кто проедет в праздник через базар и никого не задавит, выдаем права». — «А если задавит? — спросил я через переводчика. — Тогда пересдает?» Но полицейский не ответил потому, что не понял шутки, или потому, что понял...

Пасечник был удивительно непоследователен. По дороге он то сбивался на тон экскурсовода и славил местные достопримечательности, то был настроен весьма критически:

— Видишь слева на холме неказистое светло-голубое зданьице? С твоего разрешения — баня. Зачем ее воздвигли на самом на юру? Чтобы не приходилось показывать дорогу приезжим. Баня видна отовсюду!

Баню эту недавно прославил Садырин. Сразу после приезда он помылся, попарился, вышел чистенький, напился, подрался, вывалялся в грязи, и ребята приволокли его обратно в баню.

Минутой позже Пасечник с увлечением рассказывал об остроумных с инженерной точки зрения находках Ромашко при монтаже затворов для глубинных отверстий плотины.

— А вот там, в низинке, клуб «Гренада». — Пасечник с раздражением кивнул влево. — И за квартал не увидишь. После дождя на танцы удобнее всего ходить в болотных сапогах. К «Гренаде» стекаются дождевые потоки со всех окрестных улочек...

«Гренада» осталась позади, и Пасечник заладил свое — как ему нужен сейчас Галимзян! А зимой будет еще нужнее.

— Незаменимых людей нет, — твердо сказал Галиуллин; не думал, что его слова вызовут такое возмущение.

— Неправда! Вредная неправда!

Пасечник колотил ладонями по баранке и все больше распалялся.

Эта неправда завелась еще во времена, когда модно было называть людей винтиками. В сравнении человека с этим самым винтиком кроется, может быть, неосознанная, но оттого не менее вредная попытка отучить личность от самостоятельности и одновременно — от чувства собственного достоинства.

— Винтики, гайки — все они заменимые. Что значит — маленький человек? Это унижает личность! Не нравится мне и когда писателей называют инженерами человеческих душ. Наш брат инженер, он с бездушными механизмами дело имеет. При чем здесь человеческая душа?

— Ну и раскипятился! Сейчас вода в радиаторе закипит. Ты сам часто уверял, что незаменимых людей нет.

— Был за мной такой грех. Но больше от меня такой глупости не услышишь. Есть, есть, есть незаменимые! И это очень хорошо, что они есть. И всегда будут! И в науке, и в искусстве, и в спорте, и в медицине, и в монтажном деле. Талант воспитать вообще невозможно. Я это понял, и тоже с опозданием. Взять хотя бы Ромашко или Чернегу. Нигде сумма средних дарований не может заменить таланта. Вот шахматы: сто перворазрядников будут толпиться у шахматной доски, и спорить, и толкать друг друга локтями, а гроссмейстера все равно не одолеют. Тут количество не переходит в качество. Каждый человек рождается в единственном экземпляре. Поэтому и придумали отпечатки пальцев, — он посмотрел на свои ладони. — А уши? Сам прочел: нет на нашей планете двух людей с одинаковыми ушами. Каждый человек по-своему уникален. И когда он умирает, его заменить никто не может... А ты говоришь — незаменимых людей нет! — Оба рассмеялись. Пасечник так громко, что заглушил пассажира. — А если кого нужно заменить, снизить в должности — трудовое законодательство не позволяет. Управляющий трестом не имеет права уволить работника, который его не устраивает! Вот так приговорила меня судьба-индейка к Рыбасову — и никакая гайка. Все бумажки у него в ажуре, от сих до сих, пятью пять двадцать пять, а в творческом отношении импотент. «Я несу ответственность!» Носит, носит взад-вперед свою ответственность, все боится, что надорвется и наживет грыжу...

Пасечник с удовольствием разглагольствовал, так давно не говорил по душам с Галимзяном. Тот умел терпеливо слушать, можно быть уверенным, что не станет перебивать, а если и последуют реплики несогласия, то односложные...

Проехали город из конца в конец. Галиуллин все поглядывал направо:

— А где же Ангара? И набережной не видно...

Берег сплошь застроен неряшливыми постройками, большими и малыми. Бетонный завод, автобазы, склады, подъездные пути к ним, гаражи.

— Местные жители любуются Ангарой только с плотины, с бетоновозной эстакады, — пожаловался Пасечник.

Беда в том, пояснил он, что левобережный Усть-Илимск проектировался как поселок городского типа. А что значит поселок городского типа? Тот же город, да только незаконнорожденный.

Нетрудно было предугадать, что поселок перешагнет свои границы. Уже выросли кварталы пятиэтажных домов, зачаты девятиэтажные.

А повивальной бабкой города был не многоопытный Гипрогор, а ведомственный Гидропроект. Он славен своими плотинами, гидростанциями, но драгоценного вклада в зодчество пока не внес.

Визит управляющего Пасечника произвел впечатление на начальника коммунального отдела Слободяна, но его жилищные ресурсы от этого не увеличились.

В Слободяне странно уживалось чуткое отношение ко всем, кого он должен обеспечить крышей, с бесцеремонным вмешательством во вкусы парней и девушек. Чуткий грубиян!

Вот и сейчас Пасечник и Галиуллин, входя в кабинет Слободяна, услышали его напутствие двум длинноволосым парням:

— Приходите завтра. Но сперва постригитесь. Направлю в хорошее общежитие. А до парикмахера и разговаривать не стану.

По убеждению Слободяна, самые кричащие приметы безнравственности: у парней — длинные волосы, а у девчат — брюки.

— Значит, так ничего мы с вами, Слободян, и не придумали? — спросил Пасечник. — Не нашли жилье для бригадира?

— Забронированы только квартиры, комнаты для будущих уборщиц. Прошу не обижаться, Николай Павлович, но легче найти управляющего трестом, чем уборщицу. Зарплата у них — сами понимаете. Шестьдесят рублей да коэффициент шесть десятых, итого девяносто шесть рублей в северном климате. Вот комнатами и пытаемся соблазнить. И то без особого успеха. Это где-то безработица, а в Усть-Илимске с самого его рождения — безрабочество. Раньше мы писали на щитах, в объявлениях «требуются», а теперь «приглашаются». Вместо обидного слова чернорабочий — разнорабочий. В больнице вместо «няня» — санитарка. Придумали слово «техничка», чтобы не стеснялись наниматься в уборщицы... Еще раз прошу не обижаться, Николай Павлович, но только без моих «техничек» ваша научно-техническая революция загремит...

— Поеду к начальнику строительства... Может, удастся что-нибудь из вашей брони отхлопотать.

— И не мечтайте! Даже обком не может отменить этот приказ. Вы представляете себе, как будут выглядеть мужские общежития без уборщиц! А я хорошо представляю. Потому что тема моей дипломной работы — «Влияние жилищно-бытовых условий на текучесть кадров».

Слободян сообщил это таким тоном, будто своей дипломной работой говорит новое слово в науке; заочно заканчивает какой-то институт в Иркутске.

Он поглядел на удрученного Пасечника и участливо спросил у Галиуллина:

— Может, у вас жена не побрезгует? Она техничкой не работала?

— Маляр пятого разряда.

— Жаль, высокая квалификация.

— Два года назад посылали на общесибирский конкурс маляров. Она тогда на третьем месяце была. Если бы не ее интересное положение, может, и на первое место забралась бы.

— А если с самой Зиной посоветоваться? — предложил Пасечник; только крайние обстоятельства делали его таким настырным.

Галиуллин неопределенно пожал плечами.

— У меня и язык не повернется...

— Разговор с Зиной беру на себя.

— Зина еще подумает — тебя подговорил, а у самого смелости не хватило.

— Сегодня же вечером вызовем Приангарск.

— Вечером? Я же не управляющий. Откуда у меня домашний телефон?

— Значит, позвоним завтра утром. Где Зина сейчас своими кистями рисует?

— Ремонт школы у них запаздывает.

— Номер школы?

— Одиннадцать, неполная средняя.

— Утром сделаю из кабинета срочный вызов. Приходи к девяти. Кстати, где ночевать собрался?

— У ребят прокантуюсь. Несколько человек из наших на плотине ночью.

— В общем — спи скорее, другому подушка нужна. А может, к нам? Ирина тебе всегда рада, ты знаешь...

— Незваный гость хуже татарина, — Галиуллин рассмеялся.

— Очень даже званый. Из Приангарска званный.

— Спасибо, но ребята будут ждать. Уже чистое белье сообразили мне на койку...

52

На нижней эстакаде рев Ангары у левого берега оглушает. Прибрежные камни тут никогда не просыхают; вечно омываются пенной водой, и отрезок левобережного шоссе, прижавшийся к самой реке, — в лужах даже в ясную погоду.

А сколько же здесь набрызгало зимой воды, окоченевшей на свирепом морозе, сколько намерзло этих брызг, если в летнюю жару у плотины еще голубеет вдоль берега ледяной припай!

Стоит подняться на верхнюю бетоновозную эстакаду ради одного того, чтобы увидеть приглушенный сотней метров ангарский водопад. Мощные упругие струи, слитые в один искрящийся поток, гремуче ниспадают из верхнего бьефа в нижний.

За минувшие полгода сильно прибавила в росте плотина, подпирающая бетонной грудью Усть-Илимское море, вольготно и безбрежно разлившееся.

Теперь повышение уровня воды зависело от того, как быстро будут закрыты затворы глубинных отверстий, которые монтировал Ромашко с товарищами.

Еще ранней весной, как только Ромашко после ЛЭП-220 вернулся в Приангарск, его вызвал Пасечник и сообщил новость: пришла бумага из министерства, Ромашко переводят в Братскгэсстрой. Будет монтировать водоприемники, водоводы, затворы глубинных отверстий, как делал это на Енисее и Каме. Его ждет в Усть-Илимске квартира, ему выделен садовый участок. Ехать нужно немедленно.

А спустя полгода такая новость ждала всех: трест Востсибстальмонтаж переводится в Усть-Илимск. Ромашко вновь оказался под началом у Пасечника, вновь встретился с бригадами Шестакова, Галиуллина и другими.

Когда все затворы займут свои места, перестанет сбрасываться в нижний бьеф безработная вода. А пока Ангара у правого берега деловито и почти бесшумно приводит в движение первые турбины гидростанции...

В воскресенье устьилимчане устраивали торжественные проводы Лосятам. Лосята — три островка причудливых очертаний — торчат из воды неподалеку, выше плотины.

Семейство Ромашко готовилось принять участие в пикнике. Жена его напекла пирожков, старший сын приготовил удочки, младший накопал червей.

Но в субботу Пасечник заехал на плотину, нашел Ромашко и, преодолевая смущение, сказал, что в связи с чрезвычайными обстоятельствами Ромашко придется пожертвовать воскресеньем и выйти на работу.

Ромашко раздраженно махнул рукой. Пришлось отменить все домашние приготовления, вытряхнули из банки на волю и дождевых червей.

Все воскресенье, так же как субботу, монтировали затвор глубинного отверстия. Ромашко, а с ним Маркаров и Кириченков не уходили с бетонного выступа над бушующей водой.

Этот выступ на сорок метров выше порога плотины. Монтаж ведется в стесненных условиях на небольшой площадке, что усложняет техническую задачу.

Дул верховик, и было слышно, как местные жители шумно прощались с Лосятами. Маркарову мерещился в хоре хриплый, низкий голос Варежки; когда доносились звуки баяна, он уверял всех, что играет Чернега, ну а над ухой наверняка колдует Погодаев.

То, чего Ромашко, Маркаров, Кириченков не увидели, чего не услышали, — узнали назавтра от своих.

На острова высадился веселый, громкоголосый десант. Поздним осенним вечером и ночью горели костры. Традиционная уха — в одном ведре, каша — в другом.

Самодеятельный оркестр «Кинь печаль» несколько раз сыграл «Прощание с Лосятами», нестройным хором пели:

Вас накроет волною скоро,

Вы уйдете от нас, Лосята,

Замигает огнями город,

Люди помнить вас будут свято.

Надрывались на ближнем Лосенке гитары, их слышали и на левом берегу, и на плотине.

С каждым днем уменьшались, уходили под воду три Лосенка. Скоро о них будет напоминать лишь вывеска городского ресторана «Лосята», горожане справляют там праздники, а по пятницам — свадьбы.

Ромашко вообще-то монтажник первостатейный, а на водоводах, на затворах глубинных отверстий просто незаменим.

Монтаж затворов заботил Пасечника больше всех других работ. Его часто можно было видеть высоко-высоко на бетонных выступах плотины.

Не потому ли так тянуло Пасечника к этим затворам, что он сам сразу после войны намыкался, восстанавливая плотину Днепростроя? Пасечнику тогда повезло, он попал в бригаду к знаменитому Андрею Евграфову. Имя Евграфова вошло в летопись Днепростроя отчасти благодаря подвесным «евграфовским» мосткам. Разрушенный аванкамерный мост через Днепр омывался пенистым водоворотом. Шаткие мостки связывали бычки плотины. Но прежде чем монтажник проберется со своим инструментом по мосткам, мостки еще надо было подвесить, вот ведь штука какая! Лодку привязывали к тросу, протянутому с берега, ее швыряло как щепку, водопад смертельной высоты. Из лодки нужно было вскарабкаться на бычок, цепляясь за свисающий обрывок кабеля. Выдержит кабель человека полусреднего веса или не выдержит? Черт его знает, вдруг кабель протянут с берега к взрывателю, а мина — натяжного действия? Немцы всю плотину начинили взрывчаткой. Сотню авиабомб обезвредили саперы, каждая в полтонны...

И позже он не расстался с бычками, с затворами плотины. Подвешенный в люльке над бурлящим потоком, он вручную срубал на бычках наросты из бетона, устранял зазоры, чтобы щит плотно опустился на свое место.

Они тогда в послевоенном Запорожье и вообразить себе не могли, куда шагнет механизация. Им не снились пневматический молоток и пескоструйный пистолет.

Но смекалистый Чернега и сегодня не считал механизацию работ удачной и придумывал, как бы облегчить себе и товарищам жизнь.

После того как кольцо водовода подготовлено к сварке, нужно вызвать мастера участка, а его конторка в двухстах метрах. Не докричишься, а бежать далеко, да и времени жалко. Чернега вспомнил про трубу, идущую от компрессора со сжатым воздухом, сделал от нее отвод, сплющил конец трубы на сгибе, поставил вентиль с прокладкой и, когда приспевало, подавал сигнал пронзительным воздушным свистком. Все уже знали — пора подавать кран, деталь можно забирать на сварку. А деталь, к слову сказать, без малого восьми метров в диаметре и в сорок четыре тонны весом. Сирена Чернеги уверенно перекрывала всю железную разноголосицу плотины и рев воды внизу...

Однажды Пасечник ненароком подслушал, как Ромашко давал задание Чернеге, как толково распоряжался на плотине, на своем бетонном выступе, при установке глубинного затвора. Ромашко поучал Чернегу:

— Подожди, не убегай, не суетись, не показывай мне, что горишь на работе, а лучше подробнее расспроси меня, не нужно ли еще что-то уточнить.

Пасечник подумал: «Ромашко — рядовой монтажник? Прораб, чистой воды прораб!»

Как же так?

Пасечник без малейшего сожаления отпустил на днях в отпуск прораба Рыбасова, но монтажник Ромашко необходим ему каждый божий день...

— Почему не хотите выдвигаться? — снова завел разговор Пасечник. — Боитесь самостоятельности?

— Какая же самостоятельность у прораба? — рассмеялся Ромашко. — У меня, рядового монтажника, больше самостоятельности, чем у вас, управляющего. В тресте Востсибстальмонтаж уже давно опровергаются законы механики. Как известно, чем больше шестеренка, тем она в механизме медленнее крутится. А в вашей конторе — чем больше шестеренка, тем быстрее ей приходится крутиться. Вся деятельность вынуждает вас постоянно идти на компромиссы и, так сказать, «ложиться под события»...

Разговор оборвался, а Пасечник продолжал спор уже не с Ромашко, а с самим собой.

«Да, вы часто, Николай Павлович, тяготеете к компромиссам, — настаивал Коля, вчерашний прораб, позавчерашний бригадир, позапозавчерашний монтажник третьего разряда. — Вам приходится учитывать разные точки зрения, правильную и неправильную». — «Но компромисс, — возражал Николай Павлович, — может устранить барьер на пути к главной цели, предупредить серьезный конфликт». — «А если этот компромисс таит в себе беспринципность? Вы, Николай Павлович, бываете до того гибким, до того покладистым и сговорчивым, научились соответствовать одновременно и правому и виноватому. Хотите остаться хорошим во всеобщем мнении, лишь бы сохранить свое положение, свой престиж». — «Ты упрощаешь, Коля. Разве суть в моем положении, моем престиже? Я лично за ними не гонюсь, ты меня знаешь. Но они необходимы, чтобы я мог приносить больше пользы, двигать дело вперед». — «Не забывайте, Николай Павлович: чем беспринципнее человек, тем он больше выучил громких слов, чтобы прикрываться ими в случае надобности». — «Увы, Коля, тяга современного ответственного работника к компромиссам — не исключение, а скорее, как говорит Михеич, закон-правило»...

Сложность установки затворов усугублялась тем,что монтажников разделяла с крановщиком высокая бетонная стена. Между Ромашко и Леонидом Емельяновичем не было визуальной связи.

На гребне плотины дежурил промежуточный сигнальщик. Его обязанность — неотрывно и зорко следить за руками Ромашко, расшифровывать его жесты и по рации «кактус» передавать команды крановщику. Лишь бы на таком расстоянии не напутать — вверх или вниз указывает большой палец Ромашко, влево или вправо сдвинулась ладонь, чтобы точно транслировать команды:

— Каретку от себя... Ходом на правый... Стоп... Каретку на себя... Майна помалу... Ходом на левый...

Радиопередатчик хилый, а после того как груз, уже невидимый крановщику, пересекает гребень плотины и опускается ниже, «кактус» переходит на невнятный шепот. Гул воды заглушает шептуна, недаром Варежка обозвала эту рацию «коекактус».

Еще треть века назад наши летчики и танкисты были снабжены ларингофонами для радиопереговоров. Ромашко не может понять — почему эту «новинку» нельзя приспособить для нужд стройки? Надо поговорить с Пасечником...

Вот где бы неоценимую помощь оказали телевизоры, если бы наши стройки до них дожили! Один телевизор установить у Ромашко, на бетонном выступе, а второй — в будке крановщика.

Затвор весит ни мало ни много 236 тонн, и эту коробчатую конструкцию нужно установить без зазоров, точность плюс-минус три миллиметра.

Можно забыть вес самой чугунной махины, но важно помнить, что водный поток давит на затвор с силой около тысячи тонн. И чем меньше затворов остается незакрытыми, тем больше нагрузка при их монтаже, тем яростнее устремляется сюда вся Ангара.

Когда затвор опускают, его громоздкое чугунное тело дрожит под напором воды. А не установят затворов — не подымется уровень Усть-Илимского моря, не уйдут под воду Лосята, и, выходит, напрасно им устраивали торжественные проводы в подводное царство.

53

Галиуллин долго не мог уснуть в спортзале, оккупированном монтажниками. Лежал на раскладушке, поставленной возле баскетбольного щита, под самым кольцом; для школьников корзины подвешивают ниже, чем для взрослых.

В двух углах зала вразнобой храпели, сосед по койке постанывал во сне, кто-то, несмотря на запрет, курил, и светящаяся точка сигареты быстротечно освещала при каждой затяжке незнакомое лицо, всклокоченную голову и край подушки.

С начала лета Галиуллины живут в Приангарске в однокомнатной квартире, бывшей Варежкиной. Человек быстрее привыкает к хорошему, нежели к плохому, но тоже не сразу. После палаток, где они с Зиной привыкли говорить между собой шепотом, продолжали шептаться и в своей комнате. А входили в комнату пригибаясь, будто могли удариться головой о притолоку.

Совместная жизнь их началась в маленькой веселой женской палатке. Девчонки прикрепили табличку: «Не уверен — не заходи». Зина жила с тремя подружками. Чтобы не мешать молодоженам, подруги на весь месяц перевелись в ночную смену.

Когда они потом жили в палатках-общежитиях, Галимзян неделями не касался Зины, лежал рядом смирнехонько — вдруг кто-нибудь из соседей не спит и на чужом слуху окажется их интимная жизнь. А так хотелось иногда выманить Зину из сна! Понимают ли счастливцы, обитатели отдельных комнат, квартир, всю сложность семейной жизни в палатках, в общих бараках, за ситцевой занавеской, в вагончиках, разделенных фанерными стенками на купе? И как нестерпимо стыдно бывало за семейных, которые озвучивали свою ночную жизнь.

Когда у Зины хорошее настроение, она любит петь, а при чужих ушах даже про себя не напевает, губы сжаты. Перед сном она любит почитать книгу или газету. Самое интересное тут же прочесть вслух Галимзяну, поделиться своим удивлением, восторгом, сомнением или несогласием. Она привыкла думать вдвоем. В общей палатке она и читать стеснялась вслух, это ведь тоже дело интимное. Любила Зина и подолгу помолчать, когда лежала рядом с открытыми глазами, поневоле неподвижная...

Галиуллин думал о Зине, лицо его становилось спокойным, разглаживались морщины на лбу и щеках.

Доставалось бедной Зине на стройке Абакан — Тайшет. Они тогда работали у портала Козинского тоннеля. На ладонях кровавые мозоли, больно мыть руки мылом — можно лишь смазать вазелином. А утром Зину ждала та же лопата. Она научилась переносить боль про себя, готовая притерпеться к любой боли; но не волновать Галимзяна. Вспомнил, с каким трудом сам к концу смены подымал лом: тяжесть его отдавалась при каждом замахе, боль мучительно пронизывала запястья.

Земля, скованная морозом, сопротивлялась лопате, лому. До каких же пор им придется, позабыв все, что они умеют, на семи ветрах лопатой махать?

Лишь в тот день, когда рабочий поезд дошел до тоннеля, они уволились из землекопов. Выпал первый снег, и Галимзян успевал в сумерках походить на лыжах. Однажды он на снежном насте на крутом придорожном откосе начертил лыжами ЗИНА. Пусть видит машинист паровоза и все, кого он привез! Лыжный автограф прожил с неделю, первая же пурга замела его. Тогда Галимзян забрался с ведерком краски на виадук, пролез по балочкам до широкой мостовой фермы и где-то на обморочной высоте намалевал крупно-крупно ЗИНА.

Свинцовый сурик алеет нетронутый и сегодня, надпись даже при желании не так-то просто замазать или соскоблить. И теперь безымянный полустанок, не окрещенный железнодорожниками, все в округе называют «Зина».

Возвращаясь той весной из Абакана, он нашел у железнодорожного переезда брошенный за ненадобностью полосатый шлагбаум, замененный автоматическим. Он не поленился, загрузил шлагбаум и полосатый столб в самосвал. Чтобы понравиться Зине и позабавить ее, на переезде через просеку, еще ждавшую рельсов, в глухой тайге появился предупредительный знак: две полосатые дощечки, сбитые накрест, трафарет с надписью «Берегись поезда!» и силуэт паровоза с дымом из трубы.

Ухаживая за Зиной, он иногда не прочь был порисоваться. Однажды сплясал чечетку на узкой балке над пропастью, а застал Зину плачущей. В тот день обещал покончить с ухарством. И «завязал» на всю жизнь.

Вскоре после того как был готов мост вблизи станции Стофато, Зина и Галимзян поженились; комсомольскую свадьбу сыграли в вагончике.

Не успели пожениться, как его вознамерились послать на другой перегон месяца на два.

Зина расстроилась.

— Чудачка! Чем чаще будем расставаться, тем чаще будем встречаться!

— Не согласна. Даже шутить не хочу на эту тему.

В том же году они завербовались на стройку Асуанской плотины в Египет,

Он вспомнил бессонные ночи в Асуане, когда они с Зиной еще не успели приноровиться, или, как теперь говорят, адаптироваться, к африканской жаре. Первое время Галимзян спал в ванне, подложив под голову мокрую подушечку, омываемый струйкой воды, текущей из приоткрытого крана; ночь напролет слышалось легкое журчание. Зина ложилась спать, завернувшись в мокрую простыню. Но милосердная влага не доживала до утра. Среди ночи Зина просыпалась, в высохшей уже простыне шла под душ, мочила простыню заново и досыпала в ней до утра.

Да, улыбнулся про себя Галимзян, когда мучились в Египте от зноя, с удовольствием вспоминали с Зиной житуху на Абакан — Тайшете. Когда позже снова мерзли в вагончиках и палатках в Новой Игирме, не поминали лихом африканскую жару...

Сейчас в темноте, подсвеченной красной точкой сигареты бессонного курильщика, Зина виделась Галимзяну такой, какой была, когда они поженились. Жаль, не сфотографировались тогда вдвоем. Правда, перед отъездом в Египет несколько раз снимались, но все поодиночке. Для отдела кадров, для заграничного паспорта: три сантиметра на четыре, четыре с половиной на шесть...

В Асуане Зине понадобилось мини-фото для пропуска. Местный фотограф увеличил снимок, сделал для себя большой цветной портрет и выставил в витрине. По-видимому, понравилась внешность Зины — экзотическая, с его точки зрения: соломенные волосы, слегка вздернутый нос, большеглазая, шея точеная, как у Нефертити, и такие же царственно покатые плечи. Наши ребята, прогуливаясь перед закатом по набережной Нила, увидели портрет и сказали Галимзяну. Тот помчался в обеденный перерыв в городок. И не подозревал, что у него такая красивая жена! Как бы откупить портрет? Но не менее заманчиво, чтобы гуляющие по набережной любовались Зиной. Он попросил сделать такой же портрет для него. Позже этот портрет висел в палатках, вагончиках, землянках, общежитиях. Жаль, что с годами портрет Зины выцвел, поблек...

Галиуллин закрыл глаза, чтобы не видеть сигареты, то затухающей, то светящейся, — может, огонек мешает заснуть?

Или оттого не засыпает, что не слышно тиканья часов, к которому привык дома? Зину премировали настольными часами на общесибирском конкурсе маляров. Участники соревнования на звание «мастер — золотые руки» работали парами, а Зине пришлось защищать честь Приангарска одной. Жюри не могло учесть всех показателей ее работы, но Зина выработала больше двойной нормы. Она вернулась из Академгородка и радостная, и огорченная. «Твои настольные часы, оказывается, бронзовые. Вроде бронзовой медали!» Они с Мансуром поздравили мать, а та, похоже, ждала утешения...

Он редко уезжал от семьи, а Зина и подавно никуда без него не ездила, только к родным на Смоленщину, в деревеньку Надва Рудненского района. Как же она могла не поделиться подробно с Галимзяном своими впечатлениями об Академгородке?

Город небольшой, весь спрятался в тайге. По деревьям прыгают белки, зимой для них повесили пятьсот кормушек. К деревьям, растущим у самых домов, переброшены с балконов длинные жерди — открыты зимние забегаловки для белок. Над улицей висят голубые дорожные знаки с изображением белки — осторожно! В тех местах белки часто снуют и скачут через улицу,

Зине понравилось, что в Академгородке мало изгородей, не увидишь и клочка колючей проволоки. Еще понравилось, что жители протоптали стежки-дорожки там, где им удобнее ходить, потом эти замысловатые кривые заасфальтировали. Никто не заставляет пешеходов поворачивать только под прямым углом, как указали архитекторы на кальке.

А еще Зина рассказывала, что дома не стоят на одном уровне, иные — на зеленых холмах, взгорках. Рыли фундаменты, сообразуясь не только с общим планом, но проверяли — сухое ли место, не скапливается ли вода после дождя?..

Особенно Галимзяну запомнились стежки-дорожки, какие натоптали жители. Вот бы такие поправки к местным условиям вносили во все важные проекты, когда дело касается новых поселков, городов.

Дался Галимзяну, однако, этот почти сказочный, по словам Зины, Академгородок! Будто туда, а не в этот приполярный Усть-Илимск они собираются переезжать. А что касается белок, то они с Зиной всю жизнь курсируют вокруг земной оси, как белки в колесе...

Галиуллин повернулся на другой бок. Рядом бесшумно, не шевелясь, спал Кириченков. Тускло поблескивает его лысина, он пытается уравновесить ее пышными бакенбардами, пущенными расти чуть ли не до уровня рта; сейчас бакенбарды лежат на щеках смутными тенями.

По многу месяцев Кириченков живет на стройках Восточной Сибири без жены, без детей. Дважды в год ездит в отпуск: у него собственный дом и сад в Дарнице под Киевом. А радость от этого какая? С женой все время в разлуке. Правда, за юбками не бегает, соблюдает себя...

— Накоплю на «Жигули-универсал», получу машину — мне как знатному сварщику обещали, — и пламенный привет! — мечтал Кириченков. — Вовремя я уехал на заработки из дому. Приеду — сыну уже в школу пора. Не люблю, признаться, когда над головой пеленки-распашонки сохнут, младенец рядом кричит-пищит, и ночь не в ночь...

Галимзяну не захотелось тогда спорить с Кириченковым, а про себя подумал: «Эх ты, убежал от младенчества и раннего детства родного сына. Не видел, как сын учился ходить, не подымал, если сын падал. Я учил совсем маленькую Светлану плавать. Тогда мы строила телебашню в московском Останкине и жили в Серебряном бору, возле самой Москвы-реки. Учил маленького Мансура мыть руки над раковиной. «Рука руку моет, рука руку...» Галимзяна удивил тогда изначальный смысл пословицы.

В Приангарске Галимзян брился рано утром электробритвой, и Мансур просыпался от ее жужжанья раньше, чем ему нужно было встать и отправиться с матерью в детский сад. Галимзян стал уезжать на работу на четверть часа раньше, брился до смены в «третьяковке» и отныне держал бритву там. Зина заметила это не сразу, а потом с гордостью рассказала Варежке.

Когда он возвращался после работы в котловане, Мансур радостно кричал: «Папочка пришел!» — и обхватывал его ноги в сапогах, заляпанных грязью. Мансур любил слушать сказки, которые отец сочинял еще для маленькой Светланки и рассказывал ей перед сном. Назывались они «Сказки Абакан — Тайшет». Добрый Мишка Топтыгин откликался на свист, приходил, косолапый, из своей берлоги на просеку и помогал укладывать рельсы на полотно. Мишка заменял восемь человек — вот силища!.. Как только переехали в Приангарск, Галимзян повел Мансура на берег Ангары. «Какая большая ванна!» — удивился мальчик. А позже Мансуру, поручили кормить брошенную соседями собаку, поливать горшки с геранью, стоявшие на подоконнике... Как знать, может, с этого и начинается воспитание у ребенка любви ко всему живому на земле?..

Душевно обокрал себя Кириченков, но объяснить этого Галимзян не сумел бы ни тогда, ни сейчас, засыпая...

54

Утром Пасечник сел за телефон, соединился с начальником связи, со старшей телефонисткой в Братске: без ее помощи не обойтись. Назвал номер школы, где работает бригада маляров Галиуллиной, и стал ждать.

Галимзян сидел в кабинете, нервничал и ругал себя последними словами. Как он только согласился на этот телефонный вызов! Осмеливается предлагать Зине такое... Сам будет переживать каждодневно, если она согласится пойти в уборщицы!

Пасечник подписывал наряды, счета, какие ему подсовывала секретарша под правую руку, а левой держал трубку и терпеливо ждал, пока найдут Зину, пока она доберется до телефона. Галиуллин обратил внимание на то, что Пасечник всегда берет трубку левой рукой, как положено по воинскому уставу. Видимо, привычка сохранилась у него на всю жизнь. Трубка все время подавала признаки жизни — слабое шуршание, потрескивание, смутные отголоски стуков, голосов.

— Алло, Зиночка! Наконец-то. У меня рука онемела, С трудом дозвонился.

Ни слова в ответ.

— Ты слышишь меня? Это Пасечник из Усть-Илимска. Ну, что с тобой? Перестань сейчас же! Да вот он, рядом. Передаю трубку.

Пасечник понял свою ошибку. Так просто звонить, любопытствовать — как себя чувствуют ребятишки или что вчера показали по телевизору в Приангарске — управляющий не станет... Не надо было ему откликаться и называть себя. Надо было сразу передать трубку.

Галимзян услышал на том конце провода всхлипывание, невнятные с испуга слова. До него донеслось:

— А мне померещилось несчастье... Милый Галим! Жив...

— Ну что ты ревешь, дурочка?

— Перепугалась, что бедовый случай... Бежала из соседнего корпуса, с четвертого этажа. Накинуть ничего не успела, дрожу вся, да только не от холода...

— Не надо плакать.

— Не надо, — согласилась она, сглатывая слезы.

— Ты же у меня умница, правда?

— Правда.

— Ну перестань, Зина, вытри глаза...

— Нечем мне. Платок в пальто остался, а косынка в краске.

— Значит, потолки белите? — догадался Галимзян.

— Потолки.

— А стены в какой цвет?

— Тебе не все равно? — первый робкий смешок.

— Так легче тебя представить. — Он счастливо улыбнулся, блеснул золотой зуб, и на лице разгладились морщины.

— Вся наша бригада голубая.

— Мой любимый цвет.

— Знаю. — Зина повеселела.

— Потому и не надоела мне за долгую жизнь, что ты жена разноцветная. То в розовых пятнах, то в голубых, то в желтых...

Однако до каких пор он будет болтать по междугородному телефону, не решаясь подступиться к делу!

Пасечник слушал ерундовский разговор о колерах с легким раздражением, но оно вытеснялось сочувствием к Галиуллину. Тут о чем угодно начнешь болтать, пока смелость соберешь. Как бы он сам оглушил Ирину такой вот новостью: бросай свою технику безопасности и принимайся мыть полы, раковины и унитазы, А иначе расстанемся на полгода.

Галиуллин сбивчиво, осекаясь, доложил положение дел. Семейных временно не берут, отдельной комнаты нет, а Пасечник не хочет его отпускать.

Есть только один выход: оформиться уборщицей. Работа незавидная. В семи общежитиях-квартирах убирать, мыть полы. Четыреста двадцать квадратных метров. Да еще половина лестничной клетки.

— Сами-то в клетке жить не будем?

— Да ты что? Две комнаты, двадцать четыре квадратных метра. И одинокая подселенка, тоже уборщица.

— Милый Галим, самое первое — чтобы вместе! И чтобы работа у тебя была интересная.

— Дел невпроворот.

— Монтаж в твоем вкусе?

— Знаменитый!

— У тебя и жена в твоем вкусе. Только скажи — сам-то будешь уважать труд уборщиц?!

— Обещаю. Есть еще удобства. Детский сад в доме напротив. Ясли в соседнем квартале... Значит, мы согласны?

— Согласны.

— А прискорбно не получится, Зиночка? Ты же мастер — золотые руки!

— Никакого прискорбия! Завтра же начну укладываться. Инструмент свой малярный, кисти, брать?

— Обязательно. Вещи не все раздавай. Не бросай обноски — дождись обновки. Кое-что пригодится на новоселье... Тут работодатель трубку просит.

Пасечник пообещал, что машину на аэродром ей дадут, и вернул трубку Галиуллину.

— Тогда не приезжай за мной, Галим, сама управлюсь.

— Нет, нет, завтра же выеду за вами.

Пасечник вырвал трубку, чтобы сказать Зине — все заботы по переезду возьмет на себя управление. Кто-нибудь из сотрудников жилищной конторы проводит ее до Усть-Илимска.

— Завтра же подпишу приказ, оформим командировку провожатому, — Пасечник снова сунул трубку Галиуллину.

— Алло, Зина... Это опять я, не путай меня с начальством. Не забудь перевести подписку. Адрес пока — главная почта, до востребования. «Наука и жизнь» не пришла, девятый номер? Поцелуй ребятишек.

— Галька свою мать совсем не бережет. Завтра ей семь месяцев. Свои волосенки еще маленькие, так она мои куделит.

Галимзян знает, что по-смоленски означает «куделит» — дерет за волосы, треплет; Зинины волосы как кудель, пучок вычесанного льна.

Отбой в трубке.

Галиуллин иронически посмотрел на Пасечника:

— Пожалел меня? Хочешь, чтобы я немного отдохнул? — Он многозначительно выждал. — Или пошлешь завтра на плотину?

— Хорошо бы завтра, — мечтательно ответил Пасечник.

Галиуллин усмехнулся и, выходя, тихо прикрыл за собой дверь. В кабинет сразу набился народ.

Пасечник мысленно не сразу расстался с Галиуллиным. Машинально подписывал какую-то бумагу и невесело думал:

«Когда я был бригадиром, относился к товарищам как-то бескорыстнее, чем сейчас. Откуда он только взялся, этот утилитарный подход к людям, даже к старым друзьям? Должность толкает, что ли?..»

55

Авралы начались с середины лета, и Ромашко неделя за неделей не отлучался от глубинных затворов. Ни одного дня отдыха в августе!

В начале августа в пионерском лагере устроили родительский день, один из трех за все лето. В то воскресенье Пасечник уговорил Ромашко остаться на плотине, но позаботился, чтобы автобус с родителями по дороге в лагерь заехал за женой Ромашко. Пасечник полагал, что Ромашко будет исполнен благодарности, а тот в понедельник сердито сказал:

— Да, да, спасибо, жена ездила. Но сынишка-то ждал нас обоих! Так давно не виделся с отцом. Поймите, Николай Павлович, я обещал, и обманул сынишку не по своей вине. Значит, мальчишеские слезы тоже должны учитываться, когда вы устраиваете очередной субботник, прячете за ним штурмовщину.

Пасечнику вспомнилось, как много лет назад он лежал в больнице с переломом руки. Не смог в родительский день проведать в пионерском лагере свою Катеньку. До сих пор не забыл, что достал шарики для пинг-понга, купил печенье шоколадное. А только что вернувшийся из Ганы Валерий Фомич привез для Катеньки куклу. Кукла негритяночка, Фомич утверждал, что других кукол там нет... Спасибо, выручила Ирина, тогда еще незнакомая с его дочкой, догадалась на свой страх риск поехать в пионерлагерь вместо него. А то стояла бы девочка весь день у ворот, с завистью глядела на ребят, к которым приехали мамы-папы, и плакала бы от обиды...

К концу первой недели сентября Ромашко пришел мрачный и потребовал предоставить ему отгулы. Пасечник упрашивал повременить еще неделю — ни в какую!

Пора выкапывать картошку на огороде. Он еще весной, после переезда, обещал жене соорудить погреб для картошки и всяких солений-варений. Жена обозвала его при детях пустобрехом. А справедливее было бы дать это прозвище Пасечнику.

Такая же картина нарисовалась во вторую пятницу сентября.

— Но вы обещали принародно!

— Обещание не отменяется, а только откладывается на неделю.

— У вас, Николай Павлович, свой календарь, своя неделя: понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, субботник, воскресник... — От волнения белесое псковско-вологодское лицо Ромашко покрылось красными пятнами, явственней послышался украинский говор.

— Уже виден конец...

— Конец начала... — съязвил Ромашко.

Дома назревал крупный скандал, жена обвиняла в пренебрежении к нелегким хлопотам ее и мальчиков на огороде, в равнодушии к семье. Отношения обострились — так и до развода может дойти. Маркаров сказал про жену Ромашко:

— Еще весной в Приангарске это была домашняя хозяйка. А разве сейчас она домашняя? Это дикая хозяйка!

Пасечник расстраивался каждый раз, когда ему не удавалось сдержать данное им слово. Невыполненное обещание — как ни верти — негодное звено в той цепочке, ка которой держится дисциплина, как ни смотри — пятнышко на авторитете.

И все-таки Пасечник уговорил Ромашко не уходить с плотины и во второе сентябрьское воскресенье.

— А почему, собственно, мне должно быть стыдно смотреть кому-то в глаза? — допытывался Пасечник у Галиуллина, оба ждали, когда начнется партком. — Ромашко промолчал, а про себя небось подумал: «Еще раз хотите меня обморочить». Кто вообще приговорил меня к вранью? Уже несколько раз давал себе зарок быть правдивым, не говорить поперек совести. Был прорабом — редко говорил неправду. Сделался старшим прорабом — стал чаще врать. А стал управляющим... Иногда, чтобы сказать правду, наш брат управляющий должен иметь много смелости. А робкий ум — всего-навсего хитрость, приходится изворачиваться. Хочешь жить — умей вертеться. Бывают случаи, когда управляющему труднее, чем прорабу или бригадиру, оставаться справедливым, поверь мне на слово... Иногда даю обещания, заведомо зная, что не смогу их выполнить... Вот и решил превысить свою власть...

— Как это понимать?

— Послал к Ромашко машину. Под командой Нистратова отрядил двух мужичков с лопатами, топорами. Да еще закинули в кузов две щербатые железобетонные плиты для потолка в погребе. И пока Ромашко устранял зазоры у затвора — мужички отрыли погреб, сделали перекрытие, забетонировали пол, стены.

Про операцию под кодовым названием «Погреб» ревизоры-бухгалтеры узнать не могли; ни в каких накладных, нарядах тот рейс машины не оставил следа.

— Незаконное превышение власти?

— Может быть, может быть... Но прежде придется признать незаконным и то, что Ромашко пять недель «отпахал» без выходных. А бригаде Шестакова за все выходные дни не выплатили ни одной рупии сверхурочных... Считаю, поступил правильно, — упрямо мотнул головой Пасечник. — В некоторых случаях я сам, на свою ответственность, если это в интересах дела, в интересах общества, поневоле должен отступить от буквы закона. Само собой предполагается, что нарушитель закона, управляющий трестом, — порядочный человек. Когда-то управляющий строительством Иннокентий Пантелеймонович Дымов в Каменогорске правильно говорил: «Сколько в наших анкетах вопросов нужных, а еще более ненужных! А не мешало бы еще одну графу завести: «Порядочный человек, непорядочный... Ненужное зачеркнуть!..»

— Отступить от закона даже порядочный человек может только в исключительном случае, — раздумчиво согласился Галиуллин.

— Представь себе мой ужас, когда жена Ромашко пришла меня благодарить за погреб. Да так некстати, во весь голос, когда в кабинете было битком народу. Я ведь, грешным делом, не прочь был ту погребальную историю утаить... Честное слово, Галимзян, сам готов был тогда плотничать и бетонировать, лишь бы Ромашко не бросил затворы. А я когда-то болтал, что незаменимых людей нет...

История с погребом принесла Пасечнику много неприятностей. Его вызывали в народный контроль, он давал объяснения в горкоме партии, а кончилось тем, что ему вкатили выговор и сделали начет в 48 рублей 16 копеек.

— Ни одно доброе дело в жизни не остается безнаказанным, — напомнил тогда Маркаров.

Узнав об этих санкциях, Ромашко явился в управление и пытался передать деньги Пасечнику: не хватало, чтобы тот расплачивался за его погреб.

Пасечник самым решительным образом отказался от денег. И тогда Ромашко, осердясь, возбудил судебный иск с требованием оплатить ему и другим монтажникам сверхурочные за все отработанные выходные дни.

Накануне Кириченков ходил в юридическую консультацию и принес длинную бумагу:

«Привлечение отдельных работников к работе в выходные дни допускается только с разрешения ФЗМК профсоюза и только в исключительных случаях, определяемых законодательством союзных республик.

Привлекаться к работе в выходные дни рабочие и служащие могут только по письменному приказу (распоряжению) администрации предприятия (ст. 63 КЗоТ РСФСР). Поэтому в приказе администрации о привлечении к работе должно быть указано, в какой день предоставляется этому работнику замена выходного дня.

Иные виды компенсации за работу в еженедельные дни отдыха, например удлинение отпуска, не допускаются. Если предоставление другого дня отдыха невозможно, работа в выходной день оплачивается в двойном размере».

Ромашко пояснил, что и не собирался склочничать из-за каких-то рублей. Но своим иском он докажет, что Пасечник материального ущерба государству не причинил.

Погреб для Ромашко отрыли в виде компенсации за четырнадцать субботних и воскресных ненормированных дней. И он предъявил иск на сумму 363 рубля с копейками.

— Встретимся в суде, а затем у кассы, — пригрозил Ромашко главному бухгалтеру.

Ромашко ходил по разным инстанциям, послал докладную министру, отправил телеграмму секретарю обкома. Его уговаривали взять иск обратно.

Несправедливый начет с Пасечника сняли, и лишь после этого Ромашко разорвал исковое заявление,чем сильно огорчил Кириченкова.

Историю с погребом еще не забыли, а Пасечник снова был вынужден самовольничать.

— Недавно на подстанции меняли трансформатор, — продолжал Пасечник откровенничать с Галиуллиным. — Поселок Молодежный остался без тока. Здесь во всех кухнях электроплиты. Комфорт! Ну а если временно нет электроэнергии? Сразу дискомфорт! Короче говоря, малышня в детском саду могла остаться без горячего завтрака, без обеда. Родители — в панику, некоторые предупредили, что на работу не выйдут. Как быть? Приказал подогнать к детскому саду электрокран. Протянули на скорую руку кабель. Взяли кухню на электроснабжение. И бульон сварили, и рисовая каша поспела вовремя, и компот. Я про эту операцию «Кухня» не умолчал. Хотя электрокран в тот день и числился работающим на плотине. А развести канцелярщину — двадцать четыре человека не вышли бы на работу.

Поневоле нарушил закон, но ни один прокурор не хотел назвать меня виновным. «Почему не привлекаете меня к ответственности?» — хорохорился я. Крючкотворы наши сделали вид, что никаких нарушений не было. «А почему же в прошлый раз заварили кашу из пустяков?» — «Там, — говорят, — дело было личное, касалось одного Ромашко. А здесь дело общественное и касается двадцати четырех человек». Я спорил: «Принципиального различия между этими случаями нет. Мне легче было заменить бездетными двадцать четыре родителя, чем найти замену одному Ромашко...» Выговором больше, выговором меньше... Все равно уберечься от них нет возможности. Иван Иванович Наймушин только за шоссе Братск — Усть-Илимск схлопотал несколько выговоров. Ассигнований на дорогу не давали, и Наймушин, нарушая финансовую дисциплину, партизански строил эту дорогу. Однажды сверхответственный гость из Москвы спросил у Наймушина, когда упрямый старик снова завел речь о шоссе: «Сколько стоит один километр покрытия вашего шоссе?» — «Не беспокойтесь, не перерасходовали. Это самое дешевое шоссе в мире». — «Почему же?» — «Да потому, что оно выстлано только вашими выговорами мне...» Наймушин часто повторял сибирское присловье: дорога дорога́, да бездорожье дороже.

— Почему же дорогу на важную стройку прокладывают с опозданием? Почему же эта глупость такая живучая?

— Министры до хрипоты торгуются между собой — чьих грузов по той или этой дороге будут перевозить больше? Каждый норовит уменьшить долю своих расходов. А расплачиваемся за местничество, за ведомственную амбицию сломанными машинами, надорванными от натуги моторами, горючим, сожженным в волчьих ямах бездорожья, рессорами, лопнувшими на колдобинах и рытвинах, синяками и ушибами пассажиров... Вот Наймушин и отважился на беззаконие в интересах всего ангарского края... Ушел из жизни, а с него не успели снять десяток выговоров. Говорят, на столе под стеклом держал он этот список. Но не строгие выписки из приказов несли на похоронах, а ордена на красных подушечках. Улицу в Братске его именем назвали. На плотине золотыми буквами имя его обозначено. На могиле всегда живые цветы, и на снег кладут...

56

Зина вооружилась шваброй, тряпками и ведром в самую страдную для уборщиц пору. Тротуары — не больше чем асфальтовые островки в море непролазной грязи. И не все жильцы отскребают глину с обуви.

Есть и другая сезонная неприятность, о которой знают лишь коменданты домов, сантехники и уборщицы. Дары тайги богаты, а иные жильцы неряшливы. Осенью засоряют канализацию грибными очистками, листьями, ветками ягодных кустиков.

Слободян утешает — зимой, когда выпадет снег, уборщицам будет легче. Зимой труднее дворникам — воюют с наледями и сугробами.

Жить на первом этаже не очень-то удобно.

От заглядываний прохожих с тротуара нужно отгородиться плотными занавесками, комната затемняется. Случается, вышедшие из магазина «Рябина» звонят, стучат в дверь, просят стакан. Летом широко пользуются стаканами от автоматов «воды — соки», а сейчас тревожат жильцов.

А дверь, входная дверь за стеной! Дверь на такой тугой пружине, что стреляет, как пушка. Зина попросила помощи у Чернеги. Для начала он повесил на двери плакат: нарисовал стреляющую пушку, а под ней предупреждение: «Не стреляйте дверью!» Возился с неделю, смастерил и приделал гидравлическую мягкую пружину с тормозом. Дверь стала закрываться с бесшумной плавностью, а плакат перевесили в соседний подъезд.

Больше всего грязи на площадках и ступеньках первого этажа, чем выше — тем лестница менее зашаркана, заляпана, замусорена. Поэтому Зина по справедливости каждую неделю меняется этажами со своей напарницей.

Надо вымыть не только лестничные площадки и ступеньки, — панели, перила, подоконники, окна, дверь на улицу, батареи центрального отопления. На этаж уходит два-три ведра теплой воды.

Уборщица получает на месяц два куска мыла; Зине не хватало, и она прикупала за свои деньги мыло, стиральный порошок.

Зина видела теперь многое из того, что скрыто от других, менее внимательных глаз.

Прежде она могла не смотреть на приметы человеческого бескультурья, а сейчас ей нельзя проходить мимо вонючей лужицы, плевков, окурков.

Галиуллин, будучи на совещании в Братске, купил в тамошней аптеке шесть пар резиновых перчаток. Ему жалко Зинины руки, тряпки ей приходится выжимать грязные-прегрязные, не все научились по-людски вести себя в туалете.

Квартиры трехкомнатные, в каждой по восемь жильцов. И она удивлялась, как под крышей ее второго подъезда чистехи уживались с парнями, которые умели быстро превратить свою комнату в стоянку первобытного человека.

Заражена бациллой бескультурья квартира № 96. Прежде в ней жили сантехники, приехавшие откуда-то с Колымы. С получки купили бочку пива, привезли бочку на дежурной машине, вкатили к себе на кухню, пиво разбавляли водкой. Устроили коллективную пьянку с потасовкой, подстрелили из окна собаку. Последующие пятнадцать суток веселые ребята еще прожили коллективно, но уже в другом общежитии, под конвоем, а в решении суда было записано, и Зине это понравилось, «без права дальнейшего проживания в Усть-Илимске». Жильцы злополучной квартиры бросали в канализацию даже консервные банки. Видимо, в комнате жили удачливые рыболовы, потому что несколько раз устраивали в унитазе запруды из рыбьих отходов — головы, хвосты, внутренности, жабры. Пустую посуду не сдавали — к чему лишний раз выставлять на всеобщее обозрение или носить стеклотару мимо вахтеров, уборщиц, коменданта? И выбрасывали бутылки в форточки. Весной, едва растаяли сугробы, у Зины зарябило в глазах от стекла, блестевшего на солнышке.

Подобно женам закоренелых пьяниц, Зина теперь радовалась, когда в соседнем магазине «Рябина» не продавали водку и никто вечером в общежитии не исполнял соло или нескладным хором «Что стоишь качаясь, тонкая рябина».

Коммунальщик Слободян заблуждался, уверяя неопытную Зину, что зимой уборщицам намного легче. Было бы легче, если бы строители посоветовались с жильцами да с ней, уборщицей Галиуллиной, оборудовали бы сушилки для одежды и обуви, не натекали бы грязные лужи...

Инвентарь общежития, между прочим, тоже нашего климата не предусматривает. До сих пор прикроватных ковриков не завели. Слободян объясняет — ковровые изделия, предмет роскоши, продают только за наличные. А кто настлал дорожки в коридорах управления? За свои деньги Пасечник купил ковер для кабинета?

Зина завела с Пасечником разговор о ковриках.

— Пусть Слободян нарежет половички из моих ковровых дорожек, — распорядился он. — Мне босыми ногами на холодный пол не ступать.

Когда Зина приступила к работе, весь подъезд еще не был заселен. В нескольких квартирах не закончили отделку; по лестницам сновали женщины с малярными кистями, цветными ведерками, в пестрых комбинезонах, халатах. Приходилось убирать и за строителями.

Зина подмела лестницу, вошла в квартиру и долго ревниво следила за малярами. Потом не удержалась и показала самой молоденькой из них, как удобнее отмывать валик от краски, как сподручней водить кистью на длинной палке.

Спустя месяц после того, как начались занятия, из школьного флигеля выселили всех постояльцев. Довольно тесниться самим и мешать детворе, отлучать ее от спорта! И надо же было такому случиться, что пять квартир в Зинином подъезде заняли монтажники Востсибстальмонтажа, в том числе бригады Галиуллина и Шестакова.

Маркаров смастерил и прибил над своей койкой полку с книгами и развесил фотографии. К постоянным спутникам прибавился Тур Хейердал.

Зина повеселела и почувствовала себя увереннее: аккуратист Шестаков обещал ей поддержку. Попробовал бы теперь кто-нибудь войти в подъезд, не поелозив подошвами по железному скребку, по проволочной сетке перед дверью! Когда Садырин однажды небрежно заправил койку, в Шестакове пробудился отделенный командир, и он зычно скомандовал;

— Отставить!!!

Тут же возле койки Шестаков собрал накоротке жильцов квартиры.

— Вводим армейский порядок. Как в образцовой казарме. Убирать самим. Кто не умеет — покажу.

Совершенно неожиданно для Зины в ее нелегких обязанностях оказалось и нечто притягательное.

И думать не думала, что парни станут доверять ей свои секреты, посвящать в сердечные дела, что у какого-то выпивохи она станет казначейшей, другому с удовольствием выстирает рубашку.

Монтажник Глухарев потребовал у нее ответа — жениться ему или не жениться на румянощекой, чернявой хохотушке, заправщице бензоколонки. Но как с ней спать, если даже на танцплощадке от нее пахнет бензином?

Никогда Зине не приходилось так близко соприкасаться с личной жизнью молодых людей. Вчера к ней явился бетонщик Тагильцев и шутками-прибаутками выклянчил пятнадцать рублей. А утром она узнала, что он рассчитался и смылся со стройки, — недорого же продал свою совесть...

В иных случаях она советовалась с Галимзяном, но и вдвоем не всегда удавалось разгадать причудливые жизненные ребусы. В ее бригаде маляров за рабочую неделю накапливалось меньше новостей, чем в общежитии между двумя уборками.

Иногда Зине приходилось подменять уборщицу в женском общежитии, в соседнем подъезде.

В поздний предзимний вечер Зину вызвали в женское общежитие. Слободян приехал в сопровождении трех девчат. Подружки добрались из Богучан, замученные длинной дорогой. Вместо трехсот километров прокружили тысячи полторы — по Ангаре раньше времени пошла шуга. Подружки столько слышали про Усть-Илимск, им не терпелось побывать там. Ведь у них, в Богучанах, тоже будут строить гидростанцию.

Однако мест в общежитиях нет.

— Отказать-то я им отказал. Но куда я пошлю девчат на ночь глядя? — огорченно развел руками Слободян. — В большом городе, в крайнем случае, можно переночевать на вокзале, на аэродроме, найти место в общежитии при гостинице. А в Усть-Илимске? Деваться некуда. Обзвонил комендантов: кто из жиличек в отпуску? Пристроим пока на койках, которые сегодня пустуют. Утро вечера умнее. Выгонять ночью девчат на улицу... И пьяный может обидеть, и нахальник может дать волю рукам, и «условник» из колонии...

Нашли три временно пустующие койки. Зина выдала чистое белье.

Слободян прошелся по комнатам женского общежития, обрывая фотографии и рекламные картинки, на которых изображены длинноволосые киноартисты, модные певцы, и удалился с сознанием исполненного долга.

Подружки из Богучан с месяц покочевали по койкам отпускниц, но к Новому году Слободян выделил им комнату в новом доме.

В следующее свое дежурство в женском общежитии Зина, подметая комнату, нашла под столом оброненный листок; оказалось — письмо. Пустой конверт с уже надписанным адресом лежал на столе.

«Здравствуй, мама! Твое письмо получила. Больше писем в таком духе не пиши. Отвечать не буду. Я веду себя хорошо. Не балуюсь. Мою руки перед едой. Когда перехожу улицу, смотрю налево, потом направо. Не играю со спичками. Не пью сырой воды. Хожу только на детские фильмы. Тамара».

Положить это жестокое, хамское письмо на стол или оставить на полу? Поговорить с Тамарой или промолчать? Написать матери, что Тамара пристрастилась к вину, грубо ругается? Отправить матери письмо анонимно или подписаться? Выбросить Тамарино письмо в надежде, что она забудет о нем? А если пропажа вызовет скандал? Еще больше обострятся отношения между Тамарой и соседками по комнате. Кого-то из них Тамара обязательно обвинит.

Зина нерешительно сунула письмо в карман халата — пусть Галимзян прочтет. Вечером они решили: письмо следует вернуть. При этом Зина постарается убедить Тамару написать матери другое письмо.

В ответ на увещевания Тамара подбоченилась и, наступая на Зину, нагловато подталкивая ее к двери выпяченной грудью, отбивала под частушку:

А ты, давай, давай, давай,

Газеточки почитывай,

А ты давай, давай, давай,

Меня перевоспитывай!

Тамара заклеила конверт, а Зина даже всплакнула от обиды.

«Надо поговорить с Тамарой по душам», — не хотела отступать Зина и через несколько дней затеяла разговор о своем детстве.

У Зины детство, наверно, было потруднее, чем Тамарино. Одежонка хуже приютской — шубейка-маломерка, коленок не закрывала, выношенная, на рыбьем меху, чулочки бумажные, незаштопанные. Шарф из дерюги, да еще короткий. Валенки драные, не подшиты. Рукавичек нет и в помине... Зина с детства была уверена, что зимы у них на Смоленщине страшные.

А спустя годы приехала в родные места, и тамошняя зима показалась ей сиротской — то ли потому, что Зина была тепло одета, то ли каприз календаря, то ли после строительства дороги Абакан — Тайшет она иначе воспринимала показания ртутного столбика.

На Смоленщине еще не всю колхозную землю успели разминировать, пахали на тощих коровенках, жили впроголодь, всю крапиву вокруг дома оборвали, объели, варили суп из нее, выгребали из-под снега мелкие прошлогодние картошины, очищали их, мешали со жмыхом и пекли лепешки. Их называли тошнотики; поешь, а минут через двадцать тебя стошнит.

Зина всколыхнула в своей душе столько тяжелого, горького, отравившего детство, что ей стало жаль себя, она заново пережила давно минувшие невзгоды и лишения...

— Да убирайся ты... — Тамара выдержала негодующую паузу, — подальше. Со своей крапивой, с тошнотиками и с драными чулками. А то меня стошнит, и не через двадцать минут, а сейчас. И ты за мной подтирать будешь...

Тамара плохо влияла и на своего очередного приятеля Садырина. Недавно он решил нанести ей ночной визит. Но спускаться с четвертого этажа, переругиваться с вахтершей женского общежития, подниматься вновь на второй этаж Садырин посчитал для себя утомительным.

Он решил сократить маршрут. Спустился к знакомым ребятам в квартиру второго этажа. Оттуда можно перепрыгнуть — решетки двух балконов в метре одна от другой. Весь выходной день Садырина был настоян на самогоне. Он уже коснулся ногой соседнего балкона, но оступился и сверзился вниз. Хорошо еще, угодил в высокую кучу чернозема, завезенного накануне для сквера. Он лишь свихнул ногу, а то могли бы потребоваться костыли.

Дошло до того, что однажды Тамара вышла совсем голая на балкон второго этажа. Она сделала это, заключив идиотское пари в хмельной компании. Спросила у прохожего «который час?» и вежливо поблагодарила его, окаменевшего после того, как он поднял голову.

Соседки по комнате потребовали ее выселения. Но выяснилось — за хулиганство выселяют только по решению суда и не раньше чем через месяц.

Лишь прогульщики с санкции прокурора выселяются из общежития без промедления. А Тамара, как плохо ни работала, являлась на работу каждый день.

Зина жалела Тамару — у нее будет судимость, вышлют в административном порядке, и девка пойдет ко дну. Соседки посовещались, собрали деньги на билет в Ростов-на-Дону и заставили Тамару уехать. Ее проводили до самого трапа — боялись, как бы в последнюю минуту она не сбежала с аэродрома.

— Не сработала наша академия педагогических наук, — подвел итог всей этой истории Галимзян. — Мы, Зина, спутали воспитание с перевоспитанием. Что значит перевоспитать? Значит, преодолеть те плохие влияния, которые уже коснулись девчонки...

А через несколько дней Зина протянула Галимзяну почтовый перевод на пятнадцать рублей и сказала, смеясь:

— Еще раз сплоховала наша с тобой академия педагогических наук. Зря тогда обвиноватили Тагильцева.

Зина не так огорчилась тогда обману, как сейчас обрадовалась почтовому переводу, и дело тут не в деньгах.

В характере Зины больше радоваться хорошему в людях, чем огорчаться их плохими поступками.

57

В комнату вошел паренек с гитарой.

— Ну, что у тебя? — спросил Чернега.

Он сидел за столом и прихлебывал горячий чай, обжигая губы о края алюминиевой кружки.

— Да вот, разладилась...

Пока Чернега сосредоточенно настраивал гитару, паренек ворчал:

— Ну что им стоит, радиовещателям! Хоть бы раз в день давали настройку для музыкального инвентаря. Например, вечером, после сводки погоды. Все равно погоду угадать не умеют. После дождичка в четверг...

Чернега настроил гитару, взял несколько сочных аккордов, пропел куплет песни «Палаточный городок», и парень торопливо ушел, не поблагодарив настройщика.

Звуки гитары донеслись в соседнюю комнату общежития и напомнили Кириченкову о том, что у него под койкой, рядом с объемистым чемоданом, запертым на два замка, стоит баян. Выиграл Кириченков баян по билету какой-то вещевой лотереи еще к Первомаю, но ни разу из футляра не доставал. «Лучше бы тебе арифмометр выиграть или счетную машину», — сказал тогда Маркаров.

Кириченков появился в дверях с баяном и подошел к Чернеге, дохлебывавшему остывший чай.

— Ну-ка, проверь мой выигрыш. Только осторожно! А мне медведь... — Кириченков поковырял в ухе.

— Хорошо, что только наступил, а не задрал, — хохотнул Нистратов.

— Много ты знаешь о медведях, — сказал Погодаев недовольно, он сидел на койке и ставил очередную заплату на свои многострадальные джинсы. — Их даже танцевать учат.

Чернега играл на баяне с наслаждением, низко склонив голову, вслушиваясь в его дыхание. А Кириченков все больше нервничал. Он уже жалел о своей затее: как бы Чернега не повредил инструмент, не растянул мехи сверх того, что положено.

От Чернеги не укрылось беспокойство хозяина, и, скинув ремень с плеча, он огорченно вернул баян.

— Да уступи ты баян человеку по государственной цене, — подал голос Нистратов с угловой койки.

— Для тебя, Кириченков, это — просто движимое имущество, а для парня там душа на все лады поет.

— Если бы в рассрочку... — нерешительно протянул Чернега.

— Деньги на бочку, алиментщик. — Кириченков любовно похлопал по баяну.

— Деньги у Кириченкова — шестое чувство, которое позволяет ему полнее использовать остальные пять, — прокомментировал Маркаров. — У него вся душа ушла в пятаки.

— Может, ты приехал сюда за туманом, за романтикой? Я лично этим не интересуюсь. А если эти пятаки не копить — никогда не куплю «Жигули» последней марки.

— Будет возить клубнику на базар, — сказал Шестаков и с видимым удовольствием прикрыл дверь за Кириченковым.

— Откуда у него это взялось?

— Когда был ребенком, родители подарили ему копилку, — засмеялся Маркаров. — Вот и попер из него инстинкт стяжательства...

Шестаков подошел к Чернеге, тот сидел пригорюнившись.

— Не вешай голову! Поможем тебе с баяном, — Шестаков похлопал его по плечу и неожиданно спросил: — Случайно не знаешь пьесы «Сентиментальный вальс»?

— Слыхать слыхал, но вот сыграть... Будут большие допуски в мелодии.

— Купил пластинку еще в Приангарске. — Шестаков вышел в свою комнату и достал со дна чемодана пластинку.

Чернега повертел ее в руках.

— «Сентиментальный вальс. П. И. Чайковский». Прокручу у девчат разок-другой. Авось без нот обойдемся.

Настежь распахнулась дверь. Кириченков, всклокоченный, въедливо оглядел присутствующих и возбужденно позвал:

— Бригадир, выйди-ка на минутку!..

Шестаков вышел в коридор, и Кириченков хриплым шепотом сообщил ему, что у него из-под матраца стащили пятьдесят пять рублей.

Кириченков привел Шестакова в комнату и показал, где именно лежали деньги.

Под обширными баками не видать было, как щеки Кириченкова залились румянцем, но лысина его покраснела.

Шестаков был обескуражен самим фактом: за все время его бригадирства не было такого чрезвычайного происшествия.

Он поймал себя на том, что Кириченков, с трясущимися губами, с тяжелым взглядом исподлобья, не вызывает ни малейшего сочувствия. Его рассердило, что тот уже успел заподозрить Чернегу.

Скорее всего, деньги найдутся, но Кириченков раззвонит о пропаже, и на бригаду ляжет пятно...

Парни Шестакова ходили злые, переругивались и, как знать, не поэтому ли на следующий день проиграли футбольный матч команде автобазы.

Садырин, один из самых умелых футболистов конторы Востсибстальмонтаж, закапризничал: перед матчем расшнуровал бутсы и отказался выйти на поле, вспомнил какую-то мелочную обиду.

Больше всего проигрышем был огорчен Погодаев, хотя в бригаду вернулся недавно. Рыжие длинные космы и такая же бородка Погодаева особенно бросались в глаза, когда их владелец бегал в трусах по футбольному полю.

После проигранного матча Галиуллин встретил у пивного киоска Садырина и многообещающе сказал:

— Сегодня я угощаю. У Зины день рождения. — Он счастливо улыбнулся, но тут же подозрительно спросил: — А почему ты сегодня не играл за наших?

— Ну вот еще, ноги задарма мозолить... — отмахнулся Садырин.

— А глотать задарма ты согласен?

— Еще один воспитатель на мою голову! Не утомляй меня, Галиуллин. Будто мне выпить не на что. Да я, если хочешь знать, могу тебя со всеми потрохами купить. — Садырин полез в карман, помахал перед носом Галиуллина деньгами, но тут же спрятал их, увидев подходившего Шестакова,

Садырин увязался за Шестаковым, опасливо осмотрелся и заговорил, понизив голос до шепота:

— Хочу кое-что сообщить бригадиру. Совершенно секретно. Но ты должен дать честное слово, что не выдашь. По-джентльменски. Взаимное доверие. Даешь честное слово?

— Даю.

— Это я взял деньги у Кириченкова.

— Что значит — взял? Украл!!!

— Только до получки. Я тут фотоаппарат купил в рассрочку. Еще раньше часы купил по случаю. А на что выпить-закусить? Ну и взял у Кириченкова взаймы. Вот они, денежки. Хотел незаметно подложить ему под матрац — не удалось. Здесь пятьдесят пять рэ. Передашь?

— Придется.

— Но помни — ты дал честное слово! Конечно, поступок мой неморальный. Зато отдаю в скоростном порядке. Через два дня.

— Тебе бы морду набить в скоростном порядке.

— Грубиян ты, Шестаков.

— Слышал про стройку СЭВ здесь, в Усть-Илимске? Будут изготовлять облагороженную беленую целлюлозу. Целлюлозу и ту научились облагораживать! А ты...

— Весь Кириченков не стоит и пятидесяти пяти рублей, даже старыми деньгами.

— Сколько бы Кириченков ни стоил — ты стоишь еще дешевле...

— Наш бригадир грубиян, но честный парень, который держит свое слово!..

Грузовик карабкался по размытой глинистой дороге. Скаты скользили, машина то и дело оказывалась на краю глубокой канавы — вот-вот перевернется. В такие моменты все в кузове бросались к борту повыше, готовые спрыгнуть на дорогу.

И в этом небезопасном рейсе продолжался спор пассажиров, реплики доносились сквозь натужный вой мотора.

— Бригадир не имеет права решать такой вопрос! — сердито бычился Кириченков. — Взял вора под крылышко. Зачем же трепаться, что все решает коллектив?

— Я не настаиваю на коллективном обсуждении, — сказал Маркаров. — У нас вообще неточное представление о коллективизме. Устроить кому-нибудь «темную» — тоже коллективизм? Иные конфликты лучше решать без веча, без сходки.

— Поймите, я дал честное слово, — напомнил Шестаков. — Если бы я этого не сделал, нарушитель не сознался бы. И может быть, вам, Кириченков, не вернули бы денег.

— Из-за того, что ты два дня психовал, вешать кому-то ярлык на всю жизнь? — усмехнулся Садырин.

— Я человек порядочный, — Кириченков ударил кулачищем по кабине водителя. — Во всем люблю порядок.

— Насчет ярлыка не знаю, — сказал Погодаев, — а зубы пересчитать не мешало бы. Чтобы забыл дорогу в чужой карман. Попался бы он мне в тайге...

— И что было бы? — поинтересовался Маркаров.

— В тайге свои законы, а прокурор там — медведь...

— Человек споткнулся, а его в спину толкать? — примиренчески спросил Чернега.

— Из блохи делают верблюда, — сказал Садырин.

Машина никак не могла одолеть подъем — ну и вязкая глина в этом распадке! Водитель высунулся в дверцу, которую не закрывал, все время посматривая назад, потом вылез на подножку и попросил ребят подтолкнуть машину.

Первыми ловко перемахнули через борт Погодаев и Нистратов, а последним спрыгнул Садырин. В кабине остался Михеич, сосавший валидол.

Садырин, перед тем как подставить плечо под борт машины, долго примерял рукавицы, не сразу расстался с окурком.

Погодаев притащил две сухие елки и бросил под буксующие колеса. Слышались его команды: «Раз, два, взяли!»

Шестаков по совету Михеича срезал лопатой глину между глубокими колеями, а то цеплялся диффер машины.

Чтобы колеса меньше буксовали, Погодаев распорядился натащить побольше сухих елок и набросать в обе колеи,

За елками направились Маркаров и Садырин. Когда они отошли от машины, Маркаров сказал:

— Дай мне честное слово, что никому не расскажешь о нашем разговоре. Хочу поделиться секретом. Даешь честное слово?

— Клянусь своей красотой! Могила на двоих... — Садырин замолчал, поигрывая топором.

— Вот мой секрет. Я знаю, кто взял деньги. Я же тебя насквозь вижу. Следствие ведут знатоки! Ты эту передачу по телевизору когда-нибудь видел?

— Не помню. Это про что?

— Про нарушителей законов. В конце каждого следствия знатоки осторожно поют:

Если кто-то

кое-где

у нас

порой

Честно жить не хочет...

— А где у тебя свидетели, следователь?

— Один житель Древнего Рима сказал: совесть — тысяча свидетелей. Если бы твоя совесть проснулась...

— Это у меня случился несчастный случай.

— Если таких случаев наберется много, родится закономерность.

— Говорю тебе, первый случай.

— На каких условиях тебя приняли обратно в высотники? Ты, дорогой товарищ, друг и брат, понимаешь, в какое положение поставил Шестакова? А Чернегу? Он оказался на подозрении. Кириченков, тот и уборщицу может заподозрить, которая Зину утром сменила. — Он продолжал тоном увещевания, без запальчивости, раздражения, с оттенком некоторой жалости: — Ты же парень добрый, Садырин. С маленьким Мансуром возишься, с другими ребятишками. Книги мои таскаешь при переездах. А сколько зла ты снова причинил Шестакову, Чернеге, да и себе. Будто сердишься на самого себя. Или какое-то безразличие к себе. — Он печально оглядел Садырина. — Ты не только в одежде безалаберный. Ты и в чувствах своих неряшливый.

Садырин молча, старательно нарубил рослых елок и потащил к машине,

Наконец-то грузовик одолел подъем, но тут, когда он карабкался вдоль глубокого распадка, водитель не вовремя тормознул, грузовик потащило к краю.

Михеич распорядился — привязать грузовик тросом к столетней лиственнице. Скребли глину покрышки, скребли, отскребывали по сантиметру — и подтянулись к лиственнице, отползли от опасной обочины.

Хотя дышали все тяжело, спорить продолжали.

— Спасибо нашему бригадиру. Пожалел одного, а бросил тень на стольких! — не унимался Кириченков.

— Никакой тени за собой не вижу, — оглянулся Маркаров, иронически пожал плечами и поцокал языком.

— Боремся за звание коммунистической бригады, — проворчал Михеич, высунувшись из кабины, — а бригаду запачкали!..

— Но я дал слово! — петушился Шестаков. — Что же, бригада не доверяет своему бригадиру?

— В бригаде есть люди самых разных характеров, — сказал Маркаров. — Разной степени сознательности, с разной психологией...

— Нечего разводить психологию на пустом месте, — перебил Кириченков зло.

— Это неверно, — ответил Маркаров невозмутимо. — Что такое характер человека? Это способ каждого индивидуума чувствовать и реагировать на окружающее, а в частности — как он относится к чужой собственности.

— А почему виновник не соберет всю смелость и не признается? — неожиданно спросил водитель. — Он же знает, что у бригадира из-за него неприятности!

— Если бы дело касалось тебя одного, Шестаков, — раздавай свое честное слово налево и направо, — твердил свое Кириченков, — а теперь несколько человек под подозрением.

— Но если он искренне раскаялся? — упрямился Шестаков. — Деньги-то сам принес! Я же его не принуждал! И денег за него не вносил...

Машина вползла на глинистый косогор и счастливо удержалась на шести колесах. Один за другим прыгали толкачи в кузов через задний борт. Первым прыгнул, сняв рукавицы, и первым закурил в кузове Садырин. Последним, уже на ходу, проворно вскочил Погодаев в сапогах с отворотами.

58

Весной, в самую слякоть и грязь, Зина простудилась и слегла. Соседка по квартире и Зинина напарница по уборке подъезда, бабенка малосимпатичная, накричала: пусть ищут подмену, ломать спину за двоих не собирается.

Сменщица несговорчивая, хотя Зина всегда идет ей навстречу в просьбах. Не выбрасывает пустые бутылки, и сменщица сдает их на пункт «Прием стеклотары от населения».

Зина разнервничалась, и, чтобы оградить ее от волнений, Галимзян, придя с работы, достал из кладовки все ее «инструменты» — ведро, швабру, веник, тряпки, поднялся на площадку между вторым и третьим этажами и принялся мыть лестницу.

Зина мыла полы в резиновых перчатках, но разве они налезут на ручищи Галиуллина?

В это время с танцевального вечера в клубе «Гренада» возвращалась ватага монтажников.

— Галимзян Хасанович! Что такое? — Садырин стал как вкопанный.

— Заменяю больную уборщицу. А что тебя так ошеломило? Все по науке! Вот если бы я начал мыть лестницу не с верхней, а с нижней ступеньки...

— Вниз по лестнице, — сказал Маркаров, осторожно ступая по мокрым ступенькам, — ведущей вверх!

— Давайте помогу, — монтажник Глухарев схватил ведро, чтобы вылить грязную и принести чистую воду.

Галиуллин дернул его за руку — еще подумают, что Глухарев выслуживается перед своим бригадиром. Но когда ведро весело подхватил Чернега, Галиуллин его не остановил.

Рисковал ли Галиуллин своим авторитетом, записываясь в поломойки?

Сам он этого не боялся. Не стеснялся же он в Приангарске полоскать в реке пеленки, детское бельишко, тер песком кастрюльки, сковородки. Помогал Зине по хозяйству, а тем самым воспитывал уважение к материнским заботам у маленького Мансура и даже нашел себе несколько подражателей.

Ну а лестничные марши и площадки, вымытые бригадиром Галиуллиным, заставили жильцов стать более аккуратными. Ребята еще тщательнее отскребали глину с подошв, прежде чем переступить порог подъезда.

— А ну, подбери окурок! — гаркнул Садырин, поднимаясь по лестнице вслед за щуплым парнишкой.

— Еще чего!

— Подбери, или морду набью, — Садырин уже схватил парнишку за шиворот, так что затрещал воротник. — И не утомляй меня!

И тон, и выражение лица Садырина были угрожающими, парнишка подобрал брошенный окурок...

Через неделю Зина вышла на работу и постучала в квартиру № 94.

— Кто там?

— Откройте, это я.

— К кому вы, Зинаида Касьяновна?

— Пришла убирать.

— А мы перешли на самоуборку.

— Можно полюбоваться?

— Пожалуйста! — Чернега широко распахнул дверь и еще шире улыбнулся.

Чернега смастерил для кухонных раковин сетки-ловушки, разнес их по квартирам, не обойдя и кухню Галиуллиных.

У стены за койкой жильца квартиры № 98 время от времени обнаруживались флаконы из-под «Бирюсы», голубой жидкости на спирту для мытья окон. Погодаев, который отвечал за чистоту окон, никак не мог найти «Бирюсу» для использования ее по прямому назначению. Зина выспросила у жильца-выпивохи, где он ее покупает, и Погодаев наведался в торговую точку...

В те дни в Усть-Илимске находился большой начальник из министерства. Он прослышал про историю с мытьем лестниц, вызвал к себе Слободяна и устроил головомойку:

— Мы подымаем, как только можем, роль бригадира. А у вас бригадир ползает по лестнице с половой тряпкой и шваброй? Извольте навести порядок в своем хозяйстве!

Наверно, не было ни одной квартиры в подъезде, где бы в те дни не упоминалось имя Галиуллина. Самая острая дискуссия прошла в квартире № 94 между Погодаевым и Михеичем. Михеич прослышал о нахлобучке, полученной Слободяном, и тоже долго разглагольствовал об авторитете бригадира, который Галимзян не то подорвал, не то утратил, не то потерял.

— А я уверен, что авторитет бригадира только повысился, — твердил Погодаев.

— На худой конец, мог бы дождаться, когда все общежитие спать уляжется, — твердил свое Михеич. — Бригадир... И на виду у всех уронил себя!

— Да не ронял он ничего! Ни себя, ни свою репутацию, — сердился Погодаев. — Может, он нарочно в самую вечернюю толкучку вышел с ведром.

Трудно сказать, сыграла ли здесь роль швабра в руках Галиуллина, но только через несколько дней после выздоровления Зины к ним ввалился Пасечник, да еще с пузатой бутылкой. Португальский портвейн из города Опорто! С берега Атлантического океана на берег Усть-Илимского моря!

— Гражданин управляющий, давайте не будем нарушать порядок, — засмеялась Зина. — Распивать спиртные напитки в общежитии запрещено.

— Едем на смотрины. Там и разопьем. — Пасечник подмигнул Галимзяну. — Дом на соседней улице. Приняли с оценкой «хорошо». Отдельная двухкомнатная квартира. Третий этаж. И детсад Мансуру менять не придется. И ясли для маленькой... Зина, ты малярные кисти еще не выбросила?

За все месяцы Зина только раз доставала свои кисти: экскаваторщик из квартиры № 80 облил вином стену, и Зина самодеятельно, пока жильцы были на работе, перекрасила комнату.

— Кисти лежат на антресолях и ждут. Можно сказать — заждались.

— Слободян тебе замену нашел. Завтра сдашь свой мусор под расписку. Весь инвентарь — веник, мочалку.

— И ведро со шваброй, — облегченно добавил Галимзян.

59

«Дорогое мое существо!

Опасение, что я тебя совсем позабыла, делает честь твоей проницательности,

Моя наставница в театральном училище Цецилия Львовна Мансурова советовала: когда разучиваешь роль, когда идут напряженные репетиции и близка премьера, нужно раскрепостить свою память, не перегружать ее ничем второстепенным, необязательным.

Вот почему я тебя позабыла. Настолько позабыла, что роль в голове не удерживается и разбегаются все слова.

Пишу тебе глупейшие письма, но редко их отправляю. Мысли обгоняют одна другую в чудовищной непоследовательности. Мое серое вещество становится все более серым.

Правда, последние дни я не писала, но мысленно все время делилась с тобой. Дни полны тревог и волнений, будто злой рок отпечатал эти дни на бракованной пленке, а дни стоят погожие, чудесные.

Синоптики запишут в свои анналы волшебную осень 1974 года в Москве. Вдруг, в самом конце сентября, уже после легких заморозков, от которых пожелтели липы, клены и тополя, высаженные Александром Довженко в саду киностудии «Мосфильм», — благодатная теплынь!

Вчера, возвращаясь вечером с киностудии, я наблюдала в метро за беззаботным парнишкой. Скорей всего, какой-нибудь петэушник. Из озорства, из мальчишеского любопытства он вздумал пробежаться наверх по эскалатору, шедшему вниз.

Проводила его глазами и как-то по-новому взглянула на свою сегодняшнюю жизнь, со съемками в эпизодах, нервными кинопробами и отказами, которые выслушиваю чаще, чем это было бы справедливо. И я подумала: ведь это же мои постоянные и бесплодные попытки подняться наверх по лестнице, когда несговорчивая, тупая сила тащит вниз.

Наверно, мрачное сравнение пришло в голову потому, что нам опять подсунули пленку с фабричным браком, царапина, и пришлось один эпизод, который мне совсем не по душе, играть второй раз. Киностудия послала телеграмму в Свердловск, попросила театр продлить мою отлучку еще на три дня... Хоть бы эпизод был стоящий! А то дочь инспектора рыбнадзора, в которую влюбился браконьер.

Помнишь, я тебе объясняла, что у нас называют «уходящей натурой»? Это ведь только ветры дуют сейчас теплые, а вода в Москве-реке прехолодная, пришлось нырять в плавательном бассейне, туда навезли и лозняка, и камышей, и водорослей — и все для нескольких кадров. На киностудии висит газета «Прожектор», неостроумная, плоская, я бы назвала газету «Уходящая натура»...

А может, не так скверно обстоят дела на киностудии? Субъективное брюзжание малоталантливой актрисули, которую и дальше ждут придирчивые пробы, маленькие и малюсенькие эпизоды, пробы, вы свободны, если понадобитесь, мы вам сообщим открыткой...

Вдруг это и есть мой удельный вес в искусстве, обусловленный главным образом тем, что я хорошенькая, фотогеничная, но не более того? Валяюсь в ногах у судьбы и молю ее — таланта мне, побольше таланта!..

Короче, нельзя делать большие и поспешные обобщения, сидя на своем насесте.

В коммунальной квартире, где живут мама и Дунечка, сосед работает на телефонной станции, присматривает за уличными телефонами-автоматами, занимается их ремонтом. Застекленные будки сильно страдают от уличных хулиганов. Кто-то выбил стекла и оторвал трубку, кто-то превратил будку в писсуар, сорвал дырчатый диск с циферблата, кто-то взломал и очистил копилку от медной мелюзги, которой суждено подслушивать все разговоры по телефону-автомату.

Монтер не слишком высокого мнения о подрастающем поколении. Но нельзя же судить о всем поколении по уличным дикарям! Как бы мне не уподобиться этому монтеру в своих запальчивых обидах на режиссера или его ассистента...

Иногда, приглашая на эпизодическую роль, ассистент режиссера дает мне читать весь сценарий. Всегда где-то в глубине души трепыхается, шевелится обида, что тебя прочат на второстепенную роль, а на главную ты вовсе не котируешься.

А бывает, нисколечко не завидуешь будущей героине фильма и даже думаешь с заочным состраданием: «Как же ты, избранница режиссера, изобразишь такую клишированную, стандартную дуру?» Нет зависти к актрисе, будущей героине фильма, на роль можно утвердить любую красотку с бессодержательным лицом!

А хватило бы у меня силы воли отказаться от главной роли, если бы ее мне вдруг предложили? Боюсь, не утерпела бы, клюнула на приманку, попыталась бы оживить куклу. А потом, когда моя попытка оказалась бы безуспешной, не удалось бы вдохнуть жизнь в это сценарное папье-маше, я бы долго мучилась от сознания своей бесталанности. Уж лучше сыграть небольшую эпизодическую роль, чем такую главную...

На сердце зябко, а южные ветры гонят охапку желтых листьев, и весь этот листопад кажется сегодня неуместным, преждевременным. И сейчас, в начале октября, накануне моего возвращения в Свердловск, Москва греет и никак не согреет мою тоскующую душу...

Над Москвой незнакомые ветры поют, над Москвой облака, словно письма, плывут, я по карте слежу за маршрутом твоим, это странное имя ищу — Усть-Илим...

Знай, Мартик, я все время живу в твоем присутствии...

После возвращения из таежного рая у меня вроде и зрение обострилось, и смешит многое, что раньше не смешило, стала внимательнее к людям.

К кому обратиться с просьбой поместить меня в сурдокамеру? Есть такая в Звездном городке. Космонавты тренируются в этой камере, учатся переносить одиночество.

Живу, тоскую по твоим губам, рукам, глазам, по твоему голосу. Мало сказать «ты мне нужен», точнее, сказать «ты мне необходим», то есть  н е  о б х о д и м, не обойти тебя стороной.

Мне кажется, что я теперь смогла бы сыграть в старинном водевиле девицу, которая страдает от несчастной любви. Сердце девицы разбито вдребезги, но тело ее цветет в свое удовольствие.

В театре говорят, что мне к лицу сибирский загар и что я похорошела. Мерсибо тебе и за это.

В стене возле моей двери торчит гвоздь, я накалываю афиши. Напоминание самой себе, в каких спектаклях занята на ближайшей декаде, какие вечера свободны.

А над пухлой пачкой декадных афиш висит дощечка «Проспект Есенина, дом № 1». Я попросила наших декораторов, и дощечку отлакировали, чтобы не потемнела.

Считаю дни, оставшиеся до твоего отпуска. Считаю дни и не сбиваюсь со счета, иначе мое сердце превратится в комок слежавшегося пепла. Это слова из романа Габриэля Гарсиа Маркеса «Сто лет одиночества». Мечтаю достать эту книгу и отправить тебе. Фотографию Тура Хейердала обещали переснять, к празднику жди бандероль. Целую твою душу. Нонна».

60

В субботнее утро Погодаев, Шестаков и Маркаров отправились на охоту. По расчетам Погодаева, идти следовало к Круглому озеру, ландшафт там первостатейный, кругом красотища. Нельзя также забывать, что северные перелетные утки отдыхают сейчас на чистоводье и долго кружат над берегами. Это весной они торопко летят из теплых краев на новоселье, а сейчас, когда холода еще на подходе, утки не спешат перед дальней и трудной дорогой.

Погодаев на ходу пытался втолковать, как отличить хохлатую чернеть от свиязи, но было очевидно, что городские несмышленыши урока не усвоили.

Он пояснил своим неосведомленным спутникам, что благородная, настоящая утка кормится только на мелководье, нырять глубоко не умеет. Нырковые утки не боятся, когда на озере появляются забереги, хрустит первый ледок. Они могут прокормиться и на глубине, а в местах, где Ангара не замерзает, даже зимуют.

До Круглого озера еще далеко, но ароматы озерного простора все гуще. Сырое дыхание осени стлалось по тайге, роса в тени залеживалась до полудня.

— Ходи за чирками, а про запас держи несколько жаканов. — Погодаев подбросил на ладони патроны с утяжеленными, самодельными пулями и спрятал их в карман. — Топтыгин обижается, когда его дробью щекочут...

Они пробирались сквозь пихтарник, их окружали маститые кедры. Погодаев шел по тайге, как хозяин. Маркаров безоружен, за спиной пустой рюкзак. У Шестакова одноствольное ружье.

— Прекрасная мысль пришла тебе, Гена, в голову — пригласить нас на охоту, — расчувствовался Шестаков.

— Откровенно говоря, я достал ружьишко для Чернеги. — Погодаев, шедший впереди, оглянулся. — А он отказался. Лежит, в стенку уткнулся и твердит «не хочу». Приходил электрик с мандолиной, просил довести ее до ума, Чернега до струн не дотронулся...

Погодаев ускорил шаг, Маркаров и Шестаков отстали.

— А может, Чернега нездоров? — спросил Шестаков.

— Здоров.

— Что же случилось? Кто тут виноват?

— Если говорить напрямую — ты.

— ???

— Честное слово — ты! Конечно, мое слово — не слово бригадира, а всего только слово монтажника пятого разряда...

— Постой, постой, Антидюринг...

— И так уже отстали. — Впереди, в просвете таежной тропы, отчетливо вычерчивался силуэт Погодаева, он ступал осторожно, взяв ружье на изготовку. — Это хорошо, что человек обладает способностью удивляться, — продолжал Маркаров рассудительно. — С удивления начинается наше познание... Если бы ты был учеником, а я — твоим классным наставником, поставил бы тебе за поведение четверку. Когда в Министерстве просвещения оценивают плохое поведение ученика — в его школьном дневнике трусливо выставляют четверку...

— Считаешь, должен отказаться от своего слова?

— Слово твое — пока оно у тебя во рту. А как только вылетает — уже чужое. Ну зачем было обещать? Зачем было давать честное слово бесчестному Садырину? — возмутился Маркаров. — Что ты на меня уставился? Я понял, чья это работа, еще в тот вечер, когда баян Кириченкова проходил пробные испытания. Заподозрили бы меня в краже — мне это как с дикого гуся вода. А на подозрении оказался Чернега. Когда два года назад Славка появился в бригаде, многие на него косились. Родом он из Бодайбо, работал на драге, на прииске. Ходил по стройке вздорный слух, будто у Чернеги золотой песок к рукам прилип, за это, мол, и срок получил. Михеич первый поверил этой брехне. А сейчас опять на Славку стали коситься. Об этом ты подумал? Учти еще, что Чернега горячо защищал твое право на молчание. Тоже косвенная улика против него...

— Какая же я ворона!

— Садырин сыграл на твоей честности. Но я его разоблачу. А то он войдет во вкус. Старухи в Дагестане говорят: укравший яйцо украдет и курицу,

— Решил рассказать?

— Я заставлю это сделать Садырина. Пусть сам себя разоблачит. Что такое разоблачить? Оставить без облачения, голеньким...

Раздались два выстрела, Маркаров деловито поправил пустой ягдташ и ускорил шаги. Шестаков снял ружье с плеча и понурившись зашагал следом.

На лесной прогалине их поджидал Погодаев. Двустволка уже висела у него за плечом, в руках по утке.

Едва он передал дары русского озера Маркарову и тот кинул их в рюкзак, как Шестаков поднял ружье. Он тщательно прицелился и выстрелил в ржавую листву осины,

Погодаев удивленно посмотрел на Шестакова, на его лицо, освещенное азартом, пожал плечами, перешел поляну и поднял подстреленную птицу.

— Обыкновенная ворона, — ухмыльнулся он в рыжие усы и огладил бороденку.

— Еще одна ворона, — резюмировал Маркаров, сделав ударение на «еще».

Шестаков готов был сейчас простить Маркарову все, даже его снисходительную усмешку, простить это «еще», такое ехидное. Он смотрел на него с признательностью. Теперь он понял, почему Маркаров не хотел при всех ругать Шестакова за его мальчишеское неумное рыцарство, дорожил его авторитетом в бригаде...

Став бригадиром, Шестаков больше всего опасался, что у него не хватит технического багажа. А труднее всего, оказывается, решать вопросы морали и этики. И пусть Шестаков еще раз ошибся — он по-прежнему ощущал к себе доверие и тех ребят из бригады, кто резко упрекал его в неправоте.

— Нынче совсем мало лесной малины. И кедровые орешки не уродились, — сообщил Погодаев; он спешил прервать неловкую паузу. — Так что у медведя зимой бессонница будет. А зимние шатуны самые опасные... Шестаков остановился, прислушался, судорожно вскинул ружьишко и выстрелил.

— Ну, погоди, длинноухий! Был бы стрелок получше...

— Ошибаешься, если думаешь, что шорох сухих листьев только охотнику на пользу. Пробегающего зверька в листопад труднее подкараулить, застать врасплох. Поскок зайца потише, чем твои шаги. А бесшумно к нему не подступиться...

Погодаев вскинул двустволку и ударил по уткам влет. Маркаров бросился в бурелом и тут же- появился с трофеем.

— Почему я с тобой люблю на охоту ходить? — спросил он Погодаева. — Потому что бегаю, как лайка, за утками, а чувствую себя при этом медвежатником!..

61

Длинный, узкий пустырь, подымающийся в гору, лишь условно можно назвать улицей — ни мостовой, ни тротуаров. Пустырь тянется из конца в конец поселка, хаотически застроенного деревянными строениями — бревенчатые дома, оштукатуренные, щитовые, и ни одного каменного.

Погодаев шагал, повесив на плечо сумку новой знакомой: знак того, что провожает ее после танцев.

Какими контрастами набит дощатый танцевальный круг! Лакированные туфельки-лодочки и сапоги-кирзачи, заляпанные так, будто их хозяин только что месил цементную жижу и заявился на танцы прямехонько из блока плотины.

Битый час отмучилась «дама» в парикмахерской, сооружая модную прическу, а кавалер из озорства пустился в пляс в накомарнике, как в маске фехтовальщика. Комары и мошка́ горожан больше не допекают. Но пусть все знают — парень из тайги!

Из своих ребят Погодаев встретил на танцплощадке Чернегу. Для него, при его росте, модные туфли-платформы, на которые вскарабкались партнерши, сущее несчастье.

Погодаев, приезжая на новое местожительство, в первые же дни отправлялся на танцплощадку. Некуда деться в свободный вечер, он не приучен глотать книги, как Мартирос. А на танцплощадке легко завести знакомства.

Вечера эти бывают чреваты опасностями, особенно после получки. Но Погодаев всегда чувствует себя дружинником: не остается в стороне, если кто-то ведет себя непристойно, обижает девчат, пытается хулиганскими воплями и свистом заглушить оркестр.

Чем же девушка, назвавшаяся Машей, приглянулась Погодаеву?

Она вовсе не та красавица, мимо которой нельзя пройти не обернувшись. Глаза чуть-чуть раскосые, напоминают, что с Иркутской областью соседствуют и Якутия, и Бурятия. Кожа чуть-чуть смуглая. Нос чуть-чуть уточкой. Вишневый нежный рот чуть-чуть великоват. Походка совсем не величавая, чуть-чуть подпрыгивающая.

Но, пригласив эту худенькую черноволосую девушку и протанцевав с ней румбу, Погодаев ни с кем больше танцевать не хотел. Дело не только в чуткой отзывчивости на каждое его движение. Они не только синхронно выделывали па, в их движениях чувствовалось и внутреннее согласие.

Она с удовольствием танцевала все, кроме вальса, который в такой несусветной толкучке танцевать невозможно: наступали на ноги, больно толкали.

Погодаев глянул на танцора в накомарнике и сказал с усмешкой:

— Ученые люди пишут: комар, чтобы один раз ужалить свою жертву, может пролететь пятьдесят и больше километров.

— В Тайшете один лесоруб приходил в железнодорожный клуб на танцы за двадцать километров. Назойливый, как комар...

Закончился вечер «белым» танго — дамы выбирали себе кавалеров, и Маша пригласила этого симпатичного рыжеватого парня.

Они не уходили с танцплощадки, пока не погасли яркие лампионы. Оркестранты уже в полутьме доигрывали шейк, исполненный сверх программы.

По негласному обычаю, парень, который протанцевал с девушкой последний танец, провожает ее домой.

Когда свет над истоптанным кругом погас и не стало слышно музыки, шарканья ног по настилу, Маша попросила домой ее не провожать: прибьется к группе знакомых девочек из общежития. Парни их поселка враждебно относятся к чужим ухажерам, могут затеять драку.

— Я же охотник! — успокоил ее Погодаев. — И двуногих зверей не боюсь. Тем более охотничий нож всегда со мной.

Ему понравилось, что она за него беспокоится.

Грузовые машины, ожидавшие своих хозяев, уезжали битком набитые к общежитиям дальнего поселка, на правый берег. Молодежь расходилась стайками, и на прилегающих улицах было многолюдно, как возле кинотеатра после сеанса.

Еще во время танцев Погодаев поинтересовался, давно ли Маша в Усть-Илимске и что ее сюда привлекло. Маша всерьез отвечать не стала: вот нашелся еще один отдел кадров!

Приехала потому, что в Усть-Илимске танцы три раза в неделю, играет ансамбль, а в железнодорожном клубе при станции Тайшет, где она жила с матерью, хрипатые пластинки, порядочных парней не встретишь, пьяных столько, что девушки больше танцуют друг с дружкой, кавалеры в болотных сапогах, в ватниках, не вынимают сигареты изо рта. Хоть вешай на стене плакат: «Граждане танцующие, будьте взаимно вежливы!»

К односторонней откровенности Маша не была расположена. Сам Геннадий о себе помалкивал по всем анкетным пунктам, а она не расспрашивала.

Провожая Машу, он завел пустопорожний разговор из тех, какие заводят, когда «хочут свою образованность показать», но почувствовал по ее взглядам, по тому, как она слушала, что бойкий тон коробит спутницу.

Ночь была звездная, он задирал голову, вглядывался в небо, называл звезды, что-то рассказывал о них.

— Приятно пройтись с таким образованным молодым человеком.

— Ошибаетесь, Маша, — вздохнул Погодаев. — Я только рассказываю складно, а звезд с неба не хватаю. До сих пор за десятый класс экзамены не сдал. Фактически — незаконченное среднее образование.

Маша полюбопытствовала:

— Откуда этот интерес к звездам?

— С тех пор как попал в партию изыскателей. Там один геолог из ленинградцев таскал с собой телескоп. Вот самодеятельный астроном и приохотил меня к звездам. Мы тогда два месяца прожили под открытым небом. Позже с трудом привык к крыше. Проснешься ночью — звезд не видно, ветра не слышно, костра нет. С непривычки жутко в избе без огня спать...

Погодаев даже поежился от пережитой жути, а признался в страхе так искренне, что Маша заинтересованно поглядела на него.

Они шли держась за руки, ответные пожатия волновали его, он уже несколько раз порывался ее поцеловать, и она каждый раз отстранялась.

Последний раз она посмотрела на него с таким снисходительным удивлением, будто хотела сказать: «Я думала, ты — настоящий парень, а ты, оказывается, из того же сырого теста, как другие...»

Все это можно было прочесть во взгляде, в выражении ее лица при свете тех самых звезд, о которых он с таким воодушевлением трепался сегодня.

— И звезда с звездою говорит, — продекламировала Маша, подняв к небу лицо.

По дороге она рассказала, что, приехав в Усть-Илимск, жила в общежитии. Шесть соседок в одной комнате — слишком много, чтобы заниматься, а она поступала в строительный техникум. Вот и пришлось съехать на частную квартиру.

Сперва жила с подружкой, вернее сказать, со случайной компаньонкой; снимали комнату вдвоем, платили каждая по тридцатке в месяц. Устиновна поставила условие: сами должны приносить воду с колонки, метров за сто, приносить дрова — у нее повышенное давление.

Компаньонка оказалась неряхой и нахалкой. Хвасталась, что еще никогда не стояла в очередях, всегда лезет напролом. Она была незаурядно ленива, делала все медленно, зато говорила отрывистыми фразами так быстро, что слушать ее было утомительно, и Маша с трудом понимала ее скоропалительную болтовню. Если не напомнишь — сама воды, дров не принесет, за нее все безропотно делала Маша.

Устиновна возмутилась и отказала компаньонке в квартире. Но новую жиличку на свободную койку пускать не торопилась.

Маша заговорила о доплате: за тридцатку отдельную комнату в Усть-Илимске не сдают, — но Устиновна от доплаты отказалась — пусть Маша живет одна. Теперь она топит печь, приноравливаясь к рабочим сменам Маши; если та во вторую смену — топит позже, чтобы до позднего вечера комнату не выстудило. И все чаще подкармливает завтраком до работы, ужинает с Машей. Устиновна работает санитаркой в городской больнице — сутки дежурит, двое суток дома. Так что два раза в неделю Маша сама топит печку или спит в прохладе под хозяйским овчинным тулупом.

Судя по тому, что Маша замедлила шаги, а затем остановилась у смутно чернеющей калитки, — проводил до дому. Сквозь неплотные занавески из окон пробивался свет, хозяйка еще не спит.

Если бы не такое позднее время, Маша позвала бы в гости, угостила чаем, но сейчас...

По всем неписаным правилам полагалось целовать девушку, с которой танцевал и которую проводил до дому. Девочки с танцплощадки многое прощают своим кавалерам, стараются вести себя «как все» и боятся прослыть чистоплюйками. Танцы-шманцы-обжиманцы...

А Маша не хотела быть «как все» и была огорчена этой безоглядной торопливостью нового знакомого, такого славного парня.

Погодаев стоял у калитки в замешательстве. Он уже собрался полезть к ней с поцелуями, но не мог понять, чего ему больше хочется: ее чувственного согласия или отпора?

Пожалуй, он больше опасался, что Маша окажется покладистой.

Он обнял Машу и заторопился с прощальным поцелуем, но в ее глазах мелькнула презрительная усмешка.

Усмешка больно уколола, и он, как неопытный мальчишка, ткнулся ей в лицо и неловко провел трясущимися губами по щеке.

— А у вас, Маша, терпкий характер, — сказал он вдогонку, когда уже скрипнула калитка,

— Вы хотели сказать — терпеливый? — спросила она с притворной наивностью.

— Нет, именно терпкий, нравный.

Недавнее опасение, что она, не дай бог, окажется слишком уступчивой, быстро забылось. И попрощался он все-таки обиженный ее несговорчивостью. Ну что же, может, встретимся еще на танцплощадке, а может, и не встретимся, подумаешь, тоже мне недотрога!

62

Варежку перевели в экипаж Леонида Емельяновича. Единственная женщина, которой доверили работу на двухконсольном кране! Без хорошей физической подготовки, а проще говоря, смелости, не добраться к моторам на верхней площадке, на сорок метров выше будки. Видимо, сыграло роль ручательство Леонида Емельяновича.

Ей не терпелось похвалиться перед Шестаковым, но она сдержалась и рассказала о новой работе только Зине Галиуллиной. Шестаков узнал о ее назначении и поздравил.

«Спасибо, если сам догадался, жаль, если надоумила Зина».

Варежка не попала бы в экипаж Леонида Емельяновича на кран номер четыре, если бы в те дни на плотине не объявили штурм. Обещали уложить в плотину чуть ли не полмиллиона кубометров бетона к Октябрьской годовщине и ввели на двухконсольных кранах дополнительную смену.

Варежка неслась теперь на плотину как на крыльях, гордая: ей нравился новый кран.

Леонид Емельянович и зимой сидит в кабине в одном пиджаке, без валенок — ноги овевает теплый воздух. Варежка, обутая в тапочки, лучше ощущает ногами педали: нажмешь правой ногой — вперед, левой — назад; возле левой ноги — звонок; слева под рукой — сирена.

Варежка хранила теперь свои кожаные перчатки внизу, в ящичке под колесной тележкой. Она не бралась за поручни, за перила, за железные ступеньки голыми руками. Уверенно, с тренированной ловкостью и изяществом, подымалась по лесенкам высокорослого крана.

Красавцы краны расхаживают по верхней бетоновозной эстакаде, раскинув по обе стороны плотины свои ажурные посеребренные руки.

В начале осени, когда Варежку определили в экипаж к Леониду Емельяновичу и она дежурила под его присмотром, им дали поручение — переселить катер из верхнего бьефа в нижний. Что стоило длиннорукому богатырю, поднимающему груз в 22 тонны, пронести катер над плотиной?

В эти минуты Леонид Емельянович был капитаном, штурманом, лоцманом.

Катер обвязали тросами. Спустя несколько минут он повис над Усть-Илимским морем, с киля стекали струйки, капли воды.

Еще не успело обсохнуть днище, корпус ниже ватерлинии, как катер проплыл над плотиной и вновь оказался на плаву, теперь уже в нижнем бьефе.

— Елки с дымом! — воскликнула Варежка, с восхищением глядя из своего застекленного скворечника на дело рук Леонида Емельяновича.

Отныне катеру навечно суждено плавать в низовьях Ангары, там ждут его будущие навигации...

В те дни перешли на круглосуточное бетонирование плотины, и группе монтажников из треста Пасечника предложили временно поработать бетонщиками. Варежка оказалась рядом со своими.

Пасечник, посоветовавшись с Михеичем, выбрал из числа добровольцев самых дюжих парней, которым под силу быстро освоить новое для них дело. Физическая подготовка поможет перенести повышенные нагрузки.

Рыбасов не переставал повторять, что у него самого людей не хватает, но в список временных бетонщиков почему-то включил Ромашко. Пасечник выругал Рыбасова: разве можно такого мастера отлучать от водоводов и глубинных отверстий! Да еще в дни, когда участок остался без самого искусного сварщика.

На днях Кириченков пригласил бригаду на прощальный ужин в ресторане «Лосята». Пришли все, кроме Чернеги, не простившего Кириченкову недавнего подозрения в краже.

Накануне Кириченков долго и мучительно выбирал со старшим официантом меню — чтобы было и не очень дорого и чтобы его нельзя было обвинить в скупердяйстве. Маркарова так и подмывало сказать несколько ядовитых слов или заказать за ужином что-то дополнительно, но он воздержался: все-таки навсегда прощаются.

Кириченков уехал из Усть-Илимска товарным поездом, на платформе, сторожа большой ящик, сколоченный из досок; он транспортировал в Киев свой автомобиль «Жигули-универсал». Проводил Кириченкова только Садырин, да и то потому, что напоследок, уже сидя на платформе, они выпили поллитровку, скромно назвав ее посошком на дорогу...

Садырин попросился в стропальщики, но Шестаков стропальщиком назначил Чернегу, хотя силенок у него поменьше, в сравнении с Садыриным он — слабак. А силенка стропальщику, право же, не помеха. Груженая бадья весит восемнадцать с половиной тонн, ее приходится подталкивать, подтягивать на весу.

Садырину пришлось присоединиться к вновь испеченным бетонщикам — к Шестакову, Маркарову, Нистратову.

Варежка знала, как достается верхолазам, когда они работают в подвешенном состоянии, да еще при этом орудуют гаечным ключом или ставят распорки между кабелями. Но никогда она не видела Шестакова, Маркарова, Садырина, Нистратова такими уставшими, как теперь, в блоке плотины.

После истории с деньгами Кириченкова, которую сам Садырин называл «самовольным краткосрочным займом», он замаливал грех перед бригадой. Вот так же в Приангарске он после происшествия с злополучной «садыринской колонной» старательно трудился в котловане.

Фамилия Садырина даже промелькнула в местной газете — передовик стройки, вот чудеса-то!

Маркаров не удивился:

— У иных людей бывает аллергия: не принимает организм какие-то лекарства или продукты или запахов не переносит. У нашего Садырина аллергия к нравоучениям, критическим замечаниям. А похвалить его вовремя — перестанет ершиться...

Про крановщика, стропальщика, верхолаза не скажешь, что они работают бок о бок, локоть к локтю или рука об руку. Они работают на разных уровнях. Но как они понимают друг друга, как красноречив язык их жестов! Какие они многоопытные дирижеры!

— Разговор на высшем уровне! — окрестил Маркаров рабочую жестикуляцию.

Такой язык жестов вряд ли понятен дипломатам. Но сколько деловых бесед на высоких отметках слышат, а вернее сказать — видят ежедневно эстакада и гребень плотины!

Важно, чтобы разговор на высшем уровне был обоюдопонятным, без оговорок, запинок и недомолвок. Тем более ночью, когда циклопическая бадья с раствором путешествует в слабо высвеченной неизвестности, выныривает над головами из непроглядной тьмы, не подчиняющейся прожекторам, и становится видна стропалю, стоящему на блоке, лишь на последних метрах пути.

Ранние октябрьские морозы затрудняли работу.

Плотной завесой висит над эстакадой пар, все вокруг в испарине остывающего бетона. Гребень плотины окутан морозным туманом. Не видать стропальщика, который принимает бадью на верхотуре.

Чернега оказался удивительно расторопным дирижером. Или он старался изо всех сил, желая угодить Варежке, понравиться ей?

— До Мравинского тебе еще далеко, — прокомментировал Маркаров, следя за его жестикуляцией. — Но с Силантьевым из эстрадного оркестра потеешь на равных...

Чернега дежурит на дощатом перекрытии блока и, когда требуется, подтягивает висящую бадью руками или толкает всем телом так, чтобы она опустилась точно над люком, чтобы бетонное месиво растекалось по квадратной площади блока равномерно, чтобы бетонщики не завязли в серой лаве. И пуп надорвать недолго, пока вытащишь тяжелые вибраторы и ноги в высоких резиновых сапогах.

Варежка приходила иногда раньше своей смены и подолгу стояла в блоке. Только здесь можно в полной мере оценить ювелирную работу Леонида Емельяновича. Какая ответственность у крановщика. когда бадья висит над головами бетонщиков, а бетон низвергается в люк!

Чаще, чем на других, смотрела она на Шестакова, видела капельки пота на лбу и висках под обрезом каски, и думала:

«Будет еще Саша инженером! Я и хотела, чтобы он поступил в институт, и не хотела. Самой-то себе могу признаться, что не огорчилась его неудачей. Только бы не расстаться... Разве могла я угадать-догадаться, впервые увидев Сашу из своего стеклянного скворечника, что на нем сойдется клином белый свет?»

Варежка стояла в углу блока, накрытого дощатой крышей-опалубкой, стояла и размышляла...

Право, полезно было бы постоять здесь выпускникам школы или студентам. Иные молодые люди полагают, что в эпоху, когда колдует автоматика, тяжелый физический труд отмирает.

«А кому трамбовать бетон? — подумала Варежка. — Не каждому молодому парню, хоть сибиряку, хоть кавказцу, такая работа по плечу. Не каждый выдюжит, особенно в мороз, когда бетон бурно испаряется и в блоке трудно дышать. Есть, есть еще тяжелый физический труд, и он предусмотрен не вчерашней, а сегодняшней технологией. Легковесное отношение к тяжелому труду давно у нас завелось. Мы будем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда...»

Варежка следила за Шестаковым, который всем своим сильным телом под брезентовой робой пытался противостоять вибрации. Какое требуется напряжение всех мускулов, чтобы вибратор, отданный во власть сжатого воздуха, не выскользнул из рук, чтобы всю его энергию обратить на уплотнение бетона! Вчера Саша сказал Варежке, что никогда раньше не чувствовал себя таким сильным.

Монтажникам обещали сохранить их заработки на то время, пока они будут бетонщиками. Но оказалось, что бетонщики зарабатывают в блоке больше верхолазов.

Варежка задумалась над неожиданным явлением: чем меньше сильных мужичков остается без высокой квалификации, тем спрос на них больше и тем выше оплачивается на стройке тяжелый физический труд.

Она посмотрела на часы — пора на смену.

По инструкции кран после каждой смены останавливают на двадцать минут для технического осмотра.

Но много ли дает техосмотр, когда молчат моторы и неподвижны тросы? На двухконсольном кране без малого сорок моторов — начиная от игрушечного моторчика мощностью в полкиловатта (этот моторчик понуждает «дворник» смывать капли дождя со стекла кабины) и кончая мотором мощностью в восемьсот пятьдесят киловатт. Пока Варежка подымется на верхушку крана, пока пройдет из конца в конец площадку в сотню метров длиной — время идет, кран стоит...

А что, если отменить длительные профилактические простои крана?

Последние дни Варежка приходит за те же двадцать минут до начала и проводит осмотр всех механизмов на ходу. Прислушивается к моторам, проверяет оборудование и всю ходовую часть под нагрузкой!

Если поднялся ветерок — подтянуть тормоза. Кран оборудован датчиком: при ветре более восемнадцати метров в секунду зажигается зеленая контрольная лампочка и включается сирена. А если безветренно, тормоза можно чуть-чуть ослабить, чтобы кран ходил более плавно.

— Ну, Варька, шустрая же ты стала, — сказал Леонид Емельянович, узнав о техосмотре на ходу. — Замахнулась на инструкцию!

Столько времени прошло, и вот снова Варежка оказалась под присмотром Леонида Емельяновича, да не только техническим — и под душевным присмотром.

Варежка посылала ему из Приангарска, из Братска, с других строек праздничные открытки. Виделись редко, а вот встретились на одном кране — нет от Леонида Емельяновича никаких секретов, во всем может ему довериться.

И, видимо, он чувствовал это, потому что вдруг заговорил о самом для нее заветном:

— Когда Валентин наш стал к тебе женихаться, я предупреждал: не в нашу породу парень, подумай хорошенько, прежде чем расписываться. Против родного брата остерегал.

— Помню, Леонид Емельянович.

— А сейчас вопрос ребром тебе задаю: почему с Шестаковым до сей поры порознь? Нам, сибирякам, твой молчун подошел бы.

— Сам не заговаривает. Не мне же первой... Да еще и запинка есть серьезная. Опоздал Саша родиться на белый свет. Я на три года старше.

— Подумаешь, три года! Щенки вы оба...

— Это верно, скулить в подушку еще не разучилась.

63

В воскресный вечер Погодаев явился на танцплощадку приодетый, при галстуке, еще не выветрились дешевые духи парикмахерской, рыжеватая бородка подстрижена, баки стали бачками.

Он посмеялся над собой: странно, очень странно, Геннадий Петрович, раньше я этого за вами не наблюдал. С чего бы это?.. Правда, в русской истории такие случаи уже наблюдались — не то князь, не то какой-то боярин Григорий признался в опере «Царская невеста», что сам себя не узнает. Но при чем здесь чья-то невеста? Он-то сам, Геннадий Петрович, женихаться не собирается!..

Он подшутил над собой во время танца, а Маша серьезно сказала:

— Я бы на вашем месте невесту здесь не искала. Что вы можете узнать на танцах о новой знакомой? Почти ничего. Хотя бы потому, что слишком много партнерш ловит себе здесь женихов. Вы и обо мне, в сущности, не знаете ничего, кроме того, что я не танцую вальс.

Конечно, это относится не ко всем, многие о женихах и не помышляют, лишь бы развлечься, провести время. Вот, например, ее бывшая соседка по комнате: ей нравится веселый образ жизни. Не чурается и серьезных ухаживаний, но сама она — убежденная холостячка. На мужчин смотрит, как бы прицениваясь. Иногда притворится легкомысленной, чтобы вселить парню поспешные надежды, и он ведет ее дотанцовывать в ресторан. Однако пальто свое она вешает в гардеробе на отдельный номерок и после ужина втихомолку, не попрощавшись, исчезает. Последнее знакомство едва не кончилось плачевно. Парень при всех дал ей пощечину, обозвал грязным словом, а могло кончиться еще хуже. Никто из ребят или девчат за нее не заступился.

Бывшая соседка по комнате — единственная, о ком Маша отозвалась скверно. Она дружелюбно поглядывала на других танцорок, обращала внимание своего партнера на самых интересных, со вкусом одетых, на тех, кто красиво танцует.

Провожая Машу, он ощутил потерю всегдашней уверенности в себе, был менее разговорчив, чем обычно. Произносить уцененные слова — язык не поворачивался.

А она, после их последнего неловкого расставанья, стала менее откровенной.

— Я вообще никогда не говорю неправды, — вдруг сказала Маша, заподозрив, что Погодаев усомнился в каких-то ее словах.

— Такая правдивая?

— Я забывчивая. У меня память плохая. Совру, забуду, что соврала, и попаду в неловкое положение.

Прошлый раз оба глядели в небо, звезда говорила со звездой и Погодаев кокетничал космической осведомленностью. А сегодня небо заволокло тучами, порывистый ветер нес с собой холодную сырость еще не пролившегося дождя.

У знакомой калитки, у знакомого оконца с занавеской, пропускавшей снизу свет, он, прощаясь, несмело приблизил к ней лицо. Она осторожно положила пальцы ему на губы, а он жгуче поцеловал ее ладонь.

Рука вздрогнула, Маша отпрянула на шаг и замерла с закрытыми глазами.

Потом она сняла с себя теплый шарф, чтобы повязать ему шею. Ветер холодный, да и намокнет белая рубашка.

Он поблагодарил и от шарфа отказался; она решила, что обиделся.

— Вам, Геннадий, удобнее, спокойнее встречаться «просто так», без сердечных затрат. Но вдруг для какой-нибудь девушки это станет не «просто так», а очень серьезно? Танцуете вы классно, спасибо. Проводили меня домой, спасибо. А мне расплачиваться за ваше внимание поцелуями? Признаться себе, что мои настоящие чувства никому не нужны? Те, кто еще не любил, считают, что всякое чувство быстро проходит. Ну что ж, предположим, любовь моя никому не понадобится. Но так хочется помечтать, что я кому-то принесу счастье, кто-то не «просто так» развлечется со мной, от скуки. А потакать вам — потерять к себе уважение. Если бы я, Геннадий, кого-нибудь сильно полюбила, то не пошла бы с другим парнем даже танцевать. А я ведь заядлая танцорка! Мы с подругой недавно танцевали под сильным дождем, не то что этот... — она подставила ладонь под дождь. — Вы можете подумать обо мне: тоже принцесса на горошине — подавай ей сказочного принца! А принцесса ходит на плотину в тяжелых войлочных ботинках и ватных штанах, — рассмеялась Маша.

Они постояли с полминуты, и она, взглянув на хозяйкино оконце, уже покрытое рябью дождевых капель, неожиданно предложила:

— Могу попросить свою Устиновну. Переночуешь у моей печки. — Сама того не заметив, Маша перешла на «ты». — За стеной, в коридоре. Там лавка широкая... Если, конечно, у тебя прошел тот давний страх.

— Какой страх?

— Спать под крышей — без звезд, без ветра, без костра...

Он отказался от приглашенья, пожал мокрую Машину руку, поднял воротник бушлата и зашагал прочь.

В том месте, где дорогу пересекала высоковольтная линия, Погодаев остановился и постоял, запрокинув голову. Легкое мерцание струилось вдоль проводов, высвечивая верхушки мачт. Как всегда в сырую погоду, шуршала и потрескивала характерным треском линия электропередачи.

Еще недавно, когда он собирался на Енисей, Усть-Илимск получал энергию из Братска. А ныне по тем же проводам, висящим на тех же опорах, ток мчится в обратном направлении, в Братск, в общую электрокопилку Сибири! Глядя на провода, не узнаешь, откуда и куда идет ток, а в этой подробности вся суть Усть-Илимской гидростанции и заключается.

Он веселее зашагал под дождем, согревала мысль, что он тоже прикоснулся в этой энергометаморфозе.

В середине сентября танцплощадка закрылась, и танцоры перебрались на зимнюю квартиру. Теперь Погодаев и Маша встречались в клубе «Гренада», в тесном зале.

О билетах следовало позаботиться заранее. Те, кому билетов не досталось, иногда врывались в зал силой, оттеснив билетершу. Хорошо, что напротив «Гренады» отделение милиции и оттуда быстро поспевало подкрепление, чтобы унять подвыпивших кавалеров.

Отправляясь на работу, Маша надевала войлочные ботинки «прощай молодость» на кожаной подметке. Как на смех, ботинки ей достались разномерные, левый — номер 40, а правый — номер 41, какая досада! Другой обуви на складе нет. Ватник чуть ли не до колен. От каски отказалась — такая большая, что падает на глаза, а касок поменьше не завезли.

Когда она брала пробы бетона, ей часто приходилось снимать и надевать перчатки; она связала их тесемкой, продетой через оба рукава ватника, как у ребятишек в детском саду.

Приятно после неуклюжих бутс надеть изящные итальянские туфельки, размер тридцать шестой. Самой поглядеть лишний раз на свои ноги, ощутить их силу, ловкость в танце.

Каждая девушка должна знать, юбку какой длины, иначе говоря, какой короткости, ей полагается носить. Маша из скромниц, могла быть и посмелее с покроем платьев.

В обеденный перерыв Погодаев столкнулся лицом к лицу с Машей, это было на одной из верхних отметок плотины. Она обрадовалась встрече, хотя и стеснялась своего вида.

Они простояли весь обеденный перерыв. Маша неожиданно разоткровенничалась и впервые рассказала о себе.

Прочитала в «Восточно-Сибирской правде», что над Усть-Илимском бездымное небо, ни одной трубы в городе, снег белый-белый, и ей захотелось на чистый воздух.

Только рассказывая о своей прежней жизни, она поняла, почему так затосковала в Тайшете по чистому воздуху. Да потому, что, когда она считала-пересчитывала, учитывала-переучитывала эти самые шпалы, ей казалось — не только волосы ее, ногти, кожа, белье, но и весь мир пропитан жирными запахами каменноугольной смолы, битума. Мать посоветовала Маше уехать. Если она приживется-обживется на большой новостройке, и мать туда подастся.

Тайшет весь в трубах. Два километра шагать ей от вокзала до шпалопропиточного завода, по дороге можно насчитать двенадцать котельных. Трубы возле маленькой деревянной школы, у хлебозавода, у железнодорожной больницы и т. д. Сажи много, а тепла и воды зимой не хватает. В общежитии вода доходит только до третьего этажа, да и то с перебоями. Маша на свой пятый этаж бегала с ведром.

Она рассчитала, что северную надбавку в Усть-Илимске будет тратить на частную квартиру, а специальности хорошей там скорее научат. Так оно и сложилось: работает в лаборатории по качеству бетона, берет пробы, делает анализы.

Приходится забираться в блоки, где идет бетонирование, на самые высокие отметки. Сразу залезть на такую высоту она не решилась бы, но ей повезло. Начала работать, когда плотина была еще низенькая, одновременно с ростом плотины смелела и как-то незаметно сделалась завзятой высотницей.

Погодаев, провожая взглядом ее фигуру, подымающуюся по лесенкам, по скользким трапам, все выше к гребню плотины, неожиданно почувствовал смутную ответственность за ее судьбу.

Что за чушь! Перед кем он должен быть за нее в ответе?

Да перед ней самой!

С какой стати?

И от ночлега на хозяйской широкой лавке отказался. И не поцеловал ни разу.

Она даже не поинтересовалась его семейным положением. Наверно, не спросила, чтобы избавить его от вранья: на танцплощадке все неженатые, все одинокие.

Правда, однажды, с надеждой на ее соболезнование, проговорился, что он профессиональный холостяк, не первый год мотается по Сибири, «ведь каждый в мире странник», как душещипательно поет невеста его товарища по бригаде.

— Случались в моих путешествиях встречи-расставанья, — признался он тогда. — Но я никого не обманул, не обидел,

— А может, тебя обидели?

— И этого не было. Все чин чинарем.

— А может, ты сам себя обидел? И все дело в тебе самом? Тебе не только однообразная работа надоедает, но и люди. Жажда новых впечатлений, новых знакомств. Пройдет немного времени, и я тебе надоем, как все другие. Ты их не обидел. Но им все-таки есть на что обидеться.

— На что же?

— На твою короткую память, И еще более короткое чувство...

64

— Матвей Михеич, нужно срочно оформить расчет Погодаеву, — попросил Шестаков своего «короля земли». — Утром вылетает вертолетом.

— Опять двадцать пять? Ну никак парень не угомонится! Хочет прожить всю жизнь с временной пропиской.

— Не ворчите, Матвей Михеич. Пусть ездит, пока охота. Добровольный «путешествователь», так называл себя Радищев до ссылки.

— Владимир Ильич Ленин в одной из своих работ поощряет кочевников, переселенцев... — вставил свое слово Маркаров.

— Ну, это ты загнул.

— Зачем ему сочинять? — возразил Шестаков. — Я вот Погодаеву завидую. Не иссякает запас любопытства к новым местам, к новым людям, к новым делам. Мне бы, Матвей Михеич, столько любознательности! Если человек влачится по белу свету за своей пустой душой или, наоборот, за пресыщенной душой, не знает, куда себя девать, как убежать от самого себя, — одно дело. А если его в путь-дорогу зовет сама жизнь — совсем другое... — Шестаков говорил со столь необычным для него волнением, что даже Михеич заметил это и не так слушал его разглагольствования, как глядел на его разгоряченное лицо. — Вот отец мой и вы, Матвей Михеич, с молодости, с юности были приучены жить в строгости. Не менять место службы, даже если работа не по душе, не по силам или по какой другой причине. А дядья-тетки мои, к примеру, не имели права оставить без спроса свою деревню. Жили без паспорта на руках.

— Был, был такой закон-правило, что греха таить...

— Погодаев никаких законов нашего современного общества не нарушает. Хотя работает в нашей бригаде, можно сказать, урывками — ребята относятся к нему как к своему. Он свой больше, чем прораб Рыбасов, хотя тот с бригадой не расстается.

— Можно и разбаловаться, если без меры по белу свету колесить.

— Все зависит от человека, Матвей Михеич. Можно отстать от ума, а можно ума набраться, — вмешался в разговор Маркаров. — Погодаев, например, лучше всех нас представляет себе будущее этого края. Для меня будущее — только повторенное сегодня, а он это будущее воочию видит. Он кочует, чтобы не подпасть под власть житейских привычек. Боится притупить живой дар наблюдения. Любит смотреть на новое и изумляться. Не каждому удается сохранить в себе способность изумляться. Что значит изумляться? Значит, и з  у м а  выйти...

— Выйти из ума — куда ни шло, вот выжить из ума пострашнее.

— Человек счастлив, если умеет удивляться, радоваться новому. — Маркаров не склонен был сейчас шутить. — Если будущее, едва возникнув, не представляется ему обыденным.

— Вот еще что нужно учесть, Матвей Михеич, — напомнил Шестаков. — Ведь Погодаев зарабатывает меньше всех в бригаде. Только потому, что меняет место работы, хотя из своего северного края с младенчества — ни ногой. Из-за этого он не первый год без отдыха. Сезонные, временные рабочие правом на отпуск не пользуются, как вам известно, денежную компенсацию не получают. Что ему приносит кочевая жизнь? Сегодня он помогает одним, завтра берет на буксир вторых, послезавтра тащит лямку за третьих... Не гнушается самой черной работы, а пятый разряд — его потолок. Не будь он таким непоседой — и техникум осилил бы.

— Бригада без Погодаева скучнеет, это правда.

— Вот у Антидюринга, — Шестаков кивнул на него, — часто спрашивают, нет ли от Погодаева письма. Никто пальцем его карту не тронул. Так и висит над моей койкой.

— Погодаев ловит жар-птицу, — сказал Маркаров. — В грузинском языке есть труднопереводимое слово «саповнела». Это поиск прекрасного цветка, волшебной мечты, одним словом не переведешь, да и не все поймут... Некоторые всю свою жизнь мечтают о жар-птице. Вот-вот схватят ее за хвост, а она в руки все не дается. Ну а другие жар-птице предпочитают свежезамороженную курицу, которую им достает из-под прилавка по блату знакомый продавец магазина...

— Нет, Мартирос, на этот раз я с тобой не согласен, — сказал Шестаков твердо. — Погодаев не охотится за жар-птицей. И не верьте ему, что он гонится за туманом и за запахом тайги. Наш Гена — из породы спасателей. Выручить, подставить свой хребет... Для него это — не добровольный крест, а радость. Странствия для него не цель, не просто охота к перемене мест, а средство — постоянно приносить наибольшую пользу.

Шестаков произнес это все так убежденно, что заядлый спорщик Маркаров не стал с ним спорить.

Вчера Погодаев получил телеграмму от Николая Ивановича с Енисея: ТЕПЛОХОД РАССВЕТ ВЫХОДИТ РЕЙС НЕ ПОЗЖЕ ШЕСТОГО МЕСТО ЗАБРОНИРОВАНО ЖДУ ПРИСТАНИ МАКЛАКОВО.

Погодаев показал телеграмму Маше.

— Значит, заранее условились?

— Вроде того.

— Короче говоря, обещал?

— Вроде обещал.

Маша была обижена, что Погодаев с таким опозданием посвящает ее в свои планы, забыла о том, что он давал капитану обещание еще до того, как познакомился с нею.

Он почувствовал это по ее тону и спросил:

— А что ты мне посоветуешь?

— Советовать поздно, нужно держать слово.

Он и рад был телеграмме от капитана-наставника Николая Ивановича, и одновременно кольнула тоска.

Не позже чем послезавтра надо отправляться на аэродром, на поклон к вертолетчикам, проситься в пассажиры до Кодинской заимки, а оттуда плыть катером. В низовьях Ангара судоходная, оказию найти нетрудно.

В ближайшую субботу и воскресенье он не увидится с Машей. И на будущей неделе не увидит ее. И через две недели не увидит. В лучшем случае вернется к пятнадцатому октября. И все это время не будет знать о Маше ровным счетом ничего.

Хозяйкиного адреса спрашивать не стал, все равно письмо с захолустной промежуточной пристани, да еще в нелетную погоду, придет после его возвращения...

На Енисее задержались с перегрузкой рабочего колеса, и «Рассвет» с баржей на буксире отчалил из Маклакова лишь 8 октября.

Им предстояло плыть наперегонки с рано наступившей зимой. Северный ветер выморозил запахи рыбы, водорослей — только острой студеной свежестью несло от свинцовой воды.

Ночевки сократили до минимума, экономя каждый час. Утрами не ждали, когда разойдется туман. На этот раз везли одно рабочее колесо, осадка баржи поменьше.

Ангару еще не сковало льдом, она с трудом противилась смерзанию. Шуга с каждым днем становилась гуще, в иных местах она уже торосилась, затрудняла маневрирование, руль стал менее чутким.

Как бы не «зашуговаться», не вмерзнуть в лед, не зазимовать!

Сдашь шкиперу дежурство и упадешь спать, едва успеешь чертыхнуться и с раздражением подумать: «Да пропади все пропадом! Что мне, больше других нужно? Гори оно синим пламенем. Фиг тебе, золотая рыбка, не попадайся в невод... Ничего не скажешь — нашел себе работенку! Полсуток без останова бегать по палубе, без роздыха ломать руки на откачке воды, на веслах, на якорной лебедке... Да что я, в конце концов, у бога теленка украл? За весь рейс в книгу не заглянул, Мартирос узнает — не похвалит...»

Он проваливался в небытие, не успев отсердиться.

Но как только шкипер тормошил Погодаева за плечо, тот вскакивал на ноги, снова готовый работать самую тяжелую матросскую работу.

Все ночи на плаву в клочья разорваны авралами, склеены из обрывков, лоскутов сна.

В одну из ночей, когда железная печка в комнатке на корме еще не выстыла, раздался стук в дверь. Кого в ночное время принесло на баржу? Шкипер стучать не будет.

— Войдите!

Дверь отворилась, и в комнату вошел Радищев. Он в парике, на нем кафтан, под мышкой держит шахматную доску.

— Кажется, сударь, родители нарекли тебя Геннадием?

Погодаев сразу узнал вошедшего и вскочил с топчана. Он читал про Радищева, работал в археологической экспедиции накануне затопления Илимска.

А вот откуда Радищев знает имя Погодаева?

— Присаживайтесь, пожалуйста, ваше благородие Александр Николаевич...

Радищев отошел к столу, стоявшему между двумя топчанами, раскрыл доску, достал фигуры и начал их расставлять.

— Не соблаговолишь ли, сударь, сыграть партию в шахматы? Токмо одну. Полагаю, успеем. Понеже Усть-Илим на осьмсот семнадцатой версте от устья, а мой острог Илимск и того дальше...

Он молниеносно расставил фигуры, спрятал в кулаках две пешки и протянул на выбор Погодаеву.

— Одесную или ошуюю? — спросил Радищев.

Погодаев указал на левую руку, но ему почему-то досталась не белая и не черная пешка, а зеленая, такого же цвета кафтан и чулки на знатном полуночнике; туфли с медными пряжками.

Радищев начал партию ходом королевской пешки, промолвив при этом:

— Маэстро пошел e2 — e4, все ахнули.

Пришелец споро расправился в шахматной баталии с Геннадием. Тот, правда, несколько раз, желая напугать его благородие, зловеще объявлял шахи королю, хотя сам понимал, что его угрозы пустые.

Едва Погодаев коснулся рукой коня, вырезанного из кости, как вспомнил — он уже держал в руках эту шахматную фигуру, правда с обломанной лошадиной мордой и гривой,

Нашел этого коня среди множества осколков стеклянной и фаянсовой посуды, так же как нашел светец, наконечники стрел, туески из бересты, вилки и другую утварь.

Тогда они вели раскопки на месте восьмикомнатного воеводского дома, где обитал в ссылке Радищев. Археолог Окладников склонялся к мысли, что эта шахматная фигурка — радищевская, ссыльный часто играл с винным приставом. Вряд ли кто-нибудь другой в Илимске был знаком с этой игрой до ссылки туда государственного преступника и имел шахматы.

Про последний шах забияки супротивника Радищев сказал: «А ты на шило кулаком не замахивайся» — и через ход поймал в ловушку ферзя. Погодаев вяло удивился; он и в школьных турнирах чаще проигрывал и околачивался всегда в нижней половине таблицы.

Александр Николаевич напомнил Погодаеву, как они вдвоем ездили на санях вверх по Илиму за пятьдесят верст, укрывая ноги медвежьей шкурой. Они осмотрели в Коршунихе рудную залежь, взяли пробу руды.

А потом Радищев в плавильной печи, установленной в кухне, плавил куски этой руды...

Просторная столовая Радищева сузилась до палубной надстройки на корме баржи, а плавильная печь превратилась в остывшую до холодной синевы железную печку в комнатке.

Погодаеву редко снились сны, а если и снились, то черно-белые. Он и не подозревал, что сны бывают и цветные, как фильмы в кино.

Огорченный своим проигрышем, Погодаев спал тревожно, и шкипер разбудил его сразу.

С теплохода прокричали, что объявлен аврал: в заборных ящиках машинного отделения, откуда поступает вода для охлаждения двигателей, появились куски льда.

Всех, кто не стоит на вахте, вызвали в машинное отделение.

Погодаев на ялике перебрался с баржи на теплоход и вместе с другими встал на аварийную вахту. Они без передышки вычерпывали лед из заборных ящиков, по триста семьдесят ведер ледяного крошева в час. В противном случае вода не поступала бы в кингстоны, двигатель перегрелся бы и вышел из строя.

В Усть-Илимске с нетерпением ждали прихода каравана. На слуху у всех пятое колесо.

Над Ангарой висел вертолет, он радировал о местонахождении флотилии, она уже на подходе к Невону, часа через два появится у Тонкого мыса.

По местному радио передавали короткие сводки о приближении «Рассвета», их слушали в общежитиях.

— Я знал, кого командировать за пятым колесом! — похвалялся Михеич перед гидромонтажниками в соседней квартире. — Я к Погодаеву уже давно присмотрелся. Стоящий такелажник! Сам в три узла завяжется, а дело сделает, это ему плюс. И мои дорогие земляки с Металлического завода, родители турбины, тоже скажут ему ленинградское рабочее спасибо. Востсибстальмонтаж гордится своим воспитанником. Сибирский характер!

Галиуллин не пропускал сообщений по местному радиоузлу и был в приподнятом, праздничном настроении. Но одновременно поделился с Шестаковым своей тревогой.

Конечно, с Ангарой в ее низовьях шутить не приходится, до Полярного круга рукой подать. И никто не мог предвидеть, что наступит такая сверхранняя зима. На синоптиков надежда слабая, они и соврут — недорого возьмут.

Но разве можно играть листками отрывного календаря, как картами, да еще в такую азартную игру? Хотя бы две недели нужно было держать, в резерве. Планировать рейс в расчете на чей-то энтузиазм, на героические аварийные вахты, на талант капитана-наставника!

— А если бы не успели до ледостава? — не успокаивался Галиуллин. — Монтажники турбин были бы обречены на полугодовое ожиданье-безделье. И весь план наращивания мощности гидростанции полетел бы вверх тормашками. Рисковали полугодовой жизнью пятой турбины!..

Чернега связался с главным диспетчером гидростанции и раньше всех, до радиосводок, получал информацию о движении каравана.

«Рассвет» должен появиться у причала в ранние сумерки. Вот и решили после смены поехать на пристань. Дать пикап Рыбасов отказался:

— Еще чего недоставало. Устраивать летуну торжественную встречу!

Сперва Рыбасов сослался на нехватку бензина, потом на отсутствие шофера и отправился по своим делам, оглядываясь на ходу.

— Вот заметьте, — изрек Маркаров. — Чем глубокомысленнее он морщит лоб, тем большую глупость изрекает. Ни рыбасов, ни мясов...

Шестаков разыскал по телефону Пасечника и получил разрешение взять машину. А что касается шофера, то пикап поведет Нистратов, его водительские права уже год ржавеют без дела.

Садырин уселся в пикапе на первой скамейке, рядом с ним сиденье пустовало, в последнюю минуту его заняла Зина Галиуллина. Чернега сел позади всех; с Садыриным они по-прежнему в ссоре. Чернега в той самой куртке под замшу, зашитой руками Варежки, изрядно потрепанной.

Варежка поспешила занять место рядом с Шестаковым и взяла его под руку, ежась от удовольствия.

Выходя из автобуса, она низко пригнула голову, но тут же выпрямилась, приосанилась. Подчас рослые слегка сутулятся, как бы стесняясь своего роста, а Варежка ходила подняв голову, расправив плечи.

Мог ли Погодаев вообразить, что на пристани Тонкого мыса встретит столько своих?

«Рассвет» и баржа еще не пришвартовались, а Погодаев разглядел на пристани Зину Галиуллину об руку с Варежкой, Чернегу в куртке не по сезону и в высокой беличьей шапке, Шестакова, широкоплечего Маркарова, Нистратова.

Погодаев увидел на пристани и старого знакомого Клотика. На нем комбинезон с меховым воротником, капитанка с крабом, он что-то кричал Погодаеву, отчаянно жестикулировал. И на расстоянии было заметно, что Клотик уже согрелся ради торжественной встречи.

Докричаться еще нельзя было, но Погодаев услышал знакомый залихватский свист Садырина; тот стоял с непокрытой головой, а отсвистев свое, запустил пальцы в шевелюру.

На пристани услышали первые слова Погодаева:

— Соскучился по вас, черти!

Искал глазами Машу, но откуда ей быть на пристани, если он ничего не сообщил о возвращении? Радист теплохода соглашался отстукать приватную радиограмму. Погодаев помнил, что на языке полярников-радистов цифра «88» означает не то «привет», не то «целую». Но адреса Маши он не знал.

Погодаев спрыгнул на берег до того, как был подан трап. Вид у него измученный, зарос рыжеватой щетиной. За спиной многострадальная тощая котомка, на дне которой лежат две неразлучные, ни разу в этом путешествии не раскрытые книжки: «За далью — даль» и «Потаенный Радищев».

Стоянка «Рассвета» у Тонкого мыса была весьма кратковременной. Машинисты могучего крана выгрузили рабочее колесо в рекордно короткий срок.

Ледостав подступал к каравану все ближе. И утром «Рассвет» изо всех своих силенок заспешит вниз по течению.

Прежде чем направиться к пикапу, где за баранкой уже гордо восседал Нистратов, Погодаев повернулся к Ангаре, напоследок пристально, неторопливо всмотрелся в густую шугу, разбавленную по-зимнему черной водой.

Он вспомнил Андрея Константиновича Княжича:

— Энергоноситель...

Надо черкнуть Княжичу открытку, доложить, что пятое колесо благополучно приплыло. Вот так же Погодаев летом уведомил Княжича о счастливом окончании предыдущего рейса.

Почему Погодаеву запомнился тот погожий вечер на стыке лета и осени? Ведь тогда на пристани у Тонкого мыса его не встретила ни одна знакомая душа. Востсибстальмонтаж еще не рокировался в Усть-Илимск.

Неужто тот вечер запомнился лишь потому, что над рекой висело неправдоподобное сиреневое небо, исчирканное пролетающими утками?

Нет, память была обязана совсем другому. Именно с той поры у него возникло и не проходило ощущение, что он заглянул в завтрашний день.

1973—1979

Content

Охота к перемене мест

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64