Калич Душан

Йожеф Габор

Фалуш Д.

Подвиг (Приложение к журналу "Сельская молодежь"), т.6, 1985 г.

Д.Калич

Вкус пепла

Роман

I

Массивный стол орехового дерева с ножками в виде львиных когтистых лап стоял на выложенной плитками площадке, где еще оставались лужицы после ночного ливня. На удобных стульях у стола расположилась их семерка:

Жильбер Борниш, француз, год рождения 1920-й, выпускник юридического факультета, участник движения Сопротивления. Арестован в Париже в мае 1943 года. Лагерный номер Ф 28320.

Ненад Попович, серб, гимназист, год рождения 1925-й, член Союза коммунистической молодежи Югославии, арестован на юге Сербии в марте 1943 года. Лагерный номер Ю 27430.

Мигель Диего, испанец, год рождения 1916-й, рабочий-строитель, боец испанской республиканской армии, арестован во Франции в 1940 году. Лагерный номер И 4503.

Александр Черкасов — Саша, русский, год рождения 1921-й, тракторист совхоза, арестован в конце 1942 года. Лагерный номер РС 25480.

Фрэнк Адамовски, американец польского происхождения, год рождения 1920-й, пианист, пилот, взят в плен под Линцем (Австрия) в конце 1944 года. Лагерный номер США 92673.

Зоран Стоянович, серб, год рождения 1919-й, крестьянин, арестован летом 1943 года в Топлице по подозрению в активной помощи партизанам. Лагерный номер Ю 30750.

Анджело Бомпиани, итальянец, год рождения 1921-й, каменотес из Рима, арестован как участник движения Сопротивления в конце 1943 года. Лагерный номер ИТ 42287.

Они сидели, положив руки на оружие, безмолвные и застывшие, отчего их глаза на бледных лицах обрели холодный стеклянный блеск. В слабом свете прохладного майского утра, съежившись в своих лагерных лохмотьях, молчаливые и почти бездыханные, они были похожи скорее на нереальные существа, на семь восковых фигур, посаженных за большой стол в зале какого-то музея, чем на живых людей, с которыми разминулась смерть в этом нацистском концлагере.

В дымке предрассветных сумерек вырисовывались контуры разрушенной лагерной ограды и пустые караульные вышки с потушенными прожекторами. Их треснувшие зеркала, словно печальные, ослепшие глаза, отражали занимавшийся свет дня. В каменной стене, там, где раньше были ворота, теперь зияла огромная дыра, похожая на разверстую пасть чудовища, окаменевшего в своей ненасытной алчности. Сквозь дыру виднелся лагерный двор с останками узников из последнего эшелона, которые в ночь накануне освобождения прошли через газовую камеру. Голые трупы лежали грудами у высокой трубы потухшего крематория.

На влажных плитках, в нескольких шагах от стола, там, где штакетник огораживает газон, на котором под сломанной белой мачтой валялся вымазанный в грязи нацистский флаг, стоял эсэсовец с унтер-офицерскими знаками различия.

Рассветало, и силуэты людей постепенно становились все отчетливей. Голубоватый свет раннего утра озарил лицо молодого эсэсовца, который мог быть ровесником кого-нибудь из семерых. Он стоял прямо, со связанными за спиной руками, тупо глядя поверх их голов куда-то далеко за разрушенную ограду и груды обнаженных трупов. Поредевшие волосы, восковая бледность, остановившийся взгляд и сжатые губы — казалось, он фанатически противится открытию истины и ощущению того, что руки у него связаны. Где-то в другом месте, даже здесь, не будь он в оливково-зеленой форме со знаками различия «юберменша»[1], выражение его лица можно было бы принять почти за набожное и смиренное, совсем как у отшельника, который отрешился от кошмаров земной жизни. Однако чем больше рассветало, тем отчетливее становились черты его лица. И они были под стать знакам различия, красовавшимся у него на форме. Вместе с выражением неверия в то, что он стоит на развалинах царства «сверхчеловека», которое он создавал со своим фюрером, в его лице угадывался страх перед очной ставкой с этими призраками, лица которых не слишком отличались от лиц трупов, сваленных в груды, или от тысяч других клейменых рабов, проходивших мимо него дорогами, отмеченными печатью безнадежности. И все-таки это не был только откровенный страх смерти.

Вилли Брухнер, эсэсовец, удостоенный чина, Железного креста и прочих знаков отличия, постыдился бы такого чувства. Своим поведением он хотел дать им что-то понять, напомнить, что давно был бы мертв, если бы они не одолели его и не отняли у него ампулу с цианистым калием. И хотел спровоцировать их: пусть они покончат с ним как можно скорее. Между тем стоило опустить взгляд на эти лица, и он бы ужаснулся, прочитав в их глазах, что и они думают о том же и по его лицу читают все чувства и мысли, которыми он был лихорадочно охвачен с того самого момента, когда его из бункера привели сюда, на площадку: «Как меня убьют? Что они надумали? Не замышляют ли сначала показать мне все страшные облики смерти, с которой сами здесь встретились, чтобы выбрать для меня наиболее страшную?..» От первой мысли о неизвестном конце и до этой минуты он чувствовал, как тщетны его усилия изгнать из сознания бескрайний ряд картин, запечатлевших мучения и смерть в долине носильщиков камня, «бауэркоманды», в газовых камерах, в помещениях, где проводились опыты над людьми...

А семеро как будто знали его мысли, как будто влезли ему в душу и вместе с ним разглядывают эти картины.

Солнце поднималось из-за снежных вершин Альп, и его розовый отсвет разливался по влажным плиткам. От солнца мертвенно бледные лица семерых казались окрашенными живым румянцем, а глаза наполнились лучистым блеском. Только лицо Брухнера оставалось бледным, перекошенным и неподвижным, словно солнечный свет открыл ему самый ужасный облик смерти. Он все еще смотрел куда-то поверх голов сидящих за столом.

Жильбер загасил окурок и, обменявшись взглядами с товарищами, достал из наружного кармана своей куртки ампулу с цианистым калием.

— Видишь это, Брухнер? — сказал он тихим усталым голосом по-немецки с сильным французским акцентом. Не отводя взгляда от лица Брухнера, он положил ампулу на стол перед собой, рядом с автоматом. — Мы отдадим это тебе, если договоримся...

Брухнер молчал. Казалось, он не слышал Жильбера. Покачиваясь на онемевших ногах, он не переставал вглядываться куда-то в вышину.

— Свинья проклятая! — громыхнул Саша, потянулся к автомату и вскочил со стула.

Ненад молча придержал его за локоть. И цепко держал до тех пор, пока тот не опустился на стул и не отложил оружие.

— Сукин сын... Я бы его живым в крематорий... — проворчал Саша по-русски и сердито оттолкнул руку Ненада. — Я бы ему эту отраву нипочем не дал!

Остальные молча дожидались, пока Саша успокоится. Брухнер испуганно дернулся и чуть отшатнулся под натиском Сашиной ярости. Расширившимися зрачками смотрел на них. Так, глядя друг на друга — они на него, а он на них, — молчали до тех пор, пока не заговорил Жильбер. Заметив, что в поле зрения Брухнера ампула не попадает, он, отодвинув ее от автомата, сказал:

— Подойди сюда и посмотри.

Снова наступило молчание. Брухнер немо смотрел на ампулу. Казалось, судорога свела его тело, затем он как-то странно вздрогнул и поднял глаза на Жильбера. Теперь взгляд его стал более открытым. С посиневшими губами на бледном лице, он был похож на человека, приговоренного к смерти, которому вдруг блеснул лучик надежды на спасение. Шагнув вперед и став по стойке «смирно», он резко дернул головой так, как несколько дней до этого делал перед начальством, готовый к слепому послушанию.

Жильбер заговорил:

— Мы, семеро, вышли из лаборатории доктора Крауса. Ты был одним из блок-фюреров, которые отбирали заключенных для его команды...

Взгляд Брухнера панически метнулся с одного на другого, и, не дождавшись прямого вопроса, трескучим, чуть слышным голосом он парировал:

— Господа... Ни один из вас не был в моем блоке... Я отвечал за двадцать пятый блок, предназначенный только для евреев...

В то время как остальные молча расстреливали его взглядами, кипящими ненавистью, способной в любой момент поднять их с места, Жильбер дрожащими руками начал медленно расстегивать пуговицы на своей куртке.

— У меня не было контактов с заключенными из других блоков, — неуверенно добавил Брухнер; избегая смотреть в глаза, он тупо наблюдал, как Жильбер расстегивает куртку.

Жильбер расстегнул последнюю пуговицу, распахнул куртку и рубаху и, оглядев свою высохшую, как у скелета, грудь, помеченную под ключицей, с левой стороны, голубыми чернилами, медленно поднял глаза на Брухнера. Поймав взгляд Брухнера, сказал:

— Расшифруй нам этот знак. Что доктор Краус делал с людьми, помеченными шифром Е-15?

Жильбер спросил тихо и без особого нажима, но отчетливо. Брухнеру же показалось, что он услышал эхо, отраженное разрушенными стенами лагеря. Воцарилась мертвая тишина. В ожидании ответа лица людей за столом вновь обрели призрачность, затаив дыхание вглядывались они в сжатый рот эсэсовца.

Брухнер долго и пристально разглядывал голубое клеймо на покрытой мурашками коже бывшего узника. Дважды нерешительно пытался что-то сказать, поднимая глаза на лицо Жильбера и снова переводя на клеймо. Последний раз он это сделал с выражением беспомощности. Посмотрев прямо на Жильбера, покачал головой и произнес:

— Шифры доктора Крауса были государственной тайной...

С того момента, как он проговорил это, прошло достаточно времени. За столом никто не пошевельнулся, не сделал ни единого движения, которое бы говорило, что его слышали и поняли ответ. Не осмеливаясь посмотреть на них, он чувствовал, что они его рассматривают по-прежнему испытующе и холодно, как и тогда, когда Жильбер задал свой вопрос. Восприняв это молчание как знак неудовлетворенности ответом, он со страхом поднял голову.

— Оберштурмфюрер доктор Краус располагал особыми полномочиями рейхсфюрера эсэс Гиммлера, — сказал он как бы с одышкой и хрипло, но сразу же откашлялся и, сглотнув, продолжал более чистым голосом: — Лаборатория доктора Крауса... Простите, его рабочая команда находилась на особом режиме. Командование лагеря не имело права вмешиваться в его дела. Согласно специальному приказу из Берлина администрация должна была обеспечить его медицинской команде самые благоприятные условия для работы, равно как и необходимое число заключенных. В его лабораторию имел свободный доступ только комендант лагеря... Мы, блок-фюреры, провожали заключенных лишь до входа и там передавали их ассистентам доктора.

— И никто из вас никогда не присутствовал ни на одном эксперименте доктора Крауса?! — прервал его Мигель глухим голосом, сердито добавив по-испански: — Дерьмо эсэсовское, тебя бы отправить в крематорий в параше! — Эту фразу он повторил на немецком, с отвращением плюнув через стол.

Брухнер замолчал и сглотнул что-то, мешавшее в горле. Он смотрел только на Жильбера, лица которого на удивление он больше не боялся, хотя тот почти ничем не отличался от остальных, разве что цветом глаз. Не уверенный, кончил ли Мигель ругаться, Брухнер молчал, пока Жильбер, чуть заметно кивнув головой, не подал ему знак продолжать.

— Между собой мы редко говорили о делах доктора. Мы знали, что свои эксперименты он держит в тайне, и нам не рекомендовалось расспрашивать о деталях... Мы всего лишь унтер-офицеры.

— Унтер-офицеры?! — взорвался Мигель. — Блок-фюреры! Псы-фюреры! Командо-фюреры! Могильщики-фюреры!.. Брухнер, неужели у тебя уже полны штаны?!

В этот миг взгляды их встретились. Мигель смотрел с выражением брезгливости. Рот у него опять был полон слюны, и он намеревался теперь плюнуть эсэсовцу в лицо. Но, увидев, что его слова и так сильно задели немца, сплюнул в сторону и добавил:

— После тебя на земле долго будет смердеть!

Брухнеру кровь ударила в лицо. Он покраснел, затем опять побледнел, покачнулся и поник. И это было все, чем он мог ответить на оскорбление. Помолчав, повернул голову, ища взглядом Жильбера, единственного за столом, кто еще оставлял ему надежду избежать тех ужасных испытаний, которыми ему угрожали остальные.

Он увидел пустой стул, а на столе, там, где только что лежал автомат, ампулу. Панически оглядел одного за другим; посмотрел по сторонам и в тот самый момент, когда начал чувствовать, что тело его и душу снова охватила судорога, вместе с которой надвигались страшные видения смерти, почти ослепленный солнцем, ударившим ему в этот миг в глаза, увидел силуэт Жильбера. Тот стоял возле окружавшего площадку парапета, лицом к зеленеющим полям по обеим сторонам широко разлившегося Дуная. Согнувшись оттого, что на плече у него висел автомат, он не спеша застегивал пуговицы на своей куртке.

Не дождавшись, пока глаза как следует привыкнут к свету, и желая привлечь к себе внимание Жильбера, Брухнер щелкнул каблуками и сказал:

— Я понимаю, что не могу ждать от вас милости, но хочу, чтобы вы поверили — я говорю правду... Я в самом деле не знаю, что означает этот шифр...

Жильбер остался недвижим, глядя в долину. Ответил другой голос, который удивил Брухнера и смутил в одно и то же время. К нему обратились спокойно, словно бы невзначай, как к человеку, с которым хотят обменяться мыслями:

— Если ты не знаешь этот шифр, тогда ты, верно, сможешь нам сказать, что случилось с документацией доктора Крауса. Мы все обыскали: больничный блок, комендатуру, квартиру Крауса...

Он повернул голову и удивился, встретившись со взглядом, от которого, как и от остальных, у него кровь стыла в жилах. Брухнеру показалось невероятным, чтобы этот человек обратился к нему подобным образом. В его больших глазах, как и в глазах француза, кроме ненависти и жажды мести, он увидел тот же ужасающий вопрос: что означает шифр доктора Крауса? Зятем Брухнер вспомнил — ведь именно этот, самый молодой из них, удержал русского — и поспешил ответить:

— Большая часть лагерных архивов сожжена. — И, желая быть как можно более убедительным, добавил: — Приказ об уничтожении важнейшей лагерной документации предполагал полное уничтожение лагеря...

— И уничтожение всех оставшихся узников, — резко оборвал его Мигель.

Брухнер посмотрел на Мигеля и без колебания утвердительно кивнул.

— Согласно этому приказу я отвечал только за то, что касалось евреев, — продолжал он, переводя взгляд на Ненада. — Для выполнения задания была выделена специальная группа. С тех пор я очень редко встречался с доктором Краусом... Но, думаю, благодаря особым полномочиям ему удалось сохранить часть своего архива...

— Когда доктор покинул лагерь? — опять вмешался Мигель.

— Он уехал несколько дней назад... в тот день, когда нам сообщили, что американские части находятся под Линцем. Последний раз я его видел накануне ночью... Он пригласил меня попрощаться. Разговаривали мы недолго. Он предложил мне уехать с ним и сказал, что может это устроить...

— Почему он выбрал именно тебя? — спросил Ненад.

— Ты думаешь, он тебе ответит? — Мигель не сводил глаз с Брухнера. — Ведь Краус питал к Брухнеру особые чувства...

Брухнер сверкнул взглядом на Мигеля.

— Нет! Это неправда! — крикнул он, и на шее у него напряглись жилы, но сразу же пришел в себя, склонил голову и продолжал тише: — С оберштурмфюрером доктором Краусом мы из одного города, и детство наше прошло вместе. Наши родители и сейчас соседи...

Сидевшие за столом, пораженные тем, что им, похоже, сам того не желая, открыл Брухнер, посмотрели на Мигеля. Ждали, что он заставит Брухнера тотчас же назвать городок, и это, вероятнее всего, навело бы их на истинный след доктора Крауса.

Жильбера словно больше не интересовало происходящее вокруг стола. Он сидел на парапете, курил и задумчиво смотрел вдаль. Лицо опущено, не видно его пугающих черт. В глазах только желание поскорее отправиться в погоню.

Мигель мгновение-другое, задумавшись, смотрел прямо перед собой, потирая ладонями лоб, затем молча поднялся и подошел к Брухнеру. Глядя ему в лицо, обшарил карманы на его мундире. Не найдя того, что искал, расстегнул мундир и ощупал карманы на рубахе. В левом кармане он обнаружил какие-то бумаги, мельком просмотрел их и вернулся к столу.

— Это его партийный билет и воинская книжка. В одном из документов наверняка указано, где он родился, — сказал и бросил их Ненаду.

— Краус и я из Сант-Георга, это километров пятьдесят отсюда... — произнес Брухнер голосом сломленного человека.

Ненад раскрыл книжечки:

— Да, родился в Сант-Георге и там же был принят в нацистскую партию... Эти сведения о тебе, может быть, понадобились бы кому-нибудь другому... А мы разговор с тобой окончили, Брухнер...

— Я сказал то, что знаю... Шифры опытов мне неизвестны... Не знаю... Я не знаю, где спрятался доктор...

— Скажи нам, — вмешался Мигель, — вспоминал ли Краус Сант-Георг, когда той ночью приглашал тебя уйти с ним?

— Нет... Он говорил только о гаулейтере...

Конец фразы заглушил крик Жильбера:

— Вот и американцы! Патруль на джипе из Зюдлунгса.

Мигель и Саша, каждый на своем языке, выругались и, смерив мрачными взглядами Брухнера, встали. Направляясь к парапету, Мигель сказал:

— Если они сюда, нам этого гада нужно будет спрятать в бункер.

— И Фрэнк должен снова спрятаться, — сердито добавил Саша.

За Мигелем и Сашей двинулись Анджело и Фрэнк. Ненад, не вставая, смотрел вслед. Рядом с ним Зоран громко возмущался по-сербски:

— Я же говорил Жильберу, чтобы мы не совались сюда... Если американцы успеют и застанут его в живых, отберут у нас. А тогда, в бога душу мать, увидите, что получится из этой нашей каторжной правды... И тебе, Ненад, говорил я, чтобы ты...

Он не закончил фразы. Слова застряли у него в горле, а из груди вырвался приглушенный крик. С вытаращенными глазами, он был похож на человека, увидевшего привидение.

От крика Зорана у Ненада пошли мурашки по телу, а когда он посмотрел на Зорана, то окаменел. Он словно взглянул в лицо смерти, которая здесь, на этом самом месте, отмеченном знаками насилия, до вчерашнего дня являлась именно так, неожиданно и коварно. Мелькнула мысль, что смерть пришла за кем-то из них... Ему показалось, она подкрадывается к Зорану, уже прикоснулась к нему, и он хотел крикнуть, позвать на помощь товарищей. Он открыл рот и закричал, однако не услышал своего голоса. Вместо своего услышал отчаянный крик Зорана: «Ненад! Ненад!» Затем увидел, как тот поднимает автомат и стреляет в воздух. Зоран стрелял и кричал, но из-за выстрелов слов нельзя было разобрать. Ненад сидел неподвижно, глядя на Зорана, скорее опечаленный, чем испуганный его видом, от леденящего прикосновения смерти он и сам оцепенел. И лишь когда между автоматными очередями, которые эхом отразились с другой стороны реки, сквозь брань Мигеля и Саши услышал имя Брухнера, вскочил как ошпаренный и испуганно спросил:

— Что случилось? Почему ты стрелял?!

Ему не пришлось ждать ответа. На лице Зорана было написано все. За те несколько минут, пока эти двое объяснялись, в самом деле произошло что-то страшное. Широко открытыми глазами, крепко стиснув челюсти, словно сдерживая мучительную боль, скопившуюся в перенапряженной груди, Зоран глядел мимо него на другой конец стола. Ненад обернулся и, увидев то, что привело Зорана в ужас, побледнел еще больше и сухо процедил сквозь зубы:

— Как?! Как это случилось?!

У всех лица были такие же, как у них с Зораном. Они стояли тесной группой и молча смотрели на мертвого Брухнера, перегнувшегося через стол туда, где лежала ампула с ядом. Он был изрешечен пулями и окровавлен, но по его посиневшему лицу и пене на губах было ясно, что умер он от яда еще до того, как его настигли пули. Да и широко открытые глаза говорили об этом. В их помутненном блеске словно запечатлелся миг, когда он, воспользовавшись случаем, упал на стол и разгрыз ампулу, — миг освобождения от страха перед их судом.

Мигель первым нарушил гробовую тишину. Отодвигая тяжелый дубовый стул, он проволок его по камням, отчего ножки стула неприятно заскрежетали, чуть постоял, опершись о него; затем сел и закурил сигарету. Выпустив одновременно через нос в рот целое облако дыма после глубокой затяжки, глухо сказал:

— Я знаю это местечко, Сант-Георг... — и обвел взглядом одного за другим товарищей, стоявших возле стола с отрешенными лицами и все еще с сомнением смотревших на мертвого Брухнера, словно не веря своим глазам, что его больше нет, что он ушел от них так просто. Глядя в остекленевшие глаза Брухнера, Мигель заговорил снова, будто сам с собой, произнося слова полушепотом и отрывисто: — Это недалеко отсюда... он верно сказал, каких-нибудь пятьдесят километров...

Все посмотрели на него, кроме Зорана, который не шелохнулся. Не выпуская из рук автомата, он заговорил, как и Мигель, волосом, приглушенным отчаянием:

— У меня бы ты не убежал... Так легко ты бы у меня не вывернулся... — процедил он в ярости на своем родном языке и словно в ознобе передернулся. — Мать твою!.. — выругался в полный голос и опять направил автомат на Брухнера.

Теперь все смотрели на Зорана и ждали, когда он до конца выплеснет свою ярость. А он больше ничего не сказал, даже не нажал на спусковой крючок. Лишь еще раз лихорадочно дернулся и, опустив голову, отвернулся.

Ненад хотел было что-то сказать, однако Мигель его опередил:

— До Сант-Георга нам добираться не более часа, — сказал он тоном, из которого можно было заключить, что он намеренно не спросил их мнения. И пока не спеша оглядывал одного за другим, лицо его хранило выражение уверенности, что он сказал им все необходимое и должен от каждого получить ответ на вопрос, который напрашивался сам собой. Удовлетворившись тем, что видел или угадывал в их глазах, он повернулся к Зорану, понуро стоявшему ко всем спиной. Хотел было его позвать, однако передумал и какое-то время смотрел ему в затылок. Потом улыбнулся и окликнул по-испански: — Омбре![2]

Зоран медленно обернулся, словно ожидал вопроса, как будто до этого вообще ничего не слышал. С откровенным укором мельком посмотрел на Ненада и Сашу и, обращаясь к Мигелю, решительно сказал по-испански:

— Си, омбре, до Сант-Георга мы быстро доберемся!

Жильбер, Фрэнк и Анджело переглянулись. Мигель, Ненад и

Саша, которые не один год таскали с ним камни в общей колонне и спали рядом в бараке, наслушались его рассказов и знали, что он спит и видит — убежать из этих проклятых гор и вернуться в родные долины Топлицы, поняли его прежде, чем он высказался. Было ясно: из-за Брухнера он зол и на них и на себя, и еще за то, что между собой они говорят по-немецки, на языке, которого он не признавал. Этот язык — объяснял он им как-то — вызывает у него те же чувства, как все, что имеет отношение к Германии, породившей эсэсовские чудовища с железными головами. «Они не говорят, а лают. Этот их язык и мне вбили в голову... Понятно, с ними нужно на немецком, ничего иного не остается... Но зачем же с другими?! Зачем, например, с испанцами говорить по-немецки?! Вот я потихоньку учу испанский, многие кумекают по-русски и по-польски, кое-кто и сербский выучил... Вы посмотрите на голландцев из стройкоманды... Сколько их знаю, костерят бога, и мать его, и всех святых на самом что ни на есть сербском. Понятное дело, иногда такое завернут... И я тоже, само собой, черт знает что ляпну на чужом языке, но мне это в швабском пекле кажется куда правильнее. Важно, что мы понимаем друг друга... Понимаем, братцы, хватает нам и тех немногих слов... А совсем недавно так я кое-кому чуть было не плюнул в морду... Сцепились серб и поляк и давай один другого поливать по-немецки... Только подумайте: серб и поляк — по-немецки!..»

Мигель смотрел на Зорана, чувствуя себя виноватым за то, что усомнился в нем. Он не собирался говорить об этом, потому что понимал, как страшно обидит друга. И вместе с тем знал: он должен что-то ему сказать, хотя бы то, что, мол, глупо стоять вот так столбом над мертвым Брухнером, когда пора отправляться туда, куда надумали. Он хотел сказать это по-сербски, но, не вспомнив нужных слов, только усмехнулся уголком губ.

Зоран ответил на его улыбку. Сделал он это по-своему, как всегда, когда после вспышек злости приходил в доброе расположение духа. Он поднял брови и улыбнулся, чуть заметно покачивая головой, словно признавая за собой часть вины. Затем решительно сказал:

— Си, омбре... Пора трогаться...

Мигель кивнул и снова усмехнулся, но ровно настолько, чтобы подтвердить, что они его поняли, и вдруг резко повернулся, как бы почувствовав присутствие кого-то постороннего. Зоран проследил за его взглядом и, неприятно удивленный, почти крикнул:

— Опять эти фотографы...

Все повернулись в ту сторону, откуда отчетливо слышался стрекот кинокамер, и увидели двух американских военных корреспондентов. Один снимал с джипа широкий план, пытаясь поймать объективом часть разрушенной ограды с разбитыми лагерными воротами. Второй стоял почти против него, на парапете, несколько ближе к ним, и было очевидно, что его интересуют их лица и необычная поза мертвого эсэсовца. И хотя американец не мог не заметить, как один из семерых торопливо удаляется, а остальные отворачиваются и прячут лица, он, не переставая снимать, крикнул шоферу джипа:

— Эй, Джо, отсыпь этим парням сигарет и шоколада!

Шустрый рыжеватый парень в веснушках, сидевший за рулем, молча снял каску, наполнил ее пачками сигарет и плитками шоколада и не спеша вылез из кабины.

— Поторопись, Джо, было бы здорово, чтобы и ты оказался в кадре, — сказал ему корреспондент с джипа. И, выбирая новый ракурс для съемки, добавил: — Если удастся найти общий язык с ними, спроси, что это за тип, которого они уделали...

Перешагнув через парапет, шофер недовольно пробормотал что-то себе под нос и направился к столу.

— Отлично, Джо! — крикнул другой, с джипа. — Шаг влево, и ты будешь в кадре вместе с ними и с фрицем!

Не выполнив пожелания, шофер подошел к столу. Улыбнувшись с нескрываемым сочувствием, высыпал сигареты и шоколад на стол. Бывшие узники молча встретили его появление, а он почувствовал еще большую неловкость, увидев по их лицам, что нацеленные на них кинокамеры отнюдь их не радуют. Надев каску, Джо быстро повернулся и, опустив голову, пошел обратно.

Корреспондент с джипа остановил камеру:

— Что говорят эти парни?

Шофер даже не повернул головы. Молчком плюхнулся на сиденье и, заметно нервничая, закурил.

— Что это с Джо? — спросил второй корреспондент, меняя кассету.

— Раскис, словно впервые увидел убитого фрица! — пробормотал корреспондент с джипа и с улыбкой наклонился к шоферу, пытаясь его развеселить, но тот сердито отрезал:

— Оставьте вы этих людей в покое! Неужели не видите, что им не до ваших съемок?! — Помолчав, грубо добавил: — Кончите вы, черт побери, когда-нибудь свои дела на этом кладбище?

Корреспондент удивленно посмотрел на него, однако сказал примирительно:

— Иди погуляй, Джо... Сегодня мы долго пробудем здесь... Наши через час приведут сюда немцев, чтобы закопали эту кучу несчастных. Мы будем снимать всю эту процедуру, и дело затянется...

Камеры застрекотали снова. Ненад собрал со стола сигареты и шоколад, сложил их в сумку с запасными обоймами для автомата и сказал собравшимся у стола товарищам:

— Фрэнк ждет у грузовика...

— Пошли... — нетерпеливо бросил Саша, перекинул сумку с амуницией через плечо и двинулся первый.

Зоран задержал Ненада.

— Что делать с моим беднягой? — спросил он голосом, в котором были одновременно и недоумение и печаль.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?! — удивился Ненад. — Ты же еще вчера отнес ящик в грузовик. Предадим останки Милана земле, как ты хотел.

— Нет, не могу я его кости оставить где попало, Ненад. Может быть, лучше на время закопать ящик где-нибудь здесь и, если все получится как надо, вернуться за ним?.. Я так думал: если со мной что случится, пусть он останется здесь, со своими... — Заметив, что эти мысли вслух произвели неприятное впечатление на Ненада, не дожидаясь, пока тот ответит, Зоран поспешно добавил: — Не подумай, что я предчувствую что-то плохое, я так, просто подумал, как лучше все уладить, чтобы его кости не были разбросаны по этой проклятой земле... Ладно, пусть будет, как я сказал. Мне бы хотелось, чтобы Милан был рядом, когда поймаем эту скотину... — Он посмотрел в глаза Ненаду, но, угадав, что тот ему ничего не скажет, кивнул и пошел.

Кинокамеры проводили их, захватив стол с мертвым эсэсовцем, затем вернулись к площадке и аллее со сломанной мачтой, под которой ветер шевелил разорванный нацистский флаг.

II

Серо-зеленый брезент немецкого военного грузовика развевался под порывами ветра и шумным хлопаньем, напоминавшим взмахи крыльев взлетающей большой птицы, перекрывал негромкий рокот мотора. Ехали под гору узкой, усыпанной светлой щебенкой дорогой, уходившей в густой сосновый лес. На ней то и дело попадались мистические черно-белые эсэсовские знаки, запрещающие проезд. За первым же поворотом, возле деревянной часовни с распятием Христа, до которой дотягивались тени лагерных стен, а на кресте лежал толстый слой пепла, годами сыпавшийся на долину из раскаленного жерла трубы крематория, контуры разрушенной каменной ограды уже не были видны. Здесь грузовик резко затормозил, почти ползком повернул и, вильнув из стороны в сторону, остановился, как будто сам по себе, потеряв управление.

— Эх, фашистские лицемеры, — сказал Саша и язвительно усмехнулся, не замечая, что правым боком грузовик опасно приближается к обочине дороги, откуда машина могла сорваться в глубокий овраг. Чуть придерживая рукой руль и глядя в боковое зеркало на распятие Христа, он не заметил, как Анджело, сидевший в кабине рядом с ним, в последний момент вывернул руль, и грузовик оказался на середине дороги. — И... на флагах у них написано «С нами бог», — продолжал Саша, покачивая головой. — А существуй этот создатель на самом деле, наверняка бы их не было на свете. Да и ты, Христос, по крайней мере, избавился бы от покрывшего тебя пепла, увидев который, божественные души должны ужаснуться... — Резко повернувшись к Анджело, он помолчал и уже более спокойным голосом добавил: — Видишь, Анджело, как все здесь мерзко и глупо... А ты там, наверху, одно время молился... Умолял Христа помочь нам...

Анджело лишь грустно улыбнулся. Не отводя взгляда от дороги, он рукой придерживал руль.

Заметив, что у Анджело увлажнились глаза, Саша смущенно улыбнулся и, сожалея, что затеял разговор о боге, дружески обнял его за плечи:

— Не обижайся, Анджело... Я это так, от злости. Ну их к черту, и их, и их богов. Там многие напрасно молили бога, да и я молил бы, если б в него верил. У меня душа прямо разрывается, как задумаюсь о человеческой судьбе, и черт-те что лезет в голову... Я думал даже, что это люди с другой планеты, неожиданно явились откуда-то, уничтожили немецкий народ, а сами приняли облик немцев и в человеческом обличье двинулись порабощать мир. Видишь, каждый на свой манер обманывал себя. Так или иначе, я долго верил, что те немцы все-таки были люди... из плоти и крови. Семя у них было человеческое, матери рожали их, как и нас, и сколько великих умов дали они человечеству. А затем вдруг все это — от начала и до конца... Потому я вчера и побежал смотреть на растерзанного Рудольфа. Хотел увидеть, что у него внутри, посмотреть, сердце у него с груди или машина... Увидел я кровь, мясо и настоящее сердце... Никто не мог сказать, что оно не человечье... Видишь ли, Анджело, я думаю, этого я себе никогда не могу объяснить...

Саша продолжал рассказывать, не замечая, что Анджело его больше не слушает; погрузившись в свои мысли и ища ответа на свои вопросы о земле и людях, он тоже хотел избавиться раз и навсегда от этих вопросов и потому рассуждал сам с собой о вере в бога и возникновении «сверхчеловека». Ни тот, ни другой не заметили, что мотор заглох и грузовик стоит посреди дороги. Из этого состояния вывел их неожиданный стук по железной крыше кабины. Из кузова послышался голос Мигеля:

— Что там у вас внизу? Уж не порченый ли грузовик нам достался?!

Они растерянно переглянулись, Саша без слов включил мотор, и грузовик потихоньку поехал.

Наверху, в кузове, Ненад, Фрэнк, Зоран и Жильбер устроились на деревянной скамье, отполированной солдатскими штанами и изрезанной штыками. Рисунки и инициалы, многочисленные имена свидетельствовали о том, что здесь сменяли друг друга солдаты, носившие символы «Мертвой головы» и фанатически уверенные, что бог предопределил им участь властелинов мира. В углу лежали два мешка с хлебом и сухарями, груда ящиков и коробка с солдатскими консервами — на одних банках стояла марка американской армии, на других — эсэсовское клеймо. Рядом на борту висели полотняные мешочки с запасными обоймами и ручными гранатами. В противоположном углу на аккуратно свернутой плащ-палатке лежал небольшой ящик, на желтоватых досках которого местами проступала черная краска каких-то нацистских пометок. На крышке, густо утыканной гвоздями, броско выделялись красная пятиконечная звезда и текст, написанный голубой краской:

Ю 30749, Милан Маркович

1922-1944

Когда грузовик тронулся, Мигель тоже сел на скамейку, и теперь все сидели, тесно прижавшись друг к другу и пристально вглядываясь в дорогу, убегавшую от них, в красоты лесного пейзажа, казалось, опустевшего и застывшего из-за этих темно-серых и черных отметин и указателей.

Рокот мотора становился громче, однако не заглушал хлопанья брезента, напоминавшего им шум крыльев птиц при полете. Завороженные этим чувством полета, они не заметили, как миновали безлюдный городок, зажатый между дунайской пристанью и печальными зелеными горами, по улицам которого проносились запыленные и забрызганные грязью патрульные танки и джипы американской армии. Полупустой грузовик, подпрыгивая, мчался на захватывающей дух скорости. Просветленные лица ничем больше не напоминали лица тех изможденных людей, в глазах которых навсегда погас жизненный огонь, и; похоже, никто не заметил дорожного указателя на выезде из городка с надписью «Сант-Георг — 45 км»; в охватившем их восторге они совершенно забыли, куда неслись на такой бешеной скорости.

Зажав губами окурок и задумчиво глядя на мешочки с патронами, раскачивавшимися словно маятники больших часов, Мигель сидел, обеими руками держась за скамейку. Ненад и Жильбер теперь стояли, прислонившись к кабине, и глядели вперед, Зоран и Фрэнк пересели на пол, к ящику с красной звездой. Какое-то время Зоран придерживал его руками — ящик трясло и подбрасывало, — а затем бережно поднял и положил на колени, проворчав: «Саша словно ополоумел, еще сломаем шеи...» Из-за рева мотора и хлопанья брезента никто, кроме Фрэнка, не слышал его слов. Да и тот с отсутствующим видом лишь кивнул, не отводя глаз от голубой выси, в которую всматривался с той самой минуты, как выехали на равнину. Даже когда зашелся мучительным кашлем, глаза его оставались прикованными к чему-то невидимому в вышине. Зоран придвинулся к нему, не выпуская из рук ящика.

— А тебя все вверх тянет, да? — сказал он, мешая польские и русские слова.

Фрэнк чуть заметно улыбнулся, но сильный приступ кашля заставил его опустить голову. Зоран дождался, пока кашель утих, помолчал, глядя в посиневшее лицо друга, и заговорил спокойным голосом:

— Зря ты, Фрэнк, не идешь к своим... Доверь уж нам гнаться за этой скотиной... Вот остался бы ты в том городишке, и мы бы знали, где ты. Слышишь, что я тебе говорю? — Заметив, что американец снова уставился на небо, чуть толкнул его локтем и продолжал: — Если мы Крауса случаем поймаем, неужели, думаешь, без тебя прикончим? Притащили бы его сюда, Фрэнк... Он бы у меня не вывернулся, как тот... Все бы нам выложил и шифры разобъяснил, а мне бы так еще рассказал, что вытворял с моим братом... Изошел бы соплями, мать его поганую... — Голос Зорана становился все тише. Он говорил, уже не глядя на Фрэнка и не замечая, что перешел на родной язык и разговаривает сам с собой. — Может, и его кожа пошла на безделушки для какой-нибудь немецкой курвы... Эх, Милан, брат ты мой родной, горе ты мое, если б не эти твои голые кости, может, мне бы легче было... а так все страсти мерещатся...

Вдруг он замолчал, растерянно посмотрел на Фрэнка, который по-прежнему неотрывно вглядывался в небо, сокрушенно покачал головой:

— Кому я это рассказываю? — Он повернулся к остальным, очевидно, с намерением найти собеседника, но и они, как Фрэнк, вглядывались в далекий горизонт; тогда он снова обернулся к Фрэнку и разочарованно сказал: — Извини, может, ты меня и понял... — Мгновение спустя он тоже смотрел в небо, отдаваясь убаюкивающему шуму брезента, который вызывал в его памяти полет куропаток и охотничьи вылазки по утрам с Миланом.

Под колесами грузовика шуршала сухая дорога, стремительно убегая и подводя их то к самому берегу Дуная, то к цветущим садам, лугам и вспаханным полям — живой земле, каким-то чудом не опаленной огнем войны. Вокруг, в полях и лесах, до снеговых круч голубых Альп и дальше, куда достигал взгляд, ничто не напоминало о страшном времени войны. И глухой гул, долгими раскатами катившийся с востока на запад и обратно, был похож на обычный гром, который в это время года возникает где-то высоко, высоко под сводами чистого неба. Только эти семеро да уродливый военный грузовик напоминали о том, что в общем-то совсем рядом те же горы возвышаются над проклятым уголком земли, где даже Христово распятие давно потеряло свой смысл и кажется таким нелепым. А они вопреки своим заботам всецело отдались ощущению свободы... И казалось, никто — ни в кузове, ни в кабине — не замечает, что дорожные указатели все больше приближают их к Сант-Георгу.

На следующем, пологом и длинном, спуске Саша в который уж раз выключил мотор, и они с Анджело наслаждались почти беззвучной ездой, напоминавшей им обоим, да и тем, наверху, благодаря хлопанью брезента полет.

— ...Леночка мне, Анджело, так снилась, будто я видел ее наяву, — продолжал рассказывать Саша с воодушевлением, скорее себе, чем Анджело, который давно погрузился в свои думы. — Она словно ангел, словно картина из Эрмитажа... Идет ко мне и зовет: «Саша, Сашенька мой...» А у меня сердце сжалось... обмираю от страха, как бы фриц не увидел, не схватил ее, не исковеркал бы ту голубиную душу... — Он грустно улыбнулся и обвел взглядом поле, опушенное одуванчиками. Через какое-то мгновение он почувствовал, как Анджело крепко сжал его правую руку выше локтя. Дернувшись, словно во сне, смущенно сказал: — Не беспокойся, я не сплю... Давай-ка зажги нам по одной. — Пока Анджело прикуривал сигареты, он распрямил спину, опираясь руками на руль. — Эй, мой Анджело, если бы ты знал, как далеко отсюда Россия... Знаю, и ты, как Мигель, можешь мне сказать: «Доберешься, Саша... Теперь нам под силу одолеть куда большие расстояния...» Всем говорит, а сам... Эх, Мигель, Мигель... Для него сейчас и свобода и несвобода... А какая, к черту, свобода, если он не может вернуться в свою Испанию? И не вернется, пока там Франко у власти... Вот ему тяжелее всех, а он этого не показывает... Душа его окаменела... — Анджело протянул зажженную сигарету, и Саша, сделав несколько затяжек, продолжал: — И тебе я хотел кое-что сказать... Больно уж ты, дорогой мой, зажал свою душу, словно и не радуешься, что через несколько дней окажешься в своем Риме... Сказал бы ты мне, да как скажешь... Скажи что-нибудь, брат, руками, скажи взглядом, я тебя пойму... И все-таки тебе не тяжелее других... Ты знаешь... Знаешь, что тебя в клетке у Крауса языка лишили... А от этого, может быть, есть лекарство... Понимаешь?..

Анджело улыбнулся, стараясь поймать своими грустными глазами взгляд Саши, а затем мимикой объяснил, что понял его и слушает. Саша удовлетворенно кивнул и языком передвинул сигарету в угол рта.

— Как-то накануне войны один наш совхозный механик, некий Коля Роликов, свалился в большую силосную яму... Нашли его там через два дня. Когда вытащили — совсем другой человек. Поседел парень, побелели и борода, и волосы на голове, слова вымолвить не может... Сказали, онемел от шока... Думали, нет такого лекарства, не стать ему нормальным человеком. Однако бывает же чудо... Отвезли Колю в Москву, взяли его там под наблюдение наши лучшие врачи. И через несколько месяцев — все в порядке... Вернулся наш Коля Голиков жив-здоров, язык развязался, будто ничего и не было... Правда, так и остался седой, но подумаешь, молодым даже очень идет седина... Вот, Анджело, о чем я хотел тебе рассказать... А ты мне пиши, как ты там... Если в Италии не смогут тебе помочь, сразу же приезжай ко мне... Мы вместе поедем в Москву к тем врачам, что лечили Колю Голикова... — Сплюнув потухший окурок и не желая на этот раз встречаться взглядом с Анджело, он включил мотор и на большой скорости погнал грузовик к пологому подъему. Он даже не заметил, как растроганный Анджело тоже пытался скрыть смущение. Пряча глаза, в которых стояли слезы, он высунулся из кабины и стал махать сидевшим в кузове, хотя никого из них не видел.

Зоран и Фрэнк сидели на полу кузова и молчали. Казалось, они спят с открытыми глазами. При взгляде на их болезненные лица с бледно-серой, почти прозрачной кожей могло показаться, будто им никогда не пробудиться от сна. Жильбер, прилегший на скамью, это впечатление воспринял как реальность. Особенно его беспокоил Фрэнк, который уже давно не кашлял, и можно было подумать, что он перестал и дышать. Незаметно Жильбера стала пробирать дрожь, которая в лагере одолевала его всякий раз, когда он видел мертвецов с открытыми глазами. Испуганный, он хотел было окликнуть приятелей, как вдруг его поразила и смутила улыбка, появившаяся на застывшем лице Фрэнка. Затем он увидел, как тот, не отрывая глаз от неба, зашевелил губами и наклонился к Зорану, но из-за рева мотора Жильбер не услышал его голоса. Вздохнув с облегчением, он грустно улыбнулся и тоже посмотрел вверх. Вскоре в вышине, далеко в синеве чистого неба, он разглядел эскадрильи самолетов союзников и услышал голос Зорана, который старался перекричать тарахтение грузовика:

— Я вижу их, Фрэнк! Вижу!

Мигель и Ненад стояли у кабины, крепко вцепившись руками в брезент. Разговор, который они вели, пока грузовик двигался с приглушенным мотором, прервался, когда Саша неожиданно включил мотор на полную мощность. Наконец Мигель не выдержал, перегнулся через борт кузова и, увидев Анджело, высунувшегося из кабины, строгим голосом крикнул:

— Омбре, вы что, оба спятили?! Переломаете нам кости!

Анджело скрылся в кабине, и грузовик сбавил ход.

Ненад уронил взгляд на свои руки, лежащие на брезенте, не спеша повернул их и разжал ладони, в которых держал пару кастаньет грубой работы. На них было вырезано на испанском и сербском языках:

Другу Ненаду, Ю 27430,

от Эленио Гранда, 4503 К. Л. М.

Зима, 1943

Кончиками грубых, узловатых пальцев Мигель слегка коснулся кастаньет там, где были сербские буквы. Неожиданно, словно именно в этот миг вспомнив все связанное с этими кастаньетами, заговорил несколько необычным голосом, тихо и неуверенно, растягивая слова и стараясь не смотреть на Ненада:

— Бедняга Эленио намучился, пока вырезал эти буквы. Омбре, для него это было все равно что переписывать древние иероглифы. Никогда в жизни не видел он вашего письма... И все-таки хорошо все сделал... Правда, испортил одну и должен был заново...

Удивленный Ненад смотрел прямо ему в лицо, но не слушал. Он сразу же почувствовал, что историю об их общем приятеле и появлении кастаньет Мигель завел, чтобы избежать продолжения разговора. И именно потому, что сделал он это так неловко, Ненад чуть ли не в первый раз обиделся на него, хотя и не хотел прерывать рассказ. Он терпеливо ждал, когда тот взглянет ему в глаза, чтобы сказать ему, что, даже несмотря на историю с кастаньетами, остаются вопросы, на которые он, Ненад, желал бы получить ответ. А Мигель, продолжая смотреть куда-то в стороны, рассказывал. Голос его теперь был более спокойным, говорил он свободнее, хотя с ноткой тоски, настолько естественной в этой истории о старом друге, что Ненад уже не был уверен, вправе ли он злиться на Мигеля.

— ...Ты помнишь наши разговоры о Долорес? — задал Мигель вопрос, на который не ждал ответа. — Омбре, Эленио ведь рассказывал тебе о своей дочери. Когда мы уходили из Испании, ей было девять лет... Мануэла писала ему, что девушка выросла красавицей... Эленио хотел, чтобы ты породнился с Испанией... Омбре, он в самом деле хотел, чтобы Долорес вышла за тебя замуж!

— А ты Эленио обещал, если живыми выберемся из лагеря, привезти меня в Испанию, где мы вместе найдем Долорес, — вдруг прервал его Ненад.

Мигель сердито фыркнул и укоризненно сказал:

— Омбре, неужели ты сомневаешься, что старый Мигель сдержит слово?!

— Не сомневаюсь я в этом, омбре, — в тон ему ответил Ненад, — только меня злит, что ты не отвечаешь, поедешь со мной или нет. Мы говорим как коммунисты. Скажи мне, что ты станешь делать во Франции? Неужели тебе мало их лагерей? — Он помолчал и чуть помягче продолжал: — Почему ты не поедешь со мной, Мигель? Югославия свободна, и власть там принадлежит народу. Среди югославских коммунистов ты будешь чувствовать себя как среди своих. Да и от моей страны Испания недалеко...

Сжатые губы Мигеля слегка дрогнули, и на них появилась чуть заметная улыбка.

— Знаю, Ненад, все так, как ты говоришь, только я со своими товарищами договорился: кто выживет, сбор во Франции...

— А кто из них выжил? Эленио? Корнет? Антонио? Шарло?..

— Омбре, ты же сам сказал, мы говорим как коммунисты. Есть еще много живых испанцев, которых ты не знаешь. Все они приедут туда, на сборный пункт...

Колеса грузовика неожиданно заскрежетали. Мигеля и Ненада ударило о кабину. Остановка произошла мгновенно, тем не менее у обоих в руках уже были автоматы, и они внимательно оглядывали окрестности. Жильбер, который со скамьи слетел на дно кузова, хотя и прилично ушибся, наблюдал за тем, что происходит справа, в то время как Зоран и Фрэнк держали под прицелом левую сторону дороги и тыл.

Мотор заглох и не было слышно ни звука, кроме какого-то далекого громыхания. Тишину нарушил Зоран:

— Ты что-нибудь видишь, Фрэнк?

— Нет, дорога впереди свободна...

— А как у тебя, Жильбер?

Тот, встревоженный, отмахнулся.

— Какого черта эти там, внизу, не отзываются?!

Ненад и Мигель одновременно забарабанили кулаками по кабине, Ненад перегнулся через борт и сдавленным голосом позвал:

— Саша! Анджело! — Он помолчал, ожидая ответа, и, поскольку ничего не услышал, нетерпеливо спросил: — Эй, вы слышите нас? Отзовитесь!

— Эх, туда их растуда! — вдруг подал голос Зоран, поднимаясь в полный рост, и сердито заговорил по-сербски: — Мы тут передохли от страха, а он себе, мил человек, шутки шутит! И совсем-то забыл про нас, черт его побери!

Никто, кроме Ненада, ничего не понял, все с беспокойством посмотрели на Зорана. Решив, что у того опять начался нервный приступ, Ненад шагнул к нему и потянул от кабины.

— Ты что, спятил?! Сядь! — укорял он друга, не замечая, что Зоран улыбается и упрямо трясет головой. — Сам видишь, из кабины не отзываются... Может, там что случилось... Может, их обстреляли, а мы из-за шума мотора не слышали...

— Ты что, бредишь?! — грубо накинулся на него Зоран, вырвавшись. — Какая стрельба! Ты посмотри получше. Вот он, Анджело, под самым твоим носом, а вон там...

Ненад с недоверием посмотрел, а когда увидел, что Анджело спокойно справляет нужду у бровки возле самого грузовика, задумчиво глядя в поле, кровь ударила ему в лицо, однако он сдержался, чтобы не выругаться вслух. Вместо него это сделал Мигель. Он тем временем углядел с крыши кабины Сашу, который босиком, подвернув штанины, бежал по лугу пышного клевера. Кипя от ярости, Мигель перекинул ногу через борт, собираясь спрыгнуть с грузовика. Жильбер удержал его, цепко схватив за руку, и глазами показал на Анджело, который в эту минуту повернулся к ним и добродушно улыбался.

— И мне приспичило, Мигель, — сказал Жильбер, и по тону нельзя было усомниться в искренности его слов, хотя по лицу было заметно, что от падения со скамьи у него здорово болит спина.

Придя в хорошее настроение от улыбки Анджело, Мигель сделал вид, что поверил словам Жильбера, и словно забыл о том, как Жильбер при падении изматерил и Сашу, и Анджело. Ему было ясно, что сдерживается он из опасения вызвать среди товарищей спор и ругань, и вполне серьезно сказал:

— Си, омбре... Пусть будет так. Раз уж мы остановились, пойдем в поле. Лучше мы все это сделаем здесь, чем... — Не окончив мысли, он многозначительно усмехнулся, похлопал Жильбера по плечу и добавил: — Прыгай, омбре...

Жильбер облегченно вздохнул, перебросил ремень автомата через плечо, спрыгнул с грузовика и вошел в кустарник. Мигель и Ненад подхватили Фрэнка и вместе с ним спустились с грузовика. Анджело встретил их с той же улыбкой и где руками, где мимикой объяснил, что он покараулит, пока они будут в поле. Троица пошла от дороги, а Анджело взобрался на крышу кабины и увидел Зорана, пристраивавшего ящик с останками брата на скамейку.

Садясь возле ящика, Зоран закурил сигарету и через плечо сказал:

— Иди и ты, Анджело. Поброди по полю, если хочешь, я покараулю...

Анджело покачал головой и зашевелил губами, намереваясь сказать, что останется с ним. Зоран взглядом ответил, что понял его, и дал ему зажженную сигарету.

Подул ветерок с Дуная, трава пошла легкими волнами, и теперь хорошо было видно, где она полегла под тяжестью тел. Они молчали, невидимые друг другу, каждый по-своему переживая первые ощущения свободы — без ограждений, без эсэсовцев и их волкодавов.

Подал голос Фрэнк. Он закашлялся, приподнял голову и опять нырнул в траву. Анджело увидел его с крыши кабины, махнул рукой с автоматом, как бы говоря: «Ты понежься, Фрэнк, понежься, я покараулю...» — и сам задохнулся дурманящими запахами, которые ветер разносил над полем.

Ненад сидел в траве с тетрадкой на коленях и, подставив спину солнцу, записывал события четвертого дня после освобождения из лагеря.

...7 мая 1945 года.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как мы зашли в это поле у дороги. Я не вижу никого из наших, кроме Анджело, который сидит на крыше кабины. На удивление Фрэнк кашлял только один раз. Мы надеемся, что он выдержит до Сант-Георга, а там мы передадим его врачу первой же американской военной части, которую встретим.

Остальных вообще не слышно. Похоже, все заснули. Опьянили их запахи цветущего луга. Анджело сверху, наверное, видит, что они делают, оттого и довольный. Все-таки здорово они с Сашей нам это устроили. Отдых нам действительно необходим, потому как две ночи кряду мы вообще не спали... Вот закончу записывать и прилягу. Это чудо — заснуть в траве...

Невероятно, как это нам, людям, почти лишившимся разума от голода и видевшим во сне все трапезы мира, с самого утра даже не пришло в голову поесть. Что до меня, я бы не отказался перекусить здесь, в поле... Это была бы первая еда без запаха крематория и смерти.

Я чуть было не заснул. Опоил меня аромат цветов...

После самоубийства Брухнера и появления американцев с кинокамерами единственным, о чем стоит сказать, было решение Зорана взять с собой кости своего брата Милана, которые днем раньше мы обнаружили в кабинете доктора Крауса.

Мы пошли туда — Мигель, Зоран и я — в надежде найти что-нибудь, что бы хоть мало-мальски натолкнуло нас на мысль, какие такие эксперименты проводил Краус над людьми. Разумеется, шифры, которыми мы помечены, не шли у нас из головы. В перевернутом вверх дном кабинете мы не нашли ничего из того, что искали, — это потом мы узнали от Брухнера, что Краус своевременно позаботился о своем архиве, — но обратили внимание на два человеческих скелета, укрепленных на штативах. Жестяные пластинки привязаны такой проволочкой к шейным позвонкам. Один скелет был очень высокий, а другой маленький, почти детский, хотя по костям можно было догадаться, что он принадлежал человеку средних лет. В челюстях у него недоставало многих зубов. Вероятно, они были золотые.

Люди, поступавшие сюда с золотыми зубами, скорее попадали в газовые камеры и крематорий. За ними охотились и эсэсовцы, и капо.

Зоран разглядывал маленький скелет, а я пошел к большому, не подозревая, что скоро буду раскаиваться в этом. Я слышал, как Зоран, выругавшись, сказал: «Этому бедняге перед номером не поставили буквы, и потому не ясно, к какому народу он принадлежал... Наверное, это был еврей!» И тут я увидел номер высокого скелета: Ю 30749, номер Милана — брата Зорана. Прежде чем я пришел в себя (я подумал было сдернуть со скелета бирку и спрятать ее), Зоран оказался возле меня. Я хотел уберечь его от страшного открытия, ибо он давно уже смирился с тем, что брат его кончил свои дни в газовой камере. У меня уже не было времени что-либо предпринять. Он взял бирку из моих рук...

Вечером Мигель улучил момент, когда мы с ним оказались вдвоем, чтобы показать мне кое-что из найденного, — он не хотел, чтобы Зоран видел это. Из котомки он достал газетный сверток, сел на корточки и положил его на камни. Развертывать начал осторожно, почти, боязливо, словно в этой бумаге находилось живое существо. Я заметил, что руки у него дрожат. Когда наконец сверток был развернут, я увидел пару красивых кожаных перчаток и дамскую сумочку с золотой застежкой. Какое-то мгновение я недоумевал, почему он показывает мне эти вещи столь таинственно. Я присел возле него и удивленно на него посмотрел. Мне показалось, он готов был разрыдаться. Глядя на меня как-то потерянно, протянул сумочку и перчатки и сказал: «Омбре, они сделаны из кожи человека...» Я сжался, когда почувствовал под пальцами выделанную человеческую кожу...

Я не знаю, как поступил Мигель с этими вещами. Может, сверток еще находится в его мешке, но я уверен: перед Зораном он никогда его не развернет. Я надеюсь, Зоран не станет заглядывать в мой мешок и не будет листать эту тетрадку. Когда он позавчера вечером увидел, как я в нее что-то записываю, он сказал мне так, по-свойски, как он умеет: «В бога мать его, Ненад, и зачем тебе теперь это, если ты не записывал, пока в том аду полыхал огонь?!»

...Близится полдень. Вокруг тишина. Уже не слышится даже то далекое громыхание. Неужели война в самом деле кончилась? Вчера американцы говорили, что со дня на день ожидается капитуляция Германии, хотя отдельные группы немецких войск здесь и там все еще отчаянно сопротивляются. Мы спрашивали у американцев, можем ли мы в направлении от Линца к Вене встретить части Красной Армии. Спрашивали не только ради Саши. Большинство из нас искренне желали бы как можно скорее пожать руки советским солдатам и с ними отметить победу над фашизмом. Один офицер сказал нам, что они встретились с русскими недалеко от Линца, и предупредил нас, чтобы мы не удалялись от главного шоссе Вена — Линц, потому как в близлежащих горах и лесах укрылись большие группы эсэсовцев. В тот вечер мы еще не предполагали, что двинемся по этой дороге, которая уводит нас от Дуная к горам. Но даже если бы мы это знали, мы бы наверняка не рассказали американцу о своих планах. Как объяснить человеку, который лишь понаслышке знает о концентрационных лагерях, как объяснить ему, зачем нам нужен какой-то доктор Краус...

Я все чаще задумываюсь о тех эсэсовцах, что спрятались в лесу. Может, и Краус находится среди них. Эта мысль неотступно преследует меня...

Дыхание поля смешало мысли, усталые глаза сами собой сомкнулись. Ненад не заметил, как карандаш выскользнул из пальцев, а сам он медленно стал клониться в сторону. Вздрогнув от какого-то шороха в траве, протер глаза и торопливо дописал упущенную мысль: «Не напрасно ли мы едем в Сант-Георг?» Затем закрыл тетрадку, аккуратно уложил ее в мешок и, склоняясь к земле, сам себе сказал: «Совсем немножко, а потом пойду сменю Анджело».

Он заснул прежде, чем голова коснулась травы.

III

Унтер-офицер медицинской службы СС Фреди Хольцман ошеломленно наблюдал, как фельдфебель Мюллер готовил себе второй завтрак, хотя поел всего два часа назад. И делал он это с наслаждением гурмана, вызывающе беззаботно, словно его нисколько не занимала неведомая судьба потерпевшей поражение родины, переживавшей самую большую катастрофу в своей истории. Если б это был не тот унтершарфюрер интендантской службы Мюллер, которого и подчиненные и старшие по чину с истинным почитанием называли Железный Мюллер, не тот страшный Мюллер, взвод которого в лагере загружал газовую камеру и крематорий, можно было бы подумать, что это скрытый социал-демократ, находившийся в сговоре с политическими заключенными. Фреди разглядывал Железный крест на груди Мюллера, которым тот был отмечен за какие-то исключительные заслуги в концентрационном лагере, и думал. Он не был уверен, завидует ли он Мюллеру или попросту ненавидит его. Фреди не очень-то и стремился глубже проникнуть в свои неясные и смешанные ощущения. В нынешней путанице он был не способен разобраться даже в самом себе, хотя вроде бы знал о человеке достаточно — как-никак учился на медицинском факультете, работал в лаборатории доктора Крауса. Сейчас он чувствовал себя парализованным, душа его окаменела, в горле скапливалась горечь, которую он тщательно пытался сглотнуть.

Мюллер находился рядом. Он сидел на тенистой полянке перед новенькой охотничьей избушкой, одной из последних, которые понастроили гаулейтер и комендант концентрационного лагеря Цирайс, в прошлом столяр. Перед ней, как в славные времена, по всем правилам нес караул молодой эсэсовец. До того как здесь появился Мюллер со своим огромным засаленным ранцем, доверху наполненным едой, Хольцман размышлял о караульном. Тот казался ему трагикомичным и глупым, нелепо одеревеневшим, словно на пороге избушки в любую минуту мог показаться рейхсфюрер СС Гиммлер или сам Гитлер, а не кто-то из хорошо известных ему офицеров. Хольцману это слепое послушание караульного тем более казалось нелепым, что тот ничем не отличался от валявшихся на поляне молодых людей в неопрятных, запыленных мундирах. Пока Мюллер не отправил его в караул, на его лице, как и на лицах остальных, — усталом, с отекшими веками, — застыл страх побежденных и преследуемых, и, как все, он испуганно вздрагивал от каждого шороха в траве. Фреди выговаривал караульному про себя до тех пор, пока не появился Мюллер. Лишь тогда, жалко улыбнувшись, он признался себе, что по приказу Мюллера и он бы вел себя так же.

Мюллер почти церемониально завершал приготовление к трапезе. На ровно спиленном пне он разостлал две большие полотняные салфетки и на них рядом с ломтем хлеба положил большой кусок копченого сала, пару сухих колбасок, плавленый сыр в тубе и флягу с крестьянской водкой, от которой далеко шибало в нос кислятиной. Потом медленными, но ловкими движениями нарезал целую кучу тонких ломтиков сала и очистил кусок колбасы, налил водки в алюминиевый колпачок фляги и поставил его в стороне, словно ждал к трапезе еще кого-то. К великому удивлению Хольцмана, Мюллер неожиданно поднял флягу и направился к нему.

— Прозит, Хольцман! — Мюллер, растягивая толстые и уже заблестевшие от сала губы в широкую улыбку, великодушно пригласил его к трапезе. — Правда, этот шнапс здорово воняет, но сейчас выбирать не приходится! Присаживайся, Хольцман, сделай одолжение...

Пораженный столь необычной любезностью, Хольцман прилагал все усилия, чтобы скрыть, что слишком сильный запах водки вызывает у него тошноту, и сквозь стиснутые зубы сказал:

— Спасибо, Мюллер, я... — он не закончил мысль, потому что в пустом желудке у него снова что-то поднялось. Он подумал, как бы солгать, что недавно ел. Невольно ему это удалось. Он громко отрыгнул, и Мюллер мог подумать, что он в самом деле сыт.

— Видишь ли, Хольцман, — продолжал тот с полным ртом, не удостоив остальных эсэсовцев даже взглядом, — у моего отца, который преданно служил кайзеру, я научился кое-чему... Форму можно залатать, но это... — уперев палец в выпяченный живот, он покачал головой и добавил: — Нет, дорогой, это не залатаешь! Как доктор, ты это должен лучше меня и моего старика понимать, не так ли? И давай не важничай, знаю я, что у тебя в рюкзаке. Этим, дорогой мой Хольцман, долго сыт не будешь...

Хольцман для видимости усмехнулся, однако про себя размышлял о сказанном Мюллером. В простоте его жизненной философии, признал он, большая доля истины, и поэтому незачем осуждать его лишь за то, что он следует своим привычкам. В остальном, думал он, эта непрестанная забота о добром куске нисколько не умаляет солдатской репутации, даже в той обстановке, когда ясно, что все потеряно. Напротив, среди них Мюллер — единственный, лицо которого не выдает и намека на мысль о поражении... Хольцман старался отвлечься от чавканья, непрестанно его раздражавшего, и своих размышлений, поскольку чувствовал, что его вновь одолевают те же чувства зависти и ненависти. Он отвернулся. Хотел даже подняться и уйти, однако не решился. Зная нрав Мюллера, он понимал, что сильно задел бы его, и решил сдержаться и перетерпеть мучительные ощущения в пустом желудке и запах водочного перегара, смешавшийся с запахом прогорклого сала. Из забытья его вывел голос Мюллера. Работая своими ненасытными челюстями, тот говорил:

— Майн готт, Хольцман, я чуть было не забыл тебе сказать! Сегодня, когда я осматривал долину в бинокль, я увидел грузовик, полный тех идиотских призраков... Грузовик наш, я узнал его по номеру, да и они из нашего лагеря. Остановились прямо посреди дороги и пошли в поле... Подумай только, эти паразиты ползают и гадят по нашим полям! Отвратительно, Хольцман! Если бы мы до конца выполнили приказ рейхсфюрера эсэс Гиммлера, пожалели бы свою землю, чтобы ее не поганили эти скоты... — На мгновение он перестал жевать, многозначительно посмотрел на Хольцмана и добавил: — На теле одного из них, который оголился в траве, я, кажется, разглядел знак лаборатории доктора Крауса!

От этих слов Хольцман словно пришел в себя. Лицо его сначала обрело естественный цвет, затем вспыхнуло, однако высказать свое мнение он воздержался. Заметив, что его рассказ взволновал Хольцмана, Мюллер тряхнул головой и, влив в себя добрый глоток какой-то жидкости из другой фляги, сказал:

— Ты и я, Хольцман, меньше всего ответственны за некоторые вещи... Хочешь сигарету?.. Да, ты не куришь... А знаешь, когда я об этом докладывал твоему шефу, он ничуть не обеспокоился. Я думаю, он это известие воспринял как что-то несущественное, словно бы речь шла не о его пациентах, пока я ему не сказал, что видел их на дороге, ведущей прямиком в Сант-Георг. Тогда он вспылил и обложил меня.

Подражая Краусу, Мюллер заговорил нарочито тонким голосом, стараясь в то же время сохранить акцент литературного «высокогерманского» языка; Хольцману это показалось смешным, однако он не засмеялся. Ему было интересно услышать, что же сказал его шеф.

— Майн готт, унтершарфюрер Мюллер! — поводя поднятыми бровями, продолжал Мюллер. — Почему вы их не ликвидировали?! Неужели вы испугались этих скелетов? Немецкий народ от нас еще ожидает великих дел! Перелома и победы! А вы, его избранники, отступаете перед горсткой несчастных и позволяете им, как вшам, расползаться по немецкой земле! Вы разочаровали меня, унтершарфюрер Мюллер! Разочаровали!

Закончив, он со вздохом облегчения опустил брови и расстегнул стягивающий шею воротник. Затем он еще раз поразил молодого Хольцмана, грубо выругавшись в адрес доктора Крауса и всех тех, кто говорил на «высокогерманском».

Смущенный Хольцман молчал. Он просто не мог поверить, что Мюллер так неуважительно говорит о докторе Краусе. Если бы он слышал такое от кого-нибудь другого, вероятно, он был бы менее поражен и легче бы воспринял этот поток оскорбительных слов. На помрачневших лицах эсэсовцев из сопровождения доктора Крауса и гауптшарфюрера Шмидта все очевиднее проступало напряжение, вызванное чувством неизвестности, мучившим их с тех пор, как они вышли из лагеря.

Десятку самых проверенных эсэсовцев Шмидт лишь при выходе сообщил: «Из Берлина мне приказано в целости и сохранности доставить доктора Крауса в определенное место. Это секретная миссия. Можете считать, что вам оказана честь!» Шмидт присоединил к этому десятку избранников Мюллера и думал, что угодит доктору, если возьмет с собой и его ассистента. Что касается Фреди Хольцмана, то, оказавшись в «клинике» доктора Крауса и ассистируя при первой серии опытов над людьми — Е-15, он понял, что неизбежно будет связан с доктором Краусом. Решение Шмидта взять его с собой он принял даже с чувством благодарности — его не оставили с носом. Фреди был уверен, что Железный Мюллер разделяет с ним это чувство благодарности, чего нельзя сказать об остальных парнях, которые тайно, про себя, подумывали над тем, как повернуть свою судьбу. Они могли, подобно многим эсэсовцам, сменившим форму на лохмотья узников, двинуться по домам. Однако Хольцман был абсолютно уверен, что Железному Мюллеру, как и Краусу, и Шмидту, и в голову не могло прийти, чтобы вот так, переодетыми, оказаться в потерявшей рассудок толпе оставшихся в живых узников.

Хольцман, мучимый размышлениями, не заметил, как у Мюллера с лоснящегося лица исчезла улыбка и как тот, вытерев рот краем салфетки, с удовлетворением потянулся и неторопливо поднялся.

Мюллер очутился рядом неожиданно, Хольцман заметил это, лишь почувствовав его дыхание. Фреди вздрогнул, но оказался прикованным к земле, прижатый тяжестью руки, которую тот опустил ему на плечо, усаживаясь рядом. От этого ощущения близости Мюллера Хольцмана охватила внутренняя дрожь, которая еще больше усилила хаос в его голове. Но вдруг в мозгу возникла мысль, которая успокоила его: «Разве Мюллер не предлагает мне свою дружбу?» Мысль эта не оставляла его, и Фреди, стараясь убедить в чем-то самого себя, произнес:

— Судьба неожиданно связала нас, Мюллер. Должен тебе сказать, я буду опираться на твой опыт...

— Я думаю, мы будем нужны друг другу, — ответил тот, похлопывая его по плечу.

— Скажи мне, прошу тебя, неужели доктор Краус всерьез думал об этой охоте?

Не выпуская его из цепких рук, Мюллер помолчал, словно обдумывая ответ, и снова Хольцмана обдало горячим дыханием:

— Не забивай голову заботами доктора. А если интересуешься, как доктор относится к тебе, скажу. Я заметил, он без воодушевления принял предложение Шмидта взять тебя с нами...

Хольцман покраснел, но промолчал. Грубые откровения Мюллера звучали настолько убедительно, что он без малейшего сомнения поверил в колебания Крауса. И пока Фреди, мучимый скорее стыдом, чем обидой, с растущим комком горечи в горле, продолжал молчать, Мюллер говорил не переставая:

— Я надеюсь, у тебя будет время понять, насколько они ценят свои «высокогерманские» задницы... — Опустив руку, которой крепко обнимал его, Мюллер похлопал по плечу Хольцмана и добавил: — Я не уверен, что Краус откажется от этой охоты. Родители его живут в Сант-Георге, и он, безусловно, не хотел бы, чтобы выжившие пациенты нашли его там... Я думал, ты знаешь, что твой шеф из Сант-Георга.

Хольцман кивнул. Сделал он это механически, не сознавая, насколько важно для него сказанное Мюллером. И хотя ему было неловко уже от самой мысли, что этот жирный и грязный Мюллер всем своим поведением предлагает ему дружбу, память вернула его к дням детства, первых лагерей в отрядах «гитлерюгенда», когда в парадном строю он должен был выслушивать речи похожих на Мюллера фюреров, особо подчеркивавших важность сохранения чистоты арийской расы. Он терзался от их показной эсэсовской мужественности, а про себя горько смеялся над заблуждениями своего отца, который с нацистским фанатизмом послал его служить великому фюреру. Сейчас он чувствовал стыд из-за того, что Мюллер завел разговор с ним среди бела дня, на виду у всех.

Из состояния задумчивости его вывел голос Мюллера. Тот что-то говорил, теперь уже щекоча ухо своим теплым дыханием и впервые называя Хольцмана по имени:

— ...Пусть дьявол всех заберет, дорогой мой Фреди... Ты молодой и должен выбраться из этого хаоса...

Говорил он на удивление уравновешенно и спокойно, как будто о чем-то самом обычном.

— Рискованно отправляться на эту глупую охоту... Мне бы не хотелось из-за тех идиотов терять людей... Понимаешь, Фреди, эти мерзкие типы сейчас готовы на все, и они хорошо вооружены... Перестрелкой мы можем привлечь к себе внимание американцев или русских. А это было бы не очень кстати... Я не верю, что нам удалось бы их провести... Эти «высокогерманские» задницы ведут себя так, словно у них целая эсэсовская дивизия, а не дюжина мальчишек, из которых только трое нюхали порох... Потому я и говорю — пусть катятся к дьяволу эти типы... Разве я не прав, Фреди?! — спросил он, выделив последнюю фразу, словно обращался к старому, испытанному фронтовому товарищу. Мюллер замолчал, глядя сбоку на Хольцмана и учащенно дыша сквозь расширенные ноздри и полуоткрытый рот.

Вслушиваясь в свое и его дыхание, Хольцман содрогнулся, но не от страха перед тем, что нарисовал ему Мюллер. Он опасался, не случилось бы того, чего он боялся с самого первого момента: как бы Мюллера не занесло. И только было открыл рот, чтобы обратить его внимание на окружающих, как тот снова заговорил:

— Я хочу, чтобы ты знал, Фреди: что бы ни случилось, ты можешь рассчитывать на меня...

Хольцман, удивленный, повернулся к нему и согласно кивнул. «Неужели тебе не ясно, что я тебя понял и тебе незачем больше это подчеркивать?» — хотел было сказать, но опять промолчал и лишь взглядом дал понять, что на поляне они не одни.

Мюллер тем же манером ответил, что понял его.

— Пройдемся до опушки леса, посмотрим дорогу... оттуда открывается чудесный вид на твой Линц...

Хольцман первый поднялся, оправил мундир и без слов, торопливым шагом двинулся через поляну. Мюллера словно бы на мгновение смутила его решимость. Прислонившись к стволу дерева, под которым они сидели, он с недоверием наблюдал за Хольцманом до тех пор, пока тот не скрылся в чаще. Тогда Мюллер встрепенулся, перебросил автомат через плечо, легко вскочил на ноги и широким шагом пошел за ним, оставив еду неубранной, а ранец открытым.

Приторные и слишком сильные запахи мужской косметики наполняли гостиную охотничьего домика. Не будь этих запахов, здесь чувствовалась бы свежесть, благоухающий аромат смолы и чистого дерева — запахи, которыми дышал каждый уголок этого дома до того момента, как доктор Краус и капитан СС Шмидт перешагнули его порог.

Уже через два часа после прибытия сюда эта пара производила впечатление гостей, приехавших на пикник. В халатах лиловых тонов, наброшенных на голое тело, в домашней обуви на босу ногу, они вышли из ванной и развалились в удобных полукреслах, словно времени у них было предостаточно. На свежевыбритых лицах не было и следа от той внутренней напряженности, что читалась на лицах охраны — тем и в голову не приходило заниматься своей внешностью. Их непосредственный начальник, Железный Мюллер, был достаточно мудрым, чтобы в подобных условиях не требовать от подчиненных соблюдения дисциплины и традиционного немецкого педантизма. Может, в этом вопросе его отношение к подчиненным было бы несколько иным, если бы он не знал слишком хорошо некоторые скрытые мотивы поведения офицеров. Вместе с тем его сковывал страх, как бы кто-нибудь из ветеранов не отбрил его перед всеми, как это сделал один из них перед выходом, озлобленно шепнув: «Неужели ты думаешь, что мы далеко уйдем с этими сволочами?!» С тех пор он не был уверен, что кто-нибудь из них не подозревает о его взаимоотношениях с капитаном Шмидтом. Все до некоторой степени облегчалось самими обстоятельствами — ведь у них под ногами земля горела, а Крауса, как и Шмидта, не настолько украшали воинские добродетели, чтобы они могли порицать солдат за неряшливость. Было и другое. Он один знал, что этим двоим важнее всего добраться до виллы гаулейтера Цирайса. Оттуда начнется другое путешествие, в которое, кроме него, не возьмут никого из этих парней. Их судьбу он знал наперед и потому позволял им больше, чем они могли от него ожидать.

Доктор Краус, сидевший ближе к открытому окну, молча проследил за уходом с полянки Фреди и терпеливо продолжал смотреть в том же направлении, словно чего-то ожидая. Увидев Мюллера, широко шагавшего сквозь кустарник, он обратился к Шмидту:

— Вы считаете, этот ваш Железный Мюллер в самом деле надежный человек?

Шмидт очнулся от дремоты, повернул голову и, не открывая глаз, сонно пробубнил:

— Герр доктор, сегодня вы задаете мне этот вопрос второй раз... Мюллер пять лет служил под моей командой. Неужели вам этого мало?

Краус промолчал. По его бледному, длинному лицу с круглыми блекло-голубыми глазами и тонкими губами, на которых словно бы от рождения застыла двусмысленная ухмылка, было невозможно угадать, был ли он удовлетворен этим ответом Шмидта. После долгой паузы, в продолжение которой он разглядывал свои холеные руки, Краус неожиданно, хотя все таким же ровным голосом, произнес:

— Мюллер ушел с Хольцманом... — Шмидт сначала только открыл глаза, а затем лениво приподнялся с кресла.

— Но, герр доктор, вот вам случай убедиться, насколько он надежен, — сказал он, потянувшись за бутылкой с коньяком. Налив обоим, он пододвинул Краусу бокал и поймал его взгляд. — Я думал, что оказал вам услугу, взяв с собой этого молодого ассистента. Сейчас, должен вам признаться, своим решением убрать его вы меня смутили... Естественно, я не жду объяснений... Прозит, герр доктор! — добавил он, поднимая бокал.

Краус поддержал тост, но не выпил, а лишь поднес бокал к губам и ответил холодным монотонным голосом:

— Вы удивляете меня, дорогой Шмидт... Неужели вы серьезно думаете, что я могу иметь какое-то лучшее объяснение своего решения, чем то, которое мы вместе, насколько я помню, слышали от рейхсфюрера эсэс? — Сделав короткую паузу, он продолжил, не меняя голоса: — Признаюсь вам, в какой-то момент я находился перед искушением. Я пытался думать о других решениях...

Шмидт многозначительно усмехнулся и чуть кивнул, в то время как про себя ликовал, что вынудил заговорить рафинированного и лицемерного Крауса.

Тот заметил усмешку и терпеливо ждал, пока снова поймает взгляд Шмидта. Затем, словно ничего не произошло, продолжил свою маленькую исповедь:

— Тогда я вспомнил предостережение Гиммлера о том, что многие из нас при стечении определенных обстоятельств могут оказаться перед большими искушениями... Это мудрая мысль. Следует признать, весьма мудрая... Не правда ли, герр гауптшарфюрер? — Он помолчал немного, но не в надежде услышать ответ, а чтобы вновь поймать взгляд маленьких бегающих глаз Шмидта. Стараясь оставаться спокойным, закончил прежним тоном: — Если рейхсфюрер эсэс заботится о будущем избранных и после проигранной войны, их долг — придерживаться его указаний и наставлений.

— Вы имеете в виду... — начал Шмидт и, не кончив мысли, медленным движением головы показал на открытое окно.

Краус понял его. Он хотел ему до конца признаться, что Фреди Хольцман и был тем искушением, о котором говорил рейхсфюрер эсэс, и без колебаний ответил:

— Да, речь идет о моем ассистенте. Если Мюллер выполнит ваше приказание, я, признаюсь, буду избавлен от этого маленького искушения...

Довольный ответом, Шмидт посмотрел на Крауса с полным пониманием. Гася в своих глазах вспышку злорадного ликования, он размышлял, сказать ли, что это признание было необходимо ему лишь для того, чтобы откровенно заговорить и о некоторых своих искушениях. Считая, что в самом деле настал тот миг, когда он может открыть свое сердце... Полный решимости, он взглянул Краусу в глаза, однако не рискнул сказать ни слова. С открытым ртом он оставался нем, по выражению глаз Крауса ясно понимая, что тот сейчас читает его мысли, торжествуя в той же степени, как и он сам, когда только что вынудил его исповедаться в своих слабостях. Краус, не скрывая улыбки, пристально вглядывался в глаза Шмидта, наконец, дождавшись признания, что они поменялись ролями, бесцеремонно сказал:

— Я бы хотел знать, какое решение примете вы в случае с Мюллером, герр Шмидт, и притом не нарушив клятвы, данной вами Гиммлеру.

На застывшем лице Шмидта лишь поднялись тонкие, аккуратно подправленные брови. Краус откровенно метил в слабое место. Сейчас он хотел услышать признание Шмидта, насколько тот привязан к Мюллеру. В голове его запечатлелся последний приказ Гиммлера с инструкциями об уничтожении оставшихся в живых узников концентрационных лагерей и всех улик, которые могли бы свидетельствовать, что эти лагеря в самом деле были фабриками смерти. И из этой инструкции, хотел он этого или не хотел, перед глазами яснее ясного стоял параграф, на который было нацелено жало Крауса: «...Эсэсовцы, служившие в специальных командах концентрационных лагерей, могут в большей мере оказаться нежелательными свидетелями, чем оставшиеся в живых заключенные...» И здесь мысль Шмидта застопорилась. Так как того и добивался Краус, Шмидт оказался спровоцированным. Он беспомощно всматривался в отблеск круглых стекол очков, сквозь которые его пронзительно разглядывали холодные глаза доктора. Между тем поразил его голос Крауса, полный дружеского участия. Сняв очки, чтобы вытереть пот с носа, тот сказал:

— Напрасно вы напрягаетесь, дорогой мой Шмидт. Другого решения не существует. Чтобы у вас в дальнейшем не оставалось иллюзий, сообщу вам, что мне сказал Цирайс... — Краус помолчал, водворяя очки на место, и скороговоркой добавил: — Мюллер и его люди сопровождают нас лишь до виллы. Оттуда мы будем двигаться иным способом...

Где-то далеко в лесу послышалась короткая автоматная очередь. Краус закрыл глаза и рывком осушил бокал. Лихорадочно передернувшись, он громко выдохнул и расслабленно откинулся в кресле.

— Цирайс мне не сказал, когда мы двинемся дальше... — произнес он задумчиво.

Шмидт посмотрел на него отсутствующим взглядом, поднялся с кресла и, с безвольно опущенными плечами, встал у окна, дожидаясь возвращения своего верного Мюллера.

IV

Был уже полдень, когда Мигель и его товарищи достигли первых домов на окраине Сант-Георга, городка, расположенного в зеленой долине, по которой проходило шоссе, а рядом с ним горная речушка шумно устремлялась к Дунаю.

Грузовик миновал узкий мост с бетонным парапетом и остановился неподалеку от дома в глубине большого двора с выложенными плиткой дорожками, которые вели к мраморной лестнице и дальше, за ограду из кованого железа, к уже цветущему яблоневому саду.

Саша и Анджело переглянулись, сквозь запыленное ветровое стекло всматриваясь в красивый дом. Положив руки на руль, Саша кивнул в сторону дома:

— Видишь, дорогой мой... А где-то руины... — Он хотел что-то добавить, но осекся.

Анджело не шевельнулся. Он понимал своего друга, понимал и его боль, и сдерживаемый протест, равно как и невысказанное желание мести, желание видеть в огне эти дома и слышать вопли и плач здешних женщин и детей. Заглушая и в себе чувства, вызванные ненавистью, он не сказал другу ничего, даже не посмотрел на него. Он боялся, как бы в его взгляде тот не прочел ответного чувства, а объединившись, их чувства превратились бы в безудержное бешенство. Прилагая все усилия, чтобы отогнать мрачные мысли, Анджело сидел и молча смотрел на куст зацветающих роз.

Облокотившись на кабину, Зоран задумчиво оглядывал маленькую площадь с бездействующим фонтаном, закрытыми лавками и пустыми тротуарами. Ожидая появления хоть какого-нибудь живого существа, с сомнением покачивая головой, он, однако, не высказал своих мыслей.

Жильбер и Фрэнк смотрели на реку, на стоявшие вдоль берега аккуратные дома с балкончиками и террасками, полными цветов, — все это отражалось в зеленой воде.

— Тебя смущает эта красота? — спросил Жильбер.

Фрэнк машинально кивнул. Он и не думал скрывать своей растерянности перед тем, что открылось ему в этой стране, куда, он мог это сказать с полным правом, он упал буквально с неба. До тех пор он смотрел на нее издали и с высоты, зная только, что страну эту надо немилосердно бомбить. Порой, летая, он размышлял о том, что произойдет, если однажды его самолет подобьют и он окажется на этой земле, — он был уверен, что ничего, кроме того, о чем ему известно из положений Женевской конвенции об обращении с военнопленными, его не ожидает. Он понимал, что неизбежно увидит ее более или менее отталкивающее обличье, и считал логичным, если неприятель встретит его не с распростертыми объятиями. А постигло его такое, чему он прежде не хотел верить, полагая, что в пропаганде воюющих стран всегда хватает преувеличений. Между тем, стоило ему приземлиться и воочию оказаться лицом к лицу со страшными истинами, он, к сожалению, должен был признать, что вся пропаганда против нацистской Германии бледнела перед подлинной трагедией, открывшейся ему.

Жильбер, снова заговоривший, помог ему упорядочить свои мысли и вернул к реальности.

— Ты способен представить, что доктор Краус и Брухнер выросли во дворах этих домов? — спросил он.

Фрэнк неопределенно усмехнулся. Они взглянули друг на друга и без слов поняли, что еще долго будут оставаться в недоумении. Фрэнк закурил сигарету, оперся руками о кабину и продолжал смотреть на реку. Жильбер похлопал его по плечу и шагнул к Мигелю и Ненаду. Оба стояли чуть в стороне и внимательно осматривали дом, перед которым остановился грузовик.

— В домах на этом берегу реки словно бы никого нет, — сказал он им.

— Будь уверен, они тут, — нервозно ответил Ненад, неотрывно глядя на окна, где по чуть видимым колебаниям неплотно прилегающих штор было заметно, что из дома за ними кто-то наблюдает. — Похоже, нас вовремя углядели или кто-то сообщил о нашем прибытии. Видать, хорошо запомнили, кто мы такие, Жильбер. Русло реки здесь очищали наши...

— Этого хватит, чтобы запомнить нас на всю жизнь... — вмешался в разговор Мигель.

Жильбер помолчал, потом, не скрывая беспокойства, с сомнением покачал головой:

— Если союзники сюда не дошли, мы можем с чем угодно столкнуться. — Снова подождал, как-то они отзовутся на его замечание, но все молчали. — Или вы думаете, что фольксштурмисты[3] сдадут нашей семерке Сант-Георг?! Может, среди них скрываются...

— Мы пришли не завоевывать Сант-Георг, — резко оборвал его Зоран, из кузова оглядывавший местность. — А этот фольксштурм... сплошь дерьмо и сукины дети... Гитлер выдумал их, чтобы ловить дезертиров и летчиков из сбитых самолетов да охранять нравственность швабских вдовушек...

— Жильбер прав, — вмешался Мигель. — Если бы вместо нас они увидели регулярную союзническую армию, может, по-другому вели бы себя. От нас они, наверное, ожидают самого худшего.

— И выходит, что?.. — почти зло добавил Зоран. — Ждут, когда мы им помашем белым флагом?

Мигель промолчал, зато Жильбер сказал:

— Мы должны быстро что-то предпринять. Они не знают, ради чего мы здесь, и кто-нибудь из них просто из страха может в любую минуту выстрелить в нас.

— Войдем в дом и возьмем заложников, — предложил Саша, который тем временем выбрался из кабины и стоял на подножке.

Удивленные таким предложением, все посмотрели на него, но никто ничего не сказал. Тишина была исполнена ожидания: кто первый выскажется об этой идее. Общая нерешительность заставила заговорить Сашу:

— Знай они, что наша семерка не авангард колонны освобожденных узников, они бы сожрали нас в ту же минуту, не раздумывая... А мы тут перед ними расположились, словно глиняные голуби. Если будем и дальше торчать здесь да раздумывать, нам это дорого обойдется... — язык его споткнулся о какое-то русское ругательство, и он внезапно замолчал. Оглядев всех одного за другим и видя, что никто не собирается ему отвечать, он почти в отчаянии добавил: — Вы понимаете меня, товарищи? — надеясь хотя бы на этот свой вопрос получить ответ, однако скоро потерял терпение. Сердито стукнул кулаком по крыше кабины и вернулся на свое место, поминая по пути и бога и черта и упрекая товарищей за то, что они ошалели, словно он предложил им спалить городок. Потом опять послышался его голос: — Сообщите мне и Анджело, что вы там надумаете... Если они дадут вам время собраться с мыслями!

Не дожидаясь, пока Саша кончит ворчать, Ненад обратился ко всем:

— Вы считаете, он не прав?

Мигель решительно повернулся с намерением ответить, но Зоран опередил ого:

— Слушай, Ненад, и всем вам скажу, хотим мы этого или нет, а Саша прав. Я вот прямо-таки чувствую, как кто-то держит меня на мушке. В бога их душу, не хватает нам еще такого проклятия — после всего погибнуть от их третьепризывников[4].

— Может, и они там размышляют об этом проклятии, — вмешался Мигель. — Вся беда в том, что они думают, будто мы сюда пришли.

Уловив его мысль, Зоран нетерпеливо заговорил:

— На что еще им надеяться, когда увидят, кто стучится в их дверь? А если бы им и объяснили, с какой целью мы пришли, омбре, неужели ты в самом деле думаешь, они нас по-другому бы встретили?

— Хватит, надо ехать! Или вперед, или назад! — сердито крикнул Саша, высунув голову из кабины, и, не дожидаясь ответа, включил мотор.

— Выключай! — во весь голос гаркнул Мигель, он выпрямился, но даже не повернулся, хотя почувствовал, что Саша снова высунул голову из кабины и, удивленный его тоном, ждет объяснений.

— А, будь по-твоему, Мигель. Выключу! — бросил Саша и, юркнув в кабину, выключил мотор.

Остальные, удивленные не меньше Саши, смотрели на Мигеля, думая, что он объяснит им свои намерения. Но он молча перемахнул через борт и спрыгнул с грузовика.

— Я пойду один. Если начну стрелять, вы прячьтесь, — бросил он через плечо, одернул куртку, поправил ремень и двинулся к дому. На ходу, в какой-то миг увидел, как Зоран шагнул к Жильберу и Ненаду и начал размахивать руками.

Расстояние от грузовика до забора было небольшим, и он быстро оказался во дворе. Низенькая калитка из кованого железа сама захлопнулась за ним, протяжно заскрипев несмазанными петлями, а выложенная плитками дорожка эхом отозвалась на стук его размеренных шагов.

Первым пришел в себя Ненад. Увидев, как неторопливо Мигель идет по двору, идет свободно, словно пришел навестить приятеля, он сердито подскочил к борту грузовика, собираясь что-то крикнуть тому вслед, но Жильбер остановил его. Он сделал это жестом руки, а приглушенным голосом позвал:

— Мигель...

Мигель не обернулся. Он кивнул головой, как бы давая понять, что слышал его, и остановился у ступенек, возле куста зацветающих роз, словно хотел выбрать цветок.

— Если бы мне знать, что он там надумал, — прошептал Зоран, устраиваясь рядом с Ненадом и Жильбером, которые тем временем присели на корточки у борта грузовика.

Не сводя глаз с Мигеля, они молчали. К ним присоединился Фрэнк, Саша и Анджело остались в кабине. Теперь все они, и в кабине, и в кузове, обеспокоенные, в напряженном ожидании пытались понять, что такое надумал Мигель и что может с ним случиться; вместе с тем они задавались вопросом, который втайне начал терзать каждого из них после догадки, что в Сант-Георге они оказались раньше союзнических войск: «Если доктор Краус укрылся у своих, разве мы всемером сможем взять город?»

Вопрос этот мучил и Мигеля, но по-другому и больше, чем их. Он мешался с чувством вины и угрызениями совести, отчего сердце его сжалось в ту минуту, как он услышал слова обеспокоенного Жильбера: «Если союзники сюда не дошли, мы можем с чем угодно столкнуться...» Эта мысль и сейчас не покидала его, он слышал ее эхо в звуках своих шагов, пока шел через двор; она вырывалась откуда-то из глубины его, как голос совести, на который он, честный Мигель, всегда вовремя откликался. Поэтому и на этот раз он не хотел опоздать. Он пошел, чтобы сделать что-то, помешать, если сможет, тому, что Зоран назвал проклятием. Он опасался скорее за них, чем за себя, потому что неизбывная горечь оставалась у него в горле и душила его, подобно лагерному кошмару, затуманивая надежду: в один прекрасный день, перешагнув через разрушенные стены, он отправится в Испанию, чтобы под солнцем Андалусии дать отдых своим усталым костям. В душе его лишь на мгновение блеснуло восхищение перед своим воскресением из мертвых и погасло быстрее, чем у них. Но не из-за этих шифров, которыми пометил их доктор Краус и из-за которых они не могут оторваться от этой земли. У него потемнело в глазах, горечи подступила к горлу, он пожалел, что вышел живым из лаборатории Крауса, когда узнал, что его война с фалангой Франко еще не кончилась. И с того момента, как в душу проникло опасение, что может случиться то, самое худшее, из укрытия загремят выстрелы, которые разнесут им головы — «...ой, омбре, как по глиняным голубям», — он все больше задумывался над этой разницей между ними и собой. Они могли вернуться на родину, думал он, такие, как есть, жить среди своих и с этими отметинами, а он должен разыскать Крауса, потому что ему все равно плутать по свету. Может, они бы не рискнули отправиться в эту необдуманную погоню, не будь его или если бы он не сказал им, что знает этот город. Так, охваченный чувством вины и осуждая самого себя, дошел он до порога дома и постучал в дверь, подвергая себя опасности погибнуть первым, но дать своим товарищам время укрыться или доказать, что был прав, когда уверял Зорана — мол, чувствует он, в этих домах притаились лишь испуганные люди, проклинающие ту минуту, когда их гауляйтер решил очистить дно реки с помощью рабов... «Они думают, мы из тех, кого сюда в прошлом году пригнали эсэсовцы», — хотел он сказать товарищам, когда Зоран прервал его. Бог знает, что им от страха придет в голову, продолжал он размышлять, с беспокойством ожидая ответа на повторный стук в закрытые двери. Может, они считают, что мы явились с намерением разрушить запруды на реке и...

В замке неожиданно звякнул ключ и с большими промежутками повернулся несколько раз, медленно и неуверенно, угадывалось, что кто-то делает это дрожащими руками, очевидно сомневаясь, открывать или нет. Охваченный почти лихорадочным возбуждением, он даже не заметил, что двери дважды отпирались и запирались. Что-то тянуло его поскорее перешагнуть порог, хотя он и побаивался. Он был как во сне, в голове пронеслось, что хорошо бы поделиться радостью освобожденного узника с жильцами домика. Через какое-то время, несколько смущенный, что ему не открывают, он робко нажал на массивную медную ручку, та беззвучно поддалась, и двери отворились настежь. В полумрак просторной прихожей ворвался сноп дневного света и внес его тень.

— Добрый день, — сказал он от порога, ища взглядом открывшего.

Никто не отозвался, не было слышно ни малейшего шороха, показывавшего чье-либо присутствие. Он отпрянул и, поднимая автомат, обругал на испанском человеческую подлость и себя самого за то, что поддался воображению и поверил, будто из тюремного сна можно сразу шагнуть в светлую явь.

— Отзовитесь, будьте вы прокляты! Возьмите мою меченую шкуру! — крикнул он в ярости на немецком и решительно шагнул внутрь, готовый без раздумья выстрелить в первого, кто попадется под руку.

И на этот раз никто не ответил и, кроме его тени, ничто не шевельнулось. Весь превратившись в слух, со зрачками, расширенными из-за полумрака, в котором оставалась большая часть помещения, он подозрительно осмотрелся по сторонам и снова обернулся к дверям. Он уже не был уверен в том, что произошло. Спрашивая себя, действительно ли слышал щелканье ключа в замке или это ему только показалось от чрезмерного желания наконец после долгих лет увидеть, что ему кто-то просто открыл дом и здесь его не ждут холодные глаза людей с железными головами и ощетинившимися овчарками. От мысли, что это была лишь фантазия, его охватила дрожь и пришло ощущение, что за ним следят чьи-то глаза. Он хотел было снова крикнуть, но онемел перед новой неожиданностью, а одеревеневший палец на спусковом крючке автомата задрожал и сполз.

— Ух, дура баба, — крикнул он приглушенно и напряг глаза, чтобы разглядеть лицо женщины, силуэт которой он вдруг увидел. — Еще чуть, и рассталась бы с головой...

В глубине прихожей стояла молодая и красивая женщина, скрестив на груди руки, несколько отклонившись назад, в той же позе, как отпрянула перед его тенью, когда распахнулись двери. Теряя сознание, почти мертвая от страха, она смотрела на него остановившимся взглядом, выражавшим весь охвативший ее ужас. Теперь, когда она увидела его вблизи, он показался ей призраком, воскресшим мертвецом, и из того, что он ей говорил, ничего не поняла, хотя в голове у нее все еще звучал его пронзительный голос.

Он подошел к ближайшему окну и раздвинул шторы. Помещение наполнил сверкающий солнечный свет и открыл приятную семейную обитель, красиво обставленную скромной мебелью. На большом комоде рядом с обеденным столом среди безделушек выделялись куклы, около десятка, в национальных костюмах многих стран Европы. Над ними на стене висел в рамке портрет молодого капитана вермахта, очевидно, гордого Железным крестом, украшавшим его грудь, но портрет был обрамлен черной шелковой лентой, спускавшейся по краям рамки. Под стеклом — телеграмма с кратким текстом: «Геройски пал за фюрера и Германию в великой битве под Сталинградом...»

С кукол и портрета он перевел взгляд на молодую женщину и лишь теперь заметил всю безысходность ее ужаса. К своему удивлению, он обратил внимание на ее голубые глаза и дрожащие руки, открывшие ему дверь дома. Он был смущен тем, что предался размышлениям о ее глазах. Поспешив освободиться от грез, медленно отвел взгляд от лица женщины и потер подбородок. Делал он это всякий раз, когда оказывался в недоумении. Сейчас же он чувствовал себя чертовски смущенным из-за столь неожиданного открытия, что его измученная, почти мертвая душа способна была волноваться из-за красивой женщины. Он заставил себя вспомнить, зачем сюда пришел. Сдержанно кашлянув, посмотрел ей в лицо и сказал:

— Не бойтесь... Скажите мне, вы одна в доме?

До нее словно бы не дошел смысл его слов. Она выглядела совсем отрешенной и уже не смотрела на него, не думала ни о себе, ни о своей судьбе. С испугом вслушивалась она, не раздастся ли из-за дверей, возле которых она стояла, других голосов. Потому-то и посмотрела туда именно в тот момент, когда он к ней обратился, и не слышала, что он ей сказал. Она очнулась с запозданием, после того как вновь встретилась с его взглядом, который от ее лица метнулся к дверям. Поняв, что она сделала, в отчаянии прикусила нижнюю губу и суетливо попыталась привлечь его внимание к себе. Подняла голову и через силу улыбнулась.

— Если вы пришли за едой, господин, она на столе. Я приготовила все, что нашлось в доме, — сказала и, стараясь быть убедительной, рванулась к столу с намерением взять корзину с едой и подать ему. — Может, этого недостаточно для вас и ваших товарищей... — продолжала она, заикаясь, с улыбкой на дрожащих губах. — Можете взять и то, что я... — конец фразы застрял у нее в горле, корзинка выскользнула из рук, однако задержалась на самом краю стола. — Нет, нет, господин! — выкрикнула она приглушенно и кинулась к Мигелю, который с автоматом наизготовку, помрачнев, неслышно шаг за шагом приближался к дверям комнаты. Расставив руки, она преградила ему путь и все еще приглушенным голосом, глядя прямо в глаза, решительно сказала: — Туда вы войдете только через мой труп! В той комнате мои дети... Со мной вы можете делать, что вам...

Мигель не дал ей закончить. Грубо схватив за руку, повернул к себе.

— Позовите детей, пусть выйдут, — сказал он женщине на ухо и оттолкнул к столу, а сам еще теснее прижался к стене и головой подал ей знак, чтобы звала.

— Боже мой... Боже мой... — прошептала она, прислоняясь к стулу, чтобы не упасть. Она была совершенно беспомощна, и у нее не было больше сил противиться этому страшному человеку. Когда на мгновение она очутилась возле него, ей показалось, что сама смерть обняла ее. Совсем отчетливо она ощутила прикосновение человеческого скелета и запах плесени, исходивший от его одежды. Если бы он еще хоть чуть задержал ее возле себя, она потеряла бы сознание. Перед глазами у нее все поплыло, а он в этих призрачных картинах обрел облик привидения, прошедшего сквозь стены ее дома. Отвернувшись и пряча глаза от его страшного взгляда, она заметила, что ручка на двери комнаты слегка качнулась, и это ей вдруг дало силы остаться на ногах. Она снова была готова броситься на него и на нацеленное дуло автомата. Сделала бы это без раздумья, но с ужасом поняла, что для этого уже нет времени, что любая ее попытка будет напрасна. Дверь бесшумно открывалась — грубый узловатый указательный палец согнутой костлявой руки лежал на спусковом крючке. Она была так далеко от него, что не успела бы ничего сделать раньше его смертоносного движения. Подняв руки, чуть наклонившись вперед с намерением одним прыжком оказаться перед нацеленным дулом, она неподвижным взглядом смотрела в приоткрытую дверь, откуда просовывалась взлохмаченная темно-каштановая головка ее пятилетней дочери.

Малышка стояла в дверях, одной рукой повиснув на ручке, а другой зажимая себе носик.

— Мама, у Йозефа опять полные штанишки, — сказала она, невесело улыбаясь, не замечая, что в доме есть еще кто-то.

Женщина отчаянно боролась с оцепенением. Она хотела скрыть, что из последних сил держится на ногах, хотела избавить ребенка от того ужаса, который переживала сама. Боялась, что девочка испугается. Пока она, разрываясь на части, ломала голову, что же делать, пораженный Мигель со всей силой вжался в стену. Появление ребенка настолько смутило его, что теперь и он стал как потерянный. Мысль, что он чуть не убил ребенка, заледенила его сердце, наполнила его ужасом. Если б мог, он бы спиной пробил стену и исчез бесследно прежде, чем девочка увидела бы его и поняла, что мата ее смертельно напугана. «И ты мог... мог бы... о, ужас... Этого ребенка ты мог бы убить...» В голове у него вспыхивала эта страшная мысль, тогда как затылком он прижимался к стене, взглядом умоляя женщину отослать ребенка в комнату. А она его не понимала. Все еще оцепеневшая от страха, она не могла долго смотреть на него. К счастью, девочка снова заговорила, напоминая ей, что натворил братишка, отчего женщина чуть пришла в себя и ответила на ее вторичный призыв.

— Мы с тобой это уладим, милая... — сказала она с насильственной улыбкой, которой старалась насколько возможно прикрыть пережитый страх. Она медленно подошла к двери, нагнулась и поцеловала девочку в голову. — Не оставляй братика одного, Гертруда. Иди в комнату, мама сейчас придет.

Девочка послушно кивнула и без слов вышла. Женщина закрыла дверь и стояла обессиленная, со склоненной головой, чувства ее сейчас смешались и были неясны. Она была слишком возбуждена, чтобы быстро упорядочить мысли и снова взглянуть в страшное лицо этого человека, так поразившее ее. Единственно, что ей было ясно, — она должна отблагодарить его за то, как он поступил с ее ребенком, и она еще испытывала чувство стыда за свое поведение, хотя как мать находила оправдание своим поступкам. «Зачем же он пришел? — подумала она и почувствовала, как кровь ударила ей в лицо, а сердце застучало. — Господи, да они же изголодались не только без еды...» — пришло ей в голову. Борясь еще какое-то время со своими смешанными чувствами, неожиданно ощутила, как ее все больше охватывает какой-то новый страх. Однако ее не отпускало беспокойство, остававшееся пока неясным и все больше смущавшее ее. Какое-то время она еще обманывала себя страхом, который теперь переходил в размышления о том, что она могла бы ощутить, прикоснувшись к его высохшему телу, — ведь он лишь чудом держался на ногах. Тут она поймала себя на том, что в ней пробуждается где-то глубоко затаившийся огонь, который нет-нет да и вспыхивал в последнее время от долгого одиночества. Застыдившись своих подспудных инстинктов, она попыталась их поскорее унять. В ней зарождалось сострадание к этому несчастному, в глазах которого, призналась она себе, она не видела ни намека на проблеск ответного волнения, который бы подтвердил, что от него можно ожидать безрассудного порыва.

— Садитесь, господин, — сказала она вполголоса после долгой и мучительной паузы. Это была тщетная попытка направить свои мысли в другое русло. Она чувствовала, что не перестает краснеть от стыда, хотя не была уверена, угадал ли он ее мысли.

Мигель сразу принял ее предложение. После всех нелепых неожиданностей, которые она, сама того не желая, ему устроила, он чувствовал потребность сесть и закурить. Пока он медленно опускался на стул, он не мог не заметить той разительной перемены в ее лице, которое теперь — с ожившим блеском в голубых глазах — открыло ему всю свою прелесть.

— Хотите сигарету? — спросил он, торопясь вытащить из кармана куртки сигареты, хотя она производила впечатление женщины, никогда не курившей. Сделал он это довольно неловко и по одной-единственной причине: он почувствовал, что его взгляд слишком долго задержался на ее лице. Он побоялся: вдруг теперь она поймет этот его взгляд.

— Спасибо, я не курю, — ответила она любезно. — В доме найдется и кое-что выпить, если хотите...

Мигель грустно улыбнулся и покачал головой. Стараясь не смотреть на нее, он решительно заговорил:

— Не буду задерживаться. Скажите мне только, есть ли какие-нибудь войска в вашем городе?

Суровость его голоса отрезвила ее. Лицо ее побледнело, и румянец остался лишь на скулах.

— Нет... нет никаких войск, — пробормотала она с нескрываемым страхом, однако, увидев, что он продолжает сидеть на стуле, несколько успокоилась и заговорила торопливо и прерывисто: — Два дня назад прошла наша армия. С собой забрали всех мужчин. С тех пор никого не было. Много разных слухов, гадают, кто придет: русские или американцы...

— Вы не знаете Краусов? Они здесь живут... — прервал ее Мигель и поднялся.

— Да, Краусы отсюда. Здесь мы все их хорошо знаем. Их дом на Виннерштрассе, пять. Вы знакомы с кем-то из Краусов?

Мигель промолчал, занявшись своим мешком, вытащил оттуда две шоколадки и положил их на стол.

— Отдайте это детям, — сказал он и задержал взгляд на корзинке с едой, откуда выглядывал большой домашний хлеб.

— Спасибо... а вы, прошу вас... — заговорила она с намерением напомнить ему о корзинке с приготовленной едой, однако опять потерялась. В голове у нее все смешалось. Его поведение совершенно сбило ее с толку, а ей хотелось еще что-то ему сказать, поблагодарить как следует за подарок.

— Я возьму только хлеб, — сказал он, словно угадав ее мысли. Он взял из корзины хлеб и положил его в свой мешок. — Домашнего хлеба мы сто лет не видали, — добавил он, и в голосе его можно было почувствовать нотки смущения.

Он ушел быстро и неслышно.

Она осталась возле стола, оцепенело глядя на массивную медную ручку закрытых дверей. За ними слышался стук шагов, которые удалялись по выложенной плиткой дорожке ее двора.

V

Инвалидная кресло-коляска неслышно скользнула по толстому персидскому ковру, который покрывал пол просторного салона, и остановилась возле застекленных дверей террасы, откуда открывался вид на реку и главную улицу.

Человек в кресле, с неподвижными парализованными ногами, укрытыми шерстяным пледом, посмотрел на кружевные занавеси, однако тут же закрыл глаза, опустил голову и размеренным, несколько суровым тоном сказал:

— Боже мой, Мария, сколько раз я говорил, что кружевные узоры у меня вызывают головокружение. Неужели эти проклятые нитяные цветочки никогда не пляшут у тебя перед глазами?!

Его сестра, женщина неопределенного возраста, в длинном темном платье, отороченном черным бархатом, чинно сидела в другом конце салона с корзинкой для рукоделия на коленях. Черты ее моложавого лица, обрамленного совершенно седыми волосами, гладко зачесанными и собранными на затылке, свидетельствовали об их близкой родственной связи и почти незаметной разнице в возрасте. На его высказывание о занавесях она добродушно улыбнулась и продолжала считать петли. Лишь накинув последнюю петлю на спицу, спокойно сказала:

— Видишь ли, Людвигу не понравилось бы, если бы он не увидел этих занавесей на окнах. Я сказала тебе это потому, что сегодня ради него я их и повесила. Если хочешь, я могу их раздвинуть...

Он махнул рукой, бросив короткий взгляд сквозь занавеси, и вместе с коляской повернулся к сестре, однако ничего не сказал. Он смотрел, как она аккуратно разматывает нитки с клубка, завидуя ее способности сохранять хладнокровие и спокойствие даже в этой ситуации, полной зловещей неизвестности. Появление грузовика с освобожденными заключенными показало им первые признаки хаоса, который может начаться до того, как в их город вступят войска победителей. Когда он попытался что-то сказать ей, выражая опасение, как бы его сын Людвиг при возвращении домой не оказался здесь одновременно с этими вооруженными заключенными, она ему спокойно ответила: «Наш Людвиг — врач, а тебе, Йозеф, чего тебе бояться? Ты покинул Вену сразу после аншлюса, и многими нашими друзьями это было истолковано как нежелание смириться с подобной судьбой Австрии. В остальном...» Она сняла петлю со спицы и, побледнев, посмотрела на него своими красивыми, но всегда несколько печальными глазами. Он понимал, она сожалеет, что произнесла вслух эти несколько слов, тем самым обнаружив свои глубоко сокровенные мысли, которые, как и его, давно ее мучают. Была тема — это они знали оба, — которой они сознательно избегали касаться. Волей-неволей они оказались лицом к лицу с этой сокровенной истиной и чувствовали, как изо дня в день, а сегодня уже с минуты на минуту приближаются навстречу событиям, которые неизбежно и немилосердно сведут их с ней. Поэтому и от своей сестры он не ждал каких-либо объяснений. Он давно собирался сам начать этот разговор: что будет с их Людвигом? Потому-то он и накинулся на эти ее кружевные занавеси, которые ему, в общем, никогда не мешали, да и она хорошо понимала, что настала пора кому-то из них начать разговор.

Во время последнего посещения, с месяц назад, Людвиг сказал им, что обдумал способ, как избежать плена и сразу же вернуться в Сант-Георг. По этому поводу он то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «Отец, я надеюсь, Мария сохранила твой членский билет демократической партии. С ним и твоей репутацией мы можем рассчитывать...» Его оптимизм не помог им изгнать тревогу. С одной стороны, их утешало, что Людвига мобилизовали как известного в Австрии хирурга, с другой стороны — смущало, что нацисты мобилизовали его сразу же после аншлюса и вскоре дали ему высокий эсэсовский чин. Разделяя беспокойство сестры, он бы не упрекнул ее, если бы она высказала свои чувства иначе и откровенно бы спросила его: «Ради бога, Йозеф, скажи мне, неужели мы совсем не можем защитить Людвига?» Безразлично, что и как бы она сказала ему, ведь то, что они оба чувствовали, сводилось к одному и тому же. У нее была надежда, что Людвиг по крайней мере успеет спастись от русского плена и в Сант-Георг не придут русские войска. Она ужасно боялась большевиков, и никто не смог бы ее убедить, что они будут милостивы к кому бы то ни было. А он украдкой от нее лелеял надежду, что его сын и в форме офицера СС все же остался тем, кем должен быть: врачом. Каждому, думал он, даже большевикам, не может не быть ясно, что и эсэсовцам были нужны хорошие врачи и что, находясь среди них, его сын выполнял лишь свой долг, как бы он это делал в любом месте в суровое военное время. Другого выхода для Людвига он не находил. Однако об этом он не собирался говорить со своей сестрой. Он не был уверен, что для нее это могло стать утешением. Она от него ожидала куда больше, ибо верила, что главы союзнической коалиции, нанесшей поражение Германии Гитлера, наверняка знают, что не все в Австрии были за присоединение к рейху, что для многих австрийских патриотов, к которым относился и ее брат, все эти годы господства нацизма каждодневно проходили под знаком единоборства со смертью. Так чаще всего говорили в кругу близких друзей, когда заходил разговор о судьбе их страны.

Когда он углубился в свои мысли, она вдруг заговорила и застала его врасплох.

— Йозеф, — произнесла она дрожащим голосом и опять замолчала. Лицо ее оставалось бледным, а пальцы с рукоделием застыли. Она с мольбой посмотрела на него своими все еще прекрасными глазами, ожидая, что он скажет ей, о чем думает. — Мне страшно, Йозеф, мне ужасно страшно, — призналась она и сразу же раскаялась, что не сумела сдержаться, и опять ждала, что он ей что-нибудь ответит.

Он молча, потерянно глядел на нее. Обеспокоенная выражением его лица, она стиснула губы, чтобы не сказать еще чего-нибудь такого, думала она, что могло вконец его расстроить. Затем неловкими движениями попыталась вновь взяться за спицы и нитки. Тем временем у входных дверей кто-то звонил и громко стучал, однако они не обратили внимания на шумное заявление о себе неожиданного гостя. Брат и сестра оставались неподвижными в креслах, всецело погруженные в свои мысли, до тех пор, пока в салон не вошла прислуга. И ее появление они заметили лишь тогда, когда она с испугом обратилась к ним:

— Они здесь!..

Прислуга остановилась посреди комнаты бледная, с открытым ртом, словно вдруг задохнувшись.

Брат и сестра одновременно вздрогнули. Первой отозвалась Мария. Крепко сжав подлокотники кресла, исполненная надежды, прерывисто спросила:

— Господи, и он с ними?

Девушка вроде бы пришла в себя, закрыла рот, но вид у нее оставался сконфуженным, очевидно, ее смутил вопрос. Ее блуждающий взгляд встретился со взглядом человека, сидевшего в коляске, тот спросил:

— Это наш Людвиг со своими товарищами?

Девушка перекрестилась.

— Иисус-Мария, герр Йозеф! Разве бы ноги отнялись у меня от страха перед нашими... перед нашим Людвигом?! — Она шагнула ближе к нему и, снизив голос, добавила: — Это они... Те, что приехали на грузовике... Понимаете, герр Йозеф, те страшные люди, из-за которых вы велели мне опустить шторы на окнах и запереть на ключ двери...

Йозеф побледнел и немо смотрел в открытый рот девушки, словно ее слова не доходили до него. А та, глядя то на него, то на его сестру, которая тоже вдруг замерла в своем кресле, продолжала панически рассказывать:

— Вооружены до зубов, герр Йозеф... Они звонили и стучали. Неужели вы не слышали? Шарят по двору и ходят вокруг дома. Если их не впустить, они выломают двери, фрау Мария... Герр Йозеф, я...

Человек в коляске неожиданно поднял голову и, хотя был очень бледен, спокойно сказал:

— Гертруда, откройте двери и проводите этих людей сюда.

Мария изумленно посмотрела на него и покачнулась, готовая упасть, однако так и осталась сидеть, вцепившись руками в корзинку с рукоделием, и чуть слышно произнесла:

— Йозеф...

Девушка стояла неподвижная и испуганная. И ее и Марию из оцепенения вывел треск входных дверей. Мария выпрямилась в кресле, судорожно вздрогнула и, словно освободившись от страха, резко встала:

— Йозеф, я выйду к ним... Им следует сказать, что Йозеф Краус... — Ей не удалось закончить мысль. Она оторопело смотрела на двустворчатые двери салона, которые распахнулись настежь, словно от порыва ветра. Перед ней стояли трое вооруженных людей в полосатой тюремной одежде. От их вида она снова утратила хладнокровие, и ноги у нее подкосились. Чтобы не упасть, она опустилась в кресло, однако как загипнотизированная продолжала смотреть в их страшные лица с неестественно крупными глазами, от холодного, пронизывающего взгляда которых ее охватил озноб и задрожали руки.

В дверях с автоматами наперевес стояли Мигель, Саша и Жильбер.

Старый Йозеф чуть повернул коляску и оказался лицом к лицу с ними. Стараясь, насколько это было в его силах, оставаться спокойным, оглядел их одного за другим и произнес:

— Йозеф Краус, архитектор... Моя сестра, фрау Мария Краус, и наша прислуга... Добрый день... — Заметив, что все трое недоверчиво смотрели на дверь за его спиной, которая вела из салона в другую половину дома, он добавил: — В доме больше никого нет...

Не обращая внимания на это его замечание, Жильбер спросил:

— В каких родственных отношениях вы находитесь с Людвигом Краусом?

Старик распрямил плечи и заметно дрожащим голосом сказал:

— Людвиг — мой сын... Если вы имеете в виду доктора Людвига Крауса.

Сестра его собрала силы, чтобы вмешаться в разговор.

— Йозеф, может быть, господа ищут какого-нибудь другого человека с таким именем, — выдавила она сквозь посиневшие губы и замолчала. Перед пугающими взглядами этих до ужаса огромных глаз она поняла бессмысленность своего замечания. Пауза, наступившая после ее слов, показалась ей мучительно длинной. Если бы в дверях не появился еще один человек, приход которого заставил их отвести глаза от ее лица, она подумала бы, что сердце у нее выскочит из груди. Она воспользовалась возможностью подойти к брату. Стала возле самой коляски и ласково положила руки ему на плечи. Он нежно взял холодные, трясущиеся руки сестры в свои и попытался ее ободрить.

— Может быть, это в самом деле какое-нибудь недоразумение, — прошептал он, улучив момент, пока вошедший Зоран громко по-испански что-то объяснял своим товарищам.

Затем в салоне вновь наступила полная тишина, и глаза всех четырех прожигали лицо человека в коляске и женщины, стоявшей рядом с ним. Никто даже не обратил внимания на прислугу, которая, втянув голову в плечи, жалась к стене в глубине салона.

Зоран шагнул вперед и показал средней величины фотографию в рамке под стеклом — портрет доктора Крауса в гражданском костюме, которого никто из домашних до сих пор не заметил у него в руках.

Человек в коляске, за минуту до этого с огромным облегчением вздохнувший, когда после прихода четвертого эти трое опустили автоматы, снова побледнел, а женщина зашаталась и впилась пальцами в его плечи.

— Эту фотографию ваш товарищ нашел в одной из комнат вашего дома, — сказал Жильбер изменившимся голосом, в котором уже не было следа от прежней суровости. Казалось, он жалел человека в коляске, который больше не спрашивал, почему ищут его сына.

— Это ваш сын?! — неожиданно вмешался Мигель.

— Да, господа... Это мой сын Людвиг, — ответил старик, не отводя взгляда от фотографии. Голос его вдруг на удивление стал спокоен, а слова он произносил четко, словно хотел подчеркнуть, что, как отец, он будет защищать своего сына, все равно из каких соображений эти люди пришли искать его в родительском доме. — Если вам нужен мой Людвиг, здесь вы его не найдете... — продолжил он тем же тоном. — Можете осмотреть каждый уголок моего дома... Как его отец, я имею право знать, почему вы его ищете.

Ободренная поведением брата, Мария опять вмешалась в разговор, однако не слишком кстати:

— Неужели вы в самом деле имели случай познакомиться с нашим Людвигом? Кто бы ни получал от Людвига врачебную помощь, все были ему очень признательны. Наш Людвиг замечательный врач.

В том, как она говорила, не чувствовалось намерения что-то скрыть от них, напротив, она хотела услышать от них что-нибудь о своем племяннике. Она смотрела на Жильбера, потому что ей казалось, он лучше других говорит и понимает по-немецки. И в своем неведении она не уловила настоящего смысла усмешки, появившейся на губах Жильбера, пока он ее внимательно слушал, стараясь вникнуть в каждое слово. Она же, наоборот, эту его улыбку приняла за выражение одобрения. Но тут ее постигло первое разочарование. Вместо человека с буквой Ф перед лагерным номером, чья улыбка вселила немного надежды, что эти страшные люди пришли не со злым умыслом, на очень правильном немецком ей ответил старший из них, глаза которого, как ей показалось, больше других источали ледяной блеск.

— Госпожа, — оборвал ее Мигель строго, — не трудитесь убеждать нас во врачебных способностях Людвига Крауса!

— Значит, вы в самом деле имели возможность... — попыталась она ответить ему, хотя ее уже била дрожь от его взгляда, но брат прервал ее.

— Господин хотел сообщить нам что-то касающееся Людвига, — сказал он громко, с намерением, чтобы Мигель услышал его.

Мигель встретился с его усталым взглядом, в помутневшем блеске которого можно было прочитать испуг — старик боялся услышать правду.

— Омбре, — раздраженно вмешался Зоран на испанском, — говори им не говори, через какую лабораторию этой свиньи мы прошли, они все равно не скажут, где нам его искать... Зря теряем время, омбре!

Жильбер поддержал его:

— От них мы ничего не добьемся.

— Нет, товарищи, им надо все сказать! — вмешался Саша, расстреливая Краусов полным ненависти взглядом. — Все им надо сказать. Отец должен знать, какой у него сын! Скажи им, Мигель, и пусть катятся к черту... Они наших отцов ни за что убивали...

Мигель спокойно всех выслушал и решительно обратился к человеку в коляске:

— Если когда-нибудь вы увидите своего сына, расскажите ему, что мы его искали. Вам не надо запоминать наши лица или номера на нашей одежде. Скажите ему только, что приходили семеро выживших после его опытов... Семеро, помеченных шифром Е-15. Надеюсь, это вы запомните.

— Я чувствую, вы сердиты на Людвига, — осмелился заметить старый Краус, всерьез смущенный услышанным поручением. — Должен сказать, я вас не понял. Мне хорошо известно, что сын мой был мобилизован в гитлеровские части эсэс, но не как нацист, а как хороший и пользующийся авторитетом врач. Мне также известно, что какое-то время по долгу службы он работал и в концентрационном лагере. Туда он попал по настоянию гаулейтера Цирайса. Тот исключительно высоко ценил нашего Людвига как врача... Простите, но я должен вам сказать: я не верю, что Цирайс пригласил его для работы в тюремной больнице... Людвиг ни о чем подобном никогда не упоминал в разговорах с нами... Он нам не рассказывал, что у него были контакты с заключенными лагеря...

— Теперь вы знаете, что у него были контакты, — прервал его Жильбер и поспешил добавить: — Перед вами его пациенты!

Он поторопился ответить старому Краусу, поскольку опасался, что тот своими настоятельными расспросами и желанием узнать подлинную причину поисков сына вызвал бы ярость его товарищей, особенно Зорана и Саши. Оба они уже выказывали нетерпение. Жильбер понимал, чем это могло бы кончиться. Догадывался и о причине такого настроения — причине, которая была понятна ему, потому что была одна. Он чувствовал в эту минуту: все они думают об одном, сомневаясь, что им когда-нибудь удастся напасть на след доктора Крауса. «Если ему доведется вернуться домой, пусть увидит он такое же клеймо на телах своих близких! Пусть это будет ему возмездием и проклятием!» — Такие мысли вертелись у него в голове, и он не мог отделаться от них, пока старик, сам не ведая того, не открыл им, что до сего дня понятия не имел, что его сын, будучи врачом, совершал злодеяния. Жильберу почему-то стало жалко старика и его сестру. Уже только от намека, что у их Людвига было и другое лицо, сердца их мучительно разрывались, ибо невыносимо тяжко отказываться от великих заблуждений, когда речь идет о ближнем. Это было особенно заметно по их глазам: в них пропал гордый блеск, вспыхивавший всякий раз, когда произносилось имя Людвига. А для себя Жильбер в этот миг открыл еще одно: он почувствовал, какой ужас потряс их при мысли, что на лицах людей, стоящих перед ними, начнут проступать черты подлинного лица доктора Крауса. Он заметил, что лоб старика покрылся капельками пота и побелел как известь, а губы начали синеть.

За те несколько мгновений, пока Жильбер колебался, не зная, как поступить, чтобы дело не дошло до самого страшного, а остальные заметили, что старый Краус слабеет, лишь Мигель собрался с силами и вслух сказал то, что думал:

— Не надейтесь, что вам доведется увидеться со своим проклятым сыном, — и первый вышел из салона.

Жильбер посмотрел на Зорана и Сашу и, уверенный, что они его поняли, не спеша двинулся за Мигелем. Саша еще раз хмуро покосился на старого Крауса, покачал головой и резко повернулся. Зоран пошел за ним, но перед дверью оглянулся, обругал по-сербски небо и бога и бросил фотографию Людвига посреди салона. В тишине раздался звон разбитого стекла.

В каком-нибудь десятке километров от Сант-Георга, на перекрестке с двумя указателями, один из которых обозначал расстояние до шоссе Вена — Линц — Мюнхен, Мигель, который теперь вел грузовик, свернул с дороги в поле и остановился в заброшенном яблоневом саду, возле берега Дуная. Сделал он это по собственной воле, не сказав никому ни слова, даже Ненаду, сидевшему рядом с ним в кабине. Никто этому не воспротивился, и все молча вышли из машины. Мигель же просто сделал то, что им было необходимо: остановиться, передохнуть и спокойно договориться о том, как быть дальше, куда двигаться после Сант-Георга, где они оставили надежду напасть на след своего мучителя.

Итак, снова случилось непредвиденное, отбросившее их в бездну неизвестности, вынудившее вернуться к загадке шифра. Однако хотя и прошло с полчаса, как они остановились, разговора никто не начинал. Не сделал этого даже Саша, и никто не упрекнул его, когда он минут десять назад направился в сторону крестьянского дома, одиноко стоявшего на поляне через дорогу. Он долго смотрел на этот дом, а затем, сказав Анджело, что слышит оттуда мычание коровы, встал и пошел.

Мигель сидел в траве и с отсутствующим видом смотрел на реку. Напряжение, сковывавшее его лицо, спало, а ноздри равномерно раздувались, он словно упивался ароматом воды и водорослей и нет-нет да и долетавшим запахом рыбы. Неподалеку Жильбер, заканчивая бриться, насвистывал какую-то французскую песенку. Зоран, совсем голый, вошел в реку по пояс. Он намылился и с остервенением тер свое исхудавшее волосатое, покрывшееся гусиной кожей тело. Ненад сидел возле грузовика, прислонившись к колесу, и сосредоточенно что-то писал в своей тетрадке.

...Это было удивительное чувство — ощутить запах домашнего хлеба, который Мигель принес нам из того дома при въезде в Сант-Георг. Хлеба, понятно, было немного, и Мигель должен был поделить его между нами, как просфору... Не знаю, стали бы мы что-нибудь есть, не будь этого хлеба. У всех словно что-то стояло поперек горла. Нам не хочется ни есть, ни говорить. После отъезда из Сант-Георга мы все как потерянные, словно нас в доме Краусов заколдовали. По пути к грузовику начали препираться, так мы поступили или не так. Больше других возмущались Саша и Зоран. Зоран даже упрекнул нас за чрезмерную жалостливость к старому Краусу и его сестре. Злился на Мигеля и Жильбера, а нам сказал: «Я не за то, чтобы старого калеку четвертовать, но все же нужно было ему рассказать, что его сын дьявол, а не лекарь. Я бы ему и. кости Милана показал, и свою шкуру показал, знай я, что он и его сестра не сыграют в ящик от этого...» Саша поддакивал ему и несколько раз повторил: «Они с нашими отцами и сестрами по-другому...» Никто им не отвечал, и оба они скоро замолчали.

На площадке у фонтана, где мы оставили грузовик под охраной Анджело и Фрэнка, которому все тяжелее становилось двигаться, мы застали только Анджело в окружении американских солдат, появившихся в городе, пока мы были у Краусов.

Анджело с полными слез глазами мимикой и жестикуляцией пытался объяснить нам, что случилось с Фрэнком, хотя, увидев американцев, мы и сами все поняли. Один из них, негр, сержант, сказал нам: «Ваш товарищ в очень плохом состоянии. Наши на санитарной машине отвезли его в Линц. Там у нас госпиталь». Мы ничего ему не сказали, но он нас понял. Понял — опечалились мы оттого, что не простились со своим товарищем. Он угостил нас сигаретами и шоколадом, и мы поехали. Не помню, поблагодарили ли мы этого доброго человека и попрощались ли с ним. Мы торопились уехать, торопились, хотя и не знали, куда нам спешить из Сант-Георга, откуда уезжали без всякой надежды напасть на след доктора Крауса... По дороге Зоран, Жильбер и я говорили только о Фрэнке. Утешали себя, ведь ему в самом деле необходима медицинская помощь. И укоряли себя за то, что раньше не отвезли его к своим. Мы говорили о нем, а молчали о том, что нас угнетало куда больше...

Сидим и чего-то ждем, а чего — не знаем. Саша уже давно ушел, а теперь пропал и Анджело. Наверное, пошел за ним. Они о чем-то договаривались. К их возвращению, я думаю, Зоран кончит купаться, и мы, собравшись вместе, сможем поговорить по-настоящему. Если будут молчать, начну я. Кто-то ведь должен... Мы должны примириться с мыслью, что по домам разъедемся такие, какие есть, с тем, что доктор Краус всадил в наши тела, с тем запасом жизни, какой он нам оставил... Единственно, на что мы можем надеяться, — наши врачи помогут нам, а если нет... Время покажет, что там написано на нашей коже...

Спрятавшись на сеновале в хлеву просторного двора одинокого крестьянского дома, Фреди Хольцман как будто впервые в жизни ощутил запахи, от которых с удивительной легкостью погружаешься в сон. А у него и душа и тело были утомлены от страха и блуждания по лесу, из которого он еле выбрался. Он бежал изо всех сил, спотыкался и падал, ноги отнимались, он пугался то теней столетних деревьев, простиравших над ним свои ветви, то шуршания в густом, ощетинившемся кустарнике; перед глазами маячили видения расстрелянных или повешенных дезертиров и тех несчастных из лагеря, о ком Мюллер рассказывал, что они, подобно вампирам, бродят повсюду и одному богу известно, какую они замышляют месть.

Перепуганный до ужаса этими привидениями, он начал раскаиваться, что послушался Мюллера, и стал подумывать о возвращении. Может, он так и поступил бы, если бы вдруг не вышел из лесу и на краю зеленой поляны не увидел этот крестьянский двор. Здесь он забыл обо всем; он постепенно освобождался от страха и предался размышлениям о скором возвращении в родительский дом. Какое-то время он ощущал брезгливое чувство — ему казалось, будто весь он пропитан потом Мюллера. В то же время это ощущение подогревало в нем желание поскорее добраться до дома, чтобы вымыться и переодеться. И именно в тот момент, когда он совсем расслабился и, опьяненный запахом сена, предался мечтам, душа его похолодела от страха.

Из полудремы его вывел скрип дверей хлева. Он вскочил как ошпаренный и сразу же подумал о бегстве через пролом в стене, откуда через двор и сад он снова мог попасть в лес. Остановило его постукивание деревянной обуви. Он надеялся, что это кто-то из хозяев, со стороны которых ему вроде бы не должна была грозить опасность. Встречу с ними он допускал с того момента, как спрятался здесь. Страх вызывали у него лишь привидения из лесу и мысль о фольксштурмистах — этих оголтелых бездушных нацистах в гражданском, которые вылавливали дезертиров и имели полномочия казнить предателей на месте. Несколько успокоившись, он посмотрел в щель между досок перекрытия и вздохнул с облегчением. Внизу была женщина с ведром в руках. «Очевидно, пришла доить коров», — подумал он. Затем сам удивился своему безумному желанию напиться парного молока, настолько ее появление умиротворяюще подействовало на него.

С тех пор как он сюда пришел, он видел ее дважды. Первый раз, когда оказался близ усадьбы и из сада осматривал дом. Второй раз чуть позже, когда уже укрылся на сеновале и его внимание привлекло ржание лошади во дворе. Тогда там был еще какой-то старик. Он сидел в телеге, а она держала коней под уздцы и вела их к воротам. Старик уехал, а она вернулась. Сначала оставалась во дворе, кормила скотину, и он долго за ней наблюдал. Она была молода и красива, загоревшая под весенним солнцем. На лице лежала тень грусти, гасившей блеск ее красивых глаз, с которым она в этом возрасте должна была бы смотреть на мир. Когда и она ушла, из дома больше никто не появлялся. Это убедило его, что в доме женщина живет лишь со стариком, по-видимому, близким родственником. Так он освободился от опасения, что попал в дом фольксштурмиста.

Необъяснимое желание напиться молока, охватившее его, когда он увидел женщину, быстро прошло, и он всерьез начал подумывать, как ей объявиться. Что-то его прямо-таки тянуло сделать это, просто выйти и объяснить ей, что оказался он здесь без всякого злого умысла, что он Фреди Хольцман из соседнего Линца, один из усталых солдат, которому необходимо немного передохнуть, а затем он уйдет, как пришел... Здесь он оборвал себя, столкнувшись с вопросами, на которые неизбежно придется отвечать, если он в самом деле собирался предстать перед этой женщиной. Он полагал, что находится на своей родной земле, среди своих людей, которых, очевидно, как и его, терзает страх перед надвигающейся грозной вражеской силой, с нарастающим гулом заявляющей о своем приближении. Он спрашивал себя, может, и они волнуются за судьбы своих близких, кого военный вихрь забросил бог знает куда без всякой надежды вновь увидеть родной дом. Вопросы стремительно сменяли друг друга и словно жала разили его в самое сердце. Они возникали с такой скоростью, что он не успевал отвечать на них, и так продолжалось до тех пор, пока эти же вопросы не привели его к весьма простой истине: он сам себя вернул на землю из тех фантазий, которым поддался, опоенный ароматом сухого клевера и разглядывая красивое лицо молодой крестьянки. Это признание несколько успокоило его совесть, и он сразу же попытался найти ответы и оправдания своим поступкам. Он даже не почувствовал, что тем самым ставит себе новые ловушки.

Хотя он никогда не рассуждал как солдат и себя не считал настоящим солдатом, в голову ему прежде всего пришли такие мысли: если так, выходит, для этой женщины и этого пожилого человека война еще не кончена... Для тех, кто ждет возвращения своих, войны не кончаются, пока их близкие не возвращаются домой или не приходит сообщение, что они навсегда остались где-то на поле брани... Были это лишь новые уколы воспоминаний, вместе с которыми он начал чувствовать, что запах Мюллера, который словно бы впитала его кожа, пересиливает аромат сена и дымившегося на полу хлева навоза. Эти запахи окончательно спустили его на землю. Он понял, что своим появлением перед этой женщиной или стариком — все равно — вызвал бы у них только презрение, потому что они попросту считали бы его жалким дезертиром. Так, увидев себя в подлинном свете и дожидаясь удобного случая, чтобы незаметно и неслышно выбраться с сеновала и продолжить бегство, он перестал раздумывать, как освободиться от формы. Однако ненадолго. Опять начал все сначала. Он был беглец — дезертир. В лесу он выбросил ремень, револьвер и все документы. На нем осталась лишь форма, правда, без знаков различия войск СС, от которых он прежде всего избавился, но тем не менее немецкая. Она могла выдать его неприятелю и тем, для кого война не кончилась, кто еще намеревался продолжать войну. «Почему бы мне не обратиться к этой женщине? В обмен я бы дал ей ту цепочку с золотым медальоном, которую мне подарил доктор Краус... Мне ведь многого не надо. Могла бы дать самые обычные крестьянские лохмотья...» Здесь он опять остановился. Словно громом пораженный. С ужасом обнаружил, что женщина не одна. Рядом стоял один из тех, что мерещились ему в лесу: человек из лагеря с лицом ожившего мертвеца...

Из затянувшегося оцепенения его вывело мычание потревоженных коров и звук шагов: глухое, эхом отзывавшееся равномерное постукивание деревянных башмаков по бетонному полу. Дрожа как в лихорадке, он зажал руками уши, погрузил лицо в сено, однако постукивание деревяшек отдавалось в голове, и перед внутренним взором опять возникали лагерные картины: узкие, длинные, ослепительно белые коридоры блока, где проводил опыты Краус; колонны нагих тел, живые скелеты, обтянутые серой прозрачной кожей, ледяной блеск, застывший в глазах узников, от которого каменные беленые стены превращаются в глыбы льда... На босых ногах с отекшими и посиневшими ступнями — огромные деревянные башмаки. Топ-топ! Топ-топ! Топот идет словно из бездонной пропасти ада... Замыкает колонну он сам. Он узнал свое лицо, хотя и на этот раз, как всегда, когда с Брухнером и сопровождающими его эсэсовцами с овчарками отводил этих несчастных к доктору, — оно было известково-белым, с ничего не видящими глазами. В адском громыхании деревяшек он услышал выстрел бича Брухнера и его ор: «Los! Los![5] Безмозглые! Обратно вам уже не придется топать. Фреди, объясни им, какая карета их дожидается!..»

...Свет рефлектора и белые холеные руки доктора Людвига Крауса, согнутые в локтях и поднятые на уровень лица. И еще руки — с грубыми, мясистыми пальцами на кистях-лопатах — натягивают ему резиновые перчатки...

По другую сторону операционного стола из камня и бетона — обнаженный узник. Ослепленный светом рефлектора и белизной голых стен операционной, он тупо глядит в потолок, растерянный перед непостижимостью своей судьбы. Доктор Краус стоит к нему спиной. Он не любит смотреть в лицо пациенту перед тем, как того положат на стол. Гауптшарфюрер Шмидт стоит возле него и что-то шепчет. Похоже, поторапливает. Краус громко отвечает, почти кричит. Голос отдается в белой пустоте:

— Для меня это важнейший опыт, герр гауптшарфюрер! Я останусь в операционной, пока не кончу своего дела! Хайль Гитлер!

— Вы располагаете временем до полуночи. Ровно в полночь будьте в комендатуре. Хайль Гитлер! — предупреждает Шмидт и уходит.

Краус взглядом ищет его, своего ассистента.

— Унтершарфюрер Хольцман, дайте мне сведения о следующем пациенте!

Он открывает журнал в черном переплете и читает:

— Заключенный номер 92673, Фрэнк Адамовски, американец польского происхождения...

— Это свинство! Почему мою лабораторию заполняют этим славянским навозом? Я же сказал, что для данного опыта мне необходим широкий выбор.

— Привести следующего, герр доктор? — слышен ворчливый голос из сверкающей белизны.

Доктор Краус не отвечает. Он поднимает маску на лицо и приказывает:

— Кладите пациента на стол! Хольцман, приготовьте сыворотку Е-15!

— Яволь! Яволь, герр доктор! — отвечает он и уходит за эхом своего голоса, который теряется в стуке деревянных башмаков. А где-то там, в бесконечности белых коридоров, Брухнер размахивает длинным бичом и кричит ему:

— Фреди, покажи тому американцу карету, которая отвезет его в рай... В рай... В рай...

Он вздрагивает и почти подскакивает, словно вырываясь из кошмарного сна. Широко открытыми глазами смотрит вокруг и, все еще находясь в возбужденном состоянии, понимает, что заснул и весь этот кошмар видел во сне, как и того оставшегося в живых заключенного. Желая убедиться, что это действительно был лишь сон, он наклоняется над настилом и через большую щель смотрит в хлев. В ту же минуту сердце у него вновь леденеет. Наводящий ужас человек с огромными глазами, напоминающими глаза тех, кто проходил белыми коридорами, не был ни привидением, ни сном. Он стоял в дверях хлева с автоматом в руках. На ногах эсэсовские сапоги с короткими голенищами. Лагерная куртка подпоясана кожаным ремнем с большой металлической пряжкой, но без эсэсовской эмблемы. Она вырвана и забита. На куртке еще оставался лагерный номер.

Женщина подошла к корове, стала сбоку и, опустив ведро, повернулась к Саше. Страх, который она старалась заглушить в себе, почти не отражался у нее на лице. Она казалась скорее смущенной желанием этого странного иностранца проводить ее в хлев.

— Сейчас не время доить коров, если вы этого хотели, — сказала она без колебания, задерживая взгляд на его огромных, широко открытых глазах.

Саша шагнул к ней, однако свернул с бетонной дорожки и подошел к теленку, привязанному к яслям.

— Я знаю, когда доят коров, — сказал он, поглаживая теленка по влажной морде.

— Свежее молоко есть в доме, — заметила женщина. Глядя, с каким удовольствием и умеючи ласкает он теленка, который не противился ему, она ненавязчиво спросила: — Откуда вы?

— Из России, — ответил он и посмотрел на нее, удивленный, что ответил ей напрямик; а она задала ему новый вопрос:

— Пленный?

Нежно поглаживая голову теленка, он посмотрел на корову, возле которой стояла женщина.

— В вымени коровы осталось молоко...

— Ее молоко есть в доме... Но если вам так хочется... — женщина улыбнулась и подняла ведро.

— Я хочу сам подоить... — остановил ее Саша.

Она снова улыбнулась и покачала головой, однако поставила ведро под коровой, принесла табуретку и отошла в сторону, Саша оставался возле теленка: поведение женщины все больше смущало его. Она ничем не выдавала неудовольствия. Он не мог наметить даже скрытого отпора. Страх, отразившийся на ее лице при появлении незнакомца, пропал настолько быстро, что Саша начал было опасаться, не предупредили ли ее о его приходе и не следит ли кто сейчас тайком за ним, готовый выстрелить ему в спину. В отличие от женщины он свой страх и свои сомнения не скрывал, и она в его глазах могла прочесть всю ненависть, которую он, освобожденный пленный, уносит с ее земли. В эти мгновения ему и в голову не приходило вдаваться в размышления о каких-то сложностях, пришедшихся и на ее долю. Не мог он подумать, что красивые зеленые глаза женщины, затененные грустью, могли бы открыть ему, что и в ее душе накопилось достаточно печали от этой войны. Сначала он даже не заметил, что женщина красива, зато теперь она все больше притягивала его взгляд. Вместе с тем ему казалось, что своим поведением она как бы говорит: ты для меня случайный гость, чужестранец, и я не виновата в твоих несчастьях.

— Осторожнее, она может вас лягнуть... — предостерегла хозяйка, когда Саша с табуреткой приблизился к корове. — Привыкла к своим, да ей может и не понравиться — доят-то не вовремя.

Возбужденный и всецело поглощенный забытыми ощущениями, отдаваясь им всем своим существом, опьяненный запахами хлева, по которым изголодался так же, как и по другим запахам своей родной земли, он не обратил внимания на ее слова. Похлопав корову по спине, довольный, что она взмахами хвоста ответила на его ласку и повернула голову, чтобы посмотреть на него, он дрожащими руками взялся за вымя. А когда из больших розовых сосков ударили тонкие струйки молока и в ведре поднялась теплая белая пена, лицо его озарила улыбка, стершая последнюю черту мрачного напряжения и недоверия, с которым он только что смотрел на женщину.

— Видите, фрау, — начал он с гордостью, давая ей понять — вот, мол, корова спокойна. Женщина встретила его взгляд с улыбкой, добродушно покачивая головой, словно соглашалась, что этого она в самом деле не ожидала. Она хотела было что-то ему сказать, но лишь смотрела на его лицо, перемены в котором настолько удивили ее, что она не находила слов. Теперь это было лицо совсем другого человека, не того, которого она смертельно испугалась, от близости которого ее охватывала дрожь и веяло могильным холодом. Лишь из опасения вызвать его гнев она скрывала эти свои ощущения и искала способ задобрить его. Теперь же она поняла, что и он заметил гораздо больше, чем она могла предположить; он чувствовал скрываемый ею страх и старался ее успокоить.

Саша встал с табуретки с ведром в руках, поднял его и залпом, не переводя дыхания, выпил пенистого молока.

— Вам этого не понять, — сказал он, заметив, что она продолжает молча смотреть на него. Женщина подошла и взяла у него ведро.

— Я думаю, я вас понимаю, — ответила она рассеянно, не переставая вглядываться в его лицо, на котором постепенно угасала улыбка, — Я действительно вас понимаю... — добавила она и замолчала. Она не находила нужных слов, чтобы выразить свою мысль. А ей хотелось куда большего — ей хотелось во что бы то ни стало удержать эту улыбку на его лице. Она напряглась, чтобы собраться с силами и найти путь в глубины его души, где накопилось столько печали и горечи. Хотя это желание не было достаточно ясно ей самой, тем не менее, лихорадочно перебирая в уме, что же предпринять, она уже ощущала, что делает это не из страха. Она чувствовала, как в собственной душе поднимается давно подавляемое волнение. «Набросится на меня», — думала она вначале, зная, что пленные изголодались не только по хлебу. Теперь эта мысль становилась все отчетливее и превращалась в желание, чтобы он это сделал — взял и отвел ее в темный угол хлева, где лежало сено.

Саша тоже разглядывал ее, и глаза его, казалось, говорили о многом и выдавали его мысли о том же самом.

Время шло. Коровы мычали, обеспокоенные тишиной и присутствием людей, а он все стоял как пень и смотрел на нее, в нерешительности раздумывая, подойти ли совсем близко к ней или отойти в сторону. Одни чувства тянули его к ней, другие же отталкивали от нее, вырастая из давно терзавших его сомнений: он разрывался между подступавшим желанием и страхом, что может открыться немощь его иссушенного корня, в котором уже никогда не воскреснут соки жизни.

Когда он снова улыбнулся, это была улыбка укоризны самому себе: «Что же ты мучаешь и себя и ее?!» Видя, как она напрасно поднимается на цыпочки, чтобы приблизиться к нему, он чуть отклонился в сторону — так начиналось бегство от искушения. Забыв про желание принести товарищам кринку молока, он отпрянул и опрокинул табурет.

Женщина пришла в себя, с изумлением посмотрела на него и шепотом сказала: — Вы уходите?

На его сжатых губах появилась чуть заметная улыбка. Оп словно бы что-то сказал ей, только она не слышала. Где-то поблизости раздался выстрел, она взвизгнула, потянулась к нему и, споткнувшись о ведро, упала, раскинув руки. Подняв голову, увидела настежь распахнутые двери хлева и услышала мычание испуганных коров.

Фреди Хольцман глухо стонал. Он лежал навзничь на лугу, буйно поросшем клевером. Земля под ним была теплой. Она отдавала запахами весны и свежей крови, струившейся из раны на его груди. Хотя он ощущал лишь тупую боль, возникавшую временами и усиливавшуюся, как только он пытался поглубже вздохнуть, он понимал, что ранен тяжело и умирает. Он смотрел в небо, но даже не подумал помолиться. С молитвами он навсегда покончил еще на сеновале. Так, он молил всевышнего, Иисуса и деву Марию, чтобы те как-нибудь зачаровали того страшного человека и уберегли его, Фреди, от встречи с ним. Он исступленно целовал золотой крестик, висевший на цепочке вместе с солдатским медальоном; он помолился, когда решил бежать из сарая. И чудо свершилось! Все было так, словно бог услышал его молитвы. Женская красота околдовала того человека: он не заметил, что кто-то прячется на сеновале. Когда Фреди показалось, что в глазах человека вспыхнуло разбуженное желание, он незаметно выбрался на задний двор и побежал через поле. А затем случилось страшное. Неожиданно что-то сильно ударило его в грудь. Он остановился, откинув голову, словно налетел на невидимую стену. Лишь через мгновение по полю разнесся звук выстрела, и он с воздетыми руками полетел высоко, высоко... Где-то там, в голубой выси, он вдруг начал проваливаться в глубокий мрак и постепенно потерял ощущение бытия. Открыв глаза, увидел, что снова находится на земле. Запах крови и боль убедили его, что бог не слишком милостив к нему и что он умирает, подстреленный, словно птица.

Над ним кто-то наклонился и загородил небо. Точно в тумане, Фреди различил лицо; оно напоминало ему того человека, от которого он бежал. Он протер глаза и попытался получше его разглядеть, а тот все ниже наклонялся к нему, словно хотел ему показать себя. Наконец черты его лица стали совсем отчетливыми. Был он похож на того, перед которым он обомлел от страха, сидя на сеновале, и все-таки почему-то казался менее страшным. Фреди даже почудилось, что этот смотрит на него с сочувствием, словно узнал в нем старого знакомого. Большие печальные глаза приглашали заговорить с ним, сказать, что и он, Фреди, сочувствовал, когда того вели к доктору Краусу, и помнит его лицо.

— Меня зовут Фреди... Фреди Хольцман... — заговорил он срывающимся голосом, захлебываясь кровью. — За что вы меня? — добавил он с усилием, продолжая смотреть в лицо над собой. Ему показалось, что тот ответил. Он видел, как тот открывает рот и слегка покачивает головой, но не слышал голоса. Эта глухота и кровь, струившаяся изо рта, совсем его парализовали. Он подумал, что настал последний миг, и снова устремился к небесным высям, где только что парил, глухой к земным голосам. Его смущало лишь то, что он все еще видел лицо этого человека, оно оставалось перед ним, и человек что-то рассказывал ему, чего Фреди не слышал и не понимал, пока по жестикуляции не догадался, что тот рассказывает о себе. Он ткнул пальцем в Хольцмана, словно говоря, что узнал его. Затем торопливо расстегнул пуговицы на куртке, обнажая грудь, и наклонился. Клеймо, которое увидел Фреди, ничуть его не удивило. С самого начала он знал, кто стоит над ним, знал, что это он стрелял в него, лишь выражение его глаз несколько смущало. Поэтому он собрал силы, чтобы ответить: — Я... Я только писал шифр, но... не знаю... — он замолчал, пораженный тем, что слышал свой голос совсем отчетливо, и снова посмотрел на рот склонившегося к нему человека. Ждал, что и тот заговорит. Он хотел знать, действительно ли жизнь возвращается к нему.

Вместо голоса он услышал шуршание травы и потрескивание сухих стебельков под чьими-то ногами. Кто-то, запыхавшись, подбежал к ним и остановился у него над головой. Он не мог его видеть, однако хорошо слышал голос. Язык был ему непонятен. Затем он понял: говорят по-русски. По выражению лица, нависавшего над ним, он догадался, что оба хорошо понимали друг друга и что человек, стрелявший в него, немой.

Побледневший, возбужденный неожиданным выстрелом, Саша еще больше забеспокоился, когда вдалеке, посреди поляны, увидел Анджело. Опасаясь самого худшего, прежде всего спросил:

— Что с остальными? Кто стрелял? — И лишь после того, как Анджело каким-то образом все ему объяснил, он посмотрел на Фреди, но не мог сразу вспомнить его лица. Заметив, что эсэсовец еще жив, он взвел курок и направил дуло ему в голову. — Почему не прикончил эту скотину?! — спросил ледяным голосом, и в глазах его сверкнула ненависть.

Анджело отвел его руку и отрицательно покачал головой, пытаясь жестикуляцией и мимикой объяснить, что ему следует получше вглядеться в лицо этого эсэсовца. Саша склонился и, ошеломленный, оторопело переводил взгляд с Анджело на Фреди и обратно.

— Анджело, друг мой, да это же тот, что нам ставил клеймо, — сказал он и глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя от неожиданности, затем нетерпеливо добавил: — Может ли эта свинья говорить?

Анджело пожал плечами, но Саша не дождался ответа. Перешагнув через Фреди, он присел на корточки, приподнял раненому голову и приблизил ее настолько, что оба могли ощущать дыхание друг друга.

— Смотри мне в глаза, швабское отродье, и отвечай, если не хочешь узнать, как болят раны, из которых вы нам кровь выпускали. — Показывая головой на Анджело, он продолжал: — Такое же клеймо и у меня на груди... Ты нас клеймил. Говори же, что вы с нами сделали!

Фреди закрыл глаза и, постанывая и покашливая, отозвался шепотом:

— Я не знаю... Поверьте мне, не знаю... Доктор Краус все держал в строгом секрете... Знаю только, что это шифр его сыворотки... Знали в лаборатории...

Саша потерял терпение и ухватил его за отвороты мундира.

— Что за сыворотка? Ты должен это знать! Говори!

— Только он знал... Он все забрал с собой... Я сегодня убежал от него... Он собирался меня убить...

— Стой!.. Погоди, — прервал его Саша. — Откуда ты убежал? Где сейчас доктор Краус?

Фреди закрыл глаза, захлебываясь, широко открыл рот, оттуда с бульканьем хлынула кровь. Дышал он все тяжелее.

— Черт побери, умрет... — раздраженно сказал Саша и растерянно посмотрел на Анджело. — Я думал, мы у него... — он не закончил мысли. В груди у Фреди послышалось клокотание. Бросив взгляд на него, Саша увидел, как немец напрягся и мучительно старается выплюнуть кровь, которая изо рта устремлялась обратно в горло. Несколько раз он безмолвно открывал и закрывал рот, наконец ему удалось немножко освободиться от крови, он набрал воздуха сколько мог и заговорил прерывающимся голосом:

— Гауптшарфюрер Шмидт с десятком эсэсовцев... Доктор с ними... Идут в горы над Пергом. В альпийский дом гаулейтера Цира... — боль прервала его на полуслове, и рот остался искривленным в судороге.

— Только не сейчас, черт побери, — простонал Саша в испуге, что тот умрет прежде, чем договорит. Не зная, что сделать, как привести его в чувство, он взял в руки лицо немца и тихонько потряс голову. — Ну давай, давай, молодец, — говорил он по-русски.

Фреди открыл глаза и, хотя совсем скорчился от боли, попытался объяснить им, что и сам бы хотел договорить. Анджело положил руку на плечо Саши и показал ему знаком — надо подождать, и вдруг Фреди шепотом произнес:

— Они будут там около полуночи...

— Почему около полуночи? — нетерпеливо переспросил Саша.

— Идут кружным путем... через лес... пешком... Гаулейтер придет завтра... Потом они вместе дальше... — после этого он глубоко вздохнул и потерял сознание.

Саша поднял голову и нашел взгляд Анджело. «Ты слышал, что он сказал?» — хотел было спросить, но промолчал. Лицо Анджело было красноречивее слов. Они думали об одном и том же: тот же вопрос задал бы Анджело, если бы мог говорить. Удивление от услышанного отразилось в его глазах. Обоим казалось почти невероятным, что столь важную вещь они узнали именно тогда, когда меньше всего этого ожидали. Они уже были готовы расстаться и идти каждый своим путем, унося с собой бремя неизвестности, невидимой роковой нитью связавшее их. Заметив, что эсэсовец скончался, Саша выпрямился и сказал:

— Я думаю, он не обманул нас, — Анджело знаками дал понять, что согласен, и перевел взгляд на мертвого Фреди. Саше показалось, он жалеет, что убил этого молодого эсэсовца, и он поспешил сказать ему: — И Краус так же жалко выглядел бы, если бы нарвался на одного из нас... А этот, я бы сказал, умер скорее от страха, чем от пули... Я вот думаю об этом домике... Кто-то из наших рассказывал, что работал там, в том лесу у Перга. Корчевали лес... прокладывали дорогу... что-то вроде этого...

Сверху, от реки, до них долетело: «Саша! Анджело! Са-ша-а-а!» Крик повторило эхо, и раздался выстрел.

Оба посмотрели в ту сторону. Саша поднял автомат над головой и дал очередь.

— Пошли, Анджело, — сказал он, закуривая одновременно две сигареты. Одну он протянул Анджело и пошел, обходя труп Фреди. По дороге сказал: — Он на своей земле, кто-нибудь похоронит.

Анджело вытащил сигарету изо рта, дым от нее ел ему глаза, еще раз посмотрел на поникшую голову и побелевшее лицо Фреди и не спеша пошел за Сашей.

VI

Железный Мюллер не выносил чрезмерных запахов ни мужской, ни женской косметики, а теперь, уставший и запыхавшийся, вынужден был полной грудью вдыхать два совсем различных сильных запаха: хвойного одеколона и пота, исходившие от собственного тела. Он стоял по стойке «смирно» и старался ничем не показать, что ему после обильного завтрака эти запахи неприятны. Он сдерживался, однако не был уверен, что эта парочка не заметит его состояния, если намеревается и дальше задерживать его. А они, похоже, не торопились. По выражению их лиц, раскрасневшихся после купания, было видно, что в своей праздности они совершенно не ожидали его появления. Он решил напомнить, что явился по долгу службы. Щелкнув каблуками, резко мотнул головой в сторону Шмидта и четко произнес:

— Герр гауптшарфюрер!

Шмидт выпрямился в кресле и посмотрел на него с таким выражением, что Мюллер тут же забыл о переживаниях, вызванных раздражавшими его запахами. Шмидт умел — а это был тот самый случай — из состояния романтической задумчивости в один миг перейти к холодному бешенству крутого эсэсовского начальника, один вид которого внушал страх даже такому, каким был он, Железный Мюллер. Когда это случалось, никто из его подчиненных, даже из подопечных, даже из тех, к кому он был благосклонен, не мог рассчитывать ни на какие поблажки. Зная, что Мюллеру хорошо известен его изменчивый нрав, Шмидт постарался высказать свое неудовольствие.

Мюллер незаметно перевел дыхание, сглотнул слюну, жалея, что вместе с ней не мог проглотить вырвавшиеся у него слова, и почувствовал, как вдруг весь похолодел.

Шмидт расстреливал его взглядом и не позволял отвести глаза. Мюллер знал, что это значит, и с опаской ждал вспышки ярости, которая для многих подчиненных Шмидта кончалась трагично. По правде сказать, некоторых вещей бояться уже не приходилось: он имел в виду Восточный фронт со страшными русскими зимами, штрафные батальоны и концентрационные лагеря. Ничего этого уже не осталось, и здесь он мог быть спокоен, и все-таки его не отпускал страх перед ощетинившимся Шмидтом. Оба были ветеранами СС, присягнувшими на слепое повиновение, никогда не забывавшие «ночь длинных ножей», фюрера и судьбу тех, кто попытался ослушаться главарей СС. Он знал, что Шмидт в подобном состоянии готов обнажить свой «длинный нож».

Шмидт помолчал еще какое-то время, нервозно постукивая пальцами по подлокотникам кресла, и заговорил голосом, от которого Мюллер вновь внутренне напрягся.

— Слушаю вас, унтершарфюрер Мюллер, — сказал он, и глаза его сверкнули.

Мюллер вытянулся еще больше, стараясь убрать выпирающий живот, и попытался четко отрапортовать. Однако голос подвел его — поперхнувшись, он как-то сипло произнес:

— Герр гауптшарфюрер, унтершарфюрер Франц Мюллер докладывает: ваше приказание выполнено!

Шмидт не скрыл своего изумления, да и доктор Краус посмотрел на Мюллера с удивлением. Это позволило Мюллеру передохнуть — на губах Шмидта он заметил намек на улыбку, ничуть его не смутившую, — его нелепое поведение привело начальство в хорошее расположение духа.

— Я ничего не понял, Мюллер, и не думаю, что доктору удалось тебя понять, — сказал Шмидт и, взглянув на доктора Крауса, позволил своим сжатым губам растянуться в улыбку и добавил: — Не правда ли, доктор?! Мне показалось, что у него в брюхе шипит гусак... Повтори, Мюллер!

Теперь Мюллер покраснел уже от стыда, но постарался собраться. Наклонив голову, тихонько прокашлялся.

— Герр гауптшарфюрер! — произнес он громко и раздельно. И, вслушиваясь в звук своего голоса, выпалил четко и быстро, точно из автомата: — Унтершарфюрер Франц Мюллер докладывает: приказ выполнен. Унтершарфюрер медицинской службы Фреди Хольцман переведен в «зондеркоманду»!

Шмидт снова посмотрел на доктора Крауса и многозначительно поднял брови. Краус ответил ему кивком головы в знак признания, что был не прав, когда сомневался в Железном Мюллере. Шмидт встал с кресла, подошел к открытому окну и вернулся к Мюллеру.

— Эти парни на улице, похоже, подыхают от скуки и безделья. Расшевелите их, Мюллер, займите чем-нибудь. Вдолбите в их башки, что они выполняют специальное задание и должны быть готовы к серьезным делам. Вам ясно, Мюллер? Вы свободны...

— Минутку, унтершарфюрер... — заговорил доктор Краус, он встал и предложил Мюллеру сигарету из позолоченного портсигара. — Я бы хотел знать, как унтершарфюрер Хольцман встретил перевод... Вы понимаете меня, Мюллер? Молодой человек возражал? Не было ли для него это слишком больно?..

Мюллер смущенно посмотрел на Шмидта. Он не знал, как ответить, но поскольку на его лице не увидел ничего, кроме холода и равнодушия, попытался сам найти выход из положения:

— Герр доктор, унтершарфюрер Хольцман отправился в «зондеркоманду» без колебаний. Мы выполнили это самым лучшим образом. Я думаю, он остался доволен.

— Спасибо, Мюллер, я этого не забуду, — сказал Краус, удовлетворенный ответом, захлопнул портсигар и грациозным движением руки протянул его Мюллеру. — Возьмите это... Мой подарок ревностному унтершарфюреру...

Мюллер опять мельком взглянул на Шмидта, однако портсигар принял без особых раздумий.

— Хайль Гитлер! — воскликнул он и поднял руку в нацистском приветствии.

Мюллер стремительно вышел, но, закрыв за собой дверь, остановился. Он должен был перевести дух и хоть немного прийти в себя, прежде чем предстать перед своими солдатами. У него было такое чувство, будто он высвободился из капкана и обе ноги у него переломаны. Этот рапорт был для него самым тяжелым из всех, которые ему когда-либо приходилось отдавать Шмидту. Сказывался страх, оставшийся после расставания с Фреди. Он боялся как проницательности начальника, так и самого себя, своего неумения притворяться и искусно лгать. И надо же было, когда буря негодования Шмидта прошла стороной, доктору Краусу пристать к нему со своим вопросом. Стоило продолжить расспросы, наверняка бы он, Мюллер, запутался. Опустошенный и обессиленный, он постоял, тупо глядя на застывшего часового, ожидавшего момента, чтобы отдать ему честь, затем вздохнул полной грудью свежий и чистый воздух, пропитанный хвоей, и стал тяжело сходить по деревянным ступенькам.

Шмидт и доктор Краус больше не вспоминали про Железного Мюллера и даже не прокомментировали его рапорт о «переводе» унтер-офицера медицинской службы Фреди Хольцмана в «зондеркоманду». После ухода Мюллера Краус в изысканных выражениях поблагодарил Шмидта за то, что тот выбрал для такого дела столь надежного человека. При этом он не мог сдержать чувства облегчения, поскольку освободился от последнего сотрудника, чье пленение союзниками могло бы привести к нежелательным последствиям.

— Знаете, — сказал он Шмидту, — этот молодой человек, этот унтершарфюрер Хольцман, не имел случая детальнее познакомиться с опытами, проводившимися в моей лаборатории, и все-таки, как сказал рейхсфюрер Гиммлер... — Он, как бы извиняясь, улыбнулся, потому что заметил, как брови Шмидта недоуменно поднялись, и пошел одеваться.

После обеда они вышли побродить лесными тропками и по возвращении ненадолго задержались с эсэсовцами из своего сопровождения. Мюллер успел привести в порядок этих парней и, оставшись доволен произведенным на Шмидта эффектом, мог теперь спокойно закусить.

Шмидт опять сидел в удобном кресле и после кофе наслаждался ароматом и вкусом французского коньяка. Доктор Краус за столом просматривал какие-то бумаги, что-то отбирал в отдельные папки и изредка поглядывал на Шмидта. Он завидовал его умению в любых обстоятельствах владеть собой и ожидал услышать беззаботный храп. Вскоре, однако, он смог убедиться, что спокойствие это было напускным.

Отпив глоток коньяку, Шмидт спросил, не открывая глаз:

— Когда вы последний раз смотрели на глобус?

Удивленный его вопросом, Краус неопределенно усмехнулся.

— Я не шучу, доктор, — продолжал Шмидт, подливая себе коньяку. — Я спросил вас совершенно серьезно... Глобусы и карты не ваше дело. Этим занимаемся мы, солдаты... Может, лучше было бы спросить вас так: известно ли вам, как далеко отсюда до Аргентины?

Не скрывая своей растерянности, Краус облокотился на стол, скрестил кисти рук и сказал:

— Вы правы, Шмидт... Полагаю, я вас понял. Поэтому вы не должны спрашивать меня, задумывался ли я над тем, как мы доберемся до Аргентины. Сразу же отвечу вам — не задумывался...

Шмидт прервал его движением руки, однако заговорил, чуть помедлив. Он сделал это намеренно, ибо почувствовал, что ему удалось вызвать Крауса на разговор о вещах, в которых тот слабо разбирается, и уже наслаждался его некомпетентностью. «Однако, дорогой мой герр доктор, — думал он про себя, пряча злорадство под маской задумчивости, — это лишь начало!» Он решил, что ликовать будет потом, когда в полной мере отплатит Краусу за все утренние насмешки, забыть которые он не мог до сих пор. После доброго глотка коньяку он заговорил неторопливо и как бы скучающе:

— Не пытайтесь. Не ломайте зря голову. Только запутаетесь. Мы еще в самом начале пути. Прежде всего нам необходимо попасть в Перг и на виллу Цирайса, и лишь там мы займемся изучением и глобуса и карты... Я хочу надеяться, что так будет...

— Должен заметить, вы меня всерьез обеспокоили, — уколол его Краус, даже отдаленно не догадываясь о подлинных его намерениях. — Я не понимаю вас.

— Чтобы понять меня, вы должны мыслить по-военному, вы же этого не умеете, и я вам это, поверьте, не ставлю в упрек, доктор...

— Тогда объясните мне... — попросил Краус и поспешно добавил: — Мне бы не хотелось разувериться, что гаулейтер Цирайс...

— И не надо! — решительно отклонил его сомнения Шмидт. — Гаулейтер ваш преданный друг, и вы в числе тех немногих, кого он пожелал взять с собой. В остальном, надо ли мне убеждать вас в расположении, которым вы пользуетесь у Цирайса... Я только хотел вам сказать, что обо всех этих вещах я думаю как военный. Видите ли, доктор, война продолжается, и сейчас бои идут на нашей земле... Прошлой ночью мы убежали от американцев и англичан и бежим на восток. Я не знаю и думаю, вряд ли Цирайс знает, с какой скоростью русские движутся на запад и не встретимся ли мы с ними уже этой ночью на его вилле...

— Майн готт! — взволнованный Краус поднялся с кресла. — Тогда чего мы ждем?

— Встреча на вилле назначена завтра утром...

— Но если случится...

Шмидт молчал, прикрыв глаза. Краус посмотрел на него почти с мольбой и, вглядываясь в его лицо, такое же румяное, как и после утренней ванны, постарался внушить себе утешительную мысль: «Шмидт бредит... Коньяк ударил ему в голову...» Лишь только он так подумал, Шмидт неожиданно открыл глаза и твердо сказал голосом, в котором не было и намека на опьянение:

— Садитесь, доктор, и успокойтесь... Цирайс учел некоторые обстоятельства. Вилла удалена от всех важнейших коммуникаций и не обозначена ни на одной нашей карте...

— И вы сами мне сказали, что по этой стороне Дуная движутся западные союзники, — несколько успокоившись, сказал Краус.

— Будем надеяться, что русские не собираются переправляться на другую сторону, а те, с запада, и впредь не станут торопиться.

Краус опустился в кресло, по-прежнему глядя на Шмидта, однако ничего не сказал. Он скрывал свои мысли, чуть заметно усмехался, и если бы проницательный Шмидт заметил эту усмешку, то без труда понял бы, о чем тот подумал. «Дорогой мой Шмидт, поистине можно поражаться, как вы легко переносите такое количество крепких напитков, но...» Краус задумался, как бы поделикатнее выразить свое опасение, ведь алкоголь опасен тем, что вызывает порой самые непредвиденные и удивительные последствия, и было бы ужасно, если бы именно сегодня, в этой ситуации он напился... начал шататься... блевать... свалился под стол... Он не мог решиться ни на одно из этих выражений, потому и молчал, удовлетворившись усмешкой и надеждой, что достаточно умеет владеть собой. Он закурил сигарету и вернулся к своим бумагам, однако Шмидт ненадолго оставил его в покое. Шмидт поднялся и начал ходить по мягкому ковру размеренным шагом, поскрипывая начищенными до блеска хромовыми сапогами. Он ходил из угла в угол, останавливаясь у открытого окна, бормоча что-то себе под нос насчет эсэсовцев, которые опять валялись на траве; неожиданно он позвал Мюллера.

— Мюллер! — крикнул он в окно. — Пусть нам кто-нибудь сварит крепкого кофе!

Мюллер ревностно отозвался:

— Яволь, герр гауптшарфюрер, крепкий черный кофе!..

Шмидт еще раз обошел вокруг стола и вернулся в свое кресло.

— Это хорошо, что вы вспомнили про кофе, — заметил Краус и посмотрел на часы. — Время тянется дьявольски медленно...

Шмидт тоже посмотрел на часы. Сделал он это как-то механически, без интереса, хотя сказал:

— Медленно, но тем не менее идет. Скоро пятнадцать часов.

Краус кивнул и снова склонился к бумагам.

Шмидт помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Деловитость Крауса и подчеркнутый педантизм, с которым тот перекладывал бумаги на столе, начали всерьез нервировать его. В какой-то момент Краус, услышав глухую дробь его пальцев, поднял голову и рассеянно усмехнулся.

— Я думал, нам принесли кофе... — сказал он и опять занялся бумагами.

Шмидт с силой сжал пальцами обеих рук подлокотники кресла, но, памятуя о том, что собирался предпринять, не взорвался, а спокойно сказал:

— Не представляю, сколько у вас еще дел с этими вашими документами, однако должен напомнить, что до виллы нам добрых три часа ходу... У нас должен быть резерв времени, потому что идти придется ночью.

Краус воспринял его замечание с улыбкой простодушного невежды, одновременно выражавшей должное уважение к опытному офицеру и ветерану войны, и в том же тоне ответил:

— По вашему знаку, герр гауптшарфюрер, я буду готов к выходу...

Мюллер и молодой эсэсовец принесли кофе и вышли, стараясь ничем не нарушить тишины, царившей в комнате. Шмидт нетерпеливо дождался, пока за ними закроются двери.

— Может быть, я позволю себе больше, чем смею, доктор, однако должен вам сказать... Видите ли, эти ваши бумаги... Я так полагаю — это важные документы из вашей лаборатории?

— Да, вы правы, Шмидт. Мне трудно себе представить, чтобы вам это было неизвестно. Иначе говоря, это весьма важная документация о результатах моих исследований. — Он встал и с гордостью изрек: — О моих опытах, позволяющих говорить об эпохальных открытиях по сравнению с теми, что мы получили с Лебенсборном... Шмидт! — Произнеся его имя с особым ударением, он дождался, когда их взгляды встретятся, и с пафосом продолжил: — Вам известно, что, кроме гаулейтера Цирайса, никто не имел права заглядывать в документы моей лаборатории... Мне бы хотелось, и я готов показать вам некоторые вещи...

— Я разочарую вас, доктор, — спокойно заговорил Шмидт, отставляя чашку с кофе. — Прежде всего должен вам напомнить, что я был шефом охраны вашего медицинского блока. Больше того, непосредственно от гаулейтера, то есть нашего коменданта, я получал рекомендации по отбору заключенных, которых мы предоставляли в ваше распоряжение...

Краус слегка покраснел, но не отвел взгляда.

— Вы меня и не разочаровали и не огорчили, герр Шмидт. Мое желание является лишь выражением уважения, которое я испытываю по отношению к вам. А сейчас, должен заметить, вы упускаете единственную возможность познакомиться с тем, что и мой добродетельный друг Цирайс не мог узнать от меня. По его приказаниям вы могли понять, для каких опытов мне были нужны заключенные. Окончательные же результаты моих исследований получал только рейхсфюрер СС Гиммлер. А он об этом, я полагаю, информировал одного фюрера.

Шмидта нимало не смутила тирада доктора. Хотя он сразу ответил на его взгляд и все время смотрел ему прямо в глаза, слушал он его с плохо скрываемым нетерпением, о чем сразу же дал ему понять, сказав без обиняков:

— Вы говорите так, словно мы дожидаемся самолета, которым полетим в Берлин с рапортом рейхсфюреру!

Краус побледнел и, стиснув челюсти, почти угрожающе взвизгнул:

— Герр гауптшарфюрер!

Шмидт поднялся с кресла, подошел к столу и встал перед ним, выпрямившись и не переставая глядеть ему прямо в глаза. Он подождал немного, желая услышать, что ему еще скажет Краус, но, поскольку тот молчал, не находя подходящих слов, Шмидт заговорил сам, искусно прикрывая свои намерения:

— Соберитесь с духом, доктор, и оцените наше положение. Рейхсфюрер СС был бы куда более удовлетворен, узнав, что вы до конца выполнили его приказание... — Он внезапно остановился, посмотрел на бумаги, лежавшие на столе, и из стопки извлек листок с печатью канцелярии Гиммлера. Мельком пробежав листок, он поднял его на уровень лица Крауса. — Посмотрите на это. Печать и подпись рейхсфюрера СС Гиммлера. Вам известно, сколько таких приказов в вашей документации?

У Крауса беззвучно открылся рот. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. Шмидт тем временем задал ему еще один вопрос, подействовавший на него сильнее пощечины:

— Знаете, что бы сказал Гиммлер, узнав, что вы бродите по Германии с такими документами?

В голове у Крауса загудело от этих слов, и он вдруг почувствовал себя совсем потерянным, а в ушах его все звучал голос Шмидта.

— Он приказал бы вас расстрелять на месте, как предателя, и сжечь вместе с этими вашими документами... Майн готт, майн готт, доктор, — продолжал он мягче, — неужели вы не до конца поняли приказание Гиммлера? Знаете, что будет, если вы окажетесь в плену с этими документами? А еще хуже, если попадете в руки этих ваших выживших подопытных?

Краус внутренне содрогнулся и замотал головой, растерянно посмотрел на листок, а потом на Шмидта. Шмидту этого было достаточно, чтобы понять — он достиг желаемого, и все-таки, сделав паузу, без малейшего сочувствия холодно сказал:

— Сожгите эти бумаги перед уходом... И не очень жалейте об этом. Хорошие врачи, как и ремесленники, не забывают ничего из того, что однажды прошло через их руки...

Шмидт говорил еще что-то, только теперь смысл его слов как бы не доходил до Крауса. Подавленный своим поражением, он не мог понять, что Шмидт отомстил ему за утреннее поведение. Он только увидел, как тот выходит из комнаты, бесшумно, словно злой дух.

Неприкрытая дверь распахнулась от сквозняка, отчего зашуршали бумаги на столе, а оконные рамы ударились одна о другую. Краус сидел за столом, прямой и неподвижный. Больше всего его ужасала мысль, что и в самом деле он может еще раз встретиться с теми, кто покинул лагерь, отмеченный клеймом его последнего опыта. И хотя с тех пор, как он узнал от Мюллера, что его «пациенты» с оружием в руках бродят по долине, он ни разу не вспомнил об этом, сейчас его охватило ощущение близкого их присутствия. Одолеваемый этим ощущением, он с беспокойством спросил себя: а вдруг они гонятся за ним?

Старая латаная рыбацкая лодка с толстым слоем тины на бортах качалась на легких волнах опустевшего Дуная. Здесь вода была совсем прозрачной, зелено-голубого цвета и не пахла, как у берега, илом и гнилью. Чуть приметная дымка измороси отдавала рыбой, стайки светлых рыбешек проворно шныряли в глубине, не слишком опасаясь тихого плеска щербатого весла.

На середине реки Ненад перестал грести, втянул весло в лодку и опустил в воду натруженные ладони. Сделал он это размеренными движениями, беззвучно, занятый мыслями о непонятном желании Зорана прокатиться на лодке. Он хотел было сказать, что они уже порядком удалились от берега и что Дунай здесь самый глубокий, однако ему почудилось, что он слышит, как тот сам с собой разговаривает, и промолчал, печально глядя в сгорбленную спину. Ведь это все равно что сказать ему: давай, Зоран, кончай с тем, что надумал, товарищи нас ждут. Да, именно так, а он этого не может... Ненад свесился через борт, зачерпнул воду и плеснул себе в потное лицо.

Зоран сидел на носу лодки, склонившись над ящиком с останками брата, и рассказывал его костям о далях, где течет их Дунай, о землях, через которые он несет свои воды до самого Срема и Белграда... Он напоминал ему какие-то песни, со слезами на глазах пел: «Ой, Дунай, ой, Дунай голубой, перевези меня...» Затем он поперхнулся и замолчал. Он молчал до тех пор, пока Ненад не перестал грести. Неожиданно, обращаясь к реке, заговорил:

— Заклинаю тебя, прими его... Возьми его и понеси своими водами... Вынеси его из этой проклятой земли... — Зоран снял шапку, зажал в коленях и продолжал дрожащим голосом: — А ты, Милан, прости меня... Не думал я, что так расстанусь с твоим прахом... Другое думал твой Зоран... Я думал до дому не расставаться с тобой, а там уж... на наше кладбище... Рядом с отцом и матерью... Так бы и получилось, кабы я прямиком домой подался... Не мог я, мой Милан, клянусь, не мог... И ты бы не смог, знаю, не смог бы, будь ты на моем месте... Не сделал бы такого ни ради меня, ни ради себя... И скажу я тебе, напали мы на след того злодея, и с прахом твоим я поступаю так, потому как не знаю, что будет... Знаешь, что я думаю... Никогда не известно — кто кого. Об этом я и с Ненадом говорил, и спрашивал совета у Мигеля и у других тоже... Некоторых из них ты, может, и знал. Мы работали вместе в стройкоманде и там внизу, на том чертовом водопроводном насосе... В самом деле, Милан, я все хорошо обдумал... А река эта такая же наша, как и их... И если тебя ее воды и не донесут до наших краев, останешься в ней... А у меня на душе легче будет... А то ведь измучился бы я от мысли, что с твоими костями станется, коли со мной и моими товарищами что случится... — Он не спеша поднялся, поставил ящик на нос лодки и достал из кармана пачку сигарет. Прикурив две сигареты, одну оставил во рту, а другую положил на край ящика, пачку отдал Ненаду и сказал: — Выкурим по одной... Милан любил покурить...

Они курили медленно, неотрывно глядя на горящую сигарету, лежавшую на ящике. Когда и она догорела, Зоран стал на колени, запрокинув голову и закрыв глаза, содрогнулся всем телом, охнул и разжал руки. Ящик качнулся, соскользнув с борта лодки и, увлекаемый привязанным к нему камнем, упал в воду. Дважды раздался всплеск: сначала от тяжелого камня, затем от ящика. Вода плеснула Зорану в лицо. Открыв глаза, он следил за кругами, которые рождались в середине небольшого водоворота, ширились и догоняли один другой.

Ненад положил руку на плечо Зорана. Они помолчали, глядя в воды Дуная, а затем Зоран повернулся к Ненаду и сказал:

— Ушел наш Милан...

Ненад промолчал. Привыкший за долгие годы делить с другом все горести и невзгоды, сейчас он был потрясен страдальческим выражением лица Зорана, на котором капли воды мешались со слезами. Почувствовав, что не выдержит и вот-вот сам заплачет, Ненад схватился за весла и стал разворачивать лодку к берегу.

Солнце уже начало заходить, и его серебристые отблески на поверхности реки переливались пурпурным румянцем, ощутимее стал запах рыбы, а их шестерка все еще оставалась здесь, возле вытащенной на берег лодки, в которой Зоран и Ненад плавали по Дунаю. Сидели на траве и смотрели на далекие, поросшие лесом горы, куда вскоре должны были отправиться.

Обо всем уже было договорено. Знали, как далеко отсюда до этих лесов над Пергом, сколько времени потребуется, чтобы дойти туда, и что поведет их Зоран, который дважды там работал: первый раз на прокладке дороги через лес, второй — на установке линии электропередачи от подножия прямиком к новой вилле Цирайса. Он знал на память каждую пядь этой дороги, выходящей из полей хмеля и змеисто поднимающейся в гору, где однажды он увидел эту удивительной красоты цитадель. Она была так прекрасна, что многим из тех, с кем он тянул кабель, показалась прямо-таки нерукотворной. Рассказывая об этом, Зоран вспомнил набожного православного цыгана из Сербии, который, увидев виллу, даже рот раскрыл от изумления, перекрестился и сказал: «Люди, бог в самом деле с ними... Он определил быть нам их скотиной...» В тот день цыган не вернулся в лагерь. Запряженный в цепи и веревки, с помощью которых тянули огромные катушки с толстым электрическим кабелем, он целый день вслух пенял богу за его неправду, а где-то к ночи вовсе отрекся от господа бога, от своей веры и от всех святых, чьи имена вспомнил. Под конец он обругал богородицу, сбросил с плеч веревки и побежал к долине. Эсэсовцы не стреляли в него. Они спустили собак, и те с легкостью догнали его, повалили, какое-то время катили вниз, под гору, а затем пригнали обратно. Там его забрал командофюрер и заставил снова бежать с горы. Потом пустил своего любимца, огромного волкодава, натасканного в момент загрызать человека.

Зоран кончил рассказывать о том, что знал про этот лесной дворец, не забыв заметить, что именно там он впервые увидел вблизи Цирайса и доктора Крауса, прибывших посмотреть, как продвигаются работы; все молчали, каждый предавался своим мыслям. Однако время от времени, когда глаза их встречались, они понимали, что думают об одном и том же. В свете заходящего солнца лица их казались такими же, как утром, когда еще теплилась надежда, что Брухнер проводит их к месту, где скрывается Краус. Теперь, вместе с вновь обретенной надеждой, что они на верном пути, и вспыхнувшей с новой силой ненавистью, у них стали возникать и иные чувства. Вначале была лишь тревога в душе, а затем, чем больше проходило времени и приближалась пора двигаться дальше, становилось все очевиднее, что страх перед открытием тайны Крауса неотступно преследует их, и каждый думал: «Что же будет, когда наконец схватим этого сатану?» Однако никто не решился высказаться вслух. Они не очень-то надеялись, что доктор — если они в самом деле его найдут — даст противоядие, которое освободит их от того, чем он их наградил...

Солнце уже зашло за горы, когда Зоран сказал:

— Пошли! — и решительно поднялся.

Голос его отозвался в тишине, нарушаемой лишь шумом реки.

Остальные один за другим поднялись и последовали за ним.

Наверху, в лесу, темень наступила сразу же после захода солнца.

В гостиной охотничьего домика в камине горел огонь, отчего свет большой керосиновой лампы казался совсем бледным. Мебель и одинокая фигура человека, склонившегося к камину, отбрасывали по стенам необычных форм и размеров тени. Когда огонь уменьшался, тени становились меньше и сползали до самого пола, а когда пламя вскидывалось, увеличивались и доставали потолка. Сквозь закрытые двери и окна, прикрытые деревянными ставнями, не проникала свежесть весенней ночи. Духоту усиливали смешанные запахи косметики и сожженной бумаги.

Доктор Краус сидел и смотрел в огонь, помешивая в камине длинными каминными щипцами. Делал он это механически, не замечая, что слишком низко нагнулся и что языки пламени, поднимавшиеся над раскаленным пеплом, могут лизнуть лицо и опалить волосы. В глазах трепетал блеск, выдавая отчаяние мученика, видевшего себя на костре. Он горел вместе со своими бумагами. Огонь глотал то, во что он вложил свои знания, — результат многолетнего преданного служения Германии и фюреру; горели «эпохальные открытия» — результаты научных опытов: как арийской расе привить иммунитет к инфекциям и болезням, которыми страдал мир «недочеловеков»; как достичь долголетия «сверхчеловека» в «тысячелетнем рейхе» фюрера... Горела его душа, горел он сам; все превращалось в пепел под взвивающимися языками пламени, которое он каминными щипцами придвигал все ближе к себе.

Щипцы разбили груду черного смолистого пепла, и оттуда на миг вырвалось пламя. На стене задвигались тени — поднялись высоко, соскользнули и пропали в бледном свете.

Он оставил щипцы в камине и взял с пола последнюю папку. Надпись готическим шрифтом на белой обложке гласила: «Лаборатория д-ра Людвига Крауса. Опыт с сывороткой Е-15». В ней находился десяток исписанных страниц, скрепленных металлическим зажимом, который мог вобрать еще сотню таких же листков. Совсем тоненькая по сравнению с теми, что уже обратились в пепел в огне камина, она казалась невзрачной и жалкой, как брошюрка, затесавшаяся между томов энциклопедии. Каждая папка под своей обложкой содержала сотни страниц, скрупулезно заполненных на пишущей машинке, а эта, в белой обложке, начала заполняться только в лаборатории вивисекции. У Крауса были причины расстраиваться при виде растущего количества пепла. Но в эту минуту все его существо было устремлено к белой папке. Именно она и ее судьба вызывали у него настоящее отчаяние.

Он держал эту тонкую папку на коленях, тупо разглядывая крупные черные буквы на обложке. Медленно переводил взгляд с одной буквы на другую, перечитывал заголовок бог знает в который раз, словно постигая буквы неизвестного алфавита. Сидящее глубоко внутри какое-то неясное чувство, мешавшееся с болью и тяжестью, от которой даже замирало сердце, удерживало его от намерения раскрыть папку и еще раз перелистать вложенные в нее страницы. И хотя с самого начала, как только он разжег камин и бросил в него первый листок, он чувствовал как бы веление души, неумолимо тянувшее его в огонь ненавистного камина, который почему-то все больше напоминал пасть печи крематория, пальцы его никак не могли разжаться и выпустить последнюю папку. Он беспомощно смотрел на них. Казалось, руки живут сами по себе. Мозг сверлила мысль: «Если ты откроешь эту папку, сможешь ли ты бросить ее в огонь?» Он нашел в себе силы сжечь другие папки. Но они лишь отчасти носили печать его личности. Все, что было заключено в них, находилось под сенью имени доктора Менгеле, которому была подчинена и лаборатория до тех пор, пока не окрепла его дружба с гаулейтером Цирайсом. Однажды он доверился ему, что без ведома доктора Менгеле приготовил новую сыворотку, и попросил замолвить словечко перед рейхсфюрером СС Гиммлером. Цирайс оказал содействие в получении самых широких полномочий для самостоятельной экспериментальной работы по вивисекции. Однако, увы, слишком поздно! Конец пришел почти в самом начале. Вынужденный спешно покинуть свою лабораторию, он теперь мог лишь проклинать судьбу и поносить доктора Менгеле за то, что тот годами мешал ему предстать перед фюрером с собственными открытиями. Злился он и на бога, который, оставив Германию и Адольфа Гитлера, поступил особенно несправедливо с ним. Перебирая в памяти все эти события, Краус наконец понял, что заставляет его пальцы сжимать папку и вместе с тем ощущать душевный трепет, увлекающий его в огонь камина.

Скрюченные пальцы сделали свое, прежде чем он додумал мысль, которую хотелось высказать вслух: «Это мое, доктор Менгеле! Только мое!» Белая папка распахнулась, и взгляд упал на первую страницу. Листок, прикрытый прозрачной бумагой, отличался от прочих качеством бумаги и важностью того, что на нем было написано. Это был документ, подписанный Гитлером, которым ему, доктору Людвигу Краусу, шефу специального медицинского учреждения в концентрационном лагере М., разрешалось применение сыворотки Е-15 и предписывалось лагерным властям предоставлять для этого эксперимента неограниченное число заключенных.

Он недолго разглядывал этот листок. Что-то сжало горло, а пальцы опять, словно сами собой, стали торопливо перелистывать страницы: формулы, за которыми скрывался состав сыворотки; выбор типов заключенных для опыта; их группа крови, подробные лабораторные анализы и рентгеновские снимки; национальность, социальная и политическая принадлежность; срок пребывания в заключении и лагерные номера; питание перед началом опыта и во время его проведения. И наконец — последняя страница. Здесь, под датой — 20 апреля 1945 года, — его рукой было приписано: «Во славу фюрера. В честь дня рождения Адольфа Гитлера». Это был день начала опытов. День, когда они прервались, не был обозначен.

Ему трудно было смотреть на эту страницу. Закрыв глаза и крепко сжав зубы, словно сдерживая стон, он захлопнул папку, судорожно прижал к себе и резко отвернулся от камина.

— Майн готт, это выше моих сил... — сказал он.

Входная дверь распахнулась стремительно и с шумом. Словно принесенный ветром, появился Шмидт. Оставив дверь настежь открытой, дошел до середины комнаты. Нервозно, с выражением ярости, словно ища что-то в комнате, в которой оказался впервые, огляделся. Увидев Крауса, сидевшего возле потухшего камина и таращившего глаза в стену, увешанную охотничьими трофеями, остановился за его спиной и процедил сквозь зубы:

— Мюллер и охрана нас бросили! Эта свинья Мюллер! — Поскольку Краус не ответил, он обошел вокруг кресла, встал перед доктором, нимало не удивившись его страдальческому виду. Шмидт заговорил, несколько изменив гон, пытаясь скрыть свои истинные чувства: — Вы, похоже, не понимаете, что это значит. Мы оказались одни, дорогой доктор... Вы понимаете? Это значит, что оставшийся путь мы должны пройти без всякой охраны. Кончайте вы с этими бумагами и собирайтесь. Оденьтесь в гражданское... — Не глядя больше на Крауса, он из кармана своего мундира достал воинские документы, мельком проглядел их и бросил в камин. Направляясь в свою комнату, мимоходом добавил: — Сделайте то же самое со своим офицерским удостоверением.

Краус даже бровью не повел. Он видел перед собой Шмидта, слышал и понимал каждое его слово. Он представил себе, какое потрясение испытывал Шмидт, узнав о предательстве Мюллера. Он понимал положение, в котором оба они неожиданно оказались, плохо скрываемую ярость Шмидта и его страх оттого, что тот остался один, ведь теперь — пока не доберутся до Цирайса — он должен уповать лишь на собственные силы. Краус был убежден, что самоуверенный Шмидт при создавшемся положении не станет рассчитывать на него. Он проводил его взглядом, не сказав ни единого слова. Не выпуская белой папки из рук, он опять поддался своему отчаянию, которое усилилось еще больше из-за возникшей неизвестности: удастся ли им добраться до Цирайса?

Шмидт остановился перед дверью, взялся за ручку, но, вспомнив что-то, обернулся и сказал:

— Надо бы посмотреть карту. Насколько я помню, до Перга можно добраться и каким-то кружным путем... — Помолчал немного и, поскольку Краус опять ничего не сказал, открыл дверь и уже с порога добавил: — Поторопитесь!

После того как Шмидт захлопнул за собой дверь, Краус повернулся в кресле и какое-то время смотрел в камин. Затем тряхнул головой, желая освободиться от скованности, и сказал сам себе: «Ты должен поторопиться...» Нагнулся, взял каминные щипцы и стал разгребать пепел, однако вскоре бросил. Огонь погас совсем. Краус подтянул щипцами валявшиеся на полу страницы, бросил их в камин и поджег зажигалкой. Бумага вспыхнула. Он закрыл глаза и медленно, словно мучительно сопротивляясь какой-то невидимой силе, увлекавшей его в бездну, стал клониться к камину. Неожиданно и резко, будто его опалил огонь, отдернул руки и выпустил папку. Обложка сначала свернулась, затем почернела, и над ней взметнулись языки пламени. На стене появились огромные тени и заслонили рогатые охотничьи трофеи.

Шмидт недолго задержался в своей комнате. Переодетый в тирольский костюм, со шляпой на голове и ранцем в руках, он начал еще с порога.

— Мне говорили, что гражданский костюм мне идет, а я себе в нем кажусь удивительно глупым, — сказал он, подходя к столику в центре комнаты. Опуская на него ранец, он мельком взглянул на спинку кресла, в котором сидел Краус, и, не увидев его, повернулся к дверям его комнаты, которые были открыты. Удовлетворенно кивнув, сел в одно из кресел и продолжал: — Я вас никогда не видел в гражданском костюме... Мы не должны забывать, что с этой минуты меняем свою личность.

Он закурил и, уверенный, что Краус находится в своей комнате и слышит его, заговорил опять:

— Вам следует хорошо запомнить мое новое имя... Густав Шульц... Шульц, лесной инженер из Винер-Нойштадта... Несложно запомнить: Густав Шульц... Имя невыдуманное... Густав Шульц, в самом деле лесной инженер, кончил свои дни в лагере Эбензее. Он был неисправимым социал-демократом... Не имел никаких шансов... Поторопитесь, доктор! Перед дорогой нам надо выкроить время, чтобы выпить за удачу... Я вас не слышу! Скажите же что-нибудь... Черт побери, доктор, не станете же вы упрекать меня за то, что в создавшуюся ситуацию я вношу хоть немножко оптимизма... Знаете, доктор, переодеваясь, я размышлял о нашем с вами положении. Когда я как следует поразмыслил, оно мне, по сути, показалось не столь ужасающим... Да, да, именно так. С этой свиньей Мюллером и его сопляками мы подвергли бы себя большей опасности... Вы меня понимаете? Вокруг войска союзников... Неужели вы думаете, что у них нет офицера, которому придет в голову прочесать лес... — Он замолчал и, ожидая, пока Краус отзовется, посмотрел на дверь его комнаты, затем спросил: — Вы меня слышите? — Он прислушался. С сомнением покачав головой, поднялся, однако не пошел к приоткрытой двери. Повернулся к буфету, который был на расстоянии вытянутой руки, и, беря оттуда рюмки для коньяка, несколько громче сказал: — У меня предчувствие, доктор, что все кончится хорошо... Майн готт, если бы эта свинья Мюллер попался мне в руки... — Он налил в рюмку коньяк и снова сел. — Кое в чем я вам все-таки могу признаться... Но прежде должен напомнить: вы слишком медленно собираетесь в дорогу... Вы меня слышите?! Так вот. После того, что выкинул этот идиот, я начинаю верить, что подтвердится одно мое сомнение. Сегодня, когда он докладывал вам, у меня создалось ощущение, что он врет. В какое-то мгновение мне показалось, что он вовсе и не отправлял этого унтер-офицера в «зондеркоманду». Теперь я совершенно в этом уверен. Да, да... Хорошо, ну где вы там?! Не хотите ли вы мне сказать ваше новое имя?.. Мое, надеюсь, вы запомнили. Густав Шульц из Винер-Нойштадта.

Тишину, воцарившуюся в комнате, пока он отпивал коньяк, нарушало лишь тихое поскрипывание приоткрытой двери в комнату Крауса. В комнате был сквозняк. Дверь, скрипнув, открылась шире, так что теперь можно было обозревать большую часть комнаты. Шмидт слегка наклонился в своем кресле, чтобы лучше видеть, что там происходит, поскольку доктор не обнаруживал себя ни единым звуком, потом встал, уже всерьез разозлившись на молчание, решительно шагнул к двери.

— Доктор Краус! — позвал он громко и покраснел, однако не пошел дальше порога. Крауса не было в комнате, а по его разбросанным вещам можно было заключить, что тот и пальцем не шевельнул, чтобы собраться в дорогу.

Пока Шмидт ошеломленно оглядывал комнату, лицо его наливалось кровью. Когда в открытом шкафу он заметил гражданский костюм Крауса. то побледнел, и подбородок его странно задрожал — от беспомощности, невозможности выразить свою ярость каким-то иным образом.

— Доктор Краус! — непроизвольно вырвалось у него и отозвалось эхом по всему дому. Затем несколько тише, но все-таки достаточно громко, чтобы Краус мог его слышать, он сказал: — Я уйду без вас. Если не будете готовы через полчаса, я в самом деле уйду. Клянусь, это мое последнее напоминание! — Он пробормотал себе под нос несколько бранных слов, от которых у лощеного Крауса, услышь он их, наверняка бы волосы встали дыбом. Возможно, Краус чуть примирился и утешился бы тем, что ругань Шмидт адресовал и самому себе по поводу собственного необъяснимого терпения к абсолютно несолдатскому поведению доктора. Но он об этом больше не хотел думать. Ловким движением захлопнул дверь в комнату и повернулся с намерением прежде всего выпить рюмку-другую коньяку, чтобы тем самым притушить вскипевшую ярость. Он чувствовал, что в подобном состоянии он не способен ждать Крауса ни минуты. Он боялся, как бы ярость не перешла в бешенство, когда глаза ему застилает мрак и он теряет голову. Сейчас, как никогда раньше, он должен был сохранять выдержку и трезвый рассудок. Очень скоро ему придется отправиться в весьма опасный путь. Одному или с этим придурковатым доктором, все равно. Даже во сне не могло бы ему привидеться, что этот самый Краус способен заставить его без единой капли коньяка справиться с яростью. Если бы кто-нибудь сказал ему нечто подобное, он бы все свои ругательства и оскорбления, которые только что пробормотал, обрушил в лицо такому человеку. А случилось такое, чего он никак не мог ожидать, тем более что дело касалось этого в военном смысле абсолютно неотесанного доктора Крауса, слизняка-интеллигента, источавшего, невзирая на все ароматические водички и помады, запах медикаментов своей лаборатории.

Он не дошел до столика, где стояла бутылка коньяка. Сделав пару шагов, остановился, отпрянув, словно головой ударился о невидимую преграду. Лицо сначала покраснело, затем посинело и наконец побелело. Губы непроизвольно продолжали шевелиться, не способные сразу выговорить все, что он в ярости готов был высказать этому поистине придурковатому доктору Краусу, который даже не сдвинулся со своего удобного кресла возле камина.

Он увидел его в профиль. Глядя на свесившуюся руку и склоненную на грудь голову, отчасти скрытую спинкой кресла, Шмидт подумал, что Краус спит. Это и вызвало у него новый взрыв ярости, и побудило без обиняков выплеснуть в лицо доктору все, что он о нем думал. Однако он смог произнести лишь пару фраз, которые не вполне соответствовали его подлинным чувствам.

— С вами, герр доктор... Я готов идти хоть в ад... — произнес он и замолчал. Рот остался открытым, а глаза прикованными к лицу Крауса.

Доктор Краус был мертв. На полу возле его ног лежала открытая металлическая коробка с ампулами цианистого калия.

В камине догорала его последняя папка.

VII

Во всем облике американского полковника Роберта Скотта сквозила смертельная усталость. Отекшие веки то и дело опускались на глаза, он поднимал их с усилием и упрямо продолжал изучать документы, разбросанные на большом письменном столе. Он сидел в кабинете бургомистра города, который сегодня заняла его часть. Просторную сумрачную канцелярию со стильной мебелью темных тонов освещала большая хрустальная люстра, где из десятка лампочек горели только три.

Второй день полковник не смог сомкнуть глаз. А ему так хотелось отдаться сну, смежавшему веки, хотелось заслуженного солдатского отдыха накануне, может быть, последнего боя. Новых приказаний выступать пока нет, хотя уже за полночь. В конце дня из штаба дивизии сообщили: «Поздравляем «Мичиган экспресс» с занятием города. Пока оставайтесь здесь. О'кэй, полковник! Отдохни со своими парнями. Завтра выходи на берег Дуная, чтобы поздороваться с Советами. Сообщают, что в течение ночи они выйдут на восточный берег! Можете сообщить домой, что мы наступили Адольфу на хвост!» Эта тихая ночь, напоенная дыханием последней военной весны, которая своими ароматами словно бы очаровала самых лютых солдат и заставила замолчать все орудия, была создана для отдыха.

Перед полковником стояла фотография, неумело приклеенная на плотный картон, дабы выдержала долгие военные переходы, — на ней была запечатлена вся его семья. Глядя своими ласковыми зелено-голубыми глазами, цвет которых напоминал глубины озера Мичиган, ему улыбалась Мэри. Рядом с ней он, Роберт Скотт-младший, и их дети — Стив и маленькая Барбара, а за ними уголок дома, далеко, на совсем другом берегу, который отсюда казался ему еще более далеким и почти нереальным. Он сидел перед фотографией, бодрствующий, прикованный к этой злосчастной земле, и видел перед собой другие картины, от которых не мог спать, потому что они оживали, стоило ему прикрыть глаза, и наводили на размышления о бессмысленности окружающего мира, в котором человек сам себе разжег адовы огни, которые однажды — благодаря какому-нибудь другому Адольфу — могут заполыхать где угодно, и на его родине тоже.

Он задремал с открытыми глазами, глядя на фотографию, напрягшись от желания унести ее с собой в сон, но она сразу же, обретя зыбкость, стала удаляться от него, без него отправилась в путь по берегу, которым и ему так хотелось пройти, и исчезла в бескрайней дали, а перед ним опять ожили мучившие его картины. Они следовали одна за другой, начиная с момента вступления его танков в концентрационный лагерь: страх и ужас в глазах живых трупов, которые двигались навстречу, тщетно пытаясь из пустоты своих скелетов выдавить благодарность за воскресение, потом эти горы неподвижных голых трупов, окутанные густым белесым дымом, все еще валившим из высокой трубы крематория. Здесь чахла пробуждавшаяся весна, а вместо ее ароматов расползался смрад смерти... И все дальше и дальше, от начала до конца дьявольского хоровода смерти, которая бесновалась здесь — разнузданная, с открытым ликом, перед которым заледенело даже его огрубевшее солдатское сердце... И наконец, видение его собственного заплаканного лица. Он плакал над живым скелетом с лицом ребенка, который подошел к танку, поцеловал пыльные гусеницы, а его, Скотта, приветствовал нежной улыбкой жизни, едва теплившейся в огромных глазах...

Лейтенант Стив Батлер, чья манера держаться наряду с его неопрятным внешним обликом говорила о том, что это ветеран войны, давно переставший придерживаться уставных правил поведения, уже несколько минут стоял перед столом командира, не осмеливаясь напомнить о своем присутствии. Войдя в комнату и не получив ответа на приветствие, он остался стоять, нервно теребя фуражку, которую держал в руках. В какое-то мгновение — он был уверен, что полковник погрузился в глубокую дрему, — ему пришла мысль незаметно удалиться и вновь постучать в дверь. Но от этого намерения пришлось отказаться прежде, чем он успел сделать первый шаг. Ему показалось, что Скотт посмотрел прямо на его руки, и он забыл обо всем, даже перестал теребить фуражку. Стоял тихо, готовый услышать наконец, почему его так неожиданно и без всякого объяснения пригласили. Он думал об этом по дороге сюда. Его непосредственный начальник, командир роты, приказал ему немедленно явиться к полковнику и не обмолвился ни единым словом относительно того, зачем его требует начальство. Заметив его удивление и замешательство, ротный сочувственно покачал головой, изобразив гримасу, будто заранее выражал свое сожаление; а в голове Батлера проносились события последних сорока восьми часов. Он не припомнил ничего, что бы Машинисту — так танкисты называли своего полкового командира — дало повод вызвать его к себе.

Последняя встреча с полковником закончилась для лейтенанта тем, что из канцелярии он вышел, имея на одну звездочку меньше. Было это где-то во Франции. Все случилось из-за того, что он с парнями из Сопротивления участвовал в стрижке девиц, которые во время оккупации проводили время с немцами. Может, все ограничилось бы рапортом командиру батальона, если бы не Колетт, — это имя он долго будет вспоминать. Остриженная, явилась она в штаб полковника Скотта и принялась истерично визжать и орать во всю глотку: «Янки, убирайтесь домой и там стригите у своих девок что хотите, прежде чем спать с ними!» Приятели потом ему рассказывали, что Колетт еще кое-что выдала насчет американской армии, однако для него куда важнее было то, что он услышал от командира. Тот ему сказал: «...Лейтенант, девушка утверждает, что после этой идиотской стрижки вы заставили ее переспать с вами». Лейтенант утвердительно кивнул, выслушал решение о понижении в чине и вышел, мечтая только об одном — больше никогда не сталкиваться со старым Скоттом, о чьих воинских заслугах, равно как и о суровом нраве, в полку, даже в дивизии ходили настоящие легенды. Батлер многое о нем слышал и в тот раз имел возможность убедиться в его строгости. Очутившись тогда перед полковником и отдав честь, понял, что действительно легче вынести взгляды всех судей военного трибунала, чем этот взгляд, которым полковник лишь однажды выстрелил в него, а затем продолжал смотреть на его подбородок, словно прикидывал, не рассчитаться ли с ним и кулаками.

Полковник Скотт неожиданно выпрямился в кресле, посмотрел на него полузакрытыми глазами, обеими руками сильно сжал виски, словно внезапно почувствовал страшную головную боль. Однако на его лице не отразилось ничего, способного вселить хоть какую-то надежду, Батлеру было достаточно единственного взгляда, чтобы понять, что и эта их встреча пройдет, как и предыдущая во Франции. Скотт отнял руки от головы и отрубил:

— Лейтенант Батлер!

— Да, сэр! — отозвался Батлер. Поскольку он не был уверен, что произнес это громко, согласно уставу, он поспешил исправиться: — Господин полковник, лейтенант Стив Батлер прибыл по вашему приказанию!

Скотт выслушал его со смеженными веками, помолчал, словно вновь задремал, и, не открывая глаз, усталым голосом спросил:

— У вас есть семья?

Батлера смутил этот неожиданный вопрос, и он ощутил, как по телу его пробежал холод. Решив, что с кем-то из близких случилось что-то страшное, испуганно ответил:

— Есть родители, младший брат... Они живут в Балтиморе. Сестра недавно вышла замуж в Вилмингтоне...

— Я надеюсь, у них все в порядке и вы с ними регулярно переписываетесь...

— Да, сэр! — ответил он с некоторым облегчением, однако не осмелился задать вопрос, готовый сорваться с языка: «Почему вы меня об этом спросили?»

Полковник задал новый неожиданный вопрос:

— Если бы злодей причинил зло кому-то из ваших близких, вы бы бросились в погоню за ним?

Не скрывая волнения, Батлер утвердительно кивнул. Скотт опять не дал ему времени собраться с мыслями. Он снова пресек его взглядом полуоткрытых глаз и, вытаскивая какой-то сверточек из ящика стола, с упреком и строго сказал:

— Я верю, что вы бы поступили именно так. И я бы так поступил. Я бы шел за злодеем и достал бы его хоть из-под земли... Об этом вы, лейтенант Батлер, должны были помнить, когда встретились с этими людьми. Разверните сверток и хорошенько посмотрите... — Глядя исподлобья, как Батлер торопливо и неловко развернул бумагу, полковник закурил и добавил: — Я надеюсь, после этого вы их лучше поймете...

Развернув сверток, Батлер побледнел. Хотя с первого взгляда он мог только догадываться, что он держит в руках, его охватила дрожь, а желудок болезненно сжался, готовый к рвоте. Только раз в жизни испытывал он такое ощущение. Был он мальчишкой лет пятнадцати, когда у него умер дед. Тогда он впервые увидел покойника и долго не мог забыть желто-восковой цвет его кожи. Когда он вырос и стал солдатом, а затем попал на фронт, он огрубел от вида смерти, его охватывали какие-то иные ощущения, но ему больше никогда не случалось так, как в детстве, ужаснуться и оцепенеть. Он стоял молча, онемев в ожидании, что Скотт подтвердит его догадки, без разрешения положил развернутый сверток на стол и посмотрел на полковника.

Скотт пододвинул сверток поближе к себе и прикрыл его ладонями. Какое-то время он молчал, глядя на свои руки, под которыми лежали пара кожаных дамских перчаток и сумка с золотой застежкой, затем медленно перевел взгляд на лицо похолодевшего Батлера.

— Да, лейтенант Батлер, это человеческая кожа! — сказал он, зная, что Батлер ожидает лишь подтверждения своей догадки, и продолжил: — Они верят, что это кожа родного брата одного из них, чей скелет они нашли в лаборатории главного врача лагеря...

— Сэр, неужели возможно, чтобы эти немецкие свиньи могли и такое творить?! — сказал Батлер, все еще не придя в себя. Теперь он вовсе был не способен думать о чем-либо, даже о том, зачем Скотт продемонстрировал ему эти жуткие вещи.

— Где находился ваш взвод, когда мы освобождали лагерь? — спросил Скотт, с усилием подняв отяжелевшие веки над мутными и покрасневшими глазами.

— Мне было приказано очистить пристань на Дунае от эсэсовских снайперов! — придя в себя, отчеканил Батлер и, теперь догадываясь о причине вызова, добавил виновато: — Я слышал, наверху было ужасно...

— Это мягко сказано: ужасно... Там был настоящий ад. Если бы вы поверили своим товарищам, каким бы человеком вы ни были, лейтенант Батлер, вы бы не допустили подобного обращения с людьми, горевшими в огне этого ада! — Батлер краснел и бледнел, искренне задетый заслуженными упреками, которые полковник продолжал ему с горечью высказывать, бледнея и краснея вместе с ним, что доказывало, насколько сам он исстрадался из-за необдуманного поведения лейтенанта. — Велико ли геройство — разоружить шестерку полуживых узников лагеря?! Неужели вы не посмотрели им в глаза?

— Было уже поздно, когда я понял, кто они и откуда... Я подумал, что это переодетые немцы... — осмелился хоть как-то смягчить свой проступок Батлер, но голос подвел его, и он не закончил мысли.

В голове у него все пошло кругом, и он не знал, что еще говорить. Ему хотелось только одного — чтобы Скотт как можно скорее наложил взыскание и отпустил его. Ему было куда хуже, чем полковник мог себе представить. Перед глазами маячили лица этих людей. Они смотрели на него с удивлением, словно он вновь потребовал, чтобы они сдали оружие. Он хотел пойти к ним, попросить прощения, сделать что-то умное и доброе, как-то исправить ту проклятую несправедливость, так необдуманно им допущенную. Он был готов вернуть им оружие и решил отправиться вместе с ними в погоню за этими фашистскими извергами, которые из человеческой кожи делали для своего бабья украшения. Напрасно он терзал себя. Чувство собственной вины не ослабевало, как не менялось выражение лиц узников, стоявших перед его внутренним взором. А рядом с ними был полковник Скотт со своими жестокими упреками, усиливавшими горечь. Черт побери. Внезапно он замолчал и бог знает как долго стрелял взглядом в его подбородок, совсем как тогда во Франции из-за той шлюхи. Разве что Батлера теперь не пугало наказание, которое тот ему назначит. Мысль о наказании меньше всего беспокоила его, ему было безразлично, как с ним поступят. Он хотел побыстрее уйти из канцелярии и любой ценой искупить свою вину.

Терпение его наконец лопнуло. Пальцы рук вновь впились в края фуражки и начали теребить их, в то время как губы задрожали, медленно освобождаясь от судороги.

— Господин полковник... — Голос сорвался, а глаза избегали встречи со взглядом Скотта. — Господин... Мне бы хотелось, чтобы вы поверили, что я в самом деле сожалею... Было уже поздно, когда я понял...

— Смотрите мне в глаза, лейтенант, — прервал его Скотт, он резко оттолкнулся от спинки кресла и говорил, не смягчая тона: — Мне известно, когда и как вы поняли! Мне сообщили, что эти несчастные вынуждены были искать защиты у старшего офицера... Вы привели их сюда под конвоем, как будто бог знает кого взяли в плен, а затем без чьего-либо ведома раздели догола и приказали обсыпать порошком дэдэтэ! Должен вам сказать, лейтенант Батлер, что, осознали вы или нет свое поведение, меня интересует лишь в рамках моих полномочий и ответственности за поведение человека во вверенном мне полку. При других обстоятельствах я бы с вами иначе разговаривал. — Он почему-то поперхнулся и замолчал, а взгляд его опять остановился на подбородке Батлера. — Где у вас была совесть? — добавил он приглушенно, словно что-то мешало ему в горле.

Батлер молчал, мучаясь из-за спазма, сдавливавшего и ему горло. Он понял: разговор окончен, и последними словами полковник Скотт вынес ему самый суровый приговор. Им больше не о чем было говорить. Скотт позволил уставшим векам упасть на глаза и не шевелился. Батлер между тем чувствовал, что тот продолжает смотреть в его подбородок.

— Вы свободны, лейтенант... — сказал он, не открывая глаз.

Батлер дернулся и отдал честь. Он повернулся и пошел к двери походкой, выдававшей его желание как можно скорее убраться с глаз своего командира.

Полковник Скотт провожал его взглядом полуприкрытых глаз до самой двери и вдруг, словно что-то вспомнив, окликнул:

— Батлер, вам не довелось увидеть, как оставшиеся в живых узники этого лагеря встречали освободителей. О том, с чем встретились мы, вы только слышали от наших солдат и офицеров. Об этом мы, может быть, будем помнить и рассказывать всю жизнь, но я не уверен, что кто-нибудь из нас сможет описать весь тот ужас... Слушайте меня внимательно, лейтенант! Мне хотелось бы верить, что, окажись вы там, вы бы иначе повели себя по отношению к этим людям. — Он нервно подвинул к себе пачку сигарет. Взгляд его остановился на свертке, и рука замерла. Через мгновение он пришел в себя и добавил: — Садитесь, Батлер, придвиньте стул и садитесь... Вы курите? — спросил он, открывая пачку.

Батлер, пораженный и смущенный внезапной переменой в поведении Скотта, покраснел еще больше, но с места не двинулся. Он не мог взять в толк, что Скотт обращается к нему. Лишь после того, как тот напомнил, что предложил ему сесть, и положил перед ним открытую пачку сигарет, он торопливо придвинул кресло, взял сигарету и сконфуженно вытащил зажигалку из кармана брюк.

— Благодарю вас, сэр, — сказал сдержанно, дрожащими пальцами зажег зажигалку, и оба кое-как прикурили.

Одновременно сделали по нескольку затяжек душистого «Кемела» и молча наблюдали за белесыми клубами дыма. Казалось, эта маленькая передышка была необходима обоим, прежде чем продолжить неприятный разговор. Пока Скотт во время короткой паузы силился сдерживать и дальше свою несколько утихшую ярость, Батлер тщетно пытался взять себя в руки. Из головы у него не выходили слова полковника: «Ваши глупости мы должны как-то исправить...» Они наполняли его беспокойством, но и нетерпением поскорее услышать, как же Скотт думает поступить и что нужно будет сделать. Вскоре Скотт заговорил, выведя его из глубокой отрешенности.

— Я предоставляю вам возможность исправить причиненное вами этим людям... необдуманно... — начал он необычно тихо и несколько патетично, что еще больше показывало, какого усилия ему стоило вновь не взорваться. — Надеюсь, вы это сделаете наилучшим образом... Я не уверен, что этим несчастным осталось долго жить. Вдобавок ко всем ужасам, которые они пережили в аду, их подвергли медицинским экспериментам... Не забывайте и об этой нацистской галантерее из человеческой кожи... — Он внезапно замолчал и перевел взгляд на сверток.

Батлер снова поперхнулся горечью, которая, пока Скотт говорил, все больше скапливалась в горле, однако решительно поднялся и негромко сказал:

— Господин полковник, я жду ваших приказаний!

— Я не знаю, насколько мы способны помочь им, — ответил Скотт, не отрывая взгляда от свертка.

Из самых лучших побуждений и со всей искренностью Батлер осмелился предложить:

— Я со своей стороны сделаю все, что бы вы ни приказали, сэр. Я вымолю у них прощение за свои поступки... Мой взвод постарается, пока они будут оставаться у нас, дать им почувствовать, что они находятся под защитой американской армии...

— Считайте это и моим приказом, лейтенант! — прервал его Скотт и медленно поднялся из-за стола. — У вас есть предложения?

— Им необходим врачебный уход, господин полковник. Я видел их голыми...

Скотт кивнул.

— Так и я думал, хотя и не видел их голыми. Однако они не хотят даже говорить об этом. Единственно, о чем они попросили, это чтобы их избавили от наших чрезмерных забот. При этом наверняка они имели в виду и ваши поступки... Единственно, что они хотят, это чтобы мы дали им возможность продолжить свой путь...

Батлер наклонил голову, помолчав, сказал:

— Мне бы не хотелось, чтобы они ушли от нас в таком настроении...

— Будем надеяться, не уйдут. Они приняли мое предложение расположиться на вилле гаулейтера, там наверху, в лесу. Мне кажется, они все еще верят, что этот доктор Краус ночью доберется туда.

— Но, господин полковник, — возбужденно прервал его Батлер, — я присутствовал при допросе того типа, которого наш патруль задержал по дороге на виллу. На очной ставке с пленными эсэсовцами он признал, что является офицером СС, и рассказал целую историю о своей группе... Надеюсь, офицер разведслужбы сообщил вам об этом...

— Протокол у меня на столе, — подтвердил Скотт. — По заявлению этого капитана Шмидта, доктор, которого преследуют наши друзья, покончил самоубийством. Якобы уничтожив предварительно документы своей лаборатории. — Он многозначительно посмотрел на Батлера и добавил: — Я жду, вы меня спросите, почему я сразу не сообщил все этим несчастным, которые после всего пережитого отправились в погоню за доктором, подвергая себя новым опасностям. — Поскольку во взгляде Батлера он увидел, что угадал его мысли, продолжал: — Я не мог... Мне кажется, только надежда держит их на ногах... И вам я приказываю молчать... То, что они надумали сделать, — часть их жизни. Позволим же им эту ночь провести с надеждой...

— Вы правы, сэр! — согласился Батлер, вконец смущенный и все еще неуверенный, что Скотт простил совершенные им глупости. Еще меньше он верил в то, что ему будет позволено появиться перед этими людьми.

— Я приказал санитарному взводу осмотреть виллу и местность вокруг нее. Убрать трупы погибших эсэсовцев. Вам, Батлер, я приказываю лично вернуть этим людям оружие. Поступайте так, как вы сами предложили. Я даю вам полномочия на все, что сочтете необходимым, чтобы эти люди чувствовали себя у нас, как среди союзников. Проводите их наверх и со своим взводом оставайтесь в их распоряжении... Может, их надежда и не напрасна... Может, этот мерзавец обманул нас... Выполняйте приказание, лейтенант Батлер! — окончил Скотт и опустился в кресло.

Батлер вытянулся и чуть покраснел. Он был похож на новобранца, которому офицер впервые непосредственно отдал приказ. Последние слова Скотта звучали у него в ушах, напоминая о тех лучших днях, когда перед ним ставились куда более трудные боевые задачи. Это была миссия, о которой он не мог и мечтать.

— Так точно, господин полковник! — отчеканил Батлер со вновь обретенной уверенностью в голосе и открыто посмотрел на Скотта. Он был искренне благодарен полковнику и хотел, чтобы тот это знал. Однако не осмелился выразить свою благодарность словами. «Машинисту «Мичиган экспресс» это показалось бы до ужаса не по-военному...» — подумалось ему.

Батлер вышел торопливо, почти бегом.

Скотт сидел с закрытыми глазами. Он слышал, как захлопнулась дверь. Сон одолевал его, и не было больше сил сопротивляться. Полковник наконец заснул. В кошмарной глубине его сна отпечатались лица клейменых людей и портрет Адольфа Гитлера.

Перевод с сербскохорватского

Р. Грецкой

Г.Йожеф, Д.Фалуш

Операция «Катамаран»

Повесть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

В ночные часы залы ожидания и открытые террасы для пассажиров аэропорта Ферихель близ Будапешта обычно безлюдны. Пустынна и просторная площадка для стоянки автомобилей перед зданием вокзала. После полуночи здесь садятся лишь немногие почтовые самолеты, два-три, не более. Погрузка и выгрузка занимают считанные минуты, и летающий почтальон отправляется дальше по своему маршруту. Прожекторы маяка на башне, где сидит главный диспетчер, светят в четверть накала, вспыхивая только в момент посадки или взлета машины. Правда, взлетно-посадочные полосы обрамлены цепочками мощных огней, горящих всю ночь в полную силу, но они обращены вверх, к небу. Персонал ночной смены сотрудников сокращен до минимума, пассажиров нет, встречающих и провожающих тоже, и притихший аэропорт мирно дремлет в тишине.

В ночь на седьмое июня, однако, все здесь выглядело совершенно иначе. Стрелки огромных часов на стене показывали уже начало второго, а здание аэровокзала было залито светом, и вечерняя смена служащих в полном составе находилась на своих рабочих местах. Слегка осоловевшие от бесчисленного количества чашечек кофе, выпитого в борьбе с усталостью, они вместе с встречающими — а их было довольно много — с раздражением поглядывали на электронное табло, на котором упрямо и равнодушно светилась только одна строка: «Рейс МА-424, Франкфурт — Будапешт... — и далее, в последней графе, крупно, — задерживается».

Встречающие уныло сидели в креслах, бесцельно слонялись по залу или топтались возле табло. За пультом с надписью «Информация» тоже толком ничего не знали, и девушки в синей форме уже утомились от вежливых ответов на один и тот же вопрос.

— Да, пожалуйста. Рейс задерживается... Нет, не отменен... Во Франкфурте объявлена забастовка работников аэропорта... Когда вылетит? Извините, пока неизвестно...

К окошечку подошли двое стариков, по-видимому, супруги. Даме под семьдесят, мужчина выглядел старше. Терпеливо дождавшись, пока хорошенькая барышня в пилотке, восседавшая за пультом, обратит на них внимание, дама спросила:

— Будьте любезны, самолет из Франкфурта...

— К сожалению, опаздывает, — не дослушав, прервала ее девушка. — Следите, пожалуйста, за табло. — Заученным, усталым жестом она указала на стену. — Рабочие и служащие всех аэропортов ФРГ бастуют. «Резиновая» забастовка...

— «Резиновая»? — Глаза старушки округлились.

— Да, это новая форма. Рейсы не отменяются, работа идет, но только в два раза медленнее. Тянется как резина...

В стеклянной клетке главной диспетчерской, поднятой высоко над землей, начальник смены и его помощники тоже не отрывали глаз от экранов. Но радары оповещения бездействовали. Наконец на экранах что-то замелькало.

— Кажется, входит в зону! — Начальник смены вздохнул с облегчением.

— Очень вовремя, — откликнулся инженер-наблюдатель, не отрываясь от экрана. — Побили свой же рекорд: опоздание ровно на три часа сорок минут.

Ожил динамик дальней связи на пульте возле стены. Командир самолета докладывал, что вошел в зону и просит координаты и разрешение на посадку.

На табло в зале ожидания ободряюще замигал зеленый сигнал, побежали электрические буквы, складываясь в слова: «Рейс МА-424, Франкфурт — Будапешт, прибывает...»

Наконец-то. Оживились встречающие, вздыхали дежурные, таможенники, носильщики. Раздражение и досаду точно ветром сдуло. Одни поспешили к будкам автоматов, чтобы сообщить домочадцам, что скоро будут дома, другие закуривали сигареты и выходили на ближайшую террасу, чтобы посмотреть в бездонное темное небо или на обрамлявшие посадочную полосу огни.

С высоты донесся нарастающий гул моторов. Уже видны были мигающие красные сигналы на носу и хвосте приближающейся стальной птицы. Вот уже громыхнуло шасси, огромный самолет пробежал по бетонной дорожке, теряя скорость, развернулся, подрулил к назначенному месту и замер в неподвижности. Управляемые прилежными руками, к летающему гиганту подкатили самодвижущиеся трапы.

Открылась дверь пассажирского салона. Из него вышли гуськом всего восемь пассажиров. Последним по трапу спустился невысокий мужчина лет сорока. Он был настолько неприметен, что хорошенькая барышня в пилотке, встречающая пассажиров на земле, чуть было не увела группу без него. На плече у вновь прибывшего висели два фотоаппарата, в руке он держал небольшой дорожный саквояж.

Заполнение медицинских карантинных карточек отняло всего несколько минут, и пассажиры проследовали дальше, на паспортный контроль. Здесь процедура длилась и того меньше. Взгляд на пассажира, взгляд на раскрытый паспорт с фотографией его владельца, и тотчас же удар штампа с отметкой о въезде на территорию Венгерской Народной Республики. Место, число, месяц, год. Мужчина с фотоаппаратами по-прежнему держался в хвосте группы. Неуверенные движения и взгляды свидетельствовали о том, что ему незнакомы порядки в этом аэропорту. Пограничный контроль задержал его не дольше других: рост средний, худощав, волосы темно-русые, глаза карие, нос прямой, губы узкие, особых примет не имеет. «Пожалуйста, проходите».

В помещении таможни пассажиры разбирали багаж, чемоданы подавались по транспортеру. Но наш незнакомец не стал дожидаться своего багажа и прошел прямо к двери, над которой светилась красная лампочка. Ему преградил путь таможенник в форме и протянул листок декларации, вежливо указав на фотокамеры — их следовало занести в бланк. Незнакомец быстро его заполнил, но в графе о ввозе аппаратуры оказалось не два, а три названия. Таможенник взял листок и осмотрел фотокамеры, сверяя номера. Это были два великолепных аппарата марки «Минолта», каждый с телеобъективов и блицем. Все было правильно. Таможенник вопросительно взглянул на пассажира, указав пальцем на третью строчку. Иностранец полез в карман и извлек оттуда миниатюрный магнитофон. По размеру он был чуть больше спичечного коробка,

Таможенник подивился чудесной машинке, такой аппарат он видел впервые. Взгляд его упал на паспорт пассажира, в который была вложена декларация.

«Итальянец», — отметил про себя таможенник. На этом языке он не говорил, поэтому жестом попросил открыть фотоаппараты. Пассажир понял, о чем идет речь, и с готовностью открыл обе камеры. Они были пусты. После этого он расстегнул замок-«молнию» на своем саквояже и, пододвинув его таможеннику, указал на десяток уложенных в него коробочек цветной пленки в заводской упаковке. Помогая себе жестами и мимикой, итальянец объяснил, что он знает правила и строго их соблюдает: в самолете он не фотографировал.

Обе стороны остались довольны друг другом, и, пока итальянец укладывал обратно свое имущество, таможенник проштемпелевал декларацию, оторвав перфорированную ее часть для регистрации и хранения, как предусмотрено инструкцией.

Пассажир вышел в зал ожидания. Его никто не встречал. Он неуверенно огляделся и направился в сторону таблички «Прокат автомобилей». За письменным столом с сонным выражением лица сидели двое — полный мужчина лет пятидесяти, напротив него молодой парень, одетый в форму шофера туристической фирмы «Волан».

— Бона сера, — поздоровался пассажир по-итальянски и протянул старшему по возрасту клерку телеграмму. — Я есть Витторио Каррини, — представился итальянец, продолжая говорить на своем языке. — Я заказывал напрокат автомобиль. Вот телеграмма с подтверждением, что заказ принят.

— Си, си, — закивал сонный представитель «Волана». Его знания итальянского этим ограничивались, если не считать еще «но, но». Он поглядел на телеграмму и сказал молодому в комбинезоне: — Вот твой клиент, забирай его.

Парень встал и положил на стол два автомобильных ключа — от зажигания и от дверей. Но когда итальянец потянулся за ними, он выставил руки и с официальным выражением лица провозгласил:

— Прошу предъявить права на вождение автомобиля!

В этом возгласе сознание высокой ответственности в деле обслуживания иностранцев сочеталось с экономическими интересами народного хозяйства республики — уплачено валютой.

— Ага, удостоверение! — догадался итальянец и полез в карман.

Предъявленное удостоверение было тщательно изучено, и ключи наконец перешли в руки гостя.

— Автомобиль оплачен по телеграфу за пять суток, — объяснил старший, но, видя, что Каррини опять непонимающе уставился на него, махнул рукой и жестом показал, что его коллега проводит гостя до машины.

Молодой в комбинезоне направился к выходу, бросив на ходу:

— Распорядись, чтобы задержали автобус. Этот тип меня не захватит, это точно. Мне до утра пришлось бы объяснять, почему и зачем, глуп как пень, одно слово.

Каррини с невозмутимым видом плелся позади провожатого, наклонив голову и улыбаясь: по-венгерски он понимал все до единого слова.

Парень из «Волана» подвел итальянца к новенькому «Фиату-128» и предупредительно открыл перед ним дверцу. Каррини уложил свой скудный багаж на заднее сиденье и, прежде чем сесть за руль, спросил:

— Центро?

Провожатый махнул рукой в направлении города. Тогда итальянец вынул из кармана пятидолларовую бумажку и протянул ее парню.

Молодой человек от изумления щелкнул каблуками и по-военному отсалютовал. «Гляди-ка, какой крез! — подумал он. — Пять долларов на чай!»

Итальянец влез в машину, опустил стекло и плавно тронулся с места.

— Арриведерчи! — крикнул он, отъезжая.

— Чао! — Парень помахал рукой и несколько минут смотрел вслед удалявшимся красным огонькам. Он не заметил, разумеется, что вслед за «фиатом», столь необычно сданным в прокат, с той же стоянки выехал синий лимузин «рено» и покатил итальянцу вдогонку. При выезде на автостраду, ведущую к городу, их отделяло менее двадцати метров.

«Так, пока все идет нормально, — радовался Каррини, поглядывая на преследователя в зеркало заднего обзора. — Он меня нашел».

Обе машины приближались к первому на пути в город тоннелю. Встречных автомобилей не было видно. Каррини сбросил газ и дал синему «рено» догнать себя. Перед самым тоннелем они поравнялись. Из окна «рено» вылетел маленький предмет, похожий на коробочку, и, небольно ударив итальянца в грудь, упал на сиденье рядом. Каррини взял его в правую руку и, зажав в кулаке, продолжал вести машину. «Рено» вышел вперед и два раза мигнул тормозным сигналом. Каррини ответил, тоже два раза мигнув фарами.

Это означало, что все развивается по плану.

«Рено» прибавил скорость и растворился в темноте. Каррини же, не превышая предписанной правилами скорости, ехал по направлению к Будапешту. Развернув одной рукой переброшенный ему пакетик, он обнаружил в нем ключ и записку, на которой стояли два слова, написанные по-немецки: «Восточный вокзал». «Желтый».

Ключ он опустил в карман, а записку, изорвав в мелкие клочки, выбросил в открытое окно, каждый клочок в отдельности.

Поставив машину на стоянку возле Восточного вокзала, итальянец с минуту колебался, брать ли ему с собой фотокамеры, но, приметив неподалеку двух-трех ночных бродяг, обитающих возле вокзалов во всех городах мира, счел более благоразумным повесить обе себе на шею.

«Если их украдут, я никогда не смогу доказать, что именно поэтому не выполнил поручения», — подумал Каррини, и неприятный холодок пробежал у него по спине.

Он поспешил в камеру хранения со шкафами-автоматами. Отыскав шкаф под номером 24, итальянец открыл его подброшенным ему ключом и увидел внутри два небольших чемодана — коричневый и желтый. Согласно полученному указанию он взял желтый, закрыл шкаф, бросил в щель монету, запер дверцу и вынул ключ. Проделав все это, он огляделся. Кроме нескольких измученных ночным ожиданием сонных пассажиров да парочки бродяг, никого не было видно.

Вернувшись к машине, он забрался внутрь, но стекол в окнах опускать не стал. Открыл крышку желтого чемодана — в нем лежало несколько сорочек, галстуков и пижама. Наугад взглянул на размер воротничка — сороковой.

Каррини удовлетворенно присвистнул. Точно его размер.

«Работают по первому классу», — одобрил он про себя.

Прежде чем отправиться «оттуда», Каррини изрядно понервничал. Прошло двадцать лет с того дня, как он покинул родину. Что здесь переменилось с тех пор? Как будут прикрывать и обеспечивать его безопасность те люди, по заданию которых он приехал в Будапешт? Но такой, казалось, пустяк, как правильный размер воротничка рубашки, успокаивал. Да, они предусмотрительны и осторожны, для них нет мелочей. Все как обещали.

Ставка высока. Важна, очень важна та работа, основу для которой поручено заложить именно ему, бывшему фотографу Каррини. И хотя задание отнюдь не опасно, платят за него много, очень много.

Итальянец сунул руку под белье, нащупал на дне чемодана небольшой выступ. Нажал кнопку — сбоку из стенки вывалилась крохотная кассета к его магнитофону. Он вставил ее в аппарат, отъехал со стоянки и, описав большой круг, вырулил на проспект Ракоци.

В этот момент мимо промчался все тот же синий «рено». Каррини не успел заметить, кто сидит за рулем, но понял, что его контролируют.

«Пусть контролируют, — подумал он. — Это мне ничем не грозит. Скорее напротив...»

Не спеша двигаясь по проспекту Ракоци, он включил магнитофон. С минуту слышалось только легкое шипение, затем внезапно, так что Каррини даже вздрогнул, заговорил мужской голос:

«Для вас забронировали номер в гостинице «Будапешт». Номер комнаты 365. Напротив двери — служебная лестница, на всякий случай. Аккредитацию получите завтра у администратора. По-венгерски не говорить. Вы никогда не бывали в Венгрии. Избегайте тех мест, где вас могут узнать. Рисковать не имеете права. Материал, сделанный за день, оставляйте в шкафу-автомате на вокзале. Каждый раз меняйте чемодан. Оружие не применять даже с целью самообороны. Если оно при вас, положите в чемодан и оставьте на вокзале в шкафу завтра же. Адреса зашиты в воротнике клетчатой сорочки. Выучите их наизусть, записку уничтожьте. Тринадцатого июня вы должны возвратиться вместе с последним материалом. Ваши материалы будут забирать систематически, каждый день. Постарайтесь узнать данные на сфотографированных вами лиц. Настоящую запись тотчас сотрите, не выходя из машины, вместо нее запишите музыку. Проверьте, стерта ли запись. Вы слышали инструкцию шефа».

Каррини перемотал пленку и прослушал ее еще раз, запоминая правила и запреты. Запись кончилась. Тогда он достал малюсенький микрофон, величиной с горошину, вставил его в магнитофон и поискал в эфире легкую музыку по автомобильному радиоприемнику. Затем он поставил магнитофон на запись. Тем временем «фиат» уже достиг площади имени Москвы.

Перед станцией фуникулера зажегся красный светофор. Остановившись, Каррини услышал тихий щелчок — пленка кончилась. Завернув на стоянку возле отеля «Будапешт», Каррини выключил мотор. В наступившей тишине он еще раз проиграл всю кассету. Текст инструкции исчез, вместо него звучала музыка.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Директор института Бела Имре всегда считал, что наиболее показательным для любого предприятия или учреждения является не административное помещение, а продукция, иными словами — результат труда этого предприятия. Поэтому четыре заводских цеха и две огромные лаборатории руководились из скромного двухэтажного здания. Впрочем, Имре формулировал это иначе: не руководились, а обслуживались. Более того, административное здание с вывеской «Энергетика» отнюдь не было переполнено до отказа всевозможными сотрудниками, как кто часто бывает. Сотрудники «Энергетики» не страдали от тесноты, они работали спокойно и размеренно, не мешая друг другу.

Бела Имре возглавлял институт, а точнее научно-производственный комбинат, уже около пятнадцати лет. За это время электронная продукция, приборы и оборудование с маркой «Энергетика» завоевали серьезный авторитет во всех странах СЭВ, а также и на рынках Запада.

Работал Имре много. Обычно он приезжал в свой кабинет к семи утра, за час до начала рабочего дня, и трудился до шести-семи вечера. Утром, когда административное здание еще пустовало и в нем царила тишина, он мог сосредоточиться на проектах и отчетах, оценить предложения, изучить материалы, подготовленные к совещаниям, а главное — разобраться и вникнуть в оперативные документы, поступавшие из лабораторий, где велись эксперименты, и из цехов, выпускавших готовую продукцию.

Сегодня, однако, часы показывали только шесть, а он уже сидел за своим столом. Раскрыв рабочую папку, обтянутую сафьяном, он сосредоточенно читал подшитые в ней документы, исполненные на венгерском и русском языках. Правда, говорил он по-русски с трудом, но знал язык достаточно хорошо, чтобы, читая, заметить опечатки или неудачно переведенную фразу. Впрочем, международный отдел его института работал безукоризненно. Дочитав до конца, Имре захлопнул папку и подумал: «Надо будет отметить внеочередной премией и референта и машинистку».

Он откинулся в кресле, включил радио и минуту спустя услышал знакомые сигналы точного времени, затем голос диктора произнес:

— Говорит Будапешт, радиостанция имени Кошута. Местное время семь часов утра, восьмое июня тысяча девятьсот семьдесят восьмого года, четверг. Приветствуем наших слушателей, отправляющихся сейчас на работу. Институт метеорологии сообщает прогноз погоды...

В этот момент резко распахнулась обитая изнутри кожей дверь и быстрым шагом вошла Тереза Кипчеш, его секретарша, весело напевая. Ее стройную, по-мальчишески чуть угловатую фигуру ладно облегал кремового цвета костюм с коричневой блузкой. Белокурые тонкие волосы, разделенные посередине пробором, едва прикрывали уши, а с боков были чуть-чуть подвиты парикмахером. Эта искусная прическа делала ее несколько продолговатое лицо более круглым, смягчая резкие волевые черты, — Тери было за тридцать.

Увидев директора, сидящего за столом, Тереза смутилась:

— Извините. Я думала, что вы еще не пришли. Простите за вторжение!

— Все в порядке, Тери. — Имре выключил радио. — Очень рад, что и вы явились сегодня спозаранку. Тери опустила глаза, улыбнувшись:

— Как вы сегодня элегантны, товарищ Имре! Наверное, посвятили больше времени своему туалету, чем всегда?

— Пожалуй. — Имре легко поднялся с кресла и вышел из-за стола. Ему приятна была эта внимательность секретарши, хотя в ее больших зеленоватых глазах он уловил скрытую усмешку. Он сделал еще шаг вперед и, потянувшись, расправил плечи, как все высокие люди, привыкшие сутулиться. Затем машинальным жестом одернул пиджак и провел ладонями по белым и уже редеющим волосам.

— Почему это вас удивляет? Разве в другие дни я выгляжу хуже? Впрочем, вы правы: сегодня особый день. Мы подписываем соглашение о сотрудничестве с советскими и немецкими товарищами. Это требует некоторой торжественности, не правда ли?

Девушка рассмеялась.

— А поскольку государственный секретарь тоже будет присутствовать при подписании, — продолжал Имре с полной серьезностью, — о его костюме вы также получите точный отчет, обещаю вам. Взамен же прошу вас напомнить мне программу на сегодняшний день.

Тереза выбежала к себе в приемную и через минуту вернулась, вооруженная блокнотом и карандашом. Она присела на столик, стоявший у стены, открыла блокнот и начала перечислять:

— В девять, как вы уже сказали, торжественное подписание в министерстве. В одиннадцать вы проводите совещание руководителей отделов и цехов. К четырнадцати часам вас ждут на Будапештском химическом комбинате, где продемонстрируют в действии защитные пластины с новым покрытием. В шестнадцать часов вам следует быть на заседании бюро райкома партии, а вечером вы собирались посетить вашего друга Додека. Подполковник Рона специально звонил мне вчера, чтобы я не забыла напомнить вам об этом.

— Да, да, навестить Додека. — Имре задумчиво посмотрел в окно. — Навестить моего напарника. — Он с минуту помолчал, затем снова взглянул на Терезу: — Так что еще?

— Звонили из туристического агентства «Ибус». Там все в порядке. Им удалось составить небольшое турне по европейским странам для ваших молодых, как вы и просили. Сегодня уже можно взять проездные документы.

— Спасибо, Терн, это хорошая новость! — отозвался Имре, и в голосе его прозвучала радость. — Между подписанием в министерстве и совещанием я сумею выкроить четверть часа, чтобы заехать за ними. Представляете, как будут рады моя дочь и зять?

— Прекрасный свадебный подарок вы им приготовили! Лучшего и пожелать нельзя, право.

Оба помолчали. Неслышно ступая по толстому ковру, Икра прошел в угол кабинета и опустился в кресло возле курительного столика. Опершись на руки, он некоторое время смотрел в окно отсутствующим взглядом.

— Пока они будут путешествовать, буду их ждать, — сказал он негромко. — А что потом? А потом я останусь совсем один. Вернувшись, дочь переедет к мужу.

— Почему вы не женитесь, товарищ директор? — Тереза повернулась к нему лицом. — Ведь прошло уже два года, как умерла ваша жена. В народе говорят, мужчине трудно жить одному.

Имре ничего не ответил.

Тереза поняла, что перешла границу дозволенного, и поспешила перевести разговор на другую тему.

— Позвольте задать вам один вопрос, — сказала она и, поскольку Имре ободряюще поднял на нее глаза, спросила: — Каждый раз, когда вы говорите о товарище Додеке, вы почему-то называете его напарником. Что это значит?

Имре насупился.

— Вы сегодня, Терике, просто беспощадны...

Девушка покраснела.

— Прошу прощения...

Она встала, захлопнула блокнот и щелкнула кнопкой шариковой ручки.

— Я приготовлю вам кофе.

Тери была уже у двери. Имре ее остановил.

— Скажите, Терике, как давно мы работаем вместе?

— Шестой год, товарищ директор.

Минут десять спустя, когда Тереза вернулась с подносом, на котором дымился кофе в белой чашке, на ней был надет голубоватый, тщательно накрахмаленный рабочий халат. Директор сидел на прежнем месте в углу и читал отчет за неделю, судя по надписи на папке, из лаборатории номер два. Тери молча поставила перед ним поднос с чашкой, сахарницей и крошечным сливочником.

Имре взглянул на нее: ее лицо, как и подобает дисциплинированной секретарше, было серьезно и сосредоточенно.

— Принесите ваш кофе сюда и садитесь вот здесь. — Он указал на соседнее кресло.

После того как Тери выполнила его просьбу, Имре раскрыл длинный серебряный портсигар, лежавший на столе, и предложил ей сигарету. Оба закурили.

— Значит, почему напарник? Это длинная история, Тери. Началась она тогда, когда вас еще не было на свете, в годы войны.

Поздней осенью сорок четвертого, когда коммунистическая партия, находившаяся в глубоком подполье, провозгласила переход к вооруженной борьбе против немецких оккупантов и их доморощенных прихвостней-нилашистов, я стал членом одной из групп Сопротивления. Мы добыли себе оружие — несколько пистолетов, солидный запас патронов и, помнится, даже с десяток гранат. Успешно завершили несколько диверсий и вооруженных нападений, но вот однажды вечером — это было в начале декабря — вблизи площади Кальвария неожиданно напоролись на эсэсовский патруль. Их было трое. Так же как и нас — Балинт Рона, его младший брат и я. Мы открыли огонь чуть ли не в упор, эсэсовцы не успели даже схватиться за автоматы. Мы оттащили трупы в кусты, отобрав оружие и боеприпасы. Рона заметил, что командир патруля, лейтенант, убит выстрелом прямо в лоб. Мундир его остался цел, даже без капли крови. Мы стащили с него мундир и со всеми документами унесли с собой на нашу базу. Разумеется, документы двух других патрульных мы тоже прихватили. В те дни в осажденном Будапеште на улицах и площадях валялись десятки неубранных трупов, и мы были уверены, что, поступив таким образом, затрудним опознание убитых, если даже кому-нибудь и придет в голову их искать.

— Я знала, что вы были партизаном, — сказала Тереза, — мне говорили об этом, а потом я видела у вас партизанскую медаль. И все-таки...

— На другой день мы доложили обо всем командиру отряда, а тот, в свою очередь, через связного высшему командованию. — Имре положил сигарету в пепельницу. — В то время я работал на машиностроительном заводе «Ганз», он считался военным предприятием, мы имели броню, и меня не призвали в армию. На своем токарном станке я как раз вытачивал какую-то деталь для портального крана, поврежденного при бомбежке, когда незаметно ко мне подошел командир нашего отряда. «Ты еще не разучился говорить по-немецки?» — тихо спросил он. «Шутишь? — ответил я. — Это же мой второй родной язык!» — «Вот и мы подумали о том же», — добавил он. «А еще о чем?» — поинтересовался я, по правде сказать, несколько недовольный его чересчур таинственным видом. Но командир тут же улыбнулся: «О том, что из тебя получится прекрасный эсэсовский офицер! Я получил указание переодеть тебя в лейтенантский мундир и поставить задачу — добывать оружие и, главное, продовольствие для наших товарищей партизан».

— Извините, не понимаю, — несмело прервала его Тери. — Каким образом немецкий может быть вашим родным языком?

— Мои родители были немцами, или, если угодно, швабами. Еще при Марии-Терезии наших предков переселили сюда из Австрии. В сорок втором году, когда переписывали всех фольксдойчей, мой отец отказался от своей принадлежности к «высшей» расе и написал в анкете «мадьяр». Мой старик был закоренелым социал-демократом. Когда-то наша фамилия звучала иначе — Иннауэр, позже он превратил ее в венгерскую — Имре. Но в школу я ходил немецкую. Нас учили там литературному немецкому языку. Мой отец хотел, чтобы я выучил немецкий в совершенстве еще мальчиком. Так и получилось.

— И вы перерядились в эсэсовского офицера?

— Заставила необходимость. Мы не могли ждать оружия от господа бога. Товарищи подсказали мне, в какую казарму идти. Там размещались остатки немецких и венгерских частей. Роты, оставшиеся без командиров, и командиры без солдат, а также вооруженные банды нилашистов и прочий сброд. В казарме только и говорили о «секретном оружии» Гитлера, болтали об окончательной победе и об ударной армии СС, якобы идущей на выручку окруженному Будапешту. Хаос, неразбериха, а в душах — уныние. После того как я удостоверил свою личность с помощью документа убитого лейтенанта, моей персоной уже никто не интересовался.

— Ну а потом, позже, вас не стали подозревать?

Имре рассмеялся.

— Признаюсь, я все время так боялся этого, что за весь день произносил две-три фразы. По этой причине окружающие считали меня надменным и необщительным, замкнутым в себе гордецом, как и полагается эсэсовскому офицеру, человеку «высшей» расы. Это было мне очень на руку. — Имре сделал паузу, затем продолжал: — Задачу свою мне удавалось выполнять. Я незаметно собирал автоматы, доставал пистолеты и передавал их нашему связному. От него же вскоре я получил новое указание: Иштван Додек арестован и находится в казарме. Его надо спасти!

— А вы знали товарища Додека в лицо?

— Я видел его несколько раз. Знал, что он входит в руководство партии, но лично не был с ним знаком.

— А как же там, в казарме, вы его узнали?

— Самое трудное было выяснить, где его содержат. Одно за другим я терпеливо обходил все помещения, в которых томились заключенные. Под видом проверки охраны я требовал открыть дверь и входил в камеру. Наконец в одном из подвальных казематов я обнаружил Иштвана Додека. Он был оборван, небрит, лицо сплошь покрыто кровоподтеками. Его, видимо, долго избивали, прежде чем бросить в этот подвал. Додек взглянул на меня и узнал. Я перехватил этот взгляд — в нем сначала отразилось изумление, а потом такая жгучая ненависть, что один из моих провожатых поднял было плеть для удара. Я удержал его руку. «Не надо. Мы еще рассчитаемся», — сказал я небрежно, чтобы он не уловил в моем голосе другого оттенка.

Тери глубоко затянулась сигаретой и опустила голову, видимо, стараясь представить себе эту сцену.

— На другой день было рождество. Нилашисты и прочие «добрые христиане» уже с утра начали прикладываться к бутылкам, так что к вечеру вся банда едва держалась на ногах. Они пели пьяными голосами, чокались за здоровье фюрера, за процветание Салаши, за победу «великой Германии» и в конце концов решили, что к Новому году очистят казарму, иными словами, расстреляют всех томившихся в подвалах.

— Какой ужас!

— Я отправился к дежурному офицеру. Он тоже был пьян, но с ним еще можно было разговаривать. «Герр лейтенант, — сказал я по-немецки, очень строго и резко, по-военному. — Прошу дать мне одного человека для сопровождения». Поначалу он уставился на меня, не понимая, чего я от него хочу. «Я получил донесение, — добавил я быстро, не давая ему времени осмыслить сказанное, — что недалеко от казармы бандиты-коммунисты начинили минами целый подвал. Надо немедленно обезвредить их. — С минуту я прикидывал, скольких заключенных смогу вывести отсюда без особого шума, не привлекая к себе внимания. — Для разминирования мне понадобится пятнадцать человек заключенных». Наконец дежурный офицер понял, о чем идет речь: руками несчастных я хочу извлечь мины из опасной зоны. «О, разумеется! — Он осклабился пьяной улыбкой. — Вы могли бы забрать всех, по крайней мере, мы сэкономили бы патроны», — добавил он и взялся за телефонную трубку. Через несколько минут я получил в свое распоряжение здоровенного нилашиста, затянутого в форму и с автоматом на шее.

Тереза что-то хотела сказать, но затем спохватилась. Широко раскрыв глаза, она смотрела на рассказчика, тоже побледневшего от воспоминаний.

— Я спустился в подвал. Узники в страхе прижались к стенам, увидев меня и конвоира. «Иштван Додек!» — выкрикнул я. Додек вышел вперед. Его взгляд был устремлен за мою спину. В проеме открытой двери стоял нилашист с автоматом наготове. Я схватил Додека за грудь и притянул к себе. «Приди в себя, — шепнул я ему. — Если в камере есть еще коммунисты, возьми их с собой!» — «Ты сволочь!» — так же тихо ответил он. «А ты идиот!» — успокоил я его. Додек потом рассказывал, что эти слова действительно его успокоили.

Тереза рассмеялась.

— Смекнув, в чем дело, Додек указал на одного мужчину и одну женщину, я отобрал остальных, в том числе женщин и детей. Мы вышли за ворота казармы. Куда же теперь? Я ломал голову, что делать. На безлюдной темной улице дети с плачем прижимались к матерям. «Заткните им глотку!» — заорал конвоир. Я незаметно спустил с предохранителя курок пистолета. «Эй, братец!» — крикнул я конвоиру, он обернулся и остолбенело уставился на меня — ни разу не слышал, чтобы я говорил по-венгерски. Я выстрелил ему в лицо.

Тери содрогнулась.

— Вам жаль его? — спросил Имре.

— Нет, конечно, нет. Но сейчас даже представить себе невозможно... — Она не закончила фразу.

— Как я мог убить человека? Смог. — После небольшой паузы Имре продолжал: — Внезапно яркий свет залил улицу и все дома в округе. Советские ночные бомбардировщики развесили над городом «сталинградские свечи», так называли осветительные ракеты на парашютах. Немного погодя раздались взрывы — началась бомбежка. «Бегите!» — крикнул Додек. Сам он бросился на землю и пополз к убитому мною нилашисту, чтобы забрать автомат. Остальные беглецы в считанные минуты будто растворились в переулках и подворотнях домов. Мы ползли по мостовой вместе с Додеком, почти плечом к плечу. Взрывы бомб надвигались все ближе. «Скорее!» — закричал Додек и, пригнувшись, бросился бежать к развалинам дома, видневшегося неподалеку. С минуту я колебался, бежать ли следом, затем вскочил, но догнать Додека уже не мог. Рядом разорвалась бомба, меня оглушило и отбросило в сторону. На рассвете я пришел в себя. Пошатываясь, кое-как дотащился до развалин, к которым побежал Додек. Искал его, но не нашел. Только два года спустя я узнал, что ему удалось спастись и пробраться к русским.

— А Додек вас не искал?

— Искал. Но в темноте и в хаосе после бомбежки не смог меня найти. Не буду уж говорить о том, как мне удалось пережить следующие три недели. То в мундире эсэсовца, то в гражданской одежде. Так до прихода советских войск, освободивших Будапешт. А потом началось. — Имре вздохнул. — В марте сорок шестого года на меня пришел донос, я был арестован и предстал перед народным трибуналом.

— Вы перед трибуналом?! — В голосе Терезы прозвучало искреннее изумление.

— Да, некто по имени Роберт Хабер написал на меня донос, будто бы в ту рождественскую ночь я принимал участие в казнях и массовых расстрелах, что он видел меня своими глазами и я даже выстрелил в него, но только ранил, а потом он каким-то чудом уцелел. Он подтвердил все это на допросе в полиции.

— Но ведь в ту ночь вы спасли Иштвана Додека и еще несколько человек?

— Откуда-то появился еще один свидетель, по имени Нандор Саас, которого я тоже никогда в жизни не видел.

— Но Додек?! Он не защитил вас перед судом?

— В то время его не было в Венгрии. Он сражался в конце войны на стороне советских войск и при одной из воздушных атак немцев был тяжело ранен осколком в голову — попал в советский полевой госпиталь в Кечкемете, а оттуда вместе с другими тяжелоранеными — в тыловой под Киевом. Только в начале сорок седьмого года он вернулся на родину. До той поры мы ничего не знали о нем, а если бы и нашли, это бы не помогло: из-за ранения он потерял память на некоторое время. Мой командир партизанской группы погиб в одной из последних перестрелок.

— Ужасно! Но те люди, которым вы спасли жизнь?

— Они ведь не могли меня толком разглядеть. До сегодняшнего дня я не знаю их имен, где они, живы или умерли. Кроме того, доносчик очень хорошо и ловко все рассчитал. Время крупных процессов над военными преступниками уже миновало. Поэтому о моем обвинении в газетах появилось всего две-три строчки. Всеобщее внимание и газетные страницы захватили другие темы: восстановление страны, борьба между партиями и объявления о розыске родственников.

— А товарищ Рона?

— Он был единственным, кто явился и присутствовал на заседании трибунала. В то время он уже имел звание лейтенанта народной полиции. Смело и решительно он свидетельствовал в мою пользу, защищал меня изо всех сил, даже сцепился с прокурором. Потом произошло нечто странное. Нандор Саас вдруг отказался от всех своих показаний, данных на предварительном следствии, а Роберт Хабер бесследно исчез. Говорили, бежал за границу. Позже Нандор Саас тоже последовал его примеру.

— Значит, бежали оба доносчика? Оба свидетеля обвинения?! — Тереза изумилась. — В таком случае вас должны были оправдать.

— Да, меня оправдали. Но только не из-за отсутствия состава преступления, а по недоказанности обвинения! Понимаете разницу? Приговор как бы зафиксировал — да, он преступник, но только нет доказательств!

— Я понимаю, как вы были оскорблены!

— Потом, когда я вернулся на завод «Ганз», меня избрали партийным секретарем одного из цехов. Два года спустя я стал начальником производства всего комбината. Некоторое время дела шли хорошо.

Но вот в один прекрасный день на меня вновь поступило заявление о том, что я во время войны служил в войсках СС и имел звание лейтенанта. Имени заявителя мне не назвали, но дело было заведено и процесс начат. Я был уверен, что уж на этот раз мое положение куда тверже, ведь свидетелями моей невиновности выступил не только Балинт Рона, но и сам Иштван Додек. Но я ошибался. Меня опять оправдали и освободили из-под стражи, но цена оказалась слишком высока: Рона был вскоре уволен из органов внутренних дел, и кто-то неизвестный вообще преградил ему путь на государственную службу. Что же касается Додека, то тут и вовсе произошли чудеса.

— Что же сделали с ним?

— Во время слушания моего дела вдруг «выяснилось», что Додек был карателем и охотился за партизанами. Сразу же после свидетельства в мою пользу его арестовали прямо в зале суда. Я вышел на свободу, зато посадили в тюрьму его. Он получил пять лет. Вот тогда-то Додек и придумал это выражение: «напарники». Я выхожу, он садится.

— Невероятно!

— В пятьдесят третьем году Иштван Додек был освобожден досрочно и полностью реабилитирован. Ведь он никогда не призывался в армию, не был солдатом при Хорти и просто не мог быть карателем. Балинта Рону тоже восстановили в должности и в звании. Оба они рассказали мне потом, что их в ходе процесса деликатно предупреждали: если, мол, они не покажут против меня, то сами попадут в беду. Но они не испугались и остались верны правде.

Имре умолк. Тери сидела неподвижно, боясь нарушить это молчание.

Директор вновь взял в руки отчет лаборатории и, раскрыв папку, углубился в чтение, словно забыл о девушке, сидевшей рядом.

Тери медленно поднялась, собрала чашки и вышла.

Минуту спустя она вернулась и стала на пороге.

— Скажите, товарищ Имре, зачем вы рассказали мне все это? Ведь вы сами упрекнули меня в том, что я сегодня слишком любопытна!

Имре словно не слышал ее слов.

— Потрудитесь взглянуть, здесь ли главный инженер? — Голос его прозвучал сухо, почти резко. — Если он еще не уехал, попросите зайти ко мне. Позаботьтесь также о том, чтобы все материалы к совещанию руководителей цехов и подразделений передали также в отдел информации и пропаганды — пусть подготовят заявления для печати.

Он повернулся к Терезе лицом, оглядел ее мальчишескую фигурку в голубоватом форменном халате и тепло ей улыбнулся:

— Шесть лет, Терике, это срок, за который два таких человека, как мы с вами, работающие рядом, становятся понемногу друзьями, а? В особенности если один из них останется скоро в полном одиночестве.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Каррини готовился к постепенному развитию событий, но с первого же дня началась бешеная гонка.

С утра никаких дел как будто не намечалось. Он просто сидел в своем «фиате», припарковавшись у тротуара напротив главного входа в административное здание института «Энергетика», и ждал. На сиденье рядом лежал миниатюрный фотоаппарат, вооруженный мощным телеобъективом.

В семь утра у подъезда никакого движения не наблюдалось.

В половине восьмого площадка перед подъездом заметно оживилась — служащие шли на работу.

Директор появился в половине девятого. Выйдя из стеклянных дверей. Имре остановился на верхней ступеньке лестницы. В руках у него был темно-коричневый портфель типа «дипломат».

Каррини торопливо навел объектив и нажал спуск несколько раз.

Директор обвел взглядом площадь перед зданием, видимо, отыскивая свою машину. От угла автостоянки тронулся черный «мерседес», и Имре не спеша стал спускаться по лестнице ему навстречу.

Фотоаппарат итальянца тихонько щелкнул три раза, один за другим. Четвертый снимок он сделал, когда директор сидел рядом с шофером, пятый — вслед отъезжающему «мерседесу», чтобы зафиксировать номерной знак.

Отложив аппарат, Каррини включил скорость и помчался вслед за элегантным лимузином директора.

Имре вышел возле подъезда министерства. Сделав еще один снимок, итальянец нашел место для своего «фиата», вылез, запер дверь и остановился в нерешительности. Что делать дальше? О том, чтобы проникнуть в здание вслед за объектом, не могло быть и речи. На всякий случай он повесил большой аппарат себе на шею, маленький сунул в карман и прогулочным шагом направился к министерству.

Ему неожиданно повезло — возле дверей толпилась изрядная стайка журналистов и фоторепортеров. У вахтера в форменной фуражке, увидевшего на шее Каррини аппарат с большим профессиональным объективом, не возникло, естественно, никаких подозрений, он причислил его к шумной журналистской братии.

Представители прессы, радио и телевидения прибыли для того, чтобы присутствовать на церемонии подписания межгосударственного соглашения. Каррини словно прилип к телеоператорам, не отставая от них ни на шаг. Он шарил взглядом по сторонам в поисках Имре.

Высокие двери зала совещаний на третьем этаже были распахнуты настежь. В центре зала стоял огромный, длинный стол, повернутый поперек и покрытый шоколадного цвета сукном. Посредине его лежали три одинаковые темно-зеленые сафьяновые папки.

Первым, кого увидел Каррини еще из дверей, был Имре. В этот момент он садился к столу. Справа от него села стройная подтянутая женщина средних лет со светло-русыми волосами и строгим лицом, слева — небольшого роста полный мужчина, тоже средних лет, в очках и сером костюме. Мужчина добродушно улыбался. Разом вспыхнули телевизионные софиты, защелкали вспышки блицев. Не терял времени и Каррини.

— Кто из них русский? — негромко спросил один из осветителей, регулируя луч своего прибора.

— Женщина, — ответил оператор кинохроники. — Следуй за мной, когда я буду подходить к ней с камерой.

Репортер телевизионных новостей негромко наговаривал в микрофон текст для снимаемого кадра:

— В международном научно-техническом сотрудничестве между странами — членами СЭВ в настоящее время принимают участие более двух тысяч двухсот научных и научно-проектных организаций...

Каррини придвинулся к нему поближе. Нащупав под лацканом пиджака пуговицу, он повернул ее в сторону репортера и нажал кнопку миниатюрного магнитофона в кармане.

Церемония шла своим чередом — подписи, рукопожатия, поздравления. Затем все проследовали в кабинет министра.

Каррини понял, что пора сматываться. Незаметным движением он выключил магнитофон и, смешавшись с толпой журналистов, покинул здание министерства.

В переулке через два квартала он наскоро позавтракал в какой-то закусочной, тушеная печенка пришлась ему по вкусу. После этого он не спеша вернулся к своему «фиату», сел в него, сделал несколько кругов, выжидая время, затем, ловко выгадывая сантиметры, приткнул свою малолитражку на стоянке таким образом, чтобы наблюдать за черным «мерседесом».

Машина Белы Имре остановилась в начале бульварного кольца Танач, напротив агентства «Ибус». Каррини притормозил неподалеку. На этот раз он успел сделать два снимка: директор выходит из машины и второй — директор на фоне вывески «Ибус». Ему опять повезло, Имре задержался у дверей, пропуская выходящую женщину.

В просторном вестибюле было прохладно. Имре направился к окошечку с табличкой «Индивидуальные поездки по странам Европы».

— Мое имя Бела Имре, — представился он сотруднице агентства.

Барышня в очках любезно ответила:

— Прошу, для вас все готово. — С этими словами она положила перед директором небольшой пакет с какими-то документами.

Каррини незаметно подошел ближе и, сделав вид, что рассматривает рекламные проспекты в витрине, взял лист бумаги и вытащил авторучку. Попутно, разумеется, он опять включил свой миниатюрный магнитофон.

— Нам удалось организовать маршрут именно так, как вы просили. — Девушка старалась угодить клиенту.

Имре поблагодарил и раскрыл свой «дипломат», чтобы положить туда врученный ему пакет.

Атласная подкладка внутри «дипломата» была оливкового цвета.

Девушка остановила посетителя.

— Еще минуточку, пожалуйста, — попросила она. — Не откажите в любезности просмотреть документы, вдруг что-нибудь покажется неясным. Прошу извинить, но мне поручили исполнить этот заказ с особым вниманием. Так и сказали: речь идет о свадебном путешествии.

Она с любопытством взглянула на стоящего перед ней немолодого мужчину.

Имре с трудом удержался, чтобы не рассмеяться.

— Это не мое свадебное путешествие, — ответил он смущенно и тут же рассердился на себя за это. — Едут моя дочь и ее молодой муж.

— Да, конечно. — Девушка в очках окончательно воодушевилась, до такой степени, что Имре даже обиделся: неужели он настолько стар, что не может сойти за жениха? В пылу служебного рвения девушка между тем продолжала, не зная пощады: — Я помню даже их имена: Жакан Габор и его супруга, урожденная Имре Нора, не правда ли?

— У вас превосходная память, мадемуазель.

Имре вынул один за другим все документы из пакета и перелистал их, дабы убедиться в правильности написания фамилий.

— Вы позволите? — Девушка была неумолима. Она взяла из его рук пакетик и всю пачку бумаг, чтобы продемонстрировать клиенту каждую в отдельности. — Прошу внимания! Отправление двенадцатого июня из Будапешта. В Венецию супруги прибывают на другой день утром и проводят здесь четыре дня и три ночи. На четвертый день вечером отправляются в Рим. Три дня, две ночи. Из Рима самолетом летят через Цюрих в Мюнхен. Семь дней, шесть ночей проводят в столице Баварии, затем посещают Франкфурт и Гамбург. Обратный путь составляет три дня, из них две ночи они ночуют в Вене. По всему маршруту останавливаются только в первоклассных отелях. — Девушка перевела дух. — А теперь прошу вас пройти в кассу и оплатить весь тур... За это время я упакую документы.

Последние две фразы Каррини слышал, уже семеня к выходу. У дверей он повернул к себе лацкан пиджака и добавил в микрофон:

— Подкладка «дипломата» цвета спелых оливок!

Закончив рабочий день, Имре отослал шофера домой и сам сел за руль черного «мерседеса». В условленном месте он остановился, посадил в машину своего друга подполковника Балинта Рону, переехал Дунай по Цепному мосту и помчался в сторону живописных гор Пилиш.

Русоволосый, по-медвежьи крепко скроенный, всегда уравновешенный, подполковник некоторое время молча смотрел на дорогу, но после того, как Имре ловко совершил один за другим несколько обгонов, не удержался, чтобы не проворчать:

— Я вижу, ты кое-чему научился у своей секретарши! Такой же гонщик, как и она. Что это, ралли?

— У меня недоброе предчувствие. Не знаю, в чем дело, но что-то словно гонит меня к старику. — После паузы Имре сделал над собой усилие и продолжал уже другим тоном: — Тереза, между прочим, в прошлое воскресенье в своей категории была второй. Подумать только, без пяти минут чемпионка каждое утро варит мне кофе!

Рона барабанил пальцем по пряжке слишком свободного для него ремня безопасности.

— Эту штуку отрегулировали на твои сто килограммов, — в своем обычном ворчливом тоне заключил Рона, — все время съезжает у меня с плеча. Что тебя тревожит? Что-нибудь со стариком?

— Толком не знаю. Унылый он какой-то, подавленный. Три дня назад я разговаривал с ним по междугородной. У него опять поднялся сахар в крови. Несколько дней подряд ему не вводили инсулин, врач почему-то не приехал. Нелегко ему приходится вот так, в одиночестве, на старости лет.

— А что прикажешь делать? Додек чувствует себя хорошо только здесь, в своей лесной избушке, вдали от людей. Ты же знаешь, как он упрям.

Несколько минут оба молчали. Рона уважал и любил Додека, но уже не один раз подумывал о том, что старик не должен вот так уединяться. Верно, он отсидел в тюрьме по ложному обвинению почти четыре года, но со дня его освобождения и реабилитации прошло уже двадцать пять лет. Четверть века, шутка сказать.

Они съехали с шоссе и повернули налево по лесной дороге.

Вот тут-то и настиг их Каррини на своем «фиате». Итальянец не стал сворачивать на лесную дорогу, а проехал вперед и остановился на обочине шоссе. Выждав несколько минут, он повесил на шею фотоаппарат, вылез из машины, запер дверцу и углубился в лес.

Имре и его спутник подъехали между тем к бревенчатой, украшенной затейливой резьбой лесной сторожке. Домик имел ухоженный и приветливый вид, три ступеньки вели на небольшую терраску, на которой сейчас и стоял Иштван Додек.

Коротко стриженная голова его была совсем седа, взгляд когда-то голубых глаз потух, лицо бороздили глубокие морщины, оно было печальным. Хотя Додеку не было и шестидесяти, он казался глубоким стариком.

— Как дела, Пишта? — бодрым тоном загремел Рона. — А почему Цезарь нас не приветствует как всегда?

Старик грустно покачал головой и только после дружеских объятий сказал тихо:

— Цезарь теперь уже никого не приветствует. Почувствовал, видно, что через две недели я ухожу на пенсию и переселяюсь в деревню. Вот и не захотел перебираться на новое место. Покинул меня навсегда,

— Неужто сбежал? — удивился Имре.

— Нет, на предательство он был не способен. Цезарь был собакой, а не человеком. — Помолчав немного, Додек сказал: — На прошлой неделе он умер. — В глазах старика отразилась боль. Имре сочувственно посмотрел на друга.

— Не печалься, старина, дело поправимое. — Голос директора прозвучал неестественно бодро. — Добуду я тебе другого щенка.

— Не надо. Такого пса, каким был Цезарь, мне никогда уже не иметь. Да и домик мой в селе уже готов, надо перебираться. В селе не в лесу, к чему там собака? — Додек постарался переменить тон разговора. — Ну, не будем! Присаживайтесь вон туда. — Он указал на пару табуреток возле покрытого пестрой скатертью стола в углу террасы. — Сейчас я принесу что-нибудь перекусить.

Старик ушел в дом. Имре и Рона молча переглянулись, затем подполковник сел на указанное ему место, а Имре прошел в другой конец террасы, где сиротливо стояла на маленьком столике пишущая машинка.

— Он не работает, — сказал Имре. — В машинке все та же страница, что и в прошлый мой приезд.

— Быть может, смерть собаки выбила его из колеи? Ничего, ты его встряхнешь, тебя он всегда слушался.

Додек вернулся. Он принес хлеба и мяса.

— О, дичинка! Неужто дикий кабан? — обрадовался Имре.

Старик лукаво подмигнул:

— На блюде он не такой уж дикий.

— Я вижу, ты тут совсем обленился, — с добродушным укором заметил Имре, принимаясь за еду. — За целую неделю ни строчки. А что скажут наши товарищи из Института истории рабочего движения? Ведь они постарались обеспечить для твоих воспоминаний не только типографию, но и место на книжной полке!

— Не беда, обойдется пока эта полка без моей персоны. — Забывшись, Додек поднял правую руку чуть выше пояса, лицо его сморщилось от боли. — Вот, дальше не поднимается. Печатать не могу, одно мучение.

— Вот что, Додек: я достану тебе путевку в санаторий. Поедешь на горячие ключи, в Хёвиз, — сказал Рона.

Додек отмахнулся и налил подполковнику вина. Имре попросил стакан воды — за рулем.

— За ваше здоровье, друзья! — Старик поднял бокал.

— За твое!

Тем временем Каррини пробирался сквозь заросли, возвращаясь назад, к своему «фиату». Он был доволен: ему удалось сделать много снимков всей троицы.

— Становится прохладно, — сказал Додек. — Лучше перейти в дом.

Общими силами убрали со стола. Имре вручил старику пригласительный билет, отпечатанный на атласном картоне. Додек нацепил очки.

— Вот так новость! Значит, девочка выходит замуж?

— Получается так, — отозвался Имре. — Теперь я тоже останусь в одиночестве. Ты мог бы дать мне несколько полезных советов о том, что делать человеку в таком положении.

— Охотно. Уж в этой-то науке я профессор, — горько усмехнувшись, сказал Додек.

Пользуясь случаем, капитан Иштван Кути посвящал в свои литературные замыслы собственного начальника — Балинта Рону:

— На днях я имел разговор с одним знакомым журналистом, я показал ему свой старый роман и два коротких рассказа. По его мнению, у меня хорошо получаются диалоги. Говорит, у меня определенно есть талант, надо писать для театра!

Рона согласно кивал, сохраняя при этом серьезное выражение лица и исподлобья поглядывая на долговязого темноволосого парня, всегда очень живого, а порой мечтательного. Он был его воспитанником, этот Кути, и к тому же любимым.

Тот самый «старый роман», о котором упомянул Кути, девять лет назад послужил поводом для их знакомства. Кути работал техником по приборам, но его одолевали литературные амбиции, он накропал длиннейшую детективную повесть, а издательство прислало ее Роне на рецензию как специалисту-контрразведчику.

По сей день Рона не мог без улыбки вспоминать о том, сколь плоха была эта повесть. Зато при встрече с Кути — автором постепенно выяснилось, что этот длинный, странноватый на вид парень обладает массой человеческих достоинств. Рона не ошибся — такого же мнения были и товарищи на заводе, где в то время работал Кути.

«Что касается литературной стороны, мне судить трудно, тут я не специалист, — сказал он незадачливому автору, — а вот работу контрразведки, я думаю, следовало бы знать получше».

«Вы абсолютно правы, товарищ подполковник, — беспрекословно согласился молодой человек. — Особенно я почувствовал это в том месте, помните, когда целую банду шпионов забрасывают к нам на парашютах, а они...»

Рона не дал ему закончить.

«Да, да, припоминаю. Скажите, а у вас нет желания попрактиковаться немного в этой области, приобрести, так сказать, личный опыт? — Рона не любил игры в прятки и прямо перешел к делу. — Ну а в свободное время вы могли бы продолжать совершенствовать свое литературное дарование, кое-что почитать и так далее».

Такое предложение воодушевило и обрадовало Кути.

Он учился и работал как одержимый. Сначала курсы, затем специальная школа и, главное, практика под непосредственным началом Балинта Роны за несколько лет сделали из «начинающего писателя» опытного и толкового офицера-контрразведчика. Звание капитана ему было присвоено досрочно.

Вторым ближайшим помощником подполковника был старший лейтенант Золтан Салан, совсем еще молодой, но ловкий, находчивый и неутомимый работник.

— Конечно, я все понимаю, — вернул Рону из области воспоминаний голос Кути. — Для того чтобы писать драмы, человеку нужно обладать не только талантом, но и знаниями законов драматургии. Вот я и решил изучить для начала всего Шекспира, потом Мольера, за ним Бертольта Брехта, а уж в конце взяться за наших венгерских классиков, от Катоны до Ласло Немета включительно.

— Превосходно. Только в промежутках не забывай почитывать вновь принятый уголовный кодекс, указы и служебные инструкции, — самым безобидным и мирным тоном посоветовал Рона и с серьезной миной пояснил свою мысль: — Это чтобы у тебя, как писателя, всегда была живая связь с действительностью, не так ли? Кстати, если у тебя нет сейчас ничего срочного по службе или сверхсрочного по литературным делам, не поехал ли бы ты со мной во Дворец бракосочетаний? Дело в том, что сегодня дочь моего старого друга Белы Имре, ты его знаешь, выходит замуж.

Молодые супруги подошли к столу и по очереди поставили свои подписи в книге регистрации брака.

Молодой человек был одет в смокинг, невеста — в длинное белое платье. Ее головку украшала такая же белая шляпа с ажурными полями. В руках она держала подобающий торжественному случаю букетик вербены.

Муж и жена поцеловались, и, пока представительница мэрии приглашала в зал гостей, прибывших для поздравления молодых, виновница торжества поискала взглядом отца.

Бела Имре сидел в первом ряду. «Только не расчувствуйся, папочка!» — прочел он в ласковом взгляде дочери. Имре послал ей ответный взгляд: «Не беспокойся, все будет в порядке!» Отец не мог отвести глаз от разрумянившейся, чуть смущенной, полной счастья новобрачной.

Додек, Рона и Кути расположились во втором ряду, за спиной Имре. Рядом с ними сидела и Тереза Кипчеш.

Капитан Кути почти не следил за церемонией. Все его внимание было приковано к секретарше Белы Имре, которую он видел впервые.

Тереза, разумеется, заметила это необычное внимание со стороны долговязого молодого человека. Уголки ее губ подрагивали от внутреннего смеха, но она должна была себе признаться, что это откровенное любопытство ей отнюдь не неприятно.

Профессиональные фотографы и их коллеги — любители трудились вокруг новобрачных в поте лица. Среди них был и Каррини. Он снимал всех подряд, но главным образом тех, кто дольше и горячее обнимал молодых, справедливо полагая, что это либо родственники, либо старинные друзья дома.

Итальянцем никто не интересовался.

Была, однако, минута, когда у него екнуло сердце: ай, ай, неужели провал? Имре встал подле дочери, итальянец оказался напротив, и его блиц тотчас вспыхнул. Но для повторного снимка не оказалось времени — Имре поднял руку и заслонил ладонью лицо.

— Прошу вас, уйдите, оставьте это! — сказал он фотографу довольно резко.

Каррини испугался. Повернувшись спиной, он поспешил к выходу, у него лишь хватило смелости тайком оглянуться, не идет ли кто-нибудь за ним.

Нет, никто его не преследовал. Гости были поглощены новобрачными или оживленно беседовали.

Тогда он, подождав немного, незаметно вернулся в зал.

Имре разговаривал с родителями зятя, а сам старался отогнать одно полузабытое воспоминание, почему-то всплывшее именно сейчас.

В сорок шестом году, когда он в сопровождении двух конвоиров с автоматами шел по коридору в зал суда, вот так же внезапно перед ним возник какой-то фоторепортер и точно так же в упор ослепил его блицем. А потом, уже в зале суда, когда он сидел на скамье подсудимых с теми же стражами по бокам, это повторилось — тот же фотограф вынырнул из рядов и еще раз сфотографировал его. Камера скрывала лицо фотографа, и по сей день Имре так и не знал, кто это был. Ни в одной венгерской газете он не встречал этих своих фотографий, хотя внимательнейшим образом просмотрел все до одной.

К новобрачным подошел Додек. Нора с радостью обняла старика.

— Дядюшка Пишта! Я так рада, что вы здесь.

— Ты прекрасна, дочка! Желаю тебе счастья.

— Вы будете первым, кто станет качать моего малыша. И если это будет мальчик, мы назовем его обязательно в вашу честь Иштваном.

— Спасибо, Нора. — Старик не на шутку растрогался. Потом он повернулся к молодому мужу.

— А это мой супруг, — шаловливо сказала Нора.

— Добрый молодец! — Старик с чувством пожал ему руку.

— Кроме того, он умница, скромный, деловой и все такое прочее, — засмеялась она.

Стоя в сторонке, Рона притянул к себе Кути и шепнул ему на ухо:

— Видишь, какой ты лопух? И здесь опоздал. А ведь я все время говорил тебе — девица на выданье!

— У меня не было бы никаких шансов, — так же тихо ответил Кути. — Парень киногерой, да и только.

— К тому же способный инженер. Тридцать лет, а он уже руководитель отдела на химическом комбинате, — добавил Рона.

— Руководитель отдела? — Кути иронически пожал плечами. — Это и я смог бы! Вот если бы ты сказал, что он директор театра.

Кути оглянулся, ища глазами Терезу Кинчеш. Она в это время как раз подошла, чтобы поздравить молодых.

Настала очередь Роны. Он тоже двинулся к молодоженам. Нора ласково обняла его.

И опять послышался щелчок фотоаппарата Каррини.

Кути тоже приветствовал молодых. Правда, он пробормотал что-то невнятное: то ли поздравление, то ли просто представился, вероятнее всего, и то и другое вместе.

— Мы ждем вас в банкетном зале отеля «Рояль», — сказал Имре подполковнику. — Додека ты захватишь в своей машине.

Новобрачные и гости уже спускались по лестнице. Молодые сели в украшенный цветами черный «мерседес».

Каррини покинул Дворец бракосочетаний одним из последних.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Венский отель «Тигра» относится к тому разряду фешенебельных гостиниц, которые своей роскошью и помпезностью служат скорее для того, чтобы поражать воображение простых смертных, нежели служить для них кровом и приютом. Разумеется, среди смертных также имеются исключения: господа миллионеры, аристократы, дипломаты высоких рангов и всемирно известные жрецы искусств.

Один из пятикомнатных апартаментов в третьем этаже занимал Гордон Бенкс. В соответствующей графе гостевой книги было обозначено: «дипломат». Высокий, атлетического телосложения, коротко подстриженный, седой мужчина лет шестидесяти, со скупыми жестами и повелительной манерой говорить, он являл собой тот тип людей, которые привыкли повелевать и не терпят ни возражений, ни малейшей фамильярности. Серо-голубые глаза его смотрели холодно и пристально, и, когда он по привычке их щурил, казалось, что из-под тяжелых век поблескивают две льдинки, таким жестким и беспощадным был взгляд.

Все окна в огромной гостиной, служившей Бенксу одновременно и кабинетом, были наглухо задернуты тяжелыми портьерами, которые не пропускали ни посторонних взглядов, ни солнечного света. Бенкс сидел во главе небольшого стола для совещаний, напротив него помещался Каррини, а по бокам от итальянца еще двое. Справа — Нандор Саас, тот самый свидетель обвинения, который настрочил донос на Белу Имре и потом внезапно исчез, даже не явившись в трибунал. Слева — массивный, широкоплечий мужчина с угрюмым, словно вытесанным из грубого камня, лицом. Его звали Стенли Миллс.

На столе была навалена груда крупно увеличенных цветных фотографий — добыча Каррини, привезенная им из Будапешта. Бенкс внимательно их рассматривал, не пропуская ни одной.

— Хорошая работа, — изрек наконец Бенкс, откладывая в сторону последний снимок. — Здесь есть все, кто нас интересует?

— Все люди, которых мне заказали, сэр! — отчеканил Каррини и несмело добавил: — И кроме них, еще кое-какие людишки, которые, по моему скромному разумению и с вашего разрешения, сэр, смогут пригодиться.

— Правильно. Теперь покажите мне всех главных действующих лиц. — Бенкс обратился к Саасу и Миллсу: — Вы оба подойдите. Да поближе.

Каррини приступил к объяснениям:

— Вот это Бела Имре перед зданием своей конторы. Называется «Энергетика». Ездит он на черном «мерседесе», на этом снимке хорошо виден номер. Бывает в министерстве, вот здесь он подписывает соглашение о сотрудничестве...

— Постойте, — прервал его Бенкс. — Кто эти люди, женщина и мужчина, которые подписывают тоже, рядом с ним?

— Женщина — Елизавета Городкова, руководитель родственного института в Ташкенте, а мужчина — Рудольф Зингельбаум, директор института «Зоннерг» в Восточной Германии.

Каррини вынул из внутреннего кармана маленький магнитофон и включил его.

— Вы слышите голос телевизионного репортера...

От волнения Каррини включил запись в середине, послышались слова:

«...подписали программу «Солнце-12», которая имеет целью использование солнечной энергии в мирных целях...»

— Выключите! — приказал Бенкс. — Этого достаточно. Остальное я прослушаю сам. — Он откинулся на спинку кресла.

— «Солнце-12»! — повторил он с раздражением и повернулся лицом к окну. — Значит, эта опубликованная программа носит номер двенадцать. Но, по нашим сведениям, готовятся уже тринадцатая и четырнадцатая программы под тем же кодом! Вот что нас интересует сегодня. И с полной документацией.

После короткой паузы он кивнул Каррини:

— Продолжайте. Что это за человек? — Бенкс поднял со стола фотографию, на которой были изображены Нора и Рона.

Каррини взглянул на номер, написанный карандашом на обороте фотографии, и стал листать свой блокнот.

— Балинт Рона. — Он пожал плечами. — Какой-то приятель Белы Имре.

— А яснее?! — прикрикнул на него Бенкс. — Вы, я вижу, ничего о нем не знаете. А вы?

Нандор Саас нерешительно приблизил к глазам фотографию.

— Балинт Рона... Он здорово постарел.

— Но вы его знаете?

— Еще бы! Этот Рона пытался выгородить перед судом Имре еще тогда, в сорок шестом, выступал свидетелем защиты. В то время, помнится, он служил в народной полиции. Имел звание, кажется, лейтенанта.

— А теперь? — глаза Бенкса сузились.

— Не знаю.

Бенкс нетерпеливо выхватил фотографии и протянул их Миллсу.

— Немедленно узнать, кто этот Рона сейчас! Контрразведчик? Следователь? Резидент?

— Слушаюсь, сэр. — Миллс вскочил и быстро вышел.

Бенкс продолжал рыться в куче фотографий, выбирая то одну, то другую.

— Нора Имре? Хорошенькая. А это ее муж?

— Да, Габор Жакан, — подсказал Каррини. — Он инженер, руководитель отдела на химическом комбинате.

Бенкс отмахнулся.

— Понятно. Ага, вот он — Иштван Додек! — Бенкс разложил перед собой все фотографии, на которых фигурировал Додек. — Совсем старик, развалина. — Внезапно он смешал все фотографии и пододвинул их к Саасу. — Рассмотрите внимательно. Потом доложите, знаете ли вы кого-нибудь из этих людей.

Саас напрягся, словно обнюхивая лица, изображенные на фотографиях.

— Нет, сэр, я никого здесь не знаю. В этом я абсолютно уверен.

— Так ли уж уверены? Взгляните лучше еще раз. Очень скоро вы встретитесь с ними, и, наверное, вам будет не очень приятно, если кто-нибудь из них узнает вас в лицо прежде, чем вы его.

— Это мне ясно, сэр. И все-таки я утверждаю: не знаю никого.

— Хорошо. — Голос Бенкса вновь звучал холодно и однотонно.

Вернулся Миллс. Он доложил:

— Ваше поручение передано, сэр. Проверка пойдет по третьему каналу. Обещали провести максимально быстро.

Бенкс сделал вид, будто эта сторона дела его уже не интересует. Он пододвинул к себе те снимки, на которых Бела Имре держал в руках портфель-«дипломат».

— Операция связана с риском, но игра стоит свеч. Во всяком случае, мы должны ошеломить Имре. Со времени разбирательства его дела в народном трибунале прошло тридцать два года. Так что этому Имре сейчас даже во сне не может присниться, чтобы вдруг перед ним вновь возникли оба обвинявших его свидетеля. А произойдет именно так. Имре был оправдан за отсутствием доказательств, но преступления против человечества не имеют срока давности. Это отлично знает и он сам.

— А он не обращался к властям с просьбой о полной реабилитации? — спросил Саас.

— Возможно, намеревался. Но в потоке событий и суматохе тех лет просто не имел для этого времени. А позже и вообще забыл об этом. Белу Имре нужно заставить сотрудничать с нами. И мы сделаем это! Для вербовки используем документацию программы «Солнце», которую мы из него выжмем. Но это лишь повод. Нам нужен он сам. Все, что он знает, и все, что будет знать, должны знать и мы. У Имре много друзей и знакомых, высокопоставленных и имеющих влияние в их государстве. Кроме того, сейчас он выше всяких подозрений и хорошо информирован. Надеюсь, вы поняли?

Все трое мужчин, как по команде, наклонили головы.

— Роберт Хабер, второй свидетель обвинения, находится у нас и тоже готов к активным действиям.

Бенкс неожиданно замкнулся. В его памяти всплыл давнишний инцидент.

Стоял пронзительный, холодный март сорок шестого года. Роберт Хабер в обществе капитана союзных войск Томаса Форстера пересек западную границу Венгрии. Они тряслись на открытом «джипе» военной администрации.

Потирая замерзшие руки в помещении пограничного поста, Хабер сказал:

— Ну вот теперь я уже никогда не смогу обвинить этого подлеца Имре перед трибуналом!

— Как знать, господин Хабер, — равнодушно ответил ему Форстер.

Костлявый, с водянисто-голубыми глазами, торчащими в стороны ушами и осыпанным веснушками длинным лицом, Роберт Хабер рассчитывал, вероятно, на более теплый прием. Если не на почетный караул или фейерверк в свою честь, то по крайней мере на похвалу и признание его заслуг. А заслуги были, уверенность в этом сквозила далее в выражении глаз Хабера, и холодный прием, ему оказанный, обидел его, даже оскорбил.

Форстер не обратил на это внимания. Хабер был для него только человеческим материалом, который можно использовать теперь для любых целей. Ведь у Хабера просто не было другого выбора, кроме как работать на них, вывезших его на Запад. Между тем у Форстера выбор тоже был невелик. Кроме подонков типа Хабера, более ценный и стоящий материал почти не попадался. Приходилось работать с тем, что есть. И Форстер работал, работал и платил, но он не имел приказа свыше уважать кого-то вдобавок.

Роберт Хабер был из местных немцев, состоял членом «Фольксбунда». В октябре сорок четвертого года добровольно вступил в СС. В те дни уже не так много внимания уделялось соблюдению ритуала, и ему забыли вытатуировать знак и номер под мышкой.

Фронт между тем вплотную придвинулся к Будапешту. Хабер с другими эсэсовцами оказался на передовой и вскоре был ранен в плечо. Так в конце декабря он оказался в казарме, где действовал Бела Имре. Ранение Хабера было легким, и, дожидаясь полного выздоровления, он от нечего делать слонялся по коридорам и двору. Вот тогда-то он и встретился с переодетым партизаном. Вытянувшись в струнку, он отдал честь молчаливому лейтенанту.

Это случилось утром тридцать первого декабря.

В течение всего дня Хабер видел Имре несколько раз. Ему бросилось в глаза, что лейтенант избегает разговоров, держится замкнуто и уклоняется от контактов с другими офицерами, отделываясь двумя-тремя словами только по необходимости. Он, как и другие, объяснил эту манеру держаться надменностью чистопородного арийца, человека действия, а не пустой болтовни.

Тем не менее о странном лейтенанте Хабер доложил одному из своих начальников. И с этого начался тернистый путь Белы Имре.

Вербовка Нандора Сааса была заслугой того же Хабера. Нагловатый, с иголочки одетый, с ниточкой-пробором, молодой еще человек, Саас занимался спекуляцией на «черном рынке» процветавшем тогда на площади Телеки. Хабер подсунул ему партию краденого «товара» для продажи по указанию Бенкса. Сделка обещала большие прибыли, и король черной биржи, потеряв всякую осторожность, легко попался в расставленную западню. Его прижали в угол и предложили сделать выбор: либо передать его в руки экономической народной полиции, либо подписать обязательство и работать на Бенкса.

Не колеблясь, Саас выбрал последнее. Одним из первых его заданий было выступление в качестве свидетеля против Белы Имре в народном трибунале. Этой операции предшествовала, конечно, основательная подготовка.

Учитывая свои заслуги, Хабер надеялся, что новые хозяева здесь, на Западе, будут относиться к нему с уважением. Бенкс, однако, его просто презирал.

— Что сказал вам господин полковник в Будапеште? — сурово спросил он Хабера при первой встрече на пограничном посту.

— Приказал убираться и перейти границу, — пролепетал Хабер. — Сейчас, мол, нецелесообразно давать показания против Белы Имре.

— Вы лжете, — рявкнул Бенкс. — Если будете продолжать в том же духе, я посажу вас за решетку!

Разрумянившееся от мороза лицо Хабера стало серым.

— Прошу прощения, но я могу повторить приказ полковника дословно! Он объяснил мне, что Имре видный коммунист, а поскольку он умен и образован, то наверняка будет выдвинут на высокий пост, если коммунистическая партия победит на выборах и придет к власти. Вот тогда, мол, и настанет время его разоблачать.

— Дальше!

— До того дня, сказал мне полковник, может пройти пять лет, а может, и десять, двадцать, тридцать. Пока же я обязан находиться в вашем распоряжении, что-то делать, но выступить с разоблачением должен только тогда, когда наступит критический момент. Когда игра будет стоить свеч, сказал господин полковник...

Бенкс сложил все фотографии в стопку и положил их на край стола.

Все трое молча ждали его решения.

— Хабер пока с вами не поедет. Мы пошлем его только в случае крайней необходимости. Кроме того, он уже физически не способен для такого рода работы. Хабер изложит свои показания в письменном заявлении, заверенном нотариально. Этот документ вы сможете использовать. На личный контакт с Имре пойдете вы. — Бенкс ткнул пальцем в сторону Сааса.

— Слушаюсь, сэр.

— О деталях позже. Миллс, позаботьтесь о том, чтобы к вечеру была сделана точная копия вот этого «дипломата». — Бенкс пододвинул Миллсу нужные фотографии.

— Подкладка цвета спелых оливок с зеленоватым отливом, — оживился Каррини. — А вот здесь, сэр, на этом углу, имеется царапина длиной примерно в сантиметр.

— Вижу, — кивнул Бенкс. — И соберитесь с силами, ибо, когда «дипломат» будет изготовлен, именно вам придется выбрать его из тридцати подобных.

— Постараюсь не ошибиться, сэр!

— В «дипломат» будет встроен потайной микрофон с передатчиком. В автомобиле же, на котором вы поедете в Будапешт, специалисты оборудуют принимающее устройство. Мы хотим слышать все, что говорит Имре в тех случаях, когда он будет выходить из сферы наблюдения и непосредственного контроля. Незаметно подменить «дипломат» должны будете вы, господин Миллс.

— Будет исполнено, сэр.

— В детали нашего плана вас введет Томас Форстер. Все его указания выполнять, как мои. Мы сейчас доверяем вам такую ниточку, которая должна работать безотказно. Провал исключается. Надеюсь, это понятно?

Открылась дверь, вошел рослый полноватый мужчина. Это был Томас Форстер, тот самый офицер разведки, который когда-то вывез на своем «джипе» Роберта Хабера в Австрию. На фотографии, которую он держал в руке, были изображены Нора и Балинт Рона.

— Узнали что-нибудь? — спросил Бенкс.

— Да, сэр. Боюсь, сведения не очень благоприятные.

— Говорите!

Форстер положил перед шефом фотографию.

— Этот человек — подполковник Балинт Рона. Работает в контрразведке. В прошлом году именно он провалил нам операцию «Бутон», раскрыв линию связи, хотя она считалась абсолютно надежной.

Наступила неловкая тишина. Наконец ее нарушил хриплый голос Бенкса.

— Не беда, — сказал он. — Теперь мы возьмем реванш, и с хорошими процентами.

Бенкс продолжал совещание в своей обычной манере.

— Сейчас мы закончим, а вы, Форстер, ознакомите этих господ со всеми деталями нашего плана. Времени у нас мало. Сегодня четырнадцатое июня. Двадцатого дочь Имре с мужем прибывают в Мюнхен. К этому сроку наши действия в Будапеште должны дать результат. Господин Миллс, господин Саас! Задание в равной степени ложится на вас обоих. Два человека, одна цель, единое мышление, единодушные действия. Если покачнется один, его поддержит другой. Поэтому мы дали операции необычное кодовое название: «Катамаран». Надеюсь, вы поняли меня, господа?

— Поняли, сэр!

— Перед вашим отъездом мы встретимся. Помните: время торопит. Шестнадцатого, то есть послезавтра, вы должны быть в Будапеште! А теперь можете идти.

После полудня Бенкс снова вызвал к себе Форстера.

Усадив в кресло, предложил виски; долголетняя совместная служба — а она продолжалась уже более трех десятков лет — давала основание для таких вот более близких, непосредственных отношений. Отхлебнув из своего бокала, Бенкс сказал:

— Я доверяю Миллсу и тому, второму, но все равно хочу держать их действия под постоянным контролем. Поэтому одновременно с «Катамараном» вы тоже отправитесь в Венгрию, но они не должны и не будут об этом знать. Повторяю: я надеюсь на обоих, но в вас, Форстер, я просто уверен. Разницу вам не надо объяснять. Я уже распорядился, чтобы вам дали лучший автомобиль. В нем установлен приемник, работающий на фиксированной волне. Вы будете слышать и знать все, что творится и о чем говорят они в машине.

Оба помолчали. Потом Бенкс заговорил снова:

— Главное, Форстер, будьте осмотрительны. Осторожность прежде всего. Учтите, что наш агент под шифром «шестой» не будет знать ни об операции «Катамаран», ни ее участников, ни конечной цели. Информация, которую мы от него получаем, должна поступать, как поступает. Во всяком случае, «шестой» надежно прикрыт и готов к действию. Если я сочту необходимым подключить и его, он получит приказ отсюда и сам выйдет с вами на связь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вокруг стола для совещаний в директорском кабинете сидели трое — сам Имре, Янош Клонга, главный инженер, и Пал Лиска, заведующий опытной лабораторией.

Толстяк Клонга сопел и обливался потом — было жарко. Положив перед собой на стол руки с толстыми волосатыми пальцами, он откинулся в кресле, изредка попыхивая почти погасшей сигарой.

Худенький и подвижный Лиска в соответствии со своей должностью был облачен в белый халат. Он принес на суд начальства подробный отчет о ходе опытных работ и теперь терпеливо ждал приговора. Таблицы с длинными колонками цифр и расчеты, а также чертежи были аккуратно разложены перед ним на столе, готовые подтвердить его ответы на любой вопрос.

— Ну что же, результаты вполне убедительные, — наконец сказал Имре. — Я полагаю, работы по программам «Солнце-13» и «Солнце-14» в лабораторной стадии закончены. Можно начинать серийное производство. — Он взглянул на главного инженера.

— Согласен, — отозвался Клонга хрипловатым басом завзятого курильщика. — Но при одном условии: если мы будем иметь аккумулирующие пластины соответствующего качества.

— Об этом мы уже говорили, — возразил Имре.

— Но пластин-то нет!

— Будут. Наши партнеры-поставщики никак не могли рассчитывать на то, что товарищ Лиска и его команда уже в этом году справятся с испытаниями. Ведь ты присутствовал на переговорах, не правда ли?

— Какая была палинка, чудо! Аромат как в хвойном лесу. — Толстяк мечтательно вздохнул.

— Убирайся к черту, нашел что вспоминать, — рассмеялся Имре. — Речь идет о пластинах, а не о банкете. Это я говорю тебе, товарищ Лиска, поскольку Клонга по причине жаркой погоды сегодня недееспособен. А он отлично между тем знает о наших переговорах с западногерманской фирмой «Штальблех». Она уже сейчас производит такие пластины, которые мы сами смогли бы выпускать года через два-три, не раньше, не говоря уже об экспериментальной разработке, которая обошлась бы в несколько миллионов.

— Когда же фирма обещала дать ответ? — поинтересовался Лиска.

— Я передал туда нужные нам параметры, их технологи изучают документацию. На днях жду ответа. Послушай, Клонга, проснись на минутку! Сегодня утром я имел разговор с государственным банком. Там товарищи идут нам навстречу. Поскольку солнечные батареи на аккумуляторных пластинах с нашим покрытием имеют чрезвычайно высокую эффективность, рынок для них обеспечен. Трезво оценив наши экспортные возможности, банк предложил нам целевой кредит на пятьсот миллионов форинтов. На эти деньги мы сможем построить целый специализированный цех!

Клонга стряхнул наконец пепел со своей сигары.

— Бела, ты великий человек! — воскликнул он, сразу оживившись,

— Подготовь, пожалуйста, текст предложения и все предварительные расчеты. Во вторник будем докладывать вопрос в Комитете по развитию техники при Совете Министров.

— Позвольте, но для этого нам нужно иметь ответ от фирмы «Штальблех»! — вставил Лиска.

— Ты прав. Правда, конъюнктура на рынке стала для нас благоприятной, но формальный ответ иметь все же надо. — Имре подошел к письменному столу и нажал кнопку на пульте. — Терн! Зайдите, пожалуйста. Есть что-нибудь от фирмы «Штальблех»? — спросил он, когда секретарша возникла на пороге.

— Пока ничего.

— Поторопите их, пожалуйста. Запросите по телексу. Так ведь быстрее?

— Да, товарищ директор.

Тереза уже повернулась, чтобы уходить, но Имре остановил ее:

— Подождите минуту! — Затем подошел к коллегам. — Итак, если ни у кого больше замечаний нет, будем считать, мы закончили. За предложение о новом цехе ты, Клонга, садись, не откладывая, ответ фирмы приложим потом.

Пожимая руки собеседникам, Имре на секунду задержал руку главного инженера в своей. «В последнее время наш толстяк что-то слишком много пьет. Даже переговоры с фирмой ассоциируются у него с запахом спиртного. Это не годится». Имре долгим взглядом проводил главного инженера до дверей.

В кабинете осталась одна Тереза.

— Скажите, Терике, нет ли вестей от наших новобрачных?

Девушка вынула из кармана халатика и протянула директору телеграмму.

Имре ее распечатал и стал читать вслух:

— «Все прекрасно. Завтра едем в Рим. Недостает только тебя. Нора, Габор».

Имре рассмеялся:

— Бедные детки! Надеюсь, они все-таки переживут мое отсутствие. Как вы думаете, Тери?

— Надо надеяться, — с улыбкой ответила Тереза.

Имре взглянул на перекидной календарь.

— Уже семнадцатое! Как быстро летит время. Почти неделя, как она уехала. — Он подавил вздох и поинтересовался: — Мне кто-нибудь звонил?

— Да, подполковник Рона. Он потребовал, чтобы я записала для вас телефонограмму слово в слово. Вот что он продиктовал: «Несчастного отца, оставшегося в одиночестве, намереваются немного развлечь его друзья. С этой целью сегодня в пять вечера они отправляются в лес к Иштвану Додеку и надеются, что товарищ директор не станет возражать, если они заедут за ним на своей машине втроем. Так будет безопаснее для жизни всех участников дорожного движения. Точка».

— Шутник! В прошлый раз, когда я сидел за рулем, он критиковал меня за то, что я управляю машиной так же, как вы, Терике: «Лихач, гонщик ралли, подражаешь своей знаменитой секретарше!»

— В самом деле? А в глаза он мне говорил только комплименты.

— Лицемер! Пожалуйста, позвоните ему и выскажите свое мнение на этот счет, а попутно сообщите, что я жду их к четырем часам, и поскольку я суеверен, то осмелюсь сесть в их машину только потому, что сегодня не тринадцатое число, а семнадцатое.

Миллс и Саас благополучно пересекли границу. Уже по дороге Миллс после короткого раздумья твердо решил, что руководителем операции станет он.

В Будапеште они разыскали прокатную контору «Волан», и Саз о, предъявив паспорт на имя Амадео Зексо, гражданина республики Аргентина, взял напрокат «Жигули» цвета бордо. Отъехав в безлюдное место, они ловко вмонтировали в ящичек для перчаток на переднем щитке компактную рацию. Собственный автомобиль марки «фольксваген», на котором они приехали из Вены, был оставлен на стоянке возле отеля «Хилтон» в Буде.

С помощью карты и описания, полученного от Каррини, найти лесную дорогу, которая вела к домику, где жил Додек, не составило особого труда. Съехав с шоссе, они загнали автомобиль в придорожные кусты и отправились дальше пешком напрямую через лес.

Черепичную крышу сторожки они увидели уже издали среди деревьев. Миллс вынул из кармана фотографию, сделанную итальянцем.

— Похоже, здесь, — сказал си.

Саас тоже взглянул на снимок.

— Подойдем ближе.

На краю поляны, окружавшей сторожку, они остановились и замерли. На небольшой террасе, служившей также для входа в дом, опершись на перила, стоял человек.

— Это Додек, собственной персоной, — прошептал Саас.

Это и в самом деле был Иштван Додек. Старик, задумавшись, стоял и смотрел куда-то в сторону долины, неподвижно, словно был вырезан из дуба, подобно столбам, подпиравшим навес. Казалось, жизнь покинула его.

Миллс вынул пистолет, Саас поправил висевшую на боку сумку. Они вышли из-за деревьев и медленно двинулись к сторожке. Додек не пошевельнулся. Пришельцы уже стояли перед ним, когда он наконец, продолжая смотреть вдаль, проговорил:

— Вы заблудились? Отсюда дальше дороги нет.

Ответа не последовало. Додек перевел на них взгляд.

— Что вам угодно? — Голос его звучал спокойно.

Увидев в руке Миллса пистолет, он пожал плечами:

— Денег вы здесь не найдете, у меня их нет.

Миллс одним прыжком оказался на террасе, схватил старика за плечо и подтолкнул его к двери.

— Идите в дом! — коротко приказал он.

Зрачки у Додека расширились. Он не спеша повернулся кругом и вошел в комнату. Миллс последовал за ним. Саас, задержавшись у порога, внимательно огляделся по сторонам и тоже вошел в дом. Быстро заперев на засов дверь, он прошел к окну, положил на подоконник свою сумку и, прислонившись к косяку, стал наблюдать за поляной.

Старик остановился посередине комнаты, тяжело оперся о стол.

— Что вам угодно? — повторил он. — Я же сказал, денег у меня нет.

— Это мы уже слышали! — прикрикнул на старика Миллс и повернулся к Саасу: — Принеси с террасы пишущую машинку.

Саас повиновался.

— Ты только погляди, чем он занимается! — воскликнул Саас, наклонившись над листом бумаги, вставленным в машинку и отпечатанным почти до половины. — Сочиняет мемуары. Это уже сто восьмидесятая страница, а судя по содержанию, он добрался пока только до сорок второго года.

Миллс никак не прореагировал,

— Напечатай текст, который нужен, — отрывисто и сухо сказал он.

Саас присел к столу, вставил чистый лист и качал бойко стучать по клавишам. Додек было обернулся, чтобы взглянуть, но Миллс прикрикнул на него:

— Не поворачиваться! В свое время узнаете, о чем речь.

Миллс отошел от двери и стал так, чтобы видеть, что происходит за окном, и одновременно наблюдать за Додеком.

— Еще раз спрашиваю, что вам от меня нужно?

— Скоро узнаете, Иштван Додек!

— Вам известно мое имя! Но мы никогда не встречалась. Кто вы?

Саас вложил в машинку второй чистый лист бумаги и опять принялся барабанить по клавишам.

Его сообщник поднял руку в знак готовности.

— Теперь дай ему прочитать!

Саас поднес к глазам старика напечатанный текст таким образом, чтобы тот не мог вырвать лист у него из рук. Первый листок Миллс взял со стола и, не читая, положил на подоконник, рядом с сумкой.

Додек вынул очки, водрузил их на нос и стал читать текст, который держал перед ним незнакомец. По мере того как он понимал смысл, лицо его багровело от негодования. Губы дрожали, на виске набухла и запульсировала вена.

— Эту мерзость я не подпишу никогда' — Мускулы лица напряглись, подбородок выдвинулся вперед. — Я не знаю, кто вы и кто вас послал, но в одном абсолютно уверен: вы подлецы!

— Значит, не подпишете? — зарычал Миллс.

— Я уже сказал, — ответил Додек. Старик овладел собой и спокойно убрал очки в карман.

Миллс медленно поднимал пистолет. Старик смотрел на незнакомца с полным равнодушием.

— Вы можете меня убить, — холодно заметил он. — Я достаточно жил и видел на своем веку, чтобы бояться смерти.

Саас усмехнулся.

— Гляди-ка, сколько амбиции в этой старой калоше!

— Давай сумку, быстрее! — прикрикнул на него Миллс.

«Не слишком ли он задается, этот Миллс? Почему он мной командует? — подумал Саас. — Человек-робот, без капли фантазии». Сам он был отнюдь не прочь немного покуражиться над этим упрямым и гордым стариком. Поглядеть, что он запоет, если с него сбить спесь. Но для этого нет времени. Да и ситуация вовсе не подходящая для того, чтобы поставить Миллса на место.

Саас подошел к окну, вынул из сумки продолговатую металлическую коробку и положил ее на стол.

Додек взирал на все эти приготовления с полным равнодушием.

— Если вы не подпишете добровольно, мы заставим вас это сделать, — сказал Миллс.

Старик покачал головой.

Саас схватил Додека за плечи, втиснул его в кресло и, расстегнув пуговицу, закатал рукав на левой руке старика до самого плеча.

Миллс свернул с коробки колпачок и вынул оттуда блестящий шприц с набором ампул, наполненных желтоватой жидкостью. Наполнив шприц до половины, он подступил к Додеку, руку которого Саас прижал к. поверхности стола.

— Укол не причинит боли, не бойтесь, — бесстрастно промолвил Миллс, отыскивая взглядом место для иглы. Затем он воткнул иглу и впрыснул в вену содержимое шприца. — Зато действует эта штука безотказно.

Хотя шприц в грубых руках Миллса причинил немалую боль, Додек не дрогнул, далее не поморщился. Саас отпустил руку старика.

— Это псилоцибин. Он парализует волю и делает упрямого более послушным, — сказал Саас. — В Европе этот препарат неизвестен, добывается он из особого сорта грибов, которые произрастают только в Мексике. В ваших лесах таких грибов нет. Там, где ходите вы, растут только поганки да мухоморы!

Додек поднял уже мутнеющие глаза, взглянул на Сааса и плюнул ему в лицо.

От неожиданности Саас побелел и отпрянул назад. Он уже поднял кулак, чтобы ударить старика, но вовремя спохватился: Додек слабел на глазах. Агент вытер лицо платком и прошипел:

— У вас не хватит времени даже пожалеть об этом! А бумаги вы подпишете как миленький, потому что мы этого хотим. Укол сделает свое дело. Вы скажете и сделаете все, что мы вам прикажем. Нам нужны две ваши подписи, собственноручные, понятно? Мы их получим!

Додек, обессиленный, молча смотрел перед собой. Миллс бесцеремонным жестом отодвинул Сааса в сторону и стал на его место.

— Хватит уговоров. — Он наклонился над беспомощным стариком и, впившись взглядом в его зрачки, наблюдал, как гаснут в стекленеющих глазах Додека остатки воли. Поймав нужный момент, — а у посланца Бенкса, как видно, была изрядная практика в такого рода делах, — Миллс стал задавать вопросы один за другим, коротко, резко, грубо:

— Ваше имя Иштван Додек?

Додек взглянул на него и безвольно кивнул.

— Где вы прячете деньги?

— Под комодом...

— Сколько?

— Восемьдесят тысяч форинтов.

— Кто об этом знает?

— Мои друзья... Больше никто.

— Как зовут ваших друзей?

На лице Додека отразилось мучительное желание устоять перед этим напором, замкнуться, промолчать. Но он был не в силах это сделать.

— Бела Имре...

— Еще?

— Балинт Рона.

Миллс и Саас переглянулись. Саас подмигнул в знак того, что это как раз то, что им нужно выведать.

— Кто этот Балинт Рона? Чем он занимается? — Миллс продолжал свой допрос.

Напряжением всех сил старый Додек пытался воспротивиться чужой воле, задушить в себе слова. Молчать, только бы молчать! Но его мучитель с беспощадным упорством повторял свой вопрос еще и еще:

— Кто такой Балинт Рона? Кто такой?

Додек сник, голос его был едва слышен:

— Подполковник контрразведки...

Миллс распрямился и с удовлетворением констатировал:

— Совпадает с нашими данными!

Грузный Саас кивнул и с неожиданным проворством подскочил к комоду. Выдвинув верхний ящик, он сразу же нашел то, что искал, — оружие. Миллс тем временем положил перед стариком лист бумаги, который был напечатан первым.

— Подпишите! — приказал он.

Додек не пошевельнулся.

Саас поспешил к столу и сунул шариковый карандаш в руку несчастному.

— Подпишите вот здесь! — повторив приказ Миллса, Саас ткнул пальцем в конец страницы.

Додек дрожал от нечеловеческого напряжения. Нет, он не хотел. Но рука его начала подниматься все выше, выше... Наконец он подписал.

Миллс тотчас же сложил листок и убрал в бумажник. В это время его сообщник подсунул под руку Додека второй лист. Текст на нем занимал всего несколько строк. Осторожно взяв руку старика, он вложил в его пальцы выпавший карандаш и направил на место, где требовалась подпись. На этот раз Додек подписал машинально, без сопротивления. Карандаш покатился по столу, веки старика сомкнулись, и он, обмякнув, без чувств откинулся на спинку стула.

— Отпечатки пальцев! — скомандовал Миллс. Оба агента начали поспешно стирать специальными салфетками следы, оставленные ими на комоде, на клавишах пишущей машинки, на подоконнике, на других предметах. Такой же обработке подверглись оба листа, подписанные Додеком. Теперь «гости» работали быстро и согласованно, почти синхронно. Покончив с уничтожением следов, Миллс вытащил из кармана пару перчаток, натянул их на пальцы и взял в левую руку пистолет, принадлежавший Додеку. Протерев его особенно тщательно, он сбоку подошел к своей жертве.

Тонкая струйка крови ползла по обнаженной руке Додека из места, куда вошла игла; Саас только сейчас это заметил. Вынув из сумки кусок ваты и смочив ее какой-то жидкостью, он осторожно обработал область укола, затем опустил рукав сорочки и застегнул на пуговицу манжету.

— Кажется, теперь все, — сказал он.

Миллс вместо ответа вложил пистолет в руку беспомощного старика и начал медленно поднимать ее, пока дуло не достигло уровня глаз. Тогда он плотно прижал пистолет к виску и нажал на спусковой крючок.

В лесной тишине звук выстрела прозвучал ударом грома. Казалось, взорвали огромную скалу. Саас кинулся к окошку, испуганно высунулся из него, оглядывая окрестности. Но вокруг все было по-прежнему спокойно, не шелохнулась ни одна ветвь.

Миллс отпустил руку Додека. Голова старика свалилась на стол, пистолет со стуком упал на дощатый пол. По крышке стола медленно растекалось пятно крови, подбираясь к листку с несколькими строчками, только что подписанному убитым.

Выждав некоторое время, агенты еще раз осмотрели помещение в поисках оставленных следов. Миллс поднял с пола комочек ваты, которым была стерта кровь, выступившая от укола, положил его в карман и направился к двери. Саас, захватив с подоконника свою сумку, последовал за ним.

Выйдя на террасу, они задержались там всего на несколько секунд, прислушиваясь и оглядываясь, затем быстрым шагом пересекли поляну и скрылись в чаще леса. Изредка лишь крик вспугнутой птицы обозначал их обратный путь.

Вытолкнув из зарослей спрятанную машину, они завели мотор, выехали на пустынное в это время дня шоссе и умчались в направлении к Будапешту.

Едва шум мотора «Жигулей» смолк вдали, кусты прямо напротив террасы домика Додека раздвинулись и из них вышел человек. Это был Томас Форстер. Осторожно ступая, он обошел вокруг дома, затем поднялся на террасу и прислушался. Ничто не нарушало тишины. Тогда Форстер открыл дверь и пошел в комнату.

Мертвый Додек полулежал в прежней позе, уткнувшись лицом в стол. Форстер не спеша, цепким взглядом обвел комнату, на мгновение задержал его на теле убитого, затем круто повернулся и исчез в кустах так же неслышно, как и появился.

Нора и Габор проводили в Венеции последние дни. Агентство «Ибус» удачно организовало поездку: лето уже началось, все отели в этом волшебном городе были переполнены, а им достался отличный номер в уютной маленькой гостинице с видом на тихую лагуну. Комната была обставлена старинной мебелью и наполнена ароматом цветущего лимона.

Габор, возившийся с восьмимиллиметровой кинокамерой, успел уже ее перезарядить, когда наконец его юная супруга появилась на пороге ванной комнаты.

— Через минуту я буду готова, дорогой, — успокоила она мужа, исчезла за отворенной дверцей шифоньера и, выхватив легкое платьице, стала его надевать.

— Между прочим, надо бы послать открытку твоему отцу, — сказал Габор. — Кто знает, когда мы теперь еще раз окажемся в Венеции? А завтра в полдень нас уже ожидает Рим.

— Ты так внимателен, спасибо, Габор. Нашу телеграмму отец, конечно, уже получил, но и открытке с видом на Дворец дожей, я думаю, он тоже будет рад. Бедный, теперь он очень одинок, доставим же ему эту маленькую радость.

— Прости, но почему он не женится?

— Не желает. Он говорит, что моя мама была для него, как он выразился, стопроцентным попаданием, а повторить такое в одной жизни невозможно.

— Да, удивительный человек твой отец, это правда.

Нору тронула искренность, с которой были сказаны эти слова. Она запустила пальцы в густые волосы Габора и ласково притянула его к себе.

— Знаешь, Габор, ты все-таки неплохой парень, я не ошиблась.

Она быстро нагнулась, подхватила с тумбочки свою плетенную из соломки сумку и в одно мгновение, повернувшись на каблуках, оказалась у двери.

— Милостивый государь, долго вас прикажете ожидать? Вам не стыдно?

Они заперли дверь. Замок тоже был старинный, он громко щелкнул при повороте ключа.

Возле внутренней двери, ведущей из номера новобрачных в соседние апартаменты, послышался какой-то шорох, затем неслышно повернулась дверная ручка, и на пороге появился Каррини. Он быстро прошел к окну и, не отодвигая прозрачную гардину, выглянул на улицу: молодая пара, нежно обнявшись, переходила маленький мостик в направлении Дворца дожей.

Каррини направился к шкафу, извлек оттуда дорожный чемодан, принадлежавший Габору. В руке его появился блестящий стальной скальпель. Он ловко и умело вспорол подкладку. Образовалась щель, в которую он вложил плоскую маленькую металлическую катушку, смазанную каким-то липким веществом. Прижав ее к стенке чемодана, Каррини старательно замаскировал следы операции и, убедившись в том, что вложенная катушка не выступает ни снаружи, ни изнутри, вынул из кармана тюбик со специальным клеем и так же старательно заклеил надрез.

Подняв к глазам фотоаппарат, он сфотографировал чемодан дважды: сначала общим планом, потом крупно только то место, куда спрятал катушку.

Аккуратно поставив чемодан на место, Каррини, мягко ступая, подошел к той же двери, из которой появился, и исчез за ней. Негромко щелкнув, ручка двери вернулась в прежнее положение.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

По живописной лесной дороге, ведущей к одинокой сторожке, весело бежала белая машина «Жигули». За рулем сидел подполковник Рона, место пассажира рядом с ним занимал Бела Имре.

— Чудеса, мне ни разу не пришлось хвататься за поручни, даже на поворотах, — подшучивал Имре. — От скорости тоже голова не закружилась, экая благодать!

— Очень рад, — коротко отозвался Рона. — Довольно с тебя карусели и на работе, тебя надо беречь.

— Ну от твоей заботы я охотно бы отказался. Нигде нет от тебя покоя, — засмеявшись, ответил Имре.

На заднем сиденье покачивались двое — капитан Кути и старший лейтенант Салаи.

Оба помалкивали, задумчиво поглядывая в окно. Кути, по всей видимости, был погружен в анализ очередной драмы Шекспира, а Салаи забавлялся пикировкой между начальством.

Рона неожиданно притормозил.

— Что случилось? — Имре вопросительно взглянул на приятеля. — Ты потерял педаль газа? Может, нам вылезти и подтолкнуть?

— Нет, я хочу подрулить прямо к дому. Устроим старому браконьеру маленький сюрприз. — Оглянувшись, Рона сказал: — Давайте, мальчики! Все по задуманному плану! Итак, на старт!

Молодые люди, словно ожидая этой команды, подняли в воздух четыре бутылки, по одной в каждой руке.

— Два флакончика красного и два пузырька шампанского — таков наш скромный вклад в торжество по поводу проводов Иштвана Додека на заслуженный пенсионный отдых.

— Что же, в фантазии тебе не откажешь, — признался Имре. — Теперь я понимаю, почему твои мальчики молчали всю дорогу — по приказу начальства дули на шампанское, чтобы охладить.

— Они сыщики, а не инженеры, — отпарировал Рона. — А потому берегут силы и чепухой не занимаются,

Тем временем их машина выбралась наконец на поляну и остановилась близ сторожки. Рока посигналил и выглянул из окна, но никакого движения вокруг не обнаружил.

— Может, его нет дома? — усомнился подполковник.

— Это исключено, — ответил Имре. — В это время дня старик либо сидит на террасе, либо стучит на своей машинке.

— Дверь закрыта, странно. — Рона вышел из автомобиля и взбежал по ступенькам. Остальные последовали за ним. Стукнув в дверь для порядка, подполковник нажал на ручку и, распахнув ее настежь, переступил порог. Секунду он стоял, приглядываясь к царившему в комнате полумраку.

В следующее мгновение он увидел Додека, сидевшего в кресле и повалившегося головой на стол. На крышке стола чернело большое пятно засохшей крови. Руки как плети безжизненно свисали вдоль тела, одна касалась пола.

— Кути, Салаи, ко мне!

Подоспел и Имре. Увидев мертвого друга, он бросился было к нему, но его остановил резкий окрик:

— Стой, не подходи! — Даже сейчас, потрясенный до глубины души, Рона скорее по привычке, чем сознательно, оставался тем, кем был долгие годы, — сотрудником государственной безопасности. — Салаи! — отрывисто приказал он. — Доставь сюда врача и вызови оперативную группу для осмотра места происшествия.

Старший лейтенант бегом вернулся к машине и, схватив трубку радиотелефона, дал условный сигнал.

Рона с профессиональной осторожностью, чтобы не нарушить малейших следов вокруг, приблизился к телу Додека и, наклонившись над убитым, поднял его безжизненную руку, некоторое время подержал ее в своей.

— Он мертв, — сказал подполковник едва слышно.

Имре и Кути стояли не шевелясь.

Вернулся Салаи.

— Все в порядке! Группа выехала, — доложил он.

Рона ответил кивком головы. Осматривая пол, он увидел пистолет.

— Пистолет Додека, — сказал он. — Во всяком случае, думаю, что это так.

Взгляд подполковника упал на лист бумаги, лежавший возле головы старика. Нагнувшись над столом, подполковник пробежал глазами написанные на машинке строчки. Затем прочитал вслух:

— «Не могу жить во лжи. Я должен это сделать, хотя бы ради себя самого. Оставляю еще одно письмо. Оно откроет тайну и будет предано гласности. Из него станет ясно, почему я решил уйти. Похороните меня тихо и скромно. Иштван Додек».

— Что это ты прочитал? — воскликнул Имре, не желая верить собственным ушам.

— То, что ты слышал. Предсмертная записка нашего старика, — ответил Рона и, еще раз склонившись над листком, добавил: — Подпись собственноручная, я-то знаю.

— А где второе письмо? — спросил Кути, обшаривая взглядом комнату.

Подполковник развал руками:

— Здесь не видно. Может быть, он отослал его почтой или передал кому-нибудь! Не знаю, во всяком случае, пока.

— Кое-что мне тут не нравится, — вставил Салаи.

Рона тяжело вздохнул.

— Кое-что? Мне все здесь не нравится, от начала и до конца.

Имре вскинул голову.

— Что ты хочешь сказать?

Рона пристально взглянул на друга и потупился.

— Ты знал Додека так же близко, как и я. Разве он склонен был к самоубийству? В особенности теперь, когда жизнь его наладилась, когда он закончил строить домик в селе, а там старик снова мог зажить среди людей, найти себе общество и занятие, если бы только захотел.

— А может быть, в минуту отчаяния? Мгновенное сумеречное состояние, помутнение разума, такое бывает...

Рона снова поднял глаза. В них стояла скорбь.

— Поезжай-ка ты домой, — сказал он тепло и сочувственно. — Это зрелище не для тебя. Знаю, все знаю, — он знаком остановил нахмурившегося было друга, — ты человек сильный, воли тебе не занимать. Но Иштван был нашим близким другом.

— А ты?

— Я — это другое дело, старина, Я профессионал. И это прямо относится к моей профессии. — Рона повысил голос, ставший отрывистым и резким. — И я узнаю, непременно буду знать, что здесь произошло, как и почему погиб наш Додек. Вечером я позвоню тебе домой. Надеюсь, ты не обижаешься на меня?

— Оставь, пожалуйста. Я хотел бы только помочь...

Рона шагнул к Имре и, взяв его под руку, вывел на террасу.

— Сейчас придет оперативная машина, нашу я отошлю в город, с ней и поедешь. Мы тут задержимся, и надолго.

Подполковник Рона начал свою работу.

— Осмотрите лужайку вокруг дома, кусты и опушку леса, — приказал он своим сотрудникам.

— Лужайку мы осмотрели. Никаких следов, — ответил Кути.

— Тогда в лес, может быть, он расскажет вам побольше.

Молодые люди двинулись по лесной дороге, затем разошлись в разные стороны. Салаи пошел вправо, Кути влево, забираясь все глубже в чащу. Имре, понаблюдав за их действиями с террасы, повернулся к Роне:

— О какой тайне упомянул Додек в своей записке? Нам он никогда не говорил ничего подобного. И потом второе письмо. Где оно? Странно.

— Тут много странного, дружище, — отозвался Рона. — Нас связывала самая тесная дружба более тридцати лет, и я не допускаю, чтобы покойный Додек носил в себе некую роковую тайну, о которой мы не знали бы. Чтобы под тяжестью этой тайны он покончил с собой? Невероятно.

Из леса показался Салак, он бежал бегом.

— Товарищ начальник, — едва переводя дыхание, доложил он, — в зарослях, неподалеку отсюда, я нашел следы колес автомобиля. Совсем свежие, примятая трава даже не успела распрямиться.

Подполковник взглянул на Имре.

— Что ты об этом думаешь? — спросил тот.

— Думаю, это могли быть любители лесных прогулок на собственном автомобиле. Но погляди, вон бежит Кути. Ну а ты что обнаружил, сын мой?

Капитан указал рукой в сторону леса, но в другом направлении, нежели Салаи.

— Там стояла машина, судя по некоторым признакам, довольно долго. Следы свежие. И еще кое-что...

— Что? Выкладывай.

— Рядом с колеей от шин я обнаружил на траве табачный пепел. Похоже на то, что водитель курил, не вылезая из машины, и стряхивал пепел на землю через опущенное окно. Вот. — Капитан развернул бумажный пакетик. — Я собрал немного.

— Оба следа вы сразу же покажете техникам из опергруппы, — распорядился Рона. — Пепел в пакетике тоже передашь им. В лаборатории легко установят сорт табака, который курил неизвестный. Результат анализа прошу иметь завтра к утру.

Наступила пауза. Ее нарушил Салаи:

— Если я правильно вас понял, товарищ подполковник, этим делом будем заниматься мы сами?

— Да. Вернувшись в город, я буду просить об этом. — Ответ Роны прозвучал сухо, почти официально.

— Это понятно, — пояснил Имре молодым людям. — Ведь Иштван Додек был нашим другом.

— Не только поэтому, дорогой Бела. Не только! — Подполковник дружески обнял Имре за плечи.

В новом жилом районе Обуды, близ одного из скверов, остановились бордовые «Жигули». В машине сидели Миллс и Саас.

— Это здесь, — сказал Саас. — Вон тот дом по правой стороне, первый подъезд.

Увлеченные наблюдением за подъездом, они не заметили, как в соседнем проулке наискосок почти одновременно с ними к тротуару причалил темно-серый «остин» с иностранным номером, за рулем которого сидел Форстер. Он включил рацию, достал иллюстрированный журнал и закрылся им, словно погрузившись в чтение.

Из динамика послышался голос Сааса:

— Видишь, на углу телефонная будка? Я позвоню из автомата, а вдруг кто-нибудь есть в квартире? Надо проверить, я не люблю сюрпризов.

— Ступай! — коротко рявкнул Миллс. Форстер усмехнулся.

Быстрым шагом Саас направился к будке, плотно притворил дверь и набрал номер. В квартире зазвонил телефон. Звонил долго, однако никто не взял трубку. Саас нажал на рычаг, подождал, набрал еще раз. Через открытое окно слышен был звонок. И опять никто не подошел к аппарату. Саас успокоился. Он повесил трубку, вернулся к машине и из «дипломата», лежавшего на заднем сиденье, извлек продолговатый запечатанный конверт. «Дипломат» как две капли воды походил на тот, с которым не расставался Бела Имре.

— Сейчас доставлю письмецо по адресу, а потом сяду в ту машину. — Он кивнул в сторону торчавшего на другой стороне улицы автомобиля, на котором они пересекли границу. — Два часа назад я приезжал на предварительный осмотр и оставил ее здесь. Из нее, кстати, лучше видно окно квартиры.

— Делай! — пробурчал Миллс.

Саас пересек сквер и пошел в подъезд дома под номером четырнадцать.

На полянке перед лесной сторожкой стояла теперь уже не одна, а целых шесть автомашин. Подъездные пути были перекрыты. Сотрудники милиции в форме и в гражданском прочесывали окружающий лес,

Подполковник Рона сидел в углу комнаты, барабаня пальцами по подлокотнику кресла. Пока специалисты осматривали и фиксировали место происшествия, делать ему было нечего, и он наблюдал за их работой, не вмешиваясь.

Подошел врач, майор медицинской службы.

— Ну что, доктор? — спросил Рона. Много раз они уже сталкивались при подобных обстоятельствах. Знали и уважали друг друга. Иногда этот неутомимый и безотказный доктор оказывал неоценимую помощь следствию.

— Думаю, смерть наступила от проникновения пули в черепную коробку и повреждения мозга. Она вошла в правый висок, примерно на такой вот высоте, — врач указал пальцем на точку, находившуюся на полтора-два сантиметра выше края уха, — и вышла с другой стороны головы, но несколько ниже. Наши мальчики пулю нашли. Судя по калибру, она была выпущена из пистолета, валявшегося на полу рядом с телом.

— Постой, постой, — живо откликнулся Рона и приложил указательные пальцы обеих рук к тем же местам на собственной голове. — Значит, вошла здесь, а вышла отсюда? — Подумав немного, он негромко сказал: — Не понимаю.

— Чего здесь не понять? — удивился врач. — Пуля миновала массивные кости черепа, а потому прошла навылет.

— Да, да, это ясно, — задумчиво ответил подполковник. — Но дело в том, что всего два-три дня назад старик жаловался мне, что не в состоянии поднять руки даже до уровня груди. Каким образом тогда, скажи на милость, он приставил пистолет к виску, да еще под косым углом, сверху вниз? Ведь тогда ему пришлось бы задрать локоть гораздо выше уровня плеча!

— На этот раз это ему, к сожалению, удалось.

— Не будь циником, доктор.

— Прости, старина. Но точный ответ я смогу дать тебе только после вскрытия. А пока не жди от меня никаких гипотез, любая из них может подтолкнуть тебя к неправильному пути.

Рона промолчал. Подумав, он вновь поднял глаза на доктора.

— На левой руке умершего, недалеко от локтевого сгиба, возле вены обнаружен след укола. Что это за укол? — спросил он. — След от иглы шприца?

— По всей вероятности. Причем укол сделан недавно. Среди бумаг старика отыскалась медицинская карта, точнее, ее копия, из которой видно, что покойный страдал острой формой диабета. Не исключено, что он сам себе вводил инсулин.

— В вену? Инсулин в вену! Доктор, я начинаю сомневаться в твоем дипломе.

Доктор смутился:

— В самом деле. Извини, ты, конечно, прав. Не сердись, в таких случаях бывало всякое: голова идет кругом.

Поразмышляв немного, врач добавил:

— Тем более что ни самого инсулина, ни сломанных ампул от каких-то других препаратов не обнаружено.

Сержант, охранявший вход, доложил о прибытии нового лица. Вошел приземистый, невзрачный человечек в очках и с изрядным брюшком. Он назвал себя:

— Участковый врач доктор Герлинг. — Распознав в майоре коллегу, поспешил к нему, протягивая руку: — Приветствую вас, коллега.

Обернувшись к подполковнику, по его мнению, главному действующему здесь лицу, он заверил:

— Сейчас мы мигом все выясним, не сомневайтесь. Я уже информирован. Suicidium, если не ошибаюсь?

— Да, самоубийство, на первый взгляд, во всяком случае. Для полноты картины, однако, нам недостает некоторых данных. Надеюсь, вы нам поможете. Для начала позвольте представиться: подполковник Рона, а это майор медицинской службы доктор Стано.

— Я в вашем распоряжении, подполковник.

— Иштван Додек был вашим пациентом? — спросил майор.

— Был, я навещал его регулярно. Уровень сахара в крови временами достигал двадцати восьми процентов. Кроме того, он страдал хроническим ревматизмом. Передвигался тяжело, часто болели руки, поднимал он их с большим трудом.

— Скажите, коллега, а инсулин вводили ему вы или он делал себе уколы сам?

— Всегда я, и только я. Бедняга не мог, а может быть, и вообще не желал лечиться.

Подполковник Рона, до сих пор молча слушавший диалог двух врачей, неожиданно вмешался:

— Доктор Герлинг, скажите, вчера или сегодня утром вы вводили Иштвану Додеку инсулин?

— Нет. Ни вчера, ни сегодня я у него не был,

— Тогда позвольте вас проводить в соседнюю комнату,

В маленькой комнате, служившей Додеку спальней, на дощатом полу лежало тело покойного, укрытое простыней, Рона отвернул край простыни ровно настолько, чтобы открыть оголенное предплечье.

— Взгляните сюда, — указал он на след иглы. — Это не вы делали ему внутривенное вливание?

— К сожалению, господин подполковник, я не навещал покойного ровно неделю, а сам он в сельскую амбулаторию, где я веду прием, не имел обыкновения приходить. В последний раз в беседе со мной он сказал, что на днях переберется на жительство в село и тогда, дескать, мы восполним все упущенное. Спорить с ним было просто невозможно!

— Благодарю, — холодно произнес Рона. Затем, вернув на место откинутый край простыни, он выпрямился и взглянул участковому врачу прямо в глаза: — Я не вправе напоминать вам о клятве Гиппократа, но что касается Додека, тут нужно было не спорить, а лечить. Это мое мнение.

На вид такой рыхлый и мягкотелый, участковый врач неожиданно оказался твердым орешком. Резкость подполковника его не испугала.

— Меня не интересуют ни ваше мнение, ни ваши советы! На мне одном три села, десять тысяч душ и лесничество вдобавок. То роды, то несчастный случай, то сердечный приступ. Не знаю, как работаете вы, товарищ подполковник, но я считаю для себя величайшей удачей, если меня не поднимут с постели посреди ночи. И так изо дня в день. А Иштван Додек вполне мог бы добраться до села в амбулаторию если не пешком, то на машине лесничества или друзей. Честь имею!

Доктор повернулся на каблуках и вышел. Кути неслышно подошел к Роне.

— Начальник, ты был несправедлив.

Подполковник смотрел вслед удаляющемуся доктору Герлингу. Да, в какой-то мере этот коротышка действительно прав. Сельскому врачу не позавидуешь, а они с Имре в самом деле могли бы по очереди возить Додека к врачу каждую неделю. Желая избавиться от угрызений совести, Рона постарался сосредоточиться на другом.

— Кути, сын мой, распорядись, чтобы сняли отпечатки пальцев с клавиш пишущей машинки. А ты, Салаи, не забудь взять образец шрифта и идентифицировать его с предсмертной запиской старика. Кроме того, отпечатай на этой же машинке несколько копий записки и возьми на время несколько страниц из рукописи воспоминаний Додека. Пусть специалисты в лаборатории сравнят все это. И наконец, еще: разыщи среди бумаг покойного несколько документов, написанных от руки, с его подписью, хорошо бы в последнее время. Графолог сличит их с подписью на записке. И поторапливайтесь, мальчики, поторапливайтесь!

Руководитель оперативно-технической группы доложил:

— Все, что можно было, зафиксировано, товарищ подполковник.

— А клавиши пишущей машинки?

— Осматриваем. Вместе с капитаном Кути...

— Если вам не напомнить, забыли бы. Ну как там? Есть что-нибудь? — крикнул он капитану.

— Ничего. Клавиши чисты, словно эту машинку только что вынули из заводского футляра, — отозвался Кути. — Похоже, к ним вообще никто никогда не прикасался.

— Чудеса, не правда ли? — Рона обратил свой взгляд на доктора. — Самоубийца печатает прощальное письмо, а перед тем как пустить себе пулю в висок протирает пишущую машинку настолько тщательно, что на ней не остаются даже отпечатки его пальцев! Что ты об этом думаешь, майор?

— Для чего? Непонятно, — сказал удивленный доктор.

— Напротив, все очень понятно. Здесь произошло не самоубийство, а самое настоящее убийство. Заранее хорошо продуманное и подготовленное убийство. Как я и предполагал!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На город опустились сумерки.

Возле сквера жилого микрорайона в Обуде бордовые «Жигули» стояли на прежнем месте. Только Саас сидел теперь уже в «фольксвагене» с венским номером, припарковавшемся на другой стороне улицы.

Две пары глаз наблюдали за подъездом дома под номером четырнадцать, а заодно и за окнами квартиры Белы Имре, помещавшейся на втором этаже. Окна оставались темными: хозяин отсутствовал.

Наконец со стороны города послышался шум приближающегося автомобиля, он остановился перед подъездом. Из машины вышел мужчина и пошел в подъезд. Даже в сумерках Саас узнал его — это был Бела Имре. Автомобиль тотчас же отъехал.

Саас поднес к губам микрофон.

— Он приехал на полицейской машине. Что это могло бы означать?

Миллс из «Жигулей» ответил:

— Спокойно, ничего особенного. Наверное, они нашли в сторожке своего дружка и отвезли его куда следует. А может быть, задержался в гостях у подполковника, они крепко выпили, и тот решил доставить приятеля домой самым надежным способом, с сиреной. Приготовься к телефонному разговору. За окнами наблюдать буду я.

Форстер в своем «остине» слышал весь разговор. Едва он закончился, Форстер нажал на стартер и, выехав из проулка, остановился в сотне метров от обеих машин, чтобы видеть все происходящее.

Войдя в квартиру, Имре зажег свет в прихожей и сразу же заметил на полу возле двери какой-то конверт. Он поднял его и с удивлением прочитал машинописную надпись: «Генеральному директору Беле Имре. Срочно».

Имре прошел к письменному столу, включил лампу и вскрыл конверт. Из него посыпались фотографии. Он разложил их на столе одну возле другой. Фотографии были цветные, все одного формата. Первые три изображали его в разных ракурсах на свадьбе дочери, четвертая — перед подъездом министерства, пятая — на церемонии подписания соглашения, за столом.

В первую минуту Имре не знал даже, что подумать. Быть может, вся эта продукция принадлежит какому-нибудь предприимчивому фотографу, кустарю-одиночке, который решил заработать и скоро явится за гонораром? Или институтский отдел рекламы постарался доставить своему директору удовольствие столь нелепым способом? Особенно если учесть, что шеф рекламы не один раз уже выкидывал подобные фортели. С него станет.

Однако при виде очередного фото Имре помрачнел и не на шутку рассердился: его запечатлели при входе в туристическое бюро «Ибус». Что это могло означать? Выходит, человек с фотокамерой следовал за ним по пятам?

Он повертел в руках конверт. На нем не оказалось ни штемпеля, ни обратного адреса. Сопроводительного письма тоже не было. Имре охватило недоброе предчувствие.

Следующие две цветные фотографии его усилили: на фоне лесной сторожки он был изображен беседующим с Додеком и подполковником Роной. Нет, это уже не желание заработать или глупая шутка, тут что-то другое.

«Кто бы ни был этот идиот с фотоаппаратом, придется воздать ему по заслугам», — решил директор. Но тут взгляд его упал на черно-белую фотографию, резко выделявшуюся на фоне других.

Имре невольно похолодел.

Снимок изображал его идущим между двумя вооруженными конвоирами по коридору здания народного трибунала на улице Марко. На руках были ясно видны стальные наручники.

Он не мог оторвать взгляда. Фотография была сделана тридцать два года назад! Да, в марте сорок шестого года. Кто сохранил ее до сегодняшнего дня?' С какой целью? И кто прислал ее сейчас вместе с другими?

Имре вскинул голову. Верно, конверт он нашел на полу в прихожей, вероятно, его подбросили через дверную щель. А может, «почтальон», принесший письмо, не ушел и в данный момент находится здесь, в квартире? Имре обошел все комнаты, заглянул в кухню, в ванную. Нет, нигде никого. В тяжком раздумье он вернулся в кабинет.

В этот момент раздался телефонный звонок.

Имре сделал над собой усилие, чтобы тотчас не схватить трубку. Ему не хотелось выдавать волнения. Кто мог ему звонить в это время? С работы? Или Рона, вернувшийся в город? А может быть, неизвестный фотограф?

Он заставил себя успокоиться и поднял трубку.

— Слушаю! Имре.

— Говорит один ваш старый знакомый, — послышался голос Сааса, набравшего номер из телефонной будки.

— К вашим услугам, — сдержанно ответил Имре.

— Повторяю: говорит ваш старый знакомый.

— Назовите свое имя.

— Не прерывайте меня! Извольте отвечать только на мои вопросы.

Имре положил трубку. Зная наперед, что агрессивный незнакомец непременно позвонит опять, он остался стоять возле аппарата. Действительно, через несколько секунд телефон зазвонил снова. Имре не торопился. Он сел в кресло, привел свои мысли в порядок и только тогда вновь поднял трубку.

— Не вздумайте прервать наш разговор снова, слышите? Иначе вы об этом горько пожалеете! — В голосе неизвестного звучала откровенная угроза, и Имре с удовлетворением отметил про себя, что наглец взбешен не на шутку.

— Я полагал, что вас еще в детстве научили представляться, когда вы начинаете разговор.

— Мое имя не имеет для вас значения, — огрызнулся незнакомец.

— Как и вы сами, — солидно отпарировал Имре. — Лучше перейдем к делу.

Саас тоже смекнул, что ему придется изменить стиль беседы, иначе он ничего не добьется.

— Вы получили фотографии? — спросил он уже более мирно.

— Их прислали вы?

— Да, вы не ошиблись. Но у меня есть еще кое-что, в чем вы заинтересованы куда больше.

— Говорите.

— У меня в руках заявление, подписанное Иштваном Додеком, вашим другом. В этом письме он признается в том, что в свое время, выступая на вашем процессе, под принуждением дал ложные показания в вашу пользу, и вас оправдали.

— Этого не может быть! Ложь!

— Увы, но в заявлении сказано именно так. — Саас вновь заговорил грубым тоном: — А правда это или ложь, будет решать суд. Надеюсь, вам понятно? Иштван Додек пишет в своем последнем письме, что не в силах более выносить эту ложь, которая тяжким бременем лежит на его душе столько лет, а потому решил расстаться с жизнью. Сегодня он покончил с собой. Вы знаете об этом?

— Знаю, — ответил Имре. «Я-то знаю, но откуда этому мерзавцу все известно? — мелькнула мысль. — По заключению врача, смерть старика наступила всего за час-полтора до нашего приезда. Значит, этот тип тоже побывал в сторожке? Когда и зачем? Или он имеет к случившемуся прямое отношение?»

— Получив заявление Додека, органы прокуратуры быстренько достанут из архива ваше старое дело, будьте покойны, — продолжал между тем голос в телефонной трубке.

«Понятно: это заявление и есть то самое второе письмо, о котором сказано в предсмертной записке Додека, — думал Имре. — «Письмо» — так, кажется, выразился бедняга». Имре лихорадочно соображал.

«Но как, каким образом Додек мог сделать такое заявление? Его принудили, это ясно. Но как? И каким путем попала эта бумага к человеку, который сейчас говорит со мной по телефону? Тьма вопросов, ни на один из которых я, Имре, не знаю ответа».

А «старый знакомый» на другом конце провода продолжал говорить свое:

— Те два свидетеля обвинения, которые внезапно исчезли тогда, в сорок шестом, живы и здоровы. Они готовы в любое время вновь выступить на суде. Полагаю, всех этих доказательств вашего преступления окажется более чем достаточно для приговора.

— Это меня не интересует.

Саас самодовольно хихикнул в трубку:

— Мне говорили, что вы не из пугливых. Но, думаю, вашей храбрости поубавится, если я сообщу вам еще кое-что: ваша дочь Нора, которая совершает сейчас свадебное путешествие...

Телефон щелкнул и умолк. Имре, потрясенный и бледный как полотно, смотрел на него в каком-то оцепенении и ждал. Аппарат зазвонил снова.

— Истекли шесть минут. Нас разъединил автомат... Так вот, сегодня семнадцатое июня. Молодая пара находится сейчас в Риме. Предупредить их вы не сможете, так как не знаете названия отеля, в котором они живут. Пока вы их будете разыскивать, ваша дочь и ее супруг окажутся уже в Мюнхене. Они прибудут туда двадцатого. А там мы располагаем всеми возможностями, чтобы сначала их скомпрометировать, а потом объяснить, почему они не могут вернуться на родину.

Имре почувствовал, будто у него остановилось сердце.

— Вы что, онемели? Ай-ай! — В голосе незнакомца послышались нотки торжества.

— Чего вы хотите? — скорее простонал, чем проговорил, Имре. — Денег?

— Пока только встретиться с вами. Лично и немедленно, сейчас же!

— Откуда вы говорите?

— Из автомата, он недалеко от вашего дома.

— Поднимитесь ко мне.

— Нет, вы сами спуститесь к нам. И сейчас же, без промедления. Выйдя из подъезда, вы пересечете сквер и пойдете по улице в направлении к мосту Ариада. Я догоню вас на автомобиле, остановлюсь, открою дверь, и вы сядете ко мне в машину!..

— Я иду! — почти крикнул Имре. — Только сменю сорочку и сейчас же спущусь.

— Ничего менять вы не будете! — Голос в трубке опять погрубел. — И звонить своему приятелю из контрразведки тоже. Даю вам ровно одну минуту. Если через минуту я не увижу вас выходящим из подъезда, вы никогда больше не увидите своей дочери, а письмо Додека я сегодня же опущу в почтовый ящик. Завтра утром оно будет на столе у прокурора. Вы поняли? Пускаю секундную стрелку. Так что поторапливайтесь.

Разговор оборвался. Саас не повесил трубку, чтобы не выключать линию и лишить Имре возможности набрать другой номер.

Выйдя из подъезда, Имре безотчетно оглянулся по сторонам, затем пересек сквер и, свернув к Дунаю, пошел в направлении моста Ариада.

За это время Саас и Миллс поменялись автомобилями: Саас влез в «Жигули», а Миллс, захватив с собой «дипломат», пересел в «фольксваген».

Дождавшись момента, когда Бела Имре сел в машину Сааса, Миллс быстро перешел сквер, вошел в подъезд дома номер четырнадцать, взбежал по лестнице на второй этаж и, проворно открыв отмычкой дверь квартиры директора, проник внутрь. Не зажигая света и пользуясь карманным фонариком, он вошел в кабинет. «Дипломат» Имре лежал на письменном столе. Миллс переложил находившиеся в нем бумаги в свой, точно такой же, и точно в таком же порядке, в каком они лежали.

Операция заняла совсем немного времени: несколько минут спустя Миллс уже вернулся к своему «фольксвагену». «Дипломат» Имре, теперь пустой, он положил на заднее сиденье.

Высоко в горах Хармашхатар, километрах в десяти от Будапешта, на краю укромной лесной полянки Саас остановился.

В двухстах метрах ниже, скрытый поворотом дороги-серпантина, припарковался и «остин» Форстера. Последний включил свой приемник еще там, в Буде, и без помех слышал все, о чем говорили в «Жигулях» Саас и Имре,

— Вы, господин Имре, конечно, твердый орешек, — продолжал Саас начатый по дороге разговор. — Но это не беда. Нам, признаться, не по вкусу людишки, которые боятся каждого куста. Но вам следует знать, что, кроме возможной компрометации молодоженов и заявления Додека, у нас припасено еще кое-что такое, что, несомненно, повлияет на ваше решение.

— Покажите мне заявление Додека, — прервал Имре разглагольствования незнакомца.

— Извольте. Это копия, разумеется. Мой фонарик тоже к вашим услугам, уже темнеет.

Имре в замешательстве похлопал себя по карманам.

— Очки. Я забыл их, кажется, дома.

— Ах, так. Тогда, с вашего позволения, я прочту вам текст вслух, — с оттенком пренебрежения ответил Саас. — Итак, слушайте: «В декабре одна тысяча девятьсот сорок четвертого года Бала Имре служил у немцев в чине лейтенанта войск СС. Он принимал участие в казнях арестованных, совершавшихся специальным подразделением карателей. Я своими глазами видел, как он расстреливал безоружных и беззащитных узников. В ночь на новый, сорок пятый год, тридцать первого декабря, он также принимал участие в расстрелах. Меня он действительно спас и дал мне возможность скрыться. Но это случилось уже на другой день, первого января. Ему нужен был свидетель, который отрицал бы его злодеяния. Позже, уступив мольбам жены Белы Имре, я дал заведомо ложные показания на заседании народного трибунала в его оправдание. Велик мой грех. Если можете, простите меня. Подпись — Иштван Додек».

Саас аккуратно сложил листок и протянул его директору.

— Вы можете взять эту бумагу себе. Но спрячьте хорошенько. Не в ваших интересах, если ее у вас найдут!

Имре наконец взорвался:

— Это же наглая клевета! Ложь от первого до последнего слова!

— Весьма возможно, — невозмутимо ответил Саас. — Но подпись Додека подлинная. В этом я могу вас уверить.

— Его принудили подписать!

— Даже если вы смогли бы это доказать, вам ничто не поможет.

Подозрение, гнездившееся где-то в душе Имре, окончательно превратилось в убежденность. Да, это он.

— Это вы убили Додека! Вы!

— Думайте, что говорите! Додек покончил жизнь самоубийством.

— Откуда вы знаете?

— Знаю. Вам-то какое дело? Кроме того, я уже сказал, у нас есть и еще кое-что против вас.

— Еще одна клевета?

— Ошибаетесь! — Имре почувствовал в голосе собеседника иронию. — Это доказательство еще более достоверное, чем подпись почившего Додека, ибо состоит из трех субстанций — из мяса, крови и способности говорить. — Сделав паузу, Саас многозначительно добавил: — Последнее, разумеется, только в случае необходимости.

— О ком вы говорите? Кто этот человек?

— С вашего позволения, я говорю о себе. Посмотрите на меня хорошенько, господин Бела Имре! Мое имя Нандор Саас. Припоминаете? Это я написал на вас донос в сорок шестом, а потом не явился в трибунал, вызванный как свидетель.

Повернувшись к директору лицом, Саас на секунду включил в автомобиле внутреннее освещение.

— Ну что? Вы узнаете меня?

Имре отпрянул, пораженный.

— Да, это действительно вы...

— Значит, убедились. Вы не забыли, наверное, и о другом человеке. Его имя Роберт Хабер.

— В которого я якобы стрелял из автомата на месте казни? — Имре горько усмехнулся.

— Именно. Но он по сей день жив, здоров и вместе со мной готов в любое время подтвердить все то, в чем обвиняет вас Иштван Додек в своем последнем письме! Вот и посчитайте: три свидетеля, уличающих вас в кровавом преступлении. Вы военный преступник, Бела Имре, и вас не касается срок давности, вы это знаете. Три свидетеля против одного Балинта Роны — это достаточный перевес для суда. Ваш дружок может расписывать перед трибуналом ваши героические подвиги сколько ему угодно. Все дело в том, что в казарме в те дни, когда совершались расстрелы. Рона не присутствовал, и это факт.

— Но вас-то обоих тоже не было там!

— Это неважно. Разница в том, что Балинт Рона скажет правду, а мы с Хабером можем позволить себе некоторые лирические отступления. Чего только мы не видели и не пережили в те ужасные декабрьские ночи сорок четвертого в этой богом проклятой казарме!

Имре долго молчал. Саас тоже. «Пусть помучается», — решил он.

— Чего же вы от меня хотите? — проговорил наконец директор,

— Вашего согласия сотрудничать с нами. Вы человек значительный, пользуетесь доверием у руководящих лиц и высокопоставленных чиновников, директоров и министров, у вас хорошо налаженные связи с коллегами из других социалистических стран. Кроме того, ваш институт с приданным ему комбинатом сам ведет интересные и весьма секретные разработки. Вы понимаете, о чем речь, не правда ли?

— Еще бы! Я должен буду либо работать на вас, либо вы разоблачите меня, посадите в тюрьму и так далее...

— И кроме того, вы никогда не увидите больше вашу единственную дочь, она не вернется!

Имре схватил Сааса левой рукой за отворот пиджака и рванул к себе, а кулаком правой ударил его в лицо. Однако, прежде чем он успел повторить удар, дуло пистолета уперлось ему в живот.

Форстер, сидя в своей машине, отчетливо слышал звук удара и тотчас включил мотор, чтобы поспешить на выручку Саасу. Он не раз видел Белу Имре и знал, что этому плечистому и сильному мужчине не стоило большого труда разделаться с заплывшим жиром Саасом. Такой поворот событий грозил непредвиденными последствиями. Но его вмешательства все же не потребовалось.

— Негодяй! — послышался из динамика сдавленный голос Сааса. — Вы заплатите мне за это, и с большими процентами!

Форстер не мог, однако, видеть, как агент вытер платком кровь из углов разбитого рта, и, переложив пистолет в другую руку, повернул ключ зажигания.

— Я отвезу вас домой, Бела Имре. — Голос Сааса дрожал от ярости. — Некоторое время мы не будем встречаться лично. Но завтра до полудня я вам позвоню. В котором часу для вас удобнее?

Имре сидел, полузакрыв глаза, словно с ударом кулака иссякла его способность к сопротивлению.

— В одиннадцать, — пробормотал он.

— Хорошо, До моего звонка вы должны решить, согласны ли работать с нами. Подумайте о вашей дочери и о своей собственной судьбе.

Саас зажег фары, включил скорость и тронулся с места.

— Не вздумайте, между прочим, информировать о нашей встрече своего дружка-подполковника. На этот раз он уже не сможет вас выручить. Если дело пойдет в суд, у Роны хватит своих неприятностей. Его спросят, почему он дважды выгораживал и спасал от возмездия такого военного преступника, как вы. Его судьба, как видите, в какой-то мере тоже зависит от вашего решения. Во всяком случае, учтите: мы следим за каждым вашим шагом. За каждым! Я не шучу. Вы видели фотографии? Так вот, мы вездесущи, мы видим и слышим все.

Саас выехал на Сенвельдское шоссе и повернул в сторону Будапешта.

«Остин» Форстера следовал за ним.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Рона и оба его сотрудника вернулись в управление уже за полночь.

Клара, личный секретарь подполковника, уже знала о случившемся в лесной сторожке. Семнадцатый год она работала вместе с Роной. И хотя стала уже бабушкой, внешне почти не изменилась, оставаясь такой же стройной, даже хрупкой на вид, как в те годы, когда впервые переступила порог этого кабинета. А блеснувшие в ее темных волосах серебряные нити придавали лицу особую привлекательность.

— Благодарю вас, Клара, что вы здесь, — сказал Рона. За долгие годы совместной работы Клара стала для него незаменимой. И как помощница, и просто как человек рядом.

— Смерть Додека потрясла меня. — Клара с сочувствием посмотрела на начальника. — Его действительно убили?

Рона устало кивнул. Только теперь было заметно, как сильно подействовала на него эта неожиданная и нелепая, а потому особенно тяжкая кончина друга. За подполковника ответил Салаи:

— Пока очевидно одно: смерть товарища Додека — не самоубийство. Мне давно не приходилось видеть такой путаной и разноречивой картины на месте происшествия. По крайней мере, там, где человек якобы покончил с собой.

— Вы пока располагайтесь и отдохните. — Клара открыла дверь в кабинет. — А я сейчас принесу вам горячего кофе,

— Что, результатов технической экспертизы еще нет? — поинтересовался Рона.

— Не звонили. Но пока вы пьете кофе, я их потороплю, — успокоила его Клара.

Кути взял в ладони кофейную чашечку. Ночь с лесу выдалась холодная, тепло приятно разливалось по телу.

Рона нанял свое обычное место за рабочим столом, Салаи и Кути расположились напротив.

— Кларика, — смущенно поморгав глазами, сказал Салаи, — нет ли у вас случайно хлеба? Или чего-нибудь в этом роде? Печенье тоже сойдет. С обеда крошки не было во рту.

— Случайно найдется. Я принесла из дому хлеб, масло, колбасу, кусочек сыра и банку консервов. Сейчас сделаю сандвичи, потерпите немного.

Рона проглотил два-три куска и отложил сандвич.

— Работали профессионалы, это ясно, — сказал он вслух, продолжая свои мысли.

— Похоже. Какой-нибудь браконьер и просто грабитель не стал бы принуждать старика писать предсмертную записку, — с полным ртом отозвался Кути. Затем, спохватившись, проглотил еду и уже обычным служебным тоном добавил: — К шкафу и письменному столу они даже не прикоснулись, и другие вещи как будто на месте. Не взяли ничего.

— Деньги тоже, — напомнил Салаи. — Мы нашли под комодом восемьдесят тысяч форинтов. Все логично: если злоумышленники стремились создать видимость самоубийства, значит, все должно было сохраниться на своих местах.

— Пришли доктор Санто и товарищ Шашвари, — доложила Клара.

— Пригласите их войти и сделайте для них кофе, — сказал Рона.

Он пожал руки врачу и руководителю техников-криминалистов.

— Прошу садиться. Устали, наверное?

Доктор отмахнулся.

— Живу на втором дыхании.

— Именно так, товарищ подполковник, — подтвердил скороговоркой невысокого роста юркий и подвижный техник-криминалист.

— Тогда кто первый? — Рона поглядел на обоих.

— Если позволишь, начну я, — сказал врач и без вступления перешел к делу. — Вскрытие показало, что смерть Додека наступила всего за час-полтора до осмотра трупа. Извини. — Он смущенно кашлянул. — Это совпадает с моим первоначальным заключением на месте происшествия.

— Иными словами, менее чем за час до нашего приезда, — вставил Салаи. — Ведь до приезда оперативной группы прошло тоже минут тридцать-сорок.

— Смерть наступила в результате выстрела из пистолета, — продолжал доктор Санто. — Пуля вошла около правого виска, прошла насквозь и вышла с другой стороны черепа. Полагаю излишним перечислять разрушенные части мозга. Важно, однако, отметить, что трасса пули пролегла не параллельно горизонтальной оси тела, а под углом около пятнадцати градусов.

— Иными словами, дуло пистолета было направлено сверху вниз? — прервал врача Рона.

Доктор Санто утвердительно кивнул.

— Я уже говорил тебе, что Додек физически не мог так высоко задрать локоть! — В голосе Роны послышались нотки раздражения.

— Возможно, в обычных условиях не мог. Но в минуту душевного кризиса, в состоянии аффекта человек способен на многое, учти, — спокойно возразил врач. — В то же время я не исключаю, что выстрел был сделан другим человеком, — веско заключил эксперт.

— Таким образом, ясно, — начал было Салаи.

Доктор резко оборвал его:

— Ничего не ясно! Мы обязаны предполагать, что произошло самоубийство, до тех пор, пока не будем иметь проверенных данных, свидетельствующих об обратном.

Вновь наступило молчание.

— Не обижайтесь, доктор. — На этот раз заговорил Кути. — Скажите откровенно, вы просто напускаете на себя этакую объективность или ждете еще каких-либо данных из лаборатории?

Санто не обиделся. Он привык к такого рода вопросам. Кроме того, оба были в приятельских отношениях, основой для которых служила общая страсть к теннису.

— Жду, — коротко ответил он, улыбнувшись капитану. — Ты угадал, как всегда.

— Ну а след укола в вену? — продолжал допытываться Рона. — Вы установили его происхождение?

— Да, установили. Это действительно ранка от иглы шприца, здесь нет никаких сомнений, — не слишком охотно признался доктор. — Но был ли введен в организм Додека какой-то препарат или не был, мы не знаем.

— То есть как? — Салаи вскинул голову. — Человеку втыкают в вену шприц неизвестно для чего и ничего не впрыскивают при этом? Быть этого не может!

— Может, все может, — отозвался Санто. — Пока не окончен лабораторный анализ состава крови умершего, ничего окончательно утверждать нельзя. Впрочем, — врач искоса взглянул на Рону, — установлено, что кровь Додека не содержит известных нам одурманивающих веществ. С другой стороны, — добавил он с некоторой осторожностью, — по отдельным признакам присутствие какого-то неизвестного нам препарата вероятно. Я подчеркиваю — вероятно.

— Это и есть те самые данные, которых ты ждешь? — поспешил с вопросом Кути.

— Те самые. Но для полной достоверности необходимо время. Анализ должен быть безошибочным и полным.

— И когда же вы надеетесь его завершить? — спросил Рона.

— Это зависит от применяемых реагентов. — Доктор Санто поднялся с кресла. — Если позволишь, я оставлю вас. Аналитические работы химиков в разгаре, неплохо, если рядом присутствует врач. Мне хотелось бы помочь нашим лаборантам.

— Разумеется. Спасибо, доктор, — сказал подполковник. — Но прежде чем уйти, выпей свой кофе, это не повредит.

Выпив в два глотка чашку кофе, доктор удалился.

— Теперь твоя очередь, Шашвари, давай, — ободряющим тоном сказал Кути опертехнику.

Тщедушный человек несмело кашлянул, пригубил чашку, поставленную перед ним Кларой, и углубился в свой блокнот. Потом отхлебнул еще глоток и затараторил:

— Мы зафиксировали следы двух автомобилей, помните, конечно, тот, что стоял в южном направлении от сторожки, иностранной марки, судя по разбегу колес и длине осей, вероятнее всего, «остин». Покрышки почти новые, марки «Самсон». Как известно, внутренние обода этих покрышек белые. Все отпечатки точно зафиксированы на гипсовой отливке...

— Стой, стой! — взмолился Салаи. — Тебе вот известно, что они белые, а я понятия об этом не имею. Говори помедленнее, я не успеваю записывать.

— Вторая машина — «Жигули». — Шашвари сбавил темп и заговорил теперь чуть ли не по слогам, заглядывая в тетрадь Салаи, успевает ли тот фиксировать данные. — Взятые образцы почвы подтверждают, что оба автомобиля стояли там довольно долго. — Он выложил пачку фотографий. — Прошу, вот увеличенные снимки следов шин. Гипсовые оттиски в лаборатории всегда в вашем распоряжении.

Кути внимательно посмотрел все фото.

— Итак, все это хорошо. А что еще за картинки ты держишь в руке? Давай, не стесняйся.

— Мы нашли еще несколько следов ног. Отпечатки вполне годны для идентификации. — Шашвари протянул очередную стопку фотографий. — От автомобилей к сторожке шли трое, от «Жигулей» — два человека, от «остина» — один. Следы ведут туда и обратно. Судя по размерам обуви, все трое мужчины. Один из пассажиров «Жигулей» тяжелее другого, вероятно, даже толстяк. Ходит вперевалку, выворачивая носки внутрь. Человек на «остине», по всей вероятности, кадровый военный. Шаг у него широкий, твердый, каблук, четко пропечатан.

— Трое мужчин, так, так... — в раздумье повторил Рона. Он перевернул одну из фотографий. — Ага, вижу. Вы обозначили тут и вероятные внешние данные, рост, вес. Это правильно.

Салаи, в свою очередь, перебрал пачку снимков и вздохнул.

— Как был бы я рад познакомиться с владельцами этих ботинок? Хотя бы с одним из них для начала.

Подполковник обратился к Кути:

— Распорядись, чтобы нам дали перечень всех автомобилей марки «остин», находящихся сейчас на территории страны. В особый список выделить те из них, которые недавно пересекли границу и обратно не выезжали. В первую очередь, разумеется, нас интересует «остин» с шинами марки «Самсон». В ориентировке не забудь указать на белый цвет внутреннего обода шин, не все это знают. — Он искоса взглянул на Салаи.

Кути обошел стол начальника, взял трубку одного из телефонов и негромко начал диктовать запрос, продолжая следить за докладом Шашвари.

— Теперь об оружии, — продолжал тот. — Выстрел был сделан из пистолета «вальтер» старого образца. Калибр семь шестьдесят пять. У Иштвана Додека имелось на него разрешение. Пулю мы нашли.

— Стреляли из «вальтера», принадлежавшего Додеку?

— Точно так. — Шашвари еще полистал свой блокнот. — Вот еще довольно любопытные данные об осмотре пишущей машинки.

Шашвари допил свой кофе, выскреб со дна ложечкой остатки сахара, затем вновь углубился в свои записи.

— На клавишах машинки Додека мы не обнаружили отпечатков пальцев ни при первичном осмотре, ни в лаборатории. Эксперты, однако, единогласно утверждают, что текст предсмертной записки отпечатан именно на этой машинке, а не на другой. Вместе с тем на других частях машинки, например на ее днище, ясно видны отпечатки пальцев погибшего. Из этого следует, что покойный Додек, несомненно, пользовался своей машинкой, и систематически. А вот как он отпечатал на ней последнее свое письмо, остается загадкой.

— Наверное, с помощью бестелесных призраков, — с горькой усмешкой заметил Рона.

— Пожалуй, вы правы, — поднял на него глаза Шашвари.

Все с недоумением уставились на него.

— Что ты имеешь в виду? — Подполковник явно нервничал.

— Специалист-графолог по вашему поручению, товарищ Рона, сличил стиль записки со стилем и языковыми особенностями других бумаг, написанных Додеком, и в частности его мемуаров. Оба документа резко отличаются друг от друга как по стилю, так и по словарному составу. В своих воспоминаниях Додек, как правило, употребляет сложные обороты, придаточные предложения. А записка составлена из коротких и простых.

— Молодцы, хорошо поработали, — не удержался обычно скупой на похвалу подполковник. — Есть еще что-нибудь?

— Табачный пепел, который вы собрали возле стоянки «остина», принадлежит сигаретам иностранного происхождения.

— Ну, это ни о чем не говорит, — откликнулся Салаи. — В каждом ларьке полным полно сигарет типа «Марборо», «Кент» и им подобных. Один только Кути смолят свою вонючую «Симфонию».

— Перестань, — остановил его Рона. — Этот факт тоже может оказаться полезным. На всякий случай постарайтесь установить марку сигарет поточнее.

Шашвари закрыл свой блокнот и встал.

— Лаборанты и эксперты работали всю ночь. Утром придет другая смена, но я остаюсь всегда в вашем распоряжении.

— Благодарю, товарищ Шашвари, — тепло сказал подполковник и протянул технику руку.

После ухода маленького криминалиста Рона бросил взгляд на часы.

— Черт возьми, без четверти три! Ведь я обещал позвонить Имре. Как я мог забыть? Как вы думаете, мальчики, сейчас уже поздно?

— По-моему, он ждет звонка, — сказал Салаи.

Рона снял трубку городского телефона.

Еще в начале года вдова Мартонне Павелец, урожденная Анна Бепчич, получила из-за границы письмо, подписанное неизвестным ей именем Артур Павелец.

«Дорогая тетушка, — писал Артур Павелец, — я безмерно счастлив, что мне наконец удалось отыскать единственную оставшуюся в живых родственницу, проживающую на родине моих предков». Затем следовало длинное, хотя и хромающее на обе ноги описание генеалогического древа семейства Павелецев, из которого тетушка Анна могла бы уразуметь, по какой именно ветви приходится ей племянником вышеназванный Артур, который, кроме письма, облагодетельствовал старушку увесистым пакетом с гостинцами.

Тетушка Анна долго ломала голову, пытаясь взять в толк, с какого бока у нее появился новый родственник, но в свои семьдесят два года, когда, как говорит пословица, у человека среди близких больше покойников, чем живых, она просто приняла этот факт к сведению. Теперь каждый месяц почтальон приносил ей коротенькое письмо и посылку с теплыми вещами, бразильским кофе и шоколадными конфетами, и почтенная вдова была счастлива и рада такому повороту событий.

А когда Артур Павелец попросил ее в письме приютить на время двух его друзей, тетушка Анна охотно поселила их в своей лучшей комнате с окнами на улицу, тем более что ее новые постояльцы не поскупились ни на оплату вперед, ни на кучу подарков.

Из окон этой комнаты, помещавшейся на третьем этаже, открывался прекрасный вид на молодой парк, а также на подъезд дома и окна квартиры, где проживал Бела Имре.

Тетушка Анна уже давно спала мирным сном, а один из ее постояльцев все еще стоял у окна, наблюдая, как директор Имре, видимо, взволнованный чем-то, ходит по своему кабинету из угла в угол. Этого постояльца звали Нандор Саас.

Его напарник Миллс валялся на кровати. Перед ним на тумбочке стоял все тот же миниатюрный радиоприемник.

Имре в квартире напротив бросился к телефону — в радиоприемнике Миллса прозвучал телефонный звонок.

— Кто может звонить ему среди ночи? — удивленно спросил Саас.

— Сейчас узнаем, — флегматично отозвался Миллс.

Они услышали голос Имре.

— Это ты, Балинт? Я слушаю.

— Все понятно. Это его дружок Рона из контрразведки, — взволнованно прошептал Саас. Миллс жестом приказал ему заткнуться. Оба замерли, напрягая слух.

— Нет, нет, я не спал, даже еще не ложился... — продолжал разговор Имре. — Ужасно все это... Что-нибудь прояснилось? Нет?.. А я подумал, ты звонишь, чтобы сообщить новости... Не могу понять причины... Почему он это сделал? Я много думал и не пришел ни к чему.

...Да, я понимаю... Хорошо, звони завтра... В любое время, когда сможешь. Как только вы узнаете что-нибудь, сейчас же сообщи мне. Обещаешь? Спасибо... Тебе тоже. — Имре положил трубку.

До сих пор он всегда оставался хозяином своих чувств, даже в самых трудных ситуациях боролся до конца. А сейчас в нем словно что-то сломалось. «Состарился — превратился в труса. Почему я не рассказал сейчас Балинту о встрече с Саасом? Потому что струсил, черт меня возьми! Да, я боюсь за свою дочь».

Имре опять заходил по комнате. А что, если это все блеф? Если Саас просто берет его на испуг? Конечно, эти мерзавцы могли заранее предугадать, что десятка фотографий и угрозы возобновить судебный процесс тридцатилетней давности может оказаться слишком мало для того, чтобы склонить его к сотрудничеству. Им потребовались козыри посильнее. Из-за собственной карьеры он не станет изменником родины, это должно было быть ясно и им. «Да, я должен был обо всем сказать Балинту!.. Так требует совесть, моя честь. Ну а если Нора и Габор действительно в их власти? В этом случае Рона помочь не в силах. Молодые в Мюнхене, и сделать мой друг ничего не может. Допустим, они арестуют Сааса, но что это даст? У него наверняка есть дублеры или сообщники в Будапеште. Они дадут знать о его аресте в Мюнхен, и тогда дети погибли. Нет, мне нужно прежде всего убедиться в том, правду ли сказал Саас, или это только вымысел, блеф, провокация?»

Минуту спустя мысли Имре приняли другое направление: «А если Саас сказал правду? Если они на самом деле захватили и держат под замком Нору и ее мужа? Есть ли у меня право предать все, ради чего я жил и боролся всю свою жизнь?» Он уронил голову на руки. «У меня никого не осталось, только Нора. Одиночество, вот что ждет меня в старости. Но что я могу сделать? И что сделают с ней, если я скажу «нет»?»

Саас, довольный услышанным, сказал Миллсу:

— Прекрасно! Он ничего не сказал Роне.

— Пока нет, — отозвался тот. — Зато гораздо больше сказал Рона ему.

— Что ты имеешь в виду?

— Разве ты не понял? — Миллса сердило недомыслие партнера. — Рона начал следствие по делу в сторожке.

— Неужели он что-то пронюхал? — Саас вздрогнул и весь как-то подобрался.

— Очень может быть, — невозмутимо буркнул Миллс. — Надо было вставить «клопа» в телефон Имре. Тогда бы мы точно знали, что на уме у этого архангела из контрразведки.

— А если Рона дознается, как все произошло с Додеком на самом деле?

— Не исключено. Не Рона, так кто-нибудь другой. Или ты считаешь их круглыми дураками? Они такие же профессионалы, как и мы.

— Этого Рону надо как-то остановить!

— Почему только его, а не всю Организацию Варшавского Договора? Дай мне поспать. Что делает Имре?

Саас выглянул в окно.

— Сидит в кресле, закрыв лицо руками.

— Не спускай с него глаз! — приказал Миллс, повернулся на бок, подложил под голову кулак и погрузился в сон. Приемник на тумбочке он оставил включенным.

Воскресное утро было ясным и солнечным.

В кабинете подполковника горел свет, хотя солнечные лучи уже прочертили светлые полосы на стенах домов, на тротуарах и мостовых еще безлюдных улиц.

Салаи лежал на кушетке, прикрыв глаза. В полудреме он прислушивался к словам Кути, говорившего по телефону.

— Записываю! — Голос Кути звучал так свежо и бодро, словно он только что хорошо выспался и выскочил из-под душа, — Всего на учете автомобилей марки «остин» имеется двести семьдесят шесть единиц. Повторяю: двести семьдесят шесть. Кроме того... Не слышу... Говори в трубку...

— А ты не кричи так громко! — взмолился Салаи.

— Пишу дальше! Кроме того, тридцать «остинов» с иностранными номерами находятся на территории страны. Так, понял. Не могли бы вы дать нам место приписки каждой машины? То есть как это зачем? Мы ведем расследование. Да, да, и в воскресенье, как видишь, тоже. К какому сроку? Сегодня к двенадцати дня, не позже. Что? На будущей неделе? Вы в своем уме?! Совершено убийство, ясно? Ага, тогда другое дело. Делайте, я жду. Спасибо, привет.

Кути положил трубку и взглянул на Салаи.

— Три сотни «остинов»! Ничего себе безделица! Пустяк, мелочь, — Он потянулся и зевнул.

— Мелочь, — согласился Кути. — Однако ты снял бы все-таки ноги с кушетки. Сейчас появится наш старик.

Старший лейтенант еще в полусне поднялся и сел.

— Погляди, не осталось ли там немножко кофе, — попросил он товарища. — Пусть холодный, все равно.

Кути налил ему из кофеварки остаток — набралось с полчашки — и положил рядом бутерброд с сыром.

— Начальник вернется из лаборатории, сбегаем в душ, — сказал он. — Думаю, на отдых рассчитывать не приходится. Пока мы не найдем убийцу или убийц, покоя не жди.

— Ну да. Если они вообще существуют, эти убийцы. — Салаи откусил большой кусок.

— Они существуют! — Рона возник на пороге и слышал последние слова Салаи. — В крови покойного Додека обнаружен препарат, подавляющий психическую сопротивляемость человека, — парализует волю и делает человека податливым как воск. По всей вероятности, именно его ввели Додеку в вену и затем принудили написать прощальное письмо.

— Но тогда они могли также внушить ему решение покончить с собой! — сказал Салаи.

— В принципе могли бы, — согласился подполковник. — Однако врач считает, что дело обстояло иначе. Додека застрелили. Этот последний акт они просто не решились доверить старику. Держа в руках пистолет, он, собрав остатки воли, мог выстрелить не в себя, а в кого-нибудь из них. Не хотели рисковать. А потом, у бедняги могло просто не хватить сил, учли и это.

Молодые люди молчали.

Рона опустился в одно из кресел, устало провел ладонью по лбу, затем обвел взглядом своих помощников.

— Пойдите приведите себя в порядок, мальчики. Нам предстоит нелегкий день. — Видя, что оба продолжают стоять без движения, добавил: — Я думаю, готовится какая-то крупная мерзость... Либо против Имре, либо против меня.

Салаи с недоумением поднял брови.

— Почему именно против вас?

— Нас было трое, трое друзей. Додек, Имре и я. Покойник не имел родных, мы заменяли их, были самыми близкими ему людьми. И я уверен, его не только принудили написать или подписать эту предсмертную записку, но заставили сделать что-то еще.

— Например, засвидетельствовать подписью то, другое письмо, которого мы не нашли, — напомнил Кути.

— И содержание которого мы не знаем. Очень может быть. — Рона перевел разговор в другое русло. — Дело в том, что этот загадочный препарат или яд, называйте как хотите, применяют только там, за кордоном. У нас его нет... Салаи подхватил эту мысль:

— И если учесть, что товарищ Имре руководит сейчас весьма важными, строго секретными исследованиями по энергетике, тесно сотрудничая при этом с другими странами СЭВ, можно предположить...

— Вот именно. Это или нечто подобное. — Рона встал и прошелся по кабинету.

Зазвонил телефон. Подошел Кути.

— Капитан Кути слушает. — Затем, прикрыв ладонью мембрану, доложил: — Дежурный по управлению, а на параллельном проводе информцентр. Они вызвали из отдыхающей смены трех сотрудниц, и эти девушки за какой-нибудь час составили картограмму на все автомобили марки «остин» по стране. Документ готов.

Рона вскочил и перехватил у Кути трубку.

— Подполковник Рона. Благодарю информцентр. Нужен только дежурный. Слушайте меня внимательно, товарищ майор! Необходимо срочно установить местонахождение всех «остинов», всех до единого. Ни один из владельцев этих автомобилей не должен ничего заподозрить! Выделите для этой работы лучших сотрудников. Нас интересуют прежде всего те из машин, которые имеют шины фирмы «Самсон». Издали их легко опознать по белым ободам. В случае обнаружения такой машины докладывать мне немедленно! В любом случае, как бы ни вел себя водитель, автомобиль не задерживать, даже не приближаться к нему. Доложить мне и наблюдать издали. Вам все ясно? Благодарю, приступайте. — Рона положил трубку на аппарат.

— Так, наши коллеги на колесах уже за работой. А что делать нам, товарищ начальник? — спросил Салаи.

— Ждать. — Рона посмотрел на него и утомленно опустил веки.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Прерывистый телефонный звонок разбудил Имре, задремавшего после бессонной ночи.

— Заказывали Рим? Номер не отвечает, — сообщила телефонистка международного переговорного пункта привычной, суховатой скороговоркой.

— Очень прошу вас, барышня, попытайтесь вызвать еще раз, — в таком же темпе выпалил Имре, опасаясь, как бы телефонистка не повесила трубку. — Не может такого случиться, чтобы в конторе «Ибуса» по воскресеньям не было дежурного.

Девушка, кажется, уловила в тоне абонента нотку отчаяния.

— Я уже четыре раза вызывала Рим, — ответила она теплее, — ответ один и тот же: в агентстве не поднимают трубку. Сейчас половина одиннадцатого, в это время обычно все едут к морю, на пляж в Остию...

— И все-то вам известно! — с невольной от бессилия горечью воскликнул Имре.

Телефонистка, видимо, обиделась.

— Так что же, снять заказ?

— Вы простите, я не хотел ваг обидеть. — Имре устыдился своего порыва. — Попробуйте вызвать еще раз, через полчаса, пожалуйста.

— Заказ принят. — В трубке щелкнуло, связь прекратилась.

Имре отодвинул аппарат. Фотографии, присланные Саасом, все так же лежали на письменном столе, возле них портфель-«дипломат». Он сгреб фотографии в кучу, швырнул их на дно нижнего ящика, задвинул его и рассеянно огляделся, словно ища взглядом, чем бы заняться.

Из квартиры напротив две пары глаз неотступно следили за каждым его движением.

— Нервничает, — констатировал с удовлетворением Саас. Он взглянул на часы. — Позвоню ровно в одиннадцать, как условились. До тех пор пусть дозревает.

— Не люблю нервных, — с кривой усмешкой откликнулся Миллс. — Они непредсказуемы. Вот и этот, — он махнул в сторону окна, — вполне может отмочить нам парочку сюрпризов.

Имре вновь схватился за телефон. В приемнике Миллса послышался звук вертящегося диска, затем и голос.

— Агентство «Ибус»? Добрый день... Будьте любезны, скажите, в вашей римской конторе по воскресеньям в это время дня работают или оставляют только дежурного? Моя дочь с зятем находятся сейчас в Риме, но я не знаю, в какую гостиницу их поместили... К сожалению, выходной день... Понимаю... Нет, завтра будет поздно... Они должны сегодня вечером выехать в Мюнхен. Благодарю. До свидания!

С минуту Имре сидел, переживая неудачу. Закурив сигарету, рассеянно смотрел в окно. Затем вдруг быстро встал и решительным шагом вышел из комнаты.

— Куда это он? — Саас опешил.

— Принимать ванну, варить кофе или по нужде в туалет, — меланхолично прореагировал Миллс. — На всякий случай наблюдай за подъездом.

Прошло несколько томительных кинут.

— Ровно одиннадцать. Я звоню! — Саас направился к аппарату.

— На звонок он сразу появится, уж поверь, — буркнул Миллс.

Он оказался прав. Имре тотчас появился в дверях, держа в руках кофейную чашку. Он был в жилете, с расстегнутым воротом сорочки, узел галстука болтался на середине груди, Поставив чашку на стол, директор некоторое время пристально смотрел на аппарат, колеблясь, по-видимому, брать трубку или не брать.

Наконец все-таки решился.

— Слушаю, Имре!

— Интересуюсь, что вы решили? — Саас изо всех сил старался не выдать своего нетерпения.

На виске директора запульсировала жилка.

— Я еще не решил.

— Весьма сожалею. Ваше время для размышлений истекло.

— Окончательный ответ я дам завтра утром.

— Поздно.

— Завтра утром, я сказал.

— Полагаете, у вас еще есть шанс?

— Это вас не касается.

Саас глубоко вздохнул, лицо его исказилось гримасой, словно он собирался сказать собеседнику что-то глубоко оскорбительное и беспощадное.

— В будущем вам придется отказаться от наивных вещей, директор, — издевательским тоном начал Саас. — Например, от того, чтобы без конца трезвонить в Рим. Бесполезная трата денег.

От неожиданности Имре на мгновение потерял дар речи. — Откуда вам известно, что я звонил в Рим? — Собравшись, он вновь заговорил спокойно. Саас рассмеялся в трубку.

— Чудак-человек! Неужели вы все еще не понимаете? Вы полностью в наших руках. Мы знаем о каждом вашем шаге и будем знать впредь. Если бы вы верили в бога, — продолжал насмехаться Саас, — я бы еще поверил, что вы ждете чуда. Но чуда не произойдет, и со своей дочерью вы сможете говорить, только когда она будет уже в Мюнхене. Алло! Почему молчите? Я же знаю, вы не положили трубку.

— Я уже сказал: завтра утром. — Голос Имре обрел прежнюю уверенность. — Можете позвонить мне в девять.

Миллс сделал напарнику знак, чтобы тот соглашался.

— Хорошо, так и быть, — заключил Саас. — В девять так в девять. И в зависимости от вашего ответа я сообщу вам адрес, по которому будет проживать в Мюнхене ваша дочь.

— Маленькая, тихая улочка, не так ли? — Имре оборвал его. — Вы, конечно, и это выведали?

— Еще в тот день, когда «Ибус» организовывал весь маршрут. Так что у нас было время подготовиться. И вы напрасно будете звонить в Мюнхен. Администратор в лучшем случае сошлется на номер телеграммы из Рима, согласно которой юная супружеская чета Жакаи — так, кажется, их зовут? — аннулировала свой заказ в связи с тем, что остановится в другом месте.

Имре почувствовал, как у него холодеют руки.

— Где сейчас моя дочь?

— Вы сами назначили время: узнаете завтра в девять утра! — ответил Саас и бросил трубку.

Не прошло и двух минут, как кабинет Имре огласился телефонным звонком, прерывистым и настойчивым. Миллс поспешно наклонился к своему приемнику.

— Беспокоит международная, — услышал Имре знакомый девичий голос. — Включаю Рим, говорите! Алло, Рим! Будапешт у телефона!..

— Спасибо, я у телефона, — проговорил по-венгерски низкий мужской голос. — Представительство «Ибуса» в Риме, Иклош Иглоди слушает.

— Бела Имре, здравствуйте. Очень рад, что я вас застал!

— К вашим услугам.

— Мне тут объяснили, что в воскресенье у вас выходной день...

— Да, все правильно. Но вчера нам сообщили, что утром сегодня вылетает вне графика группа туристов, и я приехал, чтобы их встретить. Чем могу служить?

— Моя дочь и зять, — торопливо начал объяснять Имре. — Они сейчас у вас, в Риме. Свадебное путешествие. Мне необходимо срочно переговорить с ними. Жакаи Габор с женой. Когда я оплачивал их поездку, в здешнем «Ибусе» мне сказали, что в Риме вы сами позаботитесь, куда их поместить, поскольку заключены контракты с несколькими отелями. — Усилием воли Имре постарался хоть как-то привести в порядок свои мысли и чувства. — Помогите мне их найти! Где они?

— Минуточку! Что-то припоминаю. Да, вот она. Телеграмму я держу в руках. Молодая пара уехала еще вчера. Их отец сообщил телеграммой, что сегодня, в воскресенье, он сам прибывает в Мюнхен в служебную командировку. Хотел бы там с ними встретиться. Будет проживать в отеле «Опера».

— Как? Я сам вылетаю в Мюнхен?!

— Да, именно так. Прочитать вам текст телеграммы дословно?

— Не нужно. Прочтите только подпись.

— «Ваш отец Бела Имре». Значит, это вы?

— Я, конечно, я! Но я не посылал никакой телеграммы!

— Прошу прощения, я сам записал ее под диктовку с почтамта. Копия у них, конечно, сохранилась.

Ценой нечеловеческого напряжения воли Имре заставил, себя закончить разговор.

— Где они остановились в Мюнхене?

— К сожалению, не знаю. Мы лишь с трудом достали им билет на самолет. Все остальное принял на себя наш контрагент, туристическая фирма ФРГ. Большего я сделать не мог, поверьте. Все произошло так внезапно.

Имре молчал.

— Алло? — вмешался в разговор голос девушки с международной. — Вы закончили?

— Закончили, — ответил Имре. — Благодарю.

Едва дослушав разговор Имре с римским «Ибусом», Саас с раздражением вновь потянулся к телефону.

— Сейчас он получит еще один урок! Это ему не повредит, — с недоброй улыбкой сказал он.

Миллс положил руку на рычаг.

— Не зарывайся, — холодно одернул он партнера. — Ты получил инструкцию не провоцировать его день и ночь напролет, а добиться сотрудничества с нами.

Толстяк, однако, был полон самоуверенности и на этот раз решительно воспротивился диктату со стороны Миллса.

— В этом уж положись на меня! — сказал он, унес телефон в угол и начал крутить диск.

По ту сторону улицы Имре несколько секунд смотрел на заливающийся звонком аппарат.

Миллс наблюдал за директором, стоя у окна.

По лицу Имре видно было, что он борется с собой: взять или не взять трубку? Наконец он решился, круто повернулся и вышел из кабинета.

— Этот парень сделан из другого теста, приятель, — сказал Миллс, и в его тоне прозвучало нечто вроде уважения. Он отошел от окна. — Тех, с кем ты имел дело до сих пор, достаточно было припугнуть или сунуть им пачку долларов. За этого человека надо бороться.

— Чепуха! В наших руках все: и его судьба, и его дочь... — Саас цинично усмехнулся.

Взгляд Миллса не изменил холодного выражения.

— Но у него осталось уважение к себе! — возразил Миллс сухо и бесстрастно, как всегда.

Саас обалдело уставился на сообщника, затем непонимающе пожал плечами и отвернулся.

— О, молодожены уже на ногах? Так рано? — шутливо воскликнула по-немецки дородная хозяйка маленького пансиона, где супруги Жакаи провели свою первую ночь в Мюнхене. Она стояла на пороге комнаты, держа в руках поднос с приготовленным завтраком. — Еще нет девяти, а вы оба уже одеты и готовы к выходу! Я помню, когда мой сын Герберт женился и проводил свой медовый месяц, он требовал в постель даже обед!

Нора слегка покраснела. Чтобы скрыть смущение, она попыталась помочь хозяйке накрыть на стол, но получилось не очень ловко.

— Оставьте, пожалуйста, я сама. — Добродушная баварка взяла у нее из рук чашку. — У вас еще будет время поработать на верзилу муженька, поверьте.

— Едва ли, я принадлежу к типу самообслуживающихся мужей, — ответил шуткой на шутку Габор и, сев к столу, намазал себе маслом поджаристый душистый тост и добавил в кофе свежие сливки.

— Я не понимаю отца, — сказала Нора, когда они остались одни. — Телеграфирует, чтобы мы сломя голову неслись в Мюнхен, а сам не появляется вторые сутки,

— Ничего, появится, — отозвался Габор, поддевая на вилку ломоть ветчины. — По-моему, эта ветчина венгерского происхождения, а?

— Тебя, я вижу, не волнует, куда подевался мой папочка?

Габор положил вилку и отодвинулся от стола.

— Куда он пропадет, дорогая? Занятой человек, он мог опоздать на поезд либо задержаться в институте по какому-нибудь неотложному делу. Или поехал в Мюнхен на машине, по дороге произошла поломка, заночевал в деревушке, где нет телефона...

В эту минуту в дверь энергично постучали.

— Видишь, вот и он собственной персоной! — весело закончил молодой человек и крикнул: — Входите!

В комнату вошли двое хорошо одетых мужчин. Одним из них был уже знакомый нам Каррини, второй — здоровенный, с крупным носом, бегающим взглядом и солидной лысиной верзила, по-видимому, немец. Он плотно притворил за собой дверь и шагнул вперед.

— Габор Жакаи и его жена, я не ошибся?

Фраза прозвучала скорее утверждением, чем вопросом.

— Кто вы такие? — Габор встал.

— Ганс Групп, инспектор уголовной полиции города Мюнхена, — четко выговаривая слова, представился высокий немец и показал какое-то удостоверение, которое тут же спрятал в карман, не дав разглядеть как следует.

— Что-нибудь случилось с моим отцом? — Нора вскрикнула и поднесла руку к губам.

— Ничего, сударыня. С вашим отцом не случилось ровным счетом ничего, — успокоил ее Каррини.

— Тогда чем обязаны вашему визиту? — спокойно спросил Габор.

— Чистая формальность, господа. — Инспектор полиции развел руками. — Поверьте, нам тоже это не доставляет удовольствия, но долг службы требует выяснить все до конца.

— Разумеется. Чем можем быть полезны? — Жакаи продолжал сохранять спокойствие.

— Мы получили сигнал — письмо, правда, было без подписи, — заявил Ганс Групп, — будто бы вы и ваша жена каким-то образом раздобыли документы, содержащие секретные данные, составляющие военную тайну стран — участниц оборонительного союза НАТО.

— Мы добыли секретные данные? Мы? — Удивлению Габора не было границ,

— Именно вы, господин инспектор уже сказал! — воскликнул Каррини. — И мы имеем приказ осмотреть ваши вещи.

— Вы сошли с ума! — вспылила Нора, глаза ее округлились от негодования. — Вы сейчас же покинете эту комнату или я вызову швейцара!

— Никого вы не вызовете. — Групп говорил тихо, но решительно и строго. — Сейчас мы осмотрим ваши чемоданы и прочие вещички. Если ничего похожего не будет обнаружено, мы принесем наши извинения и тут же удалимся. Вы поняли, господа?

— С минуты на минуту мой отец будет здесь, — выпалила Нора. — Он немедленно пожалуется нашему консулу, и, я уверена, вы не обрадуетесь тому, что из этого получится!

— Когда именно вы ждете своего отца? — поинтересовался «инспектор».

— Мы ждали его еще вчера вечером!

— И он почему-то не приехал? — с наглой ухмылкой сказал Каррини.

— Представьте себе! Но, будьте уверены, он приедет, и тогда уже вам не поздоровится!

Каррини повернулся лицом к партнеру:

— Видите, господин инспектор, об этом мы даже не подумали. Ведь добытые секретные материалы будут переданы кому следует через ее отца!

Ганс Групп махнул рукой:

— Начинайте обыск.

Габор побелел от злости.

— Это неслыханный произвол! Мы сейчас же напишем жалобу в наше представительство! Насилие в отношении иностранных граждан!

— Это ваше право, — холодно согласился «инспектор». — Но после того, как мы закончим свою работу.

Каррини между тем поставил на кровать два чемодана и большую дорожную сумку, затем ловко разложил в три стопки все их содержимое, имитируя тщательный осмотр каждой вещицы. Добравшись до чемодана Габора, он кончиками пальцев провел вдоль подкладки. Примерно в середине пальцы замерли — он что-то нащупал и знаком подозвал «инспектора».

Групп подбежал, тоже пощупал указанное место и указал на него пальцем.

— Вскрыть!

Каррини вытащил из бумажника тот же самый скальпель, которым орудовал в Венеции, и, сунув его под подкладку, начал надрезать ее там, где в свое время подклеил.

— Я протестую! — Габор ринулся к кровати, но «инспектор» преградил ему путь.

— Это ваше право, но потом. Впрочем, теперь это, я полагаю, уже не имеет смысла. — Он картинным жестом указал на итальянца, который специальным пинцетом извлек из-под подкладки плоскую металлическую катушку.

— Узнаете? — С невинным лицом он протянул руку с находкой к оторопевшей Норе.

— Не притрагивайся! — крикнул Жакаи, но было уже поздно. Молодая женщина непроизвольно взяла катушку обеими руками и лишь после окрика мужа испуганно отбросила ее в сторону.

Групп натянул серые нитяные перчатки, наклонился, поднял катушку с пола и умело вскрыл крышечку,

Изнутри выпали фотопленки.

Молодожены, окончательно сбитые с толку, прижались друг к другу.

— Что это? — дрожа, прошептала Нора.

— Сейчас увидим, — невозмутимо откликнулся Групп и, бережно держа на ладони пленки, стал их рассматривать: — Ага, вот это, например, ракета М-70. А это — минуточку... общий вид и технические чертежи новейшего танка МХ. Очень любопытно! Что же еще? Если не ошибаюсь, чертеж мотора какого-то истребителя, вот и индекс: Г-16. Что же, все понятно. — Инспектор взглянул на Габора. — Интересно, где и кому вы теперь собираетесь жаловаться, милостивый государь?

Каррини осторожно уложил пинцетом пленки обратно в плоскую катушку, опустил ее вместе с пинцетом в нейлоновый мешочек и помахал им в воздухе.

— Ничего не скажешь, хороший сувенир для дорогого папочки, который, пользуясь служебным паспортом, решил навестить молодоженов по пути их свадебного путешествия!

— Это чистейшей воды провокация! — взорвался Габор. — Мы не прятали за подкладку никаких катушек! И вообще не имеем ко всему этому никакого отношения. Можно сойти с ума: мы — и военные секреты НАТО! Это просто смешно.

Но меланхоличный «инспектор» оставался невозмутим.

— До принятия дальнейших мер вы задержаны, эту комнату прошу не покидать. Наш сотрудник, — он указал на Каррини, — останется здесь, в коридоре. Катушку с негативами и этот чемодан я конфискую в качестве вещественных доказательств.

— Категорически протестую, — твердо сказала Нора. — Мне необходимо позвонить отцу.

— Пока вы не сможете этого сделать. Ваш телефон выключен, так что можете и не пытаться!

— Я требую дать нам возможность немедленно связаться с нашим консульством! — воскликнул Габор.

— До моего возвращения вы ни с кем не будете связываться. Извольте точно придерживаться моих указаний. Все, что вы сделаете в их нарушение, станет только лишней уликой против вас. Итак, я предлагаю вам сидеть и ждать дальнейших распоряжений.

Вымолвив все это, «инспектор» повернулся и вместе с Каррини вышел из комнаты.

Молодожены услышали, как поворачивается ключ в замке.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— У директора никого, но лучше, товарищ Лиска, вы сейчас к нему не заходите, — посоветовала Тереза Кипчеш заведующему экспериментальной лабораторией, переминавшемуся с ноги на ногу перед дверью директорского кабинета, — Нервничает и не в духе. Сплошные звонки!

— Но у меня важное дело, — возразил тот, не спуская взгляда с заветной двери. — Нервы, прошу прощения, в конце концов дело личное, а у меня...

— Подождите, — уступила Тереза и, глубоко вздохнув, добавила: — Я сейчас загляну под каким-нибудь предлогом, а потом скажу, на что вы можете рассчитывать.

Имре работал. Напрягая всю свою волю, он изучал какой-то пространный отчет, делал на полях замечания. Внезапно он поймал себя на том, что придирается к таким мелочам, на которые в другой раз не обратил бы даже внимания.

В раздражении он бросил карандаш на стол. В этот момент осторожно приоткрылась дверь и на пороге возникла Тереза.

— Случилось что-нибудь? — спросил он сердито.

— До сих пор не получен ответ от фирмы «Штальблех» из Мюнхена, — потупившись, доложила секретарша. — Ответ должен был прийти еще в конце прошлой недели...

— И вы решили сообщить мне об этом именно сейчас! — сердито прервал ее директор.

— Я думала, дело важное. Вы сами меня поторапливали, — смущенно продолжала Тереза, подняла глаза, и ресницы ее испуганно дрогнули. Лицо Имре казалось измученным и помятым, а белки глаз покраснели от бессонницы.

— В данный момент это несущественно. — Имре дал понять, что тема для разговора исчерпана. — Если у вас больше ничего нет, Тереза, дайте мне работать. — И снова склонился над бумагами.

— Не вздумайте заходить, сегодня это исключено, — сказала Тереза изнывавшему инженеру, вернувшись в приемную. — В данный момент это несущественно! — повторила она фразу начальника, невольно копируя тон, каким она была сказана.

Оставшись один, Имре отодвинул в сторону отчет и достал из своего портфеля-«дипломата» план-график путешествия молодоженов, составленный в «Ибусе».

«Девятнадцатого они должны были находиться еще в Риме, — мучил он себя датами. — Только сегодня им предстоял отъезд в Мюнхен. — Его вдруг охватил ужас. — Этот Саас убийца! Именно он убил несчастного Додека! А сейчас Нора в его руках... Он способен на все! Нору тоже...» Он уронил голову на сжатые в кулаки руки.

Зазвонил прямой телефон, соединявший его с городом, Часы показывали девять. Он поднял трубку.

— Имре, — хриплым голосом назвал он себя.

— Я жду вашего ответа. — Он тотчас узнал голос Сааса. — Как условились, в девять.

«Выиграть время! — пронеслась в мозгу мысль. — Только бы выиграть время!» Заставив себя успокоиться хотя бы внешне, Имре немного выждал, потом сказал:

— Я не дам вам никакого ответа до тех пор, пока вы не скажете мне, что происходит с моей дочерью и моим зятем! — Голос его звучал уверенно и твердо, нисколько не выдавая страха, его переполнявшего. — Зачем вы выманили их из Рима раньше срока?

Саас лихорадочно соображал, насколько он может приоткрыть карты в этой игре.

— Что же, если вам удалось узнать об этом, — начал он, решив не показывать, что слышал разговор Имре с «Ибусом» в Риме, — я буду с вами откровенен. Ведь теперь уже нет никакого смысла утаивать что-либо в наших отношениях. Вы стали тянуть с ответом, и мы решили облегчить ваше положение, ускорив дело, и повлиять на ваше решение. С этой целью мы и взяли заботу о молодоженах на себя.

Имре не позволил выбить себя из седла.

— Где находится моя дочь?

— Вы узнаете об этом в тот же момент, когда мы получим ваше согласие. Вы даже сможете поговорить с ней по телефону. Итак?

— Хорошо, — сказал Имре. — Я согласен.

— Не слышу! — заорал в трубку Саас. — Что вы сказали? Повторите! Испортился аппарат.

Имре понимал, что мерзавец хочет лишний раз его унизить и что телефон в полном порядке. Но он сдержался и не повысил голоса.

— Я согласен сотрудничать с вами. — Пальцы его судорожно сжались в кулак.

По телу Сааса разлилась пьянящая радость победы.

— Вы умница, — похвалил он директора, даже не понимая, насколько глупа и неуместна в его устах эта похвала. — Вот теперь я могу сообщить вам, что вы очень скоро увидитесь с вашими молодоженами лично.

— Они вернутся домой? — Имре ухватился за эту мысль.

— Нет, пока еще рано. Вам придется еще кое-что доказать на практике. Буду откровенен и далее: скажите, как долго задерживается ответ на ваш запрос от фирмы «Штальблех»?

— Откуда вам известно о наших отношениях с этой фирмой?

— Второстепенный вопрос. Отвечайте по существу!

— Дня на три-четыре, может, и больше, — сквозь зубы ответил Имре.

— Хорошо. В течение часа вы получите по телексу приглашение от фирмы приехать на переговоры в Мюнхен, причем только лично. Выезжайте без промедления. Как мне известно, вы имеете многократную визу, выездные документы у вас в полном порядке.

— Ну а уж это-то вы откуда знаете?

— Опять второстепенный вопрос! Кстати, в Мюнхене вы и сможете увидеться с вашей дочерью.

— А еще с кем?

— Разумеется, и с моими покровителями, которые отныне, как вы понимаете, станут и вашими. Они хотят успокоить вас и дать гарантии, что при условии выполнения вами их поручений не будет возбуждено судебное дело против офицера СС, ставшего генеральным директором, а молодая пара Жакаи беспрепятственно возвратится на родину, под крылышко любящего лапы.

— Если говорить, как вы выражаетесь, по существу, то вы и ваши покровители просто-напросто подлая банда! — с ледяным спокойствием отрезал Имре.

Саас не обиделся.

— Скорее великодушная, в чем вы скоро убедитесь. Разумеется, каждый человек, — он опять впал в философско-риторический тон, — судит о происходящем со своей точки зрения. Но это уже проблема философии. А пока вы, как только получите по телексу приглашение от фирмы, немедленно выезжайте. Счастливого пути, и будьте благоразумны!

Саас повесил трубку.

Миллс дожидался Сааса, сидя в автомобиле. Тот разговаривал с Имре из будки, располагавшейся неподалеку от здания института.

Он выключил приемник и выдернул шнур магнитофона, записывавшего разговор, в тот момент, когда Саас плюхнулся рядом с ним на сиденье.

— Все прошло гладко, — коротко оценил Миллс завершенную операцию. — Запись нужно отправить как можно скорее.

— Ты не знаешь, кого за ней пришлют? — поинтересовался его напарник, пряча микрофон, с помощью которого Миллс мог слушать беседу с Имре, не выходя из машины.

— Я не любопытен, — флегматично ответил он. — Это продлевает жизнь.

За углом в переулке в своем «остине» сидел Форстер. Последние слова Миллса заставили его усмехнуться. Он завел мотор и поехал в город.

Саас аккуратно упаковал магнитофонную катушку в нейлоновый мешочек, завернул в бумагу и перевязал.

— Готово. На восьмую точку нам выходить рано, — сказал он. — Подождем тут, вдруг увидим еще что-нибудь интересное вокруг этой богадельни. — Он ткнул пальцем в сторону здания института.

— Подождем, — согласился Миллс.

Форстер ехал к центру города.

Настроение у него было радужное. События развивались в полном соответствии с планом и замыслом шефа, операция как будто завершалась успешно. Ничего не скажешь, эти двое — ловкие ребята! Ясное и солнечное утро тоже влияло на расположение духа, и когда Форстер вдобавок ко всему сразу нашел место на тесной стоянке возле улицы Шандора Петефи, он невольно подумал: «Сегодня счастливый день».

Взбежав по гранитным ступеням главного почтамта, он на мгновение задержался у вращающейся двери и бросил мимолетный взгляд через плечо. Это было скорее профессиональной привычкой. В данной ситуации он был уверен, что слежки за ним быть не должно.

В огромном зале почтамта его встретила обычная толчея, приходилось лавировать между людьми. Форстер направился к окошку с табличкой «Международные переговоры» и спросил у миловидной девушки, принимавшей заказы, говорит ли она по-немецки.

— Да, пожалуйста, — ответила девушка,

— Меня зовут Петер Вольф, я сотрудник журнала «Штерн». Вчера я заказал разговор с Мюнхеном.

— Заказ есть, даю немедленно. Прошу пройти в третью кабину.

— У аппарата Петер Вольф... Прошу дать шефа... Алло? Здесь все в порядке. Наша просьба об интервью встречена положительно, согласие получено... Подготовки проведена основательно, по этому все прошло сравнительно легко. Жду вашей установки... Решение после полудня?.. Понял вас. Ровно в три я позвоню снова.

Форстер вернулся к окошку с симпатичной барышней и поблагодарил.

— Отличная работа, фрейлейн! Прошу вас так же быстро дать мне линию ровно в пятнадцать часов, это весьма важно. Могу я надеяться?

— Безусловно, господин Вольф. До свидания.

Таксометр на стоянке не отсчитал и десяти минут, а Форстер снова уселся за руль. Не спеша, наслаждаясь отличной погодой и мощной машиной, он пересек центральные кварталы и выехал на шоссе, ведущее в Уйпешт.

Тереза Кипчеш оживленно болтала по телефону.

— Как, зам удалось достать специальное реле? Великолепно! И что еще? Новые клапана? Мальчики, вы гениальны! — Глаза девушки заблестели от радости. — Это отлично. Но что получится, если вдруг... — начала она, встревоженная какой-то новой мыслью. В этот момент на телефонном пульте зажглась маленькая красная лампочка. — Погоди немного, меня требует к себе начальство. — Секретарша нажала кнопку. — Слушаю вас, товарищ Имре! Хорошо, сейчас я его найду... Да, у меня другой телефон, но не беда, я уже заканчиваю, — Опять щелкнула кнопка. — Говори скорее, меня ждет шеф. Нет, руль не поднимайте, хорошо и так. Проверьте лучше зажигание... Какие свечи? Ты сам знаешь лучше меня какие! Кто из нас механик, ты или я? Мое дело жать на педаль... Да, вот еще что: проверь уровень масла.

Тереза не заметила, что Имре вышел из кабинета и стоит в дверях на пороге приемной.

— Опять это проклятое ралли! — сказал он раздраженным тоном. — Я уже предупреждал вас — только после работы. Заканчивайте ваш телефонный автосервис и зайдите ко мне!

Директор повернулся, чтобы уйти назад в кабинет, но в это время в дальнем углу призывно застучал телекс.

Имре остановился.

Тереза подбежала к аппарату.

— Что это? — хрипло спросил директор.

— Фирма «Штальблех» из Мюнхена! — Тереза мгновенно отстучала на клавишах, что готова к приему и ждет текста. Минуту спустя клавиши аппарата вновь пришли в движение. Девушка прямо с ленты переводила с немецкого: — «Завтра ожидаем вашего прибытия. Просим выехать при любых условиях, без вашего личного участия в переговорах выполнение заказа серьезно затрудняется. Место на самолет Будапешт — Мюнхен и обратно для вас забронировано. Бронь передана в Будапешт и подтверждена. Просим срочно ответить. Конец».

Имре, словно окаменев, молча стоял в дверях.

— Что мне им ответить? — Тереза терпеливо смотрела на директора. Директор продолжал молчать, пристально глядя на умолкший телекс.

— Что им ответить, товарищ Имре? — повторила девушка свой вопрос.

Имре словно пришел в себя.

— Мой паспорт в порядке? — К нему вернулась способность думать и действовать. Он решился.

— В полном. Можете отправляться хоть сейчас.

— Тогда дайте ответ: завтра я буду в Мюнхене...

Неожиданно повернулся ключ в замке, дверь отворилась, и в комнату молодоженов без стука вошел Каррини. Нора в испуге смотрела на итальянца. Габор стал рядом с женой, готовый ко всему.

— Подойдите к телефону, сейчас вас соединят с Будапештом, — сказал агент, обращаясь к Норе. — Вы сможете поговорить с вашим папашей. Но ни слова о том, что здесь с вами произошло! Иначе связь будет прервана.

— Я скажу ему, чтобы он приехал сюда за нами! — вскричала Нора.

Каррини с трудом удержался, чтобы не рассмеяться.

— Это прекрасно, сударыня, — одобрил он порыв Норы. — В самом деле, пусть ваш отец прилетит за вами! Это оптимальное решение вопроса. Разумеется, вы скажете ему только, что возникли трудности с вашим путешествием. Ваш папочка уже будет знать, что это означает.

Каррини потянулся к телефонной трубке.

— Погодите! — остановил его Габор. — Я тоже хочу знать, что это означает!

Итальянец равнодушно смерил его взглядом.

— В некоторых случаях знание не приносит счастья! — Повернувшись к Норе, он добавил: — Если вы будете меня слушаться, ваш отец будет здесь уже завтра.

— Вы хотите и его втянуть в какую-нибудь пакость? В какую, говорите? — Габор кипел от гнева.

Каррини, не обратив на него никакого внимания, поднял трубку, негромко сказал:

— Можете включать Будапешт! — Он протянул было трубку Норе, но Габор перехватил и оттолкнул его руку.

— Сперва ответьте на мой вопрос!

В руке итальянца появился револьвер. Он сделал знак Норе:

— Возьмите трубку! Но помните, что вы обязаны сказать. Ни слова больше. Говорите же!

— Алло, папочка! Это ты? — Голос ее задрожал, как у девочки, собиравшейся заплакать. — У нас неприятности с путешествием, не можем ехать дальше... Нет, нет, я не плачу, это, наверное, что-то на линии... Нет, по телефону сказать не могу... Тебе надо приехать. Да, сюда, в Мюнхен... Чем скорее, тем лучше. Да, Габор здесь, стоит рядом. Передает тебе привет. Мы ждем тебя, папочка. Я же сказала, что не плачу... Я только очень люблю тебя, понимаешь? Тебя мне так не хватает... Приезжай, слышишь?.. Алло, алло!

Связь прервалась.

— Теперь что? — Нора покосилась на итальянца.

— Теперь собирайте ваши вещи, и поскорее. — Каррини убрал револьвер. — Вы переедете в другую гостиницу, там вы встретитесь с вашим отцом.

— Никуда я не поеду! — Нора осмелела и заупрямилась. — Отсюда ни шагу, мой отец приедет только сюда.

— Спорить бесполезно, сударыня. Я обещал вам, что вы с ним встретитесь. Даю вам гарантию!

— Неужели вы думаете, что мы можем поверить хоть одному вашему слову?

— Вам следует не верить, а повиноваться! — Итальянец повысил тон. — Мне не хотелось бы прибегать к насилию.

— К насилию? Как вы смеете! Зарубите себе на носу, мы не стронемся с места. Ясно? Отсюда ни шагу!

Криво усмехнувшись, Каррини шагнул к двери и распахнул ее. В комнату вошли двое дюжих молодчиков в гражданской одежде.

— Упакуйте это барахло, — коротко приказал итальянец.

Молодчики рывком открыли дверцы платяного шкафа и стали быстро запихивать в чемоданы вещи молодоженов.

— Негодяи! — вскричала Нора и бросилась вырывать у них свои платья и белье. — Не смейте прикасаться к моим вещам! Никуда я с вами не поеду, слышите?

— Хватит ломать комедию! — проговорил Каррини. — Либо вы отправитесь с нами добровольно, либо я вызову сейчас санитарную машину, и вас отвезут к месту назначения в смирительных рубахах, как буйнопомешанных! Выбирайте!

Молодые люди с минуту еще раздумывали, как поступить, затем Нора безмолвно склонилась над своим чемоданчиком и начала укладывать вещи.

Саас и Миллс выслушали до конца разговор Имре с дочерью, затем толстяк выбрался из машины и опять закрылся в телефонной будке. Имре сразу взял трубку.

— Как видите, я выполняю свои обещания, — загудел Саас. — Во-первых, вы получили приглашение фирмы, во-вторых, только что говорили с дочерью. Теперь очередь за вами!

— Знаю, — отрезал Имре и выключил аппарат.

Он встал и вышел в приемную.

— Я пройдусь по цехам, — сказал он Терезе. — Пожалуй, загляну и в лабораторию.

— Товарищ Лиска давно вас добивается, товарищ директор. Говорит, что-то очень важное.

— Благодарю. Вы сняли копию с телеграммы от фирмы «Штальблех»?

— Разумеется. Она подшита к делу.

— Тогда дайте мне оригинал, он может мне понадобиться. В мое отсутствие пошлите, пожалуйста, за билетом на самолет. Он заказан на мое имя.

Сунув в карман телеграмму из Мюнхена, Имре поспешно вышел.

Саас тем временем бродил по дорожкам между памятниками Медьерского кладбища, что к северу от города. С постным видом он разглядывал скульптуры и надгробья, вытесанные из гранита или мрамора, то и дело останавливаясь и читая надписи.

Примерно в середине пятого участка он свернул направо и пошел по узкой тропинке, ведущей вглубь. У четвертой могилы слева он остановился. На гладкой плите виднелась краткая надпись: «Ты был для меня всем». Подножие плиты покрывал тяжелый лавровый венок, искусно вытесанный.

Саас наклонился над могилой, очищая надгробную плиту от сучков и увядших листьев. Повозившись минут пять, он огляделся по сторонам и неприметным движением сунул под один из каменных листьев небольшую коробочку.

Распрямившись, Саас еще раз обвел взглядом пустынное кладбище. Вблизи никого не было видно. Для большей гарантии он сложил ладони и несколько минут шевелил губами, словно повторяя молитву. Затем осенил себя крестом и направился к выходу.

— Сделано. Теперь все. — Толстяк устало откинулся на спинку сиденья.

Миллс промолчал и тронул машину с места.

Проехав километров шесть, Саас вдруг оживился.

— Не понимаю, — проговорил он. — Мы выжали из Имре согласие, но ведь магнитную запись беседы я только сейчас заложил в тайник. О ее содержании мы никому не сказали ни слова! И вот пожалуйста: из Мюнхена уже пришло по телексу приглашение на его имя! Как это может быть?

Партнер Сааса долго не отвечал, молча крутя баранку руля.

— Прочитай, что там написано! — проговорил наконец Миллс и указал рукой на высоченную стену брандмауэра, показавшуюся слева.

— «Страховка — залог безопасности», — прочитал вслух Саас. — Ну и что ты хочешь этим сказать?

— Этот лозунг словно специально сочинили для нашего шефа. Кто-то нас явно подстраховывает. Так шеф чувствует себя надежнее,

— Ты полагаешь, — возмутился толстяк, — что нам на шею повесили соглядатая?

— Ты гений, — коротко заключил Миллс.

Примерно в это же время Форстер проделывал тот же путь между могилами, что и толстяк Саас. Он осторожно извлек из-под каменного венка заветную коробочку, спокойным шагом пересек кладбища в обратном направлении и забрался в свой «остин». Только уже сидя за рулем, он открыл коробочку и прочитал на бумажке, в которую была завернута катушка с лентой, следующие слова: «Все в порядке, согласие получено». Сунув катушку во внутренний карман пиджака, он достал зажигалку и, аккуратно сложив бумажку вчетверо, поджег ее, а пепел стряхнул за окно.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Что с тобой стряслось, Бела? — Балинт Рона вскочил из-за стола, увидев в дверях своего кабинета бледного как стена, с капельками пота на лбу, какого-то странного Имре. Салаи подхватил директора под руку, провел к креслу и усадил. Все трое, включая Кути, расположились вокруг гостя.

Имре закурил. Сигарета дрожала в его пальцах.

— Послушай, Балинт, ты сказал там, в сторожке, что нашего Додека убили, не так ли?

— Да. И теперь я могу это доказать.

— Так вот: я разговаривал с убийцей!

— Где он? — Салаи вскочил с места.

— Не знаю. Я виделся с ним всего один раз, вечером того самого дня, когда погиб Додек. С тех пор мы общаемся с ним по телефону.

— Ты рехнулся! — Рона привстал от изумления.

— Почему вы не сообщили нам об этом сразу? — Практически мыслящий Салаи остался верен себе.

Имре понурил голову.

— В их руках находятся моя дочь и мой зять! Меня шантажируют.

— Кто шантажирует? — Этот вопрос последовал от Кути.

— Люди, которые хотят, чтобы я на них работал.

— Какая-то фантасмагория, — воскликнул Рона. — Почти двое суток ты скрываешь от меня, от всех нас этот кошмар... Ей-богу, ты не в своем уме! — Рона вспомнил, как накануне вечером он сказал своим помощникам: тут готовится какая-то большая мерзость либо против него самого, либо против Имре. Ради этого и убили Додека.

Имре сунул руку в карман и положил на стол копию заявления, врученную ему Саасом.

— Это то письмо, которое мы искали. — Он взглянул на Кути. — Точнее, его копия.

Рона пробежал бумагу глазами.

— Значит, вот из-за чего Иштван Додек должен был умереть! — Он передал письмо помощникам.

— Вы спрашиваете, почему я не пришел к вам раньше? — Имре смял в пепельнице недокуренную сигарету. — Я верил этому человеку и не верил. Решил, что надо потянуть время.

— За каким чертом? — рассердился Рона. — Ради чего?

— Ради тебя тоже!

— Нет, ты на самом деле спятил!

— Ты два раза выручал меня из трибунала. Меня оправдали только благодаря твоим показаниям.

— Неужели ты думаешь, что я... Что меня в моем государстве кто-нибудь может заподозрить?..

Имре не дал ему закончить.

— Не думаю, даже уверен в обратном. Но в деле Додека, которое в какой-то мере касается тебя лично... Тебя могли бы отстранить от расследования.

— Ну и что? Расследовали бы другие!

Наступила тишина. Все молчали.

— Ладно, хватит, — проговорил наконец Рона. — Теперь расскажи все по порядку. Все, что произошло, начиная с вечера того дня, когда убили Додека.

И Имре начал рассказывать. О телефонных звонках, о встрече с Нандором Саасом на загородном шоссе, о разговоре с Мюнхеном. Его слушали не перебивая.

Имре приближался к концу рассказа.

— Сегодня мне позвонила Нора. По ее тону, по голосу я почувствовал, что все сказанное Саасом правда. Они попали в ловушку. А сегодня утром пришло по телексу и приглашение в Мюнхен на переговоры с фирмой!

— Скажи, над чем работает сейчас твой институт? — спросил подполковник.

— Мы разрабатываем оборудование для накопления и конденсации энергии солнца. С тех пор как год от года в мире дорожают обычные энергоносители, подобные разработки ведутся во всех странах, причем с большим размахом. Соединенные Штаты, например, в ближайшие годы будут производить преобразователи, которые смогут, по нашим данным, превращать девять процентов принятой солнечной световой энергии в электрическую.

— А мы?

— В рамках программы «Солнце» мы кооперируемся с советскими учеными и с ГДР. Проведенные эксперименты дают основание полагать, что наши преобразователи, так называемая «солнечная пленка», дадут не девять, а почти двенадцать с половиной процентов. Возможно, именно это интересует приезжих господ.

— Возможно, но сомнительно, — холодно возразил Рона. — Если ваши эксперименты увенчаются успехом, то лицензии на преобразователи можно будет просто купить, не убивая ради этого никого. Еще вопрос: как и в какой степени фирма «Штальблех» заинтересована в ваших разработках?

— Для накапливания световой энергии, — пояснил Имре, — нужны так называемые солнечные конденсаторы, которые делаются из очень тонкой листовой стали специальной марки. Такую сталь мы пока не производим, поэтому и обратились к фирме «Штальблех».

Рона с минуту помолчал.

— Конечно, ваши разработки тоже могут интересовать хозяев этого мерзавца Сааса, — сказал он в раздумье. — Но я не верю, чтобы им понадобилось только это. Нет, ты им нужен и для другого.

— Саас говорил о постоянном сотрудничестве.

— Вот я и подозреваю что-то в этом роде.

— Что же ты предлагаешь? Как мне поступить?

— Узнай, чего они от тебя хотят.

— Но как? Каким образом?

Рона не успел ответить на вопрос друга, поскольку из переговорного динамика послышался голос Клары:

— Включаю патрульную машину дорожной инспекции номер 43-54. Весьма срочно!

После щелчка из репродуктора донесся чуть хрипловатый, но четкий мужской голос:

— Докладываю: объявленный в розыск автомобиль типа «остин» с шинами марки «Самсон» свернул сейчас с Медьерского шоссе на проспект Ваци и движется к центру города. Сейчас я его задержу и проверю документы.

Рона молниеносно оказался возле динамика и переключил связь на себя.

— Ни в коем случае! Следовать за ним, не теряя из виду! Наши наблюдатели выезжают и примут от вас объект. Будьте осторожны! — Салаи уже бежал к двери. — Скажите номер «остина»!

На ходу он записал цифру.

— Не забудь захватить фотографа! — крикнул ему вдогонку Рона и снова обратился к патрулю: — Будьте все время на связи, чтобы наши могли принять у вас объект без затруднений. Благодарю за службу! — Подполковник выключил аппарат. — Наконец-то хоть что-нибудь! — с облегчением сказал он.

Имре, выждав немного, повторил свой вопрос:

— Что же ты посоветуешь?

— Тебе надо решить, поедешь ты в Мюнхен или не поедешь.

— За меня решили они. В их руках моя дочь.

Рона, прищурившись, посмотрел на друга долгим взглядом.

— Мы знаем друг друга тридцать пять лет. Ты не из тех, за кого решают другие!

— Спасибо, старина. — Имре опустил голову. — У меня почва поплыла под ногами, понимаешь?

— Понимаю. Но я не имею права советовать тебе лезть черту в зубы. Ни как официальное лицо, ни как твой друг. Скажу лишь, ты очень помог бы нам, если бы мы узнали, чего они от тебя хотят. И ты должен помнить: что бы с тобой там ни произошло, на выручку тебе можно прийти только по дипломатическим каналам. А ты знаешь, что это такое.

— Знаю, все знаю. Решено, я еду! — Помолчав с минуту, Имре добавил: — Творятся какие-то чудеса. Эти люди знают все, что происходит со мной и вокруг меня тоже.

— Не понимаю!

— Они слышат все мои телефонные разговоры и из дома, и на работе тоже. Когда Тереза зачитала мне телеграмму из Мюнхена, а потом позвонила Нора, буквально минуту спустя раздался звонок Сааса. Он уже обо всем знал. Агентура не может информировать так молниеносно.

— Саас мог заранее знать, когда передадут телеграмму от «Штальблеха», — высказал свое мнение Кути.

— С точностью до минуты? Чепуха! Кроме того, он знал, например, что в воскресенье я несколько раз звонил в Рим, пытаясь разыскать там Нору через «Ибус». Возможно, они внедряли своего агента на центральную АТС, чтобы прослушивать мой телефон?

Рона отрицательно покачал головой.

— Нет, тут что-то другое. На всякий случай оставь свои личные вещи точно на тех местах, где они находятся сейчас, в данный момент. Не притрагивайся ни к чему. Ни в квартире, ни на работе. Когда ты летишь?

— Завтра. В котором часу, это может сказать Тереза.

Имре встал и направился к телефону. Рона его остановил.

— Не звони. О том, что ты был у нас, не должен знать никто.

— Оставь! — Имре нашел в себе силы улыбнуться. — Тереза надежный человек, ты знаешь.

— Знаю, — подтвердил Рона. — Но сейчас послушайся меня. И еще, но возможности, не бери с собой никаких вещей. К твоему возвращению мы разгадаем секрет этих всезнаек, будь покоен. Если мои подозрения оправдаются, этот секрет еще сослужит нам добрую службу. Ты понял?

— Не очень, ведь я по профессии инженер, а не контрразведчик.

— Соглашайся на все, что тебе будут предлагать. Но не сразу. Пусть они видят, что ты больше всего боишься за дочь.

— Ну, в этом-то мне нетрудно будет их убедить. — Имре тяжело вздохнул.

— Кроме того, будь щепетилен в вопросах чести. Пусть видят, что она тебе дорога. Делай вид, что всерьез принимаешь заявление бедняги Додека, равно как и те возможные последствия, которыми они тебя шантажируют. Когда вернешься, наведем полную ясность. Мне до отъезда в Мюнхен не звони и меня не разыскивай! Я сам позвоню тебе. Скажем, ровно через час. Мы поговорим о чем-нибудь постороннем, это называется «белый текст», а иначе — туфта. Если они прореагируют на эту приманку, очень хорошо. Телеграмму от «Штальблеха» возьми с собой, а фотографии и копию письма Додека оставь мне. Держись, старина, и береги себя!

Проводив друга до дверей, Рона долго и озабоченно смотрел ему вслед. Голос Кути вывел его из раздумья:

— Начальник, а не пошарить ли мне в нашей картотеке? Может, найду что-нибудь на этого Нандора Сааса?

— Именно об этом я и собирался тебя просить, — кивнул подполковник и вернулся за стол.

«Остин» Форстера катился по широкому проспекту Народной республики. Оперативная машина старшего лейтенанта Салаи следовала за ним. На перекрестке перед улицей Байза Форстер притормозил. Было видно, как в зеркало заднего обзора он внимательно изучает поток автомобилей, идущих позади. Нужна была смена.

— «Четвертый», вперед! Передаю вам объект, — в микрофон скомандовал Салаи, понемногу отставая, чтобы затеряться в потоке. Теперь на хвост «остина» сел другой сотрудник на белых «Жигулях». Неподалеку от оперного театра образовался затор, оба автомобиля с трудом продвигались вперед.

Форстер припарковался на стоянке возле площади Энгельса. Он вылез, долго возился с замком, незаметно оглядываясь вокруг. «Четвертый» поставил свои «Жигули» подальше, но так, чтобы видеть каждое движение владельца «остина». Связавшись по рации с Салаи, который тем временем заехал в боковую улицу, докладывал о передвижении «объекта»:

— Заплатил за стоянку, взял талон... Переходит сквер, движется по направлению к площади Верешмарти!

— Оставайтесь в машине. Иду за ним!

Внезапно из переговорного динамика послышался голос подполковника Роны, вмешавшегося в разговор:

— Запрещаю! Пусть потопают другие.

Форстер, миновав здание английского посольства, свернул за угол и вышел на площадь. Два сотрудника, сменяя друг друга, неотступно шли за ним на удалении двадцати шагов. Опытный разведчик, Форстер то и дело останавливался у витрин, под тем или иным предлогом, словно невзначай, оглядывая тротуар впереди и позади себя. Но наблюдатели тоже знали свое ремесло и делали дело, оставаясь незамеченными.

Салаи согласно приказу держался в отдалении, вне поля зрения «объекта».

Вплотную к «остину» подкатил и стал голубой «вартбург». Из него вышли майор Ладани, связист и техник-криминалист Шашвари. Сопровождавший их оперативник поспешил к сторожу на стоянке и, отозвав его в сторону, предъявил свое удостоверение. Они обменялись несколькими фразами, и сторож понимающе кивнул. Оперативник подал условный знак Ладани: можно начинать.

Офицеры приступили к работе. Без труда открыв дверцу, Ладани забрался на место водителя и, ощупав наметанным взглядом внутренность салона, остановился на перчаточнице. Он довольно долго шарил пальцами внутри открывшегося углубления, пока не обнаружил на стенке небольшую круглую коробочку. Майор попытался ее извлечь, но коробочка не поддавалась. Тогда изогнутой отверткой он вывернул три винта, ослабил и осторожно вынул крышку.

На ладони майора лежала миниатюрная рация двухсторонней связи. Прощупывая провода, он обнаружил ловко встроенные в приборный щиток крошечный микрофон и такой же репродуктор. Сделав несколько снимков с неожиданной находки, майор быстро вмонтировал все детали на прежние места, вылез из автомобиля и захлопнул дверь.

Тем временем Шашвари хлопотал вокруг колес «остина», проведя различные измерения и сфотографировав шины марки «Самсон». В заключение он осторожно наковырял из узора на покрышках несколько кусочков почвы и собрал их в нейлоновый мешочек.

Закончив свои дела, офицеры вернулись в машину, а оперативник занял наблюдательный пост в глубине стоянки, откуда хорошо был виден маршрут, по которому удалился Форстер.

Центральный почтамт, как всегда, кишел посетителями. Чтобы избежать толкотни, Форстер вошел в здание со стороны улицы Варошхази.

— Я заказывал Мюнхен на три часа, — напомнил он знакомой девушке.

— Помню, господин, все помню, — ответила та и, заглянув в реестр, повторила: — Герр Петер Вольф, Мюнхен 0811-126-8972, верно? Сейчас линия будет. Прошу вас подождать возле третьей кабины.

Форстер мельком взглянул на огромные настенные часы. До трех часов недоставало двух минут.

За спиной у него взад и вперед сковали люди. Среди великого множества беспрестанно меняющихся лиц Форстер не обратил внимания на скромно одетого мужчину средних лет, который медленно прошел мимо него и сел рядом на скамью, у самой стенки третьей кабины. Когда Форстер поднялся, чтобы войти внутрь и на мгновение повернулся к нему спиной, мужчина неприметным движением прилепил к стенке кабины какой-то предмет, похожий на майского жука, только чуть поменьше, затем неторопливо встал и пересел на другую скамью, подальше.

— Даю Мюнхен! — послышался голос телефонной барышни.

Форстер прикрыл дверь и взял трубку.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Роне казалось, что за последние часы сам воздух вокруг него словно накалился.

Еще не сгладилась острая боль, причиненная трагической смертью старого Додека, а теперь вот Бела Имре попал в такую беду, что приходилось не на шутку тревожиться за его жизнь. Подполковник, разумеется, отдавал себе отчет в том, что пока знает он ничтожно мало. Но опыт многих лет работы в контрразведке удерживал от преждевременных, слишком поспешных шагов, борьбы в открытую. И он ждал.

В динамике переговорного устройства послышалось легкое потрескивание, а затем голос Салаи:

— Объект вышел с почтамта, говорил с Мюнхеном. Наши засекли разговор, запись посылаю. Ведем объект дальше.

— Благодарю, будьте осторожны, не спугните его. Пока это единственная ниточка, которая у нас в руках.

— Я все понял.

— Знаю, не подведешь. А сейчас поторопись на стоянку, там работают наши, Ладани и Шашвари. Предупреди, что объект на подходе.

— Иду!

Рона выключил магнитофон, поставил рацию на прием. Перед ним стоял Кути с блокнотом в руке.

— Что у тебя?

— Кое-что на Нандора Сааса. Родился в Будапеште, в 1924 году, мать — Анна-Мария Борбала Ловаш. В 1946 году нелегально эмигрировал. Сейчас пересек границу в Хедьешхаломе, на автомобиле, с паспортом гражданина Венесуэлы на собственное имя. Дата въезда — 16 июня...

— Всего за день до убийства Иштвана Додека! — воскликнул подполковник. — Где проживает?

— В картотеке ищут место прописки.

— Напрасный труд. — Рона с огорчением махнул рукой. — Ясно, что он нигде не прописался. Зачем? Но поиск продолжать, на всякий случай. Чем занимался на родине после войны, сведения имеются?

Капитан заглянул в блокнот.

— Проживал на улице Беркочиш. При регистрации в полиции в 1945 году в анкете в графе о роде занятий указал: «Агент по снабжению; частный предприниматель».

— Иными словами, спекулянт на черном рынке, ясно. Теперь их называют «деляги». — Побарабанив карандашом по столу, добавил: — Чтобы такому ничтожеству поручили работать с Имре? Что-то я сомневаюсь.

Кути указал на динамик переговорника:

— Так или иначе, что-то начинает вырисовываться. Уж очень старается мой друг Салаи, докладывая вам по этой штуке.

— Пожалуй, — согласился Рона. — Конечно, в том случае, если этот «герр Петер Вольф» из той же компании, которая нас интересует.

— Возможно, Ладани и его коллеги тоже что-нибудь нашли.

— Я как раз об этом подумал. Приятно, когда мысли двух коллег скачут по одной дорожке, не правда ли?

Рона улыбнулся и продолжил:

— Бела Имре завтра вылетает в Мюнхен. Ты и Салаи тоже поедете в аэропорт. Поглядите повнимательнее на пассажиров, а особенно на провожающих. Они, конечно, будут контролировать его отлет. Пошлют своего человечка, а может, двоих или даже троих. Они, конечно, будут наблюдать за Имре из зала ожидания, с террасы для провожающих или черт их знает откуда. Постарайтесь их обнаружить.

— Тьма народу. Задачка не из легких, начальник. В котором часу отправляется самолет?

— Сейчас узнаем у Имре. — Подполковник потянулся к телефону. — Мне пора ему позвонить, как условились, для «туфтового» разговора. Думаю, его новые «друзья» непременно будут его прослушивать.

Рона набрал номер прямого телефона директора.

И опять бордовые «Жигули» с Саасом и Миллсом стояли поблизости от здания «Энергетики».

Агенты слушали голос Имре, находившегося в своем кабинете.

— Спасибо, Тери. Я вижу, вы все уже приготовили мне в дорогу.

— Надеюсь, Мюнхен встретит вас хорошей погодой. — Девушка засмеялась. — Я помню, вы как-то сказали, что не любите приезжать в дождь.

— Верно, однажды я действительно упомянул об этом. И вы запомнили? — В голосе Имре тоже ощущалась улыбка. Это не прошло мимо внимания Сааса.

— Что-то уж слишком он весел, а? — Саас взглянул на напарника.

— Пережил кризис и обрел спортивную форму, — буркнул тот.

Опять послышался голос Терезы:

— Хотя на этот раз, товарищ директор, вам будет, пожалуй, не до погоды. Ведь вы встретитесь с Норой!

Имре не успел ответить — зазвонил прямой телефон.

— Это ты, Балинт? Привет, привет.

Саас ухватил Миллса за локоть.

— Его дружок — контрразведчик!

— Слышу. Не мешай!

— Нет, к сожалению, завтра мы не увидимся. Я должен срочно лететь в Мюнхен, — говорил Имре. — Слишком уж медлителен мой немецкий партнер, приходится ехать. К счастью, Нора с мужам тоже будут в Мюнхене... Да, из Рима... Сколько пробуду? Думаю, дня два-три, не больше... Спасибо, я надеюсь, все будет хорошо... Скажи, пожалуйста, прояснилось что-нибудь о Додеке? Бедняга, он не выходит у меня из головы... Медицинская экспертиза? Ну да, патологический аффект, помрачение сознания... Когда похороны?.. К тому времени я уже вернусь... Конечно, буду. Привет Коре? Передам непременно. Обнимаю, до встречи!

Послышался звук положенной на рычаг трубки.

— Слыхал? Помрачение сознания! — Саас облегченно вздохнул. — Хороши сыщики, нечего сказать!

— А что? Лучше было бы, если они разнюхали иное? — нехотя ответил Миллс. — Впрочем, я был о них лучшего мнения. Видимо, на этот раз осеклись.

Саас взглянул на него с подозрением.

— Я тебя не понимаю! Ты словно желаешь им успеха.

Узкие губы угрюмого агента искривились в презрительной усмешке.

— Я не люблю, когда дела идут слишком гладко. Только кретины считают, что на одной стороне все умники, а на другой сплошь идиоты. Игра никогда не идет в одни ворота.

— Трусишь? — с издевкой заметил Саас.

Миллс смерил его безразличным взглядом.

— Я никогда ни трушу. Но всегда рассчитываю. — Он включил зажигание и тронул машину.

— Пошел второй литр, — заметила Клара, обходя сидевших вокруг стола Рону, майора Ладани, Салаи и Кути и разливая по чашкам крепчайший кофе.

— Присаживайтесь к нам, Кларика. — Кути пододвинул ей стул. — Послушайте, как Золтан Салаи излагает нам свои впечатления. Чудо! Обратите внимание на твердое «е», такое бывает только у коренных аборигенов области Веспрем.

— Умолкни! — прикрикнул на него Рона. — Продолжай, Золтан.

— От площади Энгельса мы повели «остин» дальше. Парень осторожен и осмотрителен, как тот сторож кукурузы, который ходит воровать на чужое поле. Обращает внимание буквально на каждую мелочь, а ведет машину, так строго соблюдая правила движения, что журнал «За рулем» мог бы посвятить ему специальный номер.

На улице Рудаша машину нагнал дорожный инспектор. Объект так перепугался, что дальше пополз уже и вовсе со скоростью блохи на пенсии. Хорошо еще, патруль не заметил, что этот «остин» объявлен в розыск, иначе испортил бы нам всю обедню.

— Ты прав, — вскинул голову Рона, — Мы все еще не сняли «остин» с розыска! Клара, передайте мне распоряжение сейчас же. Только не спугнуть пташку, а то улетит, потом лови ее.

Секретарша села к телексу и начала отстукивать текст, а Салаи продолжал:

— Переехав через мост, объект свернул возле парка святого Иштвана направо и остановился на улице Валленберга, у дома под номером одиннадцать. Знаете, тот старинный высокий дом, который прежде назывался «феникс»? Мужчина поднялся на четвертый этаж, вынул из кармана ключ, спокойно отпер дверь квартиры под номером четыре и вошел внутрь. Больше мы его не видели. Наши ребята остались на улице, наблюдают за подъездом. Связь с ними постоянная.

— Спасибо, Золи, поработали вы славно, — похвалил помощника Рона и обернулся к Ладани. — Теперь ваша очередь. Что удалось сделать вам с Шашвари?

Майор доложил об обнаруженной в «остине» ловко замаскированной коротковолновой рации.

— Я включил ее на минутку — эфир молчал. Попробовал настроиться — не выходит. Очевидно, установлена на фиксированную волну, принимает одну станцию. Думаю, она может принимать на этой волне и условные сигналы от других передатчиков, но более мощных.

Рона удовлетворенно кивнул.

— Надеюсь, скоро мы найдем и информатора, работающего на этой волне! — Заметив по лицу майора, что тот еще не закончил, сказал: — Извини. Есть еще что-нибудь?

— Никогда не думал, что подполковник Рона пользуется столь громкой популярностью, как какая-нибудь кинозвезда. В перчаточнице «остина», под подкладкой, я нашел твою фотографию.

Все удивленно переглянулись. Затем Рона извлек из ящика стола пакет со снимками, который оставил ему Имре, и, выбрав тот из них, что изображал его рядом с директором на свадьбе Норы, протянул его майору.

— Эта?

Ладани кивнул.

— Она самая. Только твоя физиономия увеличена раза в четыре, а у остальных видны только плечи.

— «Хоть и хорош портрет, а радость невелика», — процитировал Рона какого-то поэта, мельком взглянув на Кути. — Успокаивает одно: мы на верном пути, теперь это совершенно ясно.

В кабинет вошел Шашвари. Лицо его сияло, в руках он тоже сжимал пакет с фотоснимками.

— Фотографии готовы! — Он положил пакет перед Роной. — Вот взгляните — «наш человек» анфас, в профиль и в полный рост. — На снимках фигурировал Форстер в разных видах.

Рона пустил фотографии по кругу.

— Может быть, лицо знакомо?

Ответа не последовало.

— Кути, передай все это в картотеку. Пусть пошарят там хорошенько. Надо установить, кто он. Бежавший за границу эмигрант или иностранец? Если иностранец, очень важно, когда и откуда у нас появился. И поскорее, дело не ждет.

Кути пошел к двери. Подполковник его задержал.

— Да, вот еще что: если установят личность этого фрукта, пусть постараются составить информацию на него и на владельца квартиры, у которого он проживает.

Подойдя к Салаи, Рона сказал:

— Свяжись-ка сейчас с нашими людьми. Никакой инициативы! Только наблюдать и наблюдать. Держать глаза открытыми, а рот на замке. Действуй!

Пока Салаи связывался с оперативниками, Шашвари продолжал свой доклад. Он положил перед Роной еще одну подборку фотоснимков.

— Вот это — отпечатки следов двух машин возле лесной сторожки Додека. А эти четыре мы сделали два часа назад, на стоянке у площади Энгельса. Если их сравнить, а также сопоставить гипсовые отпечатки, представляется очевидным, что именно этот «остин» стоял в лесу в тот роковой день. Об этом говорят и результаты обмера, характерные отпечатки царапин и следы износа резины. Совпадение полное.

— Молодцы, — коротко похвалил криминалиста Рона.

— Получается, мы нашли убийцу! — воскликнул Салаи, успевший покончить со своим заданием.

— Формулировать надо точнее, — остудил его пыл подполковник. — Пока мы только нашли человека, который предположительно имеет отношение к убийству.

Кути вернулся, держа в руке лист бумаги и магнитофонную кассету.

— Вот запись разговора «герра Петера Вольфа» с Мюнхеном и его перевод. Он говорил по-английски, произношение безукоризненное. Номер абонента в Мюнхене — 0811-126-8972.

Рона стал читать перевод вслух:

— «Звоню по поводу командировки... Как решено? Понял... Сопровождать, охранять от случайных встреч... Где мой билет? Не слышу... В агентстве «Люфтганза»? Так... Думаю, лучше всего оставить его в аэропорту на стоянке. Ведь через три дня мы вернемся... Остальное в порядке... Приму к сведению. До свидания!» Ну что же, — заключил Рона, — теперь мы знаем еще чуть больше.

— Один из этой компании, стало быть, нам теперь известен. — Кути загнул один палец. — Скоро мы будем иметь на него дополнительные данные. Но где еще двое? Те, что были в сторожке, но пришли с другой стороны? По всей вероятности, первый из них — это Нандор Саас, о котором рассказал Бела Имре. А кто второй?

— За этим-то ты и едешь завтра в аэропорт, — пояснил Рона. — Вы слышали сами: «герр Петер Вольф» будет сопровождать Имре в самолете. — Немного подумав, он обратился к Шашвари: — Ты со своими мальчиками тоже отправишься в аэропорт. Сфотографируете всех провожающих самолет на Мюнхен. Всех без исключения, понятно?

— Ясно как день, что этот «Вольф» пересек нашу границу под другим именем. Свяжитесь с паспортным контролем и установите данные, которыми прикрывается этот тип. Оставленный в аэропорту автомобиль осмотрите еще раз, вдруг обнаружите что-нибудь новенькое. Работать только ночью.

Замигала лампочка переговорника.

— Это наблюдатели! — Салаи нажал кнопку.

— Докладывает «четвертый». Объект вышел из дома. — Минуты через две тот же голос продолжал: — Теперь он садится в машину!

Рона переключил связь на себя.

— Следуйте за ним. Думаю, он поедет в представительство авиакомпании «Люфтганза».

— Откуда вы знаете, товарищ подполковник? — В голосе оперативника прозвучало явное удивление.

— Подключил гадалку! — Рона засмеялся, затем уже серьезно добавил: — Докладывайте о каждом его шаге, из виду не терять.

Подполковник выключил переговорник и откинулся на спинку кресла.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Тереза Кипчеш проживала в квартире одна.

Родителей ее уже не было в живых, отец умер три года назад, мать — всего год, и девушка осталась одна-одинешенька в большой двухкомнатной квартире, уютно и красиво обставленной. Несколько чужеродно выглядел только стеклянный шкаф, уставленный многочисленными кубками, медалями и другими призами за победы в автомобильных гонках, а три лавровых венка на стене над ним выглядели и вовсе нелепо. Но именно они были наиболее дороги сердцу завзятой автомобилистки. Почетные трофеи, завоеванные в нелегкой борьбе!

Тереза стояла перед зеркалом и примеряла сшитый на заказ новенький спортивный костюм для очередного ралли, как вдруг у двери раздался звонок.

Девушка никого сегодня не ждала, а потому заколебалась, стоит ли открывать дверь. В конце концов победило женское любопытство. Она на цыпочках вышла в прихожую, заглянула в смотровой глазок и от неожиданности отпрянула.

Перед дверью стоял Балинт Рона.

Тереза отодвинула засов, повернула ручку английского замка и, распахнув дверь настежь, безмолвно уставилась на неожиданного гостя...

— Добрый вечер, Тереза, — поздоровался подполковник, в руках он держал букет цветов. — Я знаю, вас удивил мой столь поздний и, главной, неожиданный визит. Но мне необходимо переговорить с вами, и весьма срочно.

— Проходите, пожалуйста, товарищ Рона, — приветливо сказала девушка. — Но, должна признаться, услышав звонок, я ждала кого угодно, только не вас.

Рона проследовал за хозяйкой в комнату и, когда она обернулась к нему, протянул ей букет.

— Увы, в этот поздний час я смог получить очень скромный букетик только у торговки на углу. Но это полевые цветы, и они идут вам, по-моему, гораздо больше, нежели гвоздики и розы, — сказал он. — Они такие же милые и естественные, как вы сами. — Подполковник был явно не в своем репертуаре.

Тереза рассмеялась:

— Получается, вы пришли ухаживать за мной, не так ли? Не возражаю. — Она поставила цветы в вазу с водой, — Прошу садиться.

Рона сел в кресло и обвел взглядом комнату.

— Хорошо у вас.

Девушка присела на край кушетки, покрытой темно-зеленым ковриком, положила логу на ногу и, обхватив руками колено, приготовилась к разговору.

— Итак, я слушаю.

— А у вас вокруг носа веснушки! В первый раз заметил, ей-богу, очень вам к лицу.

Тереза, уже начиная сердиться, пояснила:

— В начале лета они появляются каждый год. Спасибо, что обратили внимание. Значит, вы и впрямь пришли за мной ухаживать? Послушайте, товарищ Рона, давайте не будем играть в кошки-мышки! Мой начальник, директор Имре, за два последних дня превратился буквально в комок нервов, взвинчен до такой степени, что я просто не могу даже слова ему сказать, А ведь мы не только давно работаем вместе, но и стали в какой-то мере друзьями. Вы, его лучший друг, заявляетесь в восемь часов вечера ко мне на квартиру и пытаетесь затеять со мной весьма милый, но никчемный разговор. Не примите за невежливость, но не лучше ли будет перейти прямо к делу? Мне кажется, я этого заслуживаю.

— Что же, вы облегчаете мне задачу, милая Терике, благодарю вас. Дело в том, что Бела Имре попал в большую беду.

— Я так и предполагала. — Склонив голову набок, Тереза деликатно поинтересовалась: — Вы занимаетесь этой его бедой как друг или как должностное лицо?

— Будет достаточно, если я отвечу вам так: как друг, который является в настоящее время и должностным лицом?

— Поначалу я думала, что так угнетающе подействовала на него смерть Додека...

— Говорил ли вам ваш начальник, что Иштван Додек убит? — прервал девушку Рона.

— Убит? Боже мой... — Тереза побледнела. — Нет, не говорил. Имре сказал лишь, что старик умер, а когда я спросила от чего, он ответил, что пока неизвестно. Но почему его убили? За что?

— Мы как раз этим сейчас и занимаемся.

— Бедный, бедный старик! — Тереза тяжело вздохнула. — Они так любили друг друга. — Подняв глаза на подполковника, она спросила: — И вы уже знаете, кто убил?

— Пока нет. Но ищем и найдем. Сейчас Додека уже не вернешь, а в опасности Бела Имре.

— Вы хотите сказать, — в ужасе прошептала девушка, — что и его хотят убить?

Рона избежал прямого ответа.

— Чтобы спасти его, нам нужна ваша помощь.

Тереза вскочила.

— Конечно, я сделаю все, что могу! Что я должна делать?

— Я вам все расскажу по порядку. А пока прошу вас, сядьте и посмотрите вот на этого человека. — Рона сунул руку в карман, вынул фотографию Форстера и показал девушке. — Видели вы где-нибудь этого человека? В приемной, в здании института или, может, на улице у входа?

Тереза, держа в пальцах фотографию, долго ее рассматривала.

— Нет, этого мужчину я не видела и не встречала.

— Понятно, — негромко проговорил Рона. — В таком случае вам предстоит сделать следующее...

Утро выдалось туманное.

Шофер, выведя «мерседес» из гаража, побрызгал лобовое стекло холодной водой, включил «дворники» и подкатил к подъезду.

Из «Жигулей», приткнувшихся неподалеку, за его действиями наблюдали Саас и Милли.

Саас смотрел на часы.

— Через час двадцать минут отправляется самолет. Уж не передумал ли он за ночь?

— Сейчас увидим. Не верю, чтобы он бросил дочь на произвол судьбы, — отозвался Миллс.

— Кроме того, он боится и за собственную шкуру, что бы ты ни говорил о его достоинствах, это факт!

Миллс промолчал. Ограниченность партнера становилась для него все более очевидной.

Имре появился в стеклянных дверях вестибюля и сбежал по ступеням лестницы, держа в руке небольшой дорожный саквояж, который небрежно бросил на заднее сиденье.

— Вот подлец! — Саас выругался сквозь зубы. — Смотри, он не взял свой «дипломат».

— Ну и что? Это не наши заботы, — равнодушно ответил Миллс. — В самолете и по ту сторону границы слушать его разговоры будут другие!

Имре сел рядом с шофером.

— Доброе утро, — поздоровался он и хотел было сказать еще что-то, но осекся.

За рулем на месте шофера сидела Тереза Кипчеш. Неприметным жестом, словно невзначай, она поднесла палец к губам.

— Поедем быстро, товарищ директор, — сказала она нарочито громко, — а то, чего доброго, опоздаем. Погода прекрасная, самолеты стартуют по расписанию.

Наклонившись вправо, чтобы еще раз прихлопнуть дверь, девушка тихо добавила:

— Повезу вас я, это поручение товарища Роны. Он просил передать вам привет.

Имре успокоился.

Тереза включила зажигание, и «мерседес», мгновенно набрав скорость, помчался к аэропорту.

— Мне повезло, вы такой отменный водитель, — с горечью проговорил Имре.

— Спасибо, но главное сейчас не в этом, — ответила Тереза. — Откройте перчаточницу, там лежит фотография. Балинт Рона интересуется, видели ли вы изображенного на ней человека.

Имре долго смотрел на лицо мужчины, снятого чуть-чуть в профиль.

— Нет, я его не встречал.

— Значит, не с ним вы разговаривали в машине «Жигули», когда вас возили в горы?

— Нет, не с ним. — Помолчав немного, Имре покосился на Терезу. — Что все это значит, Тери? Вы обо всем знаете?

— Ничего я не знаю! Даже о том, что вашего старого друга убили, я узнала только вчера.

— От кого же?

— Вечером меня навестил товарищ Рона. Он принес мне цветы и поручил задать вам два-три вопроса, на которые хотел бы получить точный ответ.

— Задавайте!

— Во-первых, он просил внимательно посмотреть на автомобили, обгоняющие нас по пути в аэропорт. Не заметите ли вы в одном из них того человека, который возил вас на прогулку в горы? — Говоря это, Тереза поглядывала в зеркало, наблюдая за машинами, идущими позади. — Я же должна установить, не сидит ли кто-нибудь у нас «на хвосте». — Вдруг она резко заметила: — Только вы не оглядывайтесь, вам нельзя!

— Хорошо, не буду, — обиженно сказал Имре. — Что еще?

— Мы приедем в аэропорт немного позже начала регистрации билетов. Ваш друг просит вас идти не торопясь, даже медленно. Сначала через зал ожидания, затем через паспортный контроль и таможню в таком же темпе. Всех, кто окажется поблизости от вас, будут фиксировать на пленку.

— Какие хлопоты! — недовольно пробурчал Имре, внутренне, однако, даже тронутый такой заботой.

— Да, немалые, — согласно кивнула Тереза. — И еще товарищ Рона просил передать...

— Что, это еще не все?

— Самое важное: в переговорах, которые вы будете вести в Мюнхене, видимо, будет участвовать не только тот тип, который возил вас в горы, но и тот, чью физиономию вы сейчас видели на фотографии. Нужно запомнить, кто из них будет там и какую роль играет в вашем деле.

— Хорошо, я открою глаза пошире.

— Товарищ директор, — после короткой паузы просительным тоном сказала Тереза, — будьте немного повеселее. Увидите, все будет хорошо. Верьте товарищу Роне!

— Я верю, — печально улыбнулся Имре. — Но в Мюнхен-то лечу все-таки я, а не он, надеюсь, вы понимаете?

— Понимаю. И сочувствую.

За разговором девушка не забывала поглядывать в зеркало заднего вида, но бордовые «Жигули» держались на таком далеком расстоянии, что заметить преследователей Терезе но удалось.

Они подъехали к павильону с надписью «отправление».

— Вы славная девушка, — сказал Имре прежде, чем покинуть машину. — Очень сожалею, что за последнее время я часто вас обижал.

— Пустяки, не думайте об этом! — весело откликнулась Тереза. — Мой привет Норе и ее счастливому мужу!

— Спасибо. Передам. Если смогу. — Имре пожал девушке руку, взял с заднего сиденья саквояж и стал подниматься по ступенькам лестницы аэровокзала.

Тереза включила скорость и тут же отъехала. Лишь когда ее «мерседес» выбрался на прямое как стрела скоростное шоссе, на стоянке аэровокзала припарковались «Жигули» агентов-«близнецов».

Ранним утром Рона, стоя у окна своего кабинета, смотрел на бесконечный поток автомобилей, медленно текущий по городским улицам. Он слышал о том, что для разгрузки основных магистралей будто бы собираются ввести так называемое «ступенчатое» начало рабочего дня в учреждениях и на предприятиях, но сейчас, глядя на столпотворение внизу, невольно подумал, что ему-то, собственно говоря, абсолютно безразлично, когда начинать рабочий день, поскольку ни один компьютер не способен предсказать, когда этот день окончится.

Клара вошла в комнату, как обычно поставила на край стола подносик с кофейником. Чашки звякнули, Рона обернулся.

— В такое дурацкое положение, как сейчас, я не попадал еще ни разу, — проговорил он ворчливо. — Мои молодцы давно в аэропорту, а я сижу тут под домашним арестом, к которому приговорил меня некий прощелыга-фотограф, сделавший из меня кинофотозвезду!

— Выпейте свой кофе, — подбодрила начальника Клара, — а немного погодя я принесу что-нибудь на завтрак. В вашем возрасте для душевного спокойствия надо побольше есть.

— А почему бы вам не отправить меня прямо в дом престарелых? — продолжал ворчать подполковник, помешивая кофе. И хотя в голосе его не чувствовалось раздражения, Клара все же покраснела и поспешила перевести разговор на другую тему.

— Вы думаете, Имре грозит серьезная опасность?

— Я тревожусь за него. Точно еще не знаю, но догадываюсь, чего они от него потребуют. А Бела человек твердый, упрямый и вспыльчивый. Если он там встанет на дыбы, это может окончиться трагично.

— Его могут убить?

— Нет, для этого они достаточно разумны. Таким способом они не получат для себя никакой выгоды.

— Что вы хотите сказать?

Рона не спеша допил кофе.

— Бела стоит сейчас один на один против мощной организации, влияние и негласный аппарат которой огромны.

Рона не смог продолжить — в дверях появились оба «молодца» — Кути и Салаи, вежливо пропуская вперед майора Ладани и маленького Шашвари.

— Улетел, — доложил Кути и вытащил из кармана блокнот. — Вот данные на мнимого «герра Петера Вольфа» по паспорту, который он предъявил на КПП.

— То есть по которому он въехал и официально находился у нас. Итак?

— Имя — Томас Форстер. По паспорту — гражданин республики Панама. Визу на въезд получил как турист на границе, действительна тридцать суток. Все эти данные я передал для проверки по телексу из аэропорта.

— Правильно, — одобрил Рона и обратился к Шашвари: — Ну а ты что скажешь?

— Мы сняли все и всех на свете, — обычной скороговоркой доложил техник. — Материал в лаборатории, проявляется.

— Неплохо, — похвалил Рона. — Но учтите, вам придется еще изрядно потрудиться. Мне нужны два вида фотографий, во-первых, все лица, сильно увеличенные, а во-вторых, групповые снимки. Такие, чтобы вокруг конкретного лица были ясно различимы люди, находившиеся поблизости. Задание понятно?

Шашвари умчался. Наступила очередь Ладани.

— Меня интересует «остин» Форстера. Кстати, условимся называть его теперь этим именем. Где его машина?

— Стоит на стоянке аэропорта.

— Значит, ночью вы займетесь ею и просмотрите все сызнова, теперь у вас время есть. Очень меня интересует его рация на фиксированной волне. Но работать будете не в аэропорту, а здесь, «дома». Я уже распорядился, когда стемнеет, на место машины Форстера будет поставлен точно такой же «остин» с тем же номером. Чтобы никаких подозрений. У Форстера наверняка остались здесь «друзья», они будут приглядывать за машиной. А до подмены и потом, — обратился он к Кути, — изволь организовать круговое наблюдение.

— Но ведь Форстер вернется только через три дня! — усомнился Кути. — Зачем сковывать наши силы, их и так у нас немного.

— Хорошо, действуй по своему усмотрению, — непривычно резко сказал Рона. — Но только в том случае, если сможешь мне доказать, что вместе с Форстером улетали и все его сообщники.

Кути промолчал, проглотив слюну.

— Сегодня утром Тереза Кипчеш, секретарь Белы Имре, показала ему фотографию Форстера. Он его не знает и никогда не видел. С ним вел беседу другой человек, по имени Нандор Саас. — Рона опять взглянул на Кути. — А в твоем докладе я что-то не заметил сообщения о том, что вместе с Имре и Форстером улетел также и этот голубок. Отсюда следует, что сообщник или сообщники Форстера, если Саас не один, находятся тут, в Будапеште. Пора научиться анализировать хотя бы собственные наблюдения, капитан.

Заработал телекс.

Салаи вслух читал текст:

— «Томас Форстер, родился в 1922 году в Веллингтоне...»

— Далеко он, однако, забрался, — подал реплику Ладани.

— «...гражданин республики Панама, — читал дальше старший лейтенант. — Въехал через Хедьешхалом шестнадцатого июня. Проживает по броне «Ибуса», адрес: Будапешт, тринадцатый район, улица Валленберга, одиннадцать, четвертый этаж, квартира номер четыре. Виза действительна тридцать суток. Фотографии на паспорте и на анкете с предварительной просьбой о визе идентичны и полностью совпадают. Конец».

— Подтверди, что информацию получили, — бросил Кути.

Салаи растерянно смотрел на клавиши, не зная, что и где нажимать. Капитан сделал два шага, чтобы показать товарищу, как обращаться с аппаратом, но тот опять ожил, отстукивая новый текст. Теперь вслух читал уже Кути:

— «Примечание. По данным картотечного архива, в 1945 году в Венгрии находился некий Томас Форстер. Был сотрудником Союзной контрольной комиссии сразу после окончания войны. Других данных не имеется, фотографий тоже. Конец».

Кути дал сигнал о приеме и выключил аппарат.

— Насколько я понимаю, дела наши понемногу идут на лад, — удовлетворенно заворчал Рона. — Что же, мне положительно нравится этот Форстер. Проходимец трех частей света! Рождается близ Австралии, получает гражданство в Южной Америке и занимается шпионажем в Европе! И как только он выдерживает такие хлопотные прогулки?! — Настроение у Роны явно поднималось. — Здоров, наверное, как боров, ничто его не берет.

Салаи поддакнул:

— Наверное. Только вот зубами мается.

— То есть как? — не понял подполковник. — У Форстера болят зубы? Этого ты не доложил.

— Наблюдатели сообщили: когда Форстер вылез из своего «остина», он прижимал ко рту платок, да так, что скрывал им по меньшей мере половину лица. Несмотря на теплую погоду, на голове у него была кепка, надвинутая по самые уши, а шел он сгорбившись, шаркая ногами, словно вдруг постарел лет на двадцать.

Рона слушал не перебивая.

— Если бы не они, я бы его не узнал. Мы стояли на террасе для провожающих, когда товарищ Имре и другие пассажиры вышли из автобуса у трапа самолета. В общей толпе был и Форстер. Наш наблюдатель, пройдя мимо, указал мне на него. Вон, мол, тот старик с больными зубами.

— Кути! — воскликнул подполковник. — А ты? Ты где был? Прошляпил?

— Он не мог его видеть, — встал на защиту товарища самоотверженный Салаи. — Еще до приезда Имре я подал ему знак пройти на другую сторону террасы, откуда видна привокзальная площадь. Посмотри, мол, там, незачем нам тут втроем топтаться. Я взял на себя выход на летное поле, а он вход и зал ожидания.

Рона разошелся не на шутку:

— Если в другой раз ты увидишь столь внезапно заболевшего шпиона, диверсанта или просто агента, его не жалеть надо, а докладывать об этом! Ишь расчувствовались! — Поразмыслив с минуту, он сказал уже более спокойным тоном: — Очевидно, сообщники Форстера не знают, что он в Будапеште и, возможно, их контролирует. Он маскировался под старика и закрывал лицо не от нас, а от них. Чтобы они его не узнали, это понятно?

Заговорил Ладани:

— Я думаю, мы скоро будем знать и тех, от кого он маскировался. Наши фотографы и кинооператоры неплохо поработали, подождем результатов.

— Интересно, как вы определите этих мерзавцев среди такого множества лиц? — забеспокоился Салаи.

— Ничего, нам помогут, — заверил его Рона.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Километрах в пятнадцати от окраины Мюнхена от одной из автострад, разбегающихся от баварской столицы, ответвляется по нынешним временам узкое, тихое шоссе, обсаженное липами и яблонями. Попетляв между холмами и рощами, оно упирается в массивную каменную ограду. По гребню этого высоченного забора натянута колючая проволока в два ряда, по которой пропущен электрический ток.

Угрюмые железные ворота прикрывают въезд. Внутри, возле калитки, сооружена сторожевая будка, больше смахивающая на дот. Два стража в полувоенной форме с пистолетами на боку безотлучно несут здесь службу день и ночь, в будке висят даже автоматы.

От ворот широкая, обрамленная густым подстриженным кустарником и вымощенная брусчаткой дорога ведет в глубь парка, где возвышается замок, отнюдь не средневековый, а подобный тем роскошным виллам и дворцам, которые начали расти на окраинах Мюнхена вскоре после окончания второй мировой войны.

Здание из красного кирпича сооружено в стиле современной функциональной архитектуры, где форма подчинена целесообразности, а фактура материала и отделка лишь подчеркивают это и заодно достаток владельца.

Слева и справа от подъезда, украшенного тяжелыми дверями из мореного дуба, к которым ведут широкие каменные ступени, разбиты клумбы. Позади них, под искусно сплетенными в виде зеленых беседок ветвями декоративных деревьев, стоят два одинаковых гарнитура садовой мебели — круглый стол, диванчик и несколько стульев.

В левой беседке, взявшись за руки, молча сидели супруги Жакаи. Тишина парка, нарушаемая лишь изредка голосами и шорохом крыльев птиц да хрустом гравия под ногами охранников, патрулировавших по аллеям и дорожкам, казалась тягостной и гнетущей.

Молодожены сидели здесь с самого утра, насторожившись как испуганные птицы, не понимая, что происходит с ними и вокруг них.

Внезапно приоткрылась тяжелая дверь парадного подъезда, из нее вышел Каррини и направился к ним.

— Мы просим вас, господа, в ближайшие минуты вести себя так же благоразумно, как до сих пор, — сказал он. — В особенности это касается вас, мадемуазель. Простите, госпожа Нора.

— Чего вы хотите от моей жены? — резко отпарировал Габор.

— Только самообладания, ничего больше! Дело в том, что через несколько минут сюда пожалует ваш отец.

Лицо Норы озарилось радостью. «Ну, погодите, мерзавцы, отец с вами быстро управится», — подумала она и невольно улыбнулась.

— Вы останетесь сидеть там, где сидите, — продолжал итальянец, — тогда вы увидите господина Имре и он увидит вас. Но разговаривать вы с ним не будете, и он с вами тоже.

Улыбка погасла в глазах Норы.

— Вы, может быть, объяснитесь? — вспыхнул Габор.

— Мне нечего вам объяснять, молодой человек. Таков приказ шефа.

— Но это же издевательство! Я протестую!

Каррини равнодушно пожал плечами.

— Это ваше право. Но как вы убедились, протесты ни к чему не приводят. Предупреждаю только, не пытайтесь самовольничать, чтобы вам опять не скрутили руки, как в гостинице. — Рот итальянца ощерился, как в тот момент, когда Габор ударил его в скулу и он на мгновение утратил свою натянутую вежливость.

— Погоди, мы еще рассчитаемся, красавчик...

Нора встала между мужчинами.

— Но потом, позже, я все-таки смогу переговорить с моим отцом, не правда ли?

— Не знаю, сударыня. Обещать вам что-либо я не уполномочен. Пока лишь предупреждаю вас: не делайте попыток даже окликнуть вашего отца. Вам все равно помешают это сделать, и вы лишь усугубите свое положение, повредите самим себе.

Каррини повернулся, отошел к дверям подъезда и стал там, заложив руки в карманы.

Перед железными воротами остановился большой черный лимузин и посигналил два раза.

Вышли охранники. Они обошли машину кругом, заглянули в салон, окинув цепким взглядом пассажиров, затем открыли обе створки ворот.

Въехав в парк, лимузин, мягко покачиваясь на рессорах, сделал полукруг и подъехал вплотную к ступеням подъезда. В этот момент Имре и увидел сидящих в беседке молодоженов, отделенных от него цветочной клумбой. Нора и Габор тоже заметили его и вскочили со своих мест. Из-за колонны портала тут же появился охранник, держа руку на пистолетной кобуре. Молодые люди замерли без движения. Имре, выйдя из автомобиля, успел лишь помахать им рукой — к нему тотчас подошел Каррини и, взяв его под локоть, попытался направить к дверям.

Имре, даже не взглянув на итальянца, брезгливым движением стряхнул его пальцы с руки и вошел в дом. Понимая, что сейчас не время для мелких обид, Каррини закусил губу и, опередив Имре, ввел его в просторный холл. Указав жестом на гостиный гарнитур, стоявший посредине зала, он встал в позу стража у двери напротив, ведущей во внутренние покои замка.

После нескольких секунд томительного ожидания заговорил скрытый в стене репродуктор, громко, на полную мощность. Голос показался Имре знакомым.

«Вы стали тянуть с ответом, и мы решили облегчить ваше положение... Взяли заботу о молодоженах на себя». — Да, это говорил Саас. «Где находится моя дочь?» — Имре узнал свой собственный голос. «Вы узнаете об этом в тот же момент, когда мы получим ваше согласие...» — продолжал Саас. Вновь голос Имре: «Хорошо. Я согласен... Я согласен с вами сотрудничать».

Последняя фраза, словно на испорченной пластинке, повторилась несколько раз, все громче и громче:

«Я согласен сотрудничать с вами. Я согласен... Я согласен...» Послышался щелчок, запись кончилась.

«Склонность к театральным эффектам», — отметил про себя Имре.

В следующую минуту отворилась дверь. Вошел Бенкс, за ним Форстер. Итальянец у двери вытянулся, как солдат при виде генерала.

Бенкс сел в кресло напротив Имре, Форстер остался стоять чуть в стороне и между ними, так, чтобы видеть обоих собеседников.

— Представляться считаю излишним, — начал шеф, не поздоровавшись. — Вполне достаточно того, что я знаю вас.

— Вы правы, — кивнул Имре. — Я, собственно, никогда не интересовался ни вашим именем, ни тем, кто вы.

У итальянца отвалилась челюсть, Форстер с беспокойством взглянул на шефа. Гость оказался не из робких.

Шеф остался невозмутим. Он знал об Имре больше, чем его сотрудники, Не только все обстоятельства, но и самого Имре как человека. Во всяком случае, Бенкс так думал и заранее предвидел, что переговоры окажутся не из легких, несмотря на то, что все карты, казалось, были в его руках.

— Перейдем к делу, — закончил он неприятное для обоих начало беседы. — Вы только что имели возможность слышать, что мы записали на пленку весь ваш разговор в Будапеште с нашим человеком по имени Нандор Саас.

Имре вынул сигарету, не спеша, не спрашивая разрешения, закурил и с видимым удовольствием затянулся дымком.

— Вы простите, если я вас поправлю, — ответил он, не повышая тона, — Магнитофонная запись, которую вы проиграли, не имеет отношения к делу. Театральные штучки оставим для слабодушных, я не из их числа. Главное — в ваших руках моя дочь. Что вы хотите за нее?

Бенкс удобно откинулся в кресле, положив обе руки на подлокотники.

— Что же, ваша смелость достойна уважения. Но слова в этих стенах не имеют значения. Так вы ничего не добьетесь. Будьте взрослым человеком, и мы сможем договориться.

— Отвечайте на мой вопрос!

Каррини весь кипел: он не мог себе даже представить, чтобы какой-то наглец посмел бы разговаривать с шефом в таком тоне. Он не выдержал:

— Прикажите, шеф, немного обработать этого храбреца!

Бенкс, всегда внушавший ужас подчиненным, повернул голову в сторону итальянца.

— Вы идиот, — сказал он тихо, но так, что Каррини содрогнулся.

Имре только сейчас разглядел итальянца как следует. «Это же фотограф, тот самый, что был на свадьбе Норы!» — узнал он.

Бенкс между тем вновь уперся немигающим взглядом в зрачки Имре.

— Речь идет о значительно большем, чем судьба вашей дочери! Мы много платим, но многого и требуем взамен. — Он подал знак Форстеру, и тот, вынув из секретера какие-то бумаги, стал выкладывать их по порядку на стол перед Имре.

— Перед вами копия предсмертного заявления Иштвана Додека, — продолжал Бенкс. — В Будапеште вам вручили такую же.

— Додека принудили написать эту бумагу!

— Это надо доказать. Даже ваш приятель — подполковник, этот, как его...

— Балинт Рона, — подсказал Форстер.

— Да, да. Так вот, этот ваш Рона тоже уверен, что самоубийство имело место в результате минутного помрачения сознания, — это подтверждает и медицинское заключение. Вопрос лишь в том, в каком состоянии находился старик, когда он писал этот документ. Большая фантазия? Нет! Такого рода сомнения исключаются показаниями другого свидетеля. Взгляните, они тоже перед вами. Там Нандор Саас подробно описывает, какими делами вы занимались, будучи офицером СС.

«Это он! Именно он разработал и привел в исполнение весь этот дьявольский план! Он приказал убить Додека!» Эта внезапная мысль вызвала у Имре такой гнев и ненависть, что он покраснел. Медленно, растягивая слова, чтобы не выдать своих чувств, Имре ответил:

— Саас написал все это по вашему приказу. Вы диктовали, он писал. — И тут же возникла другая мысль, принесшая столь же внезапное успокоение. «Они прослушивали все мои телефонные разговоры. Значит, и последний с Роной перед отъездом. Молодец Балинт, ловко придумал».

От Бенкса не укрылась неожиданная перемена в настроении, невольно отразившаяся на лице собеседника. Но он понял это иначе: Имре испугался, противник почти сломлен.

— Разумеется, Саас готов повторить свое заявление и перед вашим прокурором, — возвысил голос Бенкс и опять сделал знак Форстеру. На стол лег еще один лист бумаги.

— Ознакомьтесь, — сказал Форстер. — Это показания Роберта Хабера. Он под присягой утверждает, что вы лично стреляли в него в ту новогоднюю ночь.

Имре смял сигарету в пепельнице, встал и подошел к окну, за которым виднелись затейливые, ухоженные садовником южные растения зимнего сада. Каррини потной ладонью сжал в кармане рукоятку револьвера.

— Послушайте, вы! — Имре резко обернулся. — Вы прекрасно осведомлены о том, что я делал в сорок четвертом в Будапеште. Да, я стрелял, но только не в казарме. Да, я убивал, но убивал фашистов, их нилашистских прихвостней и палачей из СС. И это вы знаете!

— Знаю, — холодно подтвердил Бенкс. — Ну и что же? Здесь не комиссия борцов Сопротивления и не антифашистский комитет. — Он искоса взглянул на Каррини.

Итальянец метнулся к двери и растворил ее. На пороге появился мужчина, почти дряхлый старик, опиравшийся на две палки, совершенно седой. Глаза его лихорадочно горели.

— Вот, полюбуйтесь, — указал на него Бенкс. — Это Роберт Хабер, тот самый, которого вы хотели убить. Не ваша заслуга, что он случайно остался в живых.

— Я никогда не видел этого человека! Не видел и не знаю.

— Ах ты, подлый негодяй! — Налитые кровью глаза Хабера начали выкатываться. — Ты убивал сотни людей, разве можно запомнить всех? Но я-то запомнил! — Брызгая слюной, он с трудом проковылял два-три шага вперед. — Подлец, изверг, чудовище! Ну, теперь я с тобой рассчитаюсь! — Хабер, размахивая одним из костылей как дубинкой, двинулся было к Имре, но Каррини перехватил его и вывел вон.

Имре вернулся к своему креслу и сел. Бенкс пристально за ним наблюдал.

— Признаюсь, впечатляет, — кивнул головой Имре, сделав небольшую паузу. — Сцена великолепная, ничего не скажешь. И часто вы выпускаете этого артиста?

Форстер знал наизусть козырные карты и приемы своего шефа, и хотя ни на минуту не сомневался в исходе поединка этих двух людей, но даже он невольно отдал должное противнику, которому удалось — пусть временно — взять верх над самоуверенным Бенксом.

— Как вы догадались? — озадаченно спросил Бенкс.

— Я не догадался. Я просто взял вас на пушку. — Имре в упор посмотрел Бенксу в глаза. — Чистый блеф. Учусь у вас!

Бенкс был человеком без эмоций, беспощадный и холодный, как механизм, работающий по заданной программе, но, когда он сталкивался с настоящими людьми, то умел отдавать им должное.

— Вы серьезный противник. Тем лучше, мы приобретем достойного союзника.

Имре не ответил, и он продолжал:

— Однако вы не можете отрицать, что этот Хабер неплохой актер, а перед судом он сыграет еще более убедительно. — Бенкс попробовал улыбнуться. — Вы, конечно, отдаете себе отчет в том, что подобный процесс означал бы крах вашей карьеры и, что еще важнее, потерю доверия к вам как к коммунисту. Я подчеркиваю это, потому что, по моим сведениям, вас не столько волнует место под солнцем, сколько вопросы чести, преданность идеалам, не так ли?

На улыбку Имре ответил улыбкой.

— Признайтесь, вы сами не верите в этот фарс с судебным процессом. Те из ваших людей, с которыми мне пришлось встречаться до сих пор, не более как мыльные пузыри, отыгранные карты, если хотите.

— Вы абсолютно правы, так оно и есть, — легко согласился Бенкс. — И вероятнее всего, я просто не выставлю их перед вашим судом лично. Зачем? Они дадут свои показания здесь, в Мюнхене, под моим личным присмотром, но в присутствии прокурора и нотариуса. А потом мы передадим их заявления в прессу и устроим маленький газетный бум.

Имре оцепенел. Удар был неожиданным и коварным. С лица его исчезла улыбка, ноги и руки стали как деревянные. Бенкс между тем продолжал, и голос его звучал все жестче:

— Должен вас информировать: в редакции многих крупных европейских газет, не говоря уже об американских, весьма охотно примут от нас этот сенсационный материал. Вы только представьте себе заголовки: «Карьера бывшего офицера СС в народной Венгрии» или: «Как бывший эсэсовец превратился в директора института».

— О нас писали много всяких гадостей и раньше. — Имре попытался парировать выпад противника. — Очередная газетная «утка».

Бенкс не удостоил вниманием довод собеседника.

— На нашей планете функционирует множество всевозможных демократических, антифашистских и прочих так называемых прогрессивных организаций. Попробуйте подсчитать, сколько митингов и демонстраций протеста они проведут, какой шум поднимут! Подобная кампания нанесет серьезный ущерб международному престижу вашего государства. Думаю, и ваши социалистические друзья не останутся безучастными к делу директора Белы Имре, расстреливавшего коммунистов в годы войны.

— Если следовать вашей логике, — сказал Имре, усилием воли сдержав гнев, — то международному престижу моей страны будет полезнее, если я стану вашим шпионом!

— Нет, зачем же. Речь идет только о сотрудничестве. А что касается шпионажа, то на нем поймана с поличным ваша дочь. Этого вполне достаточно.

Второй удар попал в цель. Имре почувствовал, как у него защемило сердце. Вежливый тон его собеседника изменился. Теперь он диктовал отрывисто и беспощадно, словно забивая гвозди в стену. Бенкс снова стал Бенксом. Он встал и на этот раз сам подошел к секретеру у стены.

— Вот в этом футляре, — он показал Имре небольшую плоскую катушку, — лежали фотонегативы некоторых видов вооружения блока НАТО, наиболее секретных. А вот это, — Бенкс перелистал несколько страниц, скрепленных между собой, — официальный протокол соответствующих органов, призванных охранять эти секреты, о том, где и как эти фотографии были обнаружены.

— Какое отношение все это имеет ко мне? — Имре старался скрыть охватившее его волнение.

— Не к вам. К вашей дочери. Негативы были найдены в чемодане мужа Норы. И на них зафиксированы отпечатки ее пальцев. Преступление она совершила вдвоем с мужем. Прямые улики не оставляют сомнений. Равно как и тяжесть наказания по приговору суда. Если он состоится, конечно...

— Вы сошли с ума! — взорвался наконец Имре, но, поняв, что совершает ошибку, осадил себя сам и сел на место. — Вы были правы в отношении цены: вы много даете, но многое и требуете взамен! — Имре дал почувствовать собеседнику, что внутренне сломлен и готов начать переговоры. — Итак, вы предлагаете мне вернуть свободу моей дочери и моему зятю, сохранить престиж моего государства и незапятнанной мою честь! Что же вы требуете взамен?

На лице Каррини отразилось торжество победы. Жесткие складки в углах рта Форстера тоже разгладились.

— Вы передадите нам всю техническую документацию на разработки программы «Солнце». Каждую страницу заверите своей подписью, а также поставите дату того дня, когда вы вручите эти документы здесь моему представителю. Повторяю, не в Будапеште, а здесь, в Мюнхене.

— Хорошо, я согласен, — сказал Имре. — Но есть ли в этом смысл? Если наши методики будут использованы и пущены в дело здесь, на Западе, раньше, чем у нас, это невольно вызовет подозрение. Я буду, вероятно, отстранен и стану для вас бесполезен. — Имре нашел в себе силы для иронии. — Почему бы вам просто не купить лицензию? Это обошлось бы не так уж дорого!

— Документация нужна мне только как залог или, если хотите, как гарантия вашего с нами сотрудничества! — Бенкс сделал вид, что не заметил иронии. — В дальнейшем же вы будете получать только такие задания, которые не будут вас компрометировать.

— А взамен, значит, я получу свою дочь и зятя? — Имре понимающе кивнул.

— Больше, гораздо больше! Не будет следствия и судебного процесса, не будет кампании в прессе, не будет причин для взрыва возмущения демократической общественности. И плюс ко всему этому в солидном швейцарском банке будет открыт счет на ваше имя. После выполнения каждого нашего задания, в зависимости от его важности, на этот счет будет переводиться определенная сумма,

— Весьма признателен, вы меня успокоили.

Бенкс опять пропустил иронию мимо ушей.

— Мы будем наблюдать за вами. И прежде всего с целью вашей же безопасности. Вы не будете знать, кто ваш ангел-хранитель, но скоро убедитесь в том, что мы неусыпно заботимся о наших людях, гарантируя им безопасность.

— Когда я смогу говорить с моей дочерью?

— Сейчас же. Ваша встреча будет недолгой, ведь вам сегодня предстоят еще переговоры с фирмой «Штальблех». В Будапеште считают, что вы выехали в Мюнхен именно с этой целью, не правда ли?

Имре встал и направился к выходу. Бенкс сказал ему вслед:

— Документацию мы должны получить двадцать седьмого июня.

— Я не могу выезжать так часто, — задержавшись, возразил Имре.

— Сможете. Сегодняшние переговоры с фирмой, к сожалению, закончатся для вас безрезультатно. Поэтому вас известят по телексу о том, что руководство фирмы приняло ваши условия и имеет намерение встретиться с вами для подписания документов еще рез, уже двадцать седьмого.

Имре быстрым шагом вышел в парк. Каррини последовал за ним.

Бенкс обернулся к Форстеру:

— Вы не будете его ждать. Улетите первым же рейсом. В Будапеште передадите новое задание для пары «катамаран». Передача по обычным каналам. Главное — не упускать из вида Белу Имре.

— Я понял, шеф. Молодоженов вы отпустите?

— Пока подождем. Надо попробовать завербовать и их. Об этом Имре, разумеется, знать не должен.

Помолчав немного, Бенкс добавил:

— С сегодняшнего дня я ввожу в действие «шестого». Следуйте его указаниям. Если он захочет встретиться лично с вами или с «катамараном», поступите в его распоряжение. О дальнейших моих решениях вы будете извещены.

— Я понял, сэр.

— А теперь чего вы ждете, Форстер? Отправляйтесь, Я рассчитываю на вас.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В десять часов вечера в кабинете Роны горела лишь большая настольная лампа.

Ладани излагал свои соображения:

— Мы точно знаем теперь, что рация в «остине» Форстера настроена на прием одной волны. Понятно, что передатчик, с помощью которого прослушивались все разговоры Белы Имре, должен находиться либо в его квартире, либо в служебном кабинете, а возможно, и там и там. Когда передатчик начинает работать, владелец «остина» все слышит.

— Вы хотите заставить работать передатчик, не зная, где он? — удивился Рона.

— Технически это несложно. Будем пробовать шумы в тех местах, где обычно бывает Имре, а слушать в «остине». Далее пойдем методом исключения.

— Согласен. Действуйте, но поторапливайтесь, времени у нас в обрез. Желаю удачи.

Едва Ладани покинул кабинет, как по переговорнику послышался голос Клары:

— Товарищ начальник, вас просит Салаи.

Рона нагнулся поближе к пульту и нажал кнопку.

— Рона слушает.

— Машину в аэропорту мы подменили, — доложил старший лейтенант. — Вокруг ничего подозрительного, все тихо.

— Хорошо, но наблюдения не снимать. Постарайтесь, чтобы к нашему «остину» никто из посторонних не подходил. Если же такое произойдет, не предпринимать ничего до тех пор, пока не будет сделана попытка угнать машину. Тогда задержите. Проверь, все ли наблюдатели знают инструкции, и побыстрее возвращайся, ты мне нужен.

Рона выключил связь.

Вошел Кути.

— Вот взгляни на протокол лабораторного анализа! — Капитан положил перед начальником лист бумаги. — Результаты потрясающие!

Рона углубился в чтение документа. По ходу дела Кути взволнованно комментировал его содержание:

— Сначала наши эксперты подвергли нейтронному облучению волосы покойного, затем волосяные луковицы вывели под электронный микроскоп. В результате обнаружен яд неизвестного нам состава. Но, поскольку стало ясно, что яд этот органического происхождения, луковицы облучили гамма-лучами. В итоге точно установлено, что старику вводился препарат псилоцибина.

— Псилоцибина? — Рона поднял глаза от протокола.

— Именно. Как сказали в лаборатории, псилоцибин представляет собой вытяжку из особого сорта ядовитых грибов, растущих в Мексике. Активно воздействуя на нервную систему, он парализует волю и резко повышает внушаемость. Анализ, в свою очередь, показал, что Додек получил такую дозу этого яда, что, если бы не выстрел, все равно умер бы от отравления, и очень скоро.

— Значит, перед тем, как пуля оборвала его жизнь, старик не отдавал себе отчета в том, что делает? — Рона вздохнул.

— Да. В медицинском заключении по лабораторной экспертизе прямо так и сказано.

Рона дочитал документ до конца, затем отложил его на край стола.

— Есть известия о товарище Имре? — спросил Кути.

— Пока никаких, — ответил Рона.

Машина, на которой ехал Ладани, остановилась неподалеку от здания «Энергетики». Майор вылез из «трабанта».

— Двадцать два тридцать, — взглянув на часы, сказал он. — Где они застряли со своим «остином»? — спросил он, обращаясь к сидевшему рядом оперативнику.

— Заехали в гараж, меняют иностранный номер на будапештский. Чтобы никаких подозрений.

— Правильная мысль, — одобрил Ладани.

В эту минуту блеснули фары «остина», остановившегося чуть позади.

— Прибыли, — доложил водитель по радиотелефону.

— Начинаем эксперимент. Внимание! Включите свою рацию и держите ее на приеме.

— Есть, перешли на прием.

Ладани стал набирать номер служебного телефона Имре. После соединения послышались длинные гудки: один, второй... пятый. К телефону никто не подходил. Майор положил трубку. «Остин» два раза моргнул фарами. Ладани включил переговорник.

— Ну что там у вас?

— Мы ясно слышали, как звонит телефон. Звонил пять раз, потом перестал.

— Это и хорошо, мальчики, это прекрасно! Теперь мы едем на квартиру Белы Имре, следуйте за мной!

По дороге майор доложил о первом результате подполковнику Роне. Они условились, что встретятся через час у здания «Энергетики», а пока группа оперативников начнет обследовать кабинет директора.

Ночной вахтер в институте «Энергетика» по просьбе Балинта Роны включил неполный свет и вернулся в свою кабину.

Пройдя по длинному, слабо освещенному коридору, Рона остановился перед лакированной белой дверью с табличкой «Директор», а чуть пониже, более мелким шрифтом, — «Секретариат». Возле дверей в строгом порядке выстроились в шеренгу десять пар ботинок — люди работали в носках.

В конце коридора появилась фигура Ладани, вернувшегося из вояжа в Обуду. Майор поднял обе руки вверх, в каждой держа по ботинку. Приблизившись к подполковнику, он произнес шепотом:

— Ничего. Из квартиры Имре сигнала не поступало.

— Значит, что-то не сработало. — Рона недовольно поморщился. — Ты же знаешь, что разговоры, которые он вел по домашнему телефону, прослушивались тоже.

— Я полагаю, тут другое: «клоп» вмонтирован в какой-то предмет, который Имре постоянно носит с собой. Ты сам же первый подумал об этом и попросил директора оставить все вещи на своих местах.

— Ты прав. Будем искать здесь, идем. Посмотрим, что обнаружили наши молодцы. — Рона взялся за ручку двери, но Ладани тронул его за локоть и указал на ноги. Рона спохватился и с виноватым видом снял свои коричневые, уже порядком разношенные ботинки и поставил их в ряд с другими.

Приемная, где днем властвовала Тереза Кипчеш, была пуста. Зато в просторном кабинете директора перед ними открылась поистине живописная картина: десять человек, среди них Кути и Салаи, словно десять молчаливых призраков, все в носках, в самых невероятных позах ползали по полу, по стенам и чуть ли не по потолку, осматривая помещение сантиметр за сантиметром. Кути трудился у книжной полки. Салаи стоял на самом верху лестницы-стремянки, вывинчивая одну за другой лампочки из люстры.

При появлении Роны и Ладани взоры всех сотрудников устремились на начальство. Салаи с вершины своей лестницы знаком показал: «Пока ничего». Рона в ответ, тоже знаком, ответил: «Продолжать поиски». Работа возобновилась, несмотря на напряженность, настолько беззвучно, что, казалось, пролети комар, будет слышен писк.

Ладани, поразмыслив с минуту, на цыпочках приблизился к рабочему столу директора и принялся разглядывать лежавший на нем портфель-«дипломат». Потом, не раскрывая его, майор осторожно, кончиками пальцев стал ощупывать портфель снаружи. Дойдя до одной из четырех латунных полушаровидных кнопок на днище, служивших одновременно и украшением, и ножками для упора, пальцы Ладани замерли в неподвижности. Знаком подозвав Рону, майор взглядом указал ему на крошечное, едва заметное отверстие на боку кнопки. Подполковник вопросительно уставился на него. Тогда Ладани, все так же молча, но весьма выразительно, показал: «Вот он, «клопик». Нашел я тебя наконец, паскудное насекомое!» Положив «дипломат» на прежнее место, майор взял Рону под руку и, поманив за собой пальцем одного из сотрудников, потащил подполковника к выходу. Когда все трое вышли в приемную, Ладани плотно притворил обитую поролоном дверь и сказал:

— Сейчас я позвоню отсюда в кабинет Имре. А ты, — обернулся он к сотруднику, — пойди предупреди ребят в машине. В «остине» постоянно стоят на приеме, — пояснил он Роне.

Оперативник убежал, а Рона открыл дверь в кабинет, указал на директорский аппарат и знаком пояснил: «Не прикасаться!» Работа приостановилась. Все замерли на своих местах, глядя на аппарат. Ладани набрал номер. В мертвой тишине звонок прозвучал настолько громко и неожиданно, что заставил вздрогнуть даже Рону.

После двух звонков Ладани положил трубку и, подойдя к окну, вынул карманный фонарик и подал световой сигнал. Рона, последовавший за Ладани, увидел, как в «остине», стоявшем внизу на улице, два раза вспыхнул и погас свет.

— В машине слышали два звонка, — шепнул Ладани.

— Правильно, ты и позвонил два раза, — кивнул Рона. — Продолжим эксперимент...

Майор взял с дивана небольшой коврик и, вместе с Роной вернувшись в директорский кабинет, знаками приказал двум сотрудникам завернуть в него портфель-«дипломат» и отнести его в дальний конец коридора. Затем Ладани вновь набрал номер телефона Имре, дав теперь три звонка. На этот раз из «остина» ответного сигнала не последовало.

— Нашел! Вот молодчина! — В порыве благодарности Рона обнял майора за плечи. — Большое тебе спасибо, старина.

— Что делать дальше? — спросил Ладани.

— А ничего. — Рона поискал взглядом свои ботинки. — Верните все на свои места, «дипломат» тоже. На стол, где лежал.

— Мне очень хотелось бы с ним познакомиться поближе. — По выражению лица Ладани было видно, что в нем проснулся профессиональный интерес.

— Обещаю, ты получишь этого «клопа», — заверил его Рона. — А пока извини, теперь мы должны слышать все, что слышат они.

В нагрудном кармане майора вдруг часто замигал световой сигнал «радиосигары». Ладани вынул ее, поднес к губам обратным концом, где находился микрофон, и нажал неприметную кнопочку.

— Я — «Орел», слушаю. Прием!

— Говорит «Центр»! — Оба узнали голос Клары. — Получено сообщение из аэропорта. Через пятнадцать минут совершит посадку рейс номер триста четырнадцать Мюнхен — Будапешт — Дамаск. В списке пассажиров значится Томас Форстер. Товарищи просят срочно вернуть автомобиль на стоянку.

Рона приник к микрофону.

— Бела Имре тоже летит?

— Я спрашивала. В списке пассажиров его нет.

— Надо как-то задержать выход пассажиров в город. Пусть потянут процедуру в таможне и на паспортном контроле, только не привлекая внимания. Машину отправляю! Благодарю за информацию. Я кончил.

Подполковник повернулся к Кути и Салаи:

— Вы оба поедете в аэропорт на «остине». Летите как на крыльях, но не забудьте поставить старые номера. Сигнал о выпуске пассажиров в город дать только после того, как остынет мотор автомобиля. Форстер — старая лиса, надо предусмотреть все. Желаю удачи!

Три минуты спустя «остин» рванулся с места.

— Становится горячо. По правде сказать, я на это не рассчитывал, — посетовал Рона. — Но что с Имре?

Ладани сочувственно взглянул на подполковника.

— Думаешь, что-то могло произойти? Ты же сам говорил, что твой друг не из тех, кто легко сдается.

— Надеюсь, Бела выдержит. Эти люди более тридцати лет ждали удобного момента, не в их привычках терять время попусту. Кроме того, на подготовку они затратили столько сил и средств, что теперь не захотят, конечно, упустить шанс. Бела им нужен и, по всей вероятности, сейчас набивает себе цену, заставляя себя уламывать. А может, проводит время с молодоженами или ведет переговоры с фирмой «Штальблех». Но какова бы ни была причина его задержки в Мюнхене, возвращение Форстера в Будапешт говорит за то, что Имре знает, что делает. Он не допустит промаха, я в этом уверен.

— У меня нет причин сомневаться в твоем друге, — сказал Ладани, — но в их руках сейчас его дочь, и это дает им возможность для самого чудовищного шантажа. Положение Имре тяжелое.

— Не такое уж и тяжелое, как кажется! Если они хотят, чтобы Имре на них работал, Нору не тронут. Ведь Бела из тех отцов, которые скорее умрут, чем допустят страдания своих детей. Конечно, они попытаются его припугнуть, пока я еще не знаю чем. В конце концов Бела даст согласие сотрудничать с ними. Тем более я сам просил его об этом. Лишь бы вытащить из волчьего логова Нору и ее мужа! А если это удастся, плевать он хотел на всю банду! Но нам надо жать на все педали, чтобы взять в тиски здешнюю агентуру. Иначе... гм, да.

— Что ты хотел сказать этим «иначе»?

Рона не ответил. Помолчав с минуту, он сказал:

— Дождемся Имре. Тогда станет яснее...

«Остин» мчался по проспекту Юллеи с бешеной скоростью, стрелка спидометра танцевала вокруг цифры «сто сорок». Салаи вел автомобиль с ловкостью эквилибриста, лавируя в поредевшем в эти ночные часы потоке машин.

Недалеко от парка Неплигет на встречном курсе показалась милицейская машина дорожного надзора. Еще издали инспектор посигналил фарами, требуя остановиться.

— Дорогие коллеги, — со вздохом пробормотал Салаи, — видит бог, я уважаю и вас, и правила движения, но сейчас у меня нет времени для встречи с вами!

Патруль попытался было перегородить сумасшедшему «остину» дорогу, но Салаи почти акробатическим трюком объехал его, не сбавляя скорости, и помчался дальше. В зеркальце он увидел, как коллеги из дорожной инспекции тут же развернулись и последовали за ними.

— Они едут за нами, — констатировал он, обращаясь к Кути.

— А ты думал, они тебе откозыряют как старшему по званию? — спокойно ответил капитан.

— Каким временем мы располагаем?

— Три минуты на таможенный осмотр плюс паспортный контроль.

«Остин» выбрался наконец на скоростную трассу, и Салаи прибавил еще — стрелка перевалила за отметку «сто пятьдесят».

— Мало, очень мало! — Он опять взглянул в зеркальце. — Мальчики из инспекции тоже не промах, жмут на всех парах, — заметил он с ноткой признания в голосе. — Дай знать вашим в аэропорту, что мы на подходе.

Кути вынул из-за пазухи портативный передатчик.

— Я — «Воробей»! Мы на подходе! Как только увидите нас, на круговом повороте, сразу отъезжайте со стоянки.

Минуло еще с полминуты.

— Я — «Воробей». Трогайтесь!

Салаи видел в свое зеркальце, что преследующий их патруль хотя и отстал немного, но непременно заметит, что «остин» свернул в сторону аэропорта, к стоянке. Плавно затормозив, Салаи поставил машину точно на то место, где ее оставил Форстер. Оба выскочили из автомобиля и подняли капот разогревшегося мотора. В этот момент их двойник, такой же «остин», степенно, не торопясь, описал поворот и поехал в сторону города. Через две-три секунды, навстречу ему выскочила машина ГАИ.

Видя, что «остин» едет уже в обратном направлении, блюстители дорожного порядка опять развернулись на сто восемьдесят градусов и, чертыхаясь про себя, помчались преследовать злостного нарушителя.

— Представляю себе эту сцену! — Кути улыбнулся во весь рот.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

— Доброе утро! — На пороге кабинета Роны стояла уборщица. — Вы позволите навести у вас порядок?

Последние слова прозвучали скорее не как вопрос, а как требование. Пожилая женщина была настроена явно агрессивно, конец пылесоса в ее руках, словно автомат, был направлен прямо на подполковника.

Рона с трудом очнулся. Он уснул, сидя в кресле, успев лишь снять пиджак и ослабить галстук. Проснувшись, он почувствовал, что озяб. Часы показывали семь утра.

Приведя себя в порядок, он вошел в приемную и застал там Клару. Рона поглядел на нее с завистью.

— Как это, интересно, у вас получается? Вы всегда такая свежая и веселая, а спите не больше моего!

— Звонила ваша жена, — уклонилась от ответа Клара. — Она спрашивает, привезти ли вам завтрак?

— Б-р-р... — Рона содрогнулся. С тех пор как врачи нашли у него предрасположенность к диабету, жена держала его дома на слабом чае и яблочной диете.

— Я ее отговорила, — продолжала Клара. — Зачем ехать в такую даль? Я захватила с собой термос с чаем, диабетические хлебцы...

— Для кого? Для меня?! — взвился Рона.

— Нет-нет, для себя, конечно, — успокоила его Клара. — Я решила похудеть. — Она принялась выкладывать из большой сумки разнообразные пакетики. — Здесь булочки, ветчина, кусочек салями, жареная свинина, сырки, вареная колбаса, свежая черешня. Все расходы пополам.

Пока Клара быстро и умело накрывала на стол к завтраку и разливала чай, подполковник, наблюдая за ее ловкими руками, спросил:

— Где наши молодцы?

— Оба отправились к наблюдателям. Вдруг случится что-нибудь неожиданное и понадобится принимать меры.

— Непременно случится, — фыркнул Рона, поперхнувшись чаем.

— Почему вы так уверены?

— Потому что они такие. Там, где они, обязательно что-то случается. Вы слышали про гонки минувшей ночью?

— Да, слышала. — Клара весело рассмеялась.

На пульте связи замигал сигнал вызова.

Клара включила динамик. Послышался голос Салаи:

— На связи «Жаворонок»! Докладываю.

Рона нагнулся к микрофону.

— «Центр» слушает.

— Объект уже в семь утра вышел на улицу. В «остин» он не сел, а взял такси, заказанное, видимо, на дому. Сейчас он движется по проспекту Ваци... Свернул на Медьерское шоссе...

— То самое, где впервые обнаружили его «остин», — шепотом подсказала Клара.

Рона кивком подтвердил, что помнит. Бросив взгляд на карту города, висевшую на стене, он нашел нужное место.

— Объект едет к стадиону...

— Только не на тренировку, а на кладбище.

— Вы уверены?

— Как бог свят!

— Действительно, он свернул к кладбищу. — В голосе Салаи сквозило удивление. — Откуда вы узнали, товарищ начальник?

Рона усмехнулся:

— Рано или поздно все туда сворачивают! Разве не так?

— Объект расплачивается с таксистом... Покупает цветы... Вошел в ворота кладбища...

— А ты?

— Иду за ним!

— Только не засветись! Это стреляный воробей! По-видимому, он оставит «посылку» в тайнике. Добудь ее во что бы то ни стало. Дословно перепиши содержание и положи обратно, но только точно в такое же положение.

— Я понял.

— Не оставляй после себя никаких следов, слышишь? Тебя будет страховать Кути. После кладбища передашь объект другим, знаешь кому. Посылаю тебе подмогу. Это все, теперь иди.

С минуту подумав, Рона начал разглядывать Клару со всех сторон, но так, что женщина невольно покраснела.

— Что это вы, товарищ подполковник? — Клара была в полном недоумении.

— Туфли в порядке, — отметил вслух Рона. — Черные, простые, на низком каблуке. Но вот юбка не годится, слишком яркая, извольте снять!

— Товарищ Рона!

— Слушайте меня! Вы сейчас же добудете себе черную юбку, я видел такую утром на нашей уборщице. Затем нужна темного цвета накидка, на голову — черная косынка. Кроме того, букетик цветок, ведерко, совок или маленькая лопатка, грабли и лейка.

— Чего вы от меня хотите? — пролепетала Клара, ровным счетом ничего не понимая.

— Вы поедете на кладбище. Салаи укажет вам могилу или памятник, который нас интересует. Вблизи от него вы выберете себе другую и начнете ее убирать и обхаживать. Попутно засечете того, кто придет к тайнику за «посылкой». Теперь ясно?

— Ясно, товарищ начальник! — Клара улыбнулась, ей понравилось такое важное поручение.

— Вдогонку я пошлю нашего фотографа.

— Он не нужен, я отлично справлюсь сама. Дайте мне только оперативную фотокамеру, размером поменьше. — Клара воодушевилась, глаза ее блестели. — Я умею, даже своих внучат, знаете, только я...

— Хорошо, расскажете и про внучат, только потом, — прервал ее Рона. — А сейчас поторопитесь.

Клара была уже у дверей. Подполковник крикнул ей вслед:

— А пока я подежурю за секретаря на вашем месте. Ну как, мы квиты?

— Согласна. Только не дотрагивайтесь до моего письменного стола, вы перепутаете мне все бумаги!

В ворота кладбища мелким шажком просеменила старушка в платочке. Салаи, расположившийся немного поодаль, окинул ее внимательным взглядом и отвернулся. Но старушенция двинулась в его сторону. На левой руке у нее покачивалась корзинка с горшочками и мелким садовым инструментом, в правой она держала лейку из пластмассы. Старший лейтенант сделал вид, что поглощен поисками какого-то надгробья, и, стараясь поскорее отделаться от неожиданной посетительницы, прибавил шагу. Но старушка оказалась непонятно настойчивой и все семенила и семенила за ним следом. Тогда Салаи свернул в сторону и скрылся за огромным склепом. Старушка, оглянувшись, припустилась вдогонку и наконец настигла беглеца.

— Я пришла не на соревнования по бегу, молодой человек, — сердито прошептала она, — а для наблюдения за объектом. Может, вы соизволите все-таки узнать меня?

Салаи от изумления споткнулся о надгробный камень и едва не растянулся во весь рост. Поднявшись с четверенек, он заулыбался.

— Кларика!

— Говорите скорее, где? — заторопила его Клара.

— Правая сторона от центральной аллеи, пятый участок, в седьмом ряду. «Ты для меня все!»

— Вы спятили?

— Да нет. Это такая надпись на могильной плите. Извините. — Салаи, прижав руки к груди, склонил голову.

Клара как ни в чем не бывало засеменила все тем же старушечьим шажком в указанном направлении. Она нашла место тайника и, оглядевшись, облюбовала для своих забот могилу одним рядом ниже, метрах в сорока от объекта наблюдения. Выгрузив из корзинки содержимое, она аккуратно все разложила и не спеша приступила к работе. Медленно, по-старушечьи старательно Клара окапывала газончик, высаживала принесенную с собой цветочную рассаду. С видимым трудом распрямляясь иногда, она поглядывала кругом и, улучив момент, ловко прикрепила на шею под платком миниатюрный микрофончик, а за ухо такой же крошечный репродуктор.

Салаи тем временем с видом человека, исполнившего свай нравственный долг, заложил руки за спину и, неторопливо пройдя между рядами могил, вышел за ворота кладбища. Минуту спустя в тех же воротах появился Кути и в таком же темпе проследовал к похоронному обрядному столу возле часовни.

— Говорит Рона, — тихо проговорил знакомый голос в наушнике Клары. — Вы меня слышите?

— Превосходно.

— А как чувствуете себя на свежем воздухе?

— Можете себе представить! Я так волнуюсь, что путаю лопатку с граблями. Ведь это первое мое серьезное задание, в конце концов!

— Успокойтесь. Салаи меня информировал, что вы справляетесь отлично. И еще одна добрая весть: Бела Имре возвращается вечерним самолетом сегодня,

— Наконец-то! От кого вы получили известие о возвращении Имре?

— От Салаи. На наблюдаемом объекте в тайнике он нашел записку Форстера, адресованную его агенту или агентам.

— Заканчиваю разговор, — заторопилась Клара. В голосе ее прозвучали тревожные нотки. — В воротах появился какой-то мужчина и идет в мою сторону.

— Спокойнее, Кларика! Я в вас уверен.

Нандор Саас, а это был он, приближался. На краю участка он задержался и, делая вид, что беззаботно глазеет по сторонам, внимательнейшим образом исследовал окрестности. Людей нигде не было видно, одна лишь старушка в платочке высаживала цветочную рассаду неподалеку. Саас прошел к седьмому ряду и, остановившись возле четвертой от края могилы, сложил руки и поднял глаза к небу, вознося молитву.

Кути, уже давно спрятавшийся за угол часовни, наблюдал оттуда и за Саасом, и за Кларой, между тем как Саас не мог усидеть его, если бы даже захотел.

Толстяк положил на усыпальницу букет живых цветов, поправил их, а сам ловко и незаметно вынул из тайника, скрытого средь тесанных из камня листьев, заветную коробочку. Бросив прощальный взгляд на могилу, он поклонился ей и направился в обратный путь.

Клара напряженно наблюдала за ним из-под надвинутого на глаза платка. В тот момент, когда Саас обернулся, оглядываясь назад, она нажала кнопку затвора заранее установленной скрытой камеры, потом еще и еще раз.

Незнакомец еще только шел к выходу, а Клара уже шептала в микрофон:

— Он вынул что-то из тайника, унес с собой. Сейчас подходит к воротам. Рост примерно сто восемьдесят сантиметров, грузный, волосы темно-русые, лицо круглое, возраст около пятидесяти лет. Одет в коричневого цвета пиджак и кремовые брюки, на ногах плетеные, нынче модные сандалеты цвета беж. Галстук... Постойте, какой же галстук? Да, тоже коричневых тонов, но не гладкий, а с каким-то затейливым рисунком...

Рона, утирая со лба пот, передавал информацию дальше, по всем постам, занятым в операции:

— ...Шляпа тоже коричневая, поля немного шире, чем теперь в моде. Сейчас он уже вышел за ворота! Всем в зоне немедленно принять объект к наблюдению. Всем оперативным машинам доложить, как приняли приказ!

В динамике один за другим зазвучали голоса:

— «Жаворонок», информацию слышал, приказ понял!

— «Филин», слышал, приказ понял!

— «Синица», слышал, приказ понял!

Рона опять переключил микрофон на себя.

— Остаюсь на приеме! О всех перемещениях объекта прошу докладывать немедленно!

Саас неторопливо вышагивал по тротуару в направлении проспекта Ваци. На узком шоссе сплошным потоком двигались автомобили — утренние часы «пик». Остановившись на углу, он нетерпеливо ждал зеленого сигнала для пешеходов, чтобы перейти на трамвайную остановку.

В первой машине, следовавшей за агентом, сидел Салаи. Не доехав до угла полсотни метров, он тоже ждал. Чуть позади следовал автомобиль Кути. Третья машина, немного поотстав, дожидалась на стоянке перед стадионом.

— Кажется, объект собирается сесть в трамвай, — сказал в микрофон Салаи. — Пусть кто-нибудь от «Филина» сядет вместе с ним.

— Принято! — ответил Кути и вылез из машины.

Саас, мирно ожидавший у перехода, вдруг ринулся сквозь поток автомобилей, словно самоубийца, решивший расстаться с жизнью под колесами. Со стороны можно было подумать, что он хочет успеть на подходивший к остановке трамвай. Лавируя между машинами, Саас проскочил на противоположную сторону улицы и достиг островка трамвайной остановки, но далее не попытался вскочить в вагон, а прошмыгнул перед носом уже отъезжающего трамвая и с ходу нырнул в распахнутую Миллсом дверь бордовых «Жигулей», стоявших непосредственно перед светофором у тротуара. Миллс с места рванул машину и включился в поток движения.

Кути был уверен, что объект сел в вагон. Он бросился за трамваем и едва успел вскочить на заднюю подножку. Какой-то мужчина задержал ногой пневматическую дверь и втащил его за руку внутрь вагона.

Машина Салаи на предельной скорости совершила крутой разворот влево и помчалась вслед за трамваем, который успел за это время отъехать довольно далеко.

— Делай же что-нибудь! — нетерпеливо бросил Салаи оперативнику, сидевшему за рулем. Ему невольно вспомнилась вчерашняя гонка на «остине».

Оперативник, видимо, не уступал Салаи в искусстве вождения и, получив команду, вырвался из ряда, проделав каскад сложных трюков, опередил добрый десяток машин и устремился вдогонку за трамваем.

Кути в это время пробирался с задней площадки через битком набитый вагон вперед, к кабинке вагоновожатого. Напрасный труд! Скользя взглядом по лицам пассажиров, капитан не находил физиономии человека, побывавшего на кладбище. Кути стоял уже у передней двери, но объект как сквозь землю провалился — в трамвае его не было. Кути решил, что объект, пропустив этот трамвай, сел в следующий, а в толпе на остановке он просто его не заметил. Кути сошел на третьей остановке и стал ждать.

«Жигули» с Саасом и Миллсом катились тем временем к площади Карла Маркса. Саас прочитал вслух указание Форстера.

— «Имре возвращается сегодня вечером рейсовым самолетом. Взять под наблюдение немедленно. Не раздражать, не дергать, но ежедневно, один раз в день, давать ему почувствовать, что мы его контролируем. Двадцать седьмого июня Имре вновь вылетает к нам».

Миллс кивнул.

— Хорошо. Значит, до вечера мы можем поразвлечься.

— Думаю, теперь у нас с ним будет немного хлопот, — высказал свое мнение его напарник.

— Если на той стороне нашим удалось его обломать, — отозвался Миллс и деликатно пропустил вперед милицейскую машину с синими фонариками на крыше.

— Бенкс шутить не привык. В этом Имре убедился сам. Дочь директора у шефа в качестве заложницы. Ее жизнь и судьба в его руках!

Миллс флегматично заметил:

— Да, но она там. Знаешь, я охотно поменялся бы с ней местами.

Машина Салаи с немалыми трудностями развернулась на проспекте Ваци и поехала назад. У трамвайной остановки подобрали капитана Кути.

— Кто будет докладывать обо всем старику? — Салаи вздохнул.

— Конечно, ты! — коротко ответил Кути. Затем, подумав немного, он пожал плечами и взял в руки микрофон. — Знаешь, я ведь у тебя в долгу за тот случай в аэропорту. Помнишь, за Форстера, который вдруг состарился и у него разболелись зубы? Тогда ты меня прикрыл грудью, теперь моя очередь. — Кути подал сигнал вызова.

— Докладывает «Жаворонок»!

— «Центр» слушает! — тотчас послышалось в ответ. — Где вы оба находитесь?

— На проспекте Ваци.

— Ведете объект?

Капитан зажмурился.

— Упустили, — пробормотал он, пригнувшись, в ожидании удара грома.

И он прогремел.

— Черт бы вас побрал, идиотов! — гремел Рона. — Два недотепы, ростом до небес, а... Как это случилось?

Кути подробно изложил всю ситуацию. Доложил о трамвае, об интенсивности движения, о толпе, о толкучке в вагоне. Рона терпеливо выслушал его до конца, но ответил одним слогом:

— Возвращайтесь.

Понурившись, оба офицера стояли перед Роной.

— Счастье ваше, недотепы, что Клара сфотографировала этого могильного червя. Отлично сработала, а ведь это было ее первым оперативным заданием! А вы... Которое по счету для вас это дело?

— Товарищ начальник, все произошло так, словно... — начал было Кути.

— Словно, условно!.. Это вам не театр, товарищ драматург. Вас провели как первоклашек, в этом суть дела!

— Правильно, товарищ начальник, но мы... — Салаи тоже попытался спастись от полного разноса.

— Молчи! — прервал его Рона.

Собеседники умолкли — в кабинет вошла Клара. Переодеться после визита на кладбище она не успела, только сбросила с плеч платок. Глаза ее задорно блестели.

— Я принесла фотографии, — сказала она весело, — не могла дождаться, пока их обработают в лаборатории, сделала все сама. Вот, еще не высохли.

Из рук в руки пошли еще сырые отпечатки. Из трех снимков наиболее удачным оказался тот, когда Саас обернулся при уходе. В объектив попало все его лицо точно анфас.

— Вот эту прошу сейчас же увеличить и размножить. — Рона поднял снимок высоко над столом. — Еще раз благодарю вас, Кларика, и поздравляю с удачей. А теперь принесите мне все фото, сделанные в аэропорту в день отлета Имре.

Из огромного стенного шкафа на стол плюхнулся объемистый конверт с соответствующим индексом, из него появилась дюжины три фотографий, продукция целой оперативной группы, работавшей в аэропорту. Все они были разложены на столе, началась идентификация. Цель — обнаружить сегодняшнего посетителя кладбища.

— Вот он! — вскричал Салаи. — Взгляните!

На фотографии был изображен мужчина, стоявший на террасе аэропорта и смотревший на взлетную полосу. Рона положил рядом снимок, сделанный Кларой.

— Он. Он самый! — сличив два лица, заключил подполковник и вздохнул с некоторым облегчением.

— Интересно, что это за птица? — в раздумье сказала Клара.

— Мы узнаем об этом, как только Имре ступит на родную землю.

— Я предлагаю, не дожидаясь директора, дать эти фото в информационный центр для картотеки, — предложил Кути.

— Правильная мысль, — одобрил Рона. — Гм. Ты предложил, ты и исполняй. Отнеси эти портреты в нашу «энциклопедию» и возвращайся.

Кути не заставил себя долго ждать.

— Помнится, в аэропорту трудились не только фотографы, но и кинооператоры? — продолжал Рона. — Ну-ка, Золтан, сын мой, шагай в лабораторию, прихвати с собой Кларин шедевр и попроси смонтировать те эпизоды, на которых виден в кадре этот джентльмен. Их надо пустить в замедленном темпе и повнимательнее просмотреть. Иногда один взгляд или поворот головы может выдать многое.

Салаи уже собрался уходить, когда Рона, остановив его жестом, напомнил:

— В двадцать тридцать пять прибывает самолет из Мюнхена. Я хочу показать его Имре сегодня.

— Но как привезти его сюда? Ведь на нем сразу повиснут «глазастики» с той стороны! — усомнился Салаи.

— Ничего, справимся! Помнится, мы у них в долгу. Или я ошибаюсь?

Лицо старшего лейтенанта залилось краской, он повернулся кругом и побежал выполнять поручение. В дверях он едва не столкнулся с коротышкой Шашвари, шефом технической службы.

— Разрешите доложить? — спросил Шашвари, не выпуская ручки двери.

— Входи, я только этого и жду! — Рона не удержался от улыбки.

— За то время, пока «остин» находился в нашем распоряжении, — начал пришелец в несколько бюрократическом тоне, — мы стремились собрать материальные доказательства прямых улик преступления. С этой целью...

— Выкладывай суть, человече! — Рона рассмеялся, его всегда смешил казенный способ выражать мысли. С тех пор как он узнал, что Имре возвращается, настроение у него поднималось час от часу.

— Из узора на шинах марки «Самсон» мы извлекли образцы почвы, анализ которой позволяет судить о ее лесном происхождении. Короче, «остин», несомненно, был в том лесу, где убили Додека. Путем сравнения образцов почвы мы установили, что нет ни малейшего основания сомневаться в этом. Факт можно считать доказанным.

Рона понял, что с Шашвари ничего поделать нельзя, и смирился.

— Мы установили это по результатам как химического, так и морфологического анализа. Повторяю еще раз наш вывод: «остин» не только был в лесу, но и стоял вблизи сторожки гражданина Иштвана Додека. — Шашвари положил перед подполковником два аккуратно скрепленных листа четко отпечатанного текста. — Протокол экспертизы прилагаю. Прошу на втором экземпляре сделать отметку о получении. Первый экземпляр вручается вам, товарищ подполковник.

— Браво! — Рона лихо расписался в положенном месте. — Значит, кроме фотографий, у нас есть теперь и другие вещественные доказательства. Благодарю тебя и в твоем лице всех сотрудников опертехнической службы! — Рона тепло обнял маленького шефа техников, проводил его до дверей и пожал руку на прощание.

Рона и Клара остались вдвоем.

— Кларика, сандвичами и чаем вы меня уже потчевали сегодня, а вот про кофе забыли. Не пора ли нам приступить к изготовлению первого литра этого чудодейственного напитка? До приезда Имре и других гостей мы с вами могли бы поблаженствовать за кофе вдвоем, а?

— Блестящая мысль, — согласилась Клара и пошла в приемную.

Рона вернулся за свой стол, набрал номер внутреннего телефона.

— Товарищ Ладани? Добрый вечер. Послушай, ты не мог бы вооружить меня небольшим магнитофончиком, который можно подключать к телефону? Чтобы он автоматически записывал разговор и сам давал ответы, записанные заранее.

— Ты имеешь в виду так называемого «механического секретаря»?

— Наверное. Это мне нужно часам к семи вечера.

— Хорошо, будет тебе «мехсекретарь». Я сам принесу.

— Превосходно. — Подумав, Рона спросил: — Скажи, у тебя есть права на вождение автомобиля?

Этот вопрос позабавил Ладани.

— Конечно. Хотя у меня только маленький «трабант». Двухтактная тарахтелка, но права одинаковы для всех.

— Ничего, сегодня вечером ты получишь машину высшего класса. До встречи. — Подполковник положил трубку.

— А вот и кофе! — Клара поставила поднос с двумя чашками на столик в углу. — Правда, растворимый, зато быстро, а освежает так же.

Пока они усаживались в кресла, распахнулась дверь и явились оба «молодца» — Кути и Салаи.

Рона с кислой миной взглянул на провинившихся.

— Ладно. Идите по своим делам. Дайте хоть раз спокойно выпить чашку кофе.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Бордовые «Жигули» неслись по проспекту Арнада, нарушая все правила. Нырнув под мост Арнада, машина выехала на шоссе, ведущее в старинный городок Сент-Эндре, свернула налево и выехала к уже знакомому нам дому номер четырнадцать в новом жилом квартале Обуды, но с другой стороны, чем обычно. Притушив фары, автомобиль остановился близ телефонной будки, в сотне метров от подъезда. В окнах квартиры Имре было темно.

Впервые за время пребывания в Будапеште Миллс позволил себе показать, что нервничает и он. «Катамаранные близнецы» переругались не на шутку.

— Кретин! Гонишь как сумасшедший! Остановит дорожный инспектор, тогда верный провал. Ему, видите ли, потребовалось провести вечер с дамой! А я ждал его как прикованный в машине.

— Ну и что? Мы прибыли на место вовремя, по инструкции, — не сдавался Саас.

— Надо было одному встретить его в аэропорту, а другому ждать здесь. Все было бы гораздо проще!

— Не моя выдумка этот проклятый богом «катамаран». Шеф ясно сказал: ни на шаг друг от друга, как сиамские близнецы. — Саас криво усмехнулся. — Недаром он приставил к нам соглядатая. Вспомни случай с телексом! Бенкс не доверяет никому. Даже себе готов повесить на хвост шпика!

— Не доверяет? Тогда пусть едет сюда сам, сам все и делает!

Спор оборвался: у подъезда дома остановилось такси, из него вышел Имре. Рассчитавшись с шофером и не дожидаясь сдачи, он торопливо поднялся по лестнице. В окнах квартиры загорелся свет. Видно было, как директор швырнул дорожную сумку в угол, переоделся в домашний халат и прошел в ванную.

Прошло несколько минут, и перед домом остановилось еще одно такси. Водитель в форменной фуражке вывесил на ветровое стекло табличку «В гараж», сунул под мышку небольшую папку и не спеша вошел в подъезд.

— Сачкует малый, смылся домой в ночную смену, — заметил Саас.

Шофер поднялся до третьего этажа, остановился и постоял, проверяя, не идет ли кто-нибудь за ним следом. Убедившись, что хвоста за ним нет, он спустился этажом ниже и нажал кнопку звонка у двери. Из-под двери был виден свет. Подождав немного, шофер позвонил еще раз, коротко. Дверь приоткрылась: на пороге стоял Имре.

Шофер тотчас показал красную книжечку.

— От товарища Роны, — шепотом сказал он.

Имре впустил его и захлопнул дверь. Таксист, сняв форменную фуражку, представился:

— Майор Ладани.

Имре пожал ему руку.

— Проходите в комнату. Простите, что встречаю вас в халате, я прямо из ванны. Очень устал в дороге.

— Мы можем говорить открыто, — сказал Ладани. — Теперь здесь уже нет микрофона, через который вас прослушивали. Он в вашем служебном кабинете.

— Значит, я не ошибся. Меня прослушивали! — Имре удивленно взглянул на майора. — Хорошо, но как попал этот микрофон отсюда туда. Это вы перенесли его?

Майор лукаво улыбнулся:

— Ни в коем случае. Это сделали вы сами.

— Шутите?

— В ваш портфель-«дипломат», с которым вы не расстаетесь, был вмонтирован так называемый «клопик», а перед отлетом в Мюнхен вы оставили его на работе, если помните.

— Помню, конечно. Но как им удалось всунуть в портфель эту пакость, если он постоянно при мне?

— Пока не знаем, но скоро будем знать.

— Скоро? Как скоро?

— В самое ближайшее время, заверяю вас.

— Ну а теперь что я должен делать?

— Поскольку ваша квартира и вы сами находитесь под их наблюдением, товарищ Рона просил вас сделать следующее...

Подполковник Рона сидел за своим столом. Прижимая к уху телефонную трубку левой рукой, правой он делал какие-то пометки на настольном календаре.

— Так вы говорите, Форстер был в аэропорту один? — спросил он.

— По всей вероятности, — ответил сотрудник, наблюдавший прилет Имре. — Объект здорово маскировался, видно бы то, что он не хочет ни с кем встречаться, — ни со своими, ни с Имре.

— Где он сейчас?

— Поднялся к себе в квартиру.

— Продолжайте наблюдение! Конец связи.

В углу заработал телетайпный аппарат.

Рона переключил телефон и сказал в микрофон.

— Клари, телекс!

Клара появилась на пороге и, подбежав к аппарату, подала сигнал: «Передавайте». Аппарат застучал, выдавая текст. Рона не отрывался от телефона.

— Слушаю, Рона. Докладывайте!

— Бела Имре прибыл домой в двадцать пятьдесят пять, — докладывал Салаи. — Вслед за ним подошло второе такси. Водитель находится сейчас у Имре в квартире.

— Оставайтесь на месте, наблюдение за домом Имре продолжать до прибытия смены. Людей у меня пока нет. Потерпите?

— Ничего, все в порядке, начальник. Выдержим! — добрым тоном заверил Салаи.

— Конец связи! — Рона положил трубку.

Появился Кути.

— Кинофильм готов к просмотру, смонтирован в замедленном темпе. Сейчас принесут аппарат и повесят экран.

Рона показал ему рукой на стул и обратился к Кларе:

— Что на телексе?

— Информация из картотеки. Знаете, кого я фотографировала на кладбище? Это Нандор Саас, собственной персоной!

— Гениально! А я его проворонил, — воскликнул Кути.

— Передали повторно все его данные, но адреса проживания нет по-прежнему, — добавила Клара.

— Не беда, уж теперь-то мы его найдем! — Кути излучал уверенность.

— И передадим прокурору, — добавил Рона. — Только отнюдь не за нарушение правил о прописке!

Подполковник вдруг помрачнел и нахмурился. Он вспомнил о Додеке.

Шофер такси вышел из подъезда, сел в свою машину, включил фары и не спеша отъехал.

Саас и Миллс видели это, но не обратили внимания.

Немного погодя Саас, приникнув к лобовому стеклу, оглядел еще раз окна квартиры директора.

— Он задернул шторы, даже, кажется, погасил свет. Все ясно, наш подопечный улегся спать. Думаю, нам тоже пора последовать его примеру. — Саас взялся за рукоятку двери, собираясь вылезти из машины.

— Ты чокнутый? — Миллс перехватил его руку. — А если улица под наблюдением? Вдруг он все же успел что-нибудь сообщить своему дружку из контрразведки?

— Кто, Имре? Господь с тобой! — Саас усмехнулся. — Наш директор так напуган, что дыхнуть боится.

— Это как сказать! Во всяком случае, покатаемся немного для страховки. Сделаем кружок-другой, а потом уже из окна нашей берлоги убедимся, дома ли он.

Саас тронул машину. Совершив привычный круг вокруг ближайшего квартала, они вернулись на прежнее место, только на другую сторону улицы, где стоял дом тетушки Павелец.

В кабинете Роны установили кинопроекционный аппарат, принесли коробки с пленками, повесили экран и объяснили Кути, как пользоваться дистанционным управлением.

Клара распахнула дверь из приемной, объявила:

— Он прибыл!

Одетый в форму шофера такси, не снимая фуражки, в комнату вошел Имре.

Друзья молча обнялись.

— Вот я и здесь, Балинт! — промолвил наконец Имре и поздоровался за руку с Кути.

После того как все разместились в мягких креслах вокруг столика в углу, Клара спросила:

— Чем вас угостить? Товарищ Рона и Кути, конечно, потребуют кофе, а вы?

— А мне что-нибудь освежающее, все равно что, Кларика, — ответил ей Имре и, взглянув на Рону, сказал: — Ты что такой хмурый, Балинт?

— Оттого что виноват. Ты, я вижу, и так порядком измучен, тебе бы выспаться, а я тащу тебя к нам. Да еще контрабандным способом, будто запрещенный товар, — отшутился подполковник, а сам, глядя на Имре, думал: «Да, нелегко далась тебе эта поездка, дружище. Даже постарел как-то».

Всегда жизнерадостный, благодушный, полный юмора и дружеской иронии, тот Имре, с которым они еще так недавно весело катили на «мерседесе» к Додеку, за эти несколько дней словно преобразился. Перед Роной сидел осунувшийся, сгорбившийся пожилой человек.

«Седины тоже прибавилось», — отметил про себя Рона, и сердце его наполнилось горечью и злостью.

— Прежде всего о детях. Где они, как они? — спросил Рона. — Ты говорил с ними? Здоровы ли?

— Их держат в загородной резиденции, похожей скорее на замок. Пока с ними ничего не случилось, здоровы.

— Замок? Гм. Об этом замке мы еще поговорим. Продолжай, пожалуйста.

— Оба они понимают, что попали в критическое положение. И все-таки даже там, — на мгновение глаза Имре загорелись прежним блеском, — это наши дети!

— Конечно, дружище, — понимающе кивнул Рона, хотя не очень ясно понимал, что хочет сказать его друг. — Это же естественно.

— Здесь, Балинт, естественно. Но там! — Имре мучительно подыскивал слова. — Ведь они находятся в таких условиях впервые в жизни! Они под вооруженной охраной, на каждом шагу их провоцируют и запугивают.

Рона опустил голову.

— Мы сидели рядом в замковом парке под присмотром шпика, он стоял в двух шагах от нас. Нора прижалась ко мне и молчала. Габор говорил о всякой всячине, о том, как они путешествовали, что успели повидать в Риме, а потом вдруг сказал: «Мы с Норой догадываемся, что вся эта игра ведется против вас, отец! От вас требуют какой-то мерзости, а мы только орудие в этой игре, средство для шантажа. Вас хотят принудить к чему-то гадкому!» Тут охранник рявкнул: «Говорить только о семейных делах!» Тогда Нора еще крепче обняла меня, поцеловала в щеку и шепнула: «Думай только о себе, береги себя, отец!»

Наступило долгое молчание.

Затем неслышно отворилась дверь, и Клара внесла поднос с кофе и двумя бутылочками прохладительного для Имре.

Пришел Салаи, дежуривший по управлению. Его удалось подменить, чтобы он тоже смог принять участие в оперативном совещании. Имре пожал ему руку и начал свой рассказ.

Начал он с описания «загородного замка». Это не составило труда, Имре всегда отличался хорошей зрительной памятью.

Затем Имре долго и подробно говорил о хозяине резиденции.

Подполковнику и Салаи импонировала твердость, которую проявил Имре в трудном для себя положении. Салаи спросил:

— Интересно, в какой момент вы начали делать вид, что сломлены и сдаетесь на милость победителей?

Имре умолк, затем обвел всех долгим взглядом:

— Не начал. Никакой игры не было.

Лица молодых контрразведчиков вытянулись и окаменели. Рона же с любопытством уставился на друга, ожидая пояснения.

— Вы должны понять, — глухо проговорил Имре, — в этой игре ставки слишком высоки. Речь идет уже не обо мне, о моем престиже и чести и даже не о судьбе моих детей...

— Тогда о чем же, объясни, — спокойно сказал Рона.

— Речь идет об инспирированной кампании в печати, о манипуляции общественным мнением демократических сил Европы. Мне пригрозили массовыми демонстрациями протеста против моей родины, народной республики, которая сажает в кресло генерального директора бывшего офицера СС, совершавшего массовые убийства невинных людей.

Такой оборот дел привел в замешательство даже Рону.

— Вон оно что... Об этом я должен доложить наверх, и немедленно. Клара, свяжите меня с начальством.

Вернувшись в свое кресло, подполковник продолжил разговор:

— До тех пор, пока наших молодоженов держат в качестве заложников, положение наше сложное. Понимаешь, Имре, мы могли бы уже сейчас начать операцию, арестовать кого-то из их людей, но это только щупальца. Не думаю, чтобы такой ход возымел результат.

— Это означает, что вы уже знаете их агентов здесь, в Будапеште? — Имре с удивлением смотрел на Рону.

Подполковник не спешил с ответом.

— Скажем скромнее: за время твоего отсутствия мы не бездельничали. Кое-что, я подчеркиваю, кое-что удалось нащупать. Правда, пока очень немногое, — осторожно добавил он и кивнул Кути: — Начинай, Пишта.

Капитан нажал клавиш дистанционного блока управления, и на экране появилось первое изображение.

— Нандор Саас, собственной персоной. Ну и рожа! — прокомментировал Рона. — Это он возил тебя в машине, не так ли?

— Он! — воскликнул Имре. — Высокий ростом, изрядно заплывший жиром мужчина. Отвратительный тип! Вы, надеюсь, арестовали его?

— Пока нет, — ответил Рона, бросив косой взгляд в сторону Салаи. Тот на мгновение прикрыл веки, дав понять начальнику, что уловил его мысль.

Кути, сидя чуть поодаль, не видел лица Роны, но понял по его тону, что надо продолжать показ. Еще нажим на клавишу, и на экране возникло новое лицо.

— Этого я тоже видел, — оживился Имре.

— Томас Форстер, — продолжал Рона. — Его роль нам еще не полностью ясна. Он улетел в Мюнхен одним рейсом с тобой, но вернулся на другой же день вечером.

— Тереза по дороге в аэропорт показала мне его фотографию. В самолете, незадолго до посадки в Мюнхене, он подошел ко мне и очень вежливо сказал: «Моя задача сопровождать вас, господин Имре». У трапа ждал автомобиль, который и отвез нас и загородную резиденцию прямо с аэродрома. Он принимал участие в переговорах, ассистировал, так сказать, своему шефу, хранил и передавал документы. Рона на секунду задумался.

— Не думаю, чтобы он вернулся в Будапешт в качестве архивариуса и хранителя документов. Очевидно, его шеф хотел, чтобы Форстер сам слышал и знал все, о чем вы договорились.

— После переговоров в замке я его больше не видел. Когда я вышел в парк, он остался в гостиной с шефом.

— Я понял. Кути, теперь давай фильм, — обернулся к капитану Рона.

Капитан исполнил приказание, и на экране замелькали первые кадры, отснятые оперативной группой в аэропорте Ферихедь. Люди двигались в замедленном темпе, тянулись, словно резиновые. Галерея лиц, стоявших на террасе аэропорта, толпа провожающих и пассажиров в огромном холле, у касс и стендов зала ожидания, у входа и выхода в нейтральную зону.

Неожиданно крупным планом выплыло лицо Сааса, затем показалась вся его фигура. Было ясно видно, что он наблюдает за пассажирами, садящимися в самолет. Затем он поднял левую руку, немного вывернув ее внутрь, и подержал так секунду.

— Кто-то спросил, вероятно, который час, а вместо ответа Саас показал циферблат, — заметил Салаи. — Но так поступают обычно только со знакомыми.

— Кути, стой! Давай назад, — сказал Рона. — Возможно, Золтан прав. Посмотрим еще раз.

Кути повиновался и начал крутить пленку еще раз. Снова зрители, провожающие и просто зеваки на террасе, зал ожидания, вестибюль аэропорта. По мере приближения эпизода с Саасом капитан максимально замедлил движение пленки. В момент, когда на экране появилось плечо Сааса, Кути остановил аппарат на стоп-кадре. Рядом с Саасом, чуть впереди, привлекало внимание лицо мужчины лет сорока с приоткрытым ртом. Очевидно, он-то и задал вопрос о времени. Это был Стенли Миллс.

— Дальше, — распорядился Рона.

Фильм двинулся вперед, стало видно, как медленно шевелятся губы незнакомца.

— Глядите, куда он смотрит! — воскликнул Салаи. — Прямо на часы Сааса, который показал ему циферблат!

— Пожалуй, Салаи прав, — заметил Имре. — Он действительно смотрит на часы Сааса.

— Согласен, — подтвердил Рона. — Кути, на сегодня хватит. Кларика, распорядитесь, чтобы в лаборатории срочно напечатали и увеличили нам лицо этого типа. Один экземпляр немедленно послать в фототеку информцентра. Пусть попробуют идентифицировать по въездному разделу. Возможно, конечно, это случайный человек, но не исключено, что прав Золтан: рядом с Саасом стоял его сообщник.

— Я пошла, — сказала Клара, взяла коробку с лентой и поспешно удалилась.

— А ты, Бела, с ним не встречался? — Рона вопросительно взглянул на Имре.

Имре покачал головой в знак отрицания.

— Никогда. Я не видел этого человека ни здесь, ни там.

— Ладно, дружище. Думаю, с тебя и в самом деле хватит. Поезжай-ка ты домой и выспись хорошенько. Нелегкие выдались тебе деньки, другого не скажешь.

Имре поднялся.

— Двадцать седьмого числа мне надо опять быть в Мюнхене для передачи документации. Надеюсь, ты не забудешь об этом, Балинт?

— Об этом мы еще поговорим.

— Но когда же? Они следят за каждым моим шагом, прослушивают телефон. Даже сегодня меня доставили сюда как контрабандное венгерское салями!

— Пусть это вас не тревожит, товарищ Имре, — успокоил его Кути. — Наш начальник великий маг, волшебник, жонглер и контрабандист в одном лице, положитесь на него.

Рона знаком остановил капитана.

— Продолжай вести себя так, — посоветовал он Имре, — как будто ничего не случилось. Бывай там, где бываешь всегда: квартира, работа, министерство, цеха твоего комбината и так далее. Свой «дипломат» таскай с собой по возможности повсюду, пусть слушают, что ты говоришь. У них не должно возникнуть никаких подозрений.

— Хорошо, но что же все-таки делать с документацией по последним программам «Солнца»?

— Все подготовить! Все, ты слышал. Больше того, говори и требуй от подчиненных составления нужных документов как можно скорее. Шуми, кричи, брани своих помощников за нерадивость и медлительность, за какие-то неточности и упущения в бумагах. Словом, готовься к встрече в Мюнхене на всех парах.

— Я понял, — сказал Имре.

В дверях Рона догнал его.

— Сегодня ночью ты будешь в квартире не один. Если не возражаешь, майор Ладани пробудет у тебя до утра.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Покуда Бела Имре беседовал с офицерами из контрразведки, в его квартире за письменным столом восседал майор Ладани.

На короткое время майор нашел себе занятие: вмонтировал в телефонный аппарат специальный адаптер и подключил к нему скрытый магнитофон. Затем, томясь бездельем, начал оглядываться по сторонам. Обнаружив на книжной полке несколько альбомов — «Памятники Будапешта», «Полеты в космос», «Мастера стиля барокко», — он положил их перед собой, выбирая, которым бы заняться, и одновременно с сожалением оглядываясь на книжную полку, где стояли еще десятка два-три занятных изданий. Увы, личную библиотеку Ладани, занимавшую почти целую стену, составляли одни лишь специальные книги по радиотехнике, электронике, телемеханике.

В квартире дома напротив тоже не спали. Возле окна торчал, как на вахте, Саас.

— Окна у него по-прежнему темны, — бросил Саас через плечо Миллсу, лежавшему на кровати. Приоткрыв край одеяла, тот с чем-то возился украдкой, не желая привлекать внимания сообщника. Над головой у него горело маленькое бра.

— Чего ты хочешь? Шеф его так, наверное, уделал, не до веселья, спит как сурок.

— Великий шеф, не человек — гений! — с издевкой высказался толстяк в адрес Бенкса.

— Наш шеф всем хорош, точен, аккуратно платит, денег не жалеет, но это мы, а не он рискуем своей шкурой! А попробуй-ка от него избавиться, ха-ха!

— А я не пробовал. И не собираюсь этого делать.

— Потому что ты хитер как бес. Сам всегда сзади, прячешься в тень, а меня вперед, черту в зубы, а?

— Присматриваю за тобой, чтобы не попался, дурень.

— Получил на это тайное поручение от шефа, не правда ли? От нашего гениального шефа!

— Не болтай. Шеф платит тебе большие деньги или не так? Сколько у тебя в банке, скажи. Восемьдесят тысяч? Или сто?

Саас резко обернулся и подошел к кровати.

— А если бы и полмиллиона? Он что, переведет их мне сюда, в Будапешт? Куда? В следственную тюрьму? Или в одиночку в каторжной, по почте в Вацкую крепость? — Распалившись не на шутку, Саас продолжал: — Этот Имре знает только меня! И если он начнет выдавать, арестуют меня, а не тебя.

— В этом вся штука. Гарантия и для шефа, и для меня тоже. Будешь делать только то, что тебе говорим мы, и держаться поосторожнее. Ведь ты же хочешь вернуться домой, а?

Внезапно Саас подскочил и всей тяжестью навалился на Миллса, сковав ему обе руки. Лихорадочно пошарив под одеялом, он выхватил оттуда небольшой магнитофон.

— Ах ты сволочь! Так вот почему ты разговорился! Провоцировал меня, чтобы лишний раз выслужиться перед шефом?! — Он выдрал из магнитофона ленту, бросил ее в пепельницу и поджег.

— Иди к телефону! — приказал он Миллсу, топча магнитофон ногами.

Миллс повиновался и медленно, бочком двинулся к аппарату.

— Чего ты хочешь?

— Сейчас ты позвонишь Имре. И говорить с ним будешь ты, а не я. Имре записывает наши разговоры, пусть в его коллекции будет и твой голосок! Этот «товарищ» директор далеко не дурак, он знает, что легко может провалиться. А тогда эта запись послужит ему оправданием, меня, дескать, принудили к сотрудничеству. Но не я один, Нандор Саас, а и ты тоже! Мы вдвоем! «Катамаран» так катамаран! Набирай номер, ну?

Ладани сидел в кресле и перелистывал альбомы. Вдруг зазвонил телефон. Ладани перевернул последнюю страницу и с уважением подумал об искусствоведах, умеющих отличить барокко от рококо. «Прекрасная профессия, не то что наша». Телефон продолжал трезвонить. Ладани подтянулся и взял следующий альбом.

По ту сторону улицы Миллс взглянул на Сааса.

— Он не берет трубку. Прошло звонков двадцать, не меньше!

— Должно быть, крепко спит после всех волнений. Набери еще раз!

Ладани подождал немного, затем поднял трубку и одновременно пустил магнитофонную запись, приблизив мембрану трубки к динамику магнитофона настолько, чтобы не чувствовался механический характер звука.

— «Имре Бела», — прозвучал голос директора. Ладани нажал кнопку «стоп».

— Я проверяю, дома ли вы, Бела Имре.

Майор опять пустил магнитофон.

— «Я устал. Дайте мне спать. Если что-нибудь серьезное, позвоните мне завтра на работу ровно в девять». — Едва «директор»-магнитофон закончил фразу, Ладани положил трубку.

На другом конце провода Миллс поступил аналогично.

— Вот наглец! — буркнул он и скверно выругался.

— Звони еще! — приказал Саас. — Напомни ему, сукину сыну, что однажды эти игры дорого ему обошлись!

Миллс повиновался.

Ладани спокойно дождался десятого звонка и опять взял трубку, поднес ее к магнитофону.

— «Имре Бела»,

— Вы уже однажды получили урок... — свирепо начал было

Миллс, но голос «директора» прервал его:

— «Я уже сказал: хочу спать! Если еще раз побеспокоите меня, за последствия не ручаюсь. А пока я отключаю телефон, и все!»

Ладани положил трубку на рычаг, выключил магнитофон и передвинул кресло так, чтобы видеть входную дверь. Затем он поудобнее расположился в кресле, предварительно положив рядом с собой пистолет, снова взял в руки альбом и стал ждать.

— Бедняга, ему не позавидуешь, — вздохнул Рона, когда за Имре затворилась дверь.

— Нам тоже, — в тон начальнику заметил Салаи.

— Это почему же? — Подполковник взглянул на него.

— Знаем мы мало, почти ничего, а двадцать седьмое уже на носу!

Кути забрался в глубокое кресло. Он выглядел усталым.

— Время еще есть, волка ноги кормят. Так или иначе нам известно, что товарища Белу Имре хотят использовать в качестве глубоко законспирированного агента, а не просто платного информатора, — это раз. Шефа иностранного центра мы пока не знаем, но завтра с помощью фоторобота с ним познакомимся, хотя бы внешне.

— Ну и что ты станешь делать с этим портретом? — подколол его Салаи. — Вывесишь для всеобщего обозрения на доске «Их разыскивает милиция»? — Старший лейтенант удрученно махнул рукой.

— Нандор Саас и Роберт Хабер их агенты — это ясно. Саас находится здесь, в Будапеште.

— Верно. Только где? — с иронией заметил Рона.

— Моя вина. Я прошляпил, — с горечью признал Кути.

В углу комнаты забеспокоился, подавая сигналы, телетайп.

— Кларика! Телекс! — выглянув в приемную, сказал Салаи.

Клара поспешила к аппарату.

— Однако продолжим, — не унимался Кути. — Нам известен Томас Форстер. Мы знаем его и знаем, где он живет. Доказательства его участия в событиях, начиная со смерти Додека и кончая шантажом Белы Имре, в наших руках.

— Все так, — подвел черту Рона. — Все так, но не более того. Продолжай, если сможешь! Кути беспомощно развел руками. Наступила пауза.

— Да, вот еще что, мы совсем забыли, — вновь подал голос Салаи. — У Хабера и Сааса могут быть какие-нибудь родственники. Надо их разыскать, не прояснят ли они что-нибудь?

— Попытаться можно, но времени у нас в обрез, — высказался Рона. — Дай запрос на всякий случай, не повредит.

От телетайпного аппарата поднялась Клара с лентой в руках.

— Получены данные на человека, который был рядом с Саасом на кинопленке. Его имя Стенли Миллс, год рождения — 1938-й, место рождения — Вадуц. По паспорту житель Западного Берлина. Въездную анкету заполнил и въехал на автомобиле...

— ...Шестнадцатого июня, через КПП в Хедьешхаломе, на австрийско-венгерской границе, — докончил за секретаршу Рона.

— Да, точно так.

— Накануне убийства Иштвана Додека. Эти двое связаны друг с другом, ясно. Саас и как его?

— Стенли Миллс.

— В лесу у сторожки были зафиксированы следы трех человек, — напомнил Салаи. — Вот вам и третий — Стенли Миллс. Все трое побывали на месте убийства в день его совершения. Теперь это установлено,

— Что будем делать, начальник? — после короткой паузы спросил Кути.

— Ждать! — ответил Рона. — Ждать до двадцать седьмого июня!

На верхней дороге Волчьей долины в горах западнее Буды пассажиров бордовых «Жигулей» пьянил свежий утренний воздух. Еще не высохла роса, хотя солнце припекало уже изрядно, обещая жаркий день.

За рулем сидел Миллс.

— Какая это глупость, что мы не можем сделать ни шагу друг без друга, — сердился Саас, помещавшийся рядом. — К семи утра нам нужно, видите ли, мчаться сюда, в горы, за очередной инструкцией из запасного тайника, а в это время Имре может позвонить кому угодно или заглянуть на часок к своему дружку — контрразведчику, и мы ничего не будем об этом знать. Такое чувство, будто у тебя за спиной подвешен нитроглицерин, который вот-вот должен взорваться!

Угрюмый Миллс не отвечал. Проехав еще немного, он свернул в небольшой поперечный овражек, по дну которого вилась полуразрушенная, давно не езженная дорога. Осторожно ведя машину по ухабам, он доехал до крутого склона, дорога кончилась. Миллс вынул из кармана какую-то схему и осмотрелся.

— Приехали, — буркнул Миллс и выключил мотор. — Вылезай, дальше пешком. Надо найти дерево с дуплом.

Они углубились в лес метров на пятьдесят, когда Миллс вдруг остановился. На одном из вековых деревьев, на высоте добрых двух метров от земли, виднелось дупло.

— Вот оно, — указал пальцем Миллс. — Подойди, помоги мне забраться. — Он обернулся и увидел в руке Сааса пистолет.

Саас стоял в трех-четырех шагах, готовый выстрелить в любой момент.

Тогда Миллс подошел к дереву и попытался вскарабкаться к дуплу сам, без посторонней помощи. Не получилось, он сорвался.

— Иди же, подтолкни меня!

Толстяк переложил оружие в левую руку, а правой стал подталкивать вновь полезшего на дерево сообщника. Когда ноги Миллса оказались на высоте головы его «близнеца», он внезапно со всей силой пнул Сааса каблуком в лицо, спрыгнул на землю и несколькими профессиональными ударами окончательно уложил «близнеца», и без того почти потерявшего сознание от боли после удара каблуком в переносицу. Миллс вывернул ему кисть руки и завладел пистолетом. Расставив ноги, он стоял и ждал, пока поверженный сообщник придет в себя.

Минуты через две Саас очнулся, машинально отер кровь, сочившуюся из носа и углов рта, и открыл глаза. Первое, что он увидел, был пистолет в руке Миллса. Саас перевел взгляд на лицо соперника. Оно было холодным и замкнутым, как всегда. Поднявшись, Саас в ужасе отпрянул назад, но наткнулся спиной на дерево.

— Чего ты хочешь? — выдавил он из себя.

— За вчерашний вечер я отомстил! А теперь я тебя убью.

— Ты помешался?

Миллс положил палец на спусковой крючок.

— Не посмеешь, — прохрипел Саас. — Тебе придется отчитаться за меня там, дома.

— Перед кем? Кому ты нужен?

— О вчерашнем я буду молчать, клянусь!

— Молчать ты будешь, это точно. Записал я тебя на пленку для шантажа. Я хотел получить половину твоих денег.

— Получишь и так. Я дам тебе расписку! Если хочешь, вексель!

— Этого мало.

Саас выбросил последний козырь:

— Если ты убьешь меня, операция с Имре обречена на провал! Чтобы держать его в руках, нужны мои свидетельские показания.

— Теперь уже не нужны. Я говорил тебе, что все идет слишком гладко, и это мне не нравится.

— Но я же в этом не виноват!

— Если план шефа сорвется, плакали мои денежки. Я доложу, что операция не удалась потому, что ты добровольно сдался контрразведчикам. Пусть они попробуют найти тебя там, если смогут.

— Подлец, предатель!

— Не более чем ты, — холодно возразил Миллс и два раза, один за другим, нажал на спусковой крючок. Послышались два негромких хлопка.

Миллс нагнулся над телом, старательно вытер рукоятку пистолета платком, вложил его в руку жертвы и подержал несколько секунд, сильно прижав пальцы.

Внезапно перед ним по земле пробежала тень. Миллс вскинул голову — высоко в небе парил планер.

Миллс вскочил на ноги, бросился к машине, завел мотор, даже не прихлопнув дверь.

Планер кругами начал спускаться все ниже и ниже.

Электрические часы на углу показывали без пяти восемь, когда Миллс приткнул свои «Жигули» поблизости от дома, где жил Имре. Вид черного «мерседеса» у подъезда его успокоил. Это означало, что Имре еще не выходил из дома. Шофер, опершись о крыло, подставив лицо солнечным лучам и закрыв глаза, загорал.

Подъехала машина для сбора мусора. С нее попрыгали на мостовую рабочие, на место полных мусорных контейнеров поставили пустые и подняли первые краном в кузов.

Перед домом, где жил Имре, операция повторилась. Один из мусорщиков, одетый в оранжевый комбинезон и яркий желто-белый жилет, жестом показал своему коллеге, что ему срочно надо отлучиться к дворнику по малой нужде. Видно, ему здорово приспичило, и он пустился вприпрыжку к подъезду.

Войдя в подъезд, он вдруг остановился и оглянулся. За ним никто не шел, снаружи доносился лишь глухой рокот компрессора, втягивавшего мусор в трубку машины. Тогда мусорщик взбежал по ступеням на второй этаж и нажал кнопку звонка у двери квартиры Имре.

Дверь отворилась мгновенно — на пороге стоял Имре. При виде мусорщика глаза его округлились от удивления. Парень приложил палец к губам в знак молчания и вытащил из-под жилета конверт. Директор едва не расхохотался: он узнал в бравом мусорщике Салаи.

— Письмо вам от подполковника, — шепнул Салаи. — Он просит вас ответить вашим противникам так, как сказано в этом письме. Настаивать на этих условиях категорически. Об остальном после обеда, вас найдут.

В прихожей показался и Ладани.

— Что, обмундировали тебя, голубчик? — с усмешкой спросил майор.

— Не завидуй, твой мундир тоже неплох. — Он оглядел с головы до пят почтенного связиста, облаченного в шоферскую робу. — Главное, чтобы на этом маскараде первый приз выиграл Рона!.. — С этими словами он круто повернулся и сбежал вниз.

Тереза была уже на месте, ожидая директора. Придирчиво осмотрела результаты работы уборщицы, налила воду в две вазы и поставила в них букетики полевых цветов.

— Здравствуйте, я так за вас волновалась, — с неподдельной искренностью сказала она, провожая директора в кабинет. — Очень рада, что вы вернулись целым и невредимым!

Взгляд Имре прежде всего остановился на письменном столе. Все оставалось как будто нетронутым. «Дипломат» лежал на том самом месте, где он его оставил перед отъездом.

— Благодарю, Терике! — Директор осмотрелся. — Красивые цветы. Это ведь ваши заботы, верно?

— Вы встретились с Норой? — вместо ответа спросила девушка. — Как они там?

— Сносно, — довольно сухо отозвался Имре.

Тереза поняла, что директор не настроен для разговора, особенно на эту тему. Она повернулась и пошла к двери, но директор остановил ее.

— Будьте добры, дайте распоряжение, чтобы технический отдел подготовил мне всю документацию по программам «Солнце-13» и «Солнце-14».

— Простите, но ведь эти программы...

— Прошу сделать все быстро и с предельной точностью, по состоянию на сегодняшний день. Проверю описание процесса и все расчеты лично, предупредите товарищей! Спасибо, вы можете идти.

Девушка молча вышла.

Имре вынул из кармана конверт с письмом от Роны. Внимательно прочитав его, положил в папку на столе.

Стрелки часов показывали без одной минуты девять.

Он встал и зашагал по кабинету, похрустывая пальцами. Имре нервничал. Остановившись перед коварным «дипломатом», он оглядел его со всех сторон, но ничего примечательного не заметил. Знал, что придется непременно нести его домой, и притрагиваться к портфелю сейчас ему было противно.

Раздался наконец звонок прямого телефона.

— Я слушаю, — сказал он в трубку.

— Двадцать седьмого июня вас ждут, вы не забыли?

Имре удивило, что вместо привычного уже писклявого голоса Сааса он услышал совсем другой мужской голос, с заметным иностранным акцентом.

— С кем я говорю?

— Нандор Саас болен. Я его коллега. Прошу сообщить, будут ли готовы материалы и собираетесь ли вы ехать? — Неизвестный коверкал венгерские слова.

— Я вас не знаю. Скажите мне что-нибудь такое, о чем знаем только Саас и я!

После небольшой паузы голос продолжал:

— Вчера вечером вы вернулись из Мюнхена. Перед тем как начать переговоры с фирмой, вы ездили в загородный замок. Там вы разговаривали с высоким седым господином. Там же вы встретились с вашей дочерью и зятем. Этого довольно?

— Довольно! Можете сообщить вашему шефу: я выеду точно в срок. Распоряжение подготовить документацию я уже дал.

— Это мне известно.

Имре с неприязнью взглянул на «дипломат».

— Кроме того, сообщите следующее. — Раскрыв папку, он стал читать письмо Роны. — Первое: я выеду на автомобиле, но не в Мюнхен, а в Австрию. Именно в Австрии я встречусь с вашим представителем. Второе: прежде чем передать что-либо кому-либо, я хочу видеть мою дочь и моего зятя. Это мои условия.

— Вы не можете ставить условий!

— Ваше дело доложить то, что я вам сказал. Принимать решения не в вашей компетенции. Добавьте, что, если мои условия не будут приняты, я немедленно обращусь в соответствующие органы и расскажу там обо всем!

— Это грозит вам тяжкими последствиями!

— Вам тоже. Пока что и вы и Саас находитесь на территории нашей страны.

Наступило молчание. Миллс соображал. Он всегда был уверен, что попытка запугать Имре не более чем радужные мечты и Бенкса и Сааса. Не на того напали. А потом, ему было в высшей степени наплевать на то, удастся ли завербовать Имре. Собственная судьба интересовала его куда больше. Миллс боялся. Угроза Имре вплотную придвинула его к пропасти. Что бы потом ни сделал Бенкс с Норой и ее мужем, это его, Миллса, уже не спасет.

— Я продолжаю. — Имре повысил тон, диктуя свои условия. — В девять утра я перееду границу. В половине десятого я буду в Бруке. Недалеко от городка есть небольшая придорожная корчма, перед ней автомобильная стоянка. Там я остановлюсь, и туда вы должны доставить моих детей.

— Я понял.

— Поговорив с ними и убедившись, что вы не причинили им никакого вреда, мы сможем продолжать путь, но только до Вены! Дальше я не поеду.

— А как же фирма «Штальблех»? У нас с ними тоже дела, господин Имре.

«Господин Имре»! Внимания директора не миновала эта перемена в обращении. Пропустив мимо ушей замечание неизвестного, Имре продолжал:

— Если я не увижу в Бруке Нору и Габора, я проеду дальше до Вены и прямо обращусь в венгерское посольство. Там я изложу все и попрошу защитить меня и членов моей семьи.

— Вы угрожаете? — У Миллса мелькнула мысль: надо уничтожить этого Имре, только так он спасет самого себя. А дома, в Мюнхене, он сочинит для Бенкса подходящую версию, например об измене Сааса, который спелся с Имре, чтобы обелить себя перед венгерскими властями. Он не знал еще, что именно он скажет шефу, но отсюда надо бежать, бежать немедленно.

— Изложите мои условия вашему шефу, — услышал он словно издалека голос Имре. — Завтра в это же время я жду вашего звонка.

— Я не успею связаться, слишком мало времени! — пробормотал Миллс в трубку.

— Это уже ваши заботы! — закончил Имре и бросил трубку.

Миллс чувствовал себя неуютно.

«Покончить с Саасом надо было так или иначе, он тянул меня на провал, — оправдывал он себя, анализируя свой поступок, — но как поступить с условиями этого дьявола Имре?» Поворот событий застал его врасплох. Вот тут Саас явно пригодился бы.

Внезапно он вспомнил: запасной пункт связи, на крайний случай. ...Этот «крайний случай» наступил. «Да, конечно же!» Миллс оправился от нервного шока и устыдил себя за растерянность. Ведь его инструктировали в Мюнхене, как поступать в непредвиденных обстоятельствах или в критический момент: немедленно доложить обстановку через запасной тайник.

Агент вынул из перчаточницы кассету с записью телефонного разговора с Имре, положил ее в нейлоновый мешочек и прикрепил сбоку клейкий столбик-присос.

Успокоившись, он, как всегда, осмотрелся и поехал в сторону площади Героев, затем свернул на проспект Республики и стал смотреть на номера домов, съехав на узкую крайнюю полосу. Возле дома с сотым номером он остановился, вылез из машины и, пройдя еще немного, вошел в подъезд многоквартирного дома. Здесь жило множество семей: на стене громоздились один над другим ряды почтовых ящиков.

Выждав пару минут и не обнаружив ничего подозрительного, Миллс, поднявшись на носки, прилепил посылочку за карнизом над верхним рядом ящиков. Отступив несколько шагов назад, он убедился, что пакетик не виден прохожим, еще раз огляделся и вернулся к своему «фольксвагену».

«Кто придет за пакетом? — ломал себе голову Миллс. — И когда? А если вообще не придет?» Он влез в автомобиль. «Черт с ними, это уже не моя беда», — подумал он и сам удивился, насколько безразличен ему исход дела.

Миллс боялся, боялся за себя.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

— Смерть наступила между шестью и восемью часами утра, — докладывал подполковнику Кути результаты осмотра оперативной группой обнаруженного трупа. — Его увидел сверху пилот пролетавшего планера, проводившего тренировочный полет. Он сообщил в райотдел милиции. Обыскав труп, на нем нашли два паспорта. Первый, венесуэльский, был выдан на его собственное имя, а второй — аргентинский, на имя Амадео Зексо.

Рона убрал оба паспорта в ящик стола.

— Они начинают делать глупости, — в раздумье высказался Салаи.

— Из чего это ты заключил? — Кути искоса взглянул на коллегу.

— На этот раз они тоже пытались создать видимость самоубийства. Но гораздо более примитивно, нежели в лесной сторожке. Если судить по следам, кандидат в мертвецы приехал на автомобиле, затем покончил с собой, а после этого опять сел за руль и уехал, в то же время оставшись бездыханно лежать в овраге.

— Сложно объясняешь, но понять при желании можно. — Капитан похлопал Салаи по плечу. — Кстати, только что звонили из оперативно-технического отдела. Они установили, что следы шин автомобиля, о котором ты говоришь, совпадают со следами от тех «Жигулей», что прятались в лесу неподалеку от сторожки.

— Нам известны три их агента, находящиеся в Будапеште, — вслух размышлял Рона. — Саас — жертва. Форстер под нашим постоянным наблюдением, значит, не он. Остается Стенли Миллс. Но почему он это сделал? По указанию из центра или по какой-нибудь другой причине?

— Может быть, Саас не захотел выполнить какой-то приказ? — высказал предположение Салаи.

— Или испугался провала, — добавил Кути.

— Вы оба, вероятно, правы, — кивнул Рона. — Не захотел исполнять приказ, потому что испугался. А таким приказом могут быть лишь какие-то экстремальные меры в отношении Имре.

Рона не мог знать истинных причин, побудивших Миллса застрелить Сааса, но вывод об угрозе жизни Имре он сделал правильный. Ход мыслей Салаи привел его к тому же заключению.

— Ты хочешь сказать, что жизнь Имре теперь в опасности?

— Да, теперь — да. До сих пор я полагал, что выжидание в течение тридцати двух лет, вся огромная подготовительная работа, затраты и прочее являются как бы гарантией того, что им нужен живой Имре. Но сейчас что-то застопорилось в их отлаженном механизме, словно сорвало один винтик, и все пошло наперекос. Теперь очень трудно предсказать, что они собираются делать.

— Со вчерашнего дня мы усилили охрану Имре.

— Я знаю. — Рона переменил тему. — Что удалось узнать о родственниках агентов, живущих в Венгрии?

— Пока выявлена одна-единственная родственница, — Салаи оживился. — Это тетушка Роберта Хабера, проживает здесь, в Будапеште, на улице Валленберга. — Сделав многозначительную паузу, он добавил: — У нее остановился Томас Форстер.

— Неплохо! — воскликнул Кути, оценив коллегу.

— Сколько лет этой тетушке? — поинтересовался Рона.

— Восемьдесят.

— Многовато.

— Что нам делать дальше? — спросил капитан.

— Охранять и беречь Имре как зеницу ока! — Помолчав с минуту, подполковник вздохнул: — Могу сказать лишь, что я затеял большую игру, но говорить о ней пока рано.

Серые доходные дома, известные с начала века как дома «феникс», и по сей день возвышались чужеродной громадой посреди одноэтажных домиков Липотварошского района столицы.

На четвертом этаже одну из дверей, выходящих во внутренний двор, украшала позеленевшая медная табличка: «Керекеш Балинтне, вдова».

В эту дверь и вошел Форстер, отперев и заперев ее собственным ключом. Он наложил стальную цепочку и обернулся — перед ним стояла сухонькая старушка, вышедшая из кухни.

— Это вы, голубчик? Наконец-то, — прошепелявила она. — А я уж заждалась. Вы поглядите, что я нашла под дверью. — Старушка вынула из кармана фартука конверт. — Я уже собиралась его вскрыть и вдруг заметила, что письмо не мне, а вам.

Форстер вскрыл конверт. В нем оказался еще один, заклеенный и поменьше, и машинописная записка.

«Спрячьте этот конверт, не раскрывая, и отправляйтесь немедленно», — начал он читать с конца. Взгляд его скользнул вверх, к началу распоряжения. Оно гласило: «В запечатанном конверте информация о том, что Б. И. согласен выехать в срок, но ставит условия. Обсудите их с шефом. Б. И. нервничает сверх всякой меры. Если мы хотим добиться результатов, целесообразно ему уступить. Вы должны быть завтра вечером здесь. Я устрою так, чтобы вы получили ответ от Б. И. завтра не утром, а вечером, но если мы примем его условия. Позвоню вам по телефону после возвращения. Условный знак — два звонка. Точно так же обозначу вам место встречи. Шестой».

Форстер взглянул на часы: семнадцать часов сорок минут. Чтобы успеть обернуться за сутки, придется мчаться сломя голову. Захватив небольшой дорожный несессер, он покинул квартиру вдовы Керекеш Балинтне, не прощаясь.

Немного в стороне от подъезда дома «феникс» на улице Валленберга стоял «ауди» с иностранным номером. Оба его пассажира заняты были чтением западногерманской «Вельтвохе».

Форстер показался в арке подъезда. Оглянувшись кругом, он не отметил ничего вызывающего подозрение, быстрым шагом направился к своему «остину» и дал газ с места.

Один из пассажиров опустил газету на колени.

— Дай команду нашим, пусть его проводят, — сказал он Салаи, сидевшему рядом, — и пусть они остаются на КПП в Хедьешхаломе и ждут там его возвращения. Завтра на рассвете он поедет обратно. Как только появится, доложить мне.

Салаи нагнулся к микрофону.

— «Воробей», внимание! Примите задание... — Закончив передачу, он повернулся лицом к подполковнику: — Откуда стало известно, что он выезжает и завтра вернется?

Рона не имел привычки утаивать что-либо от своих ближайших помощников. Но на этот раз он был вынужден от нее отказаться.

— Я уже говорил, что затевается большая игра. — Он положил руку на плечо Салаи. — Но сейчас пока что говорить о ней я просто не имею права, поверь.

Салаи понимающе кивнул.

— Куда вас отвезти? Домой? — спросил он без всякой обиды.

— Нет, мне надо еще повидать Кути. Я просил передать ему, чтобы он меня ждал. Поехали...

— Нам надо знать машину, на которой ездит Миллс.

— По-видимому, на тех же «Жигулях», — поторопился с ответом Кути. — Ведь следы шин у сторожки и на верхней дороге в Волчьей долине, где убит Саас, были от «Жигулей».

— Да, вероятно. — Рона осторожничал. — Однако у нас нет прямых доказательств, что вместе с Саасом на место его убийства приехал именно Миллс.

— Есть! — Кути положил перед подполковником еще одно заключение оперативно-технического отдела. — Вот оно: техники установили, что следы ног «третьего» у сторожки и возле трупа Сааса совпадают.

— Важная улика. Но только потом, позже! Пока же нам нужно знать машину, на которой ездит Миллс, и место, где он живет. — Рона неожиданно сдался: — Хорошо, согласен, ищи «Жигули».

— Разумеется, товарищ начальник.

— Самый верный путь обнаружить эту машину лежит через передатчик в «дипломате» Имре. По мнению Ладани, он действует в радиусе всего четырехсот метров, при особо благоприятных условиях — до километра. Но, поскольку все разговоры Имре записаны превосходно, надо думать, он подъезжает поближе, в пределах этих четырехсот.

— Это значит, что агент принимает передачи из автомобиля.

— По-видимому, такой вывод напрашивается. Обнаруженная в «остине» встроенная рация говорит за то, что этот метод считается у них проверенным и надежным.

Капитан огорченно вздохнул:

— Что же, пропало мое сегодняшнее рандеву. Впрочем, ничего. Подождет до следующего раза. Сейчас я возьму кого-нибудь в помощь и перепишу номера всех машин, стоящих в этом радиусе вокруг квартиры Имре, а завтра с утра — вокруг «Энергетики». Если два номера совпадут, да еще на «Жигулях», считайте, вопрос решен.

— Не понимаю, почему тебе дались именно «Жигули»?

— Во-первых, хорошая машина. А во-вторых, именно «Жигули» бордового цвета видел сверху планерист, обнаруживший мертвого Сааса.

— Отправляйся! — Капитан уже стоял у двери, когда Рона добавил: — Пошли ко мне Клару.

В дверях тотчас появилась голова секретарши.

— Будете диктовать? Взять блокнот для стенограммы?

— Как можно? Опытного оперативного сотрудника использовать как стенографистку!

— Как, опять? Но я уже сдала черный платок и садовые принадлежности тоже!

— На этот раз вам не потребуется ни маскарадный костюм, ни реквизит. — Рона жестом пригласил Клару занять место возле стола. — Нужен только портфель, возьмите мой. Шариковая ручка и бумага в нем есть...

Клара недоверчиво поглядела на начальника, потом рассмеялась:

— Знаете, я была просто счастлива, когда вы поручили мне сыграть роль посетительницы кладбища. И сейчас у меня уже бьется сердце... Новое задание!

— Отличный вы человечек, Кларика! Садитесь...

В здании «Энергетики» светились только два окна — кабинета директора и приемной.

Имре изучал документацию по программам «Солнце», расположившись возле длинного стола для совещаний, на котором разложены были чертежи, схемы, графики и другие документы, связанные с проводящимися экспериментами.

Тереза Кипчеш сидела напротив с блокнотом для стенограмм и записывала указания начальнику технического отдела, готовившему документы.

В приемной зазвонил городской телефон. Тереза выбежала к аппарату, затем знаком показала директору, чтобы тот взял трубку у себя на столе.

— Не надо, я выйду к вам. — Прежде чем притворить дверь в кабинет, он бросил взгляд на «дипломат», лежавший на обычном месте.

— Привет, Балинт! — сказал он в трубку. — Да, из приемной, как условились... Понял, постараюсь не удивляться. Последнее время ты уже приучил меня к сюрпризам. Появилась закалка. — После следующей фразы, однако, Имре все же сдвинул очки на лоб и перехватил трубку. — Что такое?.. Понимаю... Но для чего все это?.. Хорошо, буду осторожен... Да, конечно... Если будут новости, звони! — Он медленно, словно в забытьи, опустил трубку, продолжая стоять у аппарата Терезы. Реакция наступила лишь минуту спустя. Голова закружилась, он побледнел и вынужден был опереться о край стола.

Тереза испуганно вскочила.

— Вам нехорошо? — Она налила воды в стакан и подала директору.

— Невероятно... — прошептал Имре. Он выпил воды.

— Что-нибудь случилось?

— Умер один мой старый знакомый. Его звали Нандор Саас! Вы его не знали?

— Не знала. — Убедившись, что минутная слабость директора миновала, Тереза вновь села к машинке и застучала по клавишам.

Имре вернулся к себе в кабинет.

Дома Имре застал уже не Ладани, а Салаи, сменившего майора на его посту. В гостиной горел лишь один небольшой светильник, окна были занавешены плотными шторами.

Имре поставил на стол бутылку белого вина «Серый монах» и два бокала.

«Дипломат» разместился рядом, на журнальном столике.

Салаи смотрел на него злыми глазами. Ему уже порядком прискучили это молчание и диалоги с помощью знаков. Имре вопросительно взглянул на него, показав: унести его к чертовой матери? Старший лейтенант с мученическим выражением лица развел руками: увы, нельзя.

Зазвонил телефон.

— Имре Бела! — сказал в трубку директор.

Салаи тотчас же на носках подошел к нему поближе, чтобы слышать, что говорит абонент.

— Мы не потерпим, чтобы вы говорили по телефону не из своего кабинета, а из других мест, слышите?

— Подите к черту! — рявкнул Имре. Салаи пожал ему локоть в знак одобрения. — Кроме того, я уже сказал вам, звоните завтра, сегодня я не настроен на переговоры, с вами тем более!

— Не смейте класть трубку!

Салаи сделал директору знак: слушайте дальше.

— Хорошо, я слушаю.

— Мы приняли к сведению, что документацию для нас вы готовите и требуете от подчиненных качественных материалов. Но я не потерплю, чтобы вы говорили по другим телефонам.

— Меня не интересует, что вы терпите, а что нет! — опять вспылил Имре.

— Слишком много себе позволяете, директор. Если не уйметесь, вы можете разделить судьбу вашего друга Сааса!

Салаи поднял руку к губам, показывая, чтобы Имре, чего доброго, не проговорился.

— Судьба Сааса? Я не знаю, ни что с ним, ни где он, — спокойно сказал Имре.

— Саас умер сегодня утром! С вами это тоже может случиться.

— Значит, вы его убили и теперь настала моя очередь?

— Еще не настала, но может! Особенно если вы будете нарушать наши требования. А сейчас примите холодный душ и ложитесь спать, чтобы выспаться. По вопросу о ваших условиях я позвоню вам завтра, но не утром, а вечером. При всех обстоятельствах готовьтесь в путь! — В трубке щелкнуло и послышались короткие гудки.

Салаи схватил проклятый «дипломат» и вынес его в ванную, открыл кран, пустил душ и, потирая руки от удовольствия, вернулся в гостиную.

— Этот мерзавец дал нам хороший шанс! — сказал он весело. — Мы можем спокойно разговаривать, по крайней мере, с полчаса. Пока вы принимаете душ по его указанию. За ваше здоровье! — Он поднял свой бокал и осушил его до дна.

Волнуясь, как начинающая артистка, Клара позвонила у двери с табличкой «Керекеш Балинтне, вдова» в уже знакомом нам доме на улице Валленберга.

— Иду, иду! Сейчас иду, — послышался слабый голос за дверью.

— Добрый день, госпожа Керекеш! — как можно любезнее заговорила Клара. — Я к вам по важному делу!

— Вы, наверное, от Роберта? Насчет квартиры? — заинтересовалась вдова. — К сожалению, занято. Вы пришли так неожиданно. Мой жилец еще не съехал.

— Я из госстраха, страхую имущество, — объяснила Клара. — Не угодно ли будет впустить меня? Я могу предложить вам кое-что интересное.

Едва переступив порог, гостья принялась расхваливать убранство квартиры.

Восьмидесятилетняя вдова Керекеш чувствовала себя на верху блаженства.

— Моему покойному мужу удалось спасти всю мебель во время войны. Я очень ею дорожу и храню по сей день.

— Но и кроме нее, у вас тут настоящий музей, сокровище на сокровище. — Обходя комнату, Клара рассматривала полки, уставленные посудой и безделушками, потускневшие картины неизвестных мастеров, потерявшие цвет выщербленные вазы и прочий хлам. — Да, да, это и вправду состояние! Вы страховали когда-нибудь ваше имущество? Заключали договор? Клара обрушила на собеседницу поток слов.

— Теперь, знаете, все квартиранты заключают договора, все без исключения! — Клара все больше входила в роль. — И это очень дешево. За двадцать четыре форинта в месяц мы предлагаем шестнадцать видов различных услуг.

За это время они перешли уже из гостиной в спальню старушки.

— Бланки у меня с собой, можем подписать договор хоть сейчас, — продолжала осаду Клара.

— Сколько, вы сказали, надо платить в месяц?

— Всего двадцать четыре форинта, пустяки! — почти крикнула Клара в ухо вдовы.

— Что же, тогда давайте заключим. — Старушка с лукавой улыбкой похлопала гостью по руке. — Пусть, у меня еще никогда не было договора. А потом вы такая симпатичная, милочка, я не в силах отказать. Только с одним условием: вы будете приходить за деньгами каждый месяц сами. С вами так приятно поговорить! Обещаете?

— Обещаю! — выкрикнула Клара, и ей стало немножко стыдно и жаль одинокую вдову. — Позвольте тогда мне составить план квартиры и переписать вещи, чтобы приложить их к договору.

Клара присела к столу, быстро набросала план прихожей, гостиной и спальни, перечислив мебель и прочее. Покончив с этим, она подошла к двери второй комнаты и нажала рукоятку. Дверь была заперта.

— Вы подумайте, какой он странный! — посетовала вдова. — Всегда запирает.

— Жаль! Мне ведь надо осмотреть ее и переписать вещи.

— Мой племянник Роберт прислал мне квартиранта, он делал это и раньше. Но такого еще никогда. Этот угрюмый, неразговорчивый и всегда злой. Я ему сказала сегодня: будете злиться — скоро умрете.

— Ну уж, тетушка! — рассмеялась Клара. — Так и сказали?

— Так и сказала. И недоверчивый такой. Всегда запирает дверь на ключ, даже когда дома сидит. Запрется и сидит один, как сыч. Даже уборку нельзя сделать, да и телефон там у него. — Старушка разворчалась не на шутку.

— Что же нам делать? — На лице Клары отразилось огорчение.

— Как что? Войти, и все, — лукаво подмигнув Кларе, старушенция полезла в карман. — Вот второй ключ. Только поспешите, милочка, он может прийти.

Клара торопливо набросала план комнаты, расположение окон, различных предметов, мебели, расстояния между ними.

Закончив работу, она положила блокнот в портфель и взглянула на часы.

— Боже мой! Мы немного заболтались, мне пора, — сказала ласково Клара. — Я все сделаю начисто и на днях приду к вам опять. Тогда и подпишем, хорошо?

— Хорошо, милочка, хорошо. Я буду ждать вас! — согласно закивала старушка, провожая гостью в прихожую.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Тереза Кипчеш подтвердила по телексу получение телеграммы, оторвала бумажную ленту с текстом и выключила аппарат. Постучав, она отворила дверь в кабинет директора.

— Получена телеграмма от фирмы «Штальблех». Двадцать седьмого июня они ждут вас опять. Сообщают, что заказ выполнен в соответствии с вашими требованиями. Испытания прошли отлично.

Имре одобрительно кивнул.

— Я сейчас распоряжусь, чтобы подготовили ваши выездные документы.

Через минуту ее голос раздался снова, на этот раз по внутреннему телефону.

— Прошу вас взять трубку! На линии товарищ Рона.

Подполковник включил динамик внутренней связи, чтобы Кути тоже мог слышать его разговор с Имре.

— Привет! Завтра я еду на дачу, — начал Рона, — черешня должна уже поспеть. Хорошо, если бы и ты поехал со мной.

— К сожалению, не могу, — ответил Имре. — Мне нужно присутствовать при лабораторном эксперименте. Двадцать седьмого я опять уезжаю. Все время в дороге.

— Что слышно от Норы? Как они там? — Голос Роны звучал так естественно и наивно, что капитан прыснул в кулак.

— Вчера получил открытку. У них все хорошо.

— Представляю, — отозвался Рона и выразительно взглянул на Кути.

— В прошлый раз я забыл спросить: есть какие-нибудь новости в связи с кончиной Додека? Бедняга...

— Ничего нового! Я полагаю, придется окончательно закрыть это дело. Исследования после вскрытия не дали никаких результатов, ожидаю разрешения похоронить.

Закончив разговор, Рона с довольным видом повернулся к Кути.

— Надеюсь, и эту беседу они прослушали и записали. — Помолчав, он добавил: — Имре в самом деле большой молодец, смотри, как держится! Ну а ты? Что ты успел разнюхать по поводу машины Миллса? Докладывай, но покороче, я жду кое-кого.

— Бордовые «Жигули» бесследно исчезли, не обнаружены ни в районе квартиры Имре, ни возле «Энергетики».

— Весьма любопытно! — притворно удивился Рона.

— Зато мы обнаружили новейший «фольксваген» с иностранным номером СУХ-4817. Судя по индексу, англичанин.

— Такой же, как я! — Рона усмехнулся.

— Ночь он простоял неподалеку от дома, где живет Имре, сегодня с двенадцати, после того как исчезли «Жигули», мы нашли его на стоянке перед зданием «Энергетики». Мое мнение: у них было две машины. От «Жигулей» отказались потому, что на ней везли Сааса к месту убийства.

— А теперь где-нибудь бросили. Что с «воланом»? Кто брал у них напрокат похожие «Жигули»?

— Ответа пока нет.

— Ты не вздумай только объявить их в республиканский розыск! — предупредил Рона. — Переждав, убийца может опять воспользоваться этой машиной. А если его где-нибудь задержат, весь наш план рухнет. Уяснил?

Вошел Салаи.

— К вам посетительница, товарищ подполковник, — сказал он и распахнул дверь перед Терезой Кипчеш.

У Кути перехватило дыханье: Тереза была так же хороша, как в день свадьбы Норы, когда капитан увидел ее впервые. Однако Рона не дал ему времени полюбоваться.

— Мальчики, за работу! Да, да, оба. Ищите обе машины, садитесь им на хвост. Выяснить все о «фольксвагене» и его владельце. Это сейчас главное звено. Марш!

Спускаясь по лестнице, Кути с упреком сказал Салаи:

— А ты даже не сказал мне, что едешь за Терезой!

— Мы же не виделись, чудак.

— Небось ухаживал по дороге?

— Дурень! Это я-то, отец двух детей?

Тем временем Рона проводил Терезу в уголок и, усадив в кресло, сам сел напротив, положив руки на столик.

— Мы выкрали и привезли вас сюда так внезапно потому, что то задание, о котором я вас собираюсь просить, несколько посложнее, чем было в прошлый раз.

— Я сделаю все, что смогу, — просто и решительно сказала Терн.

— От успеха этой затеи будет зависеть, сумеем ли мы вырвать из рук преступников Нору и ее мужа. А вы знаете, Терике, что такое Нора для своего отца.

— Знаю. И поражаюсь выдержке директора Имре. Как только он выносит эту муку!

— В прошлый раз я рассказал вам все, поэтому вы знаете, о чем идет речь. Как видите, игра идет по крупной, на карту поставлено слишком многое. Так вот, мой план заключается в следующем: вы автомобилистка, победитель ралли...

Вдова Керекеш даже при своем слабом слухе услышала скрип ключа во входной двери. Она встретила квартиранта, стоя посреди гостиной.

— Ну как? Вы видели моего племянника?

— Нет, — буркнул Форстер. Он выглядел очень усталым, но старушка не обратила на это никакого внимания.

— Почему же нет? — Старушка продолжала наступать.

— Потому что не выезжал, — грубо ответил квартирант и шагнул к своей двери, ключ от которой держал в руке.

Форстер бросил на кресло пыльник, снял пиджак и ослабил галстук. На большее не хватило времени: зазвонил телефон, Прозвонил четыре раза, потом после паузы еще два. Форстер считал звонки.

— Пять, шесть... Это «шестой»! — Он взял трубку.

— Да. Шеф принял условия. Главное, чтобы материал оказался по ту сторону границы. Молодоженов привезут в Брук. Разумеется, под охраной. Сопровождающих будет двое... Да, конечно... Понял... Что, прямо сейчас? На девятом?.. Хорошо, что близко, я дьявольски устал... Понял... Сегодня же вечером директор будет все знать. Я свяжусь с ним сам. Все понял. Иду.

Уронив на аппарат трубку, Форстер снова натянул на плечи пиджак и пошел к двери.

Переступив порог своей квартиры, Имре увидел перед собой на полу конверт, четко выделявшийся на темном линолеуме. Директор поднял его и только потом зажег маленькое бра.

Повертел конверт в руках: ни адресата, ни отправителя.

Из-под двери в гостиную пробивался луч света. Он открыл ее и вошел: возле задернутого шторой окна сидел Кути, рядом с ним на столике возвышались все шесть томов Собрания сочинений Уильяма Шекспира. Капитан в который раз перечитывал свою любимую трагедию «Цезарь и Клеопатра», придвинув поближе торшер.

Они обменялись безмолвным приветствием. Имре положил на привычное место свой портфель и издали показал Кути конверт. Тот пожал плечами в знак того, что ничего о нем не знает. Тогда директор схватил «дипломат» вынес его в ванную и пустил воду.

Кути поспешил за ним и перекрыл кран, показав знаками, что по логике вещей ему сначала нужно прочесть письмо, а потом уже принимать душ.

Вскрыли конверт и так же беззвучно, водя взглядом по строчкам, прочитали письмо, оба одновременно.

«Ваши условия приняты. Вас будут ждать в назначенном вами месте. Не пытайтесь что-либо предпринять, ибо в этом случае вы никогда не увидите больше свою дочь. Представитель фирмы «Штальблех» тоже будет ждать вас в Вене. На другой день вы сможете уехать домой». Подписи не было.

Кути пустил душ и вышел из ванной, Имре за ним.

— Ты сидишь в квартире, а они суют под дверь письмо. Как только смеют? Отчаянные люди.

— Пожалуй, если б они знали, что я тут! — усмехнулся капитан. — Вся штука в том, что они ничего не подозревают. А письмо лишнее тому доказательство.

— Сегодня ты останешься у меня? — спросил Имре.

— Мы в очередь с Салаи, — ответил капитан. — Наш старик еще просил передать, что завтра он нанесет тебе визит в служебном кабинете.

— Разве он не едет на дачу?

— Нет, это был «белый текст». Туфта для них, — ткнул Кути большим пальцем в окно за спиной.

— Переполнится ванна, — заметил Имре. — Сейчас я приму душ, и мы начнем наш безмолвный ужин. Отдыхать будем молча, — добавил он, усмехнувшись.

Форстер быстро шел по тротуару одной из слабоосвещенных боковых улиц центральной части города. Возле витрины магазина фирмы «Керавилл» он сделал вид, что завязывает шнурок на ботинке. Наклонившись перед рекламным щитом сбоку от витрины, он ловко и незаметно извлек из-за него конвертик с запиской. Распрямившись, не спеша пошел дальше, останавливаясь у некоторых витрин. Свернув за угол, у первой же ярко освещенной витрины он развернул записку и одним взглядом вобрал в память ее содержание:

«Указание Б. Пока И. Б. находится за границей, всем оставаться на местах. После возвращения И. Б. встретимся все на вашей квартире в тот же день вечером. За два часа извещу вас по телефону. Решение принято Б. после вашего отъезда. Получил только что. Шестой».

От противоположного тротуара позади Форстера тронулась с места машина. В ней сидел Салаи. Зажав в кулак микрофон, он докладывал:

— Объект вынул записку из-за рекламного щита «Керавилл». Держит ее в руке. Свернул по улице Дюлы Хегедюша к Большому кольцу. Остановился у витрины, прочел записку. — Сделав паузу, он добавил: — Если взять его сейчас, улика налицо.

— Не смей его трогать!

— Понял, Только руки чешутся! — мгновенно ответил Салаи.

Форстер между тем преспокойно шел своим путем. Достав из портсигара сигарету, он послюнявил папиросную бумажку с текстом, обернул ее вокруг сигареты и прикурил.

— Объект раскуривает материальную улику, — простонал Салаи.

— Пусть. Чтоб он в жизни лучшего табака не курил! — Рона засмеялся. — Продолжай наблюдение.

На другой день утром Балинт Рона встретился с директором, но не в кабинете, а в самой дальней от него лаборатории.

Подполковник пришел первым. На всякий случай, чтобы обмануть тех, кто наблюдает за Имре. Вдруг есть еще такие и на заводе, черт их знает.

Отыскав свободное место на кожухе какого-то прибора, Рона разостлал на нем небольшую схему.

— Запомни хорошенько все, что здесь изображено, — сказал подполковник. — Ты инженер, легко разберешься. Но помни: малейшая ошибка может привести к роковым последствиям.

Имре впился глазами в чертеж и молча разглядывал его в течение нескольких минут. Мозг его словно фотографировал схему во всех подробностях. Наконец Рона нарушил молчание.

— Поедешь на «мерседесе»? — спросил он.

— Как обычно. Когда-то я получал удовольствие от таких поездок. А на этот раз, признаюсь, еду с тяжелым сердцем.

— Ничего, обратный путь доставит тебе это удовольствие.

Взгляд Имре вновь устремился на чертеж.

— Ты прав, — сказал он. — Здесь все будет зависеть от точности расстановки.

— Правильно.

— Ну а потом? Что будет потом?

— Пока я не могу сказать этого даже тебе. Но я знаю тебя и знаю, что ты способен решать и действовать в соответствии с обстановкой.

— Кто-нибудь даст мне указания там, на той стороне?

— Только в случае крайней необходимости. Твоя задача в одном: занимайся только детьми и береги их! — Рона огляделся и пошутил: — Надеюсь, на этот раз ты без «дипломата»?

— Видеть его не могу! — воскликнул Имре. — Только бы кончилась вся эта история, тотчас разнесу его в клочья!

— Ни в коем случае! — запротестовал подполковник. — Он уже обещан Ладани. Майор тоже сгорает от нетерпения разнести твой «дипломат» в клочья, хотя и влюблен в него по уши.

— У разных людей разные вкусы.

— Да, для твоего успокоения: мы нашли третьего, который был в лесной сторожке. Его имя Миллс. Проживает, кстати, напротив твоего дома. Скоро я смогу подарить тебе его портрет.

— Как вы напали на его след?

— Будешь смеяться: помог твой ненавистный «дипломат». Миллсу надо было постоянно быть поблизости от тебя, передатчик-то у «клопа» не слишком мощный. Вот мы и заинтересовались, какие автомобили стоят подолгу и тут и там, в Обуде. Теперь этот бандит тоже от нас не уйдет. — Глаза Роны лукаво блеснули: — Как видишь, все же есть за что полюбить твой портфельчик, есть!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Наступило двадцать седьмое июня.

На пограничной станции Хедьешхалом с утра движение машин было менее оживленным, чем обычно. Рона и два его ближайших помощника стояли у открытого окна одной из комнат здания пропускного пункта, наблюдая за работой пограничников и таможенников.

— Гляди-ка, — указал взглядом Салаи на светло-серую, хорошо ухоженную «Волгу-М21», подкатившую к белой черте, — Парень решил прокатиться в Европу.

— Парень не промах, — выразил свое мнение Кути, — Эти машины очень выносливы.

Рона тоже включился в дискуссию.

— Великолепная штука, эта старая «Волга». Прочная, кузов из толстенного листа.

— Товарищ начальник, — иронически заметил Кути, — с каких это пор ты стал заниматься еще и автомобилями?

— А что? Это твоя монополия? — отпарировал Рона.

— Пишта интересуется не автомобилями, а теми, кто сидит за рулем, — съязвил Салаи. — Да и то, если они женского рода.

— Пожалуй, но у него не хватает на это смелости, — беззлобно поддержал его подполковник.

— Поглядите на этого парня в старой «Волге». Он нас увидел и улыбается! — воскликнул Салаи.

— Наверное, обознался, — равнодушно отозвался Рона, но украдкой послал в сторону водителя внимательный взгляд. Молодой человек в этот момент получил сигнал «можете следовать». Он еще раз взглянул в сторону офицеров у окна и на манер автогонщиков перед стартом поднял вверх растопыренные два пальца: «виктория», что значит «только победа». Рона смотрел вслед старой «Волге» до тех пор, пока она катилась по «ничейной земле».

Кути деликатно тронул начальника за локоть.

— Смотрите, пожалуйста! На полосе товарищ Имре!

За рулем «мерседеса» Имре выглядел спокойным и собранным. Пропускная процедура заняла всего две-три минуты. Когда перед «мерседесом» поднялся автоматический шлагбаум и он тронулся с места, Имре на миг обернулся и Рона невольно поднял руку как бы в прощальном приветствии другу.

— В половине десятого он будет на месте. — Подполковник взглянул на часы. — А если все пойдет по плану, между десятью и четвертью одиннадцатого он должен уже вернуться назад.

— Ну а пока только без четверти восемь, — сказал Кути. — Нелегкие полтора часа нам предстоят. Ждать при полном бездействии!

К Роне подошел и представился капитан-пограничник.

— Обратно пропустите «мерседес» без контроля, — распорядился Рона. — Одна наша машина пойдет впереди, а мы сами сзади, замыкающими.

— Понял, товарищ подполковник! Разрешите идти? — Капитан откозырял и удалился.

Когда-то придорожная закусочная на окраине Брука, а попросту корчма, была обыкновенной бревенчатой давильней, где из-под прессов выходит виноградный сок. Теперь она имела вполне современный вид: ее расширили, обновили, сохраняя деревенский стиль, над входом повесили яркий, весьма симпатичный герб с медведем и пристроили просторную террасу под полосатым тентом.

Заведение ввиду раннего часа было еще закрыто. Вокруг здания прилежно орудовал метлой парнишка лет двенадцати.

На шоссе со стороны Вены вдали показался темно-серый «остин», идущий на большой скорости. Водитель сбросил газ, завернул на стоянку и затормозил так резко, что зад автомобиля немного занесло. Здоровенный, с изрядным брюшком мужчина, сидевший за рулем, схватился за ручной тормоз и грубо скомандовал:

— Выходите!

Это относилось к Норе и Габору, съежившимся на заднем сиденье. Каррини, сидевший рядом с водителем, их немного опередил. Далее итальянец принял командование на себя.

— Станьте перед машиной, вот сюда, чтобы вас видно было с шоссе! Но без легкомыслия! Поняли, молодой человек? — Приоткрыв пиджак, он показал пистолет в кобуре Габору, которого немного побаивался после памятного для обоих знакомства в мюнхенском пансионе: оплеуха была впечатляющей.

Нора и Габор послушно обошли длинный «остин» и стали перед ним, глядя на проносившиеся по шоссе автомобили. Летом в эту пору преобладали туристы со свернутыми палатками на крыше или небольшими прицепами. Ни один из них не остановился: на придорожных щитах с обеих сторон было обозначено, что корчма открывается ровно в полдень.

Внезапно они увидели черный «мерседес», приближавшийся со стороны Брука. Имре тоже заметил Нору и Габора. Он глубоко вздохнул и сосредоточился. Медленно заехал на стоянку и остановился так, что закрыл «остину» выезд на шоссе, метрах в пяти впереди.

Едва директор успел выйти из машины, как Нора подбежала и повисла у отца на шее. Он обнял ее, поцеловал и тихо шепнул:

— Что бы дальше ни произошло, не пугайтесь! Делайте то же, что буду делать я! Передай Габору...

Каррини не был чувствителен к сценам семейного счастья. Он скомандовал:

— Повидались, и хватит. Едем дальше!

В этот момент на повороте шоссе, за которым следовал съезд на стоянку перед корчмой, показалась старая «Волга». Машина неслась с бешеной скоростью и, свернув к корчме, не снизила ее. Замерев на месте, все ждали, что водитель «Волги» в последний миг крутнет руль и их объедет. Но этого не произошло: со всего размаха, подобно танку, идущему на таран, «Волга» ударила в бок «остину». Перед тем, однако, как врезаться в лимузин, у «Волги» вдруг открылась дверь, и водитель вывалился, точнее, каким-то акробатическим прыжком вылетел наружу, перевернулся кубарем несколько раз по земле и вскочил на ноги возле самого передка «мерседеса».

Шофер «остина» с окровавленной головой опрокинулся на спину. Каррини, прижавшийся было к борту, получил такой удар, что, пролетев несколько метров, упал ничком на землю и потерял сознание. Водитель «Волги» бросился сначала к шоферу — по рассеченному лбу текла кровь, но он уже начал приходить в себя. Тогда молодой человек вытащил из кармана какой-то флакон с распылителем и направил струю ему в лицо. Шофер сник и повалился на руль. Водитель подбежал к итальянцу и схватил его за кисть руки, нащупывая пульс. «Жив», — пробормотал он про себя. Заметив под пиджаком пистолет, он извлек его и опустил себе в карман, а потом опрыскал из того же флакончика и второго «клиента».

— Спи, приятель, тебе полезно! — сказал он весело.

Парнишка, подметавший двор, подбежал и стоял раскрыв рот, остолбенев от увиденного.

— Что стоишь? Беги вызывай по телефону «скорую»! — прикрикнул на него молодой человек по-немецки.

Мальчик понял и помчался со всех ног к корчме. Водитель распахнул двери «мерседеса».

— Теперь жмем на все педали! — Он уселся за руль и оказал Имре: — Теперь вы только пассажир, колыхаться, как ездите вы, у нас нет времени!

— Кто вы такой? — спросил Имре, еще не вполне оправившийся от всего случившегося на его глазах.

— Привез вам привет от товарища Роны. Садитесь скорее! — крикнул водитель молодым. — Если нас остановит полиция, я везу вас в больницу, сударыня, у вас приступ!

— Но куда же мы все-таки едем? — едва слышно спросила Нора.

— Как это куда? Домой, в Венгрию, куда же еще! — Молодой человек рассмеялся и плавно увеличил скорость.

— Нас не впустят, эти подлецы отобрали у нас паспорта! — воскликнул Габор.

Молодой человек вынул из внутреннего кармана белый конверт и протянул его назад, не спуская глаз с ленты шоссе.

— Прошу вас! Свадебный подарок от товарища Роны, он просил передать...

Трое пассажиров сидели некоторое время молча, глядя на темное полотно дороги. К Бруку им навстречу промчалась, завывая сиреной, машина «Скорой помощи».

— Четверть часа у нас в запасе. — Водитель взглянул на часы. — Этого достаточно, чтобы переехать границу! — И он еще прибавил скорость, выжав педаль акселератора до конца.

На заднем дворе здания КПП в Хедьешхаломе стояли в ожидании две скоростные машины, — «пежо» и «БМВ». В первой сидели трое, во второй — только водитель.

Рона с помощниками и капитан-пограничник заняли позицию, с которой хорошо просматривались нейтральная полоса и пропускник со шлагбаумом. Неожиданно заговорил мужской голос в маленькой рации, которую держал в руке пограничник.

— Со стороны Австрии движется «мерседес».

Черный лимузин на огромной скорости приближался. Через две-три минуты тот же голос произнес:

— «Мерседес» в ста метрах от границы. Пассажиров четверо. Конец передачи.

Рона с выражением радости и облегчения оглянулся на своих сотрудников. Капитан переключил рацию на передачу:

— «Мерседес» пропустить без паспортного контроля. Пассажиров не досматривать. Конец!

Подполковник пожал руку пограничнику.

— Благодарю! — Он побежал к «БМВ», Кути и Салаи последовали за ним.

«Мерседес» проскочил под поднятым шлагбаумом и, не сбавляя скорости, помчался по автостраде, пересекающей городок Хедьешхалом. Оба автомобиля сопровождения устремились вдогонку.

Миновав Хедьешхалом, «БМВ» обогнал черный лимузин. Поравнявшись, Рона опустил окно.

— Как, хорошо дома, Нора? — крикнул он.

Пассажиры «мерседеса» дружно замахали ему руками.

Подполковник обернулся к своим помощникам:

— В Обуду, на квартиру к Имре, мы их пока не повезем. Теперь эта банда сделает все возможное, чтобы замести следы и попытаться физически уничтожить Имре и молодоженов. Они слишком много знают о том, что там, за кордоном.

— Едем к «большому дому»? — спросил водитель.

Рона кивнул.

— Туда.

— Этого не может быть! — сказал Форстер в трубку сдавленным голосом. Он прикрыл ее ладонью, не желая, чтобы вдова Керекеш могла слышать хоть слово из разговора. Свободной рукой он рванул на шее галстук и рукавом вытер выступивший на лбу пот.

— Конечно, вызову... Как угодно... К девяти он будет здесь.

Он нажал рычаг аппарата и тут же набрал другой номер.

— К девяти вечера вы должны явиться ко мне, — сказал он без всякого вступления и приветствий. — Да, я!.. Не называйте имени, адрес вы знаете... Как я очутился здесь, не имеет значения... Стряслось кое-что непредвиденное. Он хочет встретиться с нами лично... Будьте готовы действовать... Приходите точно... Лучше даже немного раньше. — Положив трубку, Форстер бросился на кушетку. Старомодные высокие часы с качающимся маятником гулко пробили семь. Он выглянул в окно. Тени от домов и деревьев вытянулись, скоро начнет темнеть. Форстер вскочил, прошел в ванную комнату, сбросил одежду и стал под холодную струю душа.

На город опускались сумерки...

Клара вошла в кабинет Роны.

— Служба наблюдения докладывает, что все люди расставлены по местам, приступили к работе.

— А Имре и молодые?

— Спят! Измучены до предела, бедняжки.

— Где вы достали им кровати? Здесь, у нас?

— У нас? — Клара покачала головой. — Нет, конечно. Они рядом, в отеле «Интерконтиненталь». Я заказала для них номер.

— Кто дал вам такое указание?

— Никто. Так я решила сама. После такого морального напряжения люди должны спать в постели.

— А мы, значит, не люди? Мне вы никогда не заказывали номер, чтобы снять моральное напряжение! Себе, между прочим, тоже.

— Мы другое дело, — сказала Клара. — Мы профессионалы.

С легким потрескиванием включился динамик.

— Докладывает «Сокол». — Салаи успел сменить позывные. — Миллс вышел из своей квартиры. Идет по направлению к городу.

— Следуй за ним! — приказал Рона.

Объявился Кути.

— Я говорил с руководством энерготреста. По нашей просьбе в нужном квартале напряжение в электросети будет уменьшено, освещение затемнено.

Подполковник удовлетворенно кивнул.

— Надеюсь, настолько, что мы все же узнаем друг друга? И тех, кого ищем, тоже, — добавил он после небольшой паузы.

Снова послышался голос Салаи:

— На связи «Сокол»! Миллс направляется к улице Валленберга...

— Правильное направление, — сказал в микрофон Рона. — Мы тоже! Пора.

Подойдя к двери, Миллс дал длинный, короткий и еще два длинных звонка. Немного погодя послышался звук поворачивающегося в замке ключа. Дверь открылась, на пороге стоял Форстер.

Когда они проходили через гостиную, из спальни высунулась голова вдовы Керекеш:

— Зачем подглядываете? — грубо прикрикнул на нее Форстер.

— Я не подглядываю, я смотрю, — с обидой прошамкала старушка. — Это моя квартира, и я в ней хозяйка. И я имею право присматривать, не водите ли вы женщин в порядочный дом! А он был таким всегда, имейте в виду! — С неожиданной силой вдова захлопнула дверь.

— Как давно вы в Будапеште? — в упор спросил Миллс, настроенный явно агрессивно.

— Какое вам до этого дело?

— Терпеть не могу пройдох и карьеристов! — взорвался гость. — Вы все время висели у нас на шее, перехватывали нашу информацию, торопясь передать ее шефу раньше нас...

— Хватит! — перебил его Форстер. — Не я отчитываюсь перед вами, а вы передо мной! Дома можете жаловаться сколько угодно. А здесь извольте подчиняться мне и выполнять мои приказы. Вы поняли?

Миллс счел за лучшее промолчать. Он проследовал за Форстером в его комнату.

— Что произошло? Выкладывайте, — опросил он.

Форстер плотно прикрыл дверь.

— Точно я и сам не знаю. Имре удалось каким-то образом похитить у нас свою дочь и зятя. Обстановка изменилась, получены новые инструкции. И новое задание для вас тоже. Вы должны быть готовы выполнить его немедленно!

— Какое именно?

— Пока не знаю. Возможно, придется ликвидировать несколько человек. В этом деле у вас есть опыт. Например, Иштван Додек...

— А еще кто, например? — Миллс сделал ударение на последнем слове, исподлобья метнув в Форстера острый взгляд.

— Эго не так важно, — равнодушно ответил Форстер. — Но со вчерашнего дня исчез Саас. Никто не знает, где он, а из центра настойчиво им интересуются.

— Черт его знает, куда он девался! Пропал, и все. Может, явился с повинной? Мне это неизвестно.

— Почему не доложили об этом?

— Я думал, он появится.

Форстер неприметно нащупал в кармане пистолет.

— Слушайте меня внимательно, Миллс. Имре не знаю как, но вытащил от нас свою дочь. Кто ему помог это сделать?

— И вы спрашиваете это у меня?

— Именно у вас! Потому что вы вовремя не доложили об исчезновении Сааса. Да, он мог предать нас, я согласен. Но если выяснится, что к возвращению дочери Имре на родину он приложил руку, я не ручаюсь за жизнь вас обоих.

— Если Саас предатель, я-то тут при чем?

— Разве вы забыли? Операция «Катамаран»! Каждый из вас отвечает за другого как за самого себя! Ни шагу друг без друга, так сказал Бенкс. А вы второй день болтаетесь по городу в одиночестве и даже не интересуетесь, где ваш напарник. — Форстер выдержал паузу. — Сейчас сюда придет «шестой». Он уже дал мне понять, что в Мюнхене недовольны положением вещей. Но, в конце концов, это ваше дело. Вы все объясните ему сами.

— Не собираюсь! — Миллс вскочил и шагнул к двери, но Форстер выхватил пистолет.

— Сядьте. Вы останетесь здесь.

Миллс медленно опустился на стул. Так садится на цирковую тумбу леопард под хлыстом укротителя. Прищуренные глаза его горели, а в вяло опущенных плечах угадывалась напряженная готовность к прыжку в любой момент.

Неподалеку от дома «феникс» на улице Валленберга остановилась, прижавшись к тротуару, оперативная машина. Подполковник Рона взял микрофон и вызвал Салаи. Тот тут же отозвался:

— Я — «Сокол», докладываю: все подъезды и проходные дворы нами перекрыты и контролируются.

— Объект появился?

— В двадцать сорок поднялся в квартиру Форстера.

— Благодарю. Конец связи.

По противоположной стороне улицы ковылял какой-то оборванец из тех, что интересуются содержимым мусорных ящиков. На боку у него висела сшитая из мешковины сумка. Он приблизился к одному из контейнеров, поднял крышку и заглянул в него. Невидимый с улицы мусорщик поднес к губам микрофон.

— Докладываю «Орлу», — услышал Рона. — На углу улицы Ласло Райка стоит «фольксваген»; в ста метрах от него, за углом, на улице Йожефа Катона, — «остин». На первой машине приехал Миллс, вторая принадлежит Форстеру. Конец связи!

— Подождем еще кое-кого, — спокойно заметил Рона. — На всякий случай объявляю готовность к открытой погоне. Где машина преследования?

— Почти на самом углу. Стоит с нарушением правил, зато удобно, выезд открыт на три стороны.

— Кто за рулем?

— Парень, который ездил в Брукс.

— Отлично, уж от него-то они не уйдут! — довольный, проворчал Рона, — Однако, сын мой Кути, ты устроил тут такие потемки, что я почти ничего не вижу.

В динамике прозвучал негромкий голос одного из наблюдателей.

— Кто-то вошел в подъезд. Свет не зажигал, поднимается по лестнице.

— Кто это был? Мужчина? Женщина? Какого роста? — допрашивал Рона по рации оперативника, замаскированного под оборванца.

— Не разглядел. Заметил только, что он высокого роста, в брюках...

— Ладно, старик, не расстраивайся. Если этот гость пожаловал к Форстеру, его заметят с балкона второго этажа, там тоже наши люди.

Несколько секунд напряженной тишины. Затем третий по счету голос произнес шепотом:

— Я — «Голубь»! Человек высокого роста остановился у двери. Звонит...

Услышав условный звонок — длинный, короткий, затем еще два длинных, — Форстер сделал знак Миллсу подняться и выйти в прихожую.

— Идите вперед, только без глупостей! Стреляю без предупреждения, — тихо, но внятно приказал он по-английски.

Форстер открыл входную дверь. На пороге стояла Тереза Кипчеш,

Смерив холодным взглядом обоих мужчин, она вошла в прихожую.

— Два, — оказала она.

— Плюс три! — отозвался Форстер.

— Плюс один: всего шесть.

Она подняла руку с зажатой в ней половиной банкнота стоимостью в десять марок. Форстер достал из кармана вторую половину, сложил с первой — срез совпадал.

Тереза твердым мужским шагом прошла в гостиную. В этот момент дверь спальни почтенной вдовы с шумом распахнулась, и хозяйка квартиры с поразительной для ее возраста прыткостью выскочила на середину комнаты с победным возгласом:

— Ага, наконец-то я вас накрыла с поличным! Вы привели с улицы женщину! В мой дом! А я вас предупреждала: этого я не потерплю!

Тереза замерла на месте. Форстер попытался было затолкать старушенцию обратно в спальню, но та оказала стойкое сопротивление

— Заткните ей рот! — приказала Тереза, обращаясь к Миллсу. — Вы это лучше умеете делать. Только не насовсем.

Миллс зажал старушке рот, сгреб ее в охапку, отнес в спальню и положил на кровать. Затем прыснул два раза в лицо вдовы из какого-то желтого баллончика. Почтенная Керекеш, подергавшись немного, вдруг затихла и сползла с кровати на ковер.

— Я милосерден, — сказал Миллс, — это всего-навсего снотворное.

Быстро пройдя в комнату Форстера, гостья села на стул возле занавешенного портьерой окна, мужчины расположились в креслах напротив. Не говоря ни слова, Тереза еще раз, без стеснения, в упор оглядела по очереди обоих. Все молчали. Лишь когда молчание стало слишком уж тягостным, Тереза произнесла:

— Я уже информировала вас по телефону: Имре сумел выкрасть у нас свою дочь и зятя. Все трое находятся сейчас в Будапеште.

— Но как это могло произойти? — Форстер хлопнул ладонью по подлокотнику кресла.

— У меня нет времени посвящать вас во все подробности, — жестко ответила гостья. — Двое наших людей ранены. К счастью, шеф сумел вытащить их из больницы прежде, чем австрийская полиция вплотную занялась этим делом и разобралась, кто они и при каких обстоятельствах получили ранения.

— Что делать с Имре? — поинтересовался Форстер. — Каким образом шеф предполагает заставить его работать на нас теперь?

— Никак! — отрезала гостья и взглянула на Миллса. — Все равно Нандор Саас уже не может выступить против него свидетелем!

Миллс не моргнув ответил Терезе наглым взглядом, но промолчал.

— Бела Имре должен умереть. И не далее как сегодня. Таков приказ шефа.

— Сегодня? — машинально повторил Миллс. — Но как? Каким способом?

— Это уже ваша забота! — Ответ прозвучал резко и категорично. — Что касается способа, годится и тот, которым убрали Сааса.

— Откуда мне знать, как его убрали? — проворчал Миллс. — Я впервые слышу, что Саас убит!

— Из Мюнхена мне сообщили, — не моргнув глазом, продолжала Тереза, будто не слышала реакции Миллса, — что, если Бела Имре будет убит, вам простят смерть Сааса. Если же вы не сделаете этого, вам лучше добровольно сдаться венгерской полиции. Надеюсь, вы поняли, о чем речь?

Форстеру послышалось, будто в гостиной что-то скрипнуло. Он вскинул голову и прислушался, но скрип не повторился. «Старая мебель иногда потрескивает», — успокоил он себя. Действительно, звук был похож.

Тереза опустила руку в сумочку и вынула револьвер «кольт» двадцать второго калибра. На конце его ствола темным пятном выделялся цилиндрик глушителя.

— Подойдите, — Тереза поманила к себе Миллса, — возьмите этот пистолет. Сегодня ночью вы должны застрелить из него Белу Имре. У него дома, на улице или где вам заблагорассудится. Вы найдете его и убьете.

Одновременно с Миллсом с кресла вскочил и Форстер. Ему отнюдь не улыбалось увидеть в руках сообщника оружие. Он сделал два шага к двери.

Миллс потянулся к револьверу.

В этот момент с треском распахнулись створки двери.

— Руки вверх! — хлестнула как удар бича команда — Рона и его помощники ворвались в комнату. Пистолет в руке подполковника уставился в грудь Миллса. Агент опешил и поднял руки. Форстер оказался за створкой распахнутой двери и поднял свой пистолет, целясь в Рону, стоявшего к нему спиной. В этот миг сверкнуло пламя и глухо, как хлопушка, щелкнул выстрел — выстрелила Тереза. Форстер пошатнулся, схватился за плечо и выронил оружие. Выпучив глаза, он изумленно смотрел на «шестого». Салаи прыгнул и подхватил Форстера.

В возникшей суматохе Миллс, пригнувшись, метнулся было к двери, но его перехватил Кути. Еще секунда, и на запястьях обоих агентов защелкнулись наручники.

Рона шагнул к девушке, протянув обе руки:

— Спасибо, Терике!

Секретаршу била дрожь. «Кольт» с глушителем вывалился из ослабленных пальцев и упал к ее ногам. Рона нагнулся и поднял его. Из глаз девушки текли крупные, как градинки, слезы.

— Спокойно, Тери, все уже позади. — Рона по-отцовски обнял девушку за плечи. — Мы захватили этих бандитов, к тому же живьем, как и хотели. Благодаря вам, Тереза Кипчеш! — Рона искоса взглянул на Форстера и сделал знак помощникам: — Увести арестованных. Врача вызовите по радиотелефону по дороге!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

На стоянке у отеля «Интерконтиненталь» Рона помог выйти Терезе Кипчеш. Парень с «Волги», как его успели назвать между собой офицеры, запер дверцу и вместе со всеми вошел в подъезд. Их было пятеро — Рона, Тереза, Кути, Салаи и он.

В номере, где заботами Клары разместились Бела Имре и молодожены, их уже ждали.

Гости расселись кто где. Нора обнесла всех присутствующих угощением, все взяли по бокалу вина, чокнулись и выпили по глотку. Рона поднял руку.

— Прошу минуту внимания. Дело в том, что мы — я имею в виду Терезу и себя — обязаны вам кое-что объяснить. Начните вы, Тери!

Имре недоуменно взглянул на свою секретаршу, остальные тоже были немало удивлены.

— Четыре года назад, — начала свой рассказ девушка, не заставляя себя долго просить, — я выехала на соревнования по ралли в ФРГ. Мне удалось выиграть там первое место. Кроме официально установленных призов и премий, на мою машину в качестве сюрприза поставили новые шины самой дорогой марки, объяснив, что это специальный приз, присуждающийся лучшей гонщице. В конце того же года меня снова пригласили участвовать в ралли на той же трассе. На этот раз мне как победительнице поставили новый мотор, предварительно набив на нем прежний номер. Показали мне, и я убедилась, что номер соответствовал старому, указанному в техническом паспорте, а сделано все было идеально, не отличишь.

— И что же, потом на границе таможенники ничего не заметили? — спросил Салаи.

— Каким образом? — Тереза бросила на него удивленный взгляд. — Видели ли вы где-нибудь, чтобы в таможне просвечивали моторы рентгеновскими лучами?

— В самом деле, — рассмеялся Салаи, — определить можно только с помощью рентгена.

— Одновременно мне вручили денежный приз — две тысячи марок, не попросив никакой расписки, и объяснили при этом, что, если я не оставлю нигде своей подписи, мне не нужно будет сдавать валюту на границе. — Тереза покраснела. — Понимаете, я женщина, люблю красивые вещи, и мне захотелось кое-что купить. Эти две тысячи я взяла.

Бела Имре проворчал что-то невнятное, но Рона выразительно посмотрел на него и сказал:

— Спокойно! Продолжайте, Тери.

— Ралли продолжалось два дня. На второй день вечером в отеле, где я жила, меня посетил незнакомый мужчина. Он вытащил из портфеля пачку фотографий. Поначалу я подумала, что это фотограф-любитель или репортер, который хочет немного заработать, продав мне мои фото. Первые два действительно изображали меня перед стартом и после финиша, но остальные! Несколько сильно увеличенных снимков фиксировали, как я присутствую при монтаже новых колес, другая — при замене мотора, а третья — как я беру пачку денег у одного из устроителей ралли. Одна фотография была сделана, очевидно, при помощи сильного телеобъектива, так что ясно различимы были даже достоинства купюр: в одной пачке — по десять марок, во второй — по пятьдесят.

Имре невольно пришли на память фотографии, сделанные с него итальянцем, а затем подброшенные Саасом, телефонные звонки, угрозы и наглые требования. И все-таки он не мог примириться с мыслью, что эта женщина, которой он полностью доверял столько лет, оказалась склонна к коррупции. Взять деньги на тряпки! На лице директора отразились презрение и упрек. Рона, наблюдавший за другом, не мог не понять, какие чувства того обуревают.

— Послушай до конца, — сказал он Имре шепотом.

— После того как я просмотрела фотографии, незнакомец без приглашения уселся в кресло напротив меня и заявил, что этих фото с избытком хватит для того, чтобы меня на родине упрятали за решетку и навсегда лишили права выступать в ралли. «Я сейчас вызову полицию!» — воскликнула я. Он поднял меня на смех. «Если бы я даже дождался ее прихода, это мало бы что изменило. У меня есть друзья, которые, поверьте, непременно позаботились бы передать эти фото венгерским властям». — «Шантажист! И вы, и ваши друзья тоже!» Незнакомец скептически покачал головой: «Ошибаетесь, мы ваши благодетели. — Он ткнул пальцем в одну из фотографий: — Я вижу, вы любите деньги? Так вот, вы стоите перед выбором: или еще несколько таких приятных пачек, или несколько весьма неприятных лет. В тюрьме, разумеется». Я пришла в ужас, а незнакомец объяснил, что взамен от меня потребуется немногое: стать платным информатором одной почтенной фирмы. Я попросила дать мне время на размышление, хоти бы до завтра. Но незнакомец отказал мне в этом. «Решить вы должны сейчас, здесь», — сказал он. И я подписала обязательство. В нем говорилось, что за новые первоклассные шины, мотор и две тысячи марок я обязуюсь с ними сотрудничать и выполнять поручения.

— Когда это случилось? — опросил Рона.

— Четырнадцатого августа семьдесят четвертого года. Такой день нельзя забыть! Назавтра я была уже дома и вышла на работу. В тот день несколько раз я открывала дверь в кабинет товарища Имре, порываясь войти и рассказать ему все. Особенно еще и потому, что тот незнакомец после того, как я подписала бумагу, среди других вопросов расспрашивал и о директоре. Но у меня не хватило смелости. Знала, что в некоторых отношениях товарищ Имре бывает чрезвычайно строг и к себе, и к своим сотрудникам...

— Но чего вы боялись? — рассердился Имре. — Вы знаете и о том, как высоко я ценю и уважаю людей, если они со мной откровенны!

Вмешался Рона:

— Позволь, старина, дальше продолжу уже я. Да, Тери испугалась, что ты ее уволишь или переведешь куда-нибудь подальше от себя. Промучившись таким образом до обеда, она вспомнила, что у тебя есть друг, который, кстати, занимается чем-то вроде подобных дел по долгу службы. Этим другом был я. Тери позвонила мне и пришла. Рассказав все без утайки, она положила мне на стол две пачки марок в банковской упаковке. Все две тысячи были налицо.

Девушка покраснела и опустила голову.

— От своих «благодетелей» Тереза получила кличку «шестой», — продолжил свой рассказ подполковник. — Я доложил начальству свои соображения: оставить ее на связи с этой «почтенной фирмой». Меня поддержали. Надо было уяснить себе цели и задачи этой шпионской организации. Чего они добиваются?

— И тебе не стало страшно? — с уважением глядя на Терезу, спросила Нора.

— Потом уже нет! — Тери бросила на Рону взгляд, заставивший Кути испытать укол ревности.

— В течение почти года Тери не тревожили, никто не выходил с ней на связь, — рассказывал дальше Рона. — Мы уже начали думать, что ее посчитали непригодной для такого рода работы. Но вот однажды без всякого предупреждения в секретариате института появился один человек.

— Помню! — заметил Имре. — Очевидно, это был тот самый немец, едва говоривший по-венгерски, которого, к своему удивлению, я застал как-то в приемной. Естественно, я полагал, что он пришел ко мне, но он ответил, что желает видеть Терезу Кипчеш.

— Ну да. Потом я соврала вам, что получила приглашение на очередное ралли, — призналась девушка.

— «Фирма» решила ее испытать, — вновь заговорил Рона. — Она получила задание и срок его исполнения. Данные, которые интересовали «фирму», подготовили ей мы. Тери их передала. Надо признаться, работали они чисто. Связник появлялся всегда неожиданно и под благовидным предлогом, а исчезал бесследно. Мы никак не могли ухватиться за конец ниточки. Правда, особенно не усердствовали, решив выждать и точно установить, ради чего затевается вся эта игра. Наконец год назад в это же время «фирма» потребовала материал об экспериментах по последним программам «Солнце».

— Но как они о них пронюхали? — возмутился Имре.

— Пронюхали! Частично из материалов для прессы твоего отдела информации, а потом через фирму «Штальблех», это не составило для них большого труда.

— Но программы «Солнце-13» и «Солнце-14» были же строго засекречены!

— Конечно. Но ты заказал фирме «Штальблех» такие исходные компоненты, что опытные специалисты-эксперты тотчас же определили уровень разработок, а также то, что вы пошли в них принципиально новым путем. Впрочем, ту, другую, «фирму» интересовали, собственно, не результаты экспериментов по этим программам, а ты сам, директор Бела Имре! Ведь через тебя с твоими связями и авторитетом они получили бы доступ к гораздо более широкой и стратегически более ценной информации, чем документация по «Солнцу». На руку им сыграло свадебное путешествие Норы. Вот тут-то они и пошли ва-банк. Они вытащили из мусорного ящика Роберта Хабера и Нандора Сааса, инсценировали самоубийство Додека, предварительно выжав из него заявление, и волчья яма для тебя была готова. А когда ты вернулся из Мюнхена, они решили ввести в действие и свой резерв — «шестого», то есть нашу милую Терезу.

Взгляды всех присутствующих вновь устремились на девушку. После небольшой паузы Рона заговорил опять:

— Эти люди просчитались в двух вещах. Во-первых, Тери оказалась честным человеком. А во-вторых, в том, что у нас всегда находятся добровольные помощники. — С этими словами подполковник взял за плечо молодого человека с «Волги», молча и скромно сидевшего за его спиной. — Позвольте представить вам — это Пал Бекеш, жених Терезы Кипчеш, известный гонщик и виртуоз автомобильного родео.

Молодой человек по-мальчишески смутился и возразил:

— Право, товарищ подполковник, вы чересчур. Ничего я такого особенного не сделал...

Имре прервал его:

— Ты! Сделал столько, что мы даже не знаем, как тебя благодарить!

— Все дело в том, — пояснил Пял Бекеш, — что Терике никак не хотела выходить за меня замуж. «До тех пор, — упорствовала она, — пока я не разберусь с одним делом в моей жизни». С каким именно, она говорить не хотела, как я ни упрашивал.

— Вот станет женой, заговорит без умолку! Еще пожалеешь! — махнул рукой умудренный опытом Салаи.

Бекеш ответил на дружеское предупреждение полуулыбкой и продолжал:

— Помучившись с год, я решил прекратить наши отношения. Какая может быть жизнь, если муж и жена не доверяют друг другу? Вот тогда-то меня и нашел товарищ Рона. Он многое мне открыл, и я почувствовал, что просто обязан помочь вызволить из беды Нору и ее мужа. Не только ради Тери. Салаи наклонился к уху Кути.

— Опять ты прошляпил, и на этот раз основательно, — с ехидцей прошептал он. — А ведь она тебе так нравилась!

— Что делать, если не везет! — с грустью ответил капитан.

— Ну, как ты, теперь доволен, дружище? — негромко спросил Имре у Роны. Они уединились в уголке.

— Нет, старина, недоволен, — ответил подполковник. — Я еще не рассчитался кое с кем за смерть Иштвана Додека.

— Но ведь Сааса уже нет в живых, а судьбы Форстера и Миллса предрешены?

— Мне нужно еще встретиться с Робертом Хабером. И в особенности с тем человеком, который замыслил всю эту операцию.

— Ты имеешь в виду «шефа»?

— Да, того, которого зовут Вильям Гордон Бенкс.

Перевод с венгерского Ю. Шишмонина

Об авторах

Тогда, в сорок пятом

К началу 1945 года, когда война уже катилась к границам Германии, к победным сводкам с фронтов у нас уже привыкли. И поэтому сообщение Совинформбюро от 27 января все восприняли так, как будто ничего необычного в тот день не произошло.

«Войска 1-го Украинского фронта, — говорилось в том сообщении, — продолжая наступление, овладели городами Сосновец, Бендзин, Домброва Гурне, Челядзь и Мысловице — крупными центрами Домбровского угольного района, а также с боем заняли на территории Польши города Кобылин, Бояново, Освенцим...»

Вряд ли кому за пределами Польши были известны тогда названия тех городков. И конечно же, никто, даже поляки, проживавшие в той округе, не могли тогда в полной мере себе представить, чем вскоре станет в человеческой истории имя безвестного дотоле городка Освенцим.

К тому времени уже почти четыре года работала и публиковала страшные свои сообщения Чрезвычайная государственная комиссия по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. Уже обожгли совесть человечества неизгладимой печатью фашистского варварства Хатынь и Бабий Яр, Орадур и Лидице. И казалось, что страшнее того, что там было, уж и не придумаешь, что не может ниже пасть в своем зверстве существо, рожденное в мир человеком. Но оказалось — может. 27 января 1945 года это первыми узнали советские солдаты, освободившие оставшихся в живых узников гигантского концентрационного лагеря, созданного гитлеровцами неподалеку от маленького польского городка Освенцим.

О чудовищном конвейере смерти, искрошившем там не менее четырех миллионов человеческих жизней граждан Советского Союза и Польши, Франции и Бельгии, Голландии, Чехословакии, Югославии, Болгарии, Венгрии, Румынии и других стран, написано с той поры множество сообщений, докладов, статей и книг. Но первым было в начале мая 1945 года сообщение «О чудовищных преступлениях германского правительства в Освенциме».

Созданный в 1940 году по специальному приказу Гиммлера, этот концентрационный лагерь, — а точнее — система лагерей (их было там около 40) — стал чудовищным испытательным полигоном для осуществления задуманного гитлеровцами плана массового уничтожения граждан оккупированных стран Европы. Согласно плану «Ваннзее» предполагалось уничтожить 11 миллионов евреев. В плане «Ост» шла речь о ликвидации от 30 до 50 миллионов славян.

Масштабы создававшейся индустрии смерти были таковы, что у гитлеровцев возникали вполне обоснованные сомнения в технической возможности физического уничтожения столь огромных масс людей. И тогда к этому делу подключили «ученых». Они разрабатывали и тут же в концентрационных лагерях опробовали на живом человеческом материале разного рода методы. Начиная с тщательно продуманного способа укладки трупов для более быстрого и полного их сожжения и кончая стерилизацией и генетическими формами борьбы за резкое снижение численности так называемых «неполноценных народов Европы».

Освенцим, как и многие другие нацистские концентрационные лагеря в разных странах, был одновременно и лабораторией, где на живых людях проводились разного рода медицинские эксперименты и отрабатывались методики «выведения чистой арийской расы». Уже в первом сообщении Чрезвычайной комиссии говорилось, что медики в эсэсовских мундирах опробовали на узниках технику проведения операций на конечностях и в полости живота, стерилизацию методом рентгеновского облучения, привитие рака, искусственное поражение кожи, заражение малярией, переохлаждение и вызывание флегмон. Изучался эффект вливания в сердце человека фенола, проводились всевозможные опыты над детьми.

Среди тех, кто этим занимался, тот первый акт Чрезвычайной комиссии о злодеяниях в Освенциме трижды называет имя врача концлагеря Йозефа Менгеле.

В романе югославского писателя Душана Калича «Вкус пепла», предлагаемом читателям «Подвига», это имя упоминается лишь однажды, как бывшего «научного руководителя» работ молодого доктора Людвига Крауса. Но и этого уже достаточно для того, чтобы понять, что это был за «доктор», если он учился у Менгеле, лично отбиравшего в Освенциме заключенных для проведения опытов, своими руками убившего 200 и причастного к убийству двух тысяч узников.

Читая роман Душана Калича и задумываясь о секретах его мастерства, я ловил себя на мысли о том, что в писательстве вообще есть что-то от математики, где — помните? — «один пишем, три в уме». Случается, правда, иногда и наоборот, когда пишут больше, чем мыслей в уме. Но это плохие авторы. Чем лучше писатель, тем теснее у него словам и просторнее мыслям.

Что, собственно, происходит в романе Душана Калича? Не боясь остудить интерес читателя к прочтению книги, можно сказать об этом совсем коротко, буквально в одной фразе: «Освобожденные весной сорок пятого года узники одного из фашистских концлагерей пытаются разыскать бежавшего врача-изувера, проводившего над ними секретные медицинские эксперименты». Что это были за опыты? Об этом писатель умалчивает. Так же, как практически ничего не говорит он нам и о том, что было с его героями в лагере до его освобождения.

А уж кому-кому, а Душану Каличу есть что рассказать об этом. И не понаслышке. Мальчишкой вступив в Союз коммунистической молодежи Югославии, он с оружием в руках боролся с гитлеровцами в рядах партизан. Был схвачен и три года провел в нацистском концентрационном лагере Маутхаузен, где за спиной у каждого узника каждый день ходила смерть. Калич был одним из тех, кому там было опаснее и тяжелее, чем всем другим, хотя казалось, что тяжелей уж некуда — Душан был участником подполья лагерного Сопротивления и каждый день балансировал у той роковой черты, за которой просто расстрел люди уже почитали за награду.

Но все это, частично выплеснувшееся ранее в его рассказах и романах «Обитель мрака» и «Возвращение в рай», Д. Калич оставляет за пределами книги «Вкус пепла». Я вообще замечал, что чем больше и ближе знает человек леденящие душу подробности, тем меньше бывает у него охоты рассказывать об этом другим. Потому-то, наверное, и роман Калича начинается неброско, с сообщения о том, что была победная весна 1945 года и узники гитлеровского концлагеря на территории Австрии обрели свободу.

И счастье вновь обретенной жизни! Но это уже из того, что «в уме», о чем по скупости Д. Калича на слова мы лишь догадываемся. Так же, как догадываемся о смятении чувств героев романа, которые лишены этого счастья таинственным клеймом Е-15, оставленным на их телах пребыванием в лаборатории лагерного врача Людвига Крауса. Они не знают, что за вакцина им впрыснута, но чувствуют, что обречены, что смертный приговор уже приводит в исполнение время. Но сколько им еще осталось? Этого не знает никто.

Их было семеро — два югослава, крестьянин Зоран и гимназист Ненад, русский сельский парень Саша, американец польского происхождения — пленный летчик, бывший до войны пианистом, Фрэнк, каменотес из Рима Анджело, участник французского Сопротивления Жильбер и бывший боец армии республиканской Испании Мигель. «В слабом свете прохладного майского утра, съежившись в своих лагерных лохмотьях, молчаливые и почти бездыханные, они были похожи скорее на нереальные существа, на семь восковых фигур, посаженных за большой стол в зале какого-то музея, чем на живых людей, с которыми разминулась смерть в этом нацистском концлагере...»

За этой мастерски в своей краткости, почти афористично выписанной картиной нам видятся другие — как восторженно разлетаются по домам в разные города и страны остальные узники и как страшна тяжесть общей беды, сведшей вместе на опустевшем вдруг лагерном дворе этих семерых. Мы явственно ощущаем сковавшую их невозможность нести в одиночку каждому в свой дом незримую свою беду и сознание необходимости всем вместе, общими силами постараться если не спастись, то уж по крайней мере снять с себя проклятие тайны сыворотки, введенной в их кровь доктором Людвигом Краусом.

Книга Душана Калича от начала до конца видится мне состоящей из таких вот «картин», до предела концентрирующих авторскую и будоражащих читательскую мысль. Вот сцена в благополучном, тихом, мирном, по-своему даже добром доме, где родился и вырос Людвиг Краус. Его отец — больной беспомощный старик со свойственной всем старикам мира едва ли не последней в жизни радостью — слепой гордостью успехами сына. И мы лишь догадываемся, что происходит в душах семерых обреченных. Как трудно им сдержаться, чтобы не расстрелять, не разнести гранатой это гнездо, выпустившее в мир изувера.

Старик? Его сестра, тетка Людвига, — старуха? А дети таких вот стариков щадили наших?! Это смог бы ответить каждый из семерых, вспомнив о том, что творили гитлеровцы на его родине. И был бы прав в святом отмщении.

Но они уходят, лишь чуть-чуть приоткрыв глаза старику на то, чем занимался его сын — когда-то блестящий хирург — после того, как надел мундир эсэсовца.

То же происходит и в другом ненавистном им доме, где на стене портрет хозяина в офицерской фашистской форме с Железным крестом за заслуги. Испуганно жмется в угол его жена, за дверью слышны дети. Те самые «чистокровные арийцы», которых собирались сделать хозяевами мира и ради этого уничтожали в концлагерях, травили в чреве матерей и губили еще до зачатия сотни тысяч детей в других, «негерманских» странах. В этом доме ждали отца. Но не дождутся. Его портрет в траурной раме. Но и жена и дети будут любить этого гитлеровца всю жизнь.

Как удержаться от мщения этому дому тем, кто помечен знаком Е-15, кто, еще не зная наверное, чувствует, что, если и выживет, никогда не сможет иметь ни жены, ни детей!

И снова, заставив себя на время забыть об этом, забыть, что делали люди в той ненавистной форме в их домах с их матерями, младшими братьями и сестрами, они уходят. Спешат дальше по следу того, для расправы с которым уже не дрогнет рука.

Ситуация розыска и погони коварна соблазнительностью легкого пути приключения и детектива. Но Душан Калич удержался от этого соблазна. От начала и до конца романа он держит повествование в напряжении психологической интриги, в которой недосказанность — метод художественного выражения. Порою, правда, кажется, что автор уж слишком аскетичен, излишне сдержан в своем письме, хочется эмоций, оценок, подробностей. Думается, что в необходимом «додумывании» ряда «картин» романа, особенно в заключительной его части, писатель мог бы и чуть помочь читателю. Ну хотя бы в сцене смерти Людвига Крауса. Ведь ныне в том, что написано Д. Каличем, финал преступника столь «открыт», что допускает целый набор довольно разных прочтений. Почему покончил с собой врач-изувер, бывший когда-то уважаемым человеком, безупречным профессионалом? Ведь военный разгром гитлеризма в те дни был лишь общим фоном для всех, кто в тот или иной период, в той или иной форме и мере связал себя в прошлом с носителями коричневой чумы. Действовали же все они в то время на том фоне по-разному. От самоубийств вслед за Гитлером и Геббельсом фанатиков идеи нацизма до тех, кто осознавал тяжесть преступлений фашизма и долю своего участия в них.

Что думал Людвиг Краус прежде чем принял яд? Об этом мы можем только гадать.

У меня лично после окончания чтения романа Д. Калича «Вкус пепла» возникло поначалу ощущение, близкое к подозрению на то, что в процессе полиграфического производства — то ли в наборе, то ли в верстке — в типографии просто потеряли главу, из которой читатель должен был узнать подробности о финале врача-изувера и о том, как же закончилась трагическая гонка за своим палачом вечных узников шифра Е-15? Как дались они в руки американских солдат? Как расстались с оружием? Что думают делать дальше?

Но главу ту, естественно, никто не терял. Ее просто не было. Душан Калич не написал ее. Ни тогда, когда роман «Вкус пепла» издавался впервые, ни позже при переизданиях. И правильно, наверное, сделал. Ведь именно это наряду с уже отмечавшимся нами отсутствием других подробностей и категорических авторских оценок событий тех лет обеспечило роману долгую жизнь.

Расставь Душан Калич все акценты с позиций, казавшихся в конце войны незыблемыми, и в наши дни роман «Вкус пепла» мог бы уже быть в разряде устаревших. Стоило, скажем, писателю в заданном тем временем ключе чуть тщательнее прописать лишь бегло очерченные в конце романа образы американских военных, и сегодня было бы просто смешно читать не вызывавшие тогда никаких сомнений заявления президента США Рузвельта о том, что его страна «тверда в решимости действовать так, чтобы ни один участник актов вандализма не ушел от наказания».

Дело не только в том, что многое с тех пор изменилось в мире, но и в том, что ныне миру стало известно о вещах, казавшихся в конце войны немыслимыми.

В героях и антигероях своего романа Душан Калич сфокусировал то, что называют «запечатлеть время в человеке». Весной 1945 года время было именно таким, и люди тогда поступали соответственно.

Самоубийство Людвига Крауса в финале романа можно объяснить даже определенной его последовательностью: не мог он не уйти из жизни, из которой ушла возможность продолжать изуверское дело, которому посвятил свою жизнь.

Спасаясь от заслуженного возмездия союзников по антигитлеровской коалиции, Краус, как и другие военные преступники, не мог тогда себе представить, что еще до того, как смолкли пушки второй мировой войны, уже был приведен в действие американский план «Пейперклип» («Канцелярская скрепка») и по городам поверженной Германии, по лагерям немецких военнопленных уже рыщут специальные команды спецслужб из-за океана с целью найти, обезопасить и сохранить для последующего использования в США гитлеровских ученых и специалистов. Прежде всего искали ракетчиков и атомников, но и медики, в том числе и экспериментировавшие на узниках концлагерей, их интересовали тоже.

Не знал Краус, что в составе армии США под крылышком военной разведки будет создан специальный отряд № 430 с задачей создать и стеречь «крысиную тропу» для нелегального бегства от ответственности бывших гитлеровцев. Не знал — иначе, быть может, и не принял бы яд, — что по той тропе уйдут для безбедной новой жизни в Соединенных Штатах Америки более десяти тысяч фашистских преступников, в числе которых и медики. Такие, как генерал Вальтер Шрайбер, занимавшийся у Гитлера подготовкой бактериологической войны, или изобретатель «душегубки» Вальтер Рауфф, и экспериментировавшие на узниках концлагерей «врачи» Шуман, Штругхольд, Руфф. Большинство из них будут спокойно продолжать за океаном свои исследования, начатые в лабораториях концлагерей.

Тем же путем ушел за океан и Йозеф Менгеле. Он не только поделился с американцами результатами своих преступных экспериментов над заключенными в гитлеровской Германии, но и продолжил впоследствии опыты над людьми в Парагвае, где, как сообщала печать, он использовал «живой материал» индейцев-аборигенов.

Начав с предисловия к роману Душана Калича «Вкус пепла», мы в своем рассказе подошли, пожалуй, к тому, что принято называть «необходимым послесловием». События последнего времени, и прежде всего волна публикаций мировой печати в связи с сообщениями о предполагаемой смерти успешно скрывавшегося все эти годы Йозефа Менгеле, не только подтвердили актуальность в наши дни книги Душана Калича, но и как бы вдохнули в нее новую жизнь. Документальные свидетельства сегодняшнего дня расширяют, дополняют художественное произведение югославского писателя, подтверждая правдой факта художническую правду его искусства.

Наиболее интересным в этой связи является то, что рассказал своим читателям издающийся в Гамбурге западногерманский журнал «Шпигель». Начинается его рассказ, прямо скажем, романтически: «под знойным небом Аргентины» в небольшом курортном городке Сан-Карлос-де-Барилоче неподалеку от чилийской границы познакомились и, как сразу же заметили окружающие, приглянулись друг другу двое немолодых уже отдыхающих — Фриц Фишер и Нора Альдо. «Казалось, — продолжает журнал, — это была любовь с первого взгляда. Они протанцевали всю ночь и, как единогласно утверждали все, кто их видел, было ясно, что тут что-то произойдет...»

Но произошло совсем не то, чего ожидали праздные курортники. Около девяти часов утра двое нововлюбленных отправились прогуляться на гору Серро-Катедраль. А незадолго до полудня Фриц Фишер, запыхавшись, прибежал в поселок, крича, что случилось страшное: Нора поскользнулась, потеряла равновесие и упала в горную трещину.

По словам хозяина отеля, Фишер производил впечатление человека, у которого разбиты все надежды. Соседи по гостинице отвели его в номер, утешая и боясь, что в отчаянии он может наложить на себя руки. Но Фриц Фишер не покончил с собой. Он неожиданно уехал, не дожидаясь похорон погибшей. И как в воду канул. Отдыхающие, свидетели всей той истории, истолковали это как доказательство его безутешного горя. Но в то же время стали появляться основания для выводов и доказательств совсем иного рода, что падение женщины с горы Серро-Катедраль могло произойти и не по причине несчастного случая.

Началось с того, что врач, осматривавший труп погибшей женщины, неожиданно обнаружил на левом ее предплечье вытатуированный номер, из тех, что до смерти носили на своих телах бывшие узники гитлеровского концентрационного лагеря Освенцим. Ранее этого никто не видел, ибо, как вспомнили, Нора никогда не появлялась на людях в платьях и блузках с короткими рукавами.

Вслед за первым последовало еще одно неожиданное открытие — среди вещей погибшей был найден израильский паспорт, выданный в Тель-Авиве с фотографией Норы Альдо, но с совсем другим именем — Нурит Эддат. На одной из страниц документа было написано на иврите, что он принадлежит сотруднице израильской торговой миссии в Кельне.

Возникло подозрение, что Нора Альдо, или Нурит Эддат, — израильский агент. Но аргентинская полиция не проявила заинтересованности в подробном расследовании этого дела и довольно быстро закрыла его, сдав в архив. Хотя, как утверждает западногерманский журнал, «было твердо установлено, что седовласый господин, прогуливавшийся под руку с Норой Альдо в Сан-Карлос-де-Барилоче, был тем самым человеком, который принудительно стерилизовал ее в 1944 году в гитлеровском лагере смерти».

Известно и то, что Фриц Фишер — это лишь одно из множества фальшивых имен, использовавшихся в послевоенные годы тем человеком для того, чтобы скрыть собственное — Йозеф Менгеле, бывший гауптштурмфюрер СС, лагерный врач Освенцима, прозванный там «ангелом смерти».

То, что Нурит Эддат выслеживала Йозефа Менгеле по заданию официальных служб Тель-Авива, маловероятно. Если бы израильская разведка «Моссад» действительно хотела выследить освенцимского «ангела смерти», то могла бы это сделать уже очень давно. Ведь ей, так же как и разведкам других заинтересованных стран и прежде всего ФРГ, США и ряда стран Латинской Америки, в течение ряда лет были известны и его псевдонимы и адреса, по которым он жил в Аргентине, Парагвае и Чили, выезжая, впрочем, и в другие страны, даже в Европу.

Спецслужбы США вскоре после войны однажды арестовали Менгеле, но тут же выпустили на том основании, что он-де много помогал в то время английской разведке. Поэтому все разговоры официальных лиц стран, по которым пролегал путь странствований Менгеле, о том, что он якобы неуловим, были лишь разговорами. Его, как и многих других фашистских преступников, оказавших или все еще оказывающих определенные услуги различным ведомствам западных стран, давно оставили в покое.

И если кто-то и тревожит этот покой, то чаще всего это люди типа героев романа Душана Калича, чье тело жгут номера нацистских концлагерей, в чьи сердца стучит пепел родных, друзей и близких, сожженных в печах крематориев фабрик смерти.

Из них, вероятно, состояла и та вооруженная группа, которая пыталась в шестидесятых годах захватить Менгеле в гостинице «Тироль-дель-Парагвай» в парагвайском местечке Капитан Миранда. Попытка окончилась неудачей, ибо гостиничный номер, в котором только что был Менгеле, оказался пустым. Преступника кто-то предупредил, и он успел скрыться. Так же, как ему удавалось уйти от опасности и ранее, когда в сфере его обитания вдруг появлялись излишне любопытные люди.

Некоторые из них погибали в результате труднообъяснимых «несчастных случаев». В обстоятельствах, весьма схожих с теми, при которых погибла Нурит Эддат, задумавшая, вероятно, предъявить Менгеле в аргентинском городке Сан-Карлос-де-Барилоче свой личный счет. Она стала очередной жертвой «ангела смерти», который, если верить западной печати, так и не понеся заслуженного наказания, спокойно умер в своей постели под небом Латинской Америки.

Если это, конечно, не очередная мистификация. Ведь в прошлом Йозеф Менгеле уже «умирал». Но проходило время, и он вдруг «воскресал» вновь под крылышком одного из многочисленных высокопоставленных друзей в разных странах обеих Америк от Вашингтона до Асунсьона.

Но даже если предположить, что палач Освенцима действительно умер, остались в живых другие. Хотя бы те, кто населяет тысячные колонии бывших гитлеровцев, бежавших в Латинскую Америку. Но главное живы и, судя по всему, весьма живучи те силы, которые в свое время вскормили Гитлера, затем в сорок пятом и позже спасали его подручных, а теперь вскармливают их последышей.

Современный фашизм. Он сравнительно малочислен, но он существует. И он уже не прячется по темным углам и в далеких южноамериканских джунглях, а откровенно заявляет о себе даже в незалечившей еще полностью все военные раны Европе. И уже снова банды пьяных молодчиков кричат о «расовой неполноценности» других народов. И снова убивают — турок в Мюнхене, негров в Лос-Анджелесе, индусов в Лондоне, алжирцев в Париже, итальянцев на футбольном стадионе в Брюсселе.

Повесть Душана Калича в этой связи, как и книги других писателей-антифашистов, приобретает сегодня новое звучание. Она уже не только призыв к отмщению за муки и смерть жертв гитлеровского фашизма, но и призыв к бдительности. Во имя жизни, свободы и счастья живущих ныне и тех, кому предстоит жить в будущем.

Борис Гурнов

Пятна на солнце

Солнце светит всем. И под его благодатными лучами одинаково вольно произрастают и злаки, и сорняки, и ядовитые грибы.

Этот трюизм невольно вспомнился мне при чтении повести Г. Йожефа и Д. Фалуша «Катамаран», где речь идет о научной программе «Солнце», вокруг которой плетут свои преступные интриги секретные службы западных стран.

Но сначала об авторе этой повести.

Каждому, кто работает ныне или работал когда-то в редакциях газет, журналов или книжных издательств, приходилось отвечать на вопросы юношей и девушек: как научиться писать, чтобы стать профессиональным журналистом или писателем?

Из разности ответов самый точный, мне думается, самый краткий: научиться этому невозможно. Я имею в виду научиться писать хорошо. Для этого нужно иметь талант, с этим родиться.

А как распознать в себе этот талант? Есть он или нет?

Для этого нужно прежде всего много читать, учиться, приобрести какую-то профессию — лучше всего связанную с активным общением с людьми — поработать по этой профессии, накопить жизненный опыт, и если талант есть, он сам рано или поздно запросится наружу.

Именно так приходили в журналистику и в литературу большинство лучших журналистов и писателей.

Этим путем пришел к широкому читателю и Габор Йожеф.

Он родился в 1925 году в Будапеште в семье рабочего. Закончив университет, стал преподавателем гимназии, но очень быстро почувствовал в себе тягу писать, рассказать людям о том, что знал, что видел вокруг. А вокруг в те первые годы после освобождения Венгрии от фашизма стремительно строилась новая жизнь.

«Новое слово» — так называлась первая газета, начавшая выходить на венгерском языке после краха старого режима. Ее редактором был известный венгерский писатель — коммунист Бела Иллеш. К нему-то и принес свою первую заметку преподаватель гимназии Габор Йожеф.

«С той поры, — как напишет он позже в своей автобиографии, — я опубликовал более тысячи репортажей, передовых и подписных статей, литературных эссе, критических работ и рецензий...»

После «Нового слова» Габор Йожеф в течение шести лет работал в еженедельнике народной полиции «Страж порядка». Там-то, наверное, и приобрел он «вкус» к остросюжетному литературному материалу, в обилии проходившему через руки молодого журналиста. Тогда же и почувствовал он в себе биение таланта литературного творчества.

Но прежде чем стать писателем Габор Йожеф проработал несколько лет на издательской работе. Сначала в молодежном издательстве «Магвете», затем в военном издательстве имени Зрини. Работал он и в отделе прессы Совета Министров Венгерской Народной Республики, затем в Союзе венгерских журналистов, где был секретарем совета по науке. В настоящее время он заведует отделом печати и информации Министерства труда Венгрии.

Опубликовав уже несколько книг, Габор Йожеф по-прежнему считает себя не писателем, а журналистом. Журналистский почерк виден и в предлагаемой читателям настоящего тома приложения «Подвиг» повести «Катамаран».

В каталогах библиотек эта повесть проходит по разделу детективной литературы. Хотя, на мой взгляд, ее правильнее было бы назвать не детективом, а остросюжетным политическим репортажем, написанным на добротном литературном уровне.

Ведь что такое детектив? Игра плюс литература — отвечают одни специалисты в исследовании этого жанра. Детектив — это прежде всего тайна — говорят другие. Детектив обязательно начинается с преступления — определяют особенность жанра третьи. В повести же «Катамаран» все эти основные признаки детектива отсутствуют.

Преступление — убийство Додека — совершается в ней уже тогда, когда повествование давно вышло из стадии дебюта. И нет никакой тайны — читатель с самого начала подробнейшим образом вводится в курс приготовлений к преступлению. Затем он является свидетелем убийства, а также и всех дальнейших преступных действий и, зная заранее ответы на все вопросы, над разрешением которых бьются венгерские контрразведчики, наблюдает за их работой с высоты своей полной информированности.

Поэтому и игры нет. Той, обычной для детективного жанра игры писателя с читателем, в которой автор всевозможными маневрами и ложными версиями старательно маскирует разгадку тайны, чтобы «выстрелить» ею лишь в финале.

Но эти отсутствующие признаки жанра добротного детектива в «Катамаране» заменяет, мне кажется, — и весьма успешно — политическая острота сюжета, актуальность происходящих в книге событий. Вот потому-то я и определил бы эту вещь как художественно написанный остросюжетный политический репортаж.

В отличие от стопроцентного репортажа по следам современных политических событий герои повести «Катамаран» носят не реально существующие, а вымышленные литературные имена. Но время действия указано абсолютно точно — 1978 год. И ряд событий, описанных в книге, действительно имел место в реальной жизни. Рассказывая о создании повести, автор говорил, что при определенной доле художественного вымысла она в основе своей документальна.

Попытки секретных служб западных стран подорвать единство социалистических государств и дестабилизировать их экономику; промышленный шпионаж и диверсии; стремление использовать для подрывной работы против стран социализма их граждан, особенно бывших и в их числе тех, кто в свое время сотрудничал с гитлеровцами, — со всем этим постоянно сталкиваются в свой повседневной работе органы государственной безопасности Венгерской Народной Республики, как и других стран социализма.

Об общих принципах и конкретных деталях многотрудной, ответственной и почетной их деятельности все мы обильно начитаны из литературы самого разного рода. Начиная от серьезных исследовательских работ историков нашего времени и книг уважаемых писателей и кончая сочинениями, быстрописучие авторы которых считают, что острота и лихие повороты сюжета могут компенсировать отсутствие не только писательского мастерства, но порой и элементарного художественного вкуса.

Одной из привлекательных особенностей увлекательной повести «Катамаран» является то, что сотрудники венгерских органов государственной безопасности лишены того «суперменства», которым подчас наделяют их авторы вышеупомянутых «облегченных» детективов, думая украсить, а на самом деле смазывая образы своих героев. В повести «Катамаран» герои — обычные люди из плоти и крови, с обычными человеческими нуждами, страстями и желаниями, и со слабостями тоже.

Впрочем, и образы наших врагов с той стороны баррикады противоборства двух миров в повести «Катамаран» выписаны добротно. Они полнокровны, не оглуплены и не окарикатурены. Вражеских агентов, заброшенных на территорию народной Венгрии, и их хозяев, оставшихся за рубежом, писатель показывает людьми по-своему убежденными, умными, опытными в своем деле, оснащенными современнейшими техническими средствами.

Интрига, заплетенная ими вокруг руководителя одного из крупнейших предприятий Венгрии, генерального директора Белы Имре, столь искусна, губительные сети расставлены столь умело, что положение главного героя повести кажется безвыходным. Западные спецслужбы, задумавшие выкрасть важнейшее изобретение и на будущее сделать генерального директора своим постоянным агентом, продумали и учли все обстоятельства и факторы.

Как в конце концов распутываются хитросплетения этой истории, читатель узнает, прочитав повесть «Катамаран». Нам же остается в заключение сказать лишь о том, чем закончил свое представление повести «Вкус пепла» автор первого предисловия, сказать о бдительности. О необходимости всем нам всегда помнить о том, что в условиях исторического противостояния двух миров, двух систем даже в условиях разрядки, а в периоды обострения международной обстановки тем более, подрывная тайная война секретных служб Запада против стран социализма продолжалась и продолжается.

Павел Веселов

Примечания

1

Сверхчеловека (нем.).

2

Человек (исп.). Здесь: обращение.

3

Фольксштурм — ополчение, созданное в фашистской Германии в 1944 году на базе тотальной мобилизации всех мужчин в возрасте от 16 до 60 лет.

4

Имеется в виду фольксштурм.

5

Быстро! Быстро! (нем.).

Content

Калич Душан и др Подвиг (Приложение к журналу "Сельская молодежь"), т.6, 1985 г.

Д.Калич Вкус пепла Роман

Г.Йожеф, Д.Фалуш Операция «Катамаран» Повесть

Об авторах

Примечания

1