Анатолий Суров

Рассвет над Москвой

Пьеса в 4-х действиях 10-и картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Саня Солнцева.

Капитолина Андреевна — ее мать.

Агриппина Семёновна — её бабушка.

Иван Иванович Курепин.

Гоша, Митя, Сева, Вовка — их дети.

Дарья Тимофеевна Логвинова.

Нина — её дочь.

Анюта Богданова.

Гермоген Петрович.

Кирилл Михеев.

Геннадий Семенович Значковский.

Антон Петрович Звягинцев.

Игорь Бобров.

Вероника Куварзина.

Иннокентий Степанович Рыжов.

Алексей Силыч Рыжов.

Аглая Тихоновна — его тёща.

Товарищ Башлыков.

Товарищ Степанян.

В эпизодах: Рабочие, работницы, трактористы, школьники, художники.

Время действия — 1949–1950 годы.

Место действия — Москва.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая

У СОЛНЦЕВЫХ

Гостиная в квартире старого дома в Замоскворечье. Окна занавешены плотными гардинами. Мебель и вещи, наполняющие комнату, разностильны. Здесь стоят диван, покрытый ковром, полированный сервант в современном вкусе, отживший свой век сундук и комод, заставленный пожелтевшими семейными фотографиями в пиленных лобзиком рамках, книжный шкаф и новенький рояль, над которым висит несколько акварельных зарисовок Москвы наших дней. Над диваном висят крест-накрест кавалерийский клинок и ножны. Разностильность находящихся в комнате вещей подскажет внимательному наблюдателю, что здесь хозяйничают женщины трёх поколений. Хозяйничают каждая по-своему» не мешая друг другу. Постороннему человеку в комнате неудобно, тесно, душно. Эту атмосферу ещё больше сгущает тёмно-зелёный свет настольной лампы.

У краешка стола, заставленного посудой, сидят Агриппина Семёновна Солнцева и Антон Звягинцев. Они давно покончили с ужином и играют в «дурачка», как видно, больше для того, чтобы скоротать время в тягостном ожидании. Агриппина Семёновна в тёмном старомодном старушечьем платье. Её седые, но еще волнистые волосы повязаны платком уголком вверх. Во всём заметен её преклонный возраст: и в том, как она сутулится, и в морщинистом лице, и в осторожных движениях, — но только не в глазах. Глаза у неё ясные, молодые. И пальцы не по возрасту ловкие, гибкие. Звягинцев в дорожном костюме. Он робок и застенчив для своих немолодых лет.

Агриппина Семёновна (пододвигая карты Звягинцеву). Сызнова тебе сдавать, круглый дурачок! Пятый раз остался, на шестой под стол полезешь, Антон, петухом петь заставлю! (Прошла к входной двери, заглянула в прихожую, вернулась к столу.)

Звягинцев (принуждённо улыбаясь). Не везёт, Агриппина Семёновна… И в карты не везёт. Говорят же: либо в картах либо в любви. А на поверку-то — ни так, ни этак. Обман выходит. (Рассеянно, думая о своём, сдаёт карты.)

Агриппина Семёновна. Да ты что, Антон, захмелел с чаю — девятую карту сдаёшь?

Звягинцев (спокойно). Велика беда! (Берёт три карты, в колоду.) Есть о чём спорить.

Агриппина Семёновна. Нет, ты пересдай, батюшка, пересдай!

Звягинцев послушно собирает карты, старательно, но неумело тасует их. Стенные часы пробили два раза. Агриппина Семёновна выдала своё волнение: она, прислушиваясь к чему-то, снова заглянула за дверь, ходит по комнате взад и вперёд.

Агриппина Семёновна. Будет, Антон. В картах, прямо скажу, не мастак!

Звягинцев (неожиданно громко). Она, чего доброго, и вовсе домой не заявится?

Агриппина Семёновна. Бывает. Иной раз на фабрике заночует.

Звягинцев (снова спокойно). Ну, хорошо. Дочь из повиновения вышла. Взрослая. А внучка-то ваша где?

Агриппина Семёновна. Эта с подругами куралесит.

Звягинцев (угрюмо). Не дождусь, стало быть, ни той, ни другой. (Раскрывает свой чемодан, стоящий у входных дверей.) В шесть утра поезд в Воронеж. (Достаёт из чемодана лисий мех.) Это Сане. (Достаёт голубого песца.) Это директорше. А это… (Подаёт мягкие, пушистые унты с неловкостью человека, не умеющего делать подарки.) Позвольте вам презентовать.

Агриппина Семёновна (очень ей понравились унты). Что ты, господь с тобой, Антон! Такой-то подарок тёще впору!

Звягинцев (сконфужен; но вдруг в нём проснулась отчаянная решимость). А когда же тёщей-то будете, Агриппина Семёновна?

Агриппина Семёновна (шутливо). Вот уж воистину: одно сердце страдает, другое не знает. (Приоткрыла штору. В раздумье.) Ночь… Ночные разговоры откровенные… (Вздохнула.) Жаль мне её. Жизнь у неё шумная, трескучая, да не настоящая.

Звягинцев. А вы поговорите построже с Капитолиной. Что, мол, долго Антон с Байкала в Москву и обратно ездить будет? Вас она боится.

Агриппина Семеновна (смеётся). Ха-ха-ха!.. Нет, батюшка! Моё дело — пироги испечь. А невесту стращать — уволь.

Звягинцев. Однако я двинусь. (Слишком громко хлопнул крышкой чемодана, слишком старательно затягивает ремень.)

Агриппина Семёновна (видит, как не хочется уходить Звягинцеву, да и самой не по душе его отъезд; сдержанно). Чайку бы, Антон, а? Холодный он, правда. (Пододвигает стакан.)

Звягинцев. Не пью холодный. (Однако садится за стол и старательно, маленькими глотками отхлёбывает чай.)

Агриппина Семёновна. И я такой не терплю… (Садится против Звягинцева, берет свой стакан и пьёт из него.)

Звягинцев (рассеянно оглядывает, стены). Рисунки-то санины?

Агриппина Семёновна. Её… Любит свой город. Ты вот альбом посмотри. (Подаёт альбом.) Будет из Сани толк?

Звягинцев (перелистывает альбом; мечтательно). Художница! Экое счастье — глаза на жизнь людям открывать. Мне, вам; каждому. Хорошо, если Саня и впрямь живописцем станет. Депутатом нашим в искусстве. Так и прикажите ей.

Агриппина Семёновна. Э-э, батюшка, у нас без приказов, каждая по-своёму живёт.

Звягинцев. Заметно. Даже по этой гостиной заметно. Здесь трое живут как бы порознь. (Глядя на клинок.) Вот Капитолины уголок… (Пройдя к роялю.) Здесь санина крепость… (С улыбкой посматривая на сундук, стоящий в противоположном углу.) А это уж, извините, ваша мебель. Уважаемая, конечно, вещь…

Агриппина Семёновна. Имущество тебе моё, что ли, не нравится? Другого не нажила.

Звягинцев. Не в имуществе суть. Живёте в одной семье тремя ячейками. (Снял со стены клинок, рассматривает. Читает надпись на рукоятке.) «Народному мстителю Капитолине Солнцевой за смелый кавалерийский рейд. От Ковпака». Да-а… (Вздохнул.) Многое в Капитолине от тех дней осталось. Много хорошего. Но и рубит сплеча, как в кавалерийской атаке. И мается на фабрике, как в ночном походе, и пальто на ней, как казачья бурка. И нравится мне это в ней и бесит. Да что говорить! И без того душно!

Агриппина Семёновна. Душно — так проветрим! (Раздвигает портьеры.)

На улице голубоватая мгла предрассветных часов. Вдали рубиновая звезда Кремлёвской башни. В прозрачном небе полощется флаг Союза. В нескольких окнах Кремлёвского дворца горит свет. Агриппина Семёновна распахивает окна; врывается лёгкий, прохладный ветер. Он шевелит волосы на голове Звягинцева, гуляет по комнате, шелестя бумагами.

Тихо-то как!.. Что ни говори, Антон, хороша Москва! (Пауза.) А мы, Антон, в этом доме последние деньки доживаем. Сносят его. В новую квартиру переезжаем. Снесут дом — и углам конец!

Звягинцев. Мебель эту с собой не тащите! (Указывает на сундук.)

Агриппина Семёновна. Ты что!.. Обязательно захвачу — как можно без сундука? Памятная вещь! Он пуст был всегда и служил замести кровати. Вот его — чудовище, уродину — повезу в новый дом обязательно. Чтобы в новом доме о старом помнили. Старое-то вспомните — новое краше покажется.

Долгая пауза.

Звягинцев. Светает…

Пауза.

Люблю я рассвет больше дня и ночи, больше утра и вечера… (Молчит.)

В оркестре возникает чистая, прозрачная и необъятно широкая мелодия.

А Капитолина всё же не придёт… (С горечью.) Подымается новый день. А для кого он? Прохлада эта, небо голубое — для кого?' Для кого Москва красавицей стала? Разве только для внуков наших? Нет, и для нас с вами. Для Капитолины. Вот чего она понять не может. Все радости по привычке на послезавтра переносит. А я так скажу: полным счастьем жить пора!

Агриппина Семёновна (прислушивается к шуму за окном). Гляди… Слушай!..

То стихая, то усиливаясь, на улице звенит песня:

Пусть дни нашей жизни, как волны, бегут.

Мы знаем, что счастье нас ждёт впереди.

Порукой в том юность, и радостный труд,

И жаркое сердце в груди…

Песня звучит всё громче и громче. Выделяется звонкий девичий голос. Пронзительный милицейский свисток. Песня, нарастая, перекрывает его.

Гляди, Антон, девчонки цепью идут! Милиционера, как в сеть, залучили! Там и Санька наша! Смотри, смотри — с милиционером в «кошки-мышки» играют! Ты, Антон, и не знал, небось, что за ночь сегодня! Ну озорницы!.. Десятый класс гуляет! Каждый год в эту ночь так бывает. Се-годня санино счастье.

Всё громче и звонче слышен девичий голос:

Пусть дни нашей жизни, как волны, бегут…

И всегда так, каждую весну песня ихняя меня будит. Со всего города на Красную площадь цельными шеренгами сбираются. Постоят возле мавзолея, помечтают, обнимутся на прощанье… А по домам-то по двое, по трое ручейками растекаются. Иные уж больше не встретятся…

Озорной девичий голос всё нарастает:

Мы знаем, что счастье нас ждёт впереди…

Вон она, Саня!.. Долго я этого дня ждала!

Агриппина Семёновна и Звягинцев чуть выглядывают из окон так, чтобы самим остаться незамеченными. За окнами появляется группа юношей и девушек, среди ник Саня Солнцева, белокурая, с озорными глазами, Игорь Бобров, высокий, статный, Вероника Куварзина, очень хорошенькая и нарядная, с модной причёской.

Игорь. Ну вот, проводили Саню… Проводим Веронику и разойдёмся… По разным дорогам. До свиданья, Саня!

Саня. Как не хочется прощаться, ребята! Друзья, вот что: идёмте ко мне чай пить. Посидим в последний раз. Ведь завтра мы уже не мы… Идёмте!

Игорь. Неудобно. Рассвело.

Саня. Сегодня всё удобно. Единственная ночь. Такой больше никогда не будет.

Вероника. Господи, даже не верится — ни уроков тебе, ни экзаменов!

Саня. Пошли, пошли!

Юноши и девушки входят в гостиную. Чинно раскланиваются с Агриппиной Семёновной и Звягинцевым.

Ещё не спите, бабушка?

Агриппина Семёновна. Где же спать? Тебя дожидаюсь.

Саня. А мама?

Агриппина Семёновна. И мать загуляла.

Саня. Вот и чудесно, ругать не будет! (Звягинцеву.) Добрый вечер, Антон Петрович, или уж доброе утро, не знаю.

Звягинцев. Доброе утро, Санюшка! (Обнимает её.) Самое, самое доброе! Поздравляю тебя от всего сердца! И вас, друзья, поздравляю!

Агриппина Семёновна (влюблённо смотрит на внучку, целует её в лоб: дрогнувшим голосом). Соловушка ты моя!

Игорь (солидно откашливаясь). Неудобно получилось. Весь дом подняли. Извините, пожалуйста. Мы сейчас уйдём.

Агриппина Семёновна. Удобно, удобно, чего там! (Похлопав Игоря по плечу, усаживает за стол.) Сейчас я вам чайку налажу. (Звягинцеву.) А ты, Антон, подсоби. (Выходит с ним в соседнюю комнату.)

Девушка в школьной форме (подойдя к окну, всматривается вдаль). Где же его окно?.. Ребята, кто был в Кремле?

Игорь (старается говорить авторитетно). Я был. На экскурсии в Оружейную палату. По-моему, его окно на втором этаже, там, где горит свет.

Шустрый паренёк. По-моему, по-твоему… Не знаешь, так и скажи. (Он и сам невольно всматривается в светящиеся окна.) А может быть… Если свет горит, — значит, его окно.

Игорь. Мы так думаем потому, что не представляем его спящим. Я, например, не могу представить, откровенно скажу. Понимаю, что он спит, как все люди, а представить не могу… Мне кажется, это он всякий раз рассвет над Москвой своей рукой включает!

Саня. А что, ребята, — сказали бы мы товарищу Сталину сегодня, если бы он вдруг вышел к нам на Красную площадь? Вышел бы и спросил: как ваши дела, товарищи?

Игорь. Ну, об экзаменах, об отметках, о медали я бы, конечно, говорить не стал. Смешно, по-детски. А сказал бы, что собираюсь делать.

Басовитый парень. И что же именно?

Игорь. Я сказал бы… (Вытянул руки по швам, гордо поднял голову.) Дорогой товарищ Сталин! Я хочу украшать советскую землю большими, прекрасными дворцами! Из мрамора, из стали, гранита! Я хочу построить дворец с фонтанами на всех этажах и деревьями в нишах… (Товарищам.) Это трудно объяснить, а нарисовать я бы мог. Ничего нет лучше архитектуры, ребята!

Тем временем Агриппина Семёновна и Звягинцев подали чай и угощенье на стол и, не привлекая к себе внимания, удалились.

Басовитый парень. А мелиорация? Что твоя архитектура! Пустыни в сады превращать будем!

Шустрый паренёк. А хирургия? Ты меня не агитируй.

Саня (прерывая). Прошу бывших школьников к столу, чай подан!

Басовитый парень (продолжает о своём). А лесные полосы? А искусственные моря?.. Это же — сотворение мира! Я — в Тимирязевку! Если примут, конечно. Туда, видно, каждому хочется.

Девушка с косичками. Ну, уж каждому! А современная физика? Вы понимаете, что это такое? Не понимаете? Космические лучи! Атомные машины!

Шустрый паренёк. Нет, нет, вы меня не агитируйте. Я — в хирурги. Самая благородная профессия в мире. Не агитируйте, пожалуйста!

Девушка в школьной форме. А мой идеал, товарищи, — наша классная руководительница Ольга Петровна!

Девушка с гладкой причёской (сокрушённо). А я, хоть убейте, не знаю, куда поступить. (Смеётся.) Наверное, выйду замуж. Обед мужу готовить — это тоже хорошо! Если он почётный, уважаемый человек, да ещё лауреат, чего доброго. Разве плохо?

Девушка с бантом. Нет, моё место в институте стали. У нас вся семья — сталевары. И я буду сталь варить, а не щи со сметаной.

Девушка в школьной форме. Всё ясно. Саня — в академию живописи, Игорь — в архитектурный…

Игорь (перебивая). Представьте, нет. Поступаю в военно-инженерное училище. Перед вами будущий офицер вооружённых сил.

Девушка с гладкой причёской (изумлённо). Ты офицер?! Вот уж не представляю тебя возле пушки. Громить, уничтожать — не твоё призвание.

Игорь (горячо). А что такое пушка, ты хотя бы раз задумывалась? Пушки разные бывают. А наша, советская — это благородная машина! Машина для уничтожения зла.

Басовитый парень (после раздумья; подошёл к Игорю, обнял его за плечи). А ведь хорошо это — в офицеры! Молодец! Я очень хорошо тебя понял. Что было бы, если б все мы только о садах да о дворцах мечтали!

Вероника (в упоении). А я — на сцену! Умру, а буду на сцене. И Александра со мной. Верно? На что тебе живопись? С твоей внешностью, с твоим голосом. И фигурка! Пойдёшь со мной? Говори, умоляю!

Саня. Завтра скажу.

Девушка в школьной форме (с любовью глядя на подругу). Да ведь завтра-то наступило! Вот оно — завтра, о котором мы столько мечтали! (Крепко обнимает Саню, нежно целует её рассыпающиеся золотистые волосы.) Прекратим, друзья, этот вечный спор. Завтра наступило!..

Вероника. Александра, спой на прощанье. Знаешь что… Как это?.. (Мурлычет мелодию). «Рассвет на Миссисипи». Чудное танго! Спой, умоляю!

Саня (садится за рояль). Какое ещё «Миссисипи»? Я спою вам «Рассвет над Москвой». (Поёт.)

Игорь выключает электрический свет. Комната наполняется прозрачной голубизной. А вдали, за окнами, спокойный, величественный Кремль. Зачарованные друзья и подруги, обнявшись, смотрят вдаль безмолвно и торжественно. Затем подхватывают припев. Кончилась песня. Секунду — другую царит тишина.

Игорь. Спасибо, Саня!

Все дружно аплодируют. Звягинцев, распахнув двери, хлопая в ладоши, подходит к Сане.

Звягинцев (по-отцовски целует её). Спасибо, Саня! Я её в Забайкалье повезу, эту песню. К охотникам, звероловам.

Друзья и подруги расходятся, прощаясь с Саней. Игорь подает руку последним. Ему хочется ещё что-то сказать. Звягинцев, заметив это, выходит.

Игорь. Правда. Саня, ты решила своё будущее?

Саня (смущённо улыбаясь). Стыдно сказать, Игорь, — нет. Всем завидую, все решили, а я нет! Жизнь такая огромная!

Игорь. Тебе-то уж раздумывать нечего. Ты же великолепно рисуешь! Что говорил академик Рыжов? А-ка-де-мик — не я!

За окнами шум мотора.

Саня (в окно). Мама, наконец-то!

Женский голос. Доставь Ивана Ивановича, Петя, и на покой! До свиданья!

Мужской голос. До свиданья!

Хлопнула дверца.

Женский голос. Обожди-ка, Петя. Ты всё-таки, Иван Иванович, зайди минут на десять. Надо же в конце концов поставить точку.

Мужской голос. Что Вы, Капитолина Андреевна! На фабрике через несколько часов встретимся.

Женский голос. Нет уж, давай до конца разобъяснимся. Или кайся.

Мужской голос. Ну, если вопрос на ребро ставите — пошли.

Игорь (во время происходившей за окном сцены поспешил было к выходи, но вернулся. Ему неловко встретиться с матерью Сани в такой поздний час.) Неудобно как-то…

Саня (смеётся). Попался, который кусался! Да что ты, Игорь! Это же мама и Иван Иванович Курепин. Человек-то какой! Я вас познакомлю.

Входят Капитолина Андреевна Солнцева и Иван Иванович Курепин. Капитолина Андреевна — представительная, энергичная женщина. Одета в костюм мужского покроя. По пышным золотистым волосам, по живому взгляду открытых глаз нетрудно узнать в ней мать Сани. Курепнн — человек атлетического сложения. Каждая черта лица, каждый жест его свидетельствуют о могучем здоровье и спокойном нраве. Говорит обычно с еле заметной улыбкой. Над его умными, весёлыми глазами нависли широкие, густые брови.

Капитолина Андреевна. Что такое? Саня и… (Удивлённо смотрит на Игоря.) В такое время? Почему не спишь?

Саня (смутилась). Познакомьтесь, Игорь Бобров, мой товарищ по школе.

Игорь делает степенный старательный полупоклон.

Капитолина Андреевна (Сане). С какой же это радости полуношничаете? (Курепину.) Да уж не романы ли тут какие?

Саня. Сегодня все не спят, мама.

Саня и Игорь боятся взглянуть друг на друга. Они не думали о «романах», не подозревали, что так можно назвать их отношения. Смутилась и Капитолина Андреевна.

Неловкая пауза.

Капитолина Андреевна (Игорю). Очень рада с вами познакомиться. Заходите впредь… только пораньше.

Игорь. Благодарю за приглашение. До свиданья.

Капитолина Андреевна. Где живете? (В окно.) Петя, доставь молодого человека!

Игорь. Спасибо, я пройдусь пешком. До свиданья. (Направляется к выходу.)

Саня. Ночь до чего хороша! Я провожу тебя до набережной, Игорь.

Игорь и Саня выходят.

Капитолина Андреевна. Александра!

Саня (в окно). Извини, мама! (Скрывается.)

Курепин (с трудом сдерживая улыбку). Строго вы дочку встретили, Капитолина Андреевна.

Капитолина Андреевна. Сколько от детей неприятностей! В главке похвалили — так дочь настроение испортила. Погоди, ещё школьница. А что будет, когда вырастет?

Курепин. Она уже не школьница, Саня ваша.

Капитолина Андреевна. Ты придумаешь!

Курепин. Кончила она сегодня школу. Потому и не спится ей.

Капитолина Андреевна. Санька-то?.. Подожди, Иван Иванович… Сегодня у нас какое число? (Бросается к выходу, но тут же возвращается.) Ушли. Да, да, так и есть — торжественный вечер был! Ольга Петровна приглашала же. Опять не успела. Дочь растёт — не видишь, сама старухой станешь — не заметишь. Дни и ночи, ночи и дни… Вот она, жизнь директорская, пропади она пропадом!

Курепин. Что на жизнь жаловаться? Не она перед нами — мы перед ней в ответе.

Капитолина Андреевна. Завтра весь день с Александрой проведу. За город куда-нибудь поедем. (В окно.) Петруша, припаси бензину, завтра за город едем! (Курепину.) О своей жизни расскажу, её жизнь обдумаем. Ах ты, Саня! И парнишку этого прихватим. Ты как думаешь, Иван Иванович? Дочка-то единственная… (На глазах слёзы материнского волнения, радости и тревоги. Быть может, и о своей судьбе, большой, трудной, задумалась Капитолина Андреевна, приложив рукав пиджака к утомленным от бессонной ночи глазам.) Поедешь с нами, Курепин?

Курепнн (с сочувствием). Завтра невозможно. Забыли? Товарищ Башлыков изволит фабрику посетить.

Капитолина Андреевна. Ну когда же, Курепин? Скажи ты мне, парторг!

Долгая пауза.

Ладно, дело семейное! (Подтянулась, преобразилась.) Вот что, Иван Иванович! Положим спору конец. (Миролюбиво.) На что похоже? Директор с парторгом договориться не могут. Что скажут о нас?

Курепин. Что мы сами о себе скажем — вот вопрос.

Капитолина Андреевна. С нами советуются — это ценить надо. Министерство хочет знать мнение рабочего коллектива, каковы наши возможности, на что способны. Пройди с утра по цехам, поговори с рабочими, мастерами. Пусть на собрании партийного актива сами скажут, чего стоит нам наш метраж. Сто двадцать процентов! Шутка ли?

Курепин. Аж сто двадцать!

Капитолина Андреевна (обиженно). Что значит «аж»?

Курепин. От слова метраж.

Капитолина Андреевна. Улыбаешься? Никогда не видела, чтобы партийный работник целый день улыбался. Готовь партийное собрание. Хорошее собрание требует хорошей подготовки.

Курепин. А как вы полагаете, Капитолина Андреевна, что значит подготовить партийное собрание?

Капитолина Андреевна. Это значит… Да ты что, маленький? Учить тебя? Подготовь несколько выступлений. Пусть и министерство увидит, что коллектив у нас сплочённый, единый, дружной семьей живём, честью фабрики дорожим.

Курепин (в тон). Руководителей фабрики уважаем, авторитет их поддерживаем…

Капитолина Андреевна. А ты думаешь? Ведь, знаешь, одна Богданова Анюта такого наплести может! Хоть и работница отменная. Какое впечатление у людей останется?

Курепнн (категорически). Нет, Капитолина Андреевна, такого собрания сам готовить не буду и другим не позволю. А кто вздумает, привлеку к партийной ответственности. И строго привлеку!

Капитолина Андреевна. За что?

Курепин. За попытку зажать критику.

Капитолина Андреевна. Круто берёшь, Иван Иванович.

Курепин. Обязательно круто. Пусть придут товарищи из министерства и послушают, почему метраж гоним, а он, метраж, только директору по душе. Исайя, ликуй! Директоре, радуйся!.. Нет, Капитолина Андреевна, мы не псалмопевцы. Потолкуйте-ка с людьми, по душам потолкуйте. Их расспросите, свои мысли расскажите, много огорчительного услышите.

Капитолина Андреевна (готовая, кажется, вспылить, вдруг рассмеялась). Ха-ха-ха! Иван Иванович, милый, да ты сам-то сколько на фабрике? А на моих глазах половина работниц выросла. Я их всех по имени-отчеству знаю. На сотне свадеб гуляла. А мать-то моя тех невест и женихов в пелёнках видела. Это ты у нас новичок, не вошёл ещё в семью. Ничего, поживёшь, поработаешь — близким станешь.

Курепин. Да ведь иной раз то заметит новичок, что не видит старичок.

Капитолина Андреевна (обернулась к окну, заметила Саню, которая уже дивно стоит там и внимательно слушает). Саня? Ты здесь?

Саня. Разговор секретный?

Капитолина Андреевна (с заметной неловкостью). Служебный. (Не хочет обнаружить перед дочерью сильное возбуждение. Курепину, подчеркнуто спокойно и необычно громко.) Да о чём мы спорим, Иван Иванович, в конце-то концов! Дать народу побольше ширпотреба, прочного, дешёвого, — вот наша цель.

Курепин. Разве я против? Народ ждёт материал прочный, дешёвый. Тут и спорить не о чем.

Капитолина Андреевна. Ну, слава те, господи! Уразумел. Так и доложим Башлыкову.

Курепин. Только добавим: коллектив фабрики не доволен своей продукцией. Коллектив желает выпускать ткани многоцветные, красивые и, уж от себя бы я сказал, радостные, как рассветный луч!

Капитолина Андреевна (рассмеялась). Ха-ха-ха!.. Опять в эмпиреи вознёсся. Рассветный луч! (Снова смеётся.) Ха-ха-ха!.. Что ты, что Анюта Богданова — скучно вам на производстве! Вам бы в оперу или в балет.

Курепин. Анюта Богданова у своего станка — артистка. Вспомните её десятицветный ситец. На такой ситчик Репин, Суриков загляделись бы!

Капитолина Андреевна. Артистка-виртуоз! Они с Гермогеном Петровичем для выставки образчик такой сделают, что все изумятся. Для выставки! А у меня — производство, фабрика громадная! Я миллионы метров даю стране. Миллионы! Что ж мне, над каждым метром ворожить? Думаешь, душа у меня холодная, глаз слепой? Придёт пора — увидишь, Иван Иванович, в этих руках такие цветы заиграют, что и Анюте твоей не снились.

Курепин. И когда же придёт это время?

Капитолина Андреевна. Гадать не будем.

Курепин (перебирает книги в санином шкафу). Представьте, один весьма авторитетный человек с вами не согласен. Надо, говорит, приближать будущее, переносить из него, сколько можно, в настоящее.

Капитолина Андреевна. Кто такой?

Курепин. Чернышевский, Николай Гаврилович. Вот прочтите сами. (Подаёт книгу.)

Капитолина Андреевна. Я позвала тебя не в философии состязаться. (Ставит книгу на место.) Я фабрикой руковожу, не академией… Да что там, Иван Иванович! С тобой рассуждать — суток не хватит.

Курепин. И я говорил: давно почивать пора.

Курепин (Сане). Поздравляю, Саня, с аттестатом зрелости! (Широко улыбаясь, пожимает санины руки.) В жизнь вступаешь. В какую жизнь! Стихи любишь?

Саня. Вы-то любите?

Курепин (громко отчётливо).

Нам пить в грядущем

Все соки земли…

Делает паузу.

Саня (подхватывая).

…Как чашу,

мир запрокидывая.

Курепин. Верно, Саня! Пойду, однако. Счастливого утра! (Выходит.)

Шум мотора. Голос Курепина: «Поехали, Петя!»

Капитолина Андреевна (подошла к дивану, утомлённая, легла; закинула руки за голову; с минуту остаётся с закрытыми глазами). Подойди, дочка, посиди со мной.

Саня. Аттестат посмотреть хочешь?

Капитолина Андреевна. Принеси.

Саня вышла.

Капитолина Андреевна (наслаждаясь покоем и тишиной). Устала, как чёрт. Суматошная жизнь. В драках, спорах. А другой не хочу.

В дверях появляется Звягинцев.

Звягинцев. Можно, Капа?

Капитолина Андреевна (встала, быстро взбила волосы), Антон, ты?

Звягинцев. Как всегда, не во-время… Ты утомилась, понервничала, а мне уж на вокзал пора.

Капитолина Андреевна. Откуда и куда?

Звягинцев. Об этом ли говорить?.. С севера на юг, с востока на запад — не всё ли равно?

Капитолина Андреевна. А о чём же говорить? Сам тогда спрашивай.

Звягинцев. Я тебя спросил на всю жизнь однажды, сколько лет жду ответа. И ещё буду ждать, сколько хочешь. А сегодня не по себе стало.

Капитолина Андреевна. Отчего же?

Звягинцев. На них глядя. (Кивнул головой на дверь, в которую вышла Саня.) Может быть, и правда, пора нам чужой радостью жить? Может, наши путёвки в счастье просрочены?

Капитолина Андреевна. У меня вот дочь невеста. Только сегодня, как говорится, встала перед фактом. Каждому своё, Антон. Я свою радость ищу на фабрике, на «Москвичке» моей.

Звягинцев. Мне пора! (Кладёт на плечи Капитолины Андреевны песца.) Погляди, Капа! Гордость сибирской земли. (Любовно гладит голубоватый мех.)

Капитолина Андреевна. Смеёшься надо мной, Антон. Партизанка — в горжетках!.. Ты какой-нибудь фифе преподнеси.

Звягинцев. Не для фиф растим зверей этих, не им Сибирь дары свои шлёт. (Махнул рукой.) Тебя не переспоришь. Пусть Саня носит. {Подаёт руку.)

Капитолина Андреевна. Не сердись, Антон! На обратном пути заезжай непременно. По каналу проедем. Сходим в театр. Так, что ли?

Звягинцев. Будь всегда, всегда счастлива, Капитолина!

Капитолина Андреевна. До свиданья, Антон.

Звягинцев уходит с чемоданом. Капитолина Андреевна порывисто подошла к окну, с опаской поглядела из-за портьеры вслед уходящему Звягинцеву, так, чтобы обернувшись, он не увидел её.

Капитолина Андреевна (вполголоса). До свиданья, друг ты мой! (Услышав шаги Сани, быстро возвращается на диван.)

Саня (появляясь). Смотри, мама. (Подаёт аттестат.)

Капитолина Андреевна. Ах ты, умница! Всю жизнь прожить бы тебе с такими отметками! (Смотрит на дочь ласково и как-то по-новому, как будто не видела её очень давно. Протянула руку стоящей перед ней Сане.) Давай же посидим, дочурка. (Уселись рядом и обнялись, как подруги.)

Входит Агриппина Семёновна с тарелками.

Агриппина Семёновна. Ужинать будешь?

Капитолина Андреевна. Куда там! Отоспаться бы.

Саня. Устала ты, мамочка.

Капитолина Андреевна (протяжно, задумчиво). А помнишь, Саня (глядит на дочь прищурившись, будто издали), помнишь, как я тебя в шкалу первым раз свела? Я тогда еще бригадиршей была. Утром ранец твой уложила, а будить жалко. У тебя косички тоненькие были… Красное платьице… Серое плюшевое пальтишко… Дождь шёл крупный, тяжелый. Возле школы постояли. Хлопнула дверь — и у меня сердце сжалось…

Саня. Помню, мама, всё помню. Я смотрела из окна долго-долго…

Капитолина Андреевна. Ранец-то папка покупал. Вот бы взглянул на тебя сегодня… (Встала с дивана, прошлась по комнате. Смотрит в окно.) В какой институт пойдешь?

Саня (обняв мать, говорит ей на ухо). Тебе первой скажу. В институт, может быть, и пойду, да только через два-три года. А сейчас хочу к тебе, на фабрику. В цех!

Капитолина Андреевна (резко обернувшись). Что-о?! В цех? Это зачем?

Саня. Так я решила, мама.

Капитолина Андреевна. Ты что, Саня? А учится? Разве о том мечтала я, чтобы в подсобные тебя зачислить?

Саня. Учится люблю, мама. Да ведь фабрика — тоже школа. На всю жизнь, так я думаю. И ничем её не заменишь. А на «Москвичке» и бабушка работала и ты свою жизнь там начинала. (Смеётся.) Это наша семейная фабрика. (Шутливо.) Сейчас я тебе напишу заявление. (Садится за стол, пишет и говорит вслух.) «Директору фабрики «Москвичка» товарищу Солнцевой К. А.».

Капитолина Андреевна (решительно отбирает листок). Причуда! И кто тебе в голову вбил?

Агриппина Семёновна. Отчего же причуда, капа? У Александры свой характер есть.

Капитолина Андреевна. А-а-а! Поняла! (Сане.) Вот кто тебя надоумил?!

Агриппина Семёновна (в сторону удивлённо). Сама первый раз слышу. (Капитолине Андреевне.) А хотя бы и так. Что тогда, товарищ директор?

Капитолина Андреевна (жестко). Не бывать этому!

Агриппина Семёновна (ставит на стол сковородку.) Приятного аппетиту! Пойдем, Саня. На что нам директор? Я сама тебя на должность определю.

Капитолина Андреевна. Ну и семья!

Занавес

Картина вторая

НА ФАБРИКЕ

Молодой сквер на фабричном дворе. Вокруг большой клумбы несколько свежевыкрашенных скамеек. На заднем плане фабричные ворота. Над ними на решётке золотые буквы в обратном порядке: «Текстильная фабрика «Москвичка». Рядом с воротами проходная будка. Справа стена фабричного корпуса и вход в него. На стене плакаты, лозунги, огромный транспарант: «Дадим в июле 130 процентов плана!» Через проходную будку входят Агриппина Семёновна и Саня. Вахтер, старичок в потёртой кожаной куртке, распахивает перед ними дверь. В руках у Агриппины Семёновны судок с завтраком. Такая уж традиция в семье Солнцевых: много лет бабушка носит на фабрику дочке обед своего приготовления.

Вахтер. С почётом Агриппина Семёновна! Барышня с вами?

Агриппина Семёновна. Да ты вглядись. Петрович! Внучка. Иль не похожа? (Говорит просто, тихо, но в голосе её звучат торжественные нотки.) Ну, Саня, вот она, фабрика наша. Мать твоя немало сил тут оставила. И я за этими воротами годков пятьдесят пять отбарабанила. С двенадцати, считай, лет… И моя матушка здесь жизнь прожила… Ты на могиле-то её была? Что написано на плите надмогильной, помнишь?

Саня молчит.

«Здесь покоится святая великомученица ткачиха Евдокия Горкина, умершая смертью голодной собаки». (Молчит. Ей трудно говорить: слёзы подкатили к горлу.)

Молчит и Саня.

Так-то, внучка. Отец мой такую надпись для покойницы сочинил. Сам-то он в Сибири, на Акатуе, дни свои кончил… А мой супруг — твой дедушка — за этими самыми воротами голову сложил. Баррикада тут была в пятом году. Капу в то утро как раз крестить собрались, а поп-то заместо крестин отца отпевал… (Пауза.) Ты хозяйкой сюда иди! Наша фабрика! Кровью, рабочей кровью за неё заплачено.

Саня. Когда б не день сейчас был, а ночь, никто бы не видел меня, я бы на колени перед воротами этими встала.

Агриппина Семёновна (поцеловала внучку в лоб, будто благословила; и, желая подавить волнение, говорит нарочито деловым тоном.) В печатный цех, значит? А может, в ткачихи хочешь, по моей специальности? Нет, тебе лучше в раклистки идти. Ты рисунок любишь, понимаешь. Попрошу Гермоген Петровича. Ста-арый мастер, почти что одногодок мой. Первый знаток печатного дела. И мастерству тебя и жить научит.

Двенадцатичасовый гудок. Из цеха и через проходную идут люди, одни на улицу, другие на фабрику. Все они, пожилые и молодые, почтительно кланяются Агриппине Семёновне. Саня с удовольствием наблюдает бабушкину популярность.

Саня. А это кто?.. А это?..

Агриппина Семеновна. Мастер Бессонов. С третьего года на фабрике. Самый старый партеец. Ткачиха Логвинова, Дарья Тимофеевна, — добрая мастерица. Афанасьева, Мелетина Васильевна, — ватерщица так себе.

К ним подходит Дарья Тимофеевна, пожилая женщина с выражением лица строгим и проницательным, как у учительницы. Присела рядом с Агриппиной Семёновной на скамейке.

(Логвиновой.) Давно ты, Дарья Тимофеевна, не заглядывала в мою каморку. В семье-то у тебя что? Говорят, дочь Нинка замуж идёт? Жених-то кто?

Дарья Тимофеевна. О женихе и хочу потолковать с тобой, тётя Груня. Михеева, завскладом, знаешь?

Агриппина Семёновна. Как же! Из себя видный, ладный.

Дарья Тимофеевна. Не курит.

Агриппина Семёновна. Да вот пьёт зато. Мать его жаловалась. А Нинка — комсомольский секретарь. Не годится ей за мужа краснеть. Пить бросит — разговор другой. Ты их приведи ко мне, голубчиков.

Дарья Тимофеевна. А если постесняются, побоятся тебя?

Агриппина Семёновна. Что я, баба-яга? Страшная очень? Да я их в ЗАГС провожу и самобрейку жениху подарю, пусть только человеком будет.

Дарья Тимофеевна. А знаешь ты, тётя Груня, о чём между нашими-то разговор идёт?

Агриппина Семёновна. О чём же?

Дарья Тимофеевна. А вот как выборы будут — депутатом тебя. Самая прирождённая ты депутатка!

С улицы входит Значковский, жизнерадостный мужчина неопределённого возраста. Он в светлом спортивном костюме, старательно выбрит. Глаза его имеют способность смотреть на всех окружающих и даже на неодушевлённые предметы одинаково ласково, улыбчиво, влюблено.

Значковский. Приветствую вас, Агриппина Семёновна! И вас, девушка! (Кланяется Сане.) Значковский.

Агриппина Семёновна. Не поздно ли на службу идёшь, главный инженер? Не выспался, бедный.

Значковский. У меня правило: с утра два часа на яхте. А уж тогда, знаете ли, до петухов! Время ненормированное.

Агриппина Семёновна. Знаю я твои яхты! Барышни покою не дают.

Значковский (весело смеётся, не возражая против таких подозрений). К вам, говорят, всё женское население района ходит. Наболтают что угодно про одинокого мужчину. Эх, и тяжела ты, мужская доля! (Кивнув на судок.) А вы, как всегда, с судочком. Не доверяете нашей кухне?

Агриппина Семёновна. Может, оно и смешно, да так уж у нас повелось. Для матери дочь — всегда ребёнок. Сама её и кормлю.

Значковский. Не сидится вам без дела, Агриппина Семёновна, оттого и нашли заботу. (Сане.) Хотя вы и не назвали себя, но держу пари: вы юная Солнцева! И всё уже знаю. Хотите стартовать в жизнь с производства? Умно. Вы родились в знатной семье. Не забывайте об этом, цените. От всего сердца желаю успеха. (Раскланявшись, уходит в цех.)

В стороне, у входа в цех, загрохотали ящики и бочки. Там появился Михеев, молодцеватый парень в военном кителе, с которого недавно сняты погоны.

Агриппина Семёновна (не по возрасту резким, энергичным тоном). Михеев!.. Каждый день тебе толкую. Доколе безобразие продолжаться будет? Развёл грязь на фабрике.

Михеев (козыряя). Фабрика не лазарет, я не аптекарь.

Агриппина Семёновна. Убери, говорю, ящики. Не грязни пряжу.

Михеев. Как рабочий придёт, мигом уберёт.

Агриппина Семёновна. Сам приберёшь. Или мне подсобить? Я подсоблю, пожалуй!

Михеев (козыряет). Есть самому прибрать!

Агриппина Семёновна. Проследи-ка, милок, за разгрузкой машин. Банки с техническими маслами, как мячики, кидают. Банка лопнет — масло разбрызгается. Капля на нитку попадёт — брак. Ты и есть аптекарь — белый халат наденешь.

Михеев (козырнув). Слушаюсь, хозяюшка! (Удаляется.)

Из цеха выходит Анюта Богданова, рослая женщина лет тридцати. У неё пышные, непокорные волосы с рыжеватым отливом, и сама она неспокойная, порывистая, шумная.

Агриппина, Семёновна. Анюта! А Гермоген Петрович-то где? Ждём его не дождёмся. Или в цех пойти?

Анюта. Идёт ваш Гермоген Петрович.

Входит Гермоген Петрович, старичок с тщательно подстриженной светлой бородкой, одетый в строгую, аккуратно отутюженную, наглухо застёгнутую «тройку».

Агриппина Семёновна (положив руку на плечо Сане, вместе с ней поднимается, идёт навстречу старому мастеру). К тебе мы, Гермоген Петрович! Ученицу привела. Возьмёшь?

Гермоген Петрович (поглядев Сане в глаза). С охотой, Агриппина Семёновна. (Сане.) Добро пожаловать! (Агриппине Семёновне.) К Анюте её, как думаете?

Агриппина Семёновна. Разумеется, к ней.

Гермоген Петрович. Угадал. (Анюте.) Под твоё крыло, умница-разумница!

Агриппина Семёновна. Ну, в добрый час, Саня! (Заглянула в судок.) Застыл директорский завтрак. Поднимусь к ней.

Гермоген Петрович. И мне к Иван Ивановичу.

Гермоген Петрович и Агриппина Семёновна выходят.

Анюта (сухо.) Чего хочешь от меня, девушка?

Саня (смущена, говорит с неожиданной для самой себя неловкостью). Хочу научиться стахановской работе. Вы мне свой опыт передайте, Анюта, а я уж…

Анюта (смеётся.) Опыт? Какой такой опыт?.. А-а-а… Опыт! Вмиг передам. (Иронически назидательно.) Приходить за двадцать минут до смены, проверить, что и как, что к чему. Такой, что ли, опыт?

Саня (обиженная насмешливым тоном.) Хотя бы и такой… Что смешного?

Анюта. Так я уж всё сказала. И главный инженер то же твердит. (Искоса поглядела на Саню, взвесила, стоит ли говорить с ней серьёзно. Что-то расположило её к девушке. Заговорила другим, дружелюбным тоном.) Да ведь скучно мне от таких разговоров! Ну, дам я 200 процентов, а что на них нарисовано, на процентах? Кого обрадую работой своей? Ты присмотрись, какие рисунки печатаем, что народу даём? Носить нашу ткань — тоска. А выделывать?

Саня. Я понимаю вас, честное слово, понимаю.

Анюта. А понимаешь — так учись. Завтра и начнём.

Из фабричного корпуса выходит Курепин.

Курепин. Здравствуй, Саня. Гермоген Петрович мне всё сказал. Рад за тебя… Посидим.

Подходят к клумбе, на которой растут маки и жасмин. Садятся.

Саня (глубоко погрузив руки в кусты жасмина). Смотрите, как дорожки засыпало. Жасминный снег…

Курепин. Круглый год дышать бы ароматом этим… Решила в печатный?

Саня. В печатный, к рисункам поближе.

Курепин. Покамест чужие печатать будешь. И, между нами говоря, серенькие. Квадратики, треугольнички разные. И откуда только берут их? Из учебника геометрии, что ли?

Саня. Есть же на фабрике художники?

Курепин. Рисовальщики есть — художника нет. Художник, Саня, — это ведь такая сила! (Смотрит на цветы.) Помню, как-то раз прятались мы в воронке от бомбы. Земля почернела от артиллерийской работы. Ни травинки, ни стебелька. Вдруг, замечаю, степной мак, алый, стройный, растёт под огнём, цветёт, хоть бы что ему! Вижу, разведчики наши в маскировочных халатах тоже на цветок загляделись. И, знаешь ли, улыбаются! Ну, думаю, значит, не очерствела у народа душа, раз солдаты даже под огнём цветами любуются. Это в четвёртый год войны! Захотелось мне тогда, чтобы большой художник, истинный изобразил такую картину: артобстрел, разведчики, алый цветок…

Саня. Так вот откуда здесь маки! Сами посадили их?

Курепин. Сам. И когда гляжу на них, вспоминаю обгорелую землю… улыбку твоего отца… гром наступления.

За воротами гудок автомобиля. Через проходную входит Башлыков, ширококостный, массивный. Лицо его выражает утомление. Смотрит рассеянно, говорит тихи, по-волжски окая. Навстречу ему спешит Капитолина Андреевна. Обменялись рукопожатием.

Башлыков. Устал я, товарищ Солнцева. Прямо-таки без сил. Ну, здравствуй, директорша!

Капитолина Андреевна. Что, сразу в печатный пройдём? Или в другие цеха прежде?

Башлыков. Да погоди ты, директорша. Устал я, говорю.

Капитолина Андреевна. Идёмте в печатный, там и отдохнёте.

Башлыков. Да погоди ты, говорю! Посидим на природе. Тут у вас, эвон, рай-то какой! Цветочки. Аромат… Жасминчик, что ли, это?

Капитолина Андреевна. Жасмин.

Башлыков (удобно усаживаясь на скамейке; утомлённо кивнув Курепину, достаёт из кармана многократно сложенный большой носовой платок, медленно разворачивает его, утирает пот с крутого лба, потом расстилает его на коленях и снова складывает — вдвое, вчетверо, до тех пор, пока платок уже больше не складывается.) Трудно тебе, Капитолина Андреевна?

Капитолина Андреевна. Трудновато.

Башлыков. И мне трудно. И министру трудно. Всем трудно, товарищ Солнцева. Что поделаешь? Ничего не поделаешь!

Капитолина Андреевна. Конфликт на фабрике, товарищ Башлыков!

Башлыков. Такое спокойное производство — и вдруг конфликт. Разберёмся, во всём разберёмся. (Кивнув в сторону Курепина, добродушно.) Уж не парторг ли подкалывает? (Лениво хохотнул.) Хо-хо-хо!..

Капитолина Андреевна. Иван Иванович решил, что его дело — поучать да наставлять. А текстиль слабо знает. Верно ведь, Иван Иванович, при людях скажи.

Курепин. Верно. Однако учусь. И у вас учусь, Капитолина Андреевна. Своё дело знаете — спору нет.

Башлыков (утомлённым голосом). Учимся. Все учимся. (Пауза.) А с тобой, дорогой товарищ Курепин, будет бо-о-льшой разговор. И, может быть, не особо приятный.

Тем временем на скамейке, у клумбы усаживаются Дарья Тимофеевна, Анюта Богданова, Нина Логвинова, Гермоген Петрович и другие. Нина — стройная девушка с длинными косами.

Курепин. Хорошо, что приехали, товарищ Башлыков. У нас вечером актив собирается.

Башлыков. А по какому признаку актив себе подбираешь?

Курепин. В первую очередь тех, кто не терпит консерватизма, бюрократов (посмотрел в упор на Башлыкова, и после паузы) …любит свою фабрику…

Башлыков (полушутя-полусерьёзно.) А работать твой актив любит? Шучу, конечно. В министерстве считают, что ваши дела…

Анюта (прерывая.) А я вам без министерства скажу, каковы дела наши. Лежат ткани в магазинах на полках. Сама своими глазами видала.

Нина. Да вот письмо почитайте. (Достаёт из кармана распечатанный конверт.) Комсомольцам нашим адресовано.

Анюта. Что за письмо?

Капитолина Андреевна (просматривает письмо). Хо! Да кто пишет-то? С Большой Калужской. Почётные домохозяйки! Для них Щербаковский комбинат шелка вырабатывает. Не о них забота. У каждой фабрики свои задачи. Мы делаем простые вещи. А многоцветные с других фабрик спросят. И министерство согласилось со мной.

Дарья Петровна. А мы-то кто? Безрукие, что ли? Самолюбие есть у нас?

Анюта. У машины не два, не три валика. На что государство лучшую технику нам даёт? Я на своей машине могу в десять красок печатать. Как луг весной, ткань зацветёт.

Капитолина Андреевна. И простое дело мастерства требует. Один завод роскошные «зисы» выпускает, другой — тракторы. Что почётнее — вот вопрос. «Зисы» по асфальту пойдут, тракторы чёрную землицу подымут. Скромность нужна, Анюта. Что если всем на «зисы» захочется?

Саня, сидящая одна в сторонке, на дальней скамейке, внимательно слушает.

Анюта (встала, горячо). Как хотите обо мне судите, а я всё скажу!.. Помню последний день войны. Как объявили по радио, что мир настал, вынула я из шкафа кусок лучшей материи, старой моей выработки, довоенной, и расплакалась. Ей богу, дура такая, от радости разревелась! Вот, думала, вещи теперь какие делать будем! Потрудились наши бабы ввойну, а мы теперь им праздник устроим! Пусть разоденутся, как королевы, — заслужили! Технику какую нам страна дала! А директору нашему всё бы бельё приютского образца выпускать!

Долгая пауза.

Башлыков. Н-да-а!.. (Встал. Видимо, слишком шумный разговор утомил его. Отходит в сторонку, к Сане.) И вы, барышня, интересуетесь?

Саня. Интересуюсь. Разве нельзя?

Башлыков. Нет, отчего же! Набирайтесь ума-разума. (Ходит вокруг клумбы, нюхает цветы. Подходит к Курепину. Вполголоса.) Ты их нарочно, что ли, собрал?

Курепин. У нас беседа произвольная.

Капитолина Андреевна. Чтобы всю технологию изменить, миллионы нужны. Откуда их взять?

Дарья Тимофеевна (нетерпеливо). А штрафы за плохую продукцию сколько фабрике стоят?

Капитолина Андреевна. Ты, Дарья, мои штрафы не считай. На то Госконтроль есть. Дальше. С рабочей силой туговато…

Дарья Тимофеевна. Извиняюсь, ещё раз перебью. Стахановские бригады могут хоть сейчас по нескольку работниц высвободить.

Капитолина Андреевна. Бригады разные бывают. В одной мастерицы — золотые руки, в другой — молодо-зелено. Мы на среднюю работницу равняемся. Ты, Дарья, за свою бригаду отвечаешь, а я — за всю фабрику. Одно дело — рекорд бригады, другое — труд громадного коллектива! Поймите, товарищи, разницу!

Нина. Мы идём вперёд массами, а не одиночками.

Капитолина Андреевна. Верно, товарищ комсорг! Но социализм не означает уравниловку. То, что может сделать Богданова, тысячам рабочих ещё не под силу. Не о своём покое тревожусь. Его у меня нет и не будет. Для меня фабрика — жизнь моя. Нет у меня других тревог. Я среди вас выросла, меня все знают, и я всех знаю… Да что я свои интересы защищаю, в самом-то деле?

Башлыков. Позвольте мне словечко сказать. Тут товарищи обрушились на директора. Мы, конечно, уважаем, ценим критику (пауза)… а также и самокритику. Однако (значительная пауза)… зачем же сводить весь разговор к директору? (Громко, глядя на Курепина.) Зачем? А? Эта произвольная беседа получилась больно уж произвольной. Что-то, братцы, вы все на директора навалились? И мне в нашей продукции кое-что не нравится. Что поделаешь? Ничего не поделаешь. Конечно, во всех обвинениях разберёмся, изучим ваши возможности. Но скажу: меня удивляет односторонняя позиция некоторых товарищей. Продукцию планируют государственные органы — забывать о том не надо. Но рабочую инициативу всегда поддержим. Однако, как говорится, с вышки виднее.

Гудок оповестил об окончании перерыва. Все собравшиеся быстро расходятся. В сквере остаются Курепин, Башлыков, Капитолина Андреевна и Саня, попрежнему сидящая в отдалении.

Башлыков (Курепину). Нет, не по душе мне ваша произвольная беседа. (Капитолине Андреевне.) Тут явно кто-то кого-то кому-то противопоставляет. (Курепину, жёстко.) А вообще дело, скорее всего, похоже на беспринципную склоку.

Курепин. Склока?

Башлыков. А ты не серчай, батюшка! (Капитолине Андреевне.) Ну, пойдём по цехам. (Похлопав по плечу Курепина.) И ты, мудрец, с нами.

Втроём уходят в цех.

Саня. Мама!

Капитолина Андреевна (задержалась, вернулась к Сане.) Что тебе?

Входит Агриппина Семёновна.

Саня. Я решила в печатный. К Анюте Богдановой.

Капитолина Андреевна. Вот, вот, выбирай подружку по нраву.

Агриппина Семёновна (усмехнувшись). Нрав кроткий… Яблочко от яблоньки!

Они стоят друг против друга — трое Солнцевых, — взбудораженные, воинственные, такие, кажется, разные и всё же удивительно похожие одна на другую, — бабушка, дочь, внучка. Резко повернувшись, Капитолина Андреевна уходит в цех.

Агриппина Семёновна. Ишь, вскипела! Да, мы, Солнцевы, все кипучие. Пойдём, Саня. (Вахтёру.) До завтра, Петрович!

Козырнув Солнцевым, вахтёр широко распахнул дверцу проходной. Агриппина Семёновна и Саня выходят за фабричные ворота.

Занавес

Картина третья

У КУРЕПИНА

Светлая, просторная комната в новом доме. Во всю стену полки с книгами. Книги стоят нестройно: их часто достают с полок. Четверо сыновей Курепина, от девяти до четырнадцати лет, — упитанные, здоровые пареньки. У всех, как у отца, густые, широкие брови. Младший, Вовка, встав на подоконник, выглядывает на улицу, поджидая появления отца. Трое других настраивают трубы. У каждого из них труба по росту — от маленького «тенора» до громадного «геликона». Жена Курепина, Варя, маленькая хрупкая блондинка с весёлыми кудряшками, быстро и ловко прибирает комнату, придавая ей нарядный вид.

Варя (добродушно ворчит). Хотя бы одну дочь мне! Некому по хозяйству помочь. Ты что за цветы принёс, Гоша? Лопухи какие-то. (Ставит на стол букет.)

Гоша. Лопухи? Рубль двадцать штука! Без мороженого остался.

Митя. Что дочка? Я к празднику самолично подушку для тебя вышью.

Варя. А ты не жди красных чисел на календаре.

Вовка (со своего караульного поста). Идёт! Идёт! (Спрыгнул с подоконника.)

Братья взяли наизготовку трубы, Вовка пристроился к ним, приложив к губам гребёнку, обёрнутую в папиросную бумагу. Варя, взяв дирижёрскую палочку и постучав ею по спинке стула, идёт к дверям. Звонок. Приводя в порядок причёску, отворила дверь мужу и взмахнула палочкой. Навстречу Курепину гремит марш. Это обычная семейная церемония в доме Курепиных. Но на лице Курепина нет добродушной улыбки. Варя мгновенно замечает подавленность мужа — ей редко приходилось видеть его хмурым.

Варя (взмахом руки останавливает оркестр). Голова болит, Ваня?

Курепин (хмуро). Когда она у меня болела…

Варя (сыновьям). Тише вы, ансамбль!

Ребята, за исключением Вовки, прекратили игру.

Курепин (махнул рукой; честолюбиво, по-отцовски). Да пусть играют…

Варя. Может быть, зубы?

Курепин. И зубы не имеют такой привычки.

Варя. Что же тогда? Ваня, что с тобой?

Курепин (мрачно). Склочник я… Давай склочнику ужинать. (Садится за стол и, увлечённый своими размышлениями, говорит с женой так, как будто уже объяснил ей всё по порядку, а теперь делает выводы.) Вот какая история, Варя. Кажется всё просто и ясно. Нам с тобой ясно, да. А Солнцевой, Башлыкову — нет, нисколько не ясно. Понятно?

Варя (соглашаясь). Понятно. Первое будешь?

Курепин (думая о своём). Может быть, я текстиль не так хорошо изучил. Допускаю. Что ж, из института — в армию, из армии — в партком. Незрелый текстильщик, верно… Биография моя на одной страничке через два интервала укладывается. Изучу текстиль досконально, будьте покойны! Но людей советских хорошо знаю. И вижу, хотят они полной жизнью жить.

Вовка (прерывая Курепина). Пап! Когда же мне-то?

Курепин. Чего тебе-то?

Вовка. Инструмент какой… У всех есть: и у Гоши, и у Мити, и у Севы. А у меня нет. Гребёнка мамина.

Курепин (строго). Ты мне склоки дома не заводи! (Глядит в удивлённые глаза сына. Хохочет.) Склочник… (Приласкал.) Куплю, куплю тебе трубу, старик. Если сам в трубу не вылечу.

Сева (заметив перемену в настроении отца, шёпотом). Мама, по-моему, всё в порядке. Ударим по гуслям!

Варя кивнула головой, «ансамбль» заиграл душевную певучую мелодию. Курепин, вначале занятый своими мыслями, отстукивает такт ногой, затем, увлекшись мелодией, подхватывает её своим не сильным, но за душу берущим голосом.

Курепин (оборвав песню). Гоша, подай-ка мне вот с той полки.

Гоша (перебирая книги). Эта? Нет? Эта? А, знаю, чего тебе надо! Наизусть скажу… (Встав в позу трибуна.)

Нам пить в грядущем

все соки земли.

Как чашу,

мир запрокидывая…

Варя. Грусть-тоска прошла?

Курепин. Подогревай первое!

Звонок. Варя открывает дверь. На пороге Капитолина Андреевна.

Капитолина Андреевна (в смущении, переступая порог). Не ждал, парторг, гостью? А я зашла. Квартиру тут по соседству смотрела. Слышу, оркестр гремит. У вас, что ли, музыка?

Варя. У нас, Капитолина Андреевна.

Капитолина Андреевна. Может, и сегодня какое-нибудь торжество? (Курепину.) Вчерашнее-то я прозевала. А сегодня что?

Курепин. Да нет, ничего особенного.

Варя. Сегодня, как вчера, а завтра, как сегодня. Вечер пришёл, семья собралась — вот и праздник, вот и музыка.

Капитолина Андреевна. Может, я помешала? Простите…

Варя. Что вы, Капитолина Андреевна! Садитесь, пожалуйста.

Курепин (о тон жене.) Что вы, что вы, Капитолина Андреевна!

Вовка (в тон отцу.) Что вы, что вы, Капитолина Андреевна. Мы всегда гостям рады.

Капитолина Андреевна. Ишь ты, ухарь какой! Чем занимаешься?

Вовка. В каком смысле?

Капитолина Андреевна. В прямом, разумеется.

Вовка. Соловья Седова разучиваю.

Капитолина Андреевна. Ну, и как?

Вовка. Задушевно пишет. Жалко, инструмента нет своего. Вот, гребешком пробавляюсь…

Капитолина Андреевна. Ну, орёл! (Ребятам.) А вы что умолкли? Без меня-то как веселились!

Варя. А правда, мальчики. Приготовились, начали.

Ребята «ударили» плясовую. Вовка ведёт соло на гребешке.

Капитолина Андреевна. Лихо у вас получается.

Оркестранты оборвали игру.

Вовка. Извините, нам пора в клуб, на репетицию. (Отцу.) Ну, что это за инструмент, папа! Я на севиной трубе любую партию на слух могу.

Капитолина Андреевна. Хвалишься.

Вовка. А вы послушайте. (Берёт у брата трубу, выдувает с трудом какие-то непонятные звуки: «Пу-пу-пу…»)

Капитолина Андреевна. Какая же это партия? Этак-то и я сумею.

Вовка. Партия «корнета-пистона» из сочинений Соловья Седова.

Капитолина Андреевна (смеётся). Ну, в вашем доме скуки не бывает!

Вовка. Извините, на репетицию опаздываем.

Учтиво поклонившись, братья выходят.

Капитолина Андреевна. Ну, орлы! (С нескрываемой завистью.) Дружно живёте! А у меня дома каждый в свою дуду. И отчего так, не знаю.

Варя подаёт на стол печенье, чай. Выходит.

Курепин (пододвигая стакан Капитолине Андреевне). Прошу стаканчик!

Капитолина Андреевна. Что ж, давай. На Руси, говорят, никто ещё чаем не подавился. (Выливает чай из стакана на блюдце, отхлёбывает маленькими глотками.) Хорошая у тебя семья, Курепин. Молодцы-то какие растут!

Курепин. Да я и сам ничего парень. (Смеётся.) А что, нет?

Капитолина Андреевна. Хорош! (Пауза.) Цены б тебе не было, да мудришь и притом упрямствуешь. Я сама человек и упрямый и, говорят, даже резкий.

Курепин. Самокритично о себе думаете.

Капитолина Андреевна. А что же скрывать? Критикуй, пожалуйста, спасибо скажу. Но с толком критикуй.

Курепин (пододвигая сахарницу.) Сахарку берите. Больше берите.

Капитолина Андреевна. Давеча чёрт-те что напорол, а теперь подслащиваешь!

Неловкая пауза.

Я вот зачем к тебе, Курепин… Да перестань улыбаться-то! Тяжко тебе сейчас — не вижу, что ли?

Курепин. Тяжко.

Капитолина Андреевна. То-то. Сам виноват. Ты, пожалуйста, работай самостоятельно, я не набиваюсь к тебе ни в наперсницы, ни в наставницы, по помогать мне ты обязан. На то ты парторг, на то я директор фабрики. А вместо помощи развёл дискуссию. О чём думать сейчас надо? Задача перед нами стоит государственная: надо людей одеть быстро. А ты всё дискустируешь… Скажу просто: худо дело оборачивается. Башлыков руками разводит; либо, говорит, парторг ваш сети плетет либо просто живого дела не знает. В эмпиреях парит.

Курепин. На то он и Башлыков!.. Мало — сам живёт по принципу «потихонечку да полегонечку», так ещё и вам мешает.

Капитолина Андреевна. Да ты что? Я в работе вся и ни себя, ни других щадить не умею. Ничего другого не знаю, ничем иным не живу… Хоть и женщина я… Вовсе ты меня не понимаешь. С Сергеем дружил, воевал вместе, а мне чужой.

Курепин. Знаю я вашу жизнь. Строго живёте — подвижнически. Только что на гвоздях не спите, как Рахметов. Знаю. Все знают… А я бы всю её переворошил, перетряхнул бы, эту вашу строгую, безукоризненную жизнь. Верно, не подружился я с вами, хоть и слово Сергею давал.

Капитолина Андреевна. Что же… По заказу дружбы не склеишь.

Курепин. Дружбу с вами добуду, только не за чаем с вареньем. Повоюем и подружимся.

Капитолина Андреевна. Шутишь. Лучше скажи мне, Курепин, на «Москвичке» нашей долго трудиться намерен? Или поспокойнее место ищешь? Ты человек учёный, кабинетный.

Курепин. Смешной вопрос. Я на «Москвичке» не гастролёр. А впрочем, где бы ни работать — по своему разумению работать.

Капитолина Андреевна. Скажите, гордыня какая! Тебя партия поставила.

Курепин. Отсюда и гордыня — партия меня поставила. Тем и дорожу.

Капитолина Андреевна (примирительно.) Я просила товарища Башлыкова не придавать значения разговору в проходной. На то он и проходной. (Протянула руку, дружески.) Мир, парторг!

Курепин. Мир, Капитолина Андреевна! Только одно условие: разберитесь вы в ошибках своих.

Капитолина Андреевна (выдержке её и доброжелательности приходит конец). Ты опять своё? Ну, что же… Коли так, — повоюем! Чудачка, думала помочь. Самолюбие своё по боку, дай, думаю, зайду первая. Переживает парень. Хочешь войны — повоюем.

Курепин. Повоюем, Капитолина Андреевна. Только война будет не обычная. Я за вас воевать буду, вы против меня. Я воюю за то, чтобы вас от ошибок уберечь, а вы их множите… Что же, повоюем.

Капитолина Андреевна. Не воевать тебе надо, а разоружаться скорее. За философией потому и прячешься, что живого дела боишься. А боишься потому, что не знаешь его. Говоришь затейливо, красно… Саньку удивишь, меня — нет!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвёртая

НА КАНАЛЕ ИМЕНИ МОСКВЫ

Осень. Воскресный день. Предвечерний мягкий свет. Вдали водная гладь, архитектурные сооружения канала. На первом плане — берёзовая роща, выходящая к берегу, и зелёный мысок, удобный для рыбаков. Плывёт яхта. Из рощи доносится песня под гитару. Это поёт Михеев. Сегодня здесь гуляют текстильщики «Москвички». Курепин и Вовка удят рыбу.

Вовка (отцу, ворчливо). Всю рыбу перепугали ваши фабричные. Купаются, шумят. Ты как хочешь, папа, а я с массовкой в другой раз не поеду. Без толку день просидим. (Наживляет червяка.) И потом эта штука (указывает на удилище-коротышку)… неполноценная. Пап… когда ты мне нормальное камышовое удилище купишь? А это что, над рыбаком насмешка! У Гоши есть, у Мити есть, у Севы есть, а у меня? Посох! Обидно даже. Вроде как не сынок тебе, а пасынок.

Курепин. Скандалист ты у меня, Вовка! Удивляюсь: в кого только? Отец с матерью — тихие, мирные люди. (Обнял сына.) На! (Даёт свою леску.) Бери, бери — дарю!

Вовка. Ох, какой ты молодец у меня, папа! Умеешь правильные выводы делать из критики.

Яхта пристала к берегу. Видна её стройная мачта. Не берегу появляются Значковский и Саня.

Саня (заглядывая в котелок). Много наловили?

Вовка (закрывает котелок). Считать рыбу не разрешается.

Саня. Почему?

Вовка. Клевать перестанет.

Саня (смеётся). Ишь ты, знаток!

Вовка. Лучше, если б нам не мешали. Рыбу спугнёте.

Значковский. Просим прощения. Мы в сторонке посидим.

Значковский и Саня усаживаются в сторонке, поближе к яхте.

Саня. Какая прелесть — ваша яхта! Неужели собственная?

Значковский. Кровная! Два года в отпуск не ездил, премиальные на оснастку ухлопал. Зато и чувствую себя на ней Христофором Колумбом. Вступайте, Александра Сергеевна, в экипаж моего корабля. В осенней рогате будем участвовать. А хотите, по Волге к Жигулям спустимся! Я, знаете ли, немного эпикуреец.

Саня (перебивает его, думая о своём). Скажите, Геннадий Семёнович, можно ли такие вот краски (кивком головы указывает на закат) перенести на ткани?

Значковский. Ах, вот что! Вы всё о тканях. Можно, отчего же нельзя!

Саня. А что для этого нужно?

Значковский. Особенные краски. Особенный текстиль. Особенная квалификация рабочих. На нашей фабрике об этом лишь можно мечтать.

Саня. А я только и делаю, что мечтаю. Помогите мне, Геннадий Семёнович.

Значковский (серьёзно, даже несколько грустно). Недавно товарищ Курепин публично назвал меня бюрократом. Так вот присвоят ярлычок и носи его!

Саня. Ну, какой вы бюрократ. Вы поможете мне?

Значковский. Вам помогу. Слово Значковского!.. Спойте что-нибудь, Саня.

Саня (застеснявшись). Не умею.

Значковский. Я помогу. (Мягким баритоном поёт «Белеет парус одинокий».)

У Сани стеснительности хватает не надолго. Следующий куплет они поют вдвоём.

Вовка. Ну, распелись! Уйду я отсюда. Пойдём, папа, ну-их!

Курепин (ему здесь удобно). Ерш на эту песню замечательно клюёт. Сиди, Вовка.

Значковский (Сане). Оставляю вас на минутку — яхту с якоря сорвало.

Во время этой сцены несколько раз появлялся Игорь в форме курсанта военного училища. У него в руках папка для рисунков. Терзаемый восемнадцатилетним мужским самолюбием, он хочет, чтобы встреча с Саней выглядела случайной. Сделав две — три восьмёрки, возникает наконец перед Саней.

Игорь (делая удивлённое лицо). Саня! Вот не ожидал!

Саня. Игорь! И в форме… Тебе идёт. Учишься?

Игорь. Учусь.

Саня. А здесь что делаешь?

Игорь. Так… кое-какие этюды.

Саня. Значит, о дворцах с фонтанами не забыл?

Игорь. К моим дворцам путь далёкий. Я приду к ним, да сам не знаю — не скоро, А что у тебя, Саня?

Саня. Издали, Игорь, всё кажется ясным, простым. А к машине встала — не ясно и не просто.

Игорь. А я, знаешь ли, открытие сделал.

Саня. Так скоро?

Игорь. Не смейся, Саня. Для себя открытие. Аттестаты зрелости у нас с тобой есть, а сами вовсе зелёные…

Саня. А ты другим был, Игорь!

Игорь. Ботанику, географию знаем, людей — нет. А значит, и жизни не знаем. Сколько в ней неожиданного! Я недавно забрёл в агроград под Загорском. Довелось ночевать у одного бригадира. Что за люди! А сам бригадир! Человечище!

Саня. В агрограде я не была, а на фабрике нашей таких людей вижу… Они везде, Игорь. Моя Анюта твоего бригадира стоит. С альбомом не расстаёшься? Молодец!

Игорь. Привычка уж такая — всегда под рукой.

Саня. Очень мне твой альбом нужен. Не обижайся, для дела скромного, небольшого.

Игорь. Какого?

Саня. Давай, Игорь, поищем рисунок для ткани, такой, такой… Ну, пусть художники фабричные удивятся!

Игорь. Для ткани?.. (Пожав плечами.) Представить не могу.

Саня. Ещё обидишься, чего доброго? Мужчина! А ты не задирай нос. Нужен простой, ясный, благородный рисунок, как… как хорошая песня!

Игорь. Рад служить. У меня свободного времени много. А в Москву — вместе?

Возвращается Значковский.

Значковский (Сане). Всё в порядке! Можем плыть дальше.

Саня (Игорю). Вместе и поплывём. (Значковскому.) Геннадий Семёнович, мой товарищ Игорь Бобров. Он — с нами?

Значковский. Я с удовольствием… Но яхта, к сожалению, двухместная.

Игорь (сконфужен). Я тут с компанией, на машине мы… (Гордо раскланялся, отошёл в другую сторону, оглянулся на Саню.) А я-то, я-то в рассуждения пустился… О судьбе поколений мечтаю… Эх, дурень! (Ушёл в рощу.)

Появляется Нина Логвинова, за ней Михеев с гитарой. Не замечая рыбаков, они удобно усаживаются поодаль от них на бугорке.

Михеев. Ну как же, Нина?

Нина. Сам знаешь.

Михеев. Нина, бросил, честное слово, бросил. (И уже трагически.) С прошлого понедельника бросил… (Угрожающе.) И, знаешь, не тянет… Не веришь? (Тяжело вздохнув.) Вижу, заклинания мои надоели вам, Нина. Может, спеть?

Нина. Пожалуй.

Михеев (сделав на гитаре несколько виртуозных аккордов, напевает).

Что ты жадно глядишь на дорогу

В стороне от весёлых подруг?

Знать, забило сердечко тревогу—

Всё лицо твоё вспыхнуло вдруг.

Вовка. И этот запел?

Нина (Михееву). Я Ивану Ивановичу несколько слов скажу.

Михеев. И песня её не берёт…

Нина. У меня к вам вопрос, Иван Иванович. Молодёжь хочет создать образцовую бригаду.

Курепин. Сегодня молодёжь хочет отдыхать, Нина. Экая благодать-то вокруг!

Нина (виновато). Извините, Иван Иванович…

Курепин. О-о-о! Обиделась? Ну, ну, говори, какую бригаду?

Нина. Бригаду печатников! А рисунки возьмём у Сани Солнцевой. Поддержите нас, Иван Иванович!

Курепин. Да сколько она на фабрике работает, Саня Солнцева?

Нина (запальчиво). Тут уж я скажу вам, Иван Иванович, от имени всей организации: Саня очень, очень способная! (Заметив Саню и Значковского, появившихся только что, смутилась.) Да вот и она! Саня, я о тебе речь веду.

Курепин. Ты сама-то что скажешь, Саня?

Саня. Пусть Геннадий Семёнович скажет сначала.

Значковский (обстоятельно). Позвольте, товарищ секретарь партийной организации, высказать беспартийному специалисту своё мнение об инициативе молодых товарищей.

Курепин. Слушаю, слушаю.

Вовка (неодобрительно посматривает на собравшуюся компанию). Всё пропало!

Значковский (наклонился, поднял несколько галек и, забыв о маленьком рыбаке, бросает их одну за другой в воду.) Среди молодёжи…

Вовка. А-а-а!.. Только клёв начался!

Значковский. Извини меня, мальчик! (Курепину.) Славный какой! Да. Среди молодёжи возникла идея: выпускать продукцию наивысшего класса. Так сказать, наступление на старину. Похвальное дело! Разумеется, нужны большая техническая консультация, наилучшие краски, вообще, всякое содействие. Я хотел бы оказать такое содействие Александре Сергеевне Солнцевой.

Курепин. Наступать на старое нужно широким фронтом. Не одной Сани Солнцевой забота.

Значковский. Разумеется! Но разведчики должны идти вперёд. Разведка необходима.

Курепин. Кто же вам мешает?

Значковский. Насколько мне известно, директор фабрики возражает против подобных, как она выражается, эмпирей. Могу ли я рассчитывать на поддержку партийной организации? Вы меня однажды перед товарищем Башлыковым бюрократом выставили. А я, знаете ли, буквально загорелся этой идеей.

Курепин. Пробовать, искать пути — ваше право, даже обязанность. (Отходит в сторону со Зна-чковским.) Товарищ Значковский, экспериментируйте, ищите… Но я же вам говорил: займитесь вы, наконец, серьёзным делом — обобщите опыт стахановцев, наладьте обучение на фабрике.

Из рощи выходит Анюта, окружённая девушками. Песня.

Нина. Ты кстати, Анюта! Твоего совета ждём.

Анюта. Спеть могу. Советы не даю. Особенно по воскресеньям.

Нина. Сани касается.

Анюта. Саньку люблю!

Курепин. Довольна ею?

Анюта (обняла Саню). Умные руки и голова золотая!

Курепин (Нине). Поговорите с директором.

Анюта (Сане). Мамаша-то, Капитолина Андреевна, где?

Саня (с грустью). У неё дела. У неё всегда дела. Кажется, вся фабрика время нашла погулять, а она в кабинете.

Михеев (вышел из задумчивости, ударил по струнам). Эх, жизнь наша!

Вовка (возмущён до крайности). Опять шум! Ну, как хочешь, папа, я уйду. Ну вас всех! (Решительно, замотав леску и захватив котелки, идёт по берегу).

Курепин. Стой, брат, стой! Ну, индивидуалист! (Идёт за Вовкой.)

Нина, Значковский, Михеев отправляются вслед за Курепиным под звуки гитары Михеева. Саня и Анюта остаются вдвоём.

Анюта. Через три дня, Саня, в отпуск ухожу. Ты на моё место встанешь.

Саня. Доверяешь? Не боишься, что подведу?

Анюта. Всегда так работать будешь — счастье к тебе придёт.

Саня. Тебе спасибо, Анюта. Твоя наука.

Анюта (тихо). А я сына рожу! Моё счастье с твоим поспорит: тебе — слава, мне — сын.

Саня. О славе рано говорить, Анюта.

Анюта. Не рано. Только додумай то, что я не додумала. Ты рекорд поставишь, один — другой. Хорошо. Нинка доклад о тебе сделает. Фотографии в цеху повесят. Ты, главное, не прогляди. Ткань-то надо выпускать такую, чтобы радость людям несла! Чтобы все фабричные наши голову подняли — вот что мы сотворить можем! Понимаешь?

Саня. Во сне вижу, Анюта! А ты скажи, только совсем откровенно: не будет тебе обидно издали смотреть, как чужие руки твоё дело делают?

Анюта. Ты, Санька, глупости не говори! (Вдруг задумалась.) А если и обидно? Я знаю, как с самолюбием совладать. Помогать тебе приду. Чем злее буду, тем подмоги от меня больше. Так-то по-советски получится! Верно?

Саня молча обняла подругу.

А вот матушка твоя не верит нам.

Саня. Думаешь, не горько мне? Странно мы с матерью живём. Очень я её люблю, и она меня, знаю, любит, а не понимаем друг друга. Или постарела мама?

Анюта. Постарела? Вот тётя Груня — на три десятка старше, а всё молодая. Когда фабрику нашу эвакуировали, Агриппина Семёновна подружек своих собрала, всех нужных людей нашла и на пустом почти месте производство наладила. Даром, что ли, бабушку твою хозяйкой на фабрике зовут? Да какая ещё хозяйка! Бухгалтерии не знает, так она план на машины считала. Позвонит ей начальство: «Сколько сегодня процентов?» Агриппина Семёновна поглядит в окно, посчитает грузовики и рапортует: «Проценты не считаны, а машин за место пяти шесть отправляю. А проценты ты уж, батюшка, сам выведи». Вот она какая, бабуля! А к станку подойдёт — каждую скатку на ткани заметит. Краска, говорит, блёклая, неживая, — оттенок ей, вишь ты, не нравится! Волосы седые, глаза молодые. Нет, Саня, не в годах причина.

Саня. Сама так думаю… (Упрямо.) И что ни говори — молодая она, мама моя!

Входят Гермоген Петрович и Дарья Тимофеевна.

Тётя Даша, какая вы нарядная сегодня! Какое чудесное кружево! (Рассматривает воротник на платье Дарьи Тимофеевны.) Это старинная работа?

Дарья Тимофеевна. «Вениз» называется.

Гермоген Петрович. Отличная вещь!

Саня. А что если сделать такой рисунок для нашей первой ткани? Как ты думаешь, Анюта?

Анюта. Ткань не кружево.

Саня. Но если взять рисунок? Посмотри, какой он чистый, прозрачный! Да вот жаль только — заграничный.

Дарья Тимофеевна. Это почему ж заграничный?

Саня. Так ведь сами сказали «вениз» — венецианское, значит?

Гермоген Петрович. Окстись ты, девушка! Да ты знаешь, какое это кружево? Объясни-ка ты ей, Дарья Тимофеевна!

Дарья Тимофеевна. Оно, верно, «вениз» называется. А почему? Его наши купцы под видом венецианского продавали, а скупали-то купцы его у деревенских баб да монашек.

Гермоген Петрович. По всей России эти кружева славились. Ты приглядись к нему, рисунок-то какой, угадываешь? Нет? Ну, слушай. Картин-то в монастырях не держали, образцов монашкам неоткуда было взять, так они узоры эти зимой с окон снимали. А в Венеции-то, поди, и морозов не бывает.

Саня и Анюта, обняв за плечи Дарью Тимофеевну и Гермогена Петровича, уходят с песней в лес. Автомобильный гудок. Входят Капитолина Андреевна и Звягинцев. Сегодня Капитолина Андреевна праздничная, помолодевшая, задорная. Звягинцев с восхищением следит за каждым её движением.

Капитолина Андреевна (задорно). Что, Антон, есть у вас на Байкале прелести такие?

Звягинцев. Приедешь — увидишь.

Капитолина Андреевна (посмеивается). Вряд ли в ваших краях буду.

Звягинцев. На экскурсию хотя бы. Байкал, знаешь ли, — восьмое чудо мира.

Капитолина Андреевна. На экскурсию? (Смеётся.) Ха-ха-ха! До чего неподходящее время!

Звягинцев. А чем неподходящее?

Капитолина Андреевна. Я и говорю: самая золотая пора для туристских походов, экскурсий, прогулок всяких. Разоденемся в цветастые шелка — и ну веселиться!

Звягинцев. А почему и не повеселиться? Делу — время, потехе — час.

Капитолина Андреевна (усаживается на пенёк). И что это за мужики пошли? Чудаки какие-то! Ты голубых песцов разводишь, парторг мой о тряпках многоцветных мечтает. Дескать, для вас всё это, для советских женщин. А вы спросили нас, советских женщин: до голубых ли песцов нам, до многоцветных ли тканей?

Звягинцев. И спрашивать нечего. Сам знаю.

Капитолина Андреевна. Э-эх ты, провидец! Время-то какое? Война кончилась, а пушки не смолкли.

Долгая пауза.

Звягинцев. Ну, и что ж, по-твоему, шинели всем теперь надеть, бурки казачьи? Не спать, не есть, не веселиться, значит? Всё по боку? А вот народ наш по-другому смотрит.

Капитолина Андреевна. Как же он смотрит?

Звягинцев. Пушки пушками, забывать про то не надо, говорит народ. Но пришла пора новую жизнь строить. Каждый день наполнять счастьем… А ты на жизнь-то из окна своего кабинета смотришь. Ты оглянись — у тебя глаза по-другому засветятся! Эх, кабы да моя воля, я бы тебя насильно в отпуск отправил к нам на Байкал, чтобы нашими сибирскими ветрами из тебя всю эту дурь повыдуло.

Капитолина Андреевна. Ишь ты, богатырь какой! Отправил бы! Кабы, да ни бы!

Входят Саня и другие.

Саня. Как хорошо, что ты приехала, мама!

Капитолина Андреевна (Сане, тихо). Неудобно. От коллектива, скажут, отрывается. (Всем, нарочито громко.) Веселиться приехала!

Гермоген Петрович (про себя). Неужто отважилась?

Капитолина Андреевна. Гостя сибирского привезла. (С иронией.) Вот он, восьмое чудо мира! С воскресным днём, люди добрые!.. Музыка-то у вас есть, по крайней мере? (Курепину.) Скучный ты какой сегодня, парторг.

Как бы в ответ на слова Капитолины Андреевны в роще заговорил аккордеон. Полилась зажигательная мелодия пляски. Капитолина Андреевна лихо, по-молодому распрямила плечи, отвела руки за голову и пошла по кругу, приглашая Антона.

Ну, Антон, покажи, как у вас, на Байкале, пляшут.

Звягинцев (смущённо). Не выучился, к превеликому сожалению. (До глубины души обиженный и оскорблённый всем только что происшедшим разговором, всем поведением Капитолины, улучив момент, не сказал, а прошипел скорее.) Прощ-щ-щ-ай!.. (Ушёл.)

Капитолина Андреевна (едва не бросилась вслед за Звягинцевым, но самообладание удержало её; продолжая плясать). А ты, парторг? Говоришь — жизнь обожаю! Какой же ты после этого жизнелюб, ежели сплясать не можешь. (Она пляшет всё бойчее и задорнее, вихрем проносится мимо Курепина.) Видать, в читальнях просидел брюки?

Курепин. И не одну пару. Да уж как-нибудь, по-студенчески! (Он лихо пускается в пляс, отбивая присядку вокруг Солнцевой.)

Занавес

Картина пятая

НА ФАБРИКЕ

Печатный цех. За окнами зимний городской пейзаж. Застеклённая перегородка во всю ширину стены. За ней печатные машины, силуэты которых отражаются на стекле. По эту сторону перегородки стол мастера, несколько стульев, скамейка. У стола стоят Значковский, Нина Логвинова, понурый Гермоген Петрович. Трещат телефоны. Прибегают девушки, что-то шепчут Нине, убегают, возвращаются, снова убегают. У Значковского вид капитана на мостике. Старый мастер не успевает отвечать на звонки. Наконец, махнув обеими руками и тяжело вздохнув, отошёл в сторону.

Значковский (Гермогену Петровичу, энергично). Не люблю повторять распоряжения. (Нине.) Дело пойдёт, товарищ Логвинова! Ох, как пойдёт!

Звонит телефон.

Гермоген Петрович (снимает трубку). Так точно, печатный. Здесь он, у нас. Вас, товарищ Значковский. (Передаёт трубку.)

Значковский. Алло! Я, Иван Иванович. (Ещё более жизнерадостным тоном.) Да, экспериментируем! Что вы, ваши сомнения напрасны! Вы же знаете: я сам колорист. Всё проверил. Валики? Валики изготовлены тоже новым, фотохимическим способом. Нет, не беспокойтесь. Заходите минут через пятнадцать — двадцать. Ах, вы в министерстве… А мы уже начинаем… Не сомневайтесь. (Кладёт трубку. Гермогену Петровичу.) И никого близко не подпускайте. Под вашу ответственность.

Гермоген Петрович (хмуро). Очень, конечно, извиняюсь, Геннадий Семёнович, только ничего понять не могу… Что такое тут делается? Суета, беготня! Разве нельзя экспериментировать тихонечко, спокойненько, вечерком?

Значковский. Ну, Гермоген Петрович, огонька у вас не стало! Не узнаю старой гвардии! Валики-то хороши?

Гермоген Петрович (махнув рукой). Я уж и сам не знаю; голова, извините, кругом идет. Валики?.. Я уж говорил — не каждый красивый рисунок можно использовать в производстве нашем. Узоры-то больно мелки. А уж ежели рискнули, то валики-то надо было изготовить ручным способом, а не фотохимическим.

Значковский. Вы что же, хотели растянуть на три — четыре месяца? Покамест наши гравёры пыхтели бы над рисунком, у наших новаторов остыл бы весь пыл. Быстрота и натиск — вот стиль новаторов. Верно, товарищ комсорг?

Нина. Вы уверены в результате, товарищ Значковский?

Значковский. Знаете, как поётся в популярной песне? «Если песню запевает молодёжь, молодёжь, молодёжь…»

Входит оператор кинохроники.

Оператор. Привет! У вас что новенького, товарищ Значковский?

Значковский. Всегда вам новенькое подавай. (Кокетливо.) Не напасёшься на вас! Но сегодня вы угадали. Стахановка Солнцева выпускает ткань совершенно нового, я бы даже сказал, сенсационного образца.

Оператор. Где Солнцева? Где она?

Значковский. Минуточку! (За перегородку.) Саня!..

Едва появилась Саня, как оператор уже заснял её.

Нина. Погодите, что вы делаете? Ещё нет ни метра ткани.

Оператор. Ткани нет — ткань будет. (Снимает Саню с разных сторон.)

Саня. Да бросьте вы, пожалуйста!

Гермоген Петрович (сокрушённо качает головой). Иисусе Христе, синематограф явился!

Оператор (наступил на Саню). Всё понятно, скромность. О чём толковать!

Саня. Ну что вы затеяли, Геннадий Семёнович?

Значковский. Что поделаешь! Ничего не поделаешь. Новаторство. Теперь о вас вся Москва, вся страна узнает! Смотрите, Саня, не подведите!

Капитолина Андреевна (появилась у входа в цех). Уже и репортёр здесь! Звёзды с неба хватаешь, Саня?

Саня. Я-то при чём?

Капитолина Андреевна. Никто у нас в семье под фотоаппарат не лез. Из молодых, да ранняя. Срам!

Саня. Как ты можешь, мама?

Оператор. Отличный сюжет! Мать — директор, дочь — новатор! Смотрите через два дня кинохронику! Сейчас, виноват, спешу на стадион. (Значковскому.) Текстовку попрошу по телефону. Вечерком звякну. Желаю успеха! (Улетучился.)

Нина. Мы просим вас, Капитолина Андреевна, проследить за выпуском новой ткани. Все работы — начиная от рисунка и кончая гравировкой — выполнены молодёжью. (С гордостью.) Даже Гермогена Петровича не беспокоили.

Капитолина Андреевна. Как начинали, так и кончайте. Пойдём, Гермоген Петрович, наверх. Поглядим, что получится.

Саня. Почему ты не хочешь помочь нам, мама?

Капитолина Андреевна. Вам захотелось испортить полсотни метров? Я разрешила. Что ещё хотите?

Саня. Гермоген Петрович! Куда же вы?

Капитолина Андреевна (увлекая мастера). Твою «узорную» ткань принимать. (Повелительно.) Идёмте, идёмте, Гермоген Петрович!

Гермоген Петрович. Но моё место… Такой ответственный момент…

Капитолина Андреевна (жёстко). Идемте!

Гермоген Петрович. Ничего не понимаю… (Пожав плечами, поднимается вверх по лестнице вслед за директором.)

Значковский (подмигнув Сане, вполголоса). Самолюбивая! Ну, начнём, пожалуй! Да что вы, Саня? Оробели? Я же с вами!

Саня (Нине). Ах, как Анюта сейчас нужна!

Значковский. Включайте машину. Смелее за дело, Саня! Смелее!

Саня вышла за перегородку.

(Нине). А мы с вами, товарищ комсорг, посидим, покурим. Не надо мешать. (Усаживается за столом с значительным, даже торжественным выражением лица.)

Нина нервно ходит взад-вперёд. Долгая пауза. Появляются Агриппина Семёновна и Игорь.

Агриппина Семёновна (Игорю). Здесь ты её и дожидайся. А то выдумал со старухой рассуждать. Очень тебе интересно!

Игорь. Неудобно всё же… Я тут человек посторонний.

Агриппина Семёновна. Военному человеку всюду почёт. (Нине.) Да на тебе лица нет, матушка! Что тут у вас?

Нина. Большой молодёжный эксперимент задумали. А сейчас всё у Сани в руках.

Агриппина Семёновна. Ишь, мастерицу нашли!

Нина. О-о!.. Вы её не знаете! (Прислушавшись к шуму машины за перегородкой.) Начали!

Агриппина Семёновна. Да уж не «узорную» ли?

Нина. Её!

Агриппина Семёновна. Ой!.. Пойду погляжу.

Значковский (вежливо преграждая путь). Смутите девушку, не стоит. Она сию минуту предстанет перед вами победительницей. Сию минуту.

Долгая, напряжённая пауза. Из-за перегородки появляется Саня, перепачканная красками.

Нина. Ну, как?

Саня. Не знаю. Машина работала хорошо.

Значковский. Значит, всё в порядке. В остальном я уверен. (Нине.) Идёмте проследим за процессом химической обработки. (Уходит с Ниной.)

Саня (не видя бабушку и Игоря, поднимается по лестнице, но вдруг, раздумала.) Нет, не пойду. Здесь дождусь лучше.

Агриппина Семёновна. Вот, внучка, дружок твой. Звонит в квартиру. Открываю. «Саня дома?» — спрашивает. Нет, говорю. «Хорошо, — говорит, — к вам-то я и пришёл». Очень я ему нужна! (Поднимается по лестнице.)

Игорь (холодно, официально). Именно в том и дело — я рассчитывал застать только бабушку… Но это, в конце концов, значения не имеет. И вообще тебе сейчас не до меня.

Саня (рассеянно). Здравствуй, Игорь.

Игорь. Добрый день. Я не искал встречи… Я по делу.

Саня. Заходи к нам вечером. А сейчас…

Игорь. Не волнуйся. Я тебя не задержу. Я на минутку. Ты просила поискать рисунки.

Саня (равнодушно). А, рисунки…

Игорь. Я ходил по музеям, по старым усадьбам. Я даже благодарен тебе за поручение. Вот, пожалуйста! (Подаёт Сане папку с набросками.)

Саня (листая эскизы). Молодец какой! Да ты просто молодец, Игорь!

Игорь (басит). Ну, я пошёл… Знаешь, Саня, если даже личных отношений у нас не будет, давай поддерживать производственный контакт. Идёт?

Саня (перебирая этюды). Да подожди ты, успеешь! (Достаёт один из рисунков.) Да здесь не только узоры! Что-то знакомое… Где ты рисовал парусник, Игорь?

Игорь (дрогнувшим голосом). Ты знаешь, где… Не подумай, что я следил за вами. Увидел, как вы уплывали под белым парусом в Москву. Мне стало грустно… В таких случаях поэт пишет стихи, а художник… Конечно, на цветной фотографии получилось бы лучше… Ну, я пошёл…

Саня (впервые смотрит на Игоря с такой ласковой насмешливой улыбкой. От этой улыбки Игорю становится совсем не по себе. Перебирая рисунки.) А это где рисовал? Знаю, знаю. Вот этого не угадаю. Здесь мы с тобой не были.

Игорь. Да, это фантазия. Я был один. А хотелось, чтобы и ты была тоже.

Саня. Где же ты видел такую рощу?

Игорь. Под Загорском. Помнишь, я говорил тебе об агрограде?

Саня (смотрит широко раскрытыми глазами то на Игоря, то на его рисунки, говорящие в сущности о признании в любви.) Мы обязательно, обязательно поедем туда, Игорь. Слышишь?

Игорь (глухо покашливая, переминаясь с ноги на ногу). Да, слышу… Я познакомлю тебя с Рыжовым. И вообще мы много поездим, а лучше пешком походим. (Сухо.) Это не значит, конечно, что я рассчитываю на какие-то личные отношения…

Саня (улыбаясь). Конечно. Только производственный контакт.

Игорь. Я пошёл. (Пожав руку Сане, уходит.)

Сверху спускаются Капитолина Андреевна, Гермоген Петрович, Агриппина Семёновна, Нина и Значковский, который держит в руках кусок цветистой ткани.

Значковский (рассматривая ткань). Ну, о качестве судите сами…

Нина (смущённо). Пока что… Как же это? Был такой благородный рисунок!

Агриппина Семёновна (посмотрела на ткань, качает головой). Ворона в павлиньих перьях!..

Гермоген Петрович. Ваша правда.

Капитолина Андреевна (Значковскому). Ну, переворот совершили, а теперь, может быть, за дело примемся?

Нина (вполголоса, Сане). Как же так, Саня? Поражение?

Саня. Как видишь.

Нина. Товарищ Значковский, что же делать?

Значковский (бодро, как ни в чём не бывало). Созовём художественный совет, техническое совещание. А сейчас, Гермоген Петрович, поставьте старые валики. Работать вчерашний номер!

Агриппина Семёновна (в лицо Значковскому). Ну и крендель! (Гермогену Петровичу.) А ты-то, ты-то, батюшка Гермоген Петрович, куда глядел? Что гравировщики с рисунком сделали! Такой нежный рисунок. А ткань! Да на ней впору углем рисовать, а не узоры морозные печатать. Куда же ты глядел, батюшка?

Гермоген Петрович (укоризненно глядя на Нину). Молодёжь… Энтузиазм… Спешка… Начинать-то надо не с гравировщиков, а от ворот фабричных. (Уходит в цех за перегородку.)

Агриппина Семёновна. Срам! (Выходит.)

Нина. Побегу к Ивану Ивановичу! (Выходит.)

Значковский (отводит в сторону Саню). Саня, вам сейчас трудно. Трудно и мне… Но, знаете, есть хороший способ отделаться от неприятности. Вообразите, что она случилась с кем-нибудь другим. Я, например, всегда так делаю, и сразу на душе легче.

Саня (резко). А я и несчастий своих никому не отдам. Потому что они мои!

Пожав плечами, Значковский идёт молодцеватой походкой за перегородку.

Капитолина Андреевна. Теперь скажу тебе, как мать. Мы — Солнцевы — семья скромная. И резкое слово и спор стерплю. А фанфаронство всей душой ненавижу! Подумать только, какое кадило раздули: «Мать — директор, дочь — новатор!» На всю Москву срамота. Скажут, Солнцевы в знаменитости лезут, саморекламой занимаются. На экран захотели! Понимаешь, что натворила?

Саня молчит.

Была бы чужая, я бы пожурила, да и только. А тебе скажу: уходи с фабрики. Если добрым именем матери дорожишь…

Саня. А если не уйду?

Капитолина Андреевна. Я сказала, а ты решай. (Выходит.)

Саня, оставшись одна, долго смотрит на кусок материи. На её застывших глазах навернулись слёзы. Ткань выпала из рук. Входит Курепин.

Курепин (шутливо). А тебе телефонограмма. «Фабрика «Москвичка» Александре Солнцевой тчк Просим подробней описать достижения по выпуску образцовой ткани. Необходим текст для хроники».

Саня (телефонограмма показалась ей до последней степени обидной; схватив кусок своей ткани, подносит его к глазам Курепина). Вот, пошлите им! Нашли, кого снимать! Стыдно в глаза людям смотреть. Главное, дело-то какое загубили.

Курепин (рассматривая ткань). Беда твоя, вина моя. Кому доверился!.. Бюрократу Значковскому. Да какому ещё бюрократу — новой формации! Треск, шум, инициатива… И… провал. Ну, а что же дальше делать думаешь?

Саня. Вот именно, что дальше, Иван Иванович? Дана команда делать вчерашний номер.

Курепин. Ты делай вчерашний, а думай о завтрашнем.

Саня. Мне-то уж, видно, не придётся. Мать говорит: уходи с фабрики. Она словами не бросается. Не уйду сама — прогонит.

Курепин (как равный с равной, избегая опекунского тона). Беспокойно поначалу, Саня?

Саня. Почему поначалу? Я думаю, всегда беспокойно будет.

Курепин (довольный, улыбается). Неужели всегда?

Саня. А как же по-вашему? Я комсомолка, а вы коммунист. Вам, должно быть, ещё беспокойней живётся… По-вашему, что такое партия?

Курепин. А по-твоему?

Саня. По-моему, партия — это борьба! А борьба спокойной не бывает.

Курепин. Если так думаешь, — значит, скоро в партии прибавится ещё одна боевая коммунистка!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Картина шестая

В АГРОГРАДЕ

Просторная комната с высокими потолками и широкими, трёхстворчатыми окнами в доме бригадира Героя Социалистического Труда Алексея Силыча Рыжова. Мебель работы искусных сельских мастеров. Дом такой чистый и свежий, будто сохранял ещё запах только что отёсанных брёвен. За окнами сияющая ранняя весна. Широкое поле, дальше лес, Островки тающих снегов, почерневшая дорога. В комнате никого нет. Стук в дверь с улицы. Отзыва нет. Ещё стук. Затем дверь Медленно открывается. Нерешительно, озираясь, входит Игорь, за ним — Саня.

Игорь (ещё раз постучав в дверь с внутренней стороны). Можно? (Пауза.) Алексей Силыч, вы дома? (Пауза.) Входи, Саня.

Саня. Неудобно как-то. Нет хозяев.

Игорь. Раз не заперто, они где-нибудь близко. (Стучит в двери, ведущие в соседние комнаты.)

Саня. Зайдём позже.

Игорь. Ты утомилась. Посидим, отдохнём.

Саня (оглядывая комнату). Окна какие! Мебель резная! Колхозный дом? А что, Игорь, твой Рыжов — самый обыкновенный колхозник?

Игорь. Доподлинный. Только ты не удивляйся здесь всему, как городская барышня.

Саня. А я удивляюсь и буду удивляться. У тебя странный характер, Игорь. Мы шли по агрограду, и я читала на перекрёстках: «Улица первой пятилетки», «Улица второй пятилетки», «Улица Победы». Как будто читаешь громадную книгу — историю нашего времени. А ты даже, не обратил внимания. Почему?

Игорь (смеётся). А-а!.. Разговор на канале помнишь? Просто я был здесь раньше без тебя.

Саня. Только поэтому?

Игорь (после паузы). Сказать откровенно? Я смотрел не на дома, не на улицы — на тебя. На твои глаза. Я хотел в них увидеть удивление — и видел и радовался. И многое ещё я покажу тебе, Саня. Нет ничего лучше открывать перед тобой незнакомое. Я буду водить тебя за руку по всей нашей земле. И когда-нибудь увижу, как оживут эти счастливые дни на твоих картинах…

Саня. И в твоих дворцах с фонтанами.

Игорь. Будут они, будут дворцы мои стоять, Саня!

Саня. Верю.

Игорь. Иногда думаю: что о дворцах мечтать, когда над землёй трумэновские гитлеровцы с бомбами летают? И сам себе отвечаю: нет, не мы, пусть они этих бомб боятся. Взорвутся на них. А Москва растёт и вширь и ввысь. Недавно шёл я по Каменному мосту, смотрел на Кремль и думал: какая сила укрыла его от немецких бомб? Любовь народная, гений Сталина. Потом свернул на Красную площадь. Мавзолей. Очередь к нему вечная, на все времена очередь… Мне захотелось написать стихотворение. Придумал первую строчку: «Я сердцем прикрою тебя, мавзолей…» Больше ни одной строчки не придумал, зато мне стало совершенно ясно: училище училищем, погоны погонами, а я свою мечту осуществлю — дворец с фонтанами построю.

Саня. Построишь, Игорь. (Подходит к окну.) Спасибо тебе за эти дни. Запомню их. Последние снега в лесу, талые воды на дорогах. Дубы молодые запомню. Они стоят, как витязи в белых шлемах, и снег падает с веток. Мы путешествуем с тобой по сказке. В детстве я читала о маль-чике и девочке, забравшихся в пустой дворец. Так и мы сейчас.

Игорь. Как хорошо, что мы весь день одни! Будто и лес, и поле, и даже этот дом — для нас двоих.

Саня. А мне обидно, что нет с нами мамы. Мне жаль её.

Игорь. Капитолину Андреевну?

Саня. Да. Жаль, что нет в её жизни такого леса. Жаль, что она не дышит таким воздухом. А как это всё нужно ей!

Игорь. Смешно, когда ты жалеешь Капитолину Андреевну. Она сильный человек.

Саня. Она слабый человек, Игорь. Только упрямая. Вот Курепин сильный. Анюта Богданова тоже сильная. Они жизнь любят. Для них работа — радость. Для мамы — бессонные ночи. Была бы сильной, и думала и жила бы иначе. Поняла бы, как наши люди хотят полного счастья, красоты во всём. А она… (Махнула рукой.) О чём ей толкует Иван Иванович, ради чего Анюта скандалила — ей до сих пор непонятно. А ведь умная.

Игорь. Её Звягинцев очень любит?

Саня. И она его любит, только боится чего-то. Самой себе не признаётся. Вся она такая. Трусиха. (Резко.) Ну, ты в наши семейные дела не вмешивайся. Сами разберёмся.

Игорь (робко). Саня, представь, что если б я вдруг поцеловал тебя? Конечно, я говорю абстрактно.

Саня. Я сегодня не именинница. Вот будет мой день рождения — сама тебя поцелую за такую прогулку.

Игорь. А что на фабрике?

Саня. Я тогда матери так сказала: ещё раз осрамлюсь — сама уйду. Не согласна — увольняй.

Входит, громко стуча сапогами о порог, Алексей Рыжов, высокий, подтянутый. Золотая Звезда поблескивает на фронтовом ватнике. На груди полевой бинокль, на боку планшет. За ним — несколько трактористов.

Игорь. Здравствуйте, Алексей Силыч! Извините, мы без спросу. У вас почему-то дом не заперт был.

Рыжов А. Такой у нас обычай. А вы не на охоту ли собрались? Запрещена охота, а то бы и я с полным удовольствием.

Игорь. Так точно, на охоту — за рисунками. Познакомьтесь, Алексей Силыч. Моя приятельница — текстильщица Александра Солнцева.

Рыжов А. (представляется). Рыжов, бригадир. Хорошо, что зашли. Прошу только минутку обождать: я с хлопцами потолкую.

Саня и Игорь отошли в сторону, с интересом наблюдают за происходящим. Трактористы сели вокруг стола. Рыжов, как фронтовой командир, делает отметки на планшете. Обращается к трактористам тем тоном, каким командир роты отдаёт приказание командирам отделений.

Рыжов А. Завтра, товарищи, пробный выезд. Каждому его сектор понятен?

Голоса. Ясно.

Рыжов А. Трофим, повтори задачу.

Тракторист (откашливается). Моя задача — пройти до северной балки, свернуть на северо-запад, пройти участок «Три берёзы» и дальше идти на соединение с Петром Карпатовым. Дополнительная заправка в большом овраге.

Рыжов А. (сличая свою карту на планшете с маршрутом, рассказанным трактористом). Точно. Завтра в пять — по машинам.

Тракторист. Разрешите идти?

Рыжов А. Идите!

Трактористы расходятся.

Игорь (почтительно). У вас совсем по-фронтовому, Алексей Силыч! По армейскому уставу действуете?

Рыжов А. А как же! Зачем ценный опыт забывать! (Обнимает Игоря и Саню за плечи. Шагают втроём по комнате.) Хорошо сделали, что пожаловали в наш агроград. Правда, у нас тут не академия художеств, но кое-что для вас найдётся. Первым делом познакомлю вас с тёщей Аглаей Тихоновной. Знаменитой была рукодельницей! Должна бы уж вернуться с фермы. (Стучит в соседнюю комнату.) Дома вы, Аглая Тихоновна?

Входит Аглая Тихоновна, старая женщина с лицом, напоминающим рублёвские лики, — высокий лоб, прямой и умный взгляд, тонко очерченный рот. Поклоны.

Молодым людям любопытно поглядеть на ваше рукоделие. А я по хозяйству распоряжусь. Жену-то разве дома застанешь? (Выходит в соседнюю комнату.)

Аглая Тихоновна. А вы кто будете?

Саня. Мы текстильщики.

Аглая Тихоновна (певуче, неторопливо). Да, ткали мы во время оно. Из рода в род семья наша всякими рукоделиями славилась. И я художничала, умела. Да ведь, думаю, нигде теперь этим баловством не занимаются. (Достаёт из резного шкафа и раскладывает на столе перед Саней и Игорем чудесные материи. На них сказочные древнерусские рисунки, напоминающие резьбу на старинных ларях, палехский лак.) Съездят в город, купят чего надо, — дело с концом. А у нас-то, под Москвой, и подавно древнее творчество перевелось.

Саня (взволнована). Да ведь песни старые не забыли! А ткани ваши — те же песни. (Раскладывает снова и снова полюбившиеся ей ткани.) Неужели никому дела до них нет? И никого вы не учите?

Аглая Тихоновна. Учила внучку, да терпенья у неё не хватило. К чему, говорит, мне эти древности, когда город рядом? Съездила как-то в Москву, набрала себе на платье. Гляньте! (Достаёт из сундука свёрток материи, разворачивает.) Работа, правда, фабричная, добротная. Да глаз колет. То ли устарела, нового не понимаю?

Саня (узнаёт ткань «Москвички»). И не думайте. Сама видеть её не могу. (Вновь просматривает рукоделье. Игорю.) Это же такая находка. Но как быть? Ведь это просто так не скопируешь? Как быть, Игорь?

Игорь (Аглае Тихоновне). Вы не могли бы под честное слово дать нам дня на два ваши изделия? Показать в Москве. (Сане.) Я сведу тебя с этими тканями в Академию художеств. Там помогут. Поверите нам, Аглая Тихоновна?

Аглая Тихоновна. О чём говорить, берите. (Свернув в узелок вещи, подаёт Сане.)

Саня. Какая же вы хорошая, Аглая Тихоновна!..

Рыжов А. (возвращается с закусками, вином). А мы и без хозяйки не дураки.

Саня. Что вы, Алексей Силыч! Нам и ехать пора. Спасибо.

Рыжов А. Из агрограда никто ещё голодным не уезжал.

Аглая Тихоновна (заметила водку в руках Рыжова). Ты бы, Алёша, молодым гостям полегче чего предложил. Сколько раз говорила: бываешь в городе, захвати шампанского.

Рыжов А. (сервируя стол). Шампанского? Русским-то людям?

Аглая Тихоновна. Умный человек, а другой раз чепуху городишь. Да ежели бы услышали тебя виноделы, не простили бы.

Рыжов А. (нехотя убирает бутылку). Тоже верно. Вишнёвку свою тащите. Дамская радость. (Приглашая гостей за стол.) Прошу вас, товарищи! Мамаша, угощайте нас как следует! (Наливает рюмки.) За приятное знакомство!

Игорь. За искусниц народных! За Аглаю Тихоновну!

Пьют.

Саня. В стыд вы вогнали меня, Аглая Тихоновна, когда внучкину покупку показали. Сознаюсь: нашей фабрики изделие. Думаете, сами не понимаем, что плохо?

Игорь. Саня хотела новое сделать. И рисунок нашла, и на текстиле попробовали, а результат — нуль.

Рыжов А. (погладив усы, смотрит на Саню пристально). В одиночку воевала?

Саня кивнула головой.

А ты, голубка о конвейере думала?

Саня. О конвейере? На текстильных фабриках, Алексей Силыч, иная система.

Рыжов А. (прерывает её взмахом руки). Я о другом конвейере, о всеобщем! Часто о нём думаю. Ну, так. Допустим, нам, трактористам, требуется доброе сукно. Его фабрика изготовляет. А фабрике требуется наилучшая шерсть. Откуда она? Из колхоза, совхоза. Вот о каком конвейере говорю! Плохая шерсть, — значит, животноводы плохо за скотом ходили. А для хорошего ухода что требуется? Знание, наука. Стало быть, и учёный в этом конвейере участвует. Вот и разберитесь, где начало, где конец этому конвейеру! Улавливаете мою мысль, друзья-товарищи?

Саня. Понимаю, Алексей Силыч. Весь народ в конвейере участвует. И колхозник, и учёный, и рабочий, и, скажем, педагог: он ведь тоже у конвейера стоит!

Рыжов А. (встал, собираясь высказать самую главную, заветную мысль; повысил голос). А теперь подумай: что, ежели каждый, кто у конвейера стоит, поймёт свою задачу и покажет самую наилучшую, самую искусную работу? Что мы тогда получим?

Игорь. Коммунизм! (Пристукнул кулаком по столу.)

Рыжов А. (тихо, спокойно, как учитель, доказавший теорему). Безусловно. (Садится.) Вот с такой точка зрения вы на свою жизнь взгляните. Партия нам такой размах дала! И учит нас наступать единым фронтом! Может, договор заключим? Соревноваться будем? Колхоз с фабрикой?

Саня (смущённо). Вы, Алексей Силыч, наверное, думаете, что перед вами важные персоны, наподобие делегации. Вы ошибаетесь. Я просто работница. Рядовая работница.

Рыжов А. Так оно и есть — самая важная персона. Лицо вполне авторитетное. Значит, по рукам?

Саня протянула руку Рыжову.

То-то же!

Занавес

Картина седьмая

В АКАДЕМИИ ЖИВОПИСИ

Кабинет академика Рыжова Иннокентия Степановича — светлая, просторная комната, отделанная деревом. Стенды, мольберты для демонстрации картин. За раздвижными дверьми во всю стену, застеклёнными матовым стеклом, зал заседаний. Сейчас кабинет пуст. Секретарь Рыжова впускает в кабинет через входную дверь Курепина, Игоря и Саню. У Игоря в руках большой альбом, у Сани свёрток.

Секретарь. Можете обождать его здесь, но, право, не знаю, когда академик освободится.

Курепин. Спасибо, мы подождём.

Секретарь вышла. Курепин, Игорь, Саня с удовольствием молча осматривают кабинет.

Люблю свежее дерево… Стругал бы его целый день. (Поглаживает панель.)

Саня. Скажите, Иван Иванович, если бы вы не были партийным работником, какую бы вы профессию избрали?

Курепин (подумав). Сразу не скажешь. (Смеётся.) Мне одной мало. И машины люблю. И столярничал бы с удовольствием. И в музыканты пошёл бы. И хлопцев буйных воспитывал бы, как Макаренко. Всякий труд по мне. Потому и решил стать партийным работником.

Игорь. Это профессия всех профессий!

Курепин. А помнит он тебя, академик-то?

Саня. Ну, вряд ли. Посетил три раза наш кружок, побывал на выставке, разговаривал со мной. Вот Игоря он не только знает — любит.

Игорь (Курепину). Но это не имеет никакого значения. С ним вообще легко говорить. Человек он необычайно простой. Смотрите, какая резьба… (Поставил на одну ножку кресло, чтобы рассмотреть резьбу, и уронил его.) Эх, растяпа!..

На шум из зала заседаний, раздвинув двери, вышел академик Иннокентий Степанович Рыжов. В его внешности нет ничего «артистического» — он скорее похож на ладного мастерового. Широкие крутые плечи, коротко остриженная голова, сильные руки. Носит очки в грубой железной оправе. Лицо в резких, глубоких морщинах.

Рыжов И. Что случилось? А-а, Бобров! Ваши проделки. (Смотрит на Саню, узнаёт.) Вы Солнцева? Учитесь?

Саня. Здравствуйте, Иннокентий Степанович.

Рыжов И. Учитесь, спрашиваю?

Саня. Нет, пока не учусь.

Рыжов И. Хотите учиться? Охотно дам рекомендацию. (Садится за стол, быстро пишет на широком блокноте.)

Саня. Спасибо, товарищ академик. Но мы не за тем. Познакомьтесь, пожалуйста!

Рыжов И. Ах, не за тем! (Закрывает блокнот, кладёт ручку в карман.) Бе-зо-бра-зие! У меня вот здесь (достаёт из кармана маленькую записную книжку) значится: «…ученица десятого класса восемнадцатой школы Александра Солнцева обладает незаурядными способностями…» Вы что же, пренебрегаете своими дарованиями? Думаете, ваше личное дело? Хочу — учусь, не хочу — танцы, пляски? Нет, голубушка уважаемая. Дарования суть народные достояния. Вам ясно? Нет, неясно. Слишком молоды, потому неясно. Никто вам не позволит манкировать своим общественным долгом. А впрочем, что мне с вами-то говорить? Давайте-ка телефон ваших родителей. Безобразие!

Курепин. Позвольте заступиться за Александру Солнцеву, товарищ академик…

Рыжов И. Что-с? А вы кто будете?

Саня. Секретарь парторганизации нашей текстильной фабрики товарищ Курепин Иван Иванович.

Рыжов И. Понимаю, понимаю. Сделать доклад на фабрике? Увольте. Занят по горло. Десять докладов в этом месяце. Сам сейчас от доклада сбежал. Обсуждают, знаете ли, вопрос «Проблемы композиции в свете современности». Нет, в самом деле, жалкий пейзаж третью неделю закончить не могу. А рабочий день у меня какой? С семи до часу и с трёх до двенадцати. Прямо поражаюсь, куда время уходит.

Из зала заседаний осторожно, на цыпочках, входит элегантный мужчина. Шепчет Рыжову: «Иннокентий Степанович, ваше отсутствие слишком заметно. Вы председатель».

Рыжов И. (шёпотом). К чертям, к чертям, к чертям! Ещё один доклад — и я петухом закричу! Я в конце концов больной человек. У меня кислотность пониженная, давление повышенное… Идёмте лучше пиво пить в буфет!

Элегантный мужчина, приложив палец к носу, делает пронзительное «Т-с-с-с!» и ещё более осторожно, бесшумно возвращается в зал.

Рыжов И. (Курепину). Резюмируем. Доклад я сделать не могу. Благодарю за приглашение. (Сане.) С вами я вообще разговаривать не желаю. Я позвоню вашим родителям и учиню скандал. (Игорю.) Вас приму. За сим разрешите откланяться. У меня заседание.

Курепин. Не смеем задерживать вас, тем более, что доклад (кивнув в сторону зала заседаний), очевидно, очень интересный. Одна лишь просьба к вам: на досуге посмотрите вот это… (Берёт у Игоря альбом, у Сани свёрток, кладёт на стол перед Рыжовым.) Простите за беспокойство. Пойдёмте, друзья!

Игорю и Сане не хочется уходить, но Курепин увлекает их за собой. Поклонившись Рыжову, они уходят.

Рыжов И. (тотчас раскрывает альбом и с огромным вниманием смотрит рисунки — так сосредоточенно, как умеют смотреть только художники и исследователи. Разворачивает свёрток — в нём ткани Аглаи Тихоновны. Проходит минута, другая, прежде чем он отрывается от них. Затем идёт к входной двери и громко зовёт). Нина Александровна! Только что от меня вышли трое. Будьте любезны, догоните и верните их! Езжайте на машине! Стойте, я сам догоню…

Секретарь. А они и не уходили, Иннокентий Степанович.

Рыжов И. Схитрили? (Выглядывает в приёмную.) Улыбаетесь? Прошу!

Курепин, Игорь, Саня возвращаются в кабинет.

Рыжов И. (указывает на рисунки). Это что такое?

Курепин. Вот эти молодцы несколько месяцев охотятся за рисунками. Следопытами стали. Ищут, собирают. Здесь и старина московская, и подмосковье, и деревенские художества, и кружева крестьянские, и резьба.

Рыжов И. Цель-то какая?

Курепин. Цель высокая! Как же мы должны трудиться, товарищ академик, если народ наш занят сейчас преобразованием мира «по законам красоты».

Рыжов И. По законам красоты?.. А ведь правильно! По законам красоты!..

Курепин. Маркс.

Рыжов И. Стало быть, и Маркс сказал правильно.

Курепин. А наша фабрика до сих пор блаженной простотой пробавляется. А люди давно ждут от нас продукции особенной, отменной! Хочется народное творчество использовать и создать на этой основе новые расцветки, только ещё краше! Вот Глинка, например, всю жизнь песни собирал, а потом написал «Ивана Сусанина». Или Чайковский, какую чудесную симфонию он создал на основе народной песни «Во поле берёзонька стояла».

Рыжов И. Так то же Глинка, то же Чайковский. А я просто Иннокентий Рыжов. Вы озадачили меня. Я учился рисовать на бумаге, холсте. Рисунок на текстиле — дело мне незнакомое. (Сане.) Нельзя ли побывать у вас в студии?

Саня. Студии у нас никакой нет. Я же просто печатница на фабрике.

Рыжов И. Прошу прощения за нотацию. Обиделись?

Саня. Иннокентий Степанович, помогите нам! Мы собрали эскизы, наброски. Но ведь рука мастера нужна. Мы были с Игорем в одном замечательном колхозе — в селе Рыжово.

Рыжов И. Родина моя!

Саня. Там живёт замечательный бригадир Рыжов. Не ваш ли родственник?

Рыжов И. Не знаю. У нас полсела Рыжовы.

Саня. Он говорил нам о социалистическом конвейере. И вас бы этот человек увлёк. А я не умею объяснить…

Рыжов И. Что ж тут объяснять, голубушка? Давно пора бы самому догадаться. Иной раз на улице встретишь такую, знаете ли, чудесную девицу, а оперенье на ней воробьиное. Стыдно! Ты всякие художества на холсте сочиняешь, а в жизни иной раз самую настоящую красоту в рогожку, извините, заворачивают.

Курепин. А не покажется вам обидным заниматься ширпотребом, товарищ академик?

Рыжов И. Испытываете? Ирония ваша ни к чему. Маяковский гением родился, а с каким вдохновением плакаты писал! И стихи сочинял о всяких насекомых, в том числе о Черчилле. Землю очищал и украшал.

Курепин. И верно ведь — легко с вами разговаривать. А я поначалу думал…

Рыжов И. Подумали: к чудаку-академику пришли? Я почему на неё (указывает на Саню) накричал? На меня Илья Ефимович Репин не так кричал. Приехал к нам в деревню пейзажи писать и обнаружил случайно мою мазню. Наше село исстари художествами славилось. От дедов к внукам эта страсть передавалась. И я, знаете ли, разрисовывал всё, что под руку попадёт. «Езжай, — говорит, — прохвост, в Москву, учись!» Так мне Илья Ефимович приказал. Куда там учиться… (Задумался.) Приехал я в Москву только в девятнадцатом. Этаким, знаете ли, Кешей в зипуне. Десять лет ждал. Да что там! Вечер воспоминаний!.. (Рассматривая альбом.) Но этому надо учиться. Не так-то просто сделать рисунок, чтобы миллионам людей по душе был. Пейзаж легче написать. Или какой-нибудь натюрморт — кислая капуста и солёные помидоры. А как вы думаете: разрешат мне посещать вашу фабрику регулярно? Потребуется немало времени, предупреждаю.

Курепин. А вот, пожалуйста, круглосуточный пропуск.

Рыжов И. (рассматривает пропуск). И фотографию даже добыли?

Курепин. Дело рук Игоря!

Рыжов И. Тогда идёмте. Чего мы стоим? Я человек нетерпеливый. Попробуем заняться высокой эстетикой на машинах. (Сане, строго.) А учиться вы будете. Я — у вас на фабрике, вы — у меня в академии. Едемте! (Увлекает всех к выходу.)

Курепин. Но заседание, Иннокентий Степанович?

Рыжов И. (подражая элегантному мужчине, приложил палец к носу.) Т-с-с-с!.. Мы незаметно, потихонечку, потихонечку…

Вбегает элегантный мужчина.

Элегантный мужчина. Иннокентий Степанович, я не знаю, что делать!.. Поймите же, вы председатель.

Рыжов И. А вы, батюшка, кандидат искусствоведческих наук. Так уж придумайте что-нибудь.

Элегантный мужчина. Но… я просто не знаю… Я теряюсь… Вы же председатель…

Рыжов И. (резко). Ах, так? Прекрасно! На правах председателя я объявляю перерыв. А вы, Александра… как вас по батюшке… сделайте тут же у меня в кабинете сообщение. Разложите рисунки, ткани.

Вчетвером развешивают рисунки и ткани на стендах и мольбертах.

Прекрасно! Теперь я возвращаюсь к председательским обязанностям. Мы, знаете ли, ещё дюжину добровольцев завербуем. (Приосанившись, Рыжов чуть-чуть раздвигает двери и говорит в зал заседаний.) Не время ли сделать перерыв, товарищи? Если не возражаете, конечно. А я при-готовил вам сюрприз. Прошу прослушать сообщение стахановки текстильной фабрики Александры Солнцевой и посмотреть этюды. Прошу ко мне. (Широко раздвигает двери. На его лице хитрая, озорная улыбка.)

Занавес

Картина восьмая

В МИНИСТЕРСТВЕ

Большой кабинет заместителя министра. В кабинете Степанян. Плотный, приземистый мужчина. Чёрные густые волосы, подёрнувшиеся инеем, зачёсаны назад. Аккуратно подстриженные усы подчёркивают крепкий рот. Одет в светлый полувоенный костюм. В кресле против Степаняна сидит Башлыков, как всегда, с утомлённым выражением лица.

Башлыков (достаёт из кармана многократно сложенный носовой платок, медленно разворачивает его, утирает пот с лица, потом расстилает его, как всегда, на коленях и снова складывает — вдвое, вчетверо, до тех пор, пока платок уже больше не складывается). Трудно в общем, товарищ Степанян. Очень трудно. Что поделаешь? Ничего не поделаешь!

Степанян. Вижу, что трудно вам, товарищ Башлыков.

Башлыков. Да и то сказать, а кому легко? Я тут, в главке, сколько лет сижу, зубы проел на этом текстиле, будь он неладен. Что поделаешь? Ничего не поделаешь! Взять ту же «Москвичку»…

Степанян (прерывая). Товарищ Башлыков, отчего всё-таки вам трудно? И почему у вас всегда такое усталое выражение на лице?

Башлыков. Общее переутомление, говорят врачи. (Тяжело вздохнул.) Сказать по совести, изнурился я, товарищ Степанян, прямо-таки без сил.

Степанян. Отчего переутомились? Я ещё не давал вам серьёзных поручений. Присматривался пока что. (Мягко улыбаясь.) Не я виновник вашего переутомления.

Башлыков. С вами работать, товарищ Степанян, — благодать одна. А предшественник ваш нервный был, страсть!

Степанян. Каковы же ваши предложения относительно «Москвички»?

Башлыков. Так, чтобы точно… А ваше мнение?

Степанян. Я в министерстве человек новый. Возможностей фабрики не знаю. Вы же эти возможности, как мне известно, целый год изучаете. Вам и карты в руки.

Башлыков (повеселев). Не хочешь, да скажешь… Приятно с вами работать, товарищ Степанян. Советуетесь. А предшественник ваш наорёт, бывало, обругает. Нервный был, страсть! Что поделаешь…

Степанян. Каковы же ваши предложения относительно «Москвички»?

Башлыков. Ничего не поделаешь… В текущем квáртале…

Степанян. Квартáле, хотели сказать?

Башлыков. Да, в текущем квáртале… Придётся оставить прежний профиль. А к осени, может, техники подбросим и уж погоним другой товар.

Степанян. Вы так изумительно просто, с таким огромным знанием дела доложили о состоянии «Москвички», дали такие чёткие и ценные предложения, что мне наконец стало ясно, что делать.

Башлыков. Не хочешь, да скажешь…

Степанян (обрывая.) Да, стало совершенно ясно, что делать с вами, товарищ Башлыков. Тяжело вам.

Башлыков. Что поделаешь…

Степанян. Есть выход. Подайте заявление с просьбой убрать вас с должности начальника главка. Подайте. Рекомендую написать его сейчас, до заседания коллегии.

Секретарь (входя). Директор «Москвички» товарищ Солнцева, по вашему вызову.

Степанян. Просите. (Башлыкову.) Рекомендую… (Улыбаясь.) Что поделаешь?

Башлыков (растерянно разводя руками). Ничего не поделаешь…

Входит Капитолина Андреевна.

Степанян. Здравствуйте, товарищ Солнцева. Прошу вас, садитесь, пожалуйста… Ну, как вам работается? Говорите со мной откровенно, без церемоний. Я немного осведомлён о наших разногласиях с парторгом товарищем Курепиным.

Капитолина Андреевна. Вам товарищ Башлыков, очевидно, уже докладывал. Он знает нашу фабрику.

Степанян. Да, докладывал…

Капитолина Андреевна. Сложные отношения… Министерство как будто меня поддерживает, а среди своих скандал. Тридцать три года как будто честно работала, справлялась, а вот на тридцать четвёртом году советской власти, говорят, не справляюсь. Так, по крайней мере, полагает товарищ Курепин…

Степанян. Я часто думаю о том, Капитолина Андреевна, что значит тридцать три года нашей власти? (Говорит неторопливо, как бы думая вслух.) Что дала мне, бывшему чабану из-под Еревана, советская власть? Не бесполезно иной раз вспомнить, пофилософствовать.

Капитолина Андреевна. Философствовать не умею.

Степанян. А между прочим, необходимо. Так давайте же подсчитаем по-бухгалтерски, подведём баланс.

Капитолина Андреевна. Баланс, говорите?

Степанян. Да, баланс. Я не боюсь этого слова. Подсчитаем наши сокровища, как говорится. Уже несколько поколений прошло жизненный путь по-советски. Теперь каждый человек — не только наш, зарубежный — тоже может призадуматься: что дала нашему народу советская власть?

Капитолина Андреевна. А я и думать не стала бы о том, что мне дала советская власть. Всё дала. Жизнь, труд, счастье.

Степанян. Именно. Но знаете ли, куда я клоню? Когда думаешь, что дала тебе советская власть, обязательно спросишь себя: а ты ей что дал? И оказывается, ты в громадном долгу. Вы сказали: я работала честно. Вы и я можем сказать о себе: мы работаем честно. Ну и что же? Нет, это звучит гордо! Но если вдуматься… честностью хвалиться неудобно. Не хватает ещё, чтобы мы работали бесчестно.

Капитолина Андреевна (неторопливо, официально). Слушать вас очень интересно, товарищ Степанян. Но разве вы пригласили меня для этого умного разговора?

Степанян. Нет. Я пригласил вас для того, чтобы рассказать, как меня и министра поругал ночью один товарищ.

Капитолина Андреевна. За мою фабрику?

Степанян. Нет. Мы как раз имели глупость сказать ему. «Работаем честно». И он как раз ответил: «Что же, благодарить вас за это?..» Прошу вас сюда, Капитолина Андреевна. (Раскрывает шторы, и мы видим витрину, наполненную различными безвкусно сделанными галантерейными предметами и пёстро-серыми блёклыми тканями.) Посмотрите… (Снимает с витрины уродливую дамскую сумочку.) Как вам нравится хотя бы вот эта сумочка?

Капитолина Андреевна. Дрянь какая!

Степанян. А между тем всё это (жест на витрину) выпускается людьми, которые полагают, что они работают честно. План перевыполняют! Магазины завалены этим хламом! Тошнит от него… А теперь посмотрите сюда. (Раскрывает шторы, и мы видим вторую витрину, на которой выставлены разноцветные, радующие глаз ткани Щербаковского комбината и «Трёхгорки».) Оказывается, можно и так работать. Там труд, и здесь труд. Там труд безрадостный, здесь — творческий, вдохновенный!

Секретарь (входя.) Странная посетительница. (В дверь.) Остановитесь, гражданка!.. Товарищ Степанян занят. (Степаняну, пожимая плечами.) Вахтёру пропуск не показала. Идёт, как будто в свою квартиру.

Входит Агриппина Семёновна.

Секретарь (Агриппине Семёновне.) Вернитесь. Вы же видите, товарищ Степанян занят.

Агриппина Семёновна. Кругом новое начальство. Старый-то вахтёр с меня пропуска не требовал. Пригляделся. Да и секретарша за ручку здоровалась. Текстиль-то носишь, голубушка, а кто его делает — ин неведомо?

Капитолина Андреевна. Мама!.. Ты зачем?

Степанян (догадавшись, смущённо.) А-а-а!.. Товарищ Солнцева-старшая! Здравствуйте…

Агриппина Семёновна (подавая руку). Агриппина Семёновна.

Степанян. Здравствуйте!

Агриппина Семёновна. Здравствуй, батюшка, замминистра.

Степанян. Как хорошо, что вы зашли. И дочь ваша здесь.

Агриппина Семёновна (встретилась глазами с дочерью, несколько растерялась, но скоро оправилась от смущения). Вот и ладно батюшка. Значит, втроём и потолкуем.

Степанян (секретарю). Лена, прошу вас, пропускайте Агриппину Семёновну вне всякой очереди.

Секретарь (растерянно глядя на Агриппину Семёновну). Хорошо… Извините, пожалуйста. (Выходит.)

Агриппина Семёновна. Поможешь ты семейству нашему, товарищ замминистра?

Степанян. Непременно помогу. Святой долг…

Агриппина Семёновна. Прошу тебя. Очень ей помощь нужна.

Капитолина Андреевна. Жалостливая ты какая!

Степанян. Вы о чём, Агриппина Семёновна?

Агриппина Семёновна. Разговор у нас будет такой. Скоро на нашей фабрике столетие. Чем похвалимся? Народу какой гостинец подготовим?

Капитолина Андреевна. Сто сорок процентов плана — вот наш гостинец. Ты припомни, сколько фабрика давала, когда меня директором назначили? Не половину ли плана?

Агриппина Семёновна. Ты не назад — вперёд смотри. Это мне, старухе, прошлое вспоминать положено, я и вспоминаю. (Разворачивает свёрток, кладёт перед Степаняном красивую ткань.) Глянь-ка, батюшка, какова ткань, по душе?

Степанян. Девятисотые годы? Прохоровны?

Агриппина Семёновна. Угадал. Такие-то вещички мы с полсотни лет тому назад делали.

Капитолина Андреевна. Для купчих старались!

Агриппина Семёновна (укоризненно). Эх ты, Капитолина! Сама у станка стояла, а души мастера не понимаешь. Старые мастера любили хорошо, умело работать. Да на душе-то что было? Чем лучше работаешь, тем хозяин веселее. Он, хозяин-то, мать мою голодом уморил. А мне его мастерством своим радовать? Руки работу любили, руки стараются, а разум говорит: не старайся. У работы радость отнимал. (Капитолине Андреевне.) Мало, что силы крал — он и сердце-то обворовывал. А сейчас кто с холодным сердцем работать согласится? Ты людей советских понимаешь? Ты на дочь свою погляди!

Капитолина Андреевна. Всё я понимаю. Да и ты пойми: сколько твоя фабрика в прежнее время давала? Сколько теперь давать должна? Нынче вся деревня городское носит.

Агриппина Семёновна. Опять ты назад глядишь. Ты мне другое скажи. Зачем метро в мрамор, в бронзу одели? Я так полагаю: пусть видит советский человек, что всего самого лучшего достоин. А ты народу что даёшь? Одно слово — ширпотреб.

Капитолина Андреевна. Что же плохого в этом слоге? Мы на массы работаем.

Агриппина Семёновна. Массы! Худо ты, видать, их знаешь! В мою комнату со всего района массы приходят. Их спроси! Будет. Мы с тобой довольно толковали. Я не к тебе — к заместителю министра пришла. (Степаняну.) Отругай ты её, батюшка, похлеще. Авторитетней отругай, по-государственному!.. Неправильно, нехорошо Капитолина на фабрике хозяйничает. Её, понятно, критикуют — она отмахивается. Не дай человеку погибнуть. Пропиши ты ей горького! (Встала, собрала свёрток, поправила платок на голове.) С тем и до свиданья. (Выходит.)

Степанян (провожая Агриппину Семёновну). Спасибо за совет. (Прошёлся из угла в угол. Смеётся.) Вот как, Капитолина Андреевна! В клещи нас берут. И сверху и снизу.

Последние косые лучи перед заходом солнца бьют в окна кабинета.

Вы говорите, сто сорок процентов? Хорошо! Отлично даже. Вот, по данным главка, «Москвичка» идёт первой. Полагается премия, переходящее Красное знамя… А вот обратная сторона ваших ста сорока процентов. Девушки прислали из агрограда. Пишут (читает): «Что же это, у вас на фабрике художники куриной слепотой болеют? Или они думают — народ, он неразборчивый, всё сносит? Если так, то они просто бессовестные». Вы говорите, на массы работаете? Вот вам ответ масс. Не желают признавать массы ваших достижений.

Капитолина Андреевна. Но министерство поддерживало?

Степанян (резко). Башлыков! Один человек — это ещё не министерство. Он не хотел понять вашу ошибку, неуместно защищал вас. Защищал потому, что так-то и ему спокойнее. Оттого и вдвойне отвечать будет. Башлыкову не понять. У него холодное сердце, пустые глаза. Но вы-то, вы-то!.. Вы посмотрите, что натворили. (Жест на витрину.) Вы обязаны одеть в один день сто двадцать тысяч человек! Вдумайтесь — сто двадцать тысяч в день! Вы уродуете сто двадцать тысяч советских людей только в один день!..

Капитолина Андреевна (растерянно). Значит, моя продукция никому не нужна?

Степанян. Никому не нужна.

Капитолина Андреевна (упрямо). Но другую выпускать мы не готовы.

Степанян. А надо было быть готовым. Вы вместо того, чтобы перед нами ставить этот вопрос, требовать от нас помощи, ополчились на свой коллектив, который не хочет мириться с такой работой фабрики. Вы же хотите всю страну одеть в один и тот же материал. Не готовы?! Сумела же «Трёхгорка» за один только год выпустить до пятисот образцов тканей различных расцветок? Сумела?

Капитолина Андреевна. Не знаю… Не знаю… У нас другой профиль. Мы не сможем.

Степанян. Не сможете — закроем фабрику.

Капитолина Андреевна. Фабрику закроете?

Степанян. Да, закроем. На месяц, на два, на три. Покамест не научитесь так работать. (Жест на вторую витрину.)

Капитолина Андреевна (взорвалась). Нет уж!.. Фабрика тут не при чём. Да что рассуждать!.. Пишите приказ: «Директора «Москвички» Солнцеву за отрыв от рабочего коллектива…» С легким сердцем пишите. По чести, по совести.

Степанян. Приказ написан (читает). «За неправильные методы руководства фабрикой директора «Москвички» Солнцеву Капитолину Андреевну освободить от занимаемой должности».

Долгая пауза. Капитолина Андреевна, еще за минуту до этого бурная и горячая, как-то вдруг обмякла и безвольно опустилась к кресло. Степанян пристально смотрит в глаза Солнцевой. Затем медленно сгибает приказ и… рвёт его.

Степанян. Это не амнистия. Доверие. Я не буду ставить ваш вопрос на коллегии. Если не поймёте своих ошибок, вас сама жизнь снимет… (Подходит к витрине с образцами тканей и уже задушевно.) Ещё несколько лет назад земля наша в огне была. А сейчас, смотрите!.. Товарищ Сталин сказал нам, текстильщикам: оденьте наших советских женщин по-княжески, — пусть весь мир ими любуется!

Занавес

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Картина девятая

ФОЙЕ ФАБРИЧНОГО КЛУБА

Нарядно убранный зал, из которого две дугообразные лестницы — слева и справа — ведут в гардероб. Две — три двери соединяют фойе со зрительным залом. В правом углу буфет. В левом — выход на сцену. В центре фойе расположился небольшой рабочий оркестр. Среди оркестрантов сыновья Курепина. За одним из столиков у буфета Михеев. Он пьет воду. Дирижёр взмахнул палочкой. Оркестр играет марш.

Дирижёр (останавливает игру). Друзья мои!.. Прошу — внимательнее. Умоляю. Первое публичное выступление. Попробуем ещё раз.

Снова оркестр начинает марш, снова дирижёр останавливает игру.

Прошу сначала! Курепин-второй забежал на полтакта вперёд. Курепин-младший фальшивит.

Из двери, ведущем в зрительный зал, выходит Курепин.

Курепин (услышав последнюю реплику дирижёра). Курепин-старший опаздывает. Зал полон, пора бы и начинать.

Из зрительного зала шумно выходят Гермоген Петрович и Иннокентий Степанович Рыжов.

Рыжов И. Это же безобразие! Нет, я не могу мириться с таким равнодушием!.. Я, как угорелый, ношусь ежедневно из академии на фабрику. Сколько рисунков разработал! Ведь впутал в эту историю почти всех художников столицы. Нет, нет!.. (Курепину.) Вы не защищайте, пожалуйста, Солнцеву. Я так этого дела не оставлю. Я буду жаловаться. Непременно буду жаловаться!

Курепин. Успокойтесь, Иннокентий Степанович.

Рыжов И. Нет, нет, не успокаивайте. Буду жаловаться. Я добьюсь своего.

Курепин. Сейчас начнём собрание, Иннокентии Степанович. Не волнуйтесь.

Рыжов И. Не верю в ваши собрания. Она демонстративно не придёт. Демонстративно!

Курепин. Извините, Иннокентий Степанович, но вы не знаете Солнцеву. Она коммунистка и дорожит партийной честью.

Гермоген Петрович. Нервничать не надо, Иннокентий Степанович!.. Но должен сказать вам, Иван Иванович… (И он петушится подобно Рыжову.) Должен сказать, что и у меня есть основания обижаться. Иннокентий Степанович создал нам студню. Сам наблюдает за работой художников, сам лично сделал великолепные образцы. Мы продумали весь процесс перестройки технологии. Подготовили людей. Работать бы теперь да работать!

Курепин. Вотсегодня на собрании и примем решение по-новому работать. Идёмте, товарищи, пора начинать.

Рыжов И. Так чего же мы тут шумим? Действительно! Идёмте же!

Курепин провожает Рыжова и Гермогена Петровича в зал и возвращается обратно. Входит Саня.

Саня. Иван Иванович! Что с мамой? А вдруг захочет выдержать характер свой? Возьмёт да вовсе не придёт. Вот бабушка говорит, что её к министру вызывали…

Курепин. Не волнуйся, Саня. Она осознает свои ошибки. Ну, а если не осознает… Во всяком случае, я сделал всё. (Рассматривает лист бумаги, который держит Саня.) А это что? Не шпаргалка ли для выступления?

Саня. Шпаргалка.

Курепин. Ну-ка, прочти.

Саня. Да тут просто… «Товарищи! Энтузиазм народа — великий двигатель. Этот двигатель, товарищи…»

Курепин (берёт из рук Сани шпаргалку, читает). О-о-о! Да ты целый спич закатила. (Прячет бумажку в карман.)

Саня (испуганно). Иван Иванович! Я же не умею выступать на собраниях. А мне ведь сказать надо…

Курепин. Что тебе сказать надо?

Саня. Что Герой Социалистического Труда тракторист Алексей Силыч Рыжов хочет соревноваться с нами. Он предлагает включиться в социалистический конвейер. Почему я тогда, летом, оскандалилась? Потому, что мы в одиночку воевали. А теперь создаём сквозную бригаду. А уж за сквозной вся фабрика пойдёт!

Курепин (довольный). Вот-вот, так и скажи! А завтра пойдём с тобой по цехам, потолкуем с работницами. Помни, Саня, наши люди — люди скромные, иному и хочется норму повысить, новую технологию потребовать, накричать на кого-нибудь, а не станет, постесняется, подумает: вот, скажут, в герои лезет, фотографируй его, в газете о нём пиши, кинохронику выпускай… А если подойти к такому человеку и сказать: «Ждут от тебя новых результатов, партия, народ ждёт», — он тогда и сделает, и потребует, и накричит на кого следует.

Саня. И я ждала, пока подойдёте и скажете.

Курепин. А теперь тебя ждут. От «подумать» до «сделать», Саня, один шаг. Но какой трудный шаг!.. Ну, пора. Идём в зал. (Выходят.)

Появляется, как всегда, торопящаяся куда-то Нина. Увидев её, Михеев встал, приглашает сесть за столик.

Нина. Конечно, в буфете. Где же тебе ещё быть?

Михеев. Боржом, будь он неладен!

Нина. Кто поверит?

Михеев. В том и трагедия. Нельзя даже водички испить. Слушай, Нина!..

Нина. Сейчас но до тебя. Надо резолюцию подготовить.

Михеев. Когда же, скажи ты, ради бога? Я уже шкаф заказал.

Нина (своенравно). Что ты мне всё про шкаф? Сам знаешь, в чем проблема. (Стучит ногтем по стакану.)

Михеев. Да я эту проблему в рот не беру. Дальше боржома ни шагу. Да спроси ты Агриппину Семёновну. Она всегда в курсе дела. Или ту же буфетчицу. Знаешь, что она сказала? «Удивляюсь, — говорит, — глядя на вас, Кирилл Тимофеевич. Таком вы здоровый молодой мужчина, а пьёте только минеральные воды».

Вбегает Саня.

Саня. Михеев!.. Третий день поймать тебя не могу. Послушай (интонацией бабушки), милок, я со всеми договорилась насчёт сквозной. Все согласны: и Дарья Тимофеевна, и Воробьёв, и Гермоген Петрович, — но ты знаешь, что они говорят?

Михеев. Что, например?

Саня. Со склада начинать надо. (И уж совсем, как бабушка.) Одна капля масла, говорят, всю затею испортит. Ты это должен понять.

Михеев. Понимаю, вполне.

Саня. Вступаешь в сквозную бригаду?

Михеев. Я уже Ивану Ивановичу докладывал: всей душой с вами, товарищ Солнцева.

Саня. По совести вступаешь?

Михеев. По чистой совести.

Саня. Дай слово. При невесте!

Михеев (торжественно.) При невесте моей слово даю?

Саня. Вот это — другое дело. (Уходит.)

Михеев. Слышишь, Нина?

Нина. В зал иди, Кирилл. Сейчас резолюцию будем утверждать.

Михеев. Вот в такой торжественный момент я и жду от тебя решающего слова.

Нина. Ну и жди.

Михеев. Нина!..

Нина внезапно целует Михеева, убегает в зал.

Михеев. Ох, Кирюшенька, Кирилл!.. Счастье тебе привалило! (Напевая, уходит за Ниной.)

Появляется Капитолина Андреевна. За ней вбегает Значковский.

Значковский. А я вас жду, Капитолина Андреевна. Необходимо поговорить.

Капитолина Андреевна. После собрания поговорим.

Значковский. Нет, именно до собрания. Мне нужно знать ваше мнение о новой идее, возникшей на фабрике. О сквозной бригаде.

Капитолина Андреевна. А вы как на это смотрите?

Значковский. Откровенно?

Капитолина Андреевна. Как же иначе?

Значковский. Отрицательно! Полагаю, фабрика должна производить ту продукцию, которую нам наметило министерство. Я всегда так считал.

Капитолина Андреевна. Вот как! Всегда так считали? Что же вы из себя новатора корчили? Сане голову морочили?

Значковский. Капитолина Андреевна, дорогая вы моя! Мы с вами па фабрике не первый год и знаем по опыту: раз уж они что-нибудь начали, проявили, как говорится, инициативу, — от них не отобьёшься. (Улыбается жизнерадостно и приветливо.)

Капитолина Андреевна. Вот оно что!.. Значит, рассуждали так: надо дело запороть, тогда отвяжутся?

Значковский. Вы сгущаете краски, Капитолина Андреевна. Ну зачем нам с вами ходить в консерваторах? Я дал возможность юным энтузиастам убедиться в том, что наша фабрика для экспериментов неприспособлена. И в этом смысле опыт удался. Думаю, и насей раз следует применить ту же тактику. Иначе вас в гроб вгонят все эти бригады, и сквозные и поперечные.

Капитолина Андреевна. Вот они, какие бюрократы бывают!.. Всё внимание новаторскому предложению — и в два счёта доказано, что оно ни черта не стоит. Ловкач!..

Значковский. Капитолина Андреевна! Разговор вышел за рамки корректности. Я же отношусь к вам совершенно по-дружески и с большим доверием.

Капитолина Андреевна (вспыхнула). Оттого и позора мне больше. Знала же, знала, что Значковский — человек с холодной душой, с лягушачьим сердцем. Знала. Кажется, всё знала. Но такое!.. Сколько на фабрике инженеров, умных, горячих, а я Значковского над всеми поставила. Да вы понимаете, кто вы такой? Кому друг, кому враг?

Значковский. Я рассчитывал на деловой откровенный разговор.

Капитолина Андреевна. Да я сама на себя заявление в партию напишу.

Значковский. Ну, вы разгорячились. Видимо, были неприятности в министерстве? (Успокоительно.) Прервём разговор. Но, знаете ли, существует этика. Пусть сказанное останется между нами.

Капитолина Андреевна. Да как вы смеете говорить мне это?!

Значковский. На нас обращают внимание. Идёмте в зал.

Капитолина Андреевна. Нет!.. (Широко распахнув руки, преградила Значковскому путь.) Не пущу!.. Отправляйтесь отсюда!

Значковский. Хорошо, хорошо… Я уйду… Я уйду… (Выходит.)

Капитолина Андреевна, овладев собой, направляется к двери, ведущей в зал. Видит мать, следившую за ней издали.

Капитолина Андреевна. Мама!.. Ты слышала?

Агриппина Семёновна. Ждут тебя, директоршу.

Капитолина Андреевна. Ждут… А что скажу?

Агриппина Семёновна. Стыдно?

Капитолина Андреевна (дрогнувшим голосом). Потому и стою перед тобой.

Агриппина Семёновна. Эх, Капушка… Тяжко на тебя такую глядеть. (Смахнула слезу.)

Капитолина Андреевна. Жизнь навсегда себе отравила, мама!

Агриппина Семёновна. А всё оттого, что вознеслась. Думала, больше всех понимаешь, каждого насквозь видишь. Так нет же. И люди больше тебя знают, и ты их вовсе не знаешь.

Капитолина Андреевна (едва сдерживая слёзы, обнимает мать.) Всё понимаю, мама…

Агриппина Семёновна. Свою дочь не разглядела. С кем не подружилась — с Иван Ивановичем!.. А с Антоном, зря, что ли, чужими стали? Гляжу на тебя другой раз и думаю: моя ли ты дочь?

Капитолина Андреевна (опустилась на диван и, не в состоянии уже больше бороться с собой, разрыдалась). Простите, мама!..

Агриппина Семёновна (утирает слёзы на глазах дочери). Успокойся, Капушка…

По залу пробегает Нина.

Нина (увидев Капитолину Андреевну). Ах, наконец-то вы…

Агриппина Семёновна (жестом останавливает). Тише ты, Нинка… (Закрывает спиной плачущую дочь.)

Нина возвращается в зал.

Ну, перестань, Капушка… Ивану Ивановичу расскажи неё непременно. Ну, перестань, дочка. Не разрывай ты мне сердце. Напиши ты заявление, как это у вас, у партийных, полагается…

Капитолина Андреевна. Вот я на собрании сейчас всё и скажу.

Агриппина Семёновна (испуганно). Как на собрании?

Капитолина Андреевна. Я ими командовала, им и скажу.

Агриппина Семёновна. Не смей Солнцевых позорить! Честь-то семейная дорога тебе? Заявление напиши, а при народе не смей!

Капитолина Андреевна (успокоившись). Ничего, мама. За честь нашу постоим по-партийному! Обязательно перед всеми выступлю.

Агриппина Семёновна (преграждает дорогу дочери). Капа, Капитолина, Христом-Богом прошу, не ходи.

Капитолина Андреевна. Пустите, мама. (Уходит в зал.)

Агриппина Семёновна (разводит руками). Ну и семья! Ноги моей на фабрике больше не будет. Я на пенсии. Отзвонилась — на покой, на печку. (Понуря голову направляется к выходу.)

Навстречу ей появляется Значковский.

Значковский. Что же вы не в зале, Агриппина Семёновна?

Агриппина Семёновна. А что я там оставила?

Значковский. Нет, знаете ли, у нас на фабрике повелось смотреть на вас, как на главу династии… Семья Солнцевых! Хозяева фабрики! А ведь и мой род в трёх поколениях на фабрике прослужил. Помните деда, отца моего?

Агриппина Семёновна. Как же. Помню. И дед конторщиком был и отец твой. Ничего люди были. Вреда не делали. Служили.

Значковский. Совершенно верно. Так сказать, династия счетоводов. Тогда служили, теперь служим. (С грустной иронией.) Из поколения в поколение служит доблестный род Значковских. Истинно служащие мы люди.

Агриппина Семёновна. Когда же хозяевами-то станете?

Значковский. Нет, видно, не имеется в крови Значковских соответствующих шариков, хозяйских. Солнцевым — хозяйничать, Значковским — служить верой и правдой.

Агриппина Семёновна. Врёшь, инженер! Кровь у нас одинаковая. В душе твоей изъян.

Значковский. Может быть, и так. Слышали, как дочь ваша меня отполировала?

Агриппина Семёновна. Пораньше ей бы эдак-то!

Значковский. Верно. И сама от ошибок убереглась бы, и мне бы польза была. Я вам прямо скажу, Агриппина Семёновна: мне установка нужна. Я любую установку в жизнь проведу. Возьмите ту же идею о сквозной бригаде. Разве плохо? Нет. Превосходно! Вопрос в том, пришла ли пора и возможно ли на нашей фабрике в данный конкретный момент решить такую задачу. Вот этот вопрос и должны согласовать инстанции.

Агриппина Семёновна (сокрушённо). И что ты на мою голову навязался?

Значковский. Я прошу вас, Агриппина Семёновна, передать дочери, что полностью осознал свои заблуждения и готов отказаться от своих слов. Только не нужно делать это публично. Мне же никто не сигнализировал… Я к нам, как к депутату…

Агриппина Семёновна. Депутат — слуга народа. А ты родимое пятно капитализма.

Занавес

Картина десятая

У СОЛНЦЕВЫХ

Квартира в новом доме. Последний час ночи. За окнами брезжит рассвет. Когда станет светлее, за окнами будет виден стальной каркас небоскрёба. Кремлёвские звёзды видны теперь издали.

За столом Агриппина Семёновна и Звягинцев. Они играют в карты.

Агриппина Семёновна (ворчливо). С тобой, Антон, играть наказание: ходишь не в масть, короля валетом кроешь.

Звягинцев (весело хохочет). Нет, это вы не в себе, Агриппина Семёновна. Год назад, вот в эту самую ночь, как вы меня обыгрывали! Шесть раз дурачком оставили.

Агриппина Семёновна. Так это же год назад. С тех пор ещё более постарела.

Звягинцев. Старше стали. Разница!

Агриппина Семёновна. Ну да, на год авторитетней. (Встала, беспокойно прошлась по комнате, заглянула за дверь, вернулась к столу.)

Звягинцев (тасуя колоду карт). Вы почему не на фабрике, Агриппина Семёновна?

Агриппина Семёновна. Я на фабрике не служу. Карты сдавай, игрок.

Звягинцев. Сдаю, о чём разговор… Нет, почему вы не на фабрике, скажите? Первые метры ткани идут. Уж вам бы непременно надо поглядеть, что и как получается.

Агриппина Семёновна. Говорю тебе — пенсионерка я. Сдавай карты!

Звягинцев. Сдаю, сдаю. (Напевает мелодию «Рассеет над Москвой».)

Агриппина Семёновна. Что это ты распелся, Антон?

Звягинцев (весело). Телеграмму получил, Агриппина Семёновна. От Капитолины телеграмму — в гости зовёт.

В комнату вбегает Саня. У неё в руках кусок яркой многоцветной ткани. Обнимает бабушку.

Агриппина Семёновна (расцеловала внучку, подносит ткань к настольной лампе, просматривает её на свет). Стоило, Саня, ночи не спать. Стоило! Дай-ка я тебя ещё обниму. (Обнимает внучку.) Что же, на десяти валиках печатала? Не шутка! А ты погляди, кто к нам приехал.

Саня. Антон Петрович!

Звягинцев (обнимает Саню по-отечески). А знаешь, на кого эта ткань похожа? На тебя. Такая же она радостная, солнечная.

Саня. Бабушка, узнаёшь материал? Самый обыкновенный. Только все за качество отвечали. Прошёл он через сквозную бригаду. И тётя Даша, и Гермоген Петрович, и Воробьёв, и Бессонов — все к нему руку приложили. И даже академик Рыжов! Отбельщики, красильщики — все постарались!

Звягинцев. А сама-то не при чём.

Саня. Ну, уж, не при чём… А первые-то метры печатала директорша!

Агриппина Семёновна. Где же она?

Саня. Идёт. Все к нам идут. Антон Петрович, пойдёмте маму встречать.

Агриппина Семёновна (растерявшись). Санюшка, ты пойди, пойди, а я задержу на минутку Антона.

Саня выходит.

Антон, хочу сознаться тебе в одном тёмном деле.

Звягинцев. Что такое, что случилось?

Агриппина Семёновна. Никаких телеграмм Капитолина тебе не посылала… От себя я это всё сделала. Вот, как хочешь, так и суди старуху.

Звягинцев (как с трамплина, подпрыгнул со стула). Да как же вы могли, Агриппина Семёновна? (Бросился к чемодану, быстро затягивает его в ремни.)

Агриппина Семёновна. А вот так и могла. Вижу, по ночам не спит, мается… Да что ты раскричался, в самом деле! Дочь она мне или нет?

Звягинцев. Ну, как же вы могли, Агриппина Семёновна?

Агриппина Семёновна. Надоели все вы мне… Я на пенсии.

Звягинцев хотел было броситься к двери, но, услышав шум, прячется вместе со своим огромным чемоданом в соседней комнате.

Входят Капитолина Андреевна, Курепин, оба Рыжовы, Анюта Богданова, Гермоген Петрович. В руках у Алексея Силыча корзина с вином.

Капитолина Андреевна (весёлая, помолодевшая). Встречай гостей, мать! Не испугаешься? Жаль только, принимать нечем.

Агриппина Семёновна. Так уж и нечем. Пироги своего часа ждут.

На пороге Нина и Михеев. Михеев входит нерешительно.

Михеев (шёпотом Нине). Меня-то не ждут. Ты комсорг, а я при чём?

Агриппина Семёновна (заметив колебания Михеева). Жениху и невесте почёт! (Проводила Нину и Михеева к самому удобному дивану.)

Входят Саня и Игорь. Игорь козыряет присутствующим.

Рыжов А. О, вооружённые силы прибыли! Значит, все в сборе.

Саня (Рыжову И.). А вы Игоря не отчитали, Иннокентий Степанович?

Рыжов И. За что же?

Саня. За измену искусству.

Рыжов И. Искусству, знаете ли, можно служить всюду. Думаю, при коммунизме искусство будет жить в сердце каждого. Все будем художниками. Каждый по-своему.

Гости непринуждённо расположились вокруг стола, у окон, на диванах.

Рыжов А. Позвольте салютовать. По бокалу нашего колхозного… (Откупоривает бутылки, разливает вино.)

Рыжов И. А вас там, в агрограде, не потеряли, Алексей Силыч? Двое суток на фабрике.

Рыжов А. Так и вас, Иннокентий Степанович, поди, в академии ищут?

Рыжов И. (хохочет). Ищут, ищут.

Рыжов А. Конвейер!

Гермоген Петрович. Он такой — как втянет в себя, пиши пропало! (Смеётся.)

Рыжов И. (вдруг многозначительно поднял палец). Мысль одна! Да, да. Вы знаете, что теперь будет? За нами пойдут и обувщики, и мебельщики, и строители, маляры, столяры. Да, все пойдут! Такая теперь борьба за красоту начнётся! Все к конвейеру станут. А что, нет?

Курепин. Встанут, Иннокентий Степанович.

Рыжов И. (Рыжову А.). Я всё забываю спросить, вы из каких Рыжовых-то будете?

Рыжов А. Отец — Сила Фомич.

Рыжов И. Нет, не родственники. Я Степана Ильича сын. Наш двор второй с краю, сразу за Кузьмичёвыми.

Рыжов А. (смеётся). Трудновато припомнить, товарищ академик. Там теперь футбольное поле, теннисный корт.

Курепин (улыбается). Земляки! (Сане.) Картина!

Саня (шепчет Курепину). Вот такую картину я и напишу.

Гости подняли бокалы. Трое Солнцевых оказались рядом.

Рыжов А. Первый тост за почётнейшим гостем. Ваше слово, Иннокентий Степанович.

Рыжов И. Поднимем бокалы за любимого человека, за того, кто сделал будущее настоящим, кто вернул старикам юность и юношам дал мудрость, — за Иосифа Виссарионовича Сталина!

Все пьют.

Капитолина Андреевна (Курепину). Мир, парторг?

Курепин. Мир, директор!

Капитолина Андреевна. Конец войне?

Курепин. Дружба! (Обращаясь ко всем.) Позвольте и мне сказать… Есть люди, которых за всю их жизнь поздравляют только с днем рождения, Новым годом да ещё, может быть, с новорожденным. Солнцевых мы сегодня поздравим по-другому. Поздравим старую русскую пролетарку Агриппину Семёновну Солнцеву с исполнением заветных её желаний. Она дожила да социализма, потому что строила его своими руками. Она доживёт и до коммунизма! Поздравим верного солдата партии Капитолину Солнцеву с тем, что она умеет исправлять свои ошибки, умеет найти верную дорогу к великой цели. Поздравим Саню Солнцеву с тем, что она достойна своей семьи. За три поколения русских женщин! За три счастливых судьбы!

Звон хрусталя. Игорь то и дело чокается с Саней, не скрывая своего восторженного отношения к подруге.

Анюта (Сане тихо). Парень-то ошалел совсем.

Саня. Не вижу ничего особенного.

Анюта (отводит Саню в сторонку). Уж и не видишь! А ты не торопись замуж, Санька! Семья должна быть крепкой, одна на весь век. Люблю большую, дружную семью. Как Курепинская, — смотреть отрадно.

Саня. О чём ты, Анюта? Я даже удивляюсь…

Анюта. Ну вот и ладно. А мне пора. Сашка, поди, буянит. (Целует Саню, выходит.)

Занимается рассвет. На бледноголубом небе прочерчивается силуэт небоскрёба. Слышна песня. Она звучит всё дальше и дальше.

Саня. Слышишь, Игорь?

Игорь. Наша песня. А поют её уж другие…

Агриппина Семёновна (смотрит в окно). Каждую весну эта песня меня будит… На Красную площадь пошли.

Саня (глядя через плечо бабушки). И у них наступило завтра!

Рыжов А. Бот что, друзья мои, пойдёмте-ка и мы на Красную площадь.

Рыжов И. А что? Пристроимся к молодёжи и даже споём! Не задержит нас милиция, как полагаете, Алексеи Силыч?

Рыжов А. Задержит, так прорвёмся.

Гости шумно расходятся. Саня и Игорь провожают их.

Агриппина Семёновна (подошла к дочери, глядящей в, окно на ушедших друзей). Пора. Капа, о своей жизни подумать, пора. Из министерства тебе мужа не пришлют. Любишь ты Антона. Ведь знаю, любишь! Так чего ж канитель-то тянешь?

Пауза.

Капитолина Андреевна. Не любит он меня.

Звягинцев (выходит с чемоданом). Вот уж неправда! (Рукопожатие.) Ну, а теперь прощай. Навсегда ухожу…

Агриппина Семёновна, собрав посуду, выходит.

Капитолина Андреевна. Куда ты? Антон!..

Звягинцев (не глядя в глаза). Не задерживай.

Капитолина Андреевна. Никуда не пущу тебя. Никуда… Ну, посмотри мне в глаза, Антон. Как я тосковала, как ждала тебя… Долго-долго ждала. Ты не веришь мне? Ну, посмотри на меня. Антон… Посмотри!..

Звягинцев (глядя в пол). Ты не сердись. Захлопнулось что-то вот тут. (Ударяет себя ладонью в грудь.) Я ведь месяцы ждал. Ждал какой-нибудь весточки. Строчки. Звонка телефонного… А когда успокоился — нате вам, телеграмма. И всё это обман, выходит.

Капитолина Андреевна. Что? Какая телеграмма?

Звягинцев. Вот, пожалуйста… Матушка ваша постаралась.

Капитолина Андреевна (рассматривает телеграмму). Ах, мамаша, мамаша!.. Ну, вот что. (Достаёт из сумки пачку писем, бросает на стол.) Получай. Письма писала тебе, медведю сибирскому, по ночам, а отправить стыдилась. Забирай и…

Звягинцев рассматривает письма, затем, радостный и счастливый, набивает ими свои карманы, подходит к Капитолине и неуклюже, по-медвежьи, но страстно обнимает её.

Входят Саня и Игорь.

Игорь козырнул Звягинцеву.

Саня. Вот ты какая у меня, мама! (Набрасывает на неё новую ткань.) Нет другой такой! (Подводит Кипитолину Андреевну к зеркалу, заботливо, как младшая подруга, уложила её волосы в пышную причёску. Положила на плечи мех, и мы видим, как ещё молода, красива и женственна Капитолина Андреевна.)

Саня. Ты самая, самая красивая, мама!

Агриппина Семёновна (входя). Ну, приземлился? Вот тебе, Антон, ключ от наследственного сундука. (Передаёт Звягинцеву ключ. Берёт его чемодан и выходит.)

Капитолина Андреевна. Гулять по Москве хочу! До утра! (Сбрасывает ткань.) Для нас, Антон, рассвет этот.

Звягинцев. Идём! (Берёт за руку Капитолину Андреевну, увлекает её.)

Саня смотрит из окна на мать и Звягинцева. Машет им рукой. Подошёл Игорь.

Саня. Как хорошо им сегодня, Игорь!

Игорь. Хорошо! А я о себе думаю. Опытные люди говорят: первая любовь всегда бывает трагической. Ты слышала об этом?

Саня. Слышала, но не верю.

Игорь. А я на себе убедился. Я буду помнить всё, каждую встречу, буду помнить Красную площадь, поездку к Рыжову, сегодняшний рассвет… Но мы никогда больше не встретимся. Прощай, Саня!

Саня. Здравствуй, Игорь! (Берёт его за голову, неловко и неумело целует.)

Игорь. Саня!

Комната наполнилась прозрачной голубизной утра. Вдали за окнами спокойная, величественная просыпающаяся Москва. Секунду — другую царит тишина. Затем Игорь подходит к роялю и, не садясь за него, бурно играет мелодию, знакомую по первому акту. Саня поет «Рассвет над Москвой». Тихо идёт занавес.

Москва 1949–1950 гг.

Content

Анатолий Суров
Рассвет над Москвой

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Картина первая У СОЛНЦЕВЫХ

Картина вторая НА ФАБРИКЕ

Картина третья У КУРЕПИНА

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Картина четвёртая НА КАНАЛЕ ИМЕНИ МОСКВЫ

Картина пятая НА ФАБРИКЕ

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Картина шестая В АГРОГРАДЕ

Картина седьмая В АКАДЕМИИ ЖИВОПИСИ

Картина восьмая В МИНИСТЕРСТВЕ

ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Картина девятая ФОЙЕ ФАБРИЧНОГО КЛУБА

Картина десятая У СОЛНЦЕВЫХ