Михалков Сергей Владимирович

Илья Головин

Сергей Михалков

ИЛЬЯ ГОЛОВИН

ПЬЕСА

в трех действиях, четырех картинах

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Головин Илья Петрович — композитор, 50 лет.

Алевтина Ивановна — его жена, 37 лет.

Федор — сын Головина от первого брака, художник, 28 лет.

Лиза — дочь Головина от первого брака, певица, 25 лет.

Степан Петрович — брат Головина, настройщик роялей, 60 лет.

Майя — подруга Лизы, балерина, 25 лет.

Луша — домашняя работница в семье Головиных, 65 лет.

Бажов Артемий Иванович — начальник строительства, 37 лет.

Рослый Глеб Максимович — гвардии генерал-майор танковых войск, 45 лет.

Мельников Андрей Васильевич — композитор, 32 лет.

Залишаев Игорь Минаевич — музыкальный критик, 40 лет.

Жигулев — гвардии старшина, 27 лет.

Пионервожатая.

Действие происходит в наши дни.

Действие первое

Дача Головиных в ста километрах от Москвы. Большая комната. Окна выходят прямо в сад. Стеклянная дверь — на террасу. Две двери, ведущие в смежные комнаты. Между ними — голландская печь. Посредине комнаты круглый стол красного дерева. Над ним ниша под большим абажуром. На потрескавшихся от времени бревенчатых стенах висят картины: натюрморты, пейзажи. (Картины висят на подрамниках.) У стены несколько соломенных кресел.

Душный июльский полдень. Дверь на террасу распахнута — виден уголок сада. Степан Петрович настраивает рояль, стоящий в углу комнаты. На террасу из сада поднимается пионервожатая. Степан Петрович садится к роялю, играет.

Пионервожатая (остановившись в дверях). Рахманинов? «Весенние воды»?

Степан Петрович. Рахманинов, «Весенние воды».

Пионервожатая (смутившись). Здравствуйте!

Степан Петрович (приветливо). Здравствуйте, девушка.

Пионервожатая. Скажите, пожалуйста, могу я видеть товарища Головина?

Степан Петрович. Можете.

Пионервожатая. Скажите, пожалуйста, вы — товарищ Головин?

Степан Петрович. Да, я Головин.

Пионервожатая. Простите… я… пионервожатая пионерского лагеря завода имени Ленина.

Степан Петрович. Очень приятно. Что скажете, девушка?

Пионервожатая. Вы знаете, наш лагерь тут недалеко, сразу за речкой. Мы за вами пришлем лошадь…

Степан Петрович. Лошадь? Зачем же вы пришлете за мной лошадь?

Пионервожатая. Наши ребята очень просят вас приехать к нам завтра на торжественный пионерский костер. В прошлую смену к нам приезжал дважды Герой Советского Союза, а сейчас мы очень, очень хотим, чтобы у нас выступили вы. Ребята очень просят, чтобы вы рассказали о своем творчестве. Что-нибудь, пожалуйста… Вы понимаете, это же пионеры, и это имеет очень большое воспитательное значение. Тут совсем недалеко, а мы пришлем за вами лошадь. И обратно отвезем.

Степан Петрович (терпеливо выслушав девушку). Вам, очевидно, нужен композитор Головин?

Пионервожатая. Да.

Степан Петрович. Стало быть, вы, девушка, ошиблись. Вам нужен не я, а мой брат.

Пионервожатая (смутившись). Простите… А где ваш брат?

Степан Петрович. Он сейчас где-то в саду. Вам надо с ним поговорить.

Пионервожатая. Хорошо… А как вы думаете, он согласится к нам приехать?

Степан Петрович. А вы его хорошенько попросите.

Пионервожатая. Вы думаете, он не откажет? Наш лагерь недалеко. Если пешком идти — двадцать минут. А мы лошадь пришлем…

Степан Петрович. Поищите его в саду.

Пионервожатая уходит.

Скажите пожалуйста, лошадь за мной пришлют!

Пионервожатая (появляется в окне). Мы вас тоже приглашаем. Пожалуйста, приезжайте. Ребята будут очень рады…

Степан Петрович. В саду, в саду поищите… Он там. Да как следует его уговаривайте.

Пионервожатая. Хорошо… Спасибо… Простите, пожалуйста. Так неудобно получилось. (Уходит.)

В саду кто-то поет. На террасу из сада поднимается Лиза. В руках у нее букет полевых цветов. Она входит в комнату и ставит букет в пустую вазу.

Степан Петрович. Именинник-то в саду?

Лиза. Папа? В саду.

Степан Петрович. Из пионерского лагеря приходили. Отца твоего в гости приглашают на пионерский костер. Лошадь за ним пришлют.

Лиза. Они уже разговаривают. Их там целая делегация. Ну и жара!.. Надо было мне с нашими на речку пойти…

Степан Петрович. А чего же ты не пошла? Все по хозяйству хлопочешь? Готовишься к премьере, боишься простудиться, голос потерять?

Лиза (отмахивается). Да ну тебя, дядя… Хоть бы когда-нибудь пришел к нам в театр, послушал бы, как я на сцене пою. Сколько раз тебя приглашала.

Степан Петрович. Значит, плохо приглашала.

Лиза. Как не стыдно, дядя!

Степан Петрович. Шучу, шучу, племянница. Я у всей вашей семьи в долгу. Последнюю, Четвертую симфонию брата и то не слышал.

Лиза. Мы сейчас новую оперу репетируем. Композитора Мельникова. Партия у меня чудесная. Я в нее влюблена. А какая ария во втором акте. Прелесть! Я тебя приглашу на премьеру.

Степан Петрович. Слышал я про эту оперу. Что-то не шибко ее хвалят.

Лиза (горячо). И напрасно. Хорошая опера. И не все ее ругают. Многим она нравится.

Степан Петрович. Вот отцу твоему не нравится. Говорит, слабое произведение. Зря, говорит, принимают к постановке такие оперы.

Лиза. Отец не прав. Мельников — молодой, талантливый композитор. Он написал свою первую оперу, оперу на современную тему. Она не лишена недостатков, но он над ней еще работает, и ты увидишь, какой это будет спектакль. А отцу эта опера не нравится, потому что она написана не в его манере. (Уходит, унося с собой вазу с цветами.)

На террасе появляются, затем входят в комнату Головин и Залишаев.

Залишаев. Музыка Мельникова неоригинальна и бледна в своей гармонической основе. Ни мысли, ни фантазии.

Головин. Он все же не лишен дарования… и потом, он был когда-то моим учеником.

Залишаев. Тем более! Быть учеником такого мастера, как Головин, и ничему у него не научиться! Вот я в своей статье и сопоставил, так сказать, учителя и ученика.

Головин. Ну, не знаю. Возможно, вы и правы, Игорь Минаевич. С вашей точки зрения, с точки зрения критика…

Залишаев. Он уже ходит в профессионалах, вот я его с профессиональных позиций и разобрал по ноткам. Я считаю, что у Мельникова нет ни мастерства, ни чувства нового, ни других данных для того, чтобы браться за монументальное сценическое полотно. Ему пионерские песни писать, а не оперы!

Головин. И что, это скоро будет напечатано? Где?

Залишаев. В следующем номере нашего журнала. Адам Григорьевич вчера подписал его к печати. И он разделяет мою точку зрения.

Головин. Ну, если разделяет… Вам виднее… На то вы и критики. (Брату.) Настроил, Степушка?

Степан Петрович. Да настроить-то настроил — дело немудреное… А вот инструмент старый, его беречь надо. Уже колки плохо держат. Им от твоего фортиссимо трудненько приходится.

Головин. Ничего, ничего. Мой верный конь, ты мне еще послужишь. (Берет аккорд на рояле.)

Степан Петрович. Поделикатнее надо, композитор! Поделикатнее!

Головин (играет на рояле). Спасибо, Степушка. Опять, как всегда, выручил. Опять, как всегда.

Степан Петрович (добродушно). Я к тебе сегодня не работать, а гулять приехал. Эту сумку с инструментами я по привычке с собой захватил. Тридцать пятый год ее за собой таскаю. Захватил, и не ошибся — пригодилась.

Головин. Мы сегодня за Степана Петровича, за его талант, море выпьем! Как, Игорь Минаевич? Выпьем море?

Залишаев (неопределенно). У меня что-то последнее время того… печень пошаливает… Камни…

Степан Петрович (про себя). Камни в печени… Камни за пазухой… (Уходит.)

Головин (ему вслед). Степа! Степа!

Появляется Лиза. Она ставит на стол вазу с цветами.

Лиза. Папа, ты договорился с пионерами?

Головин. Договорился, дочурка. Договорился.

Лиза. Ну и как?

Головин. Сказал, что как-нибудь в другой раз.

Лиза. Ты их не обижай. Я ведь тоже в свое время ходила, приглашала в гости разных знаменитостей. Ужасно обидно, когда тебе отказывают.

Головин. Ладно, ладно. Как-нибудь в другой раз.

Лиза уходит.

(Серьезно.) Милейший человек мой старший брат. Добрая душа. Мы ведь с ним вместе в консерватории учились. Он подавал надежды.

Залишаев. Подумайте, что значит судьба. Одному таланта отпущено на двоих, а другому… Однако ну и жара! Наши дамы ушли на реку без нас. Я бы, кажется, рискнул сегодня искупаться.

Головин. А мы сейчас будем квас пить. Настоящий домашний сухарный квас, прямо со льда. А? Вы любите квас?

Залишаев (неопределенно). Мой гомеопат не рекомендует мне пить очень холодное, но я, откровенно говоря, сегодня готов на все. У меня отличное настроение. Я — на даче.

Головин. Плюньте, плюньте на своего гомеопата. А каким я вас квасом-то угощу! С изюминкой! С искрой божьей! Вы такого никогда и не пивали. (Уходит.)

Залишаев перебирает ноты на рояле. Выбрав одну из тетрадей, садится к роялю и начинает что-то проигрывать. Появляются Алевтина Ивановна и Майя. У обеих через плечо мохнатые полотенца. Головина заглядывает в ноты через плечо Залишаева.

Головина. Игорь Минаевич, что это вы играете?

Залишаев. Четвертую…

Головина. А-а-а! Это из Четвертой симфонии Ильи Петровича.

Залишаев кончил играть.

Не правда ли, чудесный опус?

Залишаев (помолчав, многозначительно). Можно сказать еще короче: совершенство!

Головина (Майе). Игорь Минаевич, как всегда, находит самое верное и краткое определение.

Залишаев. По заслугам, по заслугам, Алевтина Ивановна! Мы можем смело сказать сегодня, что Илья Головин — выдающееся явление в современном музыкальном искусстве! Наша гордость! Наша слава! Наш завтрашний день!

Головина. Илья Петрович очень талантливый человек. Очень.

Залишаев. Достаточно услышать его последнюю симфонию!

Головина (вздохнув). Грустно, что в наше время не все еще принимают такую музыку.

Залишаев. Не следует придавать этому большого значения. Надо быть преднамеренно глухим к восприятию сущности Четвертой симфонии, чтобы не понять тех гигантских образов, которые она несет в себе. Какое благородство интеллектуализма! Какая углубленно-психологическая интонация темы! Оркестровая палитра Хиндемита!

Головина. Конечно, конечно. Вы совершенно правы…

Залишаев (глубокомысленно). В том, как композитор в иносказательной форме воссоздал в моем воображении человека, не показав самого человека в его обличии, в том, как он выразил все страсти и чувства этого человека в хаотичном, но вместе с тем строго организованном потоке эмоциональных звучаний, словом, я бы сказал, в бестелесности образов Четвертой симфонии, именно в бестелесности и кроется тот успех, та особая прелесть, которая заставляет всех нас восторгаться и аплодировать таланту вашего супруга.

Головина (глубокомысленно). Я вас понимаю. Понимаю.

Залишаев. Я вам предсказываю, Алевтина Ивановна, что мы с вами еще будем свидетелями огромной мировой славы Головина. Я вам предсказываю. А Игорь Залишаев редко кому что-нибудь предсказывает…

Головина. Спасибо вам. Я знаю, что вы наш друг. Илья Петрович вам очень верит.

Залишаев. Я буду счастлив, если в этом будет частица и моего труда. Вы читали мою последнюю работу о вашем муже?

Головина. Да, конечно! Мы читали ее вслух. Очень, очень верно и убедительно!

Залишаев. Пора, пора! Пришло время называть вещи своими именами!

Головина. Пора, пора!.. Да, кстати, Игорь Минаевич, я все забываю вас спросить, что там слышно с нашими новыми квартирами? Все обещают, обещают. Мы буквально задыхаемся на наших семидесяти метрах.

Залишаев. Дадут, дадут.

Головина. Но когда?

Залишаев. Кому-кому, а уж Головиным дадут.

Головина. Надеюсь.

Головин (появляется с кувшином кваса в руках, напевает). Ква-ас… Ква-ас… Исключительно для нас.

Головина. Именинник.

Головин. Вы уже вернулись? (Ставит кувшин с квасом на стол и прикрывает его скатертью). Ну как? Выкупались?

Головина. Выкупались. А вот Игорь Минаевич с нами не пошел. Оставил нас с Майечкой одних. Разве настоящие мужчины так поступают? Мало ли что с нами могло случиться.

Майя. А что с нами могло случиться?

Головина. Мы могли бы утонуть…

Залишаев. Что вы говорите? Не может этого быть!

Майя. Ну, утонуть там, пожалуй, довольно трудно.

Залишаев. Я приношу вам свои искренние извинения. Алевтина Ивановна, если бы вы хоть одним намеком…

Головина. Прощаем. Тем более, что вы сами наказаны. Мы чудесно освежились. Не правда ли, Майечка?

Майя. Изумительно. Вода — парное молоко.

Головин (Залишаеву). Игорь Минаевич, идемте в сад под липу.

Головина. Что вы будете делать под липой?

Залишаев. Вот Илья Петрович собирается угостить меня каким-то особенным квасом.

Головина. Илья, какой квас? Со льда? Ты же утром жаловался на горло!

Головин. Ерунда, ерунда. Все уже прошло.

Головина. Ты сам ходил на погреб?

Головин. Мы поставим кувшин на солнце.

Головина. Я пойду с вами. Где Луша? Почему до сих пор не накрыт стол? Луша! Лиза, вот ключи. Возьмите наливку и вино. Заприте потом. (Мужу.) Квас я понесу сама.

Уходят в сад. Появляются Лиза, Луша и Майя. Они начинают накрывать на стол.

Майя (Лизе). Где твой брат? Я его с самого утра не вижу.

Луша. Федор Ильич в огороде. Сидят под зонтиком, пишут.

Лиза. Ну, конечно. Где же ему быть, как не в огороде. Облюбовал себе какой-нибудь махровый мак, сидит и пишет его в сто первый раз. Майечка, пойди скажи ему, чтобы шел домой и переоделся к обеду.

Майя. Я его приведу. (Уходит.)

Луша (вслед Майе). Все одно она Федору Ильичу не пара.

Лиза (удивленно). О чем вы, Луша?

Луша. Да о вашей Майечке.

Лиза. При чем здесь Майя?

Луша. Вот то-то и выходит, что ни при чем. Давеча на кухне Федор Ильич так и сказал: «Мне, говорит, такая жена нужна, чтобы детей рожала».

Лиза. Я не понимаю, какое это отношение может иметь к Майе?

Луша. Известно, какое… Майечка-то ваша — артистка.

Лиза. Я тоже артистка — певица. Она балерина. Что из этого следует?

Луша. А то и следует, что которые артистки на сцене ногами выделывают, тем рожать не полагается. У них от детей фигура пропадает.

Лиза. Что вы говорите, Луша? Я даже не знаю, как вам ответить.

Луша. Видать, нечего ответить. (Неожиданно.) Пирог-то!.. (Выбегает.)

Появляется Федор. В руках у него этюдник и начатая картина. Федор ставит этюд на пол, к ножке рояля, и, сев в соломенное кресло, рассматривает свою картину. Лиза молча наблюдает за братом.

Лиза (нарушая молчание). Нравится?

Федор (не оборачиваясь). Нравится.

Лиза. Ай да Пушкин, ай да молодец!

Федор (не оборачиваясь). Ай да Пушкин, ай да молодец!

Лиза. Не надоело еще тебе твои маки писать?

Федор. А тебе еще не надоело каждый раз спрашивать одно и то же?

Лиза (горячо). Честное слово, Федор, я, твоя родная сестра, отказываюсь тебя понимать. Круглый день сидеть в деревне и писать, писать все одно и то же: маки в огороде, маки в вазе на столе, да еще зеркало за ними поставишь, маки в зеркале отражаются…

Федор. А я не понимаю тебя. Сидеть в городе каждый день петь все одно и то же: «Снегурочку» в театре, «Снегурочку» по радио, «Снегурочку» в концерте, да еще дома перед зеркалом встанешь — опять «Снегурочку» поешь… «Снегурочка» в зеркале отражается.

Лиза. Положим, это не сравнимо.

Федор. Почему же это не сравнимо?

Лиза. Почему? Да потому, что это совсем не одно и то же! Снегурочка хочет жить, любить, она хочет знать, как люди живут, и сама готова отдать свою жизнь за то, чтобы познать живые чувства людей. Вот что такое Снегурочка! И я каждый раз по-новому живу этим образом природы… А ты… Ты равнодушный наблюдатель…

Федор. Сколько раз я тебе говорил, сестричка, у нас с тобой разные взгляды на искусство. Я, например, хочу писать маки, а ты хочешь, чтобы я писал…

Майя (появляясь в дверях). Какие чудные кутята у вашей Каштанки… (Замолкает.)

Федор (не обращая внимания на Майю, Лизе). Я люблю природу и пишу ее такой, какая она есть. Такой, какой я ее вижу.

Лиза. Да ты смотришь на нее не теми глазами.

Федор. Какими же глазами я на нее смотрю?

Лиза. Близорукими. Настоящий современный художник, а тем более молодой, должен далеко видеть и, главное, ставить перед собой цели другие. Понимаешь? Цели, цели другие. Ты любишь природу? Деревню? Пожалуйста! Вот вчера я видела — петунинские колхозницы с покоса шли. Разве нельзя написать такую картину? Идут женщины, загорелые, усталые, но веселые. Рядом с молоденькой девушкой, может быть комсомолией, — пожилая женщина, мать… Тут тебе и пейзаж — раздолье русское, и лица… Каждое лицо характер, портрет. Как красивы на фоне неба и луга цветные пятна: платки, юбки, легкие, поднятые вверх грабли! А все вместе звучит, как песня. Да, да! Как широкая песня… Понимаешь, о чем я говорю?

Федор (задумавшись). Чем ты мне докажешь, что это не советский мак, взращенный на опытных полях академика Петренко? (Показывает на свою картину.)

Лиза (с иронией). Не забудь только год пометить, чтобы потомки знали, в каком веке ты жил.

Майя (неожиданно). Напишите меня.

Федор. Вас?

Майя. Да. Я привезу в Следующий раз свои пачки и буду вам позировать как настоящая натурщица. И встану вот в такую позу… Или нет, лучше в такую… (Показывает.) Мне нужно только за что-нибудь держаться. И буду стоять час, два, три — Сколько вы захотите. Вы не думайте, я очень терпеливая.

Федор смотрит на Майю профессиональным взглядом художника.

Федор. Если я вас когда-нибудь и напишу, то только в этом сарафане и на фоне яблони. А в руки я вам дам корзину яблок.

Майя. Значит, решено? Вы меня пишете.

Федор. Может быть, я вас и напишу.

Лиза. Боюсь только, что весь его талант уйдет в яблоки, а на тебя, Майя, ничего не останется.

Федор. Уж как-нибудь… Как-нибудь… И без вас закиснет квас… (Уходит.)

Лиза (после паузы). Вот, Майечка, ты теперь видишь, как мы тут живем.

Майя. Вижу. Очень хорошо. Здесь у вас так красиво, так тихо, так уютно.

Лиза. И ничто не напоминает о том, что была война и что где-то в стороне от этого дома есть другая жизнь, совсем непохожая на эту — спокойную, благополучную, в стороне от шоссе.

Майя. Почему ты так говоришь?

Лиза. Знаешь, Майя, раньше, когда была жива мама, здесь тоже было и тихо, и уютно, и так же пели соловьи по вечерам, так же ухали по ночам совы… Но все было совсем по-другому, все иначе…

Майя. Кто была твоя мама?

Лиза. Видишь ли, когда-то она была простой сельской учительницей, но если бы ты только знала какая, это была замечательная женщина! Умная, интересная! И талант у нее был особенный.

Майя. Какой талант?

Лиза. Как тебе сказать… Есть такие люди, которые обладают природным дарованием безошибочно отличать все настоящее, хорошее, большое от мелкого, случайного и наносного. Сами они, может быть, и не являются художниками, творцами, но зато, если они живут рядом с художником, они незаметно для него самого влияют на его творчество, помогают ему, пробуждают в нем желание работать, творить, и творить по-настоящему. Вот именно таким человеком и была моя милая мамочка… В те годы отец много работал, писал хорошую музыку… Это было прекрасное время. Никогда мне не забыть наших поездок в гости к деду — маминому отцу. Дед был лесничим, жил в лесу, на высоком берегу Камы. Для меня и для Федора это было настоящим праздником. Мы гостили у него иногда все лето, до самой осени. Отец ходил с дедом на охоту, мы с мамой — в лес по грибы, по ягоды, по орехи. Вечером нас укладывали спать, а мама с папой уходили в соседнее село слушать, как поют песни. Отец записывал эти песни, а потом мама пела их нам… Да… Давно это было… Умерла мама в тридцать третьем году, у нее было больное сердце. Сначала отец замкнулся в своем горе, совсем перестал писать… Потом появилась Алевтина Ивановна… А через два года отец женился на ней… Появились новые знакомые, новые интересы.

Майя. Она очень симпатичная. И она им так гордится. Только о нем и говорит.

Лиза. Она неплохой человек. Она окружила его вниманием, но видит она в нем совсем не то, что видела мама… И то, что он сейчас пишет, то, за что его сейчас так превозносят, так далеко от того, что было раньше, при маме… так далеко…

Майя. Ты какая-то странная, Лиза. Твоего отца хвалят, он такой известный, а тебе все не нравится.

Лиза. Я не знаю… Может быть, я сама ничего не понимаю… Может быть, я не права… Я не знаю… В самом деле, мне иногда начинает казаться, что не они, а я сама живу не так, как нужно жить человеку искусства, что не они, а я сама неправильно понимаю задачи искусства, цель своей жизни. Но иногда мне хочется вырваться из этого рая… Скорей! Немедленно! А впрочем, Майечка, ничего. Все будет хорошо. Разберемся. Вот только с Федором я не зря воюю. Он может и должен стать настоящим художником.

Майя. Тебе не нравится, как он пишет?

Лиза. Не то, не то он делает.

Входит Федор.

Подумай, Майя, ему предложили писать декорацию для целей новой постановки…

Майя. Для «Волжских зорь»?

Лиза. Да. Отказался!

Майя. Почему?

На террасе, никем не замеченный, появляется Бажов.

Федор. Не волнует… Ваша новая постановка меня не волнует. Вот простые маки в огороде волнуют, Постановка в театре не волнует.

Бажов (входит в комнату). Здравствуйте, товарищи!

Лиза (приветливо). Здравствуйте, Артем Иванович. Мы и не слышали, как вы подъехали.

Бажов. Я сегодня пешком прогулялся.

Лиза. Вы не знакомы? Это моя подруга, Майя. Это Артем Иванович Бажов, наш сосед, начальник строительства.

Майя. Очень приятно, Майя.

Бажов (знакомится). Бажов.

Федор. Артем Иванович! Говорят, строительство разрастается, будут город строить?

Бажов. Город? Да, есть такой проект.

Федор. А где пройдут границы города?

Бажов. Петунино, Вяльцево и окрестные деревни по ту сторону реки. Вашей дачи это не коснется. Можете спать спокойно. И потом, все это еще не так скоро будет. Это пока еще только проект.

Федор (улыбаясь). Знаем мы эти проекты. В прошлом году о строительстве завода только поговаривали, а в этом году он уже почти готов. Вот так и с городом будет. Не успеешь оглянуться, как проснешься в одно прекрасное утро на площади вашего имени.

Бажов. Вы у нас на строительстве так и не были?

Федор. Так ведь туда не пускают. Запретная зона. Я проходил раза два мимо. Свистят…

Бажов. Ну, было бы ваше желание, а это всегда можно уладить. Надо, надо вам поближе посмотреть. Интереснейший материал для художника. (Лизе.) Где же хозяин? Как его самочувствие?

Федор. Прекрасно. Он в саду. Я ему сейчас скажу, что вы приехали. (Уходит с Майей.)

Бажов (серьезно). Елизавета Ильинична!

Лиза. Что, Артем Иванович?

Бажов. По всей вероятности, вы ничего еще не знаете?

Лиза (с тревогой). Что случилось?

Бажов. Вы читали статью?

Лиза. Какую статью?

Бажов. О вашем отце…

Лиза. Нет. Я ничего не знаю. Где она напечатана? Когда?

Бажов. Сегодня. Вот газета… На второй странице… внизу… (Достает газету, протягивает ее Лизе.)

Лиза (читает). «Формалистические выкрутасы в музыке»… Отец ничего еще не знает.

Бажов. Статью передавали по радио… я думал, вы уже знаете.

Лиза. Мы не слушали радио. (Тревожно.) Вы хотите видеть отца?

Бажов. Да, я хочу с ним поговорить об этой статье. А кроме того, мы вчера встретились, и я обещал ему сегодня заехать… Если бы я не заехал…

Лиза. Я вас понимаю. Отец мог бы подумать, что вы не заехали потому, что напечатана такая статья.

Бажов. Вот именно. Но я почему-то был в полной уверенности, что вы слушали радио.

Лиза. Нет, мы не слушали.

Бажов. Верная статья! Простая и убедительная. Вы можете мне не поверить, Елизавета Ильинична, и мне, пожалуй, будет трудно вам объяснить… но у меня такое чувство сейчас…

Лиза. Какое чувство?

Бажов. Да вот какое, Елизавета Ильинична. Прочел я эту статью и понял, что не по-большевистски относился к творчеству вашего отца.

Лиза. Я вас не понимаю, Артем Иванович.

Бажов. Ну, как бы вам сказать… Я, видите ли, относился к тому, что он писал, как к чему-то такому, что стоит выше нас, что нам надо принимать его творчество таким, каково оно есть. Илья Петрович не раз играл при мне свои новые произведения, но я как-то воздерживался от высказывания своих непосредственных впечатлений, думал, что не нам его судить. А музыку эту я не понимал, вернее она мне не нравилась! Я вам даже однажды сказал об этом.

Лиза. Я помню этот разговор.

Бажов. И признаюсь, я удивился, когда узнал вашу точку зрения. Она тогда совпала с моей.

Лиза. Я сказала вам то, что думала. С отцом я почти перестала спорить на эту тему. Я для него дочь, не больше.

Бажов (задумавшись). Да… вот видите… А на деле-то выходит, что я, пожалуй, мог бы помочь Илье Петровичу. Да, именно помочь. Как сосед… и как коммунист.

Лиза. Как же помочь, Артем Иванович? Чем?

Бажов. Помочь ему, в меру моих сил и возможностей, выйти за пределы того забора, на который я же ему тес давал. Тогда бы ему, может быть, другие мелодии послышались. Да что может быть — наверняка! Я-то ведь их каждый день слышу, только записать не могу. Так я пойду к нему.

Лиза. Только, Артем Иванович, не надо говорить ему об этом. Завтра он едет в город и там все узнает. Сегодня у него гости.

Бажов (не сразу). Хорошо… Я с ним поздороваюсь и поеду. У меня дела… Я, откровенно говоря, думал, что вы уже знаете… (Уходит.)

Входит Луша.

Луша. Пирог-то порциями нарезать или целиком подавать будем?

Лиза. Несите, Луша, я сама нарежу.

Луша. Воля ваша.

Головина (в дверях). Лиза! Накрыли на стол?

Лиза. Да.

Головина. Артему Ивановичу прибор поставлен?

Лиза. Да!

Появляются Головин, Бажов, Залишаев.

Головин. Нет, нет, Артем Иванович, вы останетесь у нас обедать. Не принимаю никаких объяснений. Сегодня я именинник.

Бажов. Сколько же лет у вас теперь за плечами?

Головина. Мы празднуем сегодня Ильин день — день ангела Ильи Петровича.

Бажов. Какого ангела?

Головин. Моего, Ильи пророка. Пережитки прошлого.

Головина. А день рождения Ильи семнадцатого декабря.

Бажов. Семнадцатого декабря? Запомним.

Головин. Так останетесь? Что у вас дома? Жена? Дети плачут? Мы же знаем, что вы холостяк. И притом со стажем.

Бажов. Благодарю за приглашение, но у меня сегодня еще есть дела. Я ведь и заглянул-то к вам на одну минуту, по пути. Поскольку вчера обещал. Как-нибудь в другой раз специально выберу время и заеду к вам на часок-другой, если разрешите!

Головина. Помилуйте, Артем Иванович! Мы вам всегда рады!

Головин. Как жалко… А я хотел вам наш участок показать. Постепенно приводим все в порядок. Что у нас наделали гитлеровцы! Сад весь перекопали, блиндажей понастроили, лучшие деревья повырубили… Какие были экземпляры! Уникумы!

Головина. А потом здесь какая-то наша воинская часть стояла, так тоже кое-что поломали. Нам это больших затрат стоило, Пришлось новую беседку ставить.

Головин. Теперь все уже сделано и незачем об этом вспоминать. Артем Иванович нам тогда так помог…

Головина (Бажову, восторженно). Вы наш друг! Наш спаситель!

Бажов (сдержанно). Ну что вы! Какой же я спаситель! Вот солдаты наши, что вашу беседку поломали, те действительно были вашими спасителями.

Головина. Вы всегда идете нам навстречу. Вы так всегда любезны.

Бажов. Делаю, как ваш сосед, все от меня зависящее и в пределах возможного, Илья Петрович…

Головина (перебивая Бажова). Вы хотите сказать, что Илья Петрович знатный человек, что он живет в нашем районе, что его знает вся страна. Нет, нет! Когда бы не вы…

Залишаев. Головина знает весь цивилизованный мир! (Перелистывает журнал «Америка».)

Бажов. Для нас вполне достаточно, что его уже знает такая страна, как наша!

Залишаев. Не скажите, но скажите. Композитор Головин стоит в первом ряду корифеев современной музыкальной культуры, И я считаю, что нам — именно нам — не может быть безразличным то, что его произведения выходят на мировую сцену искусства! Вы, надеюсь, слышали Четвертую симфонию?

Бажов. Нет, я не слыхал этой симфонии.

Залишаев. Жаль, жаль, что вы ее не слышали. Так жаль. Это большое упущение с вашей стороны. Обязательно послушайте.

Головин. Игорю Минаевичу свойственна восторженность. (Смеется.)

Залишаев. Да. Не скрою, я человек увлекающийся, но тем не менее…

Головин. Тем не менее соловья баснями не кормят! Артем Иванович! Раз вы не хотите, верней не можете с нами отобедать, то вы не откажетесь просто выпить рюмку водки? (Залишаеву.) Дорогой друг, нате нам всем по рюмке! Федя! Дамам — вина!

Залишаев. С превеликим удовольствием. (Разливает вино и водку.) Так сказать, «а ля фуршет», по-дипломатически, стоя.

Бажов. На дипломатических приемах не бывал, не знаю, как там пьют, а у нас это называется «посошок на дорожку».

Головин. Друзья и домочадцы! Прошу, прошу — минуту внимания! У меня есть маленький тост. Садись, Тина.

Головина. Сяду, милый, сяду.

Головин. На географической карте не обозначен уголок, затерянный в лесной тиши, в стороне от шоссе, уголок, отвоеванный художником у самой природы для того, чтобы творить свое искусство. Я поднимаю этот бокал, вернее эту рюмку водки…

Головина. Неподражаем, неподражаем!

Головин. За великое слово «Искусство»!

Бажов (серьезно). За искусство великого народа!

Залишаев. Присоединюсь.

Головин (подумав). Скажу так за настоящее искусство и за его настоящих друзей!

Бажов (чокается со всеми по очереди). За советских композиторов… артистов… художников…

Залишаев. Критиков! (Чокается с Головиной.) За наших подруг, вдохновляющих нас на творчество!

Головин (Залишаеву). За твой талант!

Выпили, закусили. Головин протягивает руку к графину с водкой.

Головина. Люсик, тебе довольно.

Бажов. Спасибо… Мне пора… Благодарю за угощение.

Головин. Мы вас проводим, Артем Иванович.

Все, кроме Лизы и Майи, выходят провожать Бажова.

Майя. Мне почему-то вино сразу ударило в голову. (Смеется.) Ой, как голова кружится! А у тебя не кружится? Лиза! Лиза! Что с тобой? Почему ты какая-то такая…

Лиза. Какая?

Майя. Как будто что-то случилось.

Лиза. Ничего не случилось… Просто голова болит. Душно сегодня…

Девушки уходят. Появляется Луша. Она подходит к столу.

Луша (про себя). У каждой осы свой аппетит, вот она и летит… (Отгоняет от пирога ос. Видит на рояле газету, берет ее и, развернув, накрывает ею блюдо с пирогом.)

Появляется Залишаев. Луша выходит. Залишаев подходит к столу, осматривает сервировку. Взгляд его случайно останавливается на одном из заголовков газетной статьи. Залишаев, заинтересовавшись, начинает читать статью. Выражение его лица становится растерянным. Слышны приближающиеся голоса. Залишаев берет со стола газету и, продолжая читать статью, отходит в сторону. Возвращаются Головины.

Головина. К столу! Прошу всех к столу!

Головин. Обедать! Обедать!

Головина. Игорь Минаевич! Садитесь, пожалуйста, вот здесь, рядом со мной. Будете за мной ухаживать.

Головин. А где же мой родной брат?

Майя. Он в гамаке спит. Я его сейчас позову. (Убегает.)

Головина. Лиза, милая, скажи Луше, что можно подавать окрошку.

Входят Степан Петрович и Майя.

Головин. Степушка, задерживаешь! Задерживаешь!

Степан Петрович (потягиваясь). Хорошо вздремнул полчасика.

Головин. Федя! Художник ты мой талантливый! Дай дядину стопку. Игорь Минаевич! Мне нужен партнер. Выпьем-ка в четыре руки. Что вы там читаете?

Залишаев (растерянно). Сегодняшний номер газеты «Правда»…

Головина. Не может быть! Мы всю почту получаем на городской адрес. Здесь мы творим и отдыхаем.

Залишаев. Большая неожиданность!

Головина. Что такое? Покажите. Берет газету, просматривает. Что это? Про кого? (Читает.)

Головин. Что с вами, Игорь Минаевич? Печень?

Головина. Это неслыханно!

Головин. Тина, о чем там?

Головина. О тебе. О твоей симфонии.

Головин. Ну, мало ли обо мне пишут! Давайте обедать!

Головина. Статья без подписи. Человек, который написал ее, постеснялся поставить свою фамилию.

Головин. Как без подписи? Что за ерунда?

Головина. Оказывается, то, что ты пишешь, то, что ты сочиняешь, не нужно народу? Тут прямо так и написано: «…не нужно советскому народу…», «нелепые и фальшивые звукосочетания…», «художник пришел к стилю, отрицающему великие заветы классического наследия…» Что же это такое? Игорь Минаевич? я отказываюсь понимать.

Головин молча протягивает руку за газетой.

Нет, как вам это нравится! Статья без подписи! Я хотела бы знать, кто ее пропустил! Это скандал! Мы должны на это реагировать.

Залишаев вытирает шею платком. Появляется Луша.

Луша. Ну, вот вам и окрошечка. Кушайте на здоровье. (Уходит.)

Головина. Игорь Минаевич. Вы наш друг! Вы должны написать опровержение!

Головин молча складывает газету, выходит из-за стола и уходит в сад.

Илья! Илья! (Уходит вслед за мужем.)

Гремит далекий гром. Степан Петрович, надев очки, читает газету.

Федор (усмехнувшись). Надо сочинять массовые песни. (Уходит.)

За ним уходит испуганная Майя.

Степан Петрович. Симфонии брата я не слушал, но, говорят, большого успеха она не имела…

Залишаев. Не скажите, не скажите… На всех трех концертах публики было достаточно.

Степан Петрович. Публики-то, может быть, было и достаточно, да народу мало!

Залишаев. Какие формулировки! Это — сверху…

Степан Петрович. А вот ваш отзыв о ней я тоже читал. Вы ведь весьма одобрительно отзывались.

Залишаев. Для Четвертой симфонии характерно некоторое усложнение гармонического языка и некоторая изломанность мелодии, но, на мой взгляд… Словом, все хвалили… не я первый… (Про себя.) «Отдельные критики поднимали на щит, курили: фимиам…» Сверху… Это — сверху.

Степан Петрович. Сверху? А может быть, наоборот — снизу. Мысли здесь высказаны весьма справедливые: «Музыка — это гармония!» Это я вам даже как настройщик сказать могу. Да под этой статьей столько подписей собрать можно, что целой газеты не хватит! Потому она и без подписи… А брата мне жаль…

Первые капли дождя стучат по крыше. В комнату входят Головин с женой.

Головина. Мы должны написать письмо правительству.

Головин. Оставь меня в покое! (Уходит.)

Головина. Тебя знает весь мир! Игорь Минаевич тебе поможет.

Головин молча проходит в свою комнату. Алевтина Ивановна следует за ним. Дождь усиливается. Темнеет.

Залишаев (после паузы). Дела-а!.. Вот дела-а-а! Ну и дела-а-а! Я тронулся.

Степан Петрович. Нуда же вы тронулись?

Залишаев. Как куда? В Москву. В семь проходит почтовый. Как-нибудь сяду.

Степан Петрович. Куда же вы в дождь? Смотрите, как хлещет!

Залишаев. Ничего, ничего. Я добегу. Здесь недалеко до станции… Добегу… Не растаю…

Степан Петрович. Торопитесь?

Залишаев. Хочу в Москве еще сегодня кое-куда успеть.

Степан Петрович. Не смею задерживать.

Залишаев быстро выходит на комнаты и тут же возвращается в пыльнике и шляпе. Подходит к столу.

Залишаев (многозначительно). Пообедали! (Выпивает рюмку водки.) Посошок на дорожку! Ну, всего хорошего! С остальными не прощаюсь. Им сейчас не до меня. Передайте мой сердечный привет. Дела-а-а! Ну и дела-а-а! (Подвернув брюки и подняв воротник, выходит в проливной дождь.)

Входят Лиза и Майя. Майя забирается с ногами на стул и, стоя на коленях, подперев голову руками, смотрит в сад.

Степан Петрович. Подхихишкин ваш… уехал в Москву… И пес не залаял…

Вспышка молнии освещает сад. Гремит гром. В комнату входит Луша.

Луша. Ишь как громыхнуло! Что же вы окна-то не закроете? (Закрывает окна.) Собралися тучки в одну кучку, вот и ненастье!

Лиза (после большой паузы). Это должно было случиться. И это случилось.

ЗАНАВЕС

Действие второе

Обстановка первого действия. За окнами и дверью на террасу запущенный сад. На стене картина, изображающая девушку в сарафане, с корзиной яблок в руках. В углу — радиоприемник. Рояль в чехле.

Головин в валенках, в берете, меховой безрукавке ходит по комнате. В руках у него раскрытая книга. Входит Луша с охапкой дров.

Головин. Холодно сегодня?

Луша. Морозно. С утра куры хвостами вертели — быть метели! (Начинает растапливать печь.)

Головин открывает форточку и жадно вдыхает морозный воздух.

Вы застудитесь, Илья Петрович! Не ровен час, грудь продует. Лучше оделись бы и прошлись, погуляли бы возле дома… Вторую неделю на свет не выходите.

Головин (закрывает форточку). Ну, а представим себе, Что я застудил грудь, заболел и умер. Представим себе.

Луша (испуганно). Что вы, зачем вам помирать! Поживете еще.

Головин. Я говорю предположительно: представим себе. В ста километрах от Москвы, в стороне от шоссе, умер композитор Головин… Ничего трагичного. «Спи, дорогой формалист! Такого композитора, как ты, мы всегда найдем!»

Луша. Что вы, Илья Петрович!

Головин. Вы, Луша, не пугайтесь. Это я так… фантазирую.

Луша. Зачем уж такое фантазировать?

Головин (подходит к Луше). Вы, Луша, добрый, хороший человек. Вы меня жалеете. По-человечески, просто меня жалеете… А другие так же «по-человечески» просто меня не понимают… Или не хотят понимать… Не знаю… Хорошо, допустим, что вы, Луша, Лукерья Филипповна, меня не понимаете…

Луша. Как вас не понять, Илья Петрович, вы очень даже понятно объясняете.

Головин. Я говорю о музыке, о том, что я писал, ради чего я жил… я допускаю, что вы, Луша, не в силах понять большого, серьезного музыкального произведения. Я допускаю. Но ведь в конце концов ваш внук смог бы оценить и понять меня.

Луша. Какое у него понятие! Ему только соску сейчас понимать.

Головин. Я говорю о будущем. Ну, скажем, лет через тридцать, через пятьдесят, когда он вырастет и будет образованным и культурным человеком. Вот сейчас обо мне пишут, что я в своем творчестве чужд народу… Я, Луша, уверяю вас, что я — советский человек.

Луша. А как же! Мы все советские.

Головин. Почему же про меня говорят, что я далек от мыслей и чувств, которыми живет мой народ? Почему?! Разве мне не дорого мое отечество? Меня называли в числе передовых композиторов современности. Мне подражали… И вдруг всех, кто меня хвалил, всех, кто меня ценил и понимал, всех этих людей, Луша, объявили эстетами, снобами, формалистами… а впрочем, вам это не к чему даже гнать.

Луша. Это вашего Залишайкина, что ли, объявили? Ох, не люблю я его. Придет — сидит, сидит. И так все непонятно рассказывает. Говорит направо, а сам глядит налево. По пяти кусков сахару в стакан чаю кладет! У меня, говорит, печенка… Где ж это видано, чтобы по пять кусков? Ну, никакой совести у человека нет! (Уходит.)

Головин подходит к радиоприемнику, включает его. Обрывки передач на всех языках сменяют друг друга. Внезапно громкий и неприятный мужской голос диктора по-русски, с едва уловимым иностранным акцентом, заполняет всю комнату.

Голос диктора. «Это значительное произведение выходит за узкие рамки национальной музыки и звучит как подлинный шедевр современной музыкальной культуры, являясь ярким доказательством большого таланта Ильи Головина… К сожалению, последняя, Четвертая симфония этого выдающегося композитора была встречена в штыки официальными советскими коммунистическими кругами, обвинившими автора в формализме и так называемом «антинародном» характере его музыки. Сейчас вы услышите Четвертую симфонию Ильи Головина в исполнении одного из лучших симфонических оркестров Соединенных Штатов Америки, под управлением дирижера Гарри Лайтон — известного знатока славянской музыки…»

Луша. Ну и слава богу!

Головин. А? Что? Как, вы сказали, Луша?

Луша. Я говорю, обратно вас хвалят, слава богу.

Головин (в раздумье). Да… хвалят… хвалят…

Слышен оркестр, исполняющий музыкальное произведение. Головин некоторое время слушает свою музыку. Затем резко выключает радио. Берет с рояля ноты, просматривает их.

Хвалят… хвалят…

Луша выходит. Головин садится в кресло и закрывает глаза. Через некоторое время появляются Бажов и Федор. Оба они в валенках. Бажов в полушубке. Федор в ватнике, подпоясан патронташем; в руках у него ружье и убитый заяц. Федор кладет зайца на пол возле печки.

Бажов. Встречайте гостей, Илья Петрович!

Головин. А? Что это?

Бажов. Поздравления принимаете?

Головин. Ах, это вы? Здравствуйте, Артем Иванович! Какие поздравления? С чем?

Бажов. Если не ошибаюсь, сегодня семнадцатое декабря?

Головин. Возможно… возможно…

Бажов (весело). Семнадцатое декабря — день вашего рождения.

Федор. Папа, поздравляю!

Головин. Благодарю. (Бажову.) А откуда вы знаете, что семнадцатое декабря — день моего рождения?

Бажов (лукаво). Да уж знаю, Илья Петрович. Знаю. Вот я и решил сегодня по-соседски обязательно к вам заехать, поздравить, узнать, как вы тут живете, как трудитесь на благо отечества и всего человечества. Еду, смотрю — по дороге охотник идет, зайца тащит. Ну, я и подвез Федора Ильича. Ишь какого белячка уколотил! Здоров!

Федор. Я за ним верст двадцать отмахал. За Пальцевом его стукнул, в осинничке.

Головин. Удивительный вы человек, Артем Иванович. Помните, когда день моего рождения… Я забыл, а вы помните.

Бажов. А я все должен знать, что у нас в районе происходит. Человек любознательный. Рассказывайте, Илья Петрович, как живете? Я ведь у вас, пожалуй, с осени не был. Над чем работаете? Чем вы нас порадовать собираетесь, если не секрет?

Головин. Я вас не понимаю, Артем Иванович. Чем же я могу порадовать?

Бажов. Да уж не знаю, Илья Петрович. Что касается меня, то я могу вас порадовать тем, что строительство паше закончено. Стало быть, теперь наш район по всем показателям на первое место в области выходит. Товарищ Сталин лично вчера нам, строителям, поздравительную телеграмму прислал.

Головин. Поздравляю вас!

Бажов. Спасибо. По радио передавали. Вы радио-то слушаете?

Головин (смутившись). Радио?.. Да… Слушаю иногда… слушаю…

Бажов. А на днях мы в районе партийную конференцию проводили, так две записки в президиум поступили. Народ, Илья Петрович, о вас спрашивает.

Головин (удивленно). Обо мне?

Бажов. Представьте себе, о вас! Тоже вот вроде меня интересуются, над чем вы сейчас работаете, что пишете! Все ведь знают, что вы в нашем районе проживаете. Я эти записочки сохранил… (Шарит в кармане.) Обязательно, думаю, я их при случае вам покажу. Вот эти записочки. (Передает записки Головину.) Любознательный у нас народ в районе! Ой, дотошный народ! Все-то ему нужно знать, кто чем дышит, кто что пишет…

Головин (прочитав записки). Кто же их писал, как вы думаете?

Бажов. Не знаю. Получили в президиум, прямо из зала. Мог такую записку и кто-нибудь из учителей прислать, мог ее и прокурор написать, а может быть председатель колхоза…

Головин (после паузы). А собственно почему прокурор?

Бажов (смеется). Вы же знаете нашего районного прокурора Замятина? Ценитель музыки. Сам играет. Тут не в прокуроре дело. Важно то, что думают о вас.

Головин. Думают… Да-а… Думают…

Бажов. Кстати, Илья Петрович! Меня просили вас предупредить! У нас в районе танкисты зимние учения проводят, так не исключена возможность, что могут побеспокоить вас наши защитники.

Головин. Мне придется освободить дачу?

Бажов. Нет, зачем же? Живите себе спокойно. Это я на всякий случай, чтобы вы были так сказать, в курсе районных событий. Как Елизавета Ильинична?

Головин. Благодарю вас. У нас все здоровы.

Слышны возбужденные женские голоса: «Не ждали нас? А мы взяли и приехали. Где отец? Федя дома?» появляются тепло одетые Лиза, Майя, за ними Луша. У девушек в руках свертки.

Луша. Где же нам быть, как не дома? Мы завсегда дома.

Лиза. Здравствуй, папочка! Здравствуй мой дорогой медведь в берлоге! Мы приехали тебя поздравить. Ты доволен?

Головин. Здравствуй, наследница! Здравствуй, милая!

Майя. Здравствуйте Илья Петрович! Здравствуйте! Поздравляю вас!

Лиза. Алевтина Ивановна звонила вчера ночью из Кисловодска. Она чувствует себя гораздо лучше и двадцать третьего выезжает. Ну, как ты себя чувствуешь? Не болеешь? Не скучаешь? Работаешь? Я привезла все, что ты просил. Бот книги, журналы. Едва дотащила.

Головин. Спасибо, спасибо, девочка.

Лиза. Вот письма и телеграммы из Кисловодска. А здесь газеты. (Замечает Бажова.) Артем Иванович?

Бажов. Он самый.

Лиза. Здравствуйте. Как я рада вас видеть!

Бажов. Очень приятно слышать.

Лиза. Хорошо, что вы навестили папу, ему ведь сегодня пятьдесят лет исполнилось.

Бажов. По этому случаю я и заехал.

Головин. Лиза, поздравь Артема Ивановича!

Лиза. С чем?

Головин. Ему вчера товарищ Сталин телеграмму прислал.

Лиза. Ну? Неужели?

Бажов. Прислал… Только не мне одному, а всему нашему коллективу строителей. Поздравление с досрочным завершением работ.

Лиза. Поздравляю. Это — событие.

Бажов. Большое событие.

Майя (Бажову). Я вас тоже поздравляю.

Бажов. И вам спасибо.

Луша. И я вас поздравляю… А вас, Илья Петрович, я хотела давеча с утра поздравить, а потом смотрю, наши все в городе, гостей нет, чего, думаю, поздравлять… Только расстройство одно. Так и не поздравила. А теперь поздравляю, Илья Петрович. Желаю вам долгих, долгих лет и доброго здоровья. Здоровье дороже денег. И еще желаю, чтобы все было, как раньше. Вот нынче и по радио опять же хвалят…

Головин (перебивая Лушу). Хорошо… Хорошо… Спасибо, Луша. Спасибо.

Луша уходит.

(Лизе.) Ну что же, выходит надо переодеваться. Я очень рад, что ты приехала. Я тронут.

Лиза и Головин выходят. Бажов просматривает привезенные Лизой газеты. На Улице быстро темнеет. Майя, присев на корточки, С Любопытством разглядывает убитого зайца. Появляется Федор. Он в шерстяных носках. В руках у него разобранное ружье.

Майя (лукаво). Вы убили этого зайчика?

Федор. Я.

Майя. Из этого ружья?

Федор. Из этого ружья.

Майя. И вам его не было жалко? Такой хорошенький зайка.

Федор (улыбаясь). Это же заяц! Чего его жалеть?

Майя. Он бежал мимо вас, а вы его р-раз! — и застрелили?

Федор. Раз! Потом — два! Я его дуплетом хлопнул.

Майя (Бажову). У вас в лесу волки водятся?

Бажов. Тут не только волки, тут и медведи водятся.

Майя (Федору). А если мы завтра в лес на лыжах пойдем, они на нас не нападут?

Федор. Не знаю. Вот как Артем Иванович распорядится.

Майя (улыбается). Я серьезно, а они нарочно… Зачем вы ружье разломали?

Федор. Я его разобрал. Сейчас чистить буду.

Майя. Я хочу посмотреть. А оно не выстрелит? Оно не заряжено?

Бажов. И незаряженное ружье раз в год стреляет.

Майя. Ну вас… Федя, а теперь здравствуйте! Мы ведь с вами еще не здоровались.

Федор. Разве?

Майя. Какой вы смешной. Ну что же, пойдемте. Надо отнести его на кухню и попросить Лушу, чтобы она его зажарила в сметане.

Федор. Нет уж, сначала я его напишу, а потом мы его съедим.

Майя (в дверях). Знаете, что? Напишите меня на лыжах, с зайцем и ружьем в руках. Решено? Вы меня пишете.

Федор и Майя уходят. Входит Лиза.

Лиза. Папа! Я на днях разбирала книги в шкафу и наткнулась на твои старые тетради. Я их захватила с собой. Я подумали, что тебе будет интересно просмотреть их…

Головин (за дверью). Хорошо, Лизанька. Я посмотрю… Потом…

Бажов (глядя в окно). «Буря мглою небо кроет…» Пора мне ехать.

Лиза. Куда? Нет уж, Артем Иванович, никуда мы вас не отпустим! На улице метель начинается. Вот когда стихнет, тогда и поедете. А потом, сегодня ведь папино рождение. Я привезла шампанское.

Бажов (шутливо). Ну, я сопротивлялся, как мог. Уговорили.

Лиза. Вот и хорошо.

Бажов. Давно мы с вами не виделись, Елизавета Ильинична. Как ваша новая опера? Скоро премьера?

Лиза. Репетируем… я вам очень благодарна за то, что вы выехали проведать отца…

Бажов. Вы же знаете, как я отношусь к вашему отцу.

Лиза. Знаю.

Бажов (улыбаясь). Мне вот только разговаривать с ним трудновато.

Лиза. Вам? Трудновато?

Бажов. Очень уж у нас с ним профессии равные, трудно общий язык найти.

Лиза. Вы так просто и хорошо умеете разговаривать с разными людьми.

Бажов. Это другое дело… я о музыке говорю. Не могу я с ним на эту тему профессионального разговора вести.

Лиза. А вы пробовали?

Бажов. Пытался однажды, да, видно, не сумел. Ничего из нашей беседы не получилось, понял я только одно, что Илья Петрович обиделся.

Лиза. На кого?

Бажов. На всех. На меня, на вас, а скорее всего на самого себя…

Лиза. Я знаю, как отцу все это тяжело…

Бажов. Не легко себя пересматривать в пятьдесят лет. Я на рояле нашел книгу. Как хорошо говорится в ней о высокой музыкальности русского народа…

Лиза. Я верю в отца. Мне жаль его, но вместе с тем я рада, что лед тронулся…

Бажов. «А кто песней да игрою помогает люду, того любят всюду!» Кажется, так. Откуда это, Елизавета Ильинична? Вы не помните?

Лиза. Если не ошибаюсь, это Шевченко?

Бажов. Да. А вы, Елизавета Ильинична, бывали на Днепре?

Шум танков.

Лиза. Что это? (смотрит в окно.) Какие-то машины к нам во двор въезжают…

Бажов. В нашем районе танкисты зимнее учение проводят. Может быть, они?

Лиза. Да, да! Это танки, два танка… А я уж испугалась.

Слышны мужские голоса, затем в комнату входит Рослый, за ним Луша.

Рослый (Луше, на ходу). Не узнаешь, мать? Ну и не надо. Я уже обиделся.

Луша. Не признаю.

Рослый. Здравия желаю! Извините за вторжение. Гвардии генерал-майор танковых войск Рослый, Глеб Максимович.

Лиза. Головина.

Рослый. Очень рад познакомиться. (Замечает Бажова.) Бажов? И ты здесь? Здравствуй, строитель! Слышал про твои победы. Поздравляю.

Бажов. Спасибо, генерал! А я уже предупредил о возможности твоего вторжения.

Луша (всплеснув руками). Товарищ майор! Хлеб Максимович!

Рослый. Признали, Лукерья Филипповна?

Луша. Теперь признала, товарищ майор. Признала.

Рослый. То-то. Только я теперь, Лукерья Филипповна, не майор, а генерал-майор. Так-то вот. (Лизе.) Вы разрешите? (Раздевается.)

Луша. Подняли, значит, в чинах-то? Лампасы-то я и не приметила. А где же этот ваш… как его… рыженький такой, обходительный… все при вас состоял?

Рослый. Лейтенант Бабочкин? Убит под Орлом, мать. Теперь у меня другой адъютант.

Луша. Убили… А ведь какой хороший человек был… Царство ему небесное…

Рослый. Насчет царства небесного я не уверен, я вот посмертно звание Героя Советского Союза ему присвоили. Отважный был человек. (Объясняет Лизе.) Мы ведь с Лукерьей Филипповной давнишние приятели. Можно сказать — фронтовые друзья. С зимы сорок второго Я ведь тогда на этой даче со всем своим штабом стоял. Так сказать, бывший хозяин этого объекта. (Смеется.)

Входит Головин.

Лиза. Отец, познакомьтесь, пожалуйста! (Рослому.) Это мой отец.

Рослый. Рослый, Глеб Максимович.

Головин. Головин… Илья Петрович.

Рослый (почтительно). Сам Головин? Композитор?

Пауза.

Я давно мечтал с вами встретиться. Хотел вам даже однажды письмо писать. Вы уж нас, солдат, извините. Вынуждены искать приюта, ночлега. До утра. На одну ночь. На улице такая метель разгулялась.

Головин. Мы предупреждены… Будьте любезны. Мой дом в вашем распоряжении.

Лиза. Папа, товарищ генерал, оказывается, в сорок втором году на нашей даче со своим штабом стоял.

Рослый. Как же, как же! Полных два месяца. Ваша дача мне родным домом кажется. Я в ней каждый уголок знаю. Беседку мы вам тут поломали.

Головин. Очень приятно.

Рослый (улыбается). Что же тут приятного? Сейчас мы учение проводим. Хотел в Петунино проскочить. А потом, дай, думаю, загляну в свое бывшее хозяйство. (Смеется.) Сердцем чувствовал, что примут на постой. Искусство всегда шефствовало над армией. Так уж испокон советских веков повелось. Верно, товарищ Бажов?

Бажов. «Все совдепы не сдвинут армий, если марш не дадут музыканты».

Рослый (Головину). Итак, если вы ничего не имеете против, мы потревожим вас на эту ночь. На одну ночь.

Головин. Я уже сказал, что мой дом в вашем распоряжении.

Лиза. Простите, вы ведь не один? Сколько с вами?

Рослый. Полк. Не бойтесь, я пошутил. Со мной десять человек. Все же десять человек!

Лиза (отцу). Лучше всего разместить всех наверх. Там тепло и всем хватит места. (Рослому.) А вас мы устроим здесь в этой комнате, вот на этом Диване. Вам будет удобно.

Рослый. Благодарю вас. В дни войны я жил именно в этой комнате и, кажется, даже спал именно на этом диване.

Лиза. Пойдемте, товарищ генерал, я вам покажу комнату для ваших танкистов.

Рослый. Отлично, благодарю вас. Извините.

Рослый и Лиза уходят. Головин уходит в спою комнату. Бажов некоторое время сидит один, просматривая газеты.

Майя (за сценой). Федя! Посмотрите, какие громадные танки.

Появляются Федор и Майя. У Федора в руках ружье и шомпол.

Бажов (Майе). Читал я рецензию о вашем балете. Вас хвалят.

Майя. Хвалят.

Бажов. Все танцуете?

Майя. Почему вы так говорите: «Все танцуете?» Танцы — это наша работа, моя профессия.

Бажов. Я не хотел вас обидеть, я знаю, какой это труд… Я даже где-то читал об этом…

Майя (про себя). Все шутят… Все острят… Федя!

Федор. Что?

Майя. Вы рады, что я приехала?

Федор. Конечно, рад.

Майя. Федя, вы знаете, для чего я сегодня приехала?

Федор. Не знаю. Отдохнуть? На лыжах покататься?

Майя. Ничего вы, Федя, не понимаете…

В комнату входят Рослый, Лиза. Появляется Головин.

Рослый (напевает). «Уж полк размещен по квартирам…» Значит, здесь живете и творите? Вдали от шума городского… Ах, это новость! Что за картина?

Головин. Работы моего сына. (Показывает на Федора.) Какой сын. Художник.

Рослый (представляясь). Рослый, Глеб Максимович.

Федя. Головин, Федор.

Лиза. Моя подруга, Майя.

Майя знакомится.

Рослый (смотрит на картину). Маки… Среди маков мой Бабочкин лежал, когда его убили… А это что? Яблоки!

Майя. Нет, это я.

Рослый. Вы? Да, да… действительно. Похоже. (Федору.) Охотничаете? Рабочее ружьецо… Прикладистое… У меня в руках ружей много перебывало. А вы, Илья Петрович, тоже любитель этого дела?

Головин. Все в прошлом.

Лиза. Почему, папа, в прошлом? Ты же ходишь весной на тягу?

Рослый. Дочка выдала.

Головин. Какая это охота!.. Так, иногда выйдешь пострелять около дома…

Лиза. Артем Иванович, что вы там скучаете? Помогите мне.

Бажов. С удовольствием! (Уходит с Лизой.)

Рослый. А я, грешным делом, увлекаюсь. Стараюсь каждый год где-нибудь да постоять на номере. Весной на вальдшнепа, зимой на волков, с флажками. Любопытное это дело. Стоишь в лесу, коченеешь от холода, а стоишь, не шелохнешься. Сучок где хрустнет, сосна на ветру скрипнет, снег с еловой лапы опадет — ты уже вздрагиваешь, думаешь, вот он, разбойник, на тебя выходит. Хорошо, кто понимает. А то с кряквой, с «подсадой» заберешься в кусты, по пузо, извиняюсь, в воде, или в шалашике, на ветру, часа три просидишь сам крякать начинаешь. И опять — хорошо. Вот только времени у нас маловато.

Входит Лиза, ставит на стол шампанское.

Я вижу, у вас тут небольшой пир намечается? Уж не по случаю ли занятия частями Советской Армии этого населенного пункта? (Смеется.)

Лиза. Папе сегодня исполнилось пятьдесят лет.

Рослый. Что вы говорите? А мы незваными гостями оказались. Поздравляю вас, Илья Петрович. Полвека? Не шутки. Я уже сам к этому возрасту подбираюсь.

Головин. Благодарю вас.

Лиза. Товарищ генерал…

Рослый (шутит). Хлеб… Хлеб Максимович, пак зовет меня ваша Лукерья Филипповна.

Лиза. Хлеб Максимович, откройте, пожалуйста, шампанское.

Рослый. С превеликим удовольствием!

Лиза. Шампанского, правда, только две бутылки, но есть и водка.

Бажов. Человечество изобрело пар и электричество, а лучшей закуски к водке, чем соленые огурцы, не придумало.

Рослый (смотрит на графин с водкой). Осмелюсь спросить, на чем?

Головин. А вот попробуйте и скажите.

Рослый. Предвкушаю.

Все берут бокалы.

Бажов. Первый тост, конечно, за гостеприимного хозяина.

Лиза. Папа, за тебя.

Рослый. За вас!

Все чокаются с Головиным, пьют.

Чем вы нас, Илья Петрович, собираетесь порадовать в ближайшее время?

Головин. И вас тоже радовать?

Рослый. Конечно. Я не думаю, чтобы вы собирались нас чем-нибудь огорчить. Шучу, шучу. Я хотел спросить, над чем вы сейчас работаете?

Головин. Пока ни над чем.

Рослый. Что так? Вдохновенья нет? Обиделись на критику! (Бажову.) Надо, надо вдохновить товарища композитора на новые подвиги, на новые победы. А у нас уже заказ есть. (Головину.) Напишите-ка оперу. И чтобы была ария генерала. А? Что? (Лукаво.) Чем наш генерал хуже Гремина? И чтобы его бас пел. Принимаете заказ?

Головин. К сожалению, ни опер, ни массовых песен я не пишу.

Рослый (выпив рюмку водки). На смородиновом листе. (Головину.) Массовых песен, значит, не пишете?

Головин. Не пишу.

Рослый. Так… так…

Головин. Вы, кажется, сказали, что хотели однажды написать мне письмо?

Рослый. Не отказываюсь. Хотел.

Головин. О чем же вы хотели мне написать?

Рослый (подумав). Стоит ли сейчас об этом вспоминать?

Головин. Все же любопытно…

Рослый. Было у меня такое желание… Откровенно говоря, я сейчас в некотором роде даже доволен, что этого письма не написал.

Головин. Почему же?

Рослый. Был я тогда в таком настроении, что написал бы вам, вероятно, не столь убедительно, сколь откровенно.

Головин. Любопытно, чем было вызвано такое желание?

Рослый. Извольте… Расскажу… Дело прошлое, и, я надеюсь, вы на меня не обидитесь за мою откровенность. Зимой сорок второго на вашей даче дислоцировался мой штаб — штаб сто двадцать первого, ныне гвардейского танкового полка… Нам было известно, что дом этот принадлежит вам — композитору Головину. Сам я выходец из шахтерской семьи, с детства привык я уважать людей искусства, и на войне я всегда, где только мог, старался беречь все то, что связано с искусством: людей, художественные ценности. И своих героев я тоже к этому приучил. Бывали, конечно, отклонения, на то — война. Хороша водка! Что же это я один пью? Поддержи, Артем Иванович!

Бажов. В тяжелую минуту — всегда готов!

Рослый (продолжает). Да… Так вот… Стоим мы, стало быть, на этой даче, и попадается мне как-то в руки старая нотная тетрадь, на которой стоят ваши инициалы и фамилия. Был у меня адъютант — лейтенант Бабочкин. Был он человек музыкальный, очень хорошо на баяне играл. Самородок. Дал я ему эту тетрадь и приказал в ней разобраться. Разобрался он в тетради, и такая музыка там оказалась, что мои солдаты на нее сами слова сочинили и получилась прекрасная песня! Тетрадку мы обратно на место положили, где взяли, а песня ушла с нами. И по всем фронтам мы ее за собой пронесли. Вот как соберутся мои герои, начнут песни петь, и обязательно среди прочих других солдатских любимых запевают нашу «Головинскую». Вы извините, так уж у нас прозвали эту песню — «Головинская»! А вы говорите, что вы массовых песен не пишете.

Лиза берет с рояля одну из привезенных ею тетрадей и показывает Рослому.

Лиза. Эта тетрадь?

Рослый (перелистывает тетрадь). Она… Она самая…

Лиза (отцу). Наброски к твоей опере, которую ты задумал тогда… на Каме… в тридцать третьем году.

Головин. О чем же вы хотели написать письмо? Об этом случае с песней?

Рослый. И о песне тоже…

Лиза. Рассказывайте, рассказывайте, Глеб Максимович. Очень интересно.

Рослый. Было это дело, как я уже сказал, во время войны, а вот как сейчас помню, этой весной лежу я в госпитале: у меня, извините, аппендикс вырезали… Лежу я в своей палате и слушаю от нечего делать радио. Надо вам признаться, что, кроме этой замечательной песни, другой вашей музыки я тогда не знал. Так вот, когда по радио объявили музыку нашего Головина, я весь превратился в слух и внимание.

Головин. Ну и что же?

Рослый. Ну — и ничего!.. Вы уж меня извините, ничего я не понял в вашей музыке. Намучился я, пока до конца дослушал. И вот об этом и хотел я вам в письме написать. Хотел у вас спросить, для кого и для чего вы ее сочинили? А потом в газете статью прочел. Спасибо партии — объяснила!

Головин. Я очень сожалею, что доставил вам такие страдания.

Рослый. Что страдания? Горе! я всю ночь спать не мог. Лежу и думаю: а может, думаю, отстал ты, генерал, от современной музыкальной культуры? В консерваторию ты ходил редко, новой музыки ты слушал мало, некультурный ты человек. Ничего ты в серьезной музыке не понимаешь.

Головин. Я это допускаю.

Рослый (волнуясь). А я вот подумал, подумал и сам с собой не согласился. Как же так, думаю? Глинку я понимаю. Шестую симфонию Чайковского. Девятую Бетховена сколько раз слушал. Понимаю? Понимаю! Песни русские люблю. Сам пою. Волнуют они меня? Волнуют! А почему? Да потому, что живет в них душа народа, потому что в настоящей музыке все поет, звучат высокие чувства человека, поет его мысль о прекрасном в жизни. Поет сама жизнь. Стало быть, генерал, ты правильно сделал, что Четвертую Головина не понял. И не мог ты ее понять. Не для тебя ее писали.

Бажов. А ведь генерал прав, Илья Петрович. Коли не рассчитывать на то, что тебя поймут твои современники, с которыми вместе ты сейчас на земле коммунизм строишь, так ради чего тогда и жить на свете!

Рослый. Ради того, чтобы тебя через полвека твои потомки поняли? А потомки-то наши ведь еще умнее нас будут. Тогда что? Что, если и они не поймут?.. Нет, не нашу музыку вы сочинили, Илья Петрович! Не русскую.

Федор. Музыка может быть общечеловеческой, для всех людей.

Рослый. Я тоже хотел бы, чтобы она была общечеловеческой, но она прежде всего должна быть глубочайше народной, и тогда уж, поверьте мне, ее будет играть и слушать все человечество. А то, что вы написали, это, простите меня, язык эсперанто. А на языке эсперанто я ни говорить, ни петь не хочу и не буду. Я его не понимаю, Илья Петрович!

Головин. Язык эсперанто можно выучить.

Рослый (гневно). А зачем его учить? Такого и народа-то нет. Это его… эти… как их… безродные выдумали.

Бажов. Илья Петрович, наверное, сам сейчас понимает, что от него народ ждет.

Рослый. А как же? Конечно, понимает. Не может не понимать! Должен понимать! (Головину.) Вот интересно, ответьте мне на такой вопрос: вы в юности своей кем хотели стать?

Головин (сдержанно). Я стал тем, кем хотел, — композитором.

Рослый. А я вот в юности своей стихи писал. Стихи, правда, плохонькие, но мечтал поэтом стать. Стал солдатом. Хотя в душе остался немножко поэтом… Но вот если бы я и стал поэтом или художником, я бы обязательно был солдатом. Воином! Борцом за идеи моего народа, за его мысли и чувства, певцом природы моей родины, той природы, которую я сейчас сам, как хозяин земли переделываю по-своему! Верно, Артем Иванович? Переделываем? А?

Бажов. И переделаем!

Рослый. Вы вот, наверное, сейчас на меня смотрите, а сами думаете: «Нетактичный, невоспитанный человек этот генерал! Его в дом на ночлег пустили, за праздничный стол посадили, а он, на тебе! Сколько сразу наговорил! И ведь в искусстве-то небось мало чего понимает, а тоже обо всем берется судить. Может быть, это и верно. Но я, Илья Петрович, советский человек, и потому искусство наше мне дорого и я за него болею. И не хочу я быть тактичным, не могу я быть вежливым, если это должно меня заставить молчать или лицемерить. А мы ведь любим вас, ценим вас и ждем творений ваших, иногда терпеливо, ой, как терпеливо ждем… Так что уж вы на нас, на своих-то, не обижайтесь, когда мы от души, уважая и любя вас, скажем иногда вам прямо в глаза то, что думаем, что чувствуем. Таи-то вот!.. Лукерья Филипповна!

В дверях появляется Луша.

Есть у меня там один гвардии герой по фамилии Жигулев. Прикажите ему сюда явиться.

Луша. Сейчас прикажу! (Уходит.)

Головин. Вы все приказываете, генерал?

Рослый (улыбаясь). Служба.

Головин (улыбаясь). А вот я по приказу, к сожалению, сочинять не умею. Даже под угрозой… ваших двух танков.

Рослый (серьезно). Ну, зачем же под угрозой, Илья Петрович? А если под защитой?

Входит Жигулев.

Жигулев. Гвардии старшина Жигулев по вашему приказанию прибыл, товарищ генерал!

Рослый. Это мой лучший водитель танков. Знаешь, Жигулев, кто этот товарищ? (Показывает на Головина.)

Жигулев. Заслуженный деятель, профессор, композитор товарищ Головин Илья Петрович.

Рослый. Откуда знаешь?

Жигулев. Ихняя Луша сказали.

Рослый. Верно! Так вот, Илья Петрович очень интересуется: ты его песню знаешь?

Жигулев. Какую песню? «Головинскую»? Знаю. Все ее знают!

Рослый. Поешь?

Жигулев. Пою.

Рослый. Пой!

Жигулев. Да как же без баяна, товарищ генерал? Вроде как…

Рослый. Хорошая песня и без баяна поется.

Жигулев. Не получится, товарищ генерал.

Рослый. Получится. (Наливает Жигулеву рюмку водки.) Прими для храбрости. Во славу советской музыки!

Жигулев. Во славу советской музыки! (Выпивает.)

Рослый. А теперь пой.

Жигулев (выпивал еще рюмку водки). Без баяна не получится.

Рослый. Я тебе не приказываю — я прошу. Ну, я запою, а ты подпевай.

Травушка в поле тропою примята,

Холм под ракитой, в тени.

Это простая могила солдата,

Шапку, товарищ, сними!

Надпись осенними ливнями смыло,

Имя бойца не прочтешь.

Плотной стеной подступила к могиле

Спелая матушка-рожь.

Все что имел он, все отдал России,

Храбрый советский солдат.

В битвах с врагами друзья боевые

Землю его отстоят.

Дело героя друзья завершили

И до рейхстага дошли,

Знамя победы над ним водрузили,

Знамя родимой земли.

Головин, не дослушав песни, встает и молча выходит из комнаты. Поющие обрывают песню.

Лиза (вослед отцу, тревожно). Папа!

Рослый. Нехорошо получилось.

Жигулев. Я говорил, товарищ генерал, без баяна… не пройдет…

Бажов. Вроде как и прошла…

ЗАНАВЕС

Действие третье

Картина первая

Одна из комнат в новой квартире Головиных в Москве. Из комнаты три двери: в кабинет, столовую и переднюю. Дверь в столовую открыта, виден угол рояля. У стены два кресла и низкий столик. Через сцену проходит Головин.

Головин (на ходу). Сто раз говорил. Сто раз. (Проходит в кабинет, затем возвращается в столовую.)

В передней звонок.

(Из столовой.) Сейчас! Сейчас! Подождите!

Звонок.

В передней звонят. Головин, держа в руках бутылку, открывает дверь. В передней слышны мужские голоса. В комнату входит Головин, за ним Степан Петрович.

Степа! Какими судьбами?

Степан Петрович. Вот гулял, шел мимо, дай, думаю, зайду на всякий случай.

Головин. Очень хорошо, очень хорошо. Самый подходящий случай. Я, понимаешь, один. Тина куда-то ушла. Лиза, как всегда, в театре.

Степан Петрович. А Федор?

Головин. Уехал в творческую командировку. Картину задумал писать.

Степан Петрович. Это хорошо.

Головин. Хорошо-то хорошо. Вот оставили меня квартиру сторожить.

Степан Петрович. А я гулял по набережной, хотел было тебя с собой захватить.

Головин. Вот Алевтина Ивановна придет, тогда и пойдем. Третий день в городе живу. Завтра обратно на дачу. Квартира большая, а порядка в ней нет.

Степан Петрович. Чего ты ругаешься? Почему с бутылкой?

Головин. Да вот вино попробовать хочу, а откупорить нечем. Сто раз говорил, чтобы пробочник лежал на месте. Нет, обязательно его куда-нибудь так засунут, что с ищейкой не найдешь. А протыкать пробку не хочется, вино испортишь. Говорят, очень хорошее. Какой-то особый сорт. Тина с курорта привезла. У тебя случайно нет штопора?

Степан Петрович. Найдется. (Достает из кармана перочинный нож.)

Головин (протягивает брату бутылку). Отрезай. А я пока бокалы принесу. Здесь сядем. (Показывает на кресла, выходит в столовую.)

Степан Петрович откупоривает бутылку и ставит ее на столик. Садится в кресло. Возвращается Головин с двумя бокалами и пачкой печенья.

Садись.

Степан Петрович. Что это ты сегодня в таком настроении?

Головин. А в каком я настроении?

Степан Петрович. В боевом каком-то…

Головин. А-а-а-а!.. Да так, понимаешь… есть на то причина.

Степан Петрович. Опять не из приятных?

Головин. Да как тебе сказать… Нет. Просто я сейчас злой, как черт. Перед твоим приходом чуть телефон не сломал.

Степан Петрович. Что так?

Головин (неохотно). Звонит тут один. Все с советами лезет.

Степан Петрович. С какими советами?

Головин. Да ну его к дьяволу! Стоит ли говорить о подлостях. Твое здоровье!

(Чокаются.)

Степан Петрович. Будь здоров! (Пьет вино.)

Головин. Ну? Как напиток?

Степан Петрович. Винцо недурное. С букетом.

Головин. Я тебе говорю — особый сорт. За него золотую медаль выдали. В продаже его еще нет. Тина с Кавказа привезла.

Степан Петрович. Так кто же это тебе звонил'?

Головин. Кто? (Стукнув кулаком по столу.) Залишаев!

Степан Петрович. Чего ему надо?

Головин. Пронюхал, что я в городе, вот и звонит… Гадюка…

Степан Петрович. Ужилил?

Головин. Если бы ужилил…

Степан Петрович. Как это ты его раньше-то не раскусил?

Головин. Сам диву даюсь… (Вспоминает.) Вот ведь скоро год, как произошло все это… Все время, как ты знаешь, существовал я на своей даче. Безвыездно. Как медведь в берлоге. Один… Рояль в чехле… Понимаешь? Трудно было… Тяжело. Много книг за это время прочел… Музыкантов, классиков наших перечитывал… Письма… Дневники… Ленина читал… Сталина… Читал и думал. О друзьях… О врагах думал, о народе нашем… О себе… Отца вспомнил, мать жену, покойницу Веру… Детство наше с тобой. Консерваторию… Хотел, понимаешь, до самых корней дойти, все понять, до всего добраться — что, почему, откуда? Столько я, Степа, передумал… Проснусь, бывало, ночью, С бока на бок перекатываюсь, с подушкой разговариваю. «Вот, говорят нам, дерзай, дерзай!» А разве я не дерзал? Разве я не сочинил свою Четвертую симфонию? Сочинил! Я еще сам в ней не успел как следует разобраться, а вокруг нее шум: «Новое слово в искусстве!», «Новаторство!», «Гениально!» В консерватории — Головин. По радио — Головин! Журнал откроешь — опять Головин. Головин рад… Головин доволен. Слаб человек. А потом вдруг газета «Правда», и вся правда про Головина в ней и написана! Черным по белому написана! Что же это получается? Я за роялем сидел, думал — старые законы рушу, Америку в искусстве открываю, а выходит, этой самой Америке только того и надо. Вот ведь, степа, что получилось! Бедствие! Долежишь эдак, с такими думами, до зари, выглянешь в окно, а солнце опять с востока восходит. Не как-нибудь по-новому, с севера там или, скажем, с юга, а опять с востока! Понимаешь, Степа? Не оригинально восходит, но…

Степан Петрович. …каждый раз по-новому.

Головин. Вот именно! По-новому! Просто и гениально! Только ты меня не перебивай, пожалуйста. Слушай и не перебивай!.. И вдруг… Не головой, а сердцем своим понял я самое главное! Понимаешь, Степа, что значит в моем возрасте сердцем понять самое главное? Понял я, что не в том дело, как солнце всходит и заходит, а в том, что в тюрьме моей темно! Темно в той башне, в которую я сам себя затворил, окружив себя разными залишаевыми, и откуда хотел своим талантом мир удивить, пуская свои блестящие фейерверки. Солнце! Миллионы лет оно на востоке восходит, на западе закатывается, и каждый раз по-новому, каждый раз, освещая новый день; но восходит, восходит-то оно не для того, чтобы кого-нибудь удивить, а для того, чтобы согревать пен то, что к нему тянется, давать жизнь всему тому, что живет, хочет жить и имеет право на эту жизнь…

Пауза.

Рассказывал мне как-то один знакомый: в дни ленинградской блокады голодные, измученные ленинградцы после непосильной работы собирались в нетопленном вале филармонии для того, чтобы услышать музыку Чайковского… В городе рвались немецкие снаряды, объявляли воздушную тревогу, сирены выли, а люди сидели в зале и наслаждались искусством. Люди, чья жизнь в эти дни была уже подвигом… Какие же мысли и чувства, какие идеи должна нести в себе эта музыка, способная в такое время утолить духовную жажду таких людей? Неужели их мог бы привлечь и согреть, вселить в них веру в победу пусть даже блестящий, но пустой и холодный фейерверк? Нет, нет, и тысячу раз нет! Надо, надо уметь видеть вокруг себя все то новое, ради чего мы приветствуем восход солнца, зачинающего наш новый день, все то новое, что я не сумел увидеть в мыслях, чувствах и делах нового человека нашего! Вот что я понял, Степа! И, может быть, сама моя мысль не нова, но для того, чтобы не головой, а сердцем понять ее, со мной должно было случиться то, что случилось…

Степан Петрович. Ну, и что же ты решил?

Головин. Я снял чехол со своего рояля.

Степан Петрович (после паузы). Написал уже?

Головин. Написал.

Степан Петрович. Что?

Головин. Фортепианный концерт.

Степан Петрович. Ну и как?

Головин (ходит по комнате). Не знаю… не знаю… Не спрашивай, Степа! Ничего я не знаю! Ах, несовершенная эта штука, жизнь… Только начнешь что-нибудь делать — глядишь, уже полвека прожил. Оглянешься назад… Боже ты мой, сколько ошибок наворочено, как мало в жизни сделано! Посмотришь вперед — времени в обрез, ни ошибок всех не выправишь, ни путного ничего уже не совершишь.

Степан Петрович. Ты на такую философию не имеешь права.

Входит Головина.

Головина (приветливо). Оказывается, у нас гости? Здравствуйте, дорогой Степан Петрович!

Степан Петрович. Добрый вечер!

Головин. Тина, мы хотели со Степой пройтись по набережной.

Головина. Очень хорошо.

Головин. Идем, идем…

Головина. Шарф! Обязательно шарф. Очень прохладно! И возвращайтесь, пожалуйста, скорей! Я приготовлю кофе…

Степан Петрович. Спасибо… Я не прощаюсь…

Уходят. Звонок телефона.

Головина (в телефон). Алло! Да, это квартира Головина. Кто говорит? Его жена. Что? Понимаю… Что? Благодарю вас, Илья Петрович здоров. Как вы сказали? Да, Илья Петрович летал. По-моему, он хорошо переносит самолет. Не знаю… Хорошо, я ему передам. До свидания. (Кладет трубку.) Что бы это значило? Не понимаю…

Входит Залишаев.

Залишаев. Добрый вечер. Илья Петрович дома?

Головина (холодно). Ильи Петровича нет дома.

Залишаев. Досадно. Очень досадно…

Головина. Ильи Петровича нет дома.

Залишаев. Я вижу, Алевтина Ивановна, что вы Удивлены моим визитом. Я понимаю вас, за восемь месяцев утекло немало воды…

Головина. За последнее время мы с Ильей Петровичем привыкли ничему не удивляться.

Залишаев. Да-а-а… Такова жизнь… Но поверьте, Алевтина Ивановна, моя кажущаяся бестактность по отношению к вам продиктована самыми лучшими намерениями. Я не могу вам сейчас объяснить всю сложность ситуации, скажу только окно: надо переждать!

Головина. В каком смысле?

Залишаев (развязно). В самом прямом смысле, Алевтина Ивановна! Илья Петрович что-нибудь сейчас пишет, над чем-нибудь работает?

Головина. Не спрашивайте. Это ужасно. Он не находит себе места.

Залишаев. Очень хорошо.

Головина (удивленно). Что же тут хорошего?

Залишаев. Надо переждать. Я говорю вам это, как ваш искренний друг!

Головина. Друг? Ну, Игорь Минаевич.

Залишаев (улыбаясь). Я ваш друг, и вы будете тем более удивлены, узнав, что на съезде я буду выступать против Ильи Петровича!

Головина. Против Ильи Петровича? И вы пришли сюда для того, чтобы нам это сообщить?

Залишаев. Не волнуйтесь, не волнуйтесь, Алевтина Ивановна! Все дело в Мельникове. Он ведь теперь не только композитор, но и… один из наших руководителей. Я к нему третий день не могу попасть. Все дело в характере его доклада. В наших общих интересах ослабить его удар. Мое резкое самокритичное выступление в прениях и мои нападки на Илью Петровича, несомненно, заставит Мельникова в своем заключительном слове взять Головина под защиту. Я и пришел сюда, чтобы согласовать свое выступление с Ильей Петровичем.

Головина (сухо). Вряд ли Илья Петрович пойдет на это.

Залишаев. Ну, мы с ним поговорим… обсудим. Вы, кажется, отдыхали в Кисловодске? В ионном санатории?

В передней звонок.

Ну, вот и Илья Петрович!

Головина. Подождите, я открою сама.

Головина выходит в переднюю. В передней слышны голоса. Затем входят Мельников и растерянная Головина.

Залишаев (поднимаясь навстречу Мельникову). Товарищ Мельников!

Мельников. Здравствуйте. Вы меня простите, что я без предупреждения. Мне передавали, что Илья Петрович несколько раз звонил мне в Союз и домой. И все не заставал меня.

Головина. Да, звонил, звонил.

Мельников. Мы готовимся и съезду. Много работы… я подумал, что, может быть, у Ильи Петровича что-нибудь срочное, и потому заехал к вам сам.

Головина. Ильи Петровича нет дома.

Мельников. Как жаль!

Головина. Он должен скоро вернуться. Он вышел погулять. Прошу вас, подождите его. Садитесь, пожалуйста. Мы были на вашей премьере — нам понравилось. Я сейчас угощу вас кофе.

Залишаев. Покорнейше благодарю.

Мельников. Не беспокойтесь, пожалуйста.

Головина. Нет, я угощу вас кофе. (Уходит.)

Залишаев (Мельникову). Приятная неожиданность. Я тоже все эти дни тщетно пытался с вами связаться. Вы мне очень нужны. Я хотел поговорить с вами по личному делу.

Мельников. Слушаю вас…

Залишаев. Вернее, это дело наше общее, но тем не менее в настоящий момент… Оно касается непосредственно меня…

Мельников. Слушаю вас.

Залишаев. Насколько мне известно, вы собираетесь завтра выступать на съезде.

Мельников (сдержанно). Допустим.

Залишаев. Вот я как раз в связи с вашим выступлением.

Мельников. Я вас не совсем понимаю.

Залишаев. Дело в том, что… Мне передавали, что моя фамилия намечена вами к упоминанию с той оценкой, какую вы намереваетесь дать известной группе творческих работников в области критики и музыковедения… Словом, вы понимаете, о чем я говорю.

Мельников. Догадываюсь.

Залишаев. Это было бы крайне нежелательно. К тому же, если это так, то это явное недоразумение.

Мельников. В чем оно выражается?

Залишаев. Как в чем? В том, что я… лично я… ничего общего с этой группой не имею. Я не отрицаю, что мною за последние годы был допущен ряд грубейших ошибок. Я опубликовал несколько статей, в которых выдвинул, как это теперь выяснилось, целый ряд порочных положений, дал чисто субъективную эстетско-снобистскую оценку творчества некоторых композиторов. Я об этом сам буду говорить в своем выступлении, которое я приготовил. Но эти мои ошибки были ошибками сугубо творческого, теоретического порядка. Моя точка зрения на советскую музыку, на советское искусство была, есть и останется нашей точкой зрения на советское искусство!

Мельников. Совершенно верно. Ваша точка зрения на наше искусство нам хорошо известна. С этой точки зрения вы делали все для того, чтобы доказать, что такого искусства вообще не существует, а если оно в какой-то мере и существует, то о нем нельзя говорить иначе, как свысока, с пренебрежением, то есть именно так, как вы и говорили.

Залишаев. Где я говорил? Когда?

Мельников. Везде и всегда! Особенно там, куда вы наезжали со своими докладами и лекциями по «сугубо творческим теоретическим вопросам». Я читал стенограммы.

Залишаев. Возможно… Возможно… Я, как человек увлекающийся, мог заблуждаться. Я принимал участие в дискуссиях, спорил, отстаивал то, что мне казалось наиболее значительным и интересным… Но я боролся, боролся за все то новое, что могло, на мой взгляд, поднять значение советского искусства в самом широком понимании этого слова…

Мельников. И против всего нового, что поднимало значение этого искусства в нашем советском, партийном понимании этого слова… Да! Я не отрицаю, вы боролись. И в своей борьбе с нами вы всеми правдами и неправдами пытались добиться такого положения, когда каждое слово, каждое ваше мнение — напечатанное или сказанное с трибуны, сказанное громко, сказанное шепотом, вполголоса, мимоходом, где-нибудь, в каком-нибудь коридоре или по телефону, — могло бы опорочить, унизить и даже уничтожить того или иного из нас, того, кто все свои творческие силы хотел отдать и отдавал своему народу, кто пытался увидеть в жизни самое главное.

Залишаев. Против вас я не выступал. Я не был почитателем вашего таланта, мне казалось, что вы несколько…

Мельников. Не будем сейчас обсуждать мое творчество.

Залишаев. Хорошо. Не будем. Я хочу только сказать, что в печати я против вас не выступал.

Мельников. Не обо мне сейчас речь. А что касается вас, то вы никогда не верили в наше искусство! Вам по душе было нечто иное. И статьи свои вы писали хотя и по-русски, но с тем же акцентом, который звучит иногда до радио из-за океана.

Залишаев. Это бездоказательно! Нет, нет! Так нельзя! Вы порочите советскую критику!

Мельников. В данном случае я говорю только о вас и о подобных вам.

Залишаев. Я люблю и всегда любил подлинное национальное искусство! У меня есть свидетели.

Мельников. Нет! Вы его не любили. Ведь не ради любви к нему вы поднимали свистопляску вокруг имени Головина, который сбился с пути, по которому шел, с единственного пути, который ведет к сердцу народ! Вы подхватили его под руки и начали подталкивать туда, где бы ему рукоплескали наши идейные враги. Вы хотели его отнять у нас, его — Головина, который со всеми своими заблуждениями — наш, а не ваш Головин! Вы хотели его отнять у нас, но мы его вам не отдадим! Не отдадим, Залишаев! Да он и сам за вами не пойдет, потому что он советский человек, советский художник, потому что он поймет, — да, да, поймет, если уже не понял, что зерно, для того чтобы стать колосом, должно расти в земле, а не в зубном порошке. Вы меня извините, я сказал вам все, что я о вас думаю.

Залишаев. Я вас понимаю, Андрей Васильевич. И я не обижаюсь. Но при всем этом вы преувеличиваете значение моей фигуры. Моя роль в искусстве…

Мельников. Я не преувеличиваю значение вашей фигуры. Я прекрасно знаю всем вам цену.

Залишаев (после паузы). Могу я по крайней мере обратиться к вам с просьбой?

Мельников (удивленно). С просьбой? С какой просьбой?

Залишаев. Если это возможно, говорите завтра обо мне несколько в другой тональности… Мне трудно вам подсказать… Я понимаю сложившуюся ситуацию.

Мельников (выходя из себя). Сейчас есть только одна ситуация: здесь нам с вами не о чем говорить.

Залишаев (угрожающе). Товарищ Мельников, я еще действующая единица! Я могу…

Входят Головин и Степан Петрович. Немая сцена.

Головин (Залишаеву). Что вам здесь нужно, Игорь Минаевич?

Залишаев. Я… в связи с нашим разговором по телефону… Произошло недоразумение. Вы меня не поняли, Илья Петрович…

Головин. Что вам от меня угодно?

Залишаев (зло). Я не понимаю вашего тона, Илья Петрович.

В комнату заглядывает Головина.

Головин. Прошу вас…

Залишаев (перебивал Головина). Я выслушал в вашем доме достаточно неприятных слов о себе и лестных о вас… Теперь мне все понятно. Я опоздал. Вы уже перестроились… Желаю успеха… (Выходит.)

Головин (ходит по комнате). Каков подлец!

Мельников. Успокойтесь, Илья Петрович… Стоит ли из-за него так расстраиваться…

Головин. Не могу! Не могу! Он мне в самую душу плюнул…

Пауза.

Мельников. Вы мне звонили, Илья Петрович?

Головин. Что? Да. Звонил.

Мельников. Вы хотели меня видеть?

Головин. Да. Хотел.

Мельников. Чем я могу быть вам полезен, Илья Петрович?

Головин. Мне нужен сейчас человек, которому я мог бы до конца поверить, который сказал бы мне всю правду, как бы тяжела она ни была. Я написал фортепианный концерт…

Мельников (горячо). Поздравляю вас, Илья Петрович!

Головин. Подожди, подожди поздравлять. Я не знаю, хорош ли он, но я хотел выразить в нем все то, что я пережил и передумал за последнее время. Может быть, я опять не то написал, а вы захотите поддержать меня, не захотите обижать. Я не хочу никаких снисхождений.

Мельников. Илья Петрович! Вы не можете обвинить меня в неискренности. Я любил и уважал вас как, человека и как музыканта, и о вас я всегда говорил честно и прямо.

Степан Петрович. Илья, играй свой концерт.

Мельников. Играйте, Илья Петрович…

Головин. Хорошо. Садитесь слушайте. (Начинает играть.)

Мельников слушает. Звучит концерт. На пороге комнаты появляется Головина. Она замирает в дверях.

ЗАНАВЕС

Картина вторая

Сад. Видна часть дачи с террасой. На террасе на мольберте стоит незаконченная картина. Возле дома кусты цветущей сирени. За дачей овраг с кустами черемухи. Ясный майский день. Где-то кудахчет курица. Лиза, Майя и Луша продолжают разговор.

Луша. Чего это наши-то не едут?

Майя. Я тоже начинаю беспокоиться.

Лиза. Самолет из Парижа, кажется, летит без посадки.

Луша. Алевтина Ивановна сказывали, что на квартиру заезжать не будут, а прямо сюда.

Лиза. От аэродрома до города, а потом сюда — часа три, три с половиной ехать. Не меньше.

Майя. Ты думаешь?

Лиза. Я знаю.

Майя. Федор, конечно, сам за рулем?

Лиза. Сам. Он прекрасно водит машину.

Майя. Мало ли что в дороге может случиться.

Луша. И то правда. Может, шина лопнула. Вот они ее и надувают. Надуют и приедут. (Уходит.)

Майя. Почему Артем Иванович не зашел к тебе за кулисы. Ты ведь ждала его… Я думала, что он зайдет тебя поздравить. Ты ведь так чудесно пела. А он взял да и укатил?

Лиза (не сразу). Взял и укатил… Но он поздравил.

Майя. Цветы?

Лиза. Да. Букет черемухи.

Майя. Я сразу догадалась, что это от него.

Лиза. Мне даже позавидовали. У всех цветы из магазина, а у меня из оврага.

Майя. Это очень мило с его стороны. Вообще твой Артем Иванович мне очень нравится.

Лиза. Почему «мой»?

Майя. Он же тебе нравится? Нравится. И ты ему тоже. Какая ты счастливая. Как я тебе завидую…

Лиза. Он уезжает.

Майя. Кто?

Лиза. Бажов.

Майя. Куда он уезжает?

Лиза. В Среднюю Азию. На новое строительство.

Майя. Он тебе сам сказал?

Лиза. Написал. Вчера вместе с букетом я получила от него письмо.

Майя. Как он тебе написал?

Лиза (дает Майе письмо). Можешь прочесть… Я от тебя ничего не скрываю, Майя…

Майя читает письмо.

Майя (прочитав письмо, тихо). Лиза! Это же любовь!

Лиза (тихо). Любовь.

Майя. Что ты ему ответила?

Лиза. Я ничего не успела ему ответить. Он ведь не зашел за кулисы…

Пауза.

Майя. Ну, что же теперь будет?

Лиза. Не знаю.

Пауза.

Майя. Ты его любишь?

Лиза. Да.

Майя. Я бы на твоем месте все бросила и уехала вместе с ним. В Среднюю Азию — так в Среднюю Азию! В Сибирь — так в Сибирь! Хоть на Курильские острова. Не все ли равно, где жить, если есть такая любовь! Это же счастье! Любовь! Если бы ты только знала, как я тебе завидую! Лиза! А что мне делать? Ты знаешь, нам с Федором нужно объясниться. И я… я решила… я сегодня первая скажу ему. Я ему все скажу сама, раз он такой, раз он молчит… Это, конечно, так не полагается, в жизни бывает как раз наоборот… Но все равно!.. Пусть будет не так, как у всех! Я не могу жить без него! Я ни на кого, кроме него, смотреть не могу, а оп этого не замечает. Но я знаю, я чувствую, что я ему тоже нужна. Почему мы никогда не говорим с ним серьезно, а все шутим, все острим?

Лиза. Он все замечает, Майя. И я знаю, он тебе все скажет.

Майя. Ты думаешь?

Появляется Луша. В руках у нее куриное яйцо.

Луша. Все руки об крапиву обстрекала, пока нашла. Другие свое место знают, по гнездам несутся, а эта, пеструшка, так обязательно в бурьяне да в крапиве. И кудахчет-то громче всех. И чего кудахчет? Яйцо-то меленькое. (Показывает яйцо.)

Майя. Не могу больше ждать. Пойдем им навстречу.

Майя уходит.

Луша (вслед Майе). Нуда сердце летит, туда оно бежит… Ох, беда, — молодые годы. И чего кудахчет? Чего кудахчет?

Появляется Бажов.

Бажов. Здравствуйте, Луша.

Луша. Господи!

Бажов. Не пугайтесь — это я.

Луша. Артем Иванович! Здравствуйте! Добро пожаловать!

Бажов. Ваши дома?

Луша. Ждем с минуты на минуту. А Лизанька здесь. (Уходит.)

Бажов оборачивается, немая сцена.

Лиза. Я вчера ужасно волновалась. Даже слова в одном месте напутала…

Бажов. Я не заметил. Вы получили мое письмо?

Лиза. Да…

Бажов (волнуясь). Лиза! Для меня это очень серьезно…

Лиза. Для меня тоже.

Бажов. Лиза! Дело в том, что я завтра рано утром улетаю…

В это время слышны голоса. Приехали Головины.

Лиза. Папа! (Убегает встречать.)

Из дома на террасу выходят Головин, Головина, за ними Луша, Федор, Майя.

Головин. Ну, пот мы и дома. Дома! Артем Иванович! Здравствуйте! У меня есть столько вам рассказать… А черемухи-и, черемухи-и! Весь овраг белый. Будто снегом его засыпало. (Луше.) Ну, как, вы тут без меня?

Луша. Известное дело, Илья Петрович, без хозяина дом — сирота.

Головин (всем). А я сам себя целый месяц сиротой чувствовал. (Жене.) Понимаешь, Тина, удивительное это состояние — чувствовать себя оторванным, пусть на время, но все же оторванным от родной земли, от родины. У нас у всех было это ощущение.

Бажов. В гостях хорошо, а дома лучше, Илья Петрович!

Головин. Это смотря по тому, в каких гостях. А вот дома — великолепно! Сегодня я чувствую себя настоящим именинником! Тина, что ты все молчишь?

Головина. Я теперь мало говорю, я много думаю. Мы очень скучали без тебя, Илья… И волновались. И потом этот самолет… Теперь я тебя никуда больше не отпущу… без себя.

Головин. Ну, ну я же все-таки уже совершеннолетний. Артем Иванович, что здесь у нас происходит? Мы проезжали, видели столько народа.

Бажов. Вы приехали в знаменательный день.

Головин. Что случилось?

Бажов. Сегодня мы открываем памятник героям, отстоявшим эти рубежи.

Головин. Ах, вот что! (Подходит к мольберту.) А это что?

Федор (замявшись). Это эскиз…

Головин (серьезно). Ты пишешь картину?

Федор. Да… я задумал одну работу…

Майя. И мы уже придумали ей название! Она будет называться «Солдатская песня». А эти маки около гусениц танка…

Федор (перебивая Майю). Это пока только эскиз, и я не знаю, будут ли здесь вообще маки… (Отцу.) Я из поездки привез много материала. Я тебе покажу другие эскизы.

Головин. Хорошо. Очень интересно.

Головина. Ты за границей бывал на больших приемах. Может быть, ты обратил внимание на то, что сейчас носят?

Головин. Больше всего носят сейчас полицейскую форму. Да, да, Артем Иванович. Мне кажется, что там это сейчас самая модная одежда.

Головина. С тобой нельзя разговаривать. Ты все переводишь в шутку.

Головин. Я не думаю шутить. Я говорю совершенно серьезно.

Луша. Ну, как там, Илья Петрович?

Головин. Где?

Луша. Ну… в этой… загранице. Как там? Какая там жизнь? Как в газетах пишут или еще как… по-другому?

Головин. Что же, собственно говоря, вас волнует? Очевидно, самое главное: будет ли новая война?

Луша (с тревогой). Будет ли, Илья Петрович?

Головин (всем, серьезно). Да, они угрожают всему миру и главным образом нам, нашим детям и внукам… Но, думается мне, нет, я уверен в том, что мир победит войну. От Советского Союза на эту конференцию в защиту мира летело несколько человек, среди них: один ученый-физик, два писателя, два музыканта — это мы с Мельниковым, учительница из Орла и митрополит.

Луша. Господи! И владыко летел?

Головин. Да, да… И владыко летел… Кроме нас, со всех концов света съехались представители всех народов, несколько тысяч человек, говорящие на разных языках…

Луша. И как же это они промеж себя-то?

Головин. Представьте себе, они говорили на разных языках и все же отлично понимали друг друга, потому что все они говорили о мире! Мне тоже предоставили слово, и я тоже сказал его — свое слово в защиту мира, против войны! А потом я сел к роялю и сыграл им свое новое сочинение, свою «Песню о Родине». И я сам пел ее…

Головина. Илюша, теперь у нас все поют твою песню.

Головин. А когда я кончил играть и посмотрел в зал, я увидел людей — простых людей, для которых я играл, — людей, которые вроде нас с вами хотят жить на земле, трудиться, воспитывать детей, писать книги, обрабатывать землю, сочинять и слушать музыку. Я стоял перед ними на сцене и, вглядываясь в их честные, смелые лица, думал о том, что таких людей на земле больше и они сильнее любой атомной бомбы!

Бажов (улыбаясь). Которая, кстати, есть теперь и у нас.

Головин. Вот именно. Которая, очень кстати, есть и у нас. А услышать то, что скажут эти люди, собралось на последнем митинге более пятисот тысяч человек. Полмиллиона! И наш голос звучал на весь мир и заглушал весь тот вой, который поднимали против нас все эти господа! Да, да… Я сам, своими глазами видел, как они нас боятся. Ни боятся того спокойствия той уверенности, с которой мы говорим. Они боятся правды! А если бы вы только слышали, что произошло на стадионе, когда было названо имя товарища Сталина! Никогда в своей жизни мне не забыть того, что я пережил в эти минуты, когда я вместе с полумиллионом единомышленников стоял и рукоплескал нашему Иосифу Виссарионовичу. Артем Иванович, вы помните нашу беседу тогда, семнадцатого декабря прошлого года, в день моего рождения, здесь, вот на этом самом месте?

Бажов. Отлично помню, Илья Петрович. Это когда мы с генералом взяли вас в окружение?

Головин. Я услышал в тот вечер много горьких, но правдивых слов… Я вспомнил их там после своего выступления. И я подумал: что если бы меня не поняли те люди, перед которыми я только что выступал, что если бы они меня не поняли!.. Артем Иванович, если вы встретите генерала Рослого, скажите ему, что здесь, именно здесь, я напишу свою пятую симфонию — симфонию, которая будет звать людей на подвиг во имя свободы и созидания, против насилия, против войны! И еще скажите генералу Рослому, что композитор Головин стал теперь воином! Бойцом. Да, да, так и скажите!

Звучит духовой оркестр. Доносятся слова песни. Ее поет народ.

Хор.

Люди советские насмерть стояли,

Жизни своей не щадя.

В битвах, как знамя, они поднимали

Имя родного вождя.

Нивы шумят урожаем богатым,

Птицы поют в вышине.

Вечная слава героям-солдатам,

Павшим в великой войне!

Немая сцена.

ЗАНАВЕС

1949

Content

Михалков Сергей Владимирович Илья Головин

Сергей Михалков ИЛЬЯ ГОЛОВИН

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Картина первая

Картина вторая