Волков Сергей Владимирович

Белая гвардия, путь твой высок...

Сергей Волков

•

Белая гвардия, путь твой высок…

Великие трагедии в истории государств и народов всегда становятся трагедиями и личных судеб отдельных людей, дают возможность в полной мере проявиться как худшим, так и лучшим человеческим качествам, являют образцы трусости и героизма, предательства и верности, беспринципности и твердого следования своим убеждениям. Всего этого было достаточно и в нашей российской трагедии, уничтожившей великую державу, давшую миру на протяжении столетий своего существования выдающиеся образцы человеческой культуры.

Большевистский переворот, подведший черту под историей государства Российского и установивший невиданный в мировой истории тоталитарный режим, не имеющий себе равных по количеству и качеству злодеяний, был совершен, как известно, довольно легко. Страна, пережившая восемь месяцев политической нестабильности, неопределенности и хозяйственной разрухи, восприняла новых властителей с усталой покорностью. Ее общественные силы были дезорганизованы, разобщены и оказались неспособны предотвратить переход власти в руки левых экстремистов, апеллировавших к самым низменным инстинктам толпы. Как верно заметил академик С. Ф. Ольденбург, «темные, невежественные массы поддались на обман бессмысленных преступных обещаний, и Россия стала на край гибели». К тому же мало кто представлял себе тогда и существо доктрины новых правителей и их облик; большевики рассматривались лишь как одна из многих партий, соперничавших на политической сцене страны, и большинство населения не ждало от них каких-то особенных бед. Когда же подвалы и рвы наполнились трупами расстрелянных и запылали не желавшие отдавать последний хлеб деревни, было уже поздно: массовое сопротивление кровавому режиму на контролировавшейся им территории организовать было невозможно.

Но и в первые месяцы большевистского правления находились люди, отдававшие себе отчет в происходящем и не желавшие смириться с новой диктатурой. Большевиками было разогнано Учредительное Собрание, попраны все основы правовой государственности, демократические свободы, право собственности, разрушена экономика, разложена и уничтожена армия и, наконец, заключен в интересах сохранения своей власти унизительный Брестский мир, отдававший Германии едва ли не половину европейской территории страны. И понятно, что люди, чьи ценности и идеалы были тем самым жесточайшим образом поруганы, решились выступить в их защиту с оружием в руках. В ответ на красную тоталитарную диктатуру захвативших власть большевиков возникло белое движение (белый — традиционный цвет благородства и законности), объединившее со временем всех ее противников — от меньшевиков до монархистов, от уральских рабочих и сибирских крестьян до гвардейских офицеров. Все, что было в России достойного, сохранившего честь и патриотизм, объединилось в его рядах. Со временем общее число участников белого движения выросло до нескольких сот тысяч человек.

Но начинали борьбу сотни, в лучшем случае, тысячи людей. Колыбелью движения стал Дон, где поздней осенью 1917 г. создавалась Добровольческая армия во главе с генералами Л. Г. Корниловым и М. В. Алексеевым, и название этой русской реки стало символом его.

Кто уцелел — умрет,

кто мертв — воспрянет.

И вот потомки, вспомнив старину:

— Где были вы? —

Вопрос как громом грянет,

Ответ как громом грянет:

— на Дону!

Так писала Марина Цветаева весной 1918 г., и так могли ответить с полным правом те герои духа, которые, бросив все, расставшись с семьями и ежеминутно рискуя жизнью, пробирались через занятые большевиками территории в Ростов и Новочеркасск, чтобы вступить в новую русскую армию. Тогда, в первые месяцы большевистского господства, их было очень немного, и тем очевиднее мужество тех «безумцев», которые поступали в армию, несмотря на тяжкие условия ее зарождения и существования. Генерал Я. А. Слащев, вспоминая о первых днях Добровольческой армии и призыве ее вождей — собравшись на Дону, продолжить борьбу с немцами и большевиками, писал: «Но пошли ли массы на эту новую борьбу? Нет. В Новочеркасск собралась только группа интеллигенции в две тысячи человек, а народные массы остались глухи к их призыву».

В феврале 1918 г. после самоубийства Донского атамана А. М. Каледина Добровольческая армия выступила в свой легендарный 1-й Кубанский, или «Ледяной», поход. «Мы уходим в степи. Можем вернуться только, если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы», — писал М. В. Алексеев. После смерти Корнилова под Екатеринодаром армию возглавил А. И. Деникин.

На Юге России виднейшими вождями белой армии были Донские атаманы П. Н. Краснов и А. П. Богаевский, генералы С. Л. Марков, А. П. Кутепов, В. 3. Май-Маевский, П. Н. Врангель, В. Л. Покровский и другие. На Востоке белое движение возглавил адмирал А. В. Колчак (который был признан верховным правителем российского государства и до начала 1920 г. считался верховным главнокомандующим всеми белыми армиями), на Северо-Западе — генерал Н. Н. Юденич, на Севере — Е. К. Миллер. Белое движение знало успехи и неудачи, спады и подъемы, и было время, когда, казалось, близка была его победа…

История белой борьбы, совершенно не известная нашему читателю, рано или поздно дойдет до него, будет со временем написана и полная, капитальная история сопротивления русских патриотов коммунистическому режиму. Здесь же хотелось бы только остановиться на некоторых вопросах, вокруг которых большевистской пропагандой нагромождено наибольшее количество всякого рода нелепостей (было бы смешно предположить, что советские историки — функционеры тоталитарного режима сколько-нибудь объективно освещали обстоятельства и ход той борьбы, в которой закладывалось существование породившей их системы).

Советскому человеку было положено считать, что белые армии состояли из помещиков и капиталистов, их детей, а также офицеров, которые в России (как учили в школе) были выходцами из той же среды и воевали они, конечно, за свои поместья и фабрики, «одержимые классовой ненавистью к победившему пролетариату». Так кто же все-таки воевал в гражданскую войну под трехцветным русским знаменем? В годы самой гражданской войны и сразу после нее вопрос этот, кстати, не стоял.

В те годы для всех (и белых и красных) было вполне очевидным, что костяк, основу белого движения составляла интеллигенция — в погонах и без оных: офицеры, учителя, студенты, гимназисты. Весьма характерно, что само название «белая гвардия» имеет «интеллигентское» происхождение — так назывался студенческий отряд, участвовавший в октябрьских боях в Москве. Это в 60-е годы и после, когда выросшая новая интеллигенция нуждалась в признании своей роли в обществе со стороны властей и «идеологическом оправдании», стало модным говорить, что и старая интеллигенция, мол, очень даже сочувственно относилась к новой власти, и лишь часть ее по причине «непонимания» ее не приняла и т. д., но во время гражданской войны и сразу после нее подобные утверждения показались бы, по меньшей мере, странным. Тогда-то все прекрасно понимали, кто есть кто, и сами большевики иллюзий на этот счет себе не строили. Свидетельства заинтересованных лиц не оставляют в этом никаких сомнений. А. В. Луначарский писал: «Кучку праведников (имеются в виду революционеры) вся остальная интеллигенция рассматривала как величайших изменников знамени интеллигенции. Это привело к тому, что русская интеллигенция оказалась на стороне врагов революции и рабочего класса… Революция тоже определила свое отношение к интеллигенции. Поскольку дело дошло до гражданской войны, нужно воевать. Это совершенно ясно: ни один настоящий революционер не скажет интеллигенту так — я позволю тебе стрелять в меня; я же в тебя стрелять не буду». Один из руководителей ВЧК, М. Лацис, называл состав своих противников более конкретно: «Юнкера, офицеры старого времени, учителя, студенчество и вся учащаяся молодежь — ведь это все в своем громадном большинстве мелкобуржуазный элемент, а они-то и составляли боевые соединения наших противников, из нее-то и состояли белогвардейские полки. Действительно, на Восточном фронте белая гвардия состояла из учащейся молодежи, офицеров, учительства, лиц свободных профессий и прочих мелкобуржуазных элементов». М. Н. Покровский также отмечал, что в белой армии «лилась кровь именно мелкого интеллигента-прапорщика». Руководители белых армий состав своих сторонников характеризуют точно так же. М. В. Алексеев, говоря о необходимости создания новой русской армии, подчеркивал, что «офицеры, студенты, интеллигенция должны составить контингент».

Таким образом, первоначальный состав участников белого движения на его добровольческой стадии был в основном представлен интеллигенцией, в белых армиях она выступала в качестве рядового состава, и при незначительной общей численности этих армий наряду с казачеством определяла его «социальное ядро». Но при чем тут помещики и капиталисты, из которых, согласно советской схеме, должны были состоять белые армии? Элементарный здравый смысл показывает, что если бы даже все лица этих социальных групп «призывного возраста» взяли в руки винтовки, они не могли бы по причине своей ничтожной численности составить какую-либо армию и воевать целых три года. Поэтому, чтобы сохранить указанную схему, интеллигентский состав белых армий все равно объявляется «буржуазным» или «мелкобуржуазным», а чтобы «привязать» его к «помещикам и капиталистам», остается утверждать, что старая русская интеллигенция либо сама была «буржуазной», либо происходила из среды этих социальных групп, что в советской историографии обычно и делается. «Буржуазность» предполагает наличие материальных интересов, интересов собственности, которыми обычно и объясняются «классовые корни» позиций воюющих в гражданской войне сторон. Посмотрим, насколько это соответствует действительности и насколько, следовательно, можно объяснить позицию большинства участников белого движения имущественными интересами.

Прежде всего, привычные штампы о том, что «основным поставщиком дореволюционной интеллигенции были господствующие классы», которые так хорошо объясняли бы позицию интеллигенции в гражданской войне и ложились в пресловутую схему, по отношению к предреволюционной интеллигенции придется признать не соответствующими действительности. В начале века подавляющее большинство интеллигенции было разночинного происхождения, и связь ее с собственностью была минимальной. Да и дворянство в значительной мере утратило связь с собственностью (большинство родов возникло в XVIII–XIX вв. на основе службы и вообще никогда ее не имело). Уже в середине XIX в. из имевшихся в империи 253 068 потомственных дворян собственности не имели 148 685 человек, а к началу XX в. таких было до 70 %. В это время даже среди высшей бюрократии (в «генеральских» чинах 1–4 класса) не имели никакой собственности (поместий, домов, дач) более 60 %. Среди интеллигенции, не входившей в состав высшего сословия и не находившейся на государственной службе, владение собственностью было явлением крайне редким.

Следует остановиться и на том, что представляло собой ко времени гражданской войны российское офицерство, поскольку его роль в событиях была исключительно велика, и офицеры были наиболее заметным, бросающимся в глаза элементом состава белых армий, даже как бы некоторым их символом в массовом сознании. До мировой войны русский офицерский корпус был сравнительно невелик, составляя на протяжении 2-й половины XIX в. и в начале XX в. 30–40 тысяч человек. Привычные представления о его «буржуазно-помещичьем» характере, о том, что он «состоял в подавляющем большинстве из выходцев и представителей эксплуататорских классов» и т. п. имеют мало общего с действительностью даже для середины XIX в. тогда больше половины дворян не были помещиками, а офицерский корпус был дворянским по происхождению чуть больше, чем наполовину. А перед мировой войной лишь треть офицеров была дворянского происхождения, и только единицы из них обладали какой-либо недвижимостью.

После мобилизации 1914 г. число офицеров возросло до 80 тысяч, но подавляющее большинство их выбыло из строя в первый же год (в пехоте потери доходили до 96 %, так что к осени 1917 г. в пехотных полках осталось всего по 1–2 кадровых офицера на полк). Для удовлетворения потребности армии в командном составе с начала войны началась массовая подготовка офицеров путем прохождения ускоренного курса в военных училищах, школах прапорщиков и производства из солдат и унтер-офицеров непосредственно на фронте. В общей сложности за войну было произведено в офицеры примерно 220 тысяч человек. В результате этого офицерский корпус к 1917 г. практически соответствовал числу лиц, имевших какое-либо образование: все такие лица призывного возраста, годные по состоянию здоровья к военной службе, становились офицерами, т. е. офицерские погоны носила почти вся молодая российская интеллигенция.

Социальный состав офицеров военного времени полностью соответствовал демократизировавшемуся к тому времени составу российской интеллигенции. Сохранившиеся архивные материалы — личные дела юнкеров некоторых выпусков ряда военных училищ и школ прапорщиков — дают примерно одинаковую картину: большинство составляют выходцы из низов общества — мещане и крестьяне, тогда как дворян всегда менее 10 %, причем со временем доля выходцев из крестьян и мещан увеличивается (а наибольшее количество прапорщиков было подготовлено именно в конце 1916–1917 гг.). В целом же из произведенных за войну прапорщиков (как выпускников училищ, так и произведенных на фронте) до 80 % происходили из крестьян и только 4 % — из дворян. Помещиками среди них, следовательно, могли быть менее 1 %. Учитывая же, что офицеры военного времени, о происхождении которых шла речь выше, составляли накануне революции более 90 % всего офицерского корпуса, вопрос о связи его с «помещиками и капиталистами» окончательно прояснится.

Обратимся к составу наиболее активных противников революции — основоположникам и ядру Добровольческой армии, участникам корниловского «Ледяного» или 1-го Кубанского, похода зимы — весны 1918 г. Среди примерно 3700 человек, вышедших 9 февраля из станицы Ольгинской, насчитывалось 2350 офицеров. Из них 1848 были офицерами военного времени (социальное происхождение которых было обрисовано выше), почти все они были выходцы из низов, заведомо не имевшие имущественных претензий к новой власти. Но, может быть, такие претензии могли, иметь кадровые офицеры, которых среди «первопоходников» было 500 человек (в т. ч. 36 генералов и 242 штаб-офицера)? Можно ведь, скажем, предположить, что, хотя в целом и среди кадрового офицерства 90 % жили только на жалованье, но среди активных белогвардейцев этой категории собрались как раз все те немногие помещики и капиталисты. Однако при знакомстве с сохранившимися послужными списками (где указывались данные о владении недвижимостью самого офицера, его жены и родителей) выясняется, что даже среди верхушки «первопоходников» — генералов и полковников, детьми помещиков или помещиками были единицы (6 %), капиталистов же (как и вообще в офицерской среде) не обнаруживается. По происхождению, кстати, потомственных дворян было 21 %, детей офицеров и личных дворян — 39 %, остальные происходили из мещан, крестьян, были сыновьями мелких чиновников и солдат. Как хорошо известно, и создатели Добровольческой армии — генералы М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов и А. И. Деникин — были выходцами из низов: первый происходил «из солдатских детей», второй был сыном мелкого чиновника крестьянского происхождения, мать его была неграмотной, отец третьего — бывший солдат из крепостных, выслуживший дворянство с офицерским чином. Итак, выясняется, что абсолютное большинство сознательных и добровольных участников белого движения составляли люди, лично никак не связанные с интересами собственнических отношений и, тем не менее, ненавидящие новую власть. Следовательно, причину этой ненависти придется искать в иной области.

Всякий, кто видел газеты, листовки или иные материалы тех лет, не сможет ошибиться относительно того, как формулировали свои цели враждующие стороны. Предельно сжато они выражены на знаменах в буквальном смысле этого слова: с одной стороны — «Да здравствует мировая революция», «Смерть мировому капиталу», «Мир хижинам, война дворцам», с другой — «Умрем за Родину», «Отечество или смерть», «Лучше смерть, чем гибель Родины» и т. д.

В свете этого многое, в том числе и состав активных участников войны, становится более понятным. «Помещики и капиталисты», против которых вроде бы велась война (если понимать под этим конкретных лиц, а не абстрактные понятия), и без того довольно немногочисленные, в большинстве бежали за границу сразу после Октября (а многие и после Февраля), а рядовыми участниками белого движения большевики воспринимались, прежде всего, как антинациональные элементы.

Такое отношение сложилось еще до революции. Да и как еще можно расценить деятельность людей, желающих во время войны поражения своему отечеству, особенно с точки зрения боевого офицера и патриота? Тем более что большевистская агитация на глазах разлагала армию, натравливая солдат на офицеров. Особенно усилился этот процесс после Февральской революции. На, фронте ежедневно происходили расправы с офицерами — избиения и убийства. Осенью положение офицеров еще более ухудшилось. Для иллюстрации того, как чувствовали себя сами офицеры, стоит привести хотя бы рапорт от 28 сентября 1917 г. командира 60-го пехотного Замосцкого полка М. Г. Дроздовского начальнику 15-й пехотной дивизии: «Главное считаю долгом доложить, что силы офицеров в этой борьбе убывают, энергия падает и развивается апатия и безразличие. Лучший элемент офицерства, горячо принимающий к сердцу судьбы армии и родины, издерган вконец; с трудом удается поддерживать в них гаснущую энергию, но скоро и я уже не найду больше слов ободрения этим людям, не встречающим сверху никакой поддержки. Несколько лучших офицеров обращались ко мне с просьбой о переходе в союзные армии. Позавчера на служебном докладе о положении дел в команде закаленный в боях, хладнокровнейший в тяжелейших обстоятельствах офицер говорил со мной прерывающимся от слез голосом — нервы не выдерживают создающейся обстановки. Я убедительно прошу Ваше превосходительство довести до сведения начальства и Временного правительства, что строевые офицеры не из железа, а обстановка, в которой они сейчас находятся, есть не что иное, как издевательство над ними и сверху, и снизу, которое бесследно до конца проходить не может. Если подобный доклад приходится делать мне, командиру полка одной из наиболее дисциплинированных, в наибольшем порядке находящейся дивизии, то что же делается в остальной русской армии?» Рапорт этот тем более красноречив, что его автор — тот самый Дроздовский, который после развала армии, собрав несколько сот добровольцев, пешком отправился с ними из Румынии на Дон, где стал одним из виднейших руководителей Добровольческой армии.

Большинство офицеров, да и других патриотически-настроенных кругов, справедливо воспринимало деятельность большевиков как удар в спину и считало их предателями. Эти настроения и воплотил в своем выступлении Л. Г. Корнилов писавший одному из своих ближайших сподвижников, генералу А. С. Лукомскому, что «пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить… и если выступление большевиков состоится, то расправиться с предателями родины как следует».

Что касается программы белого движения, то ее центральным положением был созыв Учредительного Собрания, перед которым руководители движения единственно считали себя ответственными. В политической программе Корнилова, которая не была обнародована, но, как явствует из переписки его сподвижников, была хорошо известна в их кругу (она представляет собой один из документов, которыми был снабжен посланный Корниловым в Сибирь генерал Флуг, и была опубликована во Франции Н. Н. Головиным в книге «Российская контрреволюция в 1917–1918 гг.»), основное место занимали восстановление гражданских свобод, свободы промышленности и торговли, права собственности, а также полное исполнение обязательств перед союзниками и доведение войны с немцами до победного конца. «Учредительное Собрание как единственный хозяин земли русской должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй». На разрешение Учредительного Собрания передавался и аграрный вопрос. Что касалось трудового законодательства, то программа гласила: «За рабочим сохраняются все политико-экономические завоевания революции (Февральской — С. В.) в области нормирования труда, свободы, рабочих союзов, собраний и стачек, за исключением насильственной социализации предприятий и рабочего контроля, ведущего к гибели отечественную промышленность». За народностями России признавалось право на широкую местную автономию при условии сохранения государственного единства.

Те же принципы отстаивались руководителями белого движения и в дальнейшем. Декларация Деникина «За что мы боремся?», опубликованная весной 1919 г., содержала следующие положения:

1) Уничтожение большевистской анархии и водворение в стране правового порядка.

2) Восстановление могущественной Единой и Неделимой России.

3) Созыв народного собрания на основе всеобщего избирательного права.

4) Проведение децентрализации власти путем установления областной автономии и широкого местного самоуправления.

5) Гарантия полной гражданской свободы и свободы вероисповедания.

6) Немедленный приступ к земельной реформе для устранения земельной нужды трудящегося населения.

7) Немедленное проведение рабочего законодательства, обеспечивающего трудящиеся классы от эксплуатации их государством и капиталом.

В обращении Врангеля 20 мая 1920 г. говорилось:

«Слушайте, русские люди, за что мы боремся.

За поруганную веру и оскорбленные ее святыни.

За освобождение русского народа от ига коммунистов, бродяг и каторжников, вконец разоривших Святую Русь.

За прекращение междоусобной брани.

За то, чтобы крестьянин, приобретая в собственность обрабатываемую им землю, занялся бы мирным трудом.

За то, чтобы истинная свобода и право царили на Руси.

За то, чтобы русский народ сам выбрал бы себе Хозяина.

Помогите мне, русские люди, спасти Родину!»

Всех собравшихся поздней осенью в Новочеркасске объединяла идея, прежде всего продолжения войны с Германией. «Их цель была, — писал Я. А. Слащев, — собрать новую армию взамен разложившейся старой и продолжать борьбу с германским нашествием, причем большевики рассматривались как ставленники немцев, как иноземные элементы». А. И. Деникин определял цели Добровольческой армии так: «Создание организованной военной силы, которая могла бы противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию». Впоследствии он писал: «Сохранение русской государственности являлось символом веры генерала Алексеева, моим и всей армии. Символом ортодоксальным, не допускающим ни сомнений, ни колебаний, ни компромисса. Идея невозможности связать свою судьбу с насадителями большевизма и творцами Брест-Литовского мира была бесспорной в наших глазах не только по моральным соображениям, но и по мотивам государственной целесообразности». В декларации штаба Добровольческой армии, опубликованной в газете «Вольный Дон», говорилось, что «армия должна быть той действительной силой, которая дает возможность русским гражданам осуществить дело государственного строительства свободной России». Эти взгляды Деникин и большинство других добровольцев сохранили до конца жизни, придавая главное значение не социально-экономическому строю, а, интересам России как великой державы. Позиция Деникина (как и подавляющего большинства эмиграции) во время Отечественной войны хорошо известна, и нет смысла здесь подробно на ней останавливаться. Приведу лишь, пожалуй, один небольшой эпизод. Эмигрант Д. И. Мейснер вспоминает, как в мае 1945 г. у арестованного в Праге генерала Н. Н. Шиллинга (бывшего командующего группой деникинских войск на Украине) спросили: «А что же вы почувствовали, когда увидели нас на улицах Праги?», на что тот ответил: «Увидел генералов и офицеров с золотыми погонами, солдат, по форме одетых, перекрестился и подумал: стоит Россия!»

И на Юге и на Востоке основным лозунгом руководства белых армий был лозунг «За великую, единую и неделимую Россию», которому оно неукоснительно следовало и на практике (хотя это и предельно осложняло им борьбу), даже когда под угрозу ставилась победа. Когда К. Маннергейм в начале 1919 г. предложил двинуть на Петроград 100-тысячную армию (что создавало совершенно новую ситуацию, при которой красные не могли бы его удержать), Колчак решительно отказал ему, поскольку условием было признание независимости Финляндии (хотя это уже было свершившимся фактом, на который Колчак и в случае победы вряд ли смог бы повлиять, учитывая позицию союзников). Когда Добровольческая армия вступила на территорию Украины, она немедленно начала военные действия против Петлюры, активно боровшегося с большевиками, но ратовавшего за «самостийную Украину». (Большевики же, руководствуясь совершенно иными принципами, предложили Петлюре заключить соглашение о совместных действиях против Добровольческой армии. Такие соглашения заключали они и с Махно.)

Такая политика, исходя из принципов белого движения, если и уменьшала шансы на успех, то имела высокий нравственный смысл. Равно как и лозунг «За помощь — ни пяди русской земли» по отношению к союзникам и некоторые другие аспекты, осложнявшие сотрудничество с последними. Можно, конечно, по разному оценивать возможность осуществления этих лозунгов на практике (учитывая, что после разгрома Германии союзникам совсем не хотелось видеть сильную Россию, с которой пришлось бы делиться плодами победы), но намерение их осуществить сомнений не вызывает.

В отношении формы государственного устройства страны позиция руководителей белого движения базировалась на так называемом «непредрешенчестве». С одной стороны, эта позиция была одной из главных слабостей движения, поскольку отсутствие четкой позитивной программы делало невозможной успешную пропагандистскую работу среди населения. Использование же одной «негативной» программы («против большевизма») стало возможным лишь тогда, когда население успело непосредственно познакомиться с практикой новой власти. С другой стороны, эта позиция отражала объективную реальность — отсутствие единства по этому вопросу в среде самих участников движения и в равной мере даже среди его добровольческого ядра, в том числе и кадровых офицеров. «Как вы знаете, — писал А. С. Лук омский А. И. Деникину в мае 1918 г., - этот вопрос, даже в рядах армии, служит яблоком раздора. Мне, в качестве начальника штаба, приходилось часто разъяснять вопрошавшим, что генерал Корнилов не может предрешать никаких форм правления, а потому, как цель, Добровольческая армия ставит определенно спасение России, а что касается будущей формы правления, то единственно, что надо и можно указывать, это то, что будет в будущем созвано Учредительное Собрание, которое и решит вопрос». Недовольство Лук омского вызвало, в частности, то, что в своем воззвании о целях Добровольческой армии, опубликованном в газетах незадолго до этого, Деникин заявил о том, что «народоправство должно сменить власть черни», и тем самым, писал Лукомский, «нынешние руководители армии прямо указывают на республиканский строй», а это уже предрешение государственного строя, между тем, как явствует из высказываний Л. Г. Корнилова в январе, «Правительство, созданное по программе генерала Корнилова, ответственно в своих действиях только перед Учредительным Собранием, коему оно и передает всю полноту государственно-законодательной власти. Учредительное Собрание, как единственный хозяин земли русской, должно выработать основные законы русской конституции и окончательно сконструировать государственный строй». Лукомский напоминал о монархических симпатиях части офицерства (к которой и сам принадлежал) и опасности раскола на этой почве. Он, между прочим, писал: «Может быть, до вас еще не дошел пульс биения-страны, но должен вас уверить, что поправение произошло громадное, что все партии, кроме социалистических, видят единственной формой правления — конституционную монархию». Таким образом, даже среди основных руководителей белой армии, представителей одной и той же среды, не было единства по поводу будущих форм государственного устройства. Известно, что, например, «левый» Деникин крайне подозрительно относился к Врангелю, которого считал «правым» и до самой эвакуации Новороссийска стремился всячески ограничить его влияние в армии. Более того, политические противоречия между лидерами белого движения оказывали огромное влияние на решение военно-стратегических вопросов. Деникин, в частности, противодействовал намерению Врангеля придать приоритетное значение царицынскому направлению (которым тот командовал), что обеспечивало скорейшую возможность соединения с войсками Колчака (имевшего также «правую» репутацию). Не говоря уже о том, что действия белых армий на Севере, Западе, Востоке и Юге страны не согласовывались друг с другом, только формально все они подчинялись Колчаку; наступление одной начиналось тогда, когда другая уже потерпела поражение, что давало возможность перебрасывать красные войска на угрожающие направления.

Гражданское окружение Деникина было по преимуществу кадетским, что, в общем, закономерно. Как писал в 1919 г. один из лидеров кадетской партии, князь П. Д. Долгоруков, «после большевистского переворота партия с самого начала непрерывно руководствовалась теми же национальными лозунгами, во имя которых создалась и боролась Добровольческая армия, а именно — борьба с большевизмом для воссоздания государственности в единой России и верность союзникам». Учитывая весь спектр настроений среди добровольцев, можно полагать, что «конституционная монархия, возможно, наподобие английской» была бы тем вариантом, который имел наибольшие шансы примирить большинство их. В свое время и сам Деникин на вопрос графа Ф. А. Келлера «Скажите, наконец, Ваше превосходительство, кто вы и что вы такое?» отвечал: «Я — конституционный монархист». Но все это, а тем более социально-экономический строй, имело для боевой силы белого движения второстепенную роль по сравнению с борьбой за национальную государственность и территориальную целостность страны.

Крестьянство в целом, то есть громадное большинство населения страны, в массе своей оставалось в стороне от борьбы: возвращение помещиков для тех, кто получил их земли (хотя лишь около 10 % земель перед революцией принадлежало помещикам), было крайне нежелательным, а возможность сплошной коллективизации и лишения не только приобретенной помещичьей, но и вообще всей земли крестьянству тогда и не снились. К тому же, когда симпатии крестьян стали меняться в пользу белых, большевики воздержались от последовательного проведения наиболее непопулярных мер до перелома в ходе войны. Поэтому наиболее массовые крестьянские выступления прошли после поражения белых армий, когда они уже не могли повлиять на исход гражданской войны.

Поэтому, хотя в Сибири и некоторых других местах крестьяне весьма широко были представлены в рядах белой армии, крестьянство не стало социальной базой белого движения. Но и те слои населения, на которые это движение опиралось, далеко не в полной мере приняли активное участие в борьбе, особенно на начальном этапе. В первые месяцы борьбы на Дону, как замечал Деникин, «напор большевиков сдерживали несколько сотен офицеров и детей — юнкеров, гимназистов, кадетов, а панели Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию», из центральных районов страны на Дон «пробивались сотни, а десятки тысяч в силу многообразных обстоятельств, в том числе главным образом семейного положения и слабости характера, выжидали, переходили к мирным занятиям или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытки в чрезвычайку, позднее — на службу в Красную Армию». Понятно, почему ряды белых армий были столь немногочисленны. К тому же наиболее боеспособные добровольческие части, на которых и держалась армия, несли и наибольшие потери. Генерал Юзефович писал по этому поводу: «С правого берега (Дона) надо убрать ядро Добровольческой армии — корниловцев, марковцев, дроздовцев и другие части, составляющие душу нашего бытия, надо их пополнить, сохранить этих великих страстотерпцев — босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом, на своих плечах потом и кровью закладывающих будущее нашей родины…», однако вывести их из боев было невозможно, эти части продолжали таять, и вместе с ними таяли и надежды на победу. Эта проблема оказалась неразрешимой.

Белое движение потерпело поражение, но навсегда осталось в истории как пример беззаветного служения Отечеству, мужества в отстаивании своих убеждений и высокой доблести и сохранило благодарную память в сердцах всех российских патриотов. Вот почему так близки им цветаевские строки:

Белая гвардия, путь твой высок:

Черному дулу — грудь и висок.

Божье да белое твое дело:

Белое тело твое — в песок.

Не лебедей это в небе стая:

Белогвардейская рать святая

Белым видением тает, тает…

Оказавшись вдали от родины, участники белого движения не переставали надеяться на то, что страна рано или поздно избавится от власти тех, против кого они первыми подняли оружие. Как говорилось в одном из изданий Союза Первопоходников, «мы твердо верим, что борьба за Россию еще не закончена, она приняла лишь иные формы, и что настанет день, когда наша Родина будет свободной от наихудшего выпавшего на ее долю ига — коммунизма». И сейчас, когда на наших глазах рушится осквернявший отечество более семи десятилетий коммунистический режим, остается только пожалеть, что почти никому из участников белого движения не довелось дожить до часа, когда лозунг «Кубанский поход продолжается!» обретает новое звучание.

Сергей Волков

Content

Волков Сергей Владимирович Белая гвардия, путь твой высок...

Сергей Волков • Белая гвардия, путь твой высок…