Брошкевич Ежи

Тайна заброшенной часовни

ПОНЕДЕЛЬНИК: ДОЖДЬ

— И откуда все это взялось? — вздохнула Ика.

— В шесть еще было солнце, — отозвался Брошек.

— Ну что, будем теперь причитать по этому поводу? — попытался высокомерно съязвить Влодек, но — увы! — недавно прорезавшийся бас подвел его, и конец фразы прозвучал на высокой петушиной ноте, отчего Влодек покраснел, закашлялся и ретировался с веранды в тихую гавань дома.

— Чего вы смеетесь? — возмутилась Катажина, чаще именуемая Альбертом. — Мутация есть мутация. Каждый мужчина должен через это пройти.

— Я уже прошел, — загремел бас в глубине дома. — Давным-давно! Похоже, у меня начинается бронхит.

Потом громко хлопнула дверь.

— Опять он на меня обиделся, — прошептала Катажина по прозвищу Альберт.

— Так тебе и надо, — безжалостно заявила Ика. — Мужчины не терпят адвокатов. Тем более женского пола. А особенно когда хотят казаться мужчинами, хотя им до этого еще далеко.

— Простите, — возразил Брошек, которому, как и Влодеку, уже исполнилось четырнадцать. — Четырнадцать лет — это четырнадцать лет.

— Это еще надо хорошенько обдумать, — ехидно усмехнулась Ика. — Вопрос-то совсем не простой. Четырнадцать лет — это четырнадцать. Летающая рыба — не птица, а мул — не осел. Мутация есть мутация, и каждый мужчина должен через это пройти. Главное, чтобы в правильном направлении.

— Хи-хи, — высказал свое мнение Янек по прозвищу Пацулка.

— Кончайте ругаться, — сказала Катажина. — Мало вам, что идет дождь?

— Потому мы и ругаемся, — объяснил Брошек. — Изменения в атмосфере пагубно влияют на нервную систему. Особенно на детскую.

— О каких детях ты говоришь? — с не сулящей ничего доброго улыбкой спросила Ика.

— Я говорю о себе, — ответил Брошек, и на деревянной веранде воцарилось молчание.

А на дворе действительно шел дождь. С крыши, журча, стекали мутные потоки, водосточная труба гудела, трава на лугу перед домом шелестела, и — что было хуже всего — монотонный ритм этой музыки означал, что после первой яростной атаки дождь надолго расположился в живописной лесистой долине на берегу реки, хотя в шесть часов утра над ней еще светило солнце.

— Ну в самом деле: откуда что берется? — первым нарушил молчание Влодек, вновь появившийся на веранде.

Янек по прозвищу Пацулка вздохнул, отложил деревянный чурбачок и нож, с помощью которого деревяшка начала приобретать черты старого пеликана, и неторопливо покинул веранду. Через минуту он вернулся с газетой и бросил ее на стол.

— О! — сказал Пацулка.

Брошек взял газету и покачал головой.

— Понятно, — буркнул он и прочитал вслух: — «На южную Польшу с юго-запада надвигается циклон, несущий большие массы влажного воздуха, который…»

— Дня на три? — осторожным басом спросил Влодек.

Был понедельник, первый свободный от занятий июльский понедельник, девять часов двенадцать минут утра и — согласно вычислениям именуемой Альбертом Катажины — ровно девяносто седьмая минута дождя.

«Дождь пока еще так молод, — подумал Пацулка, — что его возраст исчисляется минутами. Потом он постареет, и счет пойдет на часы, дни, а то и на сутки. Одно, по крайней мере, хорошо, — продолжал он размышлять, округляя пеликаний глаз, — на прогулки таскать не будут».

Эта приятная мысль неожиданно пробудила в Пацулке несвойственный ему дар красноречия.

— И лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей, — весело сказал он.

Впечатление это произвело ошеломляющее: Пацулка произнес подряд целых девять слов! Катажина судорожно сглотнула, Влодек попятился. Одна Ика не растерялась.

— Чего это ты цитируешь Библию? Проповедником заделался? — ехидно спросила она.

— Гм, — так же весело ответил Пацулка и пошел в кладовку — проверить, не осталось ли от завтрака немного меду.

Забытая на столе пеликанья голова таращила единственный глаз на унылые фигуры ребят, на горы, долину, лес, поля и реку.

И, конечно, на дождь.

В течение ближайшего часа надлежало решить, что делать дальше. Как бороться с дождем, а вернее, как вылезти из лужи, куда в прямом и переносном смысле попали пятеро школьников в первый день каникул.

Еще вчера все было о’кей — по выражению Влодека. Солнечный день, серпантин горных дорог, автомобиль с откинутым верхом…

Переезжали в два приема. Сначала Икин отец привез жену, дочку, Брошека и Пацулку. Потом Икина мать вернулась за Влодеком, Катажиной и остатками багажа, поскольку отец Ики сразу же по приезде заявил, что с этой минуты он для них и они для него существовать перестают, ибо он не прохлаждаться приехал, а завершать свою диссертацию, и единственное, на что, возможно, будет способен, — это за обедом (но не за завтраком и не за ужином) рассказывать по одному анекдоту. На остальное время объявляется мораторий на пение и радиопередачи — по крайней мере, в течение первых нескольких дней.

Ультиматум был принят без возражения — исключительно потому, что воскресный вечер был прозрачен, как лесной родник, и следующий день, судя по всему, обещал быть столь же clear and wonderful[1], как выразился Влодек.

Между тем, как нам уже известно, на следующий день, в понедельник, в девять часов двенадцать минут утра дождь шел уже девяносто седьмую минуту, водосточная труба гудела, трава на лугу шелестела, и вдобавок Икина мать созвала всех в столовую на короткое совещание, начав его с просьбы к собравшимся занять места.

Места были заняты в следующем порядке, если считать слева направо:

1. Катажина по прозвищу Альберт, дочка закадычной приятельницы Икиной матери и с трехлетнего возраста подруга самой Ики (возраст — 12 лет, рост — 152 см, волосы очень светлые, глаза очень голубые, особые приметы: удивительная способность влюбляться в высоких шатенов, а также глубокие знания в области физики, химии, электротехники и пр., откуда, собственно, и взялось прозвище Альберт, происходящее по прямой линии от имени самого великого Эйнштейна).

2. Влодек, двоюродный брат и ровесник Брошека (возраст — 14 лет, рост — 174 см, волосы темные, глаза карие, особые приметы: кроме потрясающей внешности, обаяния и образованности — ломающийся голос, пристрастие к употреблению английских слов, а также сознание своего превосходства над окружающими и некоторая склонность к дурацкому снобизму).

3. Ика (возраст — 12 лет, рост — 151 см, волосы русые, глаза зеленые, особые приметы: разные, в том числе очень длинная коса и еще более длинный язык).

4. Брошек, сын друзей дома и давний приятель Ики (возраст — 14 лет, рост — 163 см, волосы темные, глаза голубые, особые приметы: склонность к глубокомысленному обдумыванию разных вещей, а также тщетное стремление побороть некое, еще не до конца обдуманное чувство).

И, наконец:

5. Янек, он же Ясик, он же Ясь, неизвестно почему прозванный Пацулкой, двоюродный брат Брошека и самый младший в компании (возраст — 9 лет, рост — 128 см, волосы почти белые, глаза почти черные, особые приметы: тысяча с лишним веснушек, полнейшее нежелание разговаривать, а также талант скульптора, сочетающийся с безудержным пристрастием к сладкому, отчего Пацулка — никогда, впрочем, не портя себе желудка, — рос быстрее в ширину, чем в высоту).

Итак, все уселись вокруг стола, и Икина мать, внимательно оглядев пять обращенных к ней физиономий, сказала:

— Граждане и гражданки! На дворе дождь, но каникулы начались, причем, напоминаю, у всех, в том числе и у меня. В связи с этим, — продолжала она тоном, не терпящим возражений, — убедительно прошу всех считаться с раз и навсегда установленными порядками. Распределение обязанностей, как то: готовка, стирка, глажка и так далее, — вывешено в кухне. Будучи сторонницей равноправия молодежи и взрослых, я не собираюсь помогать мальчикам готовить обед, а девочкам — колоть дрова. С точки зрения закона вы еще несовершеннолетние, поэтому, в связи с фактическим отсутствием моего мужа, я беру на себя юридическую ответственность за всех пятерых. Однако, поскольку я считаю вас особами более или менее разумными, всю остальную ответственность возлагаю на ваши юные плечи. Я не буду: мирить поссорившихся, утешать несчастных, развлекать скучающих и так далее и тому подобное. Повторяю: ваши каникулы — и мои каникулы тоже, поэтому убедительно прошу относиться с уважением не только к собственной молодости, но и к моей старости.

Так закончила свою речь Икина мать, особа молодая, стройная и, по мнению Влодека, very charming[2], и ослепительно улыбнулась.

— Кто против? Не вижу ни одной руки, — быстро добавила она. — Считаю, что мои предложения приняты единогласно. Благодарю за внимание.

И ушла.

— Ну и как это называется? — спросила Ика.

— Это называется тоталитарная демократия, — объяснил Брошек.

— Гм, — усомнился Пацулка, принимаясь за тощую шею пеликана.

— Да уж, — вздохнула Катажина, — ничего интересного нас не ждет. Мальчики будут готовить обед. Девочки — колоть дрова. Когда осенью в школе нас спросят, как мы провели каникулы, я отвечу одним словом, как Пацулка: «гм-м…».

— О, — Пацулка дал понять, что польщен.

Раздался взрыв смеха, который наверняка не смолкал бы добрых несколько минут, если б сверху не раздался громкий стук, напоминающий, что там работают, и мораторий никто не отменял.

— Это не демократия, а самый настоящий террор. Пошли на веранду, — сказала Ика, и все высыпали на веранду.

Дождь уже не столько шел, сколько моросил. А такая морось, как известно, самая мерзкая форма непогоды. Нечто вроде хронической простуды, когда голова болит только чуть-чуть, кости ломит совсем немножко, но охота жить пропадает полностью.

— Морось, — констатировал Брошек.

— Отвратительная, гнусная морось, — горячо подтвердила Ика, однако врожденная порядочность заставила ее уже через минуту взять назад оскорбление в адрес природы. — Хотя вообще-то, — сказала она, — здесь очень красиво.

Несмотря на общую подавленность, никто ей не возразил, и даже Пацулка оторвал взгляд от своего пеликана.

Потому что — если не считать дождя, а точнее, мороси, — вокруг и в самом деле было очень красиво. Снятый на лето бревенчатый дом стоял на склоне высокого холма. Перед домом расстилался благоухающий под дождем луг. Выше начинался лес с темными елями и серебристыми буками и грабами. С одной стороны холм круто спускался к реке. К обрыву прилепилась почерневшая от старости деревянная часовня. На опушке леса белели свежеоструганные доски сарайчика для сена.

А внизу вилась речка — скучная и серая, однако все знали, что она может быть и голубой, и золотой, и сверкающей, как рыбья чешуя. За рекой был состоящий из нескольких домов хутор, а дальше — полукруглый, похожий на стог холм, за которым маячили очертания Великих Гор. Картина и вправду была красивая.

— Согласен, красиво, но что толку? — первым нарушил молчание Влодек. — Сколько можно восхищаться красотами родного края?

— Надо что-нибудь придумать, — рассеянно пробормотал Брошек.

— Что?! — прозвучал дружный хор (к которому, правда, не присоединился Пацулка).

— Я обдумаю этот вопрос, — заявил Брошек, — но и остальные пускай пошевелят мозгами. Объявляю конкурс на лучший способ борьбы с дождливой тоской.

— Со сплином, — поправил его Влодек.

— Тоской, ты, англичанин из Таракановки! — обозлился Брошек.

Несколько минут девочки потратили на попытки помирить двоюродных братьев. Потом предложение Брошека было принято всеми, не исключая продолжавшего дуться Влодека, и ребята разошлись, чтобы в тишине и покое напрячь воображение и придумать, как убить время в предстоящую долгую дождливую неделю. Влодек отправился в спальню, Брошек залез на чердак, Ика и Катажина тоже нашли какие-то укромные местечки.

Пацулка же первым делом заглянул в кладовку. И, как оказалось, не зря: от завтрака остался не только початый горшочек меда, но и баночка земляничного варенья.

Затем он вымыл дочиста обе банки и вернулся на веранду. На его круглой физиономии застыла туповатая сытая улыбка. Подкрепившись, Пацулка пришел к выводу, что мир — невзирая на дождь — прекрасен, и замер, уставившись в пространство. Так он сидел, неподвижный, как статуэтка Будды, пять, десять, пятнадцать минут. Наконец, на шестнадцатой или семнадцатой минуте, очнулся и медленно перевел взгляд со старой часовни на лежащую на столе газету. Потом его взгляд проделал тот же путь еще дважды, но значительно быстрее.

— Нууу, — произнес он в заключение с чувством глубочайшего уважения к собственной персоне. Встал, сел и повторил свое «нууу» еще целых два раза.

Потом мысленно воскликнул: «Пацулка — великий человек!» — и в ожидании остальных занялся правым крылом пеликана.

Остальные собирались без большого энтузиазма. Судя по лицам, отведенного на размышления часа оказалось недостаточно. Первой приплелась Катажина, за ней — Ика и Брошек. Последним явился Влодек. Плохо знающий его человек мог бы подумать, что он единственный не потерял времени даром и если не открыл Америку, то уж пресное море в Сахаре обнаружил наверняка. Но в этом обществе его самодовольная мина никого не могла обмануть.

— Кончай давить фасон, Влодек, — сладким голоском пропела Ика. — Младенцу ясно, что и ты ничего не придумал.

— Не ссорьтесь, — умоляюще сказала Катажина.

Ика с невинным видом округлила глаза.

— Кто тут ссорится?

— Спокойно! — вмешался Брошек. — Кому нечего сказать, пусть лучше помолчит. Уж если говорить, так что-нибудь толковое. Начинай, Ика.

Несколько минут в воздухе висела угроза очередного короткого замыкания. Однако благоразумие и чувство ответственности за общее дело взяли верх. Ика перебросила косу с левого плеча на правое (что было характерным проявлением растерянности) и пробормотала:

— Можно… это… провести соревнование. По… этому…

— По чему? — спросил Брошек.

— По собиранию грибов, — пролепетала Ика.

— Хе-хе-хе, — отозвался Влодек.

Брошек стукнул кулаком по столу.

— Попрошу без комментариев! No comments! Слово предоставляется Влодеку.

С лица Влодека немедленно сползла язвительная усмешка.

— Я считаю, — осторожно начал он, — что можно… — И осекся.

— Хе-хе-хе, — не замедлила отомстить ему Ика.

— Ика! — осадил ее Брошек.

Но тут Влодека осенило.

— Можно поиграть в бридж!

Ответом было неодобрительное молчание. Даже Пацулка соболезнующее покачал головой, и Влодек понял, что в этой компании глупо было вылезать с такой идеей. Но, поскольку оставаться в дураках не любил, поспешил обидеться.

— Извините, — сказал он. — Sorry. Совсем забыл, что бридж — развлечение для взрослых.

Но и этим не исправил положения. Все, как сговорившись, пропустили его замечание мимо ушей.

— А чем нас порадует Катажина, она же Альберт? — вопросил Брошек.

Катажина смутилась, покраснела, откинула со лба волосы.

— Мне кажется, — прошептала она, — можно организовать вокальный квинтет.

— Это с моим-то голосом? — ужаснулась Ика.

— Тогда давайте поставим спектакль, — сказала Катажина.

— Это не занятие для серьезных людей, — заявил Влодек.

— Ты так считаешь? — холодно спросил Брошек, отец которого пописывал пьесы.

— Или, — поспешила выдвинуть новое предложение Катажина, чтобы помешать развитию чреватой опасными последствиями дискуссии, — устроим охоту на косуль.

— Что?! — завопил Брошек.

— Фотоохоту, — торопливо пояснила Катажина.

Это было уже кое-что. Брошек неуверенно улыбнулся, Ика захлопала в ладоши, но Влодек — единственный, кто разбирался в фотографии, — быстро развеял мелькнувшую было надежду.

— В такую погоду? — задумался он и через минуту вынес свой приговор: — Ничего не выйдет!

— А если… — пробормотала Катажина, — если…

Это «если» она повторила еще раза три, по неизвестной причине покраснев вначале как роза, потом как георгин и напоследок как пион. Дело кончилось тем, что Ика стукнула ее по загривку.

— Да выдави ты хоть слово! — холодно потребовала она.

— А если нам поиграть… ну… например, в почтальона… — для разнообразия побледнев, закончила Катажина.

— Что-о-о? — Ика чуть не задохнулась. — А в «бутылочку» не хочешь?

— Н-не хочу… — беззвучно пролепетала покрасневшая на этот раз как мак Катажина.

Ика сочувственно покачала головой, перевела взгляд с Катажины на Влодека и обратно, после чего тяжело вздохнула.

— Говорят, даже Эйнштейну с его премудрыми мозгами случалось пару раз в жизни сморозить ужасную глупость, — сказала она и, чтобы переменить тему, добавила, обращаясь к Брошеку: — И ты ничего не придумал?

Брошек, собравшись с духом, уже готов был честно признаться, что, к сожалению, сколько ни обдумывал этот вопрос, ничего путного придумать не смог, как вдруг все — за исключением Пацулки — подскочили так, словно в крышу веранды ударила ослепительно яркая молния, сопровождаемая мощным ударом грома.

Однако то был не гром, а всего-навсего хриплый крик. Крик большой старой птицы.

— Пацулка! — хором воскликнули четыре разных голоса.

А дело было в том, что Пацулка, закончив свой труд, поставил на стол старого пеликана и, дабы подтвердить реальность его существования, издал двукратный хриплый вопль от имени деревянной птицы, и прозвучал этот вопль в точности так, будто вырвался из глотки настоящего голодного пеликана.

— В чем дело? — прогремел с неба, а вернее, из расположенного над крышей веранды окна грозный баритон.

Все, даже Пацулка, втянули головы в плечи, а пеликан, мгновенно заткнувшись, повалился на левый бок.

— Это пеликан, папа, — объяснила Ика.

— Кто-о-о?!

— То есть… Пацулка, — быстро добавила она.

— Отлично! — прокричал отец. — Пеликана зажарить и подать сегодня к обеду. Пацулку продолжать откармливать. Мы его съедим в воскресенье.

— Хорошо, папа, — смиренно сказала Ика.

— Ничего хорошего. И чтоб было тихо. — Сеанс связи закончился, и окно над верандой с треском захлопнулось.

Похоже было, Пацулке грозит самосуд. К нему одновременно протянулись три пары рук, явно не с добрыми намерениями. Однако он и ухом не повел, только растянул губы в мудрой и снисходительной улыбке. Собственно, с этой улыбки и началась долгая и на редкость дождливая неделя.

Брошек лучше других знал Пацулку. Поэтому он воскликнул:

— Стоп!

Три пары рук отдернулись.

— Погодите, — сказал Брошек. — Эта перекошенная морда кое-что означает. Уж я-то знаю.

Пацулка скромно потупился.

— Точно, — согласилась Ика. — Оно что-то придумало.

— Nonsens[3], — буркнул Влодек с оксфордским, по его мнению, произношением.

— Не дразните диких зверей, — поспешил предупредить сомневающихся Брошек. — Если он разозлится, из него даже вздоха не вытянешь. До самого воскресенья.

— А в воскресенье его съедят, — сурово напомнила Ика.

Брошек кивнул, закрыл глаза и как будто задремал. На минуту воцарилась тишина, только негромко всхлипывала водосточная труба.

— Интересно, — пробормотал Брошек, — какой шоколад мама сунула мне в чемодан — молочный или горький?

Веки Пацулки поднялись с необыкновенной быстротой. Брошек сделал вид, что ничего не заметил.

— Интересно, — прошептал он, — какую плитку он бы предпочел?

Веснушки у Пацулки на лбу вместе с бровями поползли кверху. Некоторое время он боролся с собой, но вопрос требовал однозначного ответа. И Пацулка совершил над собой очередное тяжкое усилие.

— Обе, — сказал он. И во избежание недоразумений повторил еще раз: — Обе!

Брошек, как, впрочем, и остальные, понял, что рыбка на крючке. Вздохнув, он встал, собираясь отправиться за шоколадом. Но Ика, неплохо разбиравшаяся в жизни, удержала его, схватив за рукав свитера.

— Всему свое время, — сказала она. — Баш на баш. Сперва мы продегустируем Пацулкину идею. Если она и впрямь окажется недурна, отдашь ему и молочный, и горький.

Пацулка внимательно оглядел присутствующих. После некоторого колебания он, вероятно, пришел к выводу, что окружен порядочными людьми, умеющими держать слово, и засопел в знак согласия. Потом взял со стола газету и, ткнув пальцем в одну из заметок, протянул газету Брошеку.

— «Циничные кражи», — прочитал Брошек заголовок. И сразу посерьезнел. Это звучало!

— Ну и что? Ну и что же? — одновременно спросили девочки.

Брошек откашлялся и прочел заметку целиком:

По сообщению воеводского управления милиции, на территории Подкарпатья участились циничные кражи произведений народного и сакрального искусства, ограбления кладбищ, заброшенных часовен и деревенских костелов. Скульптурные и живописные изображения святых, надгробья и другие работы старых мастеров, зачастую являющиеся подлинными шедеврами народного творчества, попадают в руки наглых и циничных грабителей. Уже ведется следствие, и в ближайшее время преступники, по всей вероятности, будут схвачены. Тем не менее мы обращаемся ко всем гражданам с призывом принять участие в охране вышеупомянутых сокровищ, опасность пропажи которых в разгар туристского сезона резко возрастает.

Закончив, Брошек с недоумением уставился на Пацулку.

— Да, он не титан мысли, — пробормотала Ика.

— Кто? — удивилась Катажина.

— Автор статьи. Откуда ему известно, что преступники такие уж циничные?

— Не мешай, — одернул ее Брошек. И сердито сказал, обращаясь к Пацулке: — Идея почитать вслух газету не стоит даже одной плитки шоколада.

— Эх! — обозлился Пацулка и постучал толстым пальцем по россыпи веснушек на лбу. Потом тем же пальцем указал на стоящую над обрывом черную деревянную часовню.

— Да ведь там ничего нет, — сказала Ика.

— Как знать, — прошептала Катажина.

Все задумались. Один только Влодек цинично усмехнулся — но и он почувствовал, что Пацулка наводит их на какой-то важный, хотя и странный след.

— Погодите, погодите, — первым нарушил молчание Брошек. — Я должен это обдумать. Хорошенько обдумать. Все до конца.

— Лучше начни с начала, — буркнул Влодек.

Брошек пропустил его замечание мимо ушей. Он напряженно смотрел прямо в черные сверкающие глаза Пацулки.

— Да, — наконец произнес он. — Там ничего нет. Но кто об этом знает? Скорее всего, никто. В том числе и циничные преступники.

— Гм, — подтвердил Пацулка.

— А если… — начал Брошек.

Тут, кажется, и Ика начала кое-что соображать. Неведомая сила сорвала ее со скамейки.

— А если, — затрещала она как пулемет, — а если, например, кто-нибудь объявит по радио, или по телевизору, или…

— В печати! — подхватила Катажина.

— …что там находятся потрясающие сокровища? Тогда циничные преступники, возможно, туда заявятся и… и, например, попадут в заранее приготовленную ловушку. В западню, которая может быть поставлена, например, кем?

— Например, нами, — неожиданно густым басом произнес Брошек.

Пацулка встал, подошел к Брошеку и протянул руку.

— Обе, — сказал он твердо.

— Иди за шоколадом, Брошек. Пацулка — великий человек, — с уважением произнесла Ика.

Брошек покорно вышел, вернулся, и через минуту на веранде послышалось веселое чавканье. Правда, поглядев на Влодека, Пацулка понял, что грядет выступление оппозиции. Но только пожал плечами — мнение Влодека его не очень-то интересовало. Пускай говорит, что хочет — великий человек свое дело сделал и может спокойно удалиться. Он подал идею, а они пускай ее подхватывают, развивают и уточняют.

И великий человек встал, засунул пеликана в карман и ушел.

Влодек цинично рассмеялся.

— Хе-хе-хе! Дети! Дети позволили щенку себя обдурить. Младенец провел сопляков на мякине.

— Ика, — поинтересовался Брошек, — кто это там тявкает?

— Не знаю, — рассеянно ответила Ика. — Мне кажется, кто-то мяукает.

Влодек встал и оглядел остальных с высоты своих 174 сантиметров. Он был взбешен. Так взбешен, что даже смеяться больше не мог, и губы у него побелели. Катажина с замиранием сердца подумала: «Как он красив!» А Влодек смотрел на всех с глубокой убежденностью в собственной правоте.

— Я думал, — сказал он, — что буду проводить каникулы в обществе интеллигентных людей. Простите, я ошибся, sorry. Никто здесь не тявкает и не мяукает. Просто некто пришел в ужас от уровня умственного развития своих приятелей. Когда опомнитесь, не сочтите за труд сообщить об этом нижеподписавшемуся. Быть может, он позволит себя умолить и вернется. Хотите знать, кто вы? Silly kids[4]!

— Oh, darling[5], — пролепетала Катажина. — Как ты можешь?

— Глупые сопляки! — с яростью подтвердил Влодек.

— Ты так думаешь? — спокойно поинтересовался Брошек.

— Да, я так думаю!

Влодек повернулся и хотел было уйти, но Ика встала у него на пути.

— Минуточку, — сказала она. — Во-первых: если уж ты не можешь обойтись без английских слов, позаботься о своем произношении. У меня хоть и нет слуха, но уши уже болят. И во-вторых: мало просто есть — нужно уметь выбирать здоровую пищу, мало просто жить — нужно уметь жить с людьми, мало просто думать — нужно научиться думать разумно.

— Для кого предназначена сия речь? — спросил Влодек.

— Для тебя, you ass[6]! — с безупречным произношением пояснила Ика. — По твоему мнению, идея, которая всем показалась колоссальной, — полная чепуха. А по нашему мнению, эта чепуха гениальна. Давай проверим. Устроим суд. Ты будешь обвинителем, мы с Брошеком — защитниками, а уважаемый всеми Альберт нас рассудит. Правда, она на твоей персоне чуток сдвинулась, но, надеюсь, способности мыслить еще не утратила.

Катажина надула губы.

— В этом обществе не я одна сдвинулась, — сказала она. — Могу назвать по крайней мере еще двоих.

Брошек поперхнулся, а Ика закашлялась. Но Катажина была незлопамятна и больше к этой теме не возвращалась.

— Тем не менее я готова вас рассудить, — добавила она тоном заправского судьи.

— Это может быть любопытно, — пробормотал Влодек. А поскольку он осознал, что несдержанность не очень-то вяжется со сложившимися у него представлениями о неизменном хладнокровии истинных джентльменов, то, прежде чем приступить к развенчанию Пацулкиной идеи, поклонился присутствующим и сказал: — Прошу меня извинить за мое недавнее поведение.

И при этом улыбнулся так чарующе, как умел только он один.

«Как у него это получается?» — невольно подумала судья Альберт.

Пацулка тем временем заглянул в кладовку: у него появилось ощущение, будто он о чем-то забыл. В кладовке его осенило, что забыл он про второй завтрак, а поскольку — вопреки видимости — судьба чужих желудков была ему далеко не безразлична, он отрезал от буханки аппетитного деревенского хлеба сеть толстых ломтей. Намазав их маслом и положив сверху по куску сыра, он отнес два бутерброда Икиным родителям (отец, утонувший в своих бумагах, пробормотал: «Да, да… сейчас иду, дорогая», — а мать, погруженная в чтение толстой книги, сказала: «Спасибо, доченька!»), а пять оставшихся притащил на веранду. Чтобы не перепутать, на каком из бутербродов самый толстый слой масла и самый большой кусок сыра, он украсил его несколькими кусочками своего шоколада, а именно: двумя квадратиками молочного и тремя — горького.

Когда Пацулка появился на пороге веранды, Влодек как раз заканчивал вступительную речь. Его молодой бас впечатляюще вибрировал и звенел не хуже колокола.

— …и потому, Высокий Суд, — вибрировал и звенел Влодек, — я считаю, что это ребячество, то есть мура, то есть дикая чепуха. Предложенная нашим коллегой неосуществима, и сейчас я вам это докажу. Первое. Каким образом вы намерены объявить по радио или в печати о том, что в нашей часовенке хранятся сокровища, которые могли бы привлечь циничных преступников? Второе. Я не вижу технических возможностей устроить в указанной часовне мало-мальски эффективную ловушку для вышеупомянутых преступников. Третье. Я не вижу физических возможностей для поимки вышеназванных преступников в том случае, если они будут, например, вооружены. Или если сюда нагрянет целая банда. Ко всему прочему никому не известна, — с торжеством заключил он, — степень упомянутого в печати цинизма.

И умолк. Остальные тоже молчали, завороженные его красивым голосом, манерой излагать свои мысли и, главным образом, жестом, известным по некоторым памятникам эпохи романтизма, — воздетой к небесам рукой. Даже Ика и Брошек на мгновенье поддались чарам обвинителя, а уж судья была просто сражена наповал.

И — сама того не заметив — громко вздохнула.

Влодек поклонился.

Но в эту минуту Пацулка поставил на стол бутерброды. Чары мгновенно рассеялись. А Влодек с горечью уловил на лице судьи выражение, свидетельствующее, что в данный момент хлеб с маслом и сыром оказался важнее, чем блестящая речь, романтические жесты и прорезавшийся бас.

— Перерыв! — поспешно объявила судья.

Пацулка быстренько схватил свой бутерброд и вонзил в него зубы. Половины куска как не бывало. Катажина так и подпрыгнула.

— Что этот ребенок делает?! — воскликнула она. — Он же подавится и умрет!

— Ты плохо разбираешься в жизни, — невозмутимо заметила Ика.

Ику неожиданно поддержал Брошек.

— Судьям не пристало быть такими наивными, — сказал он. — Однажды мама варила земляничное варенье и уронила в таз совсем новые часы. Пацулка ел это варенье. Увы! — вздохнул Брошек. — Часов никто никогда больше не видел.

— Хе-хе, — ухмыльнулся Влодек. — А какие были часы — «Омега» или «Победа»?

Пацулка смерил Влодека долгим презрительным взглядом. Потом сказал:

— Будильник.

Катажина и Ика поперхнулись. А Влодек покраснел от злости.

— Хватит говорить о посторонних вещах. Где защитники? Теперь ваша очередь.

Брошек встрепенулся и замахал руками.

— Выой уу! — прокричал он.

— Ты бы сперва проглотил, дорогой, — попросила Ика.

Брошек проглотил.

— Высокий Суд! — повторил он. — Напрасно уважаемый предыдущий оратор выпендривается и доказывает, что он самый умный.

— Вот именно, — дожевывая свой бутерброд, пробормотала Ика.

— Во-первых, — продолжал Брошек, — всем известно, что у нас, а точнее, у меня в средствах массовой информации есть свой человек. И если удастся уговорить этого человека, точнее, моего предка, чтобы он данный вопрос обдумал, то — готов поручиться головой — мы сможем опубликовать в газете весьма любопытную заметку.

— Хе-хе, — фыркнул Влодек. — Я прямо вижу, как циничные преступники бросаются читать именно эту заметку именно в той газете, в которую ее пристроит твой предок.

Ика достала платочек, вытерла губы, спрятала платочек обратно в карман и преспокойно лягнула Влодека по лодыжке. И с молниеносной быстротой отскочила.

— За такие поступки удаляют из зала! — воскликнула судья Альберт. — Больно, Влодечек? — спросила та же особа, которую в данном случае следовало бы назвать Катажиной.

— Нет! — рявкнул Влодечек.

— Вот и прекрасно, — сказала Ика. — Если не ошибаюсь, предыдущего оратора уже предупреждали, чтобы не слишком умничал. Я, например, уверена, что после сегодняшней заметки преступники будут читать все газеты от корки до корки.

— Справедливо, — признала судья. — Обвиняемая права.

— Какая обвиняемая?! Может, у уважаемой судьи крыша поехала? — возмутилась Ика.

Уважаемая судья густо покраснела и собралась было пролепетать что-то в свое оправдание, но не успела — Брошек продолжил свою речь.

— Прошу Высокий Суд обратить внимание, что первый пункт обвинения мы, по существу, опровергли. Да или нет?

Судья Альберт утвердительно кивнула.

— По существу, да.

— Тем более что письмо к нашему человеку и статья для публикации фактически готовы. Остается переписать.

— Откуда переписать? — удивился Влодек.

— Из головы, — сказала Ика. — А теперь перейдем ко второму пункту. Пускай Высокий Суд сам скажет: неужели великий Альберт не видит технических возможностей для изготовления западни в окрестностях часовни? А? Только честно.

Альберт замерла, устремив взгляд ясных голубых глаз на какой-то сучок в стене. Однако в состоянии глубокой задумчивости она пребывала всего несколько секунд.

— Чепуха, — сказала Альберт, пренебрежительно махнув рукой. — Детские игрушки. О таких элементарных вещах, как капканы, я даже не говорю. Можно устроить электрическую, акустическую или фотографическую ловушку. Подробности потом. Суд утверждает, что такое возможно. И Суд сделает это сам.

Влодек смекнул, что сейчас не стоит вылезать со своим «хе-хе». Уж если Катажина, то есть великий Альберт, берет на себя техническую сторону дела, значит, все будет в порядке. Поэтому, решив, что в данном случае лучше промолчать, он промолчал.

— Два — ноль, — пробормотал Брошек.

А Ика улыбнулась Влодеку самой нежной из своих улыбок. И, мечтательно полузакрыв глаза, сладко заворковала.

— Кто осмелится, — вопросила она, — в присутствии Влодека утверждать, что мы не располагаем физическими возможностями для схватки с преступниками? О Брошеке я уж не говорю. Но Влодек, наш титан Влодек?

— Правильно! — горячо поддержала ее Катажина.

Брошек одобрительно поглядел на Ику. Это было почище самого удачного удара по лодыжке. Влодек открыл рот и… ничего не сказал. Зато расправил плечи и выкатил колесом грудь.

— Я знаю кое-какие приемы дзюдо, — наконец выдавил он. — Если понадобится…

— Три — ноль, — буркнул Брошек.

В этот момент Пацулка, посинев, замахал руками и стал беззвучно и судорожно ловить ртом воздух, словно схваченная за жабры форель. Из-под его опущенных век текли огромные слезы.

— О Господи! — закричала Катажина. — Говорила я, что он подавится!

Но Ика только иронически хихикнула, а Брошек положил недрогнувшую руку на трясущееся Пацулкино плечо.

— Он всего лишь смеется, — объяснил он.

— Ну так как, my dear friend, то есть mon cher ami, то есть мой дорогой друг? — спросила у Влодека Ика. — Три — ноль. Согласен?

Влодек скептически поморщился.

— Допустим, — сказал он, — допустим, что вы правы. Но теория требует подтверждения практикой. Пока вроде бы три — ноль. Но остается еще очень много вопросительных знаков. Напечатают ли? Прочтут ли? Явятся ли? Попадутся ли? Сумеем ли мы их схватить? Не окажемся ли в дураках? Пока ничего не начнет происходить, я отказываюсь относиться к этому всерьез. Бытие определяет сознание.

— Переведи на нормальный язык, — попросила Ика.

— А он, между прочим, прав, — заявил Брошек. — Цитата приведена к месту, и не прикидывайся, что не понимаешь. А если и вправду не понимаешь, перевожу: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь.

— Идиот, — ласково сказала Ика.

Но Брошек так на нее посмотрел, что ей стало стыдно.

«Извини, милый Брошек, — мысленно произнесла она, — не сердись, пожалуйста».

Но назло самой себе состроила рожу, притом довольно противную.

— Ну чего? — злобно спросила она. — Чего?

Брошек и не подумал ответить, и всем стало неловко, а уж особенно глупо себя почувствовала сама Ика. Набравшись решимости, она робко потянула Брошека за рукав.

— Извини, — шепнула она.

— Тихо! — крикнула Альберт, указывая пальцем на внезапно просиявшее, озаренное вдохновением лицо Пацулки. — Оно опять что-то придумало!

И не ошиблась. Пока Ика с Брошеком выясняли отношения, Пацулка сделал сногсшибательное открытие. Он некоторое время боролся с собой, но желание поделиться этим открытием с друзьями пересилило. И он даже произнес несколько слов кряду.

— С сыром, — сказал Пацулка, — молочный лучше.

И затем долго, со снисходительным спокойствием мудреца, наблюдал, как сотрясаются в приступе сдерживаемого (окно над верандой!) смеха четверо молодых людей в джинсах, кроссовках и свитерах.

«Эх, много вы понимаете!» — мысленно воскликнул Пацулка и, не дожидаясь, пока друзья успокоятся, отправился за новой деревянной чуркой.

Смех на веранде еще долго бы не стихал, если б не появление Икиной матери с бесконечно печальным выражением лица.

— Дорогой Альберт, — обратилась она к Катажине, — будь добра, загляни под капот и проверь аккумулятор. А мальчики пускай измерят давление в шинах.

— Что случилось? — встревоженно спросила Ика.

Мать показала пальцем наверх, туда, где рождались последние главы диссертации. Главы — по утверждению ее мужа — самые важны и решающие.

— Вот, — сказала она, — вот он, мой отпуск. Отец, конечно, забыл взять три совершенно необходимые книги. Сразу после обеда мне придется смотаться домой. Пустяк — всего четыре часа туда и обратно.

— Мама! — прошептала Ика.

Брошек поднял руку, и даже Влодек почувствовал, как у него забилось сердце.

— Что-то начинает происходить, — торжественно произнес Брошек.

— Мама! — крикнула Ика. — Ты можешь захватить с собой очень важное письмо? От Брошека к его отцу.

— Тише, — сказала мама. — Захвачу, конечно. Но вы подготовьте машину.

И с той же душераздирающей улыбкой удалилась. Четверо на веранде молча переглянулись. Сомнений не оставалось: дело сдвинулось с мертвой точки. Им не придется тащиться на почту, ждать ответа, гадать, сколько дней будет идти срочное заказное письмо — четыре или пять…

Даже Влодек признал, что это большая удача.

— Ну-ну… — сказал он.

И тут в глубине дома раздались хорошо всем знакомые звуки: несколько прерывистых сигналов зуммера, потом четыре высокие писклявые ноты и наконец протяжная звонкая мелодия, возвещающая полдень.

— Кто включил радио? — испуганно прошептала Катажина.

— Это не радио, — засмеялся Брошек.

— Кто включил радио? — послышался грустный голос матери.

Над верандой с треском распахнулось окно.

— Кто включил радио?! — загремело сверху.

— Это не радио, это Пацулка, папа, — любезно объяснила Ика.

— Выключить Пацулку! — проревел отец, и окно захлопнулось с грохотом винтовочного выстрела.

— Давно пора, — усмехнулся Влодек, засучивая рукава свитера. — Сопляка надо хоть ненадолго выключить.

Но Брошек тряхнул его за плечо.

— Эй ты, полегче, — угрожающе проговорил он. — Всякий человек заслуживает уважения, даже если воспроизводит радиосигналы. Насилие исключается. Кстати, Пацулка не зря сообщил точное время, за что его можно только похвалить: пора заняться обедом. Сегодня дежурят Катажина и Влодек. Ика проверит машину, я сяду писать письмо, а дежурные отправятся на кухню. Смирно, вольно, разойтись по своим постам!

Что и было исполнено.

На обед был холодный свекольник, овощное рагу и мусс, изготовленный по рецепту Влодека; никто, кроме Пацулки — к его большой радости, — почему-то не попросил добавки.

Обед проходил в молчании.

Отец фактически отсутствовал; мама была погружена в меланхолическую задумчивость, чего отец даже не заметил, вызвав ее тихую ярость. А Катажина, Ика, Влодек и Брошек мыслями были уже в самой гуще грядущих, приближающихся с каждой минутой событий. Конечно, никто из них не предвидел — и не мог предвидеть, — того, что произойдет в недалеком будущем. Однако они старались это будущее себе представить, проникнуть в него, хотя бы что-нибудь угадать. В иных обстоятельствах упорное молчание ребят как минимум удивило бы, а то и испугало взрослых. Однако у тех своих забот хватало, поэтому они даже не услыхали многозначительного гула этой тишины.

Один Пацулка вел себя нормально. То есть по-своему нормально. А именно: когда Икин отец покончил с овощным рагу, Пацулка подал ему на чистой тарелке нечто никому больше не полагающееся, дымящееся и аппетитно посыпанное укропом.

Отец в задумчивости попытался пару раз вонзить в это лакомство вилку и наконец вернулся на землю.

— Почему петух такой жесткий? — жалобно спросил он.

Пацулка отрицательно покачала головой.

— Это не петух, — засопел он. — Это пеликан.

Когда все успокоились, а отец отправил пеликана дожариваться, Ика с возмущением воскликнула:

— А где анекдот, папа?! За тобой анекдот.

Отец сморщился так, будто зубной врач принялся сверлить ему зуб мудрости прямо через щеку. Но выкрутиться ему не удалось: мама быстро смекнула, что ей предоставляется возможность отомстить.

— Ты же обещал, милый. Попробуй смеха ради однажды сдержать слово, — сказала она подозрительно вкрадчивым голосом.

Отец мрачно кивнул, и вся пятерка навострила уши. Дело в том, что они играли в своеобразный тотализатор: каждый ставил — и немало — на то, какой анекдот и в который раз будет рассказан. И это было самым смешным и интересным.

Мама, естественно, встала и ушла.

Отец обреченно улыбнулся; вид у него по-прежнему был отсутствующий.

Брошек вытащил записную книжку, в которой фиксировал «круговорот» анекдотов.

— Про «дорогого товарища» знаете? — спросил отец.

Наступило общее замешательство: этого анекдота никто не знал! Даже Брошек растерялся, и нижняя челюсть у него по-дурацки отвисла.

— Тогда послушайте, — оживился отец. — Сержант, командир роты, послал к полковнику на квартиру двух рядовых — починить неисправный бачок в уборной.

— Записывай же! — прошипела Брошеку на ухо Ика.

— Однако уже через десять минут, — продолжал отец, — жена полковника со страшным криком их выгнала.

— О, — удивился Пацулка.

— А почему? — воодушевился отец. — Сейчас узнаете. Вызывает командир этих рядовых и спрашивает: «Что случилось?» Они долго мнутся, но в конце концов один говорит: «Разрешите доложить, мы сами ничего не понимаем. Починяем мы, значит, этот бачок, там труба прохудилась. Вацек стоит на стремянке и паяет, а я внизу, держу стремянку. И вдруг капля расплавленного олова шмякается мне за шиворот. Тут я ему и говорю: „Дорогой товарищ! Напрасно ты думаешь, что мне приятно, когда горячее олово падает на шею…“ Ну, может, не совсем так, другими словами, а жена полковника возьми нас и выгони!»

Здесь слушателям следовало рассмеяться.

Они и посмеялись немного, даже вполне искренне. А отец снова перенесся в мир иной, закурил сигарету, вспомнил, что бросает курить, быстро ее погасил и, поднимаясь к себе наверх… закурил новую.

— Где письмо? — грустным голосом спросила мама. Она уже была готова к отъезду и выглядела потрясающе.

— Скажите, пожалуйста, папе, — попросил Брошек, думая о том, как хорошо, что Ика похожа на мать, — что я умоляю его сразу ответить.

И вручил Икиной маме письмо, за которое его похвалил даже Влодек.

Две минуты спустя письмо отправилось в путь.

Вся пятерка стояла на веранде, глядя, как машина подпрыгивает на мокрой каменистой дороге, как катится по мосту над мутной рекой, как, выехав на асфальт, ускоряет ход и наконец исчезает за поворотом.

Началось? Но именно в этот момент у всех появились сомнения. Пожалуй, даже у Пацулки.

— Гм, — неуверенно произнес он.

— Что теперь будет? — тихо спросила Ика.

Ей никто не ответил.

Ответ на этот вопрос могла дать только предстоящая дождливая неделя.

ВТОРНИК: ТУМАН

До почты, возле которой находились газетный киоск и ларек со сладостями, было два километра и еще двести с небольшим метров: расстояние однажды более или менее точно измерили автомобильным спидометром. Честно говоря, еще никто никогда не изъявлял желания сбегать туда за газетами…

«Никто никогда» — конечно, преувеличение, которое, в сущности, ни о чем не говорит. Правильнее было бы сказать: редко кто вызывался бежать за газетами, хотя этого неукоснительно требовали дежурные родители.

Теперь, в свою очередь, необходимо объяснить, что надо понимать под словами «дежурные родители».

А объяснить это очень просто. Дом на холме был открыт Икиными мамой и папой в одно из весенних воскресений три года назад, и уже на следующей неделе туда отправились родители Пацулки и Брошека. После недолгого обсуждения было решено, что дом идеально подходит для проведения в нем отпусков и каникул. Хозяева (пан Вевюрчак с женой) сообщили, что на лето могут перебираться к родственникам за реку и готовы сдать свой деревянный старый и уютный дом «городским, коли у тех есть охота».

«Городские» страшно обрадовались. Таким образом Ика, Брошек и Пацулка три года назад впервые провели тут каникулы. Взрослые же быстро между собой договорились и решили, что бессмысленно всем родителям весь отпуск мучиться со всеми своими отпрысками, при том что школьные каникулы гораздо длиннее, чем их отпуска. В результате был организован цикл трехнедельных дежурств.

Как известно, Икина мама с самого начала заявила, что право на отдых имеют все, а следовательно, и взрослые тоже. Поэтому все обязанности, включая приготовление пищи, стирку, глажку, колку дров, доставку воды и так далее, были распределены по справедливости, в соответствии с возможностями каждого. А поскольку некоторые виды работ могли выполнять только взрослые, остальные заботы легли на плечи младшего поколения.

К числу последних относилась, в частности, обязанность ходить на почту и за газетами, выполнять которую, как уже говорилось, никто никогда не спешил, а вернее, спешил редко.

В те дни, когда приходили еженедельники, дело обстояло еще более или менее сносно. У каждого были свои любимые журналы, за которыми ребята охотно ходили. Поэтому с четверга до воскресенья дежурства, связанные с распространением печатного слова, никого особенно не тяготили. Чего нельзя было сказать про понедельник, вторник и среду, особенно если погода бывала на редкость хорошей или на редкость мерзкой. У одного только Пацулки в день дежурства с лица не сходила улыбка — независимо от погоды. И это было понятно: между почтой и газетным киоском был кондитерский ларек, в котором всегда можно было откопать нечто достойное внимания.

Как нам уже известно, с утра в понедельник на южную Польшу обрушились массы влажного воздуха. А в ночь с понедельника на вторник (чтобы было еще веселее) «направление потоков воздуха изменилось с юго-западного на северо-западное, и теплый фронт уступил место холодному».

В связи с этим в Великих Горах ночью прошли грозы, над Недзицей и Черштыном пронеслись желтые градовые тучи, а над Восточными Татрами даже исполнила короткий злобный танец метель.

Долину на берегу реки весь этот метеорологический бум обошел стороной. Однако во вторник с утра повеяло холодом. При желании можно было даже увидеть вылетающие изо рта облачка пара.

Девочки натянули под джинсы колготки, а мальчики преисполнились ненависти к Пацулке, который по привычке отправился умываться к колодцу и тем самым — не терять же перед девчонками лица! — вынудил их последовать своему примеру. А ненавидеть его было за что: когда у Брошека и Влодека уже зуб на зуб не попадал, Пацулка даже не посинел.

Он только слегка порозовел.

После завтрака настало время идти за газетами, то есть шагать два километра двести метров (и столько же обратно), когда ветер пронизывает до костей и неустанно моросит дождь. Во вторник дежурила Ика, и в иных обстоятельствах она бы совершила прогулку под холодным дождем в полном одиночестве. (Разве что Брошек…)

Но обстоятельства в тот вторник были особые. Поэтому после завтрака Икина мать с изумлением обнаружила, что в поход за газетами собирается вся пятерка. На все пять свитеров были наброшены плащи, а на пять пар ног одеты высокие резиновые сапоги.

— Вы уж меня извините, — сказала мама, — я не хочу лезть в чужие дела, но все же прошу мне объяснить, что это означает?

Наивная Катажина уже раскрыла рот, чтобы сообщить, что им надо выяснить, не напечатана ли в какой-нибудь из газет некая заметка, но вместо этого лишь вскрикнула:

— О-ой!

Ика же, бесцеремонно ущипнувшая Катажину за левую ляжку, спокойно объяснила:

— Ничего особенного, мамуся.

— Гм, — хмыкнула мать. — Ничего особенного? — задумчиво переспросила она, помолчав. И вздохнула: — Нет, доченька, я тебе не верю. Но вмешиваться не стану. Однако предпочла бы узнать о том, что вы влипли в неприятную историю, своевременно, чтобы успеть оказать помощь.

— Хорошо, мамочка, — умильным голоском проворковала Ика.

— Ну тогда проваливайте, — точно таким же голосом сказала мама. Это означало, что молодежи сделано первое серьезное предупреждение.

Уже за мостом Катажина — главный правдолюбец — робко спросила:

— А может, надо было сказать правду?

Катажина предназначила этот вопрос главным образом Брошеку, который, подобно ей, был сторонником точного соблюдения всевозможных законов, требований и правил. Однако на сей раз даже Брошек с ней не согласился.

— Нет, — твердо сказал он. — Я все обдумал и пришел к убеждению, что — по крайней мере, до поры до времени — это наше личное и совершенно секретное дело.

— Хе-хе-хе, — засмеялся Влодек. — Совершенно секретное! А твой старик не в счет?

— Извини, пожалуйста, дорогой Влодзимеж, — с ледяным высокомерием сказал Брошек. — В письме к отцу я просил не только о помощи, но и о сохранении тайны.

— Знаю я, как взрослые хранят тайны! — с горечью пробормотал Влодек; по его тону можно было понять, что у него действительно есть в этой области горький опыт.

— Не валяй дурака! Don’t be silly, — сказала Ика. — Старый Брошек — могила.

— Это он-то могила?! — язвительно воскликнул Влодек. — Увидите, если только из нашей затеи что-нибудь выйдет, старый Брошек забудет про все свои обещания и засядет писать книгу. И, конечно, в ней будут происходить увлекательные, невероятные, захватывающие дух события, не имеющие ничего общего с действительностью, и получится дурацкая сказка для маленьких детей, а мы все сгорим со стыда. Мало вам, что он уже однажды нас описал? С меня, например, довольно. Я предпочитаю обнаружить себя на страницах какой-нибудь другой книги. Терпеть не могу, когда доверчивым читателям вешают лапшу на уши, вы уж простите.

— Такой красивый и такой тупой, — сказала Ика Катажине. Сказала, разумеется, достаточно громко, чтобы Влодек расслышал.

— Ну, знаешь! — возмутилась Катажина.

— Кто это там мяукает? — холодно поинтересовался Влодек.

— Не ссорьтесь! — сказал Брошек.

Пацулка кивком поддержал Брошека, а Брошек с необычайной серьезностью обратился к Влодеку.

— Не знаю, дорогой Влодзимез, известно ли тебе, — с уничижительной любезностью принялся объяснять он, — что вешать лапшу на уши авторам не запрещено. Это называется правом на литературный вымысел. Попробуй, например, описать свою жизнь так, как она идет, час за часом, минута за минутой. Ты бы первый уснул, а уж читатель умер бы с тоски к концу первой главы. Мой старик говорит, что ради того, чтобы сказать правду, книга должна лгать.

— Отличный принцип! — мрачно пробормотал Влодек; он чувствовал, что не прав, но не желал сдаваться.

К счастью, Катажина поспешила ему на помощь.

— Вы что, мальчики, чокнулись? — с обворожительной (поистине обворожительной) улыбкой спросила она. — Мы еще даже ответа от старшего Брошека не получили, не говоря уж о заметке в газете, а вы обсуждаете какие-то несуществующие книжки!

— У них в башках все перемешалось, — объяснила Ика. — Это от умывания колодезной водой. Застудили мозги.

— Не понимаю! — сердито воскликнул Брошек. — Почему отца, которому необходимо срочно закончить работу, вечером не было дома? Так бы мы еще вчера получили ответ…

И тут же подумал: «Ну конечно! Мама уехала на ежегодный съезд хирургов, и папашу в первый же вечер куда-то понесло». Однако вслух он этого не сказал, и оставшаяся часть пути до газетного киоска прошла в молчании.

После того как весь обычный набор газет был куплен и внимательнейшим образом изучен, а также бегло просмотрены некоторые другие издания, в редакциях которых у «старого Брошека» могли быть связи, молчание стало еще более тягостным. Хуже того: оно приобрело довольно-таки безнадежный и — честно говоря — дурацкий характер. Никто, по правде сказать, не верил, что заметка будет напечатана немедленно, уже во вторник, и тем не менее все, не исключая Пацулки, втайне надеялись, что отцу Брошека как-то все-таки удастся это дело «обстряпать». Именно надежда погнала их в киоск и помогла преодолеть два километра с двухсотметровым гаком меньше чем за пятнадцать минут.

Теперь же надежда лопнула, как мыльный пузырь, уступив место ощущению пустоты, а пустота немедленно заполнилась твердой уверенностью в том, что их идея гроша ломаного не стоит. И сразу же холод стал ощутимее, дождь — мокрее, носы начали синеть, а пальцы коченеть.

— Ох, чувствую я, без насморка не обойтись, — уныло сказала Ика.

Один Пацулка быстро повеселел, сделав сенсационное открытие: в кондитерский ларек завезли «раковые шейки»! Никогда прежде их там не бывало. А на этот раз были. Неудивительно, что Пацулка не только воспрял духом, но и ощутил прилив вдохновения. Набив конфетами рот, он подошел к Брошеку и энергичным жестом указал ему на здание почты. Брошек привык считаться с Пацулкой, поэтому и на сей раз не оставил его жест без внимания.

— Пацулка, — сказал он, — ведь за один день никакое письмо не успеет дойти.

— Кончайте, вы! — рассвирепела Ика. — Я сейчас начну чихать, а вы тут порете какую-то чушь!

— Я с самого начала говорил, что сопляки позволили щенку себя околпачить, — сказал Влодек.

Ика наконец чихнула. Очень злобно.

— Сопляки?! — переспросила она и опять чихнула. — А ты — старый маразматик!

— Да? — улыбнулся Влодек.

— Мало того, — гнусаво продолжала Ика. — Я слыхала от взрослых, что среди всех вундеркиндов твоего возраста ты был самым несносным.

— Да? — с улыбкой повторил Влодек.

— Да. И хотя, возможно, из сопливого возраста уже вышел, менее противным не стал.

— Да? — в третий раз улыбнулся Влодек.

— Нет! — не сдержавшись, крикнула Катажина.

Ика посмотрела на подругу с безграничным презрением и снова чихнула.

— Эх ты! Пожалела бедняжку! Ну чего ты его защищаешь? Воображала несчастный! Зачем, скажи, он сюда потащился с околпаченными сопляками?

— Как ты можешь? — прошептала Катажина.

— Зачем я сюда потащился? — с ослепительной улыбкой переспросил Влодек. — По очень простой причине: чтобы составить компанию Катажине.

Такого удара Ика не ожидала. Она растерянно уставилась на Влодека, и ее красивое смышленое лицо приняло довольно глупое выражение.

— Только поэтому, — добил ее Влодек.

Тут Пацулка решил угостить друзей «раковыми шейками».

Он протянул целую пригоршню сначала Ике, потом Катажине. Его не удивило, что у последней были полузакрыты глаза, а на щеках вспыхнул румянец счастья. А также не удивило, что она отправила конфету в рот, разгрызла и проглотила, даже не заметив, что забыла снять фантик.

— Я иду на почту, — решительно заявил Брошек.

— Зачем? — спросила Ика. — Поглядеть, как они завтракают в своих окошечках?

— Я пожелаю им приятного аппетита и спрошу, нет ли письма.

— Они тебе скажут, что нет.

— Ну и пусть, — спокойно ответил Брошек. — Существует еще такое изобретение, как телефон.

— О, — сказал Пацулка таким тоном, что все поняли: это он и имел в виду.

На почте как раз начался первый этап второго завтрака. В кабине международного телефона кто-то надрывно кричал: «Ты меня слышишь? Марыська, слышишь меня?» В окошке с табличкой «Заказная корреспонденция» второй завтрак состоял из хлеба с маслом и крутых яиц, а в окошке «Телеграф и телефон» — из бутербродов с колбасой и помидоров.

— Приятного аппетита, — сказал Брошек в первое окошко. — Мне нет письма?

— Чего уж тут приятного! — буркнула особа неопределенного возраста и еще более неопределенного пола. А потом мстительно добавила: — Письма нет.

— Приятного аппетита, — сказал Брошек в окошечко номер два. — Я бы хотел заказать междугородный разговор.

Особа в окошке номер два — хорошенькая девица (правда, уже начавшая расплываться) со светлыми, как лен, волосами (в результате химической завивки превратившимися в спутанное овечье руно) — только кивнула. Потом она указала на кабину, из которой все еще доносился отчаянный вопль: «Ты слышишь меня, Марыська?! Марыська, ты меня слышишь?!» — и в конце концов, отправив в рот очередной кусок колбасы, нечленораздельно произнесла:

— Попробовать можно.

— А это долго? — спросил Брошек. — Пробовать долго придется?

Особа несколько оживилась.

— Не-а, — сказала она. — От силы часа два. Или три. Только сегодня слышимости никакой. Кабель намок. Ну что? Какой номер заказывать?

Брошек изобразил на лице подобие улыбки. Из угла, где стоял Влодек, донеслось нечто вроде «хе-хе-хе». Брошек притворился, что не расслышал.

— Раз никакой слышимости, — робко сказал он, — тогда не надо.

— Чего? — переспросила девица.

— Не буду заказывать, — сказал Брошек.

— Что это тебе молодой человек голову морочит? — возмутилась особа в первом окошке.

— Не ваше дело! — рявкнуло второе окошко. — Мне морочат, а не вам. Я и без вашей помощи кого хошь отошью.

— Ай-яй-яй, — захихикало первое окошко. — Бриджит Бардо местного разлива!

— Сама местного разлива! — с бешенством прошипела красотка. — А для вас, молодой человек, у меня телеграмма, — нежно улыбнулась она Брошеку.

— Что-о-о?! — завопил Брошек.

Первое окошко что-то бормотало, в кабине в семнадцатый раз кричали: «Марыська, ты меня слышишь?!» — а Брошек дрожащей рукой расписывался в получении телеграммы. В душе он распевал хвалебный гимн в честь «старика», который сразу понял, что ответ — какого бы он ни был содержания — надо дать незамедлительно. Расписываться Брошеку, надо сказать, было довольно трудно: друзья бесцеремонно навалились на него со всех сторон.

— Удостоверение личности, — буркнуло окошко номер два.

Брошек вздрогнул. К счастью, в заднем кармане джинсов у него был бумажник, а в бумажнике нашлось школьное удостоверение, которое он и протянул красотке.

— Вы же меня знаете, — пробормотал он при этом.

— Может, знаю, а может, и нет, — сказало окошко и, надувшись, выдало телеграмму.

— Тихо! — рявкнуло первое окошко, потому что Брошек немедленно бросился к окну, а вслед за ним громко затопали четыре пары сапог.

Но ребята пропустили это восклицание мимо ушей. Даже Влодек выслушал текст телеграммы, затаив дыхание. Брошек прочитал ее дважды — с дикцией, какой не постеснялся бы сам Марлон Брандо.

Телеграмма гласила:

ПОПЫТАЕМСЯ ЧТО-НИБУДЬ СДЕЛАТЬ ТЧК СО СРЕДЫ ЧИТАТЬ ГАЗЕТЫ ТЧК СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ ТЧК НАБЛЮДАТЬ ТЧК ТВОЙ ВЕРНЫЙ СТАРИК ТЧК ПОСТСКРИПТУМ ЦЕЛУЮ ВСЕХ

— Тчк, — пробормотал Пацулка.

— Нет, Пацулка, — вдохновенно произнесла Ика. — Никаких тчк. Срочно начинаем действовать. Верно, Влодек? — чарующе улыбнулась она.

Из кабины донесся отчаянный вопль: «Не желаю говорить ни с какой Мостосталью! Алло! Алло! Марыська! Ты меня слышишь?!»

Но ребята так никогда и не узнали, услыхала ли в конце концов Марыська далекий призыв. Ибо телеграмма наказывала: за дело! немедленно принимайтесь за работу!

Вполне естественно, что обратный путь занял у них еще меньше времени, хотя ветер дул в лицо, а холодный дождь сек щеки и лбы.

После сладкого мама встала из-за стола, а отец несмело спросил:

— Вы в самом деле не знаете историю про голубой фонарик?

— Ну конечно нет, папа! — воскликнула Ика, смекнув, что у нее есть шанс выиграть плитку молочного шоколада.

— Ненавижу азартных людей! — пробормотал Брошек, который в этот раз на «голубой фонарик» не поставил.

Отец же приступил к очередному анекдоту.

— В ту весну при дворе Снежной королевы разразился страшный скандал, — монотонно, с отсутствующим видом начал он. — Один из придворных гномов не уберег предназначенную королеве порцию мороженого, и ее нахально растопил солнечный луч. Жестокий и злой камергер без суда и следствия прогнал гнома с криком: «Пошел вон, воришка!» И гномик пошел вон, на юг, и пришел в Финляндию. А поскольку он не знал, что означает слово «воришка», то все время светил хорошеньким голубым фонариком и озирался по сторонам. «Чего ищешь, гном?» — кричали люди. «Воришку», — отвечал он. «Нет у нас таких!» — говорили ему. Тогда он пошел дальше, в Швецию. И продолжал светить своим голубым фонариком и озираться по сторонам, а когда его спрашивали, что он ищет, говорил, что воришку. И снова его прогнали, заявив, что воришек у них нет, и тогда он пошел прямо на юг, по гребням морских волн, и добрался до Польши. И стал там ходить и высматривать, ходить и высматривать. В конце концов кто-то его спросил, что он ищет. Бедный грустный гномик развел руками и сказал: «У меня был такой хорошенький голубой фонарик…»

Посмеялись столько, сколько полагалось. Отец ушел к себе, а ребята дружно взялись за мытье посуды. И тут, кстати, был поставлен рекорд: посуда от обеда из трех блюд на семь персон была вымыта, вытерта и расставлена по местам за девять минут — и ничего не было разбито.

— Так, — сказал Брошек, убрав последнюю тарелку. — Теперь пять минут отдыхаем, а потом все на экстренное совещание.

— Не кажется ли вам, — спросил он, когда через пять минут все удобно расположились в столовой, — что история с голубым фонариком на этот раз прозвучала весьма злободневно?

— Э! — сердито буркнул Влодек, который терпеть не мог мыть посуду. — Поменьше умничай, философ!

— Я умничаю, ты придуриваешься, а они воруют! — разозлился Брошек. — Я, к твоему сведению, ненавижу воровство, а сейчас без конца слышишь о разных жульнических аферах. То с шерстью, то с мясом, то с водкой… Одни крадут, а другие пассивно наблюдают. Утверждают: с этими загребущими лапами необходимо что-то делать. Если взрослые не в состоянии, давайте сделаем мы. Чтобы бедный гномик мог и в Польше спокойно светить своим хорошеньким голубым фонариком. Итак, за работу!

— Вот именно, за работу, — наставительно сказала Ика. — Не болтать надо, а дело делать. Речей мне и по телевизору хватает. Надоело!

— Quite right[7], — с торжеством подхватил Влодек. — Пошли!

— Я поведу, — сказала Катажина.

Эти два слова она произнесла деловым, не терпящим возражений тоном, ибо в ту минуту наша очаровательная Кася (как ее называл Икин отец) была прежде всего великим Альбертом, представителем научного мира и специалистом в области техники.

Все безропотно последовали за ней к чернеющей над обрывом часовне.

Это было наполовину провалившееся в землю, утопающее в густом бурьяне деревянное строеньице с обомшелыми стенами и крышей, остроконечной башенкой и обитой железом дверью. Местные жители утверждали, что часовне более двухсот лет. С полвека она стояла заброшенная: никто в нее не заглядывал с тех пор, как в начале первой мировой войны в ней было совершено зверское убийство. Говорили, что по ночам туда наведываются привидения, да и днем было жутковато, так что с 1914 года люди обходили стороной это глухое и страшное место.

Во время первых проведенных в долине каникул, то есть три года назад, взрослые и дети тщательно обследовали старую часовенку. Она была пуста: четыре стены да крыша; даже алтарь отсутствовал, не говоря уж об изображениях святых. Крыша каким-то чудом не протекла, пол из каменных плит был сухим и ровным. А по обеим сторонам от того места, где когда-то находился алтарь, сохранились два деревянных столбика — на них, очевидно, стояли раньше фигурки святых. Так, во всяком случае, утверждал отец Пацулки, любивший демонстрировать свои познания даже в тех областях, в которых мало что смыслил.

И еще: над алтарем остался след от висевшей там картины — большой прямоугольник тщательно просмоленных досок.

Отец Брошека обращался в разные учреждения. «Займитесь этой часовней, — призывал он. — Древняя постройка и так далее. Возможно, памятник старины». Долго названивал по разным телефонам и в конце концов сам отправился к какому-то большому начальнику. Но добился немногого: через месяц часовню посетила комиссия, состоящая из одного человека, который повесил на дверь безобразный замок и, позабыв его запереть (а может, замок просто-напросто был испорчен?), уехал. Вскоре кто-то из местных жителей смекнул, что даже испорченный замок без ключа может пригодиться в хозяйстве, и часовня снова осталась без запора, охраняемая — гораздо эффективнее — густыми зарослями крапивы.

Постепенно все привыкли, что над обрывом стоит пустое деревянное строеньице, и никто не собирался нарушать его покой. Часовня была просто деталью пейзажа — такой же, как огромное дерево или мост через реку, — разве что попахивала нечистой силой.

Потому неудивительно, что, когда великий Альберт медленно приоткрыла скрипучую дверь, все присутствующие невольно затаили дыхание.

— Идите за мной, — строго сказала Альберт.

Внутри было темно. Немедленно зажглись три фонарика (Ики, Влодека и Брошека), и на безмолвных стенах заплясали три светлых пятна.

— А это что? — с изумлением прошептала Ика.

В кругу света появился деревянный столбик, на котором стояла… скульптура: примитивная, небрежно обтесанная фигурка бородача с воздетой кверху рукой, со следами белой краски на длинном балахоне и черной на длинных волосах и бороде.

— А это? — закричал Брошек, освещая второй столбик с аналогичной фигурой, изображающей женщину.

— Ага, — с гордостью сказал Пацулка. — Ну что?

— Прошу обратить внимание, — тоном заправского экскурсовода произнесла великий Альберт. — Мы с Пацулкой обнаружили в старинной часовне две замечательные скульптуры первой или второй половины давно минувшего века. Ученым пока не удалось точно определить ни возраст, ни происхождение этих произведений искусства, но мы считаем, что они вышли из мастерской безусловно незаурядного, хотя и малоизвестного художника.

— Ну, — торжествующе подтвердил Пацулка.

Остальные остолбенело глядели на фигурки. Вид у них действительно был такой, будто они родились не одну сотню лет назад под долотом талантливого мастера-самоучки. Первым пришел в себя Брошек. Скульптуры эти что-то ему напомнили — что-то очень знакомое…

— Ух! — воскликнул он. — Это творения… хи-хи-хи… — он даже поперхнулся от смеха, — это же творения нашего Пацулки! Цезарь и Клеопатра, насколько я помню, или нет?

— Нет, — злобно засопел Пацулка.

— Конечно, нет! — поддержала его Ика. — Цезарь был лысый, а Клеопатра — с утиным носом. Это, конечно, дело его рук, но только не Цезарь и Клеопатра.

— Правильно, — согласился Брошек. — Зевс и Гера, да?

— Мгм, — неохотно подтвердил Пацулка, который два года назад увлекался греческой мифологией. Он даже, кажется, собирался принять участие в телевизионной викторине по мифологии, однако, поняв, что придется слишком много говорить, после недолгих колебаний отказался от соблазна получить главный приз. Тем не менее в тот год Пацулка все каникулы вырезал из мягкого липового дерева богов и героев и по своему вкусу их раскрашивал. А поскольку к собственному творчеству он относился с безграничным уважением, то устроил в сарае за домом тайник, где за три года скопилось несколько десятков разнообразных фигур — людей, животных и неведомых чудищ.

— Гм, — задумался Брошек. — А уместны ли тут эти деревяшки?

— Ух, — возмутился Пацулка.

— Кончайте валять дурака, — пресекла бесплодную дискуссию великий Альберт. — Чтобы засада, точнее, западня отвечала своему назначению, необходима приманка.

— Чепуха! — пробормотал Брошек. — Кто польстится на такую халтуру? Циничные преступники знают, за чем охотятся. Достаточно будет взять эти поделки в руки, и они немедленно полетят в крапиву.

Пацулка разозлился, но ничего не сказал. Свое отношение к замечаниям Брошека он выразил только жестом, а именно постучал пальцем по лбу, что должно было означать: ты, пустоголовый болван!

— Я бы тебя попросил, дорогой скульптор, с бóльшим уважением относиться к старшим, — обиделся Брошек.

— Пацулка, как всегда, прав, — решительно заявила Катажина. — Сейчас не время обсуждать художественную ценность находящихся перед нами произведений искусства. Надо решить важную задачу: добиться, чтобы преступники к ним прикоснулись… Не трогать! — вдруг закричала она.

Ика испуганно отскочила от Зевса.

— Это еще почему? — растерянно спросила она.

— В свое время узнаешь, — сурово сказала великий Альберт. — Действие западни будет продемонстрировано только после обсуждения принципов ее устройства.

— Ну, — подтвердил переставший дуться Пацулка.

— Итак, — продолжала Альберт, — мы разработали две системы. Одну из них предлагаю называть дневной, а вторую, которая будет действовать ночью, причем вместе с первой, — ночной. Итак, имеются две системы: дневная, или система «Д»…

— «Д», — многозначительно повторил Пацулка.

— …а также система «Н», объединенная с «Д», то есть «ДН». Ясно?

— Гм, — сказала Ика. — Что тут может быть ясно?

— Пока ничего, — подтвердил Брошек.

Великий Альберт поглядела на них со снисходительной усмешкой. Это было заметно даже в темноте.

— Напоминаю, — сказала она, — что наш дом находится в восьмидесяти метрах от часовни. Между ними — примерно на полпути — новый сарай, в котором Вевюрчаки хранят сено. Таким образом, даже при самых неблагоприятных атмосферных условиях любой акустический сигнал будет услышан караульным. Именно на этом и основана система «Д». А частью системы «ДН», которая должна сработать ночью, когда, например, уставший… или размечтавшийся… часовой может не услышать сигнала, является фотоаппарат со вспышкой. При малейшем движении, не говоря уж о попытке снять скульптуры с постамента, преступник будет сфотографирован.

— Потрясающе… — прошептал изумленный Влодек.

— Хо-хо, — засмеялся Пацулка.

— А теперь, — продолжала великий Альберт, — приступим к комплексной демонстрации, то есть к демонстрации системы «ДН». Есть желающие испытать ее действие на себе?

— Ну, — ободряюще произнес Пацулка.

Испытать на себе действие системы вызвался Влодек. А поскольку — втайне даже от самого себя — он порой мечтал о больших ролях на сценах и экранах мира, то решил выступить как профессиональный актер.

— Погасить фонари, — распорядился он, — всем к стене. Вас здесь нет.

И вышел.

— Ну и туман, — послышался минуту спустя негромкий незнакомый голос.

Всем стало немного не по себе. Как будто Решающий Момент уже наступил.

Одна Катажина мысленно улыбнулась, так как сразу поняла, что этот голос не что иное, как сильно измененный, но хорошо знакомый (и любимый) голос неотразимого Влодека.

Прошло еще несколько секунд, и дверь начала медленно открываться. В узкую щель протиснулась высокая, чуть сгорбленная фигура. Луч света от фонарика заплясал на каменных плитах пола, затем поднялся и упал на одну из скульптур.

Высокая фигура приблизилась к бородатому Зевсу, с тупой величавостью пялившему на нее глаза. «Вор» склонился над ним и некоторое время изучал способ его крепления к постаменту. Потом в руках у «преступника» блеснуло лезвие перочинного ножа: чтобы снять фигурку, нужно было вывернуть два старых, сильно заржавевших шурупа. «Вор» работал неторопливо, бесшумно, аккуратно. Время от времени он прерывал свое занятие и прислушивался. Тогда зрители невольно задерживали дыхание и крепче прижимались к стене.

«Ах! — думала Катажина, позабыв на миг, что происходит испытание ее способностей. — Какой актер! Какой талант!»

Наконец оба шурупа были вывернуты. «Преступник» погасил фонарь, подошел к двери и посмотрел в щелку, словно проверяя, не приближается ли к месту преступления нежелательный свидетель. Потом вернулся к скульптуре и, подсвечивая себе фонариком, снял ее с постамента.

— Вот вам! — с торжеством воскликнула великий Альберт. А Пацулка пронзительно засвистел в два пальца.

Ибо в тот самый момент, когда «преступник» снимал фигурку Зевса со столбика, случилось то, что должно было случиться. Вначале сверкнула ярко-синяя молния, а затем, четверть секунды спустя, с башенки часовни донесся оглушительный вой — нечто среднее между пением петуха и поросячьим визгом.

— Что это? — закричал Влодек.

— Что это?! — хором воскликнули Ика и Брошек.

— Система «ДН», — грубым голосом ответил Пацулка: такой исход генеральной репетиции взволновал даже его.

Великий Альберт упивалась своим триумфом.

— Вот так действует система «ДН», — бесстрастно сказала она. — При снятии скульптуры с постамента высвобождается прикрепленная к ее основанию нейлоновая леска. В результате в тайнике опускаются вниз две гирьки. Одна из них, поменьше и полегче, открывает объектив фотоаппарата и включает вспышку; таким образом запечатлевается облик преступника. Одновременно вторая, более тяжелая гиря опускается на сильно надутый воздушный шар. Гиря давит на шар, воздух выталкивает неплотно пригнанную пробку из отверстия в шаре, и раздается довольно-таки пронзительный акустический сигнал. Вот, собственно, и все.

— It’s fabulous! — с благоговейным восхищением проговорил Влодек. — Fabulous! Isn’t in?[8]

— Да. Фантастика. Просто фантастика! — подтвердила Ика.

— Я тобой восхищен, Альберт, — сказал Брошек.

— So do I! — воскликнул Влодек. — Я тоже! Я… я…

«Вот она — лучшая минута в моей жизни», — подумала Катажина. Но Альберт был тут как тут. И Катажина его устами произнесла:

— С вашего разрешения я займусь восстановлением обеих систем. А затем попрошу всех высказать свои замечания.

— Помочь тебе? — с готовностью предложил Влодек.

В течение нескольких последующих секунд между Катажиной и Альбертом происходила упорнейшая борьба. Победил Альберт. «Сейчас не время для нежностей, работа и чувства несовместимы. Влодек не волк, в лес не убежит». Поэтому вслух Альберт сказала:

— Нет, спасибо, — а Катажине даже в голову не пришло, скольким она должна быть обязана Альберту. Влодек впервые получил от ворот поворот и, попав в положение отвергнутого поклонника, сделал для себя немаловажный вывод, а именно: что одним мужским обаянием в данном случае ему ничего не добиться.

— Но… — пробормотал он, — ведь я… правда…

— Кончай эти телячьи нежности, — бесцеремонно перебила его Ика. — Альберт, мы ждем тебя в сарае.

— Правильно, — сказала Альберт. — Я бы тоже избрала главным наблюдательным пунктом сарай. Через пятнадцать минут я к вам присоединюсь.

— И откуда все это берется? — в очередной раз удивилась Ика, когда ребята вышли из часовни.

— Тут сам черт не разберет, — убежденно сказал Брошек.

Следует признать, что их удивление было обоснованным. Ветер, неизвестно когда, стих, а дождь превратился в холодный туман, такой густой и непроницаемый, что уже на расстоянии нескольких шагов очертания деревьев размывались, а человеческие фигуры таяли, не оставляя следа.

— Хо-хо, — растерянно сказал Пацулка.

Действительно: все куда-то подевалось. Красивый пейзаж, дома, мост, река и лес. Атмосфера стала жуткой и таинственной, точно в фильме ужасов. Казалось, того и гляди раздастся заунывный вой корабельной сирены или испуганный крик человека, подвергнувшегося нападению из-за угла. В таком тумане легкомысленно затеянная игра в охоту на циничных преступников неожиданно приобрела довольно опасный характер.

Поэтому к сараю все шли молча и неуверенно. Влодек даже остановился на середине пути.

— Идите, — сказал он. — Я подожду Касю.

Брошек хотел было возразить, но Пацулка потянул его за рукав.

— Это очень мило с твоей стороны, — улыбнулась Влодеку Ика. — Только не забудьте случайно, что мы вас ждем.

Следует признать, что ждать им пришлось не очень долго. Время пролетело быстро еще и потому, что в сарае было тепло и уютно, сухое сено пахло чабрецом, а доски — смолой.

— Альберт — гений! — задумчиво сказал Брошек.

— Мгм, — с энтузиазмом поддержал его Пацулка, деловито, одну за другой отправляя в рот ириски, которые он на всякий случай всегда носил в кармане.

Ика окинула Брошека долгим взглядом и спросила подчеркнуто равнодушным тоном:

— Она тебе нравится?

— Я не говорил, что нравится, — ответил Брошек. — Я сказал, что она гений.

В Икином голосе появились опасные нотки.

— Я слышала, что ты сказал, — отрезала она. — Вопрос был, нравится ли она тебе.

— Ну, — ехидно пробормотал Пацулка и прищурился.

— Ты же знаешь, — сказал Брошек, — что блондинки не в моем вкусе.

— Я забыла, — небрежно бросила Ика, а мысленно погладила Брошека по щеке, что он, видимо, почувствовал, так как посмотрел на нее с благодарностью и застенчиво улыбнулся.

Однако тут же посерьезнел, поскольку в эту минуту в сарай вошли Влодек и Катажина — тихие, задумчивые, пожалуй, даже отсутствующие. Уселись они рядом. Влодек подстелил Катажине свою куртку, а Катажина поблагодарила его телячьим взглядом, заставлявшим подумать, что Альберт неожиданно со скоростью света умчался в космос.

— Итак, — сказал Брошек, — приступаем к обсуждению дальнейших планов. Предусмотрены два главных направления, вернее, два разных варианта. Во-первых, план «А», или план-минимум, и во-вторых, план «Б», или план-максимум.

— Извини, — пробормотала Катажина, становясь пунцовой, как роза, — я не расслышала.

— Каська, — прошипела Ика, — я требую немедленно призвать обратно Альберта. Сентиментальные барышни нам здесь ни к чему.

— Эх вы! — загремел Влодек. — Вместо того чтобы выразить благодарность…

Катажина взяла его за руку и не позволила договорить.

— Спасибо, — шепнула она еще как Катажина. И добавила, уже голосом Альберта:

— Извините…

Брошек заявил, что Влодек совершенно прав, и от имени всех присутствующих выразил глубочайшую признательность и благодарность «нашему дорогому великому Альберту». Затем он повторил Альберту то, чем не расслышала Катажина, и приступил к детальному изложению обоих планов.

— Итак, — сказал он, — и в том, и в другом случае мы исходим из предпосылки, что в печати появится составленная нами заметка, которая должна заманить сюда известно кого. В связи с этим оба плана предусматривают, что с момента публикации упомянутой заметки за всеми появляющимися в окрестностях незнакомцами должен быть установлен строжайший контроль. Будем собирать как можно более полные сведения о каждом замеченном вблизи часовни туристе, составлять описание личности, разузнавать фамилии и адреса, раздобывать автографы.

— Каким образом? — поинтересовалась Альберт.

— Мы решили, — пояснил Брошек, — что Ика превратится в фанатичную собирательницу автографов.

— И что дальше? — спросила Альберт.

— Я заведу картотеку, — продолжал Брошек, — в которую мы будем вносить регистрационные номера всех приезжающих сюда двух- и четырехколесных транспортных средств: велосипедов, мотоциклов, легковых автомобилей и экскурсионных автобусов. Кроме того, мы будем в обязательном порядке фотографировать любого, у кого Ика будет брать автограф.

— Отлично, — одобрила Альберт.

— Таким образом, — не умолкал Брошек, — даже если преступникам удастся похитить помещенные нами в часовню произведения искусства…

Тут Пацулка удовлетворенно хмыкнул.

— …и даже если, — продолжал развивать свою мысль Брошек, — гениальная западня Альберта нас подведет…

— Что ж, всякое может случиться, — проявив высочайшую объективность, вставила Альберт.

— …даже в этом случае в наших руках останется материал, который сможет очень и очень пригодиться соответствующим органам. По правде говоря, — добавил он, — милиция вряд ли захочет сотрудничать с несовершеннолетними детективами, но тут, вероятно, можно будет рассчитывать на посредничество дяди Бенедикта, который, как известно, криминолог и судебный эксперт. Таким образом, план «А», то есть план-минимум, предполагает передачу вспомогательных материалов следствию.

— Это уже кое-что, — сказала Альберт.

— Угм, — согласился Пацулка и не без сожаления проглотил последнюю ириску из своего запаса.

— А что предусматривает план «Б»? — спросила Альберт.

— План «Б», то есть план-максимум, — воодушевленно повысил голос Брошек, — предусматривает непосредственную поимку преступников. В процессе кражи или, на худой конец, с вещественными доказательствами в руках. Этот план исходит из двух предпосылок. Во-первых: мы рассчитываем, что ловушка Альберта в техническом отношении безупречна. Во-вторых: в этом самом сарае, то есть в непосредственной близости от часовни, будет постоянно находиться дежурный, который в нужный момент, подняв тревогу, призовет на помощь остальных, и тогда…

— Раз, два — и дело в шляпе! — радостно воскликнул Влодек.

— Тихо! — вдруг шикнула на него Ика и, подскочив к двери, распахнула ее настежь. — Ой! — закричала она, в испуге попятившись. — Кто это?!

В дверях сарая, на фоне клубящегося тумана, выросла коренастая широкоплечая мужская фигура — типичный навьюченный огромным рюкзаком турист с мрачной физиономией, заросшей многодневной щетиной, как у матроса-подводника, вернувшегося из долгого рейса.

— Вы кто такой? — снова закричала Ика.

Мужчина пожал плечами и, нимало не смутившись, вошел в сарай.

— Чего? — рявкнул он, когда Влодек и Брошек загородили ему дорогу.

— Извините, — вежливо Брошек, — но сарай принадлежит Вевюрчакам, нашим хозяевам, и я считаю себя обязанным от их имени спросить у вас: что вам здесь нужно?

Мужчина покосился на толстую палку, которой забавлялся Пацулка, и сбавил тон.

— Елки зеленые! — буркнул он. — Вот морока! Сходите к этим самым Вевюрчакам, они вам скажут. Я на неделю снял сарай и буду здесь жить. Что, нельзя?

— Но… — пробормотала Ика.

— Никаких «но»! — повысил голос незнакомец и погрозил Ике пальцем. — Я снял этот сарай, заплатил кучу бабок и никого в гости не приглашал. Хочу остаться один. Скатертью дорожка!

И уставился на ребят с препротивной усмешкой. Он был довольно толст, но крепко сколочен и, видимо, очень силен. Возможно, на его круглой физиономии когда-нибудь и появлялась приятная улыбка, но в ту минуту такое нельзя было даже вообразить. Заросшее щетиной лицо искривилось в неприятной, можно даже сказать, бандитской гримасе.

— Ну? — сказал он. — Вы что, до утра собираетесь тут торчать?

— Вы не слишком-то любезны! — с достоинством произнесла Ика.

— Гм! — сердито поддержал ее Пацулка.

— А мне это и ни к чему, — грубо ответил незнакомец. — Выметайтесь! Чао-какао!

Ребятам не оставалось ничего другого, кроме как с достоинством удалиться.

Что они и сделали.

— Вот вам и первая незадача! — сердито воскликнул Брошек, когда ребята вышли от Вевюрчаков, подтвердивших, что они сдали туристу сарай. — И какой черт его принес? Именно теперь! Именно сюда!

— Где же нам теперь дежурить? — расстроилась Ика. — Этот тип еще ничего не может знать о сокровищах, не то я бы голову дала на отсечение, что он как раз и есть преступник. Разве что не циничный, но жестокий и на все способный.

— Глупейшее положение! — пробормотала Альберт, напряженно пытаясь что-нибудь придумать.

Положение было не только глупейшим, но и почти трагическим. Ко всему прочему туман вместо того, чтобы немного поредеть, еще больше сгустился. Наступили ранние сумерки, а вместе с ними в душу закрадывалось ощущение неясной угрозы и близкой опасности.

Источник этой тревоги определить никто не мог, но даже Пацулка весь этот мучительный вечер не находил себе места.

Правда, было решено, что бояться нечего, ибо Толстый (как нарекла его Ика) прибыл слишком рано, чтобы его стоило включать в число подозреваемых. Тем не менее вся компания вела себя, как стая галок, завидевших ястреба, — такое сравнение может показаться надуманным, однако оно как нельзя лучше отвечало состоянию друзей.

Ужин был приготовлен мамой и Пацулкой и потому превосходен. Несмотря на это, съеден он был без энтузиазма. И никто даже не засмеялся, когда отец посыпал сахаром яичницу с ветчиной, посолил чай с лимоном и заявил, что ужин удался на славу.

Немного успокоились ребята только через час после ужина, перед сном. Возможно, потому, что со стороны Великих Гор прилетел ветер, который, правда, принес очередную волну дождя, зато разогнал туман. С веранды, несмотря на темноту, опять можно было разглядеть очертания часовни и светлое пятно сарая. Поэтому дежурить решили на веранде. С завтрашнего утра.

И всей пятерки одна только Ика в ту ночь спала как сурок. По-видимому, решающее влияние тут оказала наследственность: Икина мать, по утверждению отца, способна была уснуть даже на винте вертолета или под аккомпанемент десяти тысяч «битлов».

Что касается остальных, то Влодек впервые в жизни не мог заснуть и долго размышлял о таких свойствах женской натуры, как ум и бесчувственность. Даже Пацулка, решая важный проблемы, связанные с появлением Толстого, целых восемь минут страдал бессонницей.

Больше всех, конечно, мучился Брошек. Минуты ползли, становясь все более длинными, все более пустыми, все более темными, а сон не приходил. Влодек и Пацулка давно уже мерно посапывали, когда Брошека, пребывавшего где-то на границе сна и яви, вдруг осенило.

Он сел в постели. Кругом царила тишина. Тишина дождливой ночи, нарушаемая только громким биением его собственного сердца.

— Да, — шепнул себе Брошек. — Об этом мы не подумали.

Он бесшумно встал и оделся. Легким прикосновением руки разбудил Пацулку. Пацулка просыпался так же, как засыпал, — тихо и мгновенно. В темноте засверкали его широко раскрытые умные глаза.

— Пацулка, — прошептал Брошек, — а что, если Толстый — наборщик или у него в типографии есть приятели… Ведь кое-что можно узнать задолго до выхода газеты! Не исключено, что он уже что-нибудь пронюхал. Я смотаюсь в часовню. А ты выйди на веранду и в случае чего понимай тревогу.

— Ну, — шепнул Пацулка.

Брошек бесшумно скрылся во тьме. Добравшись до часовни, он с облегчением перевел дух. Короткая вспышка фонарика осветила Зевса и Геру, преспокойно стоявших на деревянных постаментах.

Потом — так же бесшумно — он приложил ухо к стене сарая. И усмехнулся. Доносившаяся изнутри музыка позволяла отмести всякие подозрения. Она была похожа на монотонную колыбельную: басовитый протяжный храп перемежался тоненьким свистом.

«Отлично», — подумал Брошек.

Верный Пацулка терпеливо ждал на веранде. Брошек, собственно говоря, впервые подумал, что Пацулка не только мудрец, но и надежный друг. От неподвижной кругленькой фигурки веяло истинным духом товарищества. «Я тут, можешь положиться на меня, как на каменную гору», — казалось, говорила она.

— Все в порядке, — тихо сказал Брошек. — Толстый храпит. Можно ложиться спать. Спасибо тебе.

— Э, — тепло шепнул Пацулка.

Через три минуты оба спали крепким сном.

СРЕДА: МОРОСЬ

— Есть! — воскликнул Влодек.

— Есть! — крикнула Ика.

— Тихо! — яростно прошипел Брошек. — Может, мы еще исполним военный индейский танец и оповестим всех, что выходим на тропу войны?

— О, о! — решительно поддержал его Пацулка.

Все немедленно стали озираться по сторонам. Однако тревога Брошека, кажется, была напрасной.

На маленькой площади, где стояли почта и оба киоска, было мокро, холодно и пусто. На почте, видимо, готовились к первой фазе второго завтрака. Ларек со сладостями — к неудовольствию Пацулки — был закрыт, о чем оповещала записка, на которой вкривь и вкось было выведено: «Уехала за товаром». А продавщица из газетного киоска, выдав ребятам затребованные газеты, тут же погрузилась в чтение одного из томов «Библиотеки зарубежного романа», а это означало, что теперь ее можно спокойно перенести на середину моста и скинуть в реку, и она бы только пробормотала: «Сейчас, сейчас…»

Единственным живым и находящимся в полном сознании существом вблизи склонившихся над газетой ребят был давнишний обитатель почты — флегматичный пятнистый кот. Он сидел на окне и немигающими голубыми глазами глядел на дождь, лужи и отражающиеся в них тучи.

— Кошки, что ли, испугался? — язвительно спросил Влодек.

— Первое условие успеха, — важно произнес Брошек, — полнейшее соблюдение тайны. Чего кривишь рожу? — резко добавил он. — В понедельник, позавчера… нет, даже еще вчера кто-то что-то говорил насчет сопляков, которых обдурил щенок.

— О, — подтвердил Пацулка.

— А сегодня среда. И что?! — воскликнул Брошек, торжествующе тыча пальцем в газетную полосу, на которой красовалась заметка в тридцать строк с кратким, но весьма интригующим названием, снабженным восклицательным знаком: «НЕОБЫЧАЙНОЕ ОТКРЫТИЕ!»

— Кончайте цапаться, — сказала Ика.

— Пошли скорее домой, — вдруг заторопился Влодек. — Нехорошо так надолго оставлять Катажину одну.

Ика бросила на него косой взгляд: «Только сейчас ты о ней вспомнил?»

Но еще больше она была сердита на Брошека, который пренебрег ее предложением своих услуг и назначил на первое дежурство у часовни Катажину.

Итак, хотя появление заметки сразу в двух газетах должно было всех воодушевить, домой друзья возвращались в дурном настроении, злясь на самих себя и друг на друга.

Пацулка утратил присущее ему безмятежное спокойствие при виде записки «Уехала за товаром». Ика сердилась на Влодека, на Брошека, а также на себя, поскольку не сумела скрыть ревности и обиды. И, наконец, Влодек мысленно корил себя, что только сейчас начал беспокоиться о Катажине.

Один Брошек, хотя и дулся на Ику, испытывал душевный подъем, если не сказать, что был счастлив.

Он даже немного отстал, чтобы еще раз заглянуть в газету. Правда, в редакции, как водится, сильно сократили и подправили первоначальный текст, но ведь напечатали же!

— Меня напечатали, — шепнул сам себе Брошек.

И перечитал заметку в пятый раз.

«НЕОБЫЧАЙНОЕ ОТКРЫТИЕ!» — как мы помним, гласил заголовок. А дальше мелким, но четким газетным шрифтом было напечатано:

Как нам стало известно, в районе Соколицы, на хуторе Черный Камень, сделано необычайное открытие. Известный историк искусств, доцент Ягеллонского университета д-р М. З., осматривая давно заброшенную часовенку, обнаружил в ней настоящее сокровище — творение, несомненно вышедшее из мастерской одного из интереснейших народных художников-примитивистов. Специальная комиссия, состоящая из историков искусств и этнографов, намерена в ближайшее время определить его происхождение, а также обезопасить от непрошеных «коллекционеров». Мы надеемся, что вскоре собрание одного из наших музеев пополнится новым, весьма ценным экспонатом. Совершенное д-ром М. З. открытие подтверждает наше предположение о том, что на территории южных воеводств ждет своего часа еще множество творений искусства, являющихся подлинными шедеврами национальной культуры.

«Да, — подумал Брошек, — хорошо написано. Все как нужно: сокровище обнаружено, но меры безопасности еще не приняты; экспонат представляет несомненную ценность, но еще не изучен комиссией; его необходимо охранять от непрошеных коллекционеров, но пока охрана не установлена. Надо думать, такая заметка сразу привлечет этих самых непрошеных коллекционеров».

И тут Брошек с громким всплеском вернулся к действительности. Заглядевшись на текст заметки (такой хитроумной и, главное, напечатанной!), он не заметил, как сошел с шоссе на обочину, а с обочины шагнул прямо в полную глинистого жидкого месива и лягушек канаву.

— Над кем смеетесь? — рявкнул он, карабкаясь по скользкому склону. — Над собой надо смеяться!

— А нам приятнее над тобой! — заливалась Ика; по лицу ее, смешиваясь с каплями дождя, текли слезы.

Тем не менее она протянула Брошеку руку таким грациозным и милым движением, что вся его злость немедленно улетучилась и вокруг словно немного посветлело, хотя на самом деле новый порыв северного ветра принес тяжелый вал свинцовых дождевых туч.

С моста, на который ребята теперь вступили, уже были видны дом и веранда, а на веранде — синий свитер Катажины.

Влодек с облегчением вздохнул: приветственный взмах Катажининой руки означал, что все в порядке. Значит, в окрестностях часовни пока еще никто не появился, а Толстый, вопреки ожиданиям, ничего плохого не сделал.

— Все в порядке, — пробормотал Брошек и помахал Катажине пачкой газет. Она поняла: потрясла сплетенными над головой руками.

— Мне с самого начала было ясно, — сказал Брошек, останавливаясь и глядя на побуревшие, как всегда перед наводнением, волны, — что Толстый не имеет к этому отношения. У него слишком глупый, слишком неотесанный вид.

— Э-э, — тихо засмеялся Пацулка, и Брошек, конечно же, немедленно заткнулся.

— И все равно он ужасно противный, — сказала Ика. — Достаточно посмотреть на его ручищи. А лицо! А глаза! Сущий бандит! Ой, вода-то как поднялась. Еще, не дай Бог, сорвет мост…

В этот момент до ребят донеслись какие-то смешные звуки. Это пыхтел, фыркал, давился от кашля, но тем не менее упорно катил вперед на своих тонких колесах мопед.

— Чего это он так пыхтит? — удивилась Ика. — Захирел с голодухи?

— Какая же ты жестокая, — неодобрительно сказал Брошек. — Нехорошо издеваться ни над животными, ни над машинами.

Мопед между тем приближался. Теперь уже было ясно, что хрипит, задыхается и кашляет он не от недокорма и не от старости, а от того, что его замучили. Перегрузили. Заставили тащить на себе двойную ношу.

— Тут и верблюд бы взбунтовался! — воскликнула Ика.

В самом деле: закутанный в брезентовый дождевик седок был просто огромного роста; такой мог бы и битюгу переломить хребет. Да еще сзади, за его спиной, на маленьком багажнике высился узел, место которому было не на хилом мопеде, а на грузовике.

— Сумасшедший или садист! — пробормотал Влодек, а Пацулка убежденно кивнул.

Всадник приблизился к мосту. Бедный загнанный мопедик пыхтел из последних сил. Въезжая на мост, он закашлялся в последний раз и сдох. Всадник принялся нажимать на педали, но не сдвинулся с места. Тогда он опустил на землю ноги и выпрямился во весь свой великанский рост.

— Какая мерзкая жердь, — пробормотала Ика, не заботясь о том, услышит ее незнакомец или нет.

Должно быть, он не услышал, поскольку был всецело поглощен странным и необычайно комичным занятием. А именно: пытался перебросить ноги через раму и слезть с седла, в чем ему мешал огромный мокрый плащ. Хуже того: находящийся под плащом рюкзак тянул долговязого назад, в результате чего он зашатался, стоя на одной ноге, тогда как другая, зацепившись за седло, судорожно подергивалась.

— Справедливая месть неодушевленных предметов, — засмеялась Ика.

Влодек и Брошек на это раз ее не оборвали: они сами не без удовольствия наблюдали за журавлиным танцем великана.

Один Пацулка, который, как многие (и заурядные, и выдающиеся) личности, любил совершать благородные (желательно не требующие больших усилий) поступки, подошел к незнакомцу и помог ему высвободить ногу. Остальным стало немного стыдно, но признаваться в этом не хотелось.

— Нашел себе занятие, дурачок! — холодно бросила Ика.

— Да уж, — согласился Брошек.

— А я только могу повторить, — подражая собственному дедушке, проворчал Влодек, — что щенок он и есть щенок.

И в бешенстве умолк, потому что дал очередного петуха; звук был ничуть не менее противным, чем сигнал системы «Д».

На его счастье на шоссе зазвучала новая мелодия.

Эта мелодия ничуть не была похожа на грустную песню мопедика. Из-за поворота вынырнул роскошный автомобиль. Работающий на высоких оборотах мотор ворчал веселым баритоном, а мокрый темно-серый кузов лоснился и поблескивал.

— Это уже интересно, — сказала Ика.

Через несколько секунд машина остановилась прямо рядом с ней.

В окне появилось мужественное улыбающееся лицо.

— Будьте любезны, скажите, пожалуйста, — обратился к Ике водитель, — как проехать в Вятрув?

Но Ика на мгновение потеряла дар речи. Во-первых, ее потрясла изысканно-вежливая форма обращения; во-вторых, обаятельная белозубая улыбка; в-третьих, она загляделась на сидевшую рядом с водителем ослепительную блондинку с лицом торжествующего ангела.

— Может, эта крошка глухонемая? — прохрипел с заднего сиденья остряк с огромным пузом, круглой физиономией и поросячьими глазками.

Сидевшая возле него красивая шатенка хихикнула.

Ика чуть не подпрыгнула от возмущения.

— Я бы предпочла быть глухонемой, чем беседовать с этой бочкой сала, — сладким голосом сказала она. — Что же касается Вятрува, у вас есть выбор. За мостом начинается дорога второй категории с первоклассным асфальтом, только перед Очайдушей придется с полкилометра потрястись. А вдоль реки идет дорога первой категории с первоклассными ухабами. Учитывая перегрузку задней оси, советую ехать через мост и Очайдушу.

Остряк на заднем сиденье разинул рот, а водитель и шатенка громко расхохотались. Только торжествующий ангел ничего не расслышал или не пожелал расслышать. Он продолжал сидеть неподвижно, глядя прямо перед собой, и лицо у него оставалось совершенно равнодушным и необыкновенно прекрасным.

— Очень вам благодарен! — воскликнул водитель и нажал на газ.

Сразу за мостом автомобиль набрал полную скорость. Влодек и Брошек тупо смотрели ему вслед.

— Чего уставились? — рявкнула Ика, еще не остывшая от гнева.

Мальчики перевели на нее бессмысленные взгляды.

— Вот это да! — вздохнул Брошек.

— Потрясающий кадр! — вздохнул Влодек.

— Дураки! — крикнула Ика.

— Ревность, — раздался откуда-то сверху простуженный голос, — не относится к числу положительных эмоций. Хотя иногда становится стимулом для творческой деятельности.

Голос принадлежал долговязому незнакомцу, который, выпутавшись — с помощью Пацулки — из собственного дождевика, наконец слез с мопеда и приблизился к ребятам.

При ближайшем рассмотрении это оказался тощий, старый и страшно старомодный господин.

Капюшон сполз с его лысеющей головы, и ветер развевал длинные светлые волосы, окаймляющие темя, трепал длинные усы и маленькую бородку. С очень худого и очень смуглого лица глядели матовые и темные, как агат, глаза.

«Откуда мне знакомо это лицо?» — лихорадочно пытался вспомнить Брошек.

А странное лицо, склонившееся к ребятам примерно с двухметровой высоты, искривилось в не менее странной улыбке. В агатовых глазах сверкнули желтые огоньки.

— Простите, — сказал старик. — Простите, что вмешиваюсь в вашу беседу. Позвольте узнать, не этот ли хутор называется Черным Камнем?

— Вы что-то сказали насчет ревности? — невинным голоском спросила Ика. — Что это вам взбрело в голову? И кого вы имели в виду?

По худому темному лицу («Откуда мне знакомо это странное лицо?» — растерянно подумала Ика) разбежались лучики морщин.

— Быть может, я подумал о себе… — улыбнулся тощий великан. — Да, глядя, как мчится и исчезает за стеной дождя этот великолепный экипаж, я подумал о себе.

Ика почувствовала нечто вроде благодарности незнакомцу, любезно взявшему на себя ответственность за столь неблаговидное чувство. Поэтому она тоже улыбнулась и, как воспитанная барышня, сделала книксен.

— Вы что-то хотели узнать? — спросила она.

Гигант кивнул.

— Я уже спрашивал у этого милого молодого человека, — указал он на Пацулку, — не попал ли я на хутор Черный Камень. Он ответил мне одним словом: «Но». Насколько мне известно, по-английски это означает «нет». Однако я почти уверен, что милый юноша ошибается. Или намеренно ввел меня в заблуждение. Разве мы с вами не находимся на территории Черного Камня, почтовое отделение Соколица?

— Вы правы, — ответила Ика. — Но милый юноша вовсе не хотел вводить вас в заблуждение. На самом деле он сказал «да».

— Неужели? — удивился великан. — Интересно, на каком языке?

— На его собственном, — объяснила Ика. — Он просто терпеть не может разговаривать.

— А! Понимаю, — сказал незнакомец. — И прошу прощения, — обернулся он к Пацулке.

Пацулка приветливо кивнул. Ему понравилось, что странный великан просит прощения лишь за то, что посмел заподозрить его в недоброжелательности. «Забавно, — подумал он при этом, — до чего же этот тип похож на Дон Кихота с иллюстраций Доре. И одновременно на Черкасова в роли Дон Кихота».

— Значит, я в Черном Камне? Замечательно, — обрадовался Дон Кихот. — И еще один вопрос: не известно ли вам, занят ли этот дом? — И указал на их, вернее, Вевюрчаков дом.

— Очень даже занят, — с неприязнью сказал Влодек.

Ему не нравилось, что незнакомец даже на него глядит сверху вниз. Кроме того, его раздражало, что он никак не может вспомнить, откуда ему знакомо это лицо.

— Гм, — удивился великан. — А сарай на опушке тоже занят?

Воцарилось молчание. Взгляды четырех пар глаз молниеносно скрестились, а на четырех физиономиях появилось невиннейшее выражение, тогда как в четырех умах мгновенно возникло одно и то же подозрение.

— К сожалению, — любезно сказал наконец Брошек. — Вчера в сарай вломился какой-то странный тип. Очень подозрительный, — многозначительно добавил он.

На морщинистых щеках тощего великана вспыхнули багровые пятна румянца.

— Подозрительный? — дрогнувшим голосом переспросил он. — Почему подозрительный?

Ика и Влодек укоризненно посмотрели на Брошека. Однако он непринужденно рассмеялся.

— Нет, нет, — сказал он. — Я ничего плохого не имел в виду. Просто употребил… гм… литературный эпитет. Понимаете, у этого типа такой подозрительный вид…

— А кто он такой, вы не знаете? — продолжал расспрашивать явно разволновавшийся великан.

— Нет, нет, нет, — хором сказали Ика, Влодек и Брошек.

— А кому этот сарай принадлежит? — кажется, немного успокоившись, спросил Дон Кихот.

— Вевюрчакам, — сообщила Ика. — Мы живем у них в доме, а сами они перебрались вон туда, в третий дом, если считать от реки.

— А, так это вы живете возле часовни?

— Мы, — сказал Брошек. И небрежно добавил: — Только это не часовня, а так… развалюха.

— Как?! — воскликнул незнакомец. — Вы не знаете?.. — начал он и осекся.

— О чем? — одновременно спросили Ика и Влодек.

— В газетах опубликована заметка… там обнаружено настоящее сокровище! — воскликнул великан. — В сегодняшних! — возбужденно добавил он. — Представьте: я приезжаю сюда и что первым делом слышу?! Что какая-то подозрительная личность… а газеты…

— Э, — сказал Пацулка.

— Ерунда! — рассмеялся Брошек.

— Кто же верит газетам? — басом добавил Влодек.

— Да кто их вообще читает? — беспечно пропищала Ика.

— Та-ак, — пробормотал себе под нос великан и устремил невидящий взгляд на реку.

Ребята же, делая вид, что даже не глядят в его сторону, внимательно к нему присматривались. И то, что они увидели, не очень-то им понравилось. Незнакомец перестал улыбаться, и на его лице ни с того ни с сего появились грозное выражение и загадочная отчужденность. Из-под полуопущенных темных век сверкали черные глаза.

«Да уж, — подумала Ика, — еще неизвестно, кто из них хуже — странный тощий старик или мерзкий толстяк. Похоже, они друг друга стоят».

— Благодарю за информацию. До свидания, — сказал помрачневший великан и повернулся к ребятам спиной.

А ребята пошли своей дорогой, не забывая внимательно глядеть по сторонам, дабы не прозевать появления очередной подозрительной личности.

— Старик пошел к Вевюрчакам, — сообщила Ика, когда они уже подходили к дому.

— Зачем? — спросил Влодек.

— И что это вообще значит? — задумчиво произнес Брошек, поднимаясь на веранду, с которой Катажина обозревала горы, долины, реку, небо и лес и откуда, честно говоря, видела одного только Влодека.

Настало время менять дежурных. По списку была очередь Пацулки, поэтому он сходил за книжкой и пледом, уселся на веранде и стал слушать, как Ика докладывает о последних событиях великому Альберту. Разумеется, в ее докладе нашлось место и для заметки в газете — которую Альберт решительно одобрила, — однако основное внимание Ика, конечно же, уделила странному великану.

И лишь вскользь упомянула о спешащем в Вятрув автомобиле.

За обеими встречами на мосту Катажина наблюдала с веранды и поэтому попросила лишь подробно изложить содержание состоявшихся там бесед. С помощью товарищей — и прежде всего Брошека — до сведения Катажины были доведены не только все подробности бесед, но и даже все недомолвки.

— А что тем временем поделывал Толстый? — спросил в заключение Брошек.

— Толстый приготовил завтрак на пять персон, все смолотил и заснул. Полчаса назад я подходила к сараю. Протяжный храп и прерывистый свист. Слышно на всю округу.

— Сходится, — пробормотал Брошек. — Это он.

— А как тебе второй, дорогой Альберт? — поинтересовалась Ика.

— Гм, — задумалась Альберт.

А немного погодя изложила свое мнение.

— Этого великана необходимо включить в список подозреваемых. Пока все свидетельствует против него. Во-первых: садистское обращение с транспортным средством, что представляет характер его владельца в самом дурном свете. Во-вторых: заявился он сюда в связи с известным «открытием». В-третьих: собирается здесь задержаться, больше того — хочет поселиться как можно ближе к часовне. Правда, он с таким неприкрытым интересом выспрашивал всякие подробности, что это может свидетельствовать о его невиновности…

— Ну? — оживился Брошек.

— …тем не менее, — продолжала Альберт, — этого не следует принимать во внимание.

— Почему, интересно? — спросила Ика исключительно для того, чтобы что-нибудь спросить.

— Да потому, — с бесстрастной жестокостью ответила Альберт, — что у него не было никакого резона что-то скрывать от детей.

— Где ты, позволь узнать, увидала детей? — грозным басом спросил Влодек.

Катажина смутилась, покраснела и осеклась. Но светлый ум Альберта немедленно ее выручил.

— Дети — это релятивное определение, — снисходительно объяснила она.

— Какое? — удивился Влодек.

— Релятивное, или относительное, — пояснила Катажина. — Все зависит от места наблюдения, от точки зрения. Теория относительности Эйнштейна, например…

— О Господи! Говори по-человечески, Каська! — разозлилась Ика.

— Ладно, буду по-человечески, — великодушно согласилась Альберт. — Приведу пример из жизни. В первой книжке папы Брошека есть такая фраза: «Доктор был пожилым человеком с седыми висками. Ему уже перевалило за тридцать».

— А что тут такого? — удивился Влодек.

— Не задавай дурацких вопросов! — рассердился Брошек. — Моему предку тогда еще и двадцати не исполнилось, и ему, как и нам сейчас, казалось, что тридцать лет — уже старость. А теперь, когда самому стукнуло сорок, он считает себя молодым. Чем не теория относительности, а, Альберт? — И Брошек рассмеялся, видя, как вытягивается физиономия Влодека.

— Допустим, — милостиво согласилась Альберт. — Таким образом, для двухметрового старикана даже наш Влодек… гм… недоросток. Кстати, а сколько ему может быть лет?

— Шестьдесят, не меньше! — решительно заявил Влодек.

— Все ясно, — констатировал Брошек. — В его глазах наши предки — молокососы. А мы, не исключая пана Влодзимежа, — просто щенки. Я прав, Альберт?

— Пожалуй, — задумчиво сказала Альберт.

— Гм, — скептически хмыкнул Пацулка.

— Поэтому, значит, он на нас посматривает сверху вниз? — догадалась Ика. — Ну что ж, придется заставить его нас бояться.

— Э! — бурно запротестовал Пацулка. Мало того: он постучал толстым пальцем по вылинявшим под дождем веснушкам на лбу и иронически поморщился.

Ику такое поведение возмутило.

— Кончай умничать! — воскликнула она и добавила со зловещей ухмылкой: — Твоя песенка уже спета. В воскресенье ты будешь изжарен и съеден. Что передать родным?

Пацулка, казалось, опешил. Затем, пожав плечами, махнул рукой. Ика торжествующе улыбнулась, но Брошек не замедлил испортить ей торжество.

— Никого заставлять себя бояться мы не будем, — сказал он. — Оно дело говорит. Нельзя отпугивать преступников. Больше того: я считаю, что, пока подозреваемых не так уж много, надо к каждому из них приставить по одному человеку, которые постараются войти к ним в доверие. Кто согласен взять на себя Толстого?

Никто не отозвался.

Наконец Брошек — очевидно, под грузом добровольно принятого решения — тяжело вздохнул.

— Я готов, — сказал он и снова вздохнул.

— Ну а я, — сказала Ика, — беру на себя Мерзкую Жердь.

Пацулка посмотрел на часы: без одной минуты двенадцать. Ну конечно, никто не вспомнил, что пора заняться обедом! Он хотел было по своему обыкновению изобразить полуденный радиосигнал, но почему-то раздумал. Шуточки насчет воскресного обеда ему не очень-то нравились, поэтому, дабы не спровоцировать новых замечаний подобного рода, он только сунул Ике под нос свои часы.

— Ну конечно, — пробормотала Ика, — уже двенадцать. У Пацулки часы в желудке. Каська, пошли на кухню. Позволь Альберту немного передохнуть.

Влодек после продолжавшейся добрых несколько минут внутренней борьбы принял поистине героическое решение.

— Я иду с вами, — сказал он Катажине. — Так уж и быть, почищу картошку.

— На каких условиях? — настороженно осведомилась Ика.

— Безо всяких условий, — проворковал Влодек и посмотрел прямо в Катажинины голубые глаза.

Неудивительно, что у Катажины подкосились коленки, и сердце радостно и тревожно забилось. Альберт промолчал, а сентиментальная душа Катажины распевала победный гимн.

— Ох, Влодек, — прошептала Катажина.

— О Боже! — воскликнула Ика. — Идете вы или нет?

Таким образом на веранде остались только Брошек с Пацулкой.

Шел мелкий нудный беспросветный дождик — настоящая морось. Водосточная труба на этот раз исполняла мелодию, поразительно похожую на храп Толстого. Ветер унялся, и лес молча затаился в сырой тишине, словно огромный равнодушный к дождю зверь.

Брошек, услышав монотонный напев трубы, поморщился. «Какой же я идиот, — подумал он. — И кто меня за язык тянул? Вкрасться с доверие к Толстому! Безнадежное дело, я только опозорюсь. Или схлопочу от подозреваемого по шее. И вообще ничего из этого не выйдет…»

— Эй, — сказал Пацулка.

Погруженный в свои мрачные мысли, Брошек его не услышал. Тогда Пацулка протянул руку и положил на стол перед ним измятый листок.

— Эй! — выразительно повторил он.

Брошек очнулся и склонился над клочком бумаги.

— Что это? — спросил он.

Пацулка ткнул в листок пальцем. Затем на веранде раздалось пыхтенье изнемогающего мопеда, вслед за чем баритоном зарычал мотор автомобиля.

Брошек все понял и покраснел от стыда.

— Кто там приехал? — послышался усталый голос Икиной мамы.

Над верандой со стуком распахнулось окошко.

— Если это опять Пацулка, — загремело сверху, — требую немедленно выкрутить из него свечи и припарковать под мостом.

— Хи-хи, — засмеялся Пацулка, а окно снова стукнуло — на этот раз закрываясь.

— Это в самом деле Пацулка? — тоскливо спросила Икина мама.

— Да, — сказал Брошек.

— Не давать ему больше бензина, — зевая, сказала мама.

— Есть не давать бензина! — завопил Брошек. И, хлопнув Пацулку по плечу, уже тише добавил: — С меня сто грамм ирисок, старик.

Пацулка протестующе замотал головой.

Брошек онемел от изумления: неужели Пацулка в приливе дружеских чувств готов отказаться от ирисок? Но Пацулка не замедлил внести в этот вопрос ясность.

— «Раковые шейки», — застенчиво шепнул он.

Брошек облегченно вздохнул.

— Идет, — сказал он. — И спасибо тебе — ты настоящий друг.

Пацулка действительно повел себя очень благородно. Ведь именно на Брошека была возложена обязанность записывать номера всех транспортных средств, а он напрочь об этом забыл. Ладно бы хоть не записал номер только направлявшегося в Вятрув автомобиля — это бы еще было простительно. Но номер мопеда! Позор!

К счастью, Пацулка ничего никогда не забывал, а стало быть, вспомнил и про обязанности Брошека.

— Я все думаю, — с искренним восхищением сказал Брошек, — что из тебя в конце концов вырастет? И никак не могу решить: гений или чудовище?

Пацулка улыбнулся и скромно потупился, однозначно давая понять, каково его мнение на этот счет.

— Пожалуй, ты прав, — с завистью вздохнул Брошек и задумался.

А Пацулка с чувством заслуженного удовлетворения погрузился в чтение книги. Брошек переписал в специально заведенный блокнот оба номера, затем составил довольно подробное описание внешности Толстого и Тонкого, а также бегло набросал портреты пассажиров автомобиля.

«На всякий случай», — подумал он.

Внезапно Пацулка оторвался от книги и насторожился.

— Ух, — сказал он.

Брошек проследил за его взглядом и обмер.

«Как это могло случиться? — лихорадочно соображал он. — Как и когда?»

А дело было в том, что Толстый, которому полагалось спать в сарае, издавая характерный протяжный храп, перемежающийся прерывистым свистом, неожиданно появился на опушке. Он стоял под мокрым кустом орешника с большой корзиной в руке. Из леса он вышел бесшумно — ни одна ветка не хрустнула. Затем, оглядевшись по сторонам и ни на секунду не задержавшись взглядом на доме и веранде — будто их вообще не существовало, — направился к своему сараю.

Брошек бросился в кухню.

— Каська! — воскликнул он строгим прокурорским тоном. — Ты хорошо смотрела за сараем?

— Да, — сказала Катажина.

— Тогда каким чудом Толстый сейчас возвращается из леса?

— Этого не может быть! — прошептала Катажина.

И, подбежав к окну, с изумлением уставилась на Толстого, который, подойдя к сараю, открыл скрипучую дверь и исчез за нею.

— Идиотка! — сказала себе Катажина голосом Альберта. — В сарае же есть окно, выходящее в лес. Идиотка, кретинка!

— Да ведь ничего не случилось, — неуверенно пробормотал Влодек.

— Конечно, — поддержал его Брошек, — ничего не случилось. Не волнуйся, Альберт. Я выпытаю у этого типа, что за чудеса он вытворяет.

— Чудес не бывает, — пробормотала безутешная Альберт и принялась растирать желтки для майонеза.

Брошек уныло побрел на веранду. Пообещать вытянуть у Толстого объяснение его странного поведения было несложно, но как это осуществить?

— Пацулка, — сказал он нерешительно. — Как, по-твоему, можно расколоть этого типа?

— Гм, — задумался Пацулка.

Тем временем Толстый вышел из сарая и стал устанавливать под свисающим краем крыши примус. Рядом стояла принесенная из леса корзина.

Пацулка привстал; глаза его сверкали.

— Эй! — сказал он.

Между тем Толстый зажег примус, поставил на огонь сковородку, положил на нее кусок масла. В руке у него сверкнул нож. Пацулка вскочил и втянул ноздрями воздух.

— Ну? — спросил он у своего носа.

На сковородке что-то зашипело. Сквозь стену мороси к веранде поплыл легкий дымок.

— Рыжики, — протяжно прошептал Пацулка.

Брошека внезапно озарило.

— Пацулка, — сказал он. — Пока еще неизвестно, турист Толстый или злоумышленник. Но что он любит поесть, это точно.

— Рыжики, — восхищенно повторил Пацулка.

— Не считаешь ли ты, — продолжал Брошек, — что роль «доверенного лица» Толстого была бы в самый раз для тебя? У вас есть общие интересы…

Глаза Пацулка сверкнули. Они ни секунды не колебался.

— Ну, — сказал он. — Рыжики.

И с места набрал третью скорость; Брошек едва успел схватить его за рукав.

— А дежурство? — спросил он.

— Э! — махнул рукой Пацулка, давая понять, что глупей вопрос трудно придумать.

— Хотя… пожалуй, ты прав, — пробормотал Брошек. — Оттуда еще удобнее следить за часовней.

Пацулка снисходительно усмехнулся. Потом на мгновенье исчез в кладовке и тут же вернулся.

В правой руке он держал изрядную горбушку — добрую четверть испеченного пани Вевюрчак каравая. Хлеб этот, по мнению всех, кто его хоть раз пробовал, можно было смело считать одним из главных кулинарных чудес света.

— Понятно, — шепнул Брошек. — Обменный фонд.

Пацулка весело ему подмигнул и покатился в сторону сарая. Хотя катился он в гору, скорость его движения — вопреки законам физики — неуклонно возрастала.

Толстый недоброжелательно на него покосился, когда же Пацулка вплотную приблизился к сковородке, угрожающе топнул ногой.

По мокрому лугу звуки голосов разносились с великолепной отчетливостью.

— Чего надо? — прорычал Толстый. — Ну, чего?

Однако Пацулка невозмутимо сунул ему под нос свою горбушку.

Брошек с восхищением наблюдал, как Толстый повел носом, потом поглядел на Пацулку, потом еще раз шумно втянул воздух и… указал Пацулке место возле сковороды с бодро шипящими рыжиками.

«Нет, Пацулка и вправду великий человек!» — подумал Брошек.

И действительно: не прошло и пяти минут, как два толстяка принялись в молчаливом согласии поглощать жареные рыжики, заедая их кусками хлеба, который они обмакивали в жир на сковородке.

А Брошек — хотя ему было совсем не до рыжиков, хотя он должен был усердно изображать, будто ничто, кроме происходящего на страницах книги, его не интересует, — все же разок-другой проглотил слюну.

Ему показалось, что время до обеда тянулось неимоверно долго.

После обеда отец рассказал дурацкий анекдот про плывущих на океанском лайнере обезьяну и попугая, на который даже никто не поставил.

Взгляд у него, однако, был несколько более осмысленный, чем накануне, и Ика предположила, что он заканчивает работу и, возможно, вскоре проявит желание разобраться в истории с анекдотами.

Между тем возникли некоторые сложности с Пацулкой: он, как дежурный, должен был обедать на веранде.

Икина мать поинтересовалась причиной столь странного новшества таким равнодушным тоном, что сразу стало понятно, как ей хочется узнать, в чем дело. Но ребята были готовы к подобному вопросу.

— Он слишком много болтает, мама, — пожаловалась Ика.

— Просто слова никому не дает сказать, — подтвердила Катажина.

— В последнее время у него появилась привычка петь за едой, — сообщил Влодек.

— Он приговорен к изгнанию, — закончил Брошек.

Отец не понял, о чем речь; мама же обвела всех внимательным взглядом и закусила губу.

— Понятно, — сказала она со зловещей улыбкой. — У детей должны быть свои тайны.

Для блага общего дела оскорбительное замечание пропустили мимо ушей.

Обед закончился в половине третьего. Затем целых двадцать минут ушло на мытье посуды; Влодек, потеряв терпение, раскокал стакан и отбил кусок тарелки.

В три часа на дежурство заступил Брошек. В три двадцать около дома появился тощий великан, а четыре минуты спустя возле сарая разгорелся скандал.

Вначале ничто не предвещало бури.

Толстый сидел на пороге сарая, переваривал рыжики и тупо смотрел в пространство.

На веранде Пацулка, Влодек, Катажина и Ика играли в «кинга», а Брошек читал книжку — для вида, конечно. Он поглядывал то на Пацулку, то на Толстого, и в душе его росла тревога. Брошека волновал вопрос, кто кого перехитрил: они Толстого или Толстый их? Попался он на приманку в виде горбушки хлеба — или Пацулка клюнул на жареные рыжики? Удастся ли Пацулке вкрасться в доверие к Толстому — или Толстый охмурит Пацулку?

Пока Брошек размышлял над этой проблемой, поблизости раздался топот тяжелых туристских башмаков. По дорожке со стороны реки приближался мрачный худой великан. На этот раз он сам волок на себе свой огромный узел, вышагивая с грацией верблюда и сопя и пыхтя, как целая колонна перегруженных мопедов.

Возле веранды великан остановился.

— Привет, привет! — сказал он. — Что слышно?

Ика, которая, как известно, должна была вкрасться в доверие к великану, немедленно приступила к делу. А именно: улыбнулась глуповатой (пусть не думает, что она чересчур сообразительная), однако чарующей улыбкой.

— Ах, это вы, — сказала она. — Дождь не перестает моросить, к обеду был жареный цыпленок, а теперь мы играем в «кинга».

— Мне известны более увлекательные занятия, чем игра в карты, — проворчал Тощий. Потом покосился на сарай и засопел еще громче. — Хотя кое-кто предпочитает занятия еще более бессмысленные.

И зашагал к сараю. Вся пятерка следила за ним с веранды, не сомневаясь, что сейчас произойдет что-то интересное.

— Эй, вы, прекратите пялиться! — прошипел Брошек.

— Это еще почему? — возмутилась Ика. — Дети — народ любопытный.

Тощий тем временем подошел к сараю, положил на землю мокрый узел и вежливо поклонился.

— Добрый день.

Толстый пробурчал что-то невразумительное.

— У меня к вам нижайшая просьба, — продолжал старик столь же вежливо, хотя в голосе его зазвучали раздраженные нотки.

— Не согласитесь ли вы уступить мне половину сарая? Расходы, разумеется, пополам. Вы бы сделали мне большое… огромное одолжение. С владельцем сарая я уже договорился.

Толстый замотал головой.

Тощий склонился над ним, как большая злобная птица.

— Вы против? — спросил он. — А почему, позвольте узнать?

— Внимание! — шепнул Брошек. — Влодек, быстро сфотографируй обоих. Только незаметно. Я остаюсь на веранде, а остальные… дети бегут поглядеть на скандал.

— Да, неплохо бы подлить масла в огонь, — сказала Ика.

— Правильно, — согласилась Альберт.

— Простите, — повысил голос Тощий. — Я, кажется, к вам обращаюсь. Хотелось бы получить ответ.

Ика, Катажина и Пацулка между тем направились к сараю, то ускоряя, то замедляя шаг, с видом праздных зевак, которых подгоняет любопытство, но сдерживает опасение самим получить на орехи.

А Влодек, присев в столовой на подоконник, навел на сарай телеобъектив своего фотоаппарата.

— Вы вообще-то меня слышите? — крикнул Тощий.

— Да. А что? — равнодушно спросил Толстый.

Тощий в отчаянии дернул себя за бороду. Однако он все еще старался говорить вежливо.

— Простите, — сказал он. — Я забыл представиться. Магистр Алджернон Потомок.

— Хе-хе! — захрипел Толстый. — Чей же вы, интересно, потомок?

— Ну знаете! — крикнул магистр.

— Я-то ведь тоже… — загоготал Толстый, — потомок.

— Какая наглость, — начала подливать масло в огонь Ика.

— Да! — загудел Тощий. — Это самая настоящая наглость. К вам вежливо обращаются с просьбой, а вы отвечаете хамскими шуточками.

Толстый поднял глаза. Взгляд их был грозен.

— Ну-ну, — сказал он. — Только без крику.

— Думаете, я вас боюсь?

— Пока нет, — сказал Толстый, и в этом «пока» прозвучала опасная нотка.

Однако Тощий, видно, был не робкого десятка, поскольку в ответ лишь иронически рассмеялся.

«Прямо как на сцене, — подумал Брошек. — Чистый театр…»

— Чего это он вас запугивает?! — удивленно воскликнула Ика.

— Вы меня не запугивайте, — загремел Тощий, — никому вы здесь не страшны! Ясно?

— Неясно, — сказал Толстый. — И вообще, — добавил он грозно, — прекратите орать. Сарай я снял для себя. И никого туда впускать не желаю. Имею я право? Имею!

— Ну, — подтвердил Пацулка.

— Любезный господин, ничего не скажешь! — возмутилась Ика.

Тощий язвительно рассмеялся.

— А я на любезный прием и не рассчитывал, — заявил он. — И потому заранее подготовил запасной вариант. Сарай вы сняли, не спорю. Но один только сарай, и ничего больше. Я же, заручившись согласием владельцев сарая и луга, намерен поставить около сарая палатку. Ну, что вы теперь скажете?

Толстый явно оторопел.

— Хи-хи-хи, — захихикала Ика.

— Браво! — воскликнула Катажина.

— Э, — заступился за Толстого Пацулка.

— А, делай что хочешь! — заревел Толстый и ретировался в сарай, провожаемый язвительным, похожим на уханье филина смехом магистра.

Сам магистр — длинный и тощий, в развевающемся плаще поверх серого, толстого, как кольчуга, свитера и высоких резиновых сапогах — поразительно кого-то напоминал.

«Да ведь он же вылитый Дон Кихот, — осенило Брошека. — Ему только коня и копья не хватает, а так — живой странствующий рыцарь. Точно сошел с картинки в книге!»

И в следующую секунду там и подпрыгнул на месте: «А Толстый похож на Санчо Пансу, оруженосца и верного спутника Дон Кихота!»

— А если они сообщники? — с ужасом шепнул он себе.

Однако похоже было, что это не так. Толстый не высовывался из сарая, а магистр Потомок, двойник Дон Кихота Ламанчского, принялся расставлять у стены сарая палатку.

Катажина и Пацулка — поскольку больше ничего интересного ждать не приходилось, — вернулись на веранду. Поджидавший их Влодек сообщил, что по два раза снял каждого из подозреваемых крупным планом, а также сделал три общих снимка. Ика тем временем, без умолку тараторя о том, что в Польше теперь людей с хорошими манерами днем с огнем не сыскать, помогала Тощему ставить палатку. Но вскоре и она вынуждена была вернуться в дом, поскольку магистр скрылся в палатке.

Компания на веранде снова уселась играть в карты.

— Запиши, Брошек, — шепнула Ика. — Алджернон Потомок, магистр истории искусств, любитель-этнограф, живет в Кречковице. Хобби: народное искусство южной Польши. Утверждает, что пишет об этом книгу, что, несмотря на солидный возраст, наверстывает упущенное из-за войны время и готовится к защите диссертации. Кроме того, — добавила она еще более таинственным шепотом, — он коллекционер.

— Вот это да! — пробормотал Брошек.

Подробно все записав, он решил поделиться своими подозрениями с друзьями. Отложив книгу, Брошек подсел к картежникам — вроде как болельщик.

— Продолжайте играть, — тихо приказал он, — и не оглядывайтесь.

— В чем дело? — спросил Влодек.

— Что вы скажете, если эти двое на самом деле — сообщники? — спросил Брошек.

— Не может быть! — воскликнула Ика.

Остальные молча переглянулись.

— Тихо! Продолжайте играть! — прошипел Брошек.

— Говоришь, не может быть? — холодно спросила Альберт, выкладывая на стол короля и даму червей. — А, собственно, почему?

Где-то далеко, за Великими Горами, прокатился первый бесконечно долгий гром.

— Вообще-то все может быть, — согласилась Ика. — И что же ты предлагаешь?

Однако серьезному обсуждению неожиданно выдвинутой Брошеком гипотезы не суждено было состояться.

— О! — воскликнул Пацулка. И вытянул руку.

Все посмотрели, куда он показывал. По дороге со стороны Вятрува катился знакомый серый автомобиль. Катился бесшумно и очень медленно. Двое пассажиров уныло шагали рядом. Водитель сидел за рулем. Видно было, что он зол, как тысяча чертей. Его можно было понять: шикарную машину волокла тощая лошаденка, которую, хохоча во все горло, вел под уздцы здоровенный мужик.

— Ну и ну! — прыснул Влодек. — Чудо природы! «Мерседес» с двигателем в одну лошадиную силу!

Кортеж проследовал по мосту и остановился у одного из домиков на противоположном берегу реки. После недолгих переговоров с хозяевами машину завели во двор, клячу выпрягли, и возница, оседлав ее и затянув малоприличную песню, затрусил обратно в Вятрув.

На веранде царила гробовая тишина.

— В Черном Камне обосновались новые любопытные персонажи, — первым нарушил молчание Брошек.

— Ты что, спятил? — фыркнул Влодек. — Да это же чистая случайность.

— Не спорю, — согласился Брошек. — Случайность. Непредвиденная авария. Но мы обязаны подозревать всех.

— Даже красотку? — ехидно спросила Ика.

— Даже красотку, — сурово ответил Брошек.

Потом он отдал надлежащие распоряжения.

— Детям, — сказал он, — дозволено быть любопытными и нахальными. Поэтому девочки с Пацулкой сейчас смотаются на тот берег и разберутся в ситуации. Влодек остается в резерве. После ужина подведем итоги и разработаем дальнейший план действий.

Вечером были подведены итоги. Число обитателей Черного Камня увеличилось на целых шесть человек. Это были: а) загадочный Толстый; б) магистр Алджернон Потомок; в) пан Адольф, молодой и красивый водитель «мерседеса» (пан Адольф был не владельцем роскошного автомобиля, а всего лишь приятелем владельца), представившийся как инженер …енский; г) пузатый и смешливый владелец машины, а также овощеводческого хозяйства под Варшавой, который заявил, что не садится за руль из принципиальных соображений, поскольку не желает отказывать себе в удовольствии в пути баловаться пивком, и которого звали пан Ендрусь, а фамилия его была Краличек; д) невеста инженера панна Эвита Шпрот, красотка с лицом торжествующего ангела; и, наконец, е) молодая жена пана Краличека Зося, дамочка ехидная, но весьма симпатичная — по утверждению Пацулки, которого она угостила мятными леденцами.

Начавшееся довольно поздно совещание, недолгое и бурное, практически не дало никаких результатов. Просто большинством голосов было решено: за обитателями сарая и палатки следить в оба, а за «новенькими» присматривать — исключительно ради порядка.

Относительно того, сообщники ли Толстый и Тощий, к согласию прийти не удалось.

Перед сном все вышли поглядеть на надвигающуюся со стороны Великих Гор грозу.

Даже отец, удостоверившись, что Пацулка непричастен к грому и молниям, на минутку вышел из дома. Мама делала вид, что ни капельки не боится, но ей никого не удалось провести.

Первые ураганные порывы ветра загнали всех в дом. Тут же, конечно, погас свет.

О ночном дежурстве следовало забыть. Невозможно было обмануть бдительность матери, которая в грозу не позволяла никому носа высунуть за плотно закрытые окна и двери.

— Что же теперь будет? — волновались ребята.

— Ветер может испортить систему «Д»! — обеспокоенно восклицала Катажина.

— Что делать? — вопрошала Ика. — Скажи, Брошек!

Брошек беспомощно развел руками.

Один Пацулка был настроен решительно. Тряхнув головой, он сказал:

— Спать.

Однако это оказалось легче сказать, чем сделать. В первые же часы четверга над долиной Черного Камня прорвался огромный мешок, набитый ветрами, ливнями, молниями и громом. Долина озарилась синеватым сиянием. Холмы, точно мячиком, перебрасывались эхом, загоняя его в гудящее нутро Великих Гор. Даже самым храбрым стало немного не по себе — а каково было боязливым? Но… пусть это останется их тайной.

Брошек любил смотреть на грозу. Проснувшись далеко за полночь, он подошел к окну. По стеклу бежали струи дождя, мешая что-либо разглядеть, поэтому Брошек не заметил, как кто-то прошмыгнул в часовню, довольно долго там пробыл и, воспользовавшись минутой кромешной темноты между двумя вспышками молний, выскользнул оттуда. И в этой темноте растворился.

Тут необходимо добавить, что тревога Альберта была обоснованной. Система «Д» действительно подвела. Ветер передвинул надутый шар, гиря осталась на месте, и пронзительный вой не спугнул ночного гостя. Однако фотоаппарат сработал. Вспышка показалась незнакомцу просто очередной вспышкой молнии, поэтому ему и в голову не пришло искать замаскированный фотоаппарат; соответственно он не смог засветить свое, запечатленное на пленке, изображение.

И это было очень важно.

ЧЕТВЕРГ: ГРОЗА

Гроза, как известно, началась ночью. На рассвете ее сменила другая, менее яростная, даже как будто немного задумчивая. Только под конец она вспомнила, что должно быть страшной. Молния, сопровождаемая оглушительным треском, вспорола поверхность реки. Все обитатели Черного Камня мгновенно проснулись. Те, кто помнил войну, спросонья решили, что в ночном небе ревут бомбардировщики. Один Пацулка даже глаз не открыл. Он только тяжело вздохнул во сне и с головой накрылся одеялом.

Если верить народным приметам, грозы вызывают перелом в природе. На этот раз, однако, ничего подобного не произошло. Утро четверга началось в дождливой скуке, ничем не отличающейся от тоскливого начала понедельника. Ливень кончился, и после недолгого перерыва зарядил банальный гнусный дождичек. Ничто не предвещало перемены погоды, если не считать того, что на долину время от времени накатывали влажные душные волны. В Великих Горах опять что-то варилось, словно в ведьмином котле.

— Я уверена, что это еще не конец, — сказала Икина мама, занимаясь приготовлением завтрака. — А вода в реке уже здорово поднялась.

Пацулка с Брошеком мылись у колодца, Влодек вместе с Икиной мамой готовил завтрак, Ика с Катажиной помогали друг дружке причесываться.

В тот день первым заступал на дежурство Брошек, за газетами отправлялся Пацулка, а Влодеку с Катажиной досталось относительно несложное задание: выяснить, что именно испортилось в машине пана Краличека. Казалось, что в четверг ничего особенно интересного случиться не должно. Так казалось в семь, в половине восьмого и в восемь утра — пока девочки причесывались, Влодек накрывал на стол, а порозовевший Пацулка и посиневший Брошек завершали водные процедуры.

Брошек, вытершись досуха полотенцем, на веранде натягивал через голову свитер, а Пацулка, розовенький и веселенький, собирался приступить к утренней зарядке, когда на долину обрушился удар ураганного ветра. Этот удар — неожиданный, жестокий — был нанесен без предупреждения и, что самое удивительное, остался единственным.

Деревья согнулись, скрипя и стеная. С елок посыпались шишки. Провода электропередачи жалобно запели.

— Сейчас что-то будет, — сказал Брошек, просовывая голову в ворот свитера.

И в следующую секунду, стремительно подскочив к Пацулке, треснул его по загривку. Потому что Пацулка задыхался. Но не от смеха. Видно, он по своему обыкновению что-то жевал, и кусок попал в дыхательное горло. Посинев и судорожно хватая ртом воздух, он отчаянно махал руками, как раненая птица крыльями.

Насмерть перепугавшийся Брошек размахнулся, чтобы нанести второй спасительный удар. Однако Пацулка, яростно сверкнув глазами, ловко уклонился и ответил по всем правилам военного искусства: его удар был молниеносен и попал точно в цель. А именно — прямо в ямку, известную под названием «солнечное сплетение». Брошек скрючился от боли.

— Ты что, спятил? — простонал он.

— Я?! — взревел Пацулка. — Вон! Идиот! Гляди! Дверь!

Теперь, для разнообразия, чуть не задохнулся Брошек. Ибо одинокий порыв ветра (грозное предзнаменование грядущих четверговых гроз) настежь распахнул дверь часовни.

— Как это могло случиться? — прошептал Брошек. — Как?

— У-у! — зловеще протянул Пацулка.

Этим он хотел сказать, что ночью в часовне кто-то побывал. Ведь накануне вечером они своими руками тщательно заперли дверь. Правда, всего лишь на деревянную щеколду, которую и ребенок мог легко повернуть. Ребенок, но… не ветер.

— Может, щеколду сорвало с гвоздя? — неуверенно предположил Брошек.

— Пффф, — презрительно фыркнул Пацулка.

На протяжении последующих трех минут — то есть еще до завтрака — была объявлена тихая тревога и проведено блиц-совещание. Все как один согласились, что после завтрака надо бежать в часовню, соблюдая при этом особую осторожность, чтобы, не дай Бог, не вызвать подозрений у родителей. Но как, каким способом?

— Как дети, — сказала Ика. — Мы с Каськой будем перебрасываться мячом, постепенно приближаясь к часовне, и как бы случайно закинем его внутрь. Никого не удивит, что вслед за нами вся ватага детишек ввалится в открытую дверь.

— Умница, — сказал Брошек. — Значит, так: я дежурю, не упуская из виду девочек, Влодек проверяет, на месте ли Тощий и Толстый, Пацулка по пути за газетами выясняет, как дела у автомобилистов.

Пацулка сердито запыхтел в знак протеста.

«Да вы что? — можно было прочитать в его взгляде. — Наконец-то начинает что-то происходить, а я должен идти за газетами?»

— Ничего не попишешь, Пацулка, — решительно сказал Брошек. — Порядок есть порядок. Придется тебе пойти. Заодно, — добавил он, — поглядишь, не завезли ли в ларек «раковые шейки».

Пацулка явно смягчился.

— И-и-и, — махнул он рукой и сердито буркнул: — Взятка.

Ни от кого не укрылось, что сердится он теперь уже на себя. Предложение поинтересоваться ситуацией с «раковыми шейками» действительно попахивало подкупом, и все это понимали. Однако отказаться у Пацулки не хватило сил.

Итак, сразу же после завтрака Пацулка отправился за газетами. Короткие его ноги заработали весьма энергично. Мало кто мог бы за ним угнаться.

Влодек якобы пошел прогуляться по опушке. Путь его, разумеется, пролегал мимо сарая и палатки. Ему повезло: полог палатки был слегка приподнят, и из-под него торчали две огромные ножищи. Следовательно, магистр Потомок был у себя. А едва Влодек, обогнув сарай, задумался, как бы ловчее заглянуть внутрь, в окошке появилась небритая физиономия Толстого. Он смотрел прямо на Влодека с таким безразличным выражением лица, с каким смотрят на бесполезный и не заслуживающий внимания неодушевленный предмет. Влодек почувствовал себя глубоко оскорбленным.

«У-у-ух, — подумал он, — съездить бы разок по этой пиратской роже…»

Однако вести себя надлежало сдержанно и культурно.

Влодек слегка поклонился.

— Здравствуйте. Доброе утро, — вежливо поздоровался он. — Как спалось?

Толстый не ответил. Он только кивнул головой и зевнул, аж челюсти хрустнули. Влодека затрясло от злости: до чего же наглый этот бочонок сала!

И он не выдержал.

— Поосторожнее! — воскликнул он язвительно. — Так и челюсть сломать недолго.

— Моя челюсть, что хочу, то и делаю, — рявкнул Толстый и скрылся в глубине сарая.

Влодек, выйдя на луг, некоторое время наблюдал за Икой и Катажиной, которые энергично перебрасывались мячом. Пацулка исчез за поворотом дороги, ведущей в Соколицу. Брошек сидел на веранде и «читал книгу».

Влодек загляделся на девочек. Чего уж тут скрывать: на добрых пять минут он забыл о циничных преступниках, о планах «А» и «Б», системах «Д» и «ДН» и вообще обо всем на свете. Сам того не сознавая, Влодек блаженно улыбался и прямо-таки таял, словно мороженое на солнышке, а его стальной взгляд стал нежным и мечтательным. Очень уж хороша была Катажина, изящно, словно в танце, кидавшая и ловившая мяч…

Справедливости ради следует добавить, что Брошек, заступивший на дежурство и уже несколько минут дрожавший от нетерпения (когда же наконец эти девчонки доберутся до часовни!), поступил столь же безрассудно и безответственно. Он тоже загляделся на девочек и — не станем лукавить — на целых пять минут забыл о системах, планах и циничных преступниках. Сам того не сознавая, он тоже улыбался и таял, а взгляд его стал теплым и мечтательным. Очень уж хороша была Ика, изящно, словно в танце, кидавшая и ловившая мяч…

Но… всему приходит конец.

Последний раз бросила мяч Катажина. Ика в этот момент была уже метрах в трех-четырех от часовни. Она попыталась поймать мяч, но он выскользнул у нее из рук и покатился к порогу.

— Эй! — закричал Влодек. — Осторожней!

— Вы куда? — воскликнул Брошек, чтобы еще больше подчеркнуть случайность происходящего.

И оба с разных сторон кинулись к часовне, в которой уже скрылись девочки.

Через минуту все четверо замерли на пороге, словно превращенные злой силой в каменные изваяния. Но потрясло их даже не то, что преступник (или преступники?) начал действовать. В конце концов, они этого ждали. Надеялись на это. Об этом мечтали.

Но даже в самых смелых своих мечтах они не могли вообразить того, что произошло. Того, что произошло в действительности.

Преступник дал знать о своем существовании. Зевс и Гера бесследно исчезли. Но не это было самым поразительным. Этого следовало ожидать.

А кроме того, произошло нечто непредвиденное. А именно: один из постаментов был пуст, зато на другом ребята увидели незнакомую деревянную фигурку высотой около шестидесяти сантиметров, представляющую собой женщину с прижатыми к груди руками и слегка склоненной головой. Казалось, с ее губ вот-вот сорвутся тихие ласковые слова…

Все четверо, оцепенев, смотрели на фигурку. Непонятен и ошеломителен был не только факт ее появления. Ребят поразило также нечто другое. Не требовалось быть ученым или искусствоведом, доктором или магистром, чтобы понять: фигурка — дело рук талантливого художника; короче, она — прекрасна.

— Что это? — наконец с трудом выдавил Влодек.

— Какая красота! — прошептала Катажина.

Брошеку, который любил и хорошо знал настоящую музыку, захотелось сказать, что ему кажется, будто один из хоралов Иоганна Себастьяна Баха воплотился в чудесную статуэтку. Однако он промолчал. Побоялся, что его подымут на смех, — и ошибся. Ике тоже пришло в голову нечто подобное. Но она не успела высказать свою мысль вслух, поскольку в Катажине наконец проснулся холодный и трезвый ум Альберта.

— Ни до чего не дотрагиваться, — приказала Альберт. — Первым делом надо проверить, не подвели ли наши системы.

Брошек быстро попятился к двери и встал на пороге. Надо было следить, чтобы никто не помешал Альберту.

Альберт тем временем молниеносно взобралась на башенку.

— Так и есть, — послышался сверху ее печальный голос. — Акустический сигнал не сработал. Шарик сместился.

Ика тихонько прыснула. Нервное напряжение предшествующих минут требовало разрядки.

— Хи-хи, — засмеялась она. — Надутый шарик нас надул!

Альберт легко спрыгнула вниз.

— Внимание! — быстро проговорил Брошек. — Тощий на горизонте! И Толстый тоже! — добавил он через минуту.

Альберт наклонилась к широкой щели в стене и раздвинула доски.

— Поторопись, Альберт! — возбужденно прошептал Брошек. — Они идут сюда.

У Альберта задрожали руки. Но она хотела во что бы то ни стало проверить, не подвела ли фотоловушка. Девочка посильнее дернула одну из досок. Раздался глухой треск… Через секунду Альберт выпрямилась и отскочила к двери.

— Аппарат что-то зафиксировал, — успела шепотом сообщить она.

В этот момент на пороге часовни появился Тощий.

Он, видимо, очень спешил и дышал тяжело и хрипло. Из-за его спины выглядывала равнодушная физиономия Толстого. Брошеку показалось, что на этой тупой физиономии промелькнула тень то ли тревоги, то ли недоумения.

— В чем дело? — спросил магистр Потомок, входя в часовню. — Что вы здесь делаете?

— Да ничего, — буркнул Влодек.

— Как это ничего? — закричал магистр.

К счастью, у девочек было наготове безотказное девчоночье оружие: наивно вытаращенные удивленные глазки, растерянные улыбки и оглушительная торопливая трескотня.

— Понимаете, у нас мячик… — Это затараторила Ика.

А Катажина подхватила:

— Мячик укатился…

И так далее, наперебой, со скоростью, превышающей скорость света

— Как покатится!

— И к двери!

— Прямо сюда!

— А мы за ним!

— Побежали за мячиком!

— Хотели забрать!

— И уже собирались уйти…

— Но тут ребята…

— Наши мальчики…

— За нами…

— Они хотели нас тут запереть!

— Не тут-то было!

Мальчики, естественно, молчали. Влодек превосходно играл роль самого старшего и самого умного и всем своим видом показывал, что считает ниже своего достоинства принимать участие в этом бабьем базаре. А Брошек просто внимательно наблюдал за происходящим.

У Толстого на лице опять появилось характерное тупое выражение. Он стоял не шевелясь и только машинально потирал подбородок; в промежутках между восклицаниями девочек слышно было шуршание щетины.

Магистр же, который опрометью примчался в часовню, будто ей угрожал пожар или еще какая-нибудь страшная напасть, вдруг пришел в отличное настроение.

Девчоночья трескотня в первый момент его оглушила. Однако нервы у него оказались крепче, чем можно было подумать.

— Эй! Тихо! — загремел он, но тут же любезно поклонился, словно принося свои извинения. — Простите! — произнес он торжественно. — Простите меня за грубость. Но я, правда, испугался за свои барабанные перепонки. Мне показалось, они вот-вот лопнут. Вы согласны, пан… пан… — обратился он к Толстому в надежде, что тот его поддержит, а заодно назовет фамилию.

Однако номер не удался. Толстый, хотя и не двигался с места и глядел во все глаза, вступать в разговор явно не собирался.

— Э, — презрительно буркнул он.

Магистр только махнул рукой.

Потом опять повернулся к девочкам — на этот раз с обаятельной улыбкой.

— Еще раз прошу прощения, — повторил он. — Но уж слишком стремительно вы сюда ворвались. А ведь эта часовня — замечательный памятник старины, — хриплый и скрипучий голос магистра вдруг стал едва ли не мелодичным, — поистине замечательный, и вдобавок, как справедливо отмечено в печати, хранит в себе необыкновенное сокровище. Так что вести себя здесь следует с величайшей осторожностью.

Брошек прищурил глаза.

— Какое еще сокровище? — спросил он. — В какой печати?

Все четверо замерли, напряженно ожидая ответа.

Даже Толстый шагнул вперед и заглянул магистру в глаза. А тот, к удивлению Брошека, именно к нему и обратился.

— У вас такой вид, — сказал он, — будто вам ничто не интересует. А между тем ваш бессмысленный взор обращен на подлинное сокровище.

Девочки, подтолкнув друг друга локтями, снова дружно затрещали:

— Какое сокровище?

— Где?

— А как оно выглядит?

— А из чего оно? Из золота?

— Из серебра?

Магистр Потомок сделал два шага вперед, торжественно простер руку и указал на деревянную фигурку.

— Из дерева, — сказал он. — Это сокровище — деревянное. Вы только посмотрите…

— Чего тут смотреть! — пренебрежительно протянул Толстый. — Подумаешь… деревяшка.

И тут ребята с изумлением увидели, что магистр на глазах чуть не воспарил в воздух: он замахал длинными руками, а его похожий на пелерину дождевик зашелестел, как огромное крыло. В воздух магистра подняла ярость.

— Слепец! — завопил он. — Вы самый настоящий слепец, если увидели в этом просто «деревяшку»! Раз уж бы ничегошеньки не понимаете, да будет вам известно, что это не только прекрасное произведение искусства, но еще и больше деньги!

— Деньги? — оживился Толстый.

— Да! — горделиво вскинул голову магистр Потомок. — Деньги! Ог-ром-ные!

— Откуда вы знаете? — наивным детским голосом спросил Брошек. — Вы уже видели эту фигурку?

Магистр на мгновение онемел.

— Я-а-а-а? — наконец выдавил он. — Видел ли я ее? Нет! — повысил он голос. — Я ее никогда не видел! Никогда в жизни!

«Чего это он так подчеркивает, что никогда ее не видел? — лихорадочно соображал Брошек. — И вообще, откуда здесь взялось это, как он утверждает, сокровище? Ведь все более или менее ценное давным-давно растищили».

Магистр с нежностью смотрел на фигурку.

— Да ведь достаточно на нее взглянуть! — продолжал он. — Это уникальная вещь! Поистине уникальная! Прекрасное творение неизвестного, но безусловно великого художника.

— Это какая-то святая, да? — осторожно спросил Влодек.

— Неважно, молодой человек, — ответил магистр. — Важно то, что сотни лет назад искусный резчик по дереву создал эту женскую фигуру. Кто она? Неизвестно. Быть может, святая Анна или святая Катажина. Повторяю, это не имеет значения. По существу, это просто женщина. Добрая, заботливая… хранительница домашнего очага. Может быть, художник изобразил свою мать, может, это портрет его жены… Для нас важна красота скульптуры, ее правда, заключенная в дереве жизнь. Вы это видите? Понимаете?

Все молчали. Брошек, вытаращив глаза, смотрел на озаренное радостью и волнением лицо тощего великана.

— А откуда, — прохрипел наконец Толстый, — откуда она взялась?

— Не знаю, — сказал магистр. — Не знаю.

— Скажите, пожалуйста, — очень вежливо и наивно спросила Ика, — если это такое уж сокровище, на него ведь кто-нибудь может позариться?

— Э, — махнул рукой великан. — Столько лет оно здесь простояло… постоит еще немного. Я читал, что сюда должна приехать комиссия, и она позаботится о его сохранности.

В этот момент издалека, со стороны Великих Гор, прикатились отголоски очередной грозы.

— Ой, гроза! — пискнула Альберт голосом испуганной Катажины. — Я боюсь! Бежим!

Все молча направились к двери. Никто особо не торопился. Гроза была еще далеко. Магистр Потомок явно медлил и без конца оглядывался, словно мысленно прощался с деревянным изображением озабоченной доброй женщины. Даже Толстый будто задумался. А наша четверка, как ни старалась, не могла скрыть беспокойства. «Что все это значит? Что это может означать?» — крутилась в юных головах одна и та же мысль.

Магистр Потомок тщательно закрыл дверь на щеколду, и все спустились вниз. Толстый скрылся в сарае, магистр — в палатке, а ребята, добравшись до веранды, молча уселись на скамейку и осовело уставились друг на друга.

— Ну? — спросила наконец Ика.

Даже Влодек беспомощно развел руками. Даже Альберт не нашла, что сказать. Первым воспрял духом Брошек.

— Пацулка идет! — сказал он с надеждой в голсое.

Действительно, Пацулка был уже близко. Маленький колобок довольно комично, но быстро и целенаправленно катился по мосту.

Первым делом Пацулка сообщил, что туристы никуда не уехали — у них неполадки со сцеплением. Они ждут механика и играют в бридж.

Пацулке пришлось произнести целых шестнадцать слов кряду, что его заметно утомило.

Потом он уже только слушал других, сощурив глаза и время от времени улыбаясь. Узнав про исчезновение Зевса и Геры, он помрачнел, однако ненадолго. Хорошее расположение духа быстро к нему вернулось, поскольку для этого были все основания: в ларек завезли «раковые шейки», чем он не преминул воспользоваться.

Наконец Брошек, который был основным докладчиком, умолк. После него взяла слово Альберт. Она коротко рассказала, что акустический сигнал подкачал, зато положение гири возле фотоаппарата указывает, что какой-то снимок был сделан.

Пацулка, оживившись, поднял кверху палец и устремил на него внимательный взгляд.

— О, — произнес он.

— Пацулка прав, — сказал Брошек. — Пока нет фотографии, говорить не о чем.

— Нелепая история! — воскликнул Влодек.

— Не такая уж нелепая, — решительно возразила Альберт. — За ней что-то скрывается.

— Интересно, где теперь Пацулкины скульптуры, — задумчиво проговорила Ика.

Пацулка улыбнулся с грустной иронией неоцененного современниками художника, который не сомневается в своем таланте, и махнул рукой.

— И все-таки, что все это значит?! — раздраженно воскликнул Брошек. — Что это за вор, который крадет жалкие, ничего не стоящие деревяшки ради того, чтобы заменить их настоящим сокровищем?

Пацулка угрожающе засопел.

— Прости, дорогой Пацулка, — спохватился Брошек. — Конечно же, твои скульптуры грешно называть жалкими деревяшками. Я просто… Но эта новая скульптура… ах, если бы ты ее видел!

Пацулка простил Брошека. И задумался. Задумался так глубоко, что угостил всех «раковыми шейками» и сам этого не заметил.

Молчание затягивалось. В Великих Горах опять загудели грозовые жернова и заплясали пока еще бледные огненные стрелы. Дождь как будто усилился.

Наконец Пацулка принял решение. Он встал, жестом приказав остальным оставаться на месте. Все поняли: ему нужно побыть одному.

— Что этот чудила делает? — изумился Влодек.

В самом деле! Пацулка направился к палатке магистра. Шел он с видом скучающего ребенка, которого ничто и никто на свете особенно не интересует, но который от нечего делать глазеет по сторонам.

Беспечно что-то насвистывая, он сунул голову в палатку.

А через минуту (на веранде все затаили дыхание) ребятам представилась следующая картина: Пацулка с магистром прошествовали к часовне и, немного постояв перед входом, вошли внутрь.

— Смотрите! — прошептала Ика, хотя ее друзья и так смотрели во все глаза.

Из сарая высунулась голова Толстого.

— Фу-ты, ну-ты, — вздохнула Ика. — Бред какой-то! Похоже, здесь все друг за другом следят.

В самом деле: Толстый вылез из сарая, уселся на завалинке и, уставившись на часовню, замер, как истукан.

А Пацулка — тоже как истукан — стоял в часовне и смотрел, смотрел, смотрел. И, вопреки своим привычкам и убеждениям, позволил крайне неприятной волне уныния на несколько долгих мгновений себя захлестнуть. К унынию примешивалась зависть, но прежде всего — неподдельное восхищение и глубокое волнение.

Деревянная женщина, склонив голову, смотрела прямо на него, а он не мог оторвать от нее взгляда. Пацулка восхищался неброской красотой и одновременно чуть не плакал от досады. «Никогда, — думал он, — никогда, даже если тысячу лет стараться и мучиться, мне такого не сделать. Но почему?»

Магистр Потомок тоже молчал. Пацулка вдруг спохватился, не выдал ли он себя. Ведь магистру достаточно было разок на него взглянуть, чтобы понять: рядом с ним стоит не изнывающий от скуки пацаненок, вздумавший от нечего делать полюбоваться деревянным сокровищем, а человек, у которого есть в этом свой интерес. К счастью, склонившийся над фигуркой магистр забыл не только о Пацулке, но и обо всем на свете.

— Теперь вы сами видите, — произнес он каким-то чужим, нездешним голосом, — сколь она прекрасна в своей простоте. Сколько простоты в этой красоте. Это поразительная… поразительная работа.

Пацулке ужасно хотелось разделить восторги магистра, но он вовремя прикусил язык. И состроил самую глупую, какую только мог, гримасу.

— Э! — это было единственное, что он сказал.

Магистр посмотрел на него вначале строго, потом с жалостью. И щелкнул пальцами.

— Эх, дети, дети! — прошептал он.

Пацулка пробормотал что-то вроде «спасибо» и потопал обратно к веранде, на которой его друзья увлеченно резались в «кинга».

Постороннему наблюдателю могло показаться, что картежники по меньшей мере обнаружили в своей компании шулера. На самом же деле вспыхнувшая на веранде ссора к увлекательной игре в «кинга» никакого отношения не имела.

— Пацулка что-то знает, — утверждал Брошек. — Держу пари: его опять осенила гениальная идея.

— Чепуха! — бросил Влодек. — Сильно сомневаюсь.

— Я тоже, — поддержала его Ика. — Влодек абсолютно прав.

— А я уверена, что так оно и есть, — заявила Альберт.

Брошека ошеломило предательство Ики — он никак не ожидал, что она поддержит Влодека.

— Ты что? — прошипел он. — Сбрендила?

— Да, — подтвердила Ика. — Сбрендила.

— Здесь все чокнутые, — сказал Влодек. — Нормальные люди не позволили бы себя втянуть в дурацкую авантюру с «циничными преступниками».

— А мы уже влипли, — сердито сказала Ика. — Вначале попались на крючок к Пацулке, потом неизвестно кто нас облапошил, и в довершение всего надул надутый шарик.

— Прошу прощения, — подчеркнуто вежливо сказала Альберт. — Не всякий эксперимент удается с первого раза. А это был эксперимент.

— Раз не удается, нечего экспериментировать, — чуть не плача от злости, сказала Ика. — Предлагаю вам с Брошеком взять в свою тепленькую компанию Пацулку и поиграть под дождем в салочки!

Влодек поддержал ее густым, словно со дна морского доносящимся басом:

— Quite right! Sure![9] Только без нас. Мы с Икой уже вышли из этого возраста.

— Давным-давно! — добавила Ика.

Брошек швырнул карты на стол. Потом встал и посмотрел Влодеку прямо в его мечущие молнии глаза.

— Что значит «мы с Икой»? — поинтересовался он. — Кто это «мы»?

— Мы! — крикнула Ика. — Я и Влодек! Если вы с Альбертом спелись, то почему нам нельзя? Чем мы хуже?!

— Чего? — спросил Пацулка.

Он стоял на веранде и отряхивался, как маленький толстенький бульдожка. И при этом смеялся. Даже, можно сказать, хохотал.

— Фру… фру… — выдавил он сквозь смех.

— Какое еще «фру»? — злобно крикнул Влодек, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Может, ты нам наконец скажешь? Ну?

— Фрустрация, — выпалил Пацулка и скрючился в беззвучном приступе смеха.

— А что это такое? — растерянно спросил Влодек.

Тут в Катажине, которая последние две минуты молчала, со страхом и отчаянием наблюдая, как ее предает подруга, и как от нее отворачивается Он, вновь проснулся рассудительный и хладнокровный Альберт.

— Фрустрация, — сказала она, — это состояние разочарованности и ожесточения, возникающее при невозможности удовлетворить свои потребности или добиться поставленной цели. И так далее.

— Ну, — сурово подтвердил Пацулка и обвел всех присутствующих на веранде взглядом укротителя диких зверей.

Мгновенно воцарилась тишина. Влодек отступил к крыльцу, Брошек сел, Катажина поглядела на Ику, а Ика — на Брошека. И первая извинилась.

— Простите, — не без труда выдавила она. — Этот чертов Пацулка, как всегда, прав. Мы ссоримся, потому что растерялись и не можем придумать ничего толкового. Не знаю, как вы, а я… короче, прошу прощения.

— Нет! — воскликнул Брошек. — Это я…

— Нет уж, это все из-за меня, — резко перебил его Влодек.

— Ничего подобного! Из-за меня! — крикнула Катажина, и все пятеро покатились со смеху.

А когда отсмеялись, Влодек так двинул Пацулку по спине, что эхо от удара докатилось до самого леса.

— Выкладывай! — потребовал Влодек. — Может, хоть ты что-нибудь понимаешь?

Сразу стало тихо, потому что Пацулка молча кивнул.

— Говори же, не тяни! — выкрикнул Брошек. — Ну, рассказывай!

Пацулка отрицательно покачал головой. Опять на мгновение стало тихо. Но на этот раз тишина была грозной и ничего доброго не сулила.

— Эй, Пацулка! — сказал Влодек.

— Гляди, Пацулка, — сказала Ика.

— Я тебе не советую… — одновременно сказали Брошек и Алььберт.

— Нет, — сказал Пацулка, — сначала фото.

— Хе-хе-хе, — язвительно рассмеялся Влодек. — С фотографией в руках всякий будет умным!

— Ты так считаешь? — задумался Брошек.

Пацулка на минуту скрылся в доме. Вернулся он с конвертом и листком бумаги. Вытащив из кармана авторучку, написал несколько слов, положил листочек в конверт, тщательно его заклеил и вручил Брошеку. Проделал он все это с самодовольным видом абсолютно уверенного в себе человека.

Даже Влодек воздержался от своих обычных шуточек.

— Понятно, — с уважением сказал Брошек. — Открыть только после проявления снимка, верно?

— Ну, — подтвердил Пацулка.

Потом все, кроме Пацулки, добровольно занявшегося приготовлением второго завтрака, снова уселись за карты.

Игра, однако, не клеилась: мысли у каждого были заняты совсем другим. Пацулка преподал им хороший урок. Вместо того чтобы злиться и искать виноватых, он спокойно и тщательно все обдумал. И пришел, по-видимому, к единственно правильному выводу. Но, не желая навязывать свое мнение остальным (а возможно, побуждая и их пошевелить мозгами), решил помалкивать, пока спрятанный в часовне негатив не будет проявлен.

«Что ж, — думал Брошек. — Посмотрим, действительно ли Пацулка у нас самый умный».

«Поглядим», — думала Ика.

«Еще не вечер», — думал Влодек.

А Катажина мысленно поклялась, что Альберт не даст Пацулке себя обставить.

Словом, все погрузились в размышления. Игра в карты была прервана по причине появления на столе молока и бутербродов, а после завтрака было уже не до игры. Катажина сменила на дежурстве Брошека. Пацулка взял корзинку (для грибов) и кусок брезента (неизвестно для чего) и пошел в лес. Остальные разбрелись по комнатам.

Брошек плюхнулся на кровать и, в поисках вдохновения, уставился на россыпь сучков на потолке. Ика забралась на чердак и пристроилась возле маленького оконца. Там ей лучше всего думалось. Влодек же слонялся по дому, старательно избегая взрослых.

Таким образом, дом погрузился в задумчивую тишину. Слышны были только шум дождя, шаги отца наверху да по временам жалобное посвистывание промокшей пичуги. Иногда за стеной робко подавал голос сверчок.

В полдень со стороны леса донесся приглушенный радиосигнал. Это Пацулка напоминал: пора заняться приготовлением обеда. Ика и Брошек, уныло вздыхая, потащились на кухню. Влодек на этот раз своих услуг для чистки картошки не предложил, чем окончательно успокоил Брошека.

Именно за этим занятием Ику и Брошека вдруг озарило. Почти одновременно.

— Я, кажется, догадываюсь… — прошептала Ика.

А Брошек, похлопав глазами, с шестисекундным опозданием завопил:

— Знаю!.. — И тут же поправился: — Кажется, знаю.

Оба недоверчиво уставились друг на друга. А вдруг это ошибка?

— Ничего не говори! — воскликнул Брошек. — Последуем примеру Пацулки. Запишем — и в конверт. А вскроем все три конверта сразу.

— Но… — заикнулась было Ика.

— Никаких «но», — твердо сказал Брошек. — Рискнем. Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— Я еще должна это обдумать, — иронически пробормотала Ика.

Но сделали они так, как предложил Брошек.

Потом начались мучения: каждого так и подмывало высказать вслух свою догадку. Поминутно то Ика, то Брошек набирали полную грудь воздуха, словно готовясь сделать признание. К счастью, оба сумели сдержаться. Едва один готов был проявить слабость, второй тут же останавливал его грозным взглядом.

Не удивительно поэтому, что обед получился весьма посредственный. Макароны чересчур разварились, суп оказался пересолен, жаркое — пережарено.

Икина мать отпустила несколько язвительных замечаний по этому поводу, но Пацулка и отец уписывали все с бешеным аппетитом, и это утешило незадачливых поваров. Мама, безусловно, добавила бы еще парочку колкостей, но со стороны Великих Гор опять донеслись раскаты грома. Больше того: они приближались, широким фронтом окружая долину.

Кроме того, произошли еще два важных события. Во-первых, отец смылся из-за стола прежде, чем от него успели потребовать очередной анекдот. Во-вторых, как только была вымыта посуда, Альберт и Влодек вручили Брошеку надписанные и тщательно заклеенные конверты.

— Есть у меня одно предположение, — застенчиво сказала Катажина.

— What will be, will be[10], — сказал Влодек далеко не так уверенно, как всегда.

— Итак, — сказал Брошек, — у меня уже пять конвертов.

— Хо-хо, — похвалил друзей Пацулка.

Потом повел всех на веранду, развернул сверток, который притащил из лесу, и тогда стало понятно, зачем он брал с собой брезент.

На куске брезента лежали две мокрые жалкие фигурки: деревянный Зевс и деревянная Гера!

— Нашел? Где? В лесу? В крапиве?! В кустах?! В сарае?! В часовне?! — посыпались вопросы.

Пацулка продемонстрировал покрытые волдырями руки.

— Крапива, — печально вздохнул он.

Но опечалился Пацулка не из-за крапивы. Им овладела грусть художника, недавно осознавшего, сколь далеко еще ему до совершенства.

— М-да, — буркнул Брошек. — Этого следовало ожидать.

— Ну да. Конечно. Ты прав, — хором сказали Альберт, Влодек и Ика.

— Теперь надо заняться снимком. Вытащить негатив и устроить новую ловушку. У меня есть план… — начала Альберт.

Никто не возражал: в этом вопросе первое слово уж точно было за ней.

План был принят; оставалось дождаться наступления темноты.

Однако еще до наступления темноты притащилась очередная гроза. «Типичная истеричка», — как сказала про нее, брезгливо морщась, Икина мама. Гроза и вправду сначала долго предупреждала о своем появлении, тарахтела то слева, то справа и никак не могла решиться, с какой стороны обрушиться на долину. Эти колебания продолжались ни больше ни меньше как с обеда до четырех часов. А около четырех «истеричка» взяла и на добрый час угомонилась. Дождь стал редким, ажурным, даже, можно сказать, веселеньким. Природа, затаившаяся было в испуге, облегченно вздохнула. Возле дома подала голос иволга, за ней дрозд, и наконец в глубине леса закуковала кукушка.

На веранде и в доме старательно «убивали время». Влодек и Брошек сели играть в шахматы, Ика решала кроссворд, Альберт не спеша (поскольку до вечера было еще далеко) оборудовала чулан под фотолабораторию. А Пацулка приготовил себе коктейль из меда, «раковых шеек», клубники, сметаны и маринованных огурцов и в сторонке меланхолично поедал эту дьявольскую смесь. Он предпочел скрыться с глаз не случайно: Катажину однажды при виде подобной трапезы чуть не стошнило. Время от времени Пацулка вытаскивал из-под скамейки Зевса с Герой и печально их разглядывал.

Поскольку гроза перестала грохотать и пугать людей, на свет Божий, кроме птичек, вылез еще кое-кто.

Пацулка первый увидел, как из дома за рекой вышли автотуристы и, посовещавшись, отправились на прогулку.

Совещались они недолго, но бурно. Одни (судя по жестам) призывали пойти в одну сторону, другие — в прямо противоположную. Все это было похоже на немой фильм. Толстый пан Краличек предлагал осмотреть часовню — во всяком случае, он упорно показывал на нее рукой; панна Эвита и пани Краличек выказывали желание пройтись вдоль реки, а пану Адольфу, похоже, было все равно.

В конце концов победу одержал пан Краличек.

Вся четверка перешла мост и начала взбираться в гору.

Пацулка, управившись наконец со своим коктейлем, толкнул локтем Ику.

Ика машинально проговорила:

— Десять по горизонтали. Восемь букв, начинается на «а». Собственноручная подпись.

— Автограф, — рассеянно сказал Брошек, атакуя слоном королевский фланг Влодека.

— Сколько раз я просила не подсказывать, когда я решаю кроссворд! — обозлилась Ика.

— Шах, — сказал глухой ко всему Брошек.

Но тут Ика тоже заметила направляющуюся к часовне компанию.

Впереди шли дамы. Белокурый торжествующий ангел с прелестным неподвижным лицом, то есть панна Эвита, держал под руку пани Краличек. И хотя пани Краличек была тоненькая, изящная и хорошенькая, рядом с панной Шпрот она явно проигрывала и казалась невзрачной и неуклюжей.

То же самое можно было сказать и про вторую пару. По соседству с красивым, безупречно сложенным паном Адольфом фигура пана Краличека как будто сужалась в плечах и распухала в бедрах, походка становилась утиной, а не отмеченная печатью мудрости физиономия казалась еще глупее, чем была на самом деле.

Ика коротко хихикнула. И вдруг посерьезнела.

— Автограф? — задумчиво переспросила она. — Может, взять у них автографы?

Брошек, завершавший матовую комбинацию, даже не услышал, о чем идет речь. Он только протянул:

— Да уж…

Ика приняла это замечание не свой счет и, не раздумывая, пошла за своим дневником.

Компания как раз поравнялась с домом. Увидев знакомых детей, все помахали им и пошли дальше.

На веранде Брошек поставил приунывшему Влодеку мат, и оба постепенно начали возвращаться е действительности. В это время на пороге сарая появился Толстый, а из палатки вылез магистр Потомок.

— Вы, очевидно, желаете, — магистр с улыбкой поклонился автотуристам, — осмотреть здешнее сокровище?

— Ах, мое сокровище, не будь таким чудовищем! — расхохотался пан Краличек. — Здорово я сказанул, а?

— Отлично, очень остроумно, — вежливо улыбнулся магистр.

— Как только они оттуда выйдут, я попрошу у них автографы, — сказала Ика.

Между тем супруги Краличек, панна Эвита, пан Адольф и пан Потомок вошли в часовню.

— Гм, — буркнула Ика. — Пацулка! Ты за ними следил. Кто предложил пойти в часовню?

— Кра… — сказал Пацулка; выговаривать фамилию полностью он посчитал слишком утомительным.

— Пацулка! — воскликнула Ика с не сулящей ничего хорошего улыбкой. — Я понимаю, ты хотел сказать — Краличек, но если не пояснишь, кто из супругов, я сделаю все, чтобы тебя съели еще в субботу.

— Пан Краличек, — совершив над собой усилие, пояснил Пацулка.

— Краличек, дураличек… — фыркнула Ика.

— Стакан, лимон — выйди вон, — серьезно докончил Брошек.

— Ого! — удивленно воскликнул Пацулка. И даже вскочил со скамейки.

И в самом деле, было чему удивиться. Из часовни, как горох из мешка, один за другим выскочили пани Краличек, панна Эвита и пан Краличек. Последним вылетел пан Адольф; смущенно улыбаясь, он широко разведенными в разные стороны руками прикрывал отступление своих друзей.

Защищал он их от гнева магистра Потомка.

Потому что магистр был разъярен.

— Что?! Да как вы смеете! — срывающимся голосом кричал он. — Как вы посмели такое сказать? Я понимаю, когда дети… когда маленькие дети… им трудно оценить… Но чтобы взрослые, зрелые, с виду культурные люди…

— Послушайте, уважаемый… — пытался остудить его пыл пан Адольф.

— Чего это он разбушевался?! — недоуменно воскликнула пани Краличек.

— Рехнулся, что ли? — встревожился ее супруг.

Одна панна Эвита вела себя так, будто ничего не произошло. Жених ее явно старался уладить неприятный инцидент.

— Послушайте, уважаемый, — повторял он. — Я инженер. Я имею право не разбираться…

— А если не разбираетесь, то по какому праву называете это чудо чепуховиной, фальшивкой, подделкой?! — петушиным голосом кричал магистр. — Это же позор! Кощунство!

И тут дала о себе знать гроза-«истеричка». Безо всякого предупреждения, в порыве всесокрушающей ярости, она обрушилась на долину Черного Камня. Мгновенно налетел вихрь, полил дождь, а на холмы посыпались пучки молний: один, второй, пятый…

Из глубины дома раздался отчаянный крик Икиной мамы. Не замедлил подать голос и отец.

— Сколько можно просить, чтобы было тихо?! — крикнул он сверху.

Но это не очень-то помогло. Бешеная грозовая атака продолжалась. Всем стало как-то не по себе. Ика пододвинулась поближе к Брошеку, Влодек попятился к стене, даже Пацулка озабоченно покачал головой. А четверка экскурсантов, втянув головы в плечи, бросилась прямиком к веранде. Возле часовни остался один магистр Потомок; с дьявольской усмешкой, воздев руки, как библейский пророк, он, казалось, яростно проклинал наглых невежд.

Первой на веранду влетела пани Краличек, за ней ее сопящий, точно бегемот, супруг, затем панна Эвита, которую, как истинный рыцарь, пытался защитить от дождя пан Адольф.

«Симпатяга!» — подумала Ика.

«Красотка!» — опять подумали Брошек и Влодек, любуясь прелестным личиком панны Эвиты.

— Что это за чудак? — смеялась пани Краличек, будто никакой грозы не было и в помине.

— Кто скажет, какая разница между чудаком и чуваком? — пропыхтел пан Краличек и загоготал.

— Прекрати, Ендрусь, ведь… — одернула мужа пани Краличек, но договорить не успела: слово опять взяла гроза.

Вспышка и последовавший за ней грохот были такими устрашающими, что все дружно присели на корточки. Даже едва различимый за сплошной полосой дождя магистр торопливо ретировался. А Толстого просто сдуло в сарай.

На пороге веранды появилась белая как мел Икина мать.

— Немедленно в дом! — приказала она. Однако, увидев незнакомых людей, повторила приглашение уже в более вежливой форме.

Все прошли в столовую. Гости вели себя чрезвычайно воспитанно. Даже панна Эвита открыла рот.

— До цего зе узасная гроза, — скрипучим голосом прошепелявила она, обращаясь к Икиной маме.

Можно было подумать, что в крышу веранды ударила молния. Икина мать онемела. Брошек и Влодек в ужасе съежились, опустив глаза. А Ика, когда прошла первая минута изумления, затряслась в приступе беззвучного смеха.

— Поздравляю! — шепнула она Брошеку. — У вашего торжествующего ангела голосок утенка Дональда.

Пан Адольф быстро смекнул, сколь неприятно поразил присутствующих голос его невесты. И, желая сгладить впечатление, начал рассказывать о забавном недоразумении, произошедшем в часовне, и о странном, мягко говоря, поведении магистра Потомка.

Собственно говоря, пан Адольф очень огорчен. Он инженер, в искусстве не разбирается, да и, стыдно признаться, оно его мало интересует. Увидев, как горячится тощий чудак, он решил немного его поддразнить и сказал, что, судя по всему, скульптура поддельная. И тут разразился скандал.

— Это ты виноват, — обратился он к пану Краличеку. — И зачем только ты нас туда потащил?

Пан Краличек возмутился и напомнил пану Адольфу, что именно тот прочитал им опубликованную в газете заметку насчет часовни, чего пан Адольф никак не мог припомнить.

Икина мама прислушивалась к разговору с любезной улыбкой, ежеминутно вставляя: «Да… да… да…»; на самом деле это означало, что думает она о чем-то другом. А думала она, естественно, о грозе (и когда только эта истеричка уберется!), и по ее взгляду Ика поняла, что мать не слышит ни единого слова.

К счастью, гроза вскоре прекратилась. Гости собрались уходить. Напоследок Ика упросила их расписаться в дневнике, а Влодек, улучив удобный момент, умудрился сфотографировать всю компанию.

Ика обратила внимание, как нежно пан Адольф относится к своей невесте (отчего он ей еще больше понравился). Пан Долек несколько раз украдкой прижимался лицом к чудесным волосам панны Эвиты и даже не поморщился, когда она снова заговорила голосом утенка Дональда.

— Долецек, — сказала она без тени улыбки, — прелестный и трогательный мальчик.

Гости распрощались и ушли.

Последнее заявление панны Эвиты так развеселило Ику и Катажину, что они добрых десять минут без умолку хохотали. Когда же кто-то вспомнил, что пани Краличек доверительно сообщила о намерении Эвиты поступить в Высшую театральную школу, общее веселье достигло апогея, и даже Пацулка восхищенно что-то пробормотал.

Одна только мама, начавшая понемножку приходить в себя, казалась встревоженной.

— Что такого интересного они рассказывали? — спросила она у дочки.

— Ты не слыхала? — нагло удивилась Ика. — Пан Адольф рассказывал про охоту на тигров.

— Любопытно, — сказала мама и ушла к себе — немного отдохнуть после пережитых в связи с грозой волнений.

А остальные провели короткое совещание, на котором обсудили подробности предложенного Катажиной плана.

Потому что сумерки уже приближались.

Негатив ждал проявления; пять конвертов ждали вскрытия; загадка ждала разгадки.

Основная задача, конечно, выпала на долю великого Альберта. Только Альберт могла вынуть негатив и вновь зарядить фотоаппарат. Однако немаловажной была задача и тех, кто должен был Альберта охранять.

План предусматривал организацию трех наблюдательных пунктов. Первый из них решено было устроить в непосредственной близости от сарая и палатки. Туда отрядили Пацулку и Ику, как «доверенных лиц» тамошних жильцов. Им надлежало прогуливаться в том районе и в случае, если Толстому или магистру вздумается заглянуть в часовню, затеять громогласную перебранку. И вообще задержать хотя бы ненадолго любого, кто попытается открыто или тайно приблизиться к часовне.

Брошек получил более сложное задание: охранять подходы к часовне со стороны леса.

Кого могло принести с той стороны? Неизвестно. Вообще-то с той стороны неприятных сюрпризов вряд ли можно было ожидать. Но, как известно, неожиданности чаще всего приходят с неожиданной стороны. И Брошек занял пост на опушке леса.

Самое же трудное задание досталось Влодеку.

По собственной просьбе (при робкой поддержке Катажины) он отправлялся в караул в ближайшую к часовне точку, а именно в густые заросли безжалостной крапивы. Этот участок, как нетрудно понять, был наиболее ответственным и наименее удосбным.

Начало операции назначили на двадцать два ноль-ноль. К счастью, эпицентр грозы переместился далеко на юг, и никакие вспышки молний не рассеивали черноты ночи.

В двадцать два ноль-ноль Альберт приступил к перезарядке фотоаппарата. С самого начала возникли непредвиденные трудности. Доски, за которыми был спрятан аппарат, сверху заклинило. Когда же Катажина попыталась раздвинуть их силой, они угрожающе затрещали и за ними, как ей показалось, что-то сползло вниз. Что именно, осталось неизвестным: решив работать исключительно ощупью, великий Альберт не захватила с собой ни фонарика, ни какого-либо другого источника света.

Наконец Катажине удалось перезарядить фотоаппарат и спрятать его обратно в тайник. Доски опять затрещали, и опять за ними что-то с хрустом сдвинулось с места.

— Тише, — едва слышно прошептал откуда-то из-за двери Влодек.

«Хорошо тебе давать советы!» — мысленно сердито воскликнула Альберт. Однако Катажина уловила в голосе Влодека тревогу и нежность и немедленно приказала Альберту заткнуться. Затем она приступила к следующему этапу работы: подключению сигнальной системы к новой скульптуре.

Сделать это было чертовски трудно. Во-первых, работать приходилось в кромешной темноте. Во-вторых, фигурку нельзя было сдвигать с места, и вместе с тем требовалось присоединить к ней систему, приводящую в действие фотоаппарат и вспышку.

Разумеется, великий Альберт заранее тщательно все обдумала. Однако путь от замысла до исполнения, как известно, сплошь и рядом далек. В особенности если составляешь план при свете дня, а осуществлять его приходится, когда вокруг черно, как в преисподней.

Наконец Альберту удалось закрепить нейлоновую леску у основания фигуры и установить в нужном положении открывающую объектив гирьку. Осталось лишь подключить вспышку.

Великий Альберт со вздохом облегчения вытерла пот со лба и взглянула на фосфоресцирующие стрелки часов. Было двадцать два восемнадцать…

«Еще только две минутки», — с радостью подумала она.

Но тут где возле часовни раз и другой хрустнула, ломаясь, сухая ветка. В ночной тишине это прозвучало как два выстрела.

— Что происходит? — загремел голос магистра.

— Это все Пацулка! — немедленно завопила Ика. — Отстань, чудовище! Чего дерешься?! Спасите меня, пан магистр!

— Потом! — послышалось в ответ. — Это не Пацулка! Это в часовне!

Огромные ножищи затопали по каменистой тропке, стремительно приближаясь.

Катажина съежилась, замерла, затаила дыхание… Ика тщетно пыталась схватить взбешенного пана Потомка за рукав.

— В чем дело? Тихо! — раздался со стороны сарая злобный голос Толстого.

Казалось, ничто уже не спасет Катажину от разоблачения, что все ее усилия и труды пойдут насмарку, и весь остроумный, тщательно разработанный план провалится, сорвется, рассыплется в прах и т. д. и т. п.

Но тут Влодек — именно Влодек! — выказал блестящее умение молниеносно ориентироваться в критической ситуации.

«Нельзя позволить этому спятившему Дон Кихоту застукать там Каську, — лихорадочно соображал он. — Он, видно, уверен, что в часовню кто-то забрался. Надо сбить его с толку. Но как? А вот как! Пускай кто-нибудь перед самым его носом выскочит из часовни. Да! И этим кем-нибудь, — принял он решение, — буду я».

И в мгновение ока проскользнул внутрь часовни.

— Прячься, — прошипел он в ту сторону, где, по его представлениям, должна была находиться Катажина.

Затем, поскольку топот раздавался уже на ближних подступах к часовне, распахнул дверь и, ловко избегая пляшущей полосы света от фонарика, нырнул в крапиву, а оттуда в густой кустарник.

Магистр, к счастью, не стал осматривать все углы часовни. Он направил луч света на свое «сокровище» и, убедившись, что оно цело и невредимо, стремглав бросился вдогонку за Влодеком.

Влодек, однако, уже был вне опасности. Перед тем как занять свой пост, он провел рекогносцировку и обнаружил прямо за часовней, на пути к обрыву, небольшой неприметный овражек. Куда теперь и скатился и замер, стараясь не дышать.

«Теперь ищи ветра в поле!» — подумал он.

Но, к своему удивлению и ужасу, услышал торжествующее восклицание магистра:

— Попался, негодяй!

Влодек съежился. Зажмурив глаза, он лихорадочно пытался понять, что означает это восклицание, но в следующую секунду произошло нечто совершенно невероятное, отчего сердце у него заколотилось как бешеное. В нескольких шагах от овражка в свете фонарика магистра промелькнул чей-то черный силуэт.

Промелькнул и исчез.

Магистр бросился за черной фигурой.

— Стой! — кричал он. — Стой, стрелять буду!

Напрасно.

Беглец, как олень, умчался в лес. Магистр погнался за ним. Крики его отдалялись и наконец смолкли в глубине леса.

Четверть часа спустя Влодек приступил к проявлению негатива.

Через двадцать минут пять пар глаз впились в вырисовывающиеся на негативе очертания знакомой фигуры.

Да, очень даже хорошо знакомой: это была фигура попавшего в фотоловушку магистра Потомка.

— Понять, — сказал Брошек.

— Ясное дело, — хором сказали Ика и Влодек.

Катажина ничего не сказала и только покачала головой.

— Я вскрываю конверты, — объявил Брошек.

Потом, называя вначале имя автора, поочередно зачитал текст, содержащийся внутри каждого конверта.

Ика: на снимке магистр. Скульптуру он поставил в качестве приманки. Влодек: на негативе магистр Потомок. Скульптура, скорее всего, его собственная. Он ее принес как приманку. Брошек: сфотографирован магистр, заменивший Зевса и Геру подлинным произведением искусства. Вывод: магистр тоже готовит ловушку для циничных преступников. Альберт: фотография и фигурка магистра. Фигурка — приманка. Пацулка: фото, магистр. Фигурка, приманка. Детектив-любитель.

Все уже готовы были рассмеяться, как вдруг в дверь чулана, где была устроена фотолаборатория, резко постучали, а затем раздался решительный голос Икиной мамы:

— Без четверти одиннадцать. В это время в нашем доме спят.

— Сейчас, мама! — крикнула Ика.

— Спокойной ночи! — угрожающе прозвучало в ответ.

— Что ж, можем друг друга поздравить, — торопливо сказал Брошек. — Никто не промахнулся. Сегодня ночью, пожалуй, новых сенсаций не предвидится. Задача на завтра: выяснить, кто подкрадывался к часовне.

— Э! — махнул рукой Пацулка.

— Ты хочешь сказать, что это невозможно? — огорчился Брошек.

— Может, какие-нибудь следы остались? — задумалась Катажина.

Пацулка только широко зевнул, демонстрируя, как ему хочется спать.

— Пацулка прав, — сказала Ика. — Сегодня мы ничего больше не придумаем. Спать! Спать, не то мама отколет такой номер, что мы животики надорвем от смеха.

И все разошлись по своим спальням. Катажина с безмолвной благодарностью пожала Влодеку руку, а он ответил ей сияющим взглядом.

Когда Пацулка заснул, Брошек приподнялся на локте.

— Влодек! Спишь?

— Нет.

— Как ты думаешь, кто это мог быть?

Минута тишины.

— Думаю, это был… ОН, — шепнул Влодек.

— И я так думаю, — прошептал в ответ Брошек. — Да, это был ОН.

Долина Черного Камня погрузилась во мрак и тишину.

Однако не все в долине в ту ночь спали.

ПЯТНИЦА: ЛИВНИ

Брошека разбудил глухой стук и далекий крик. Пацулка уже стоял у окна. За окном бушевал утренний ливень. Деревянные часы с кукушкой показывали шесть часов двадцать одну минуту. Влодек сел на кровати.

— Вы что, чокнулись? — жалобно спросил он.

— Он ранен, — сказал Пацулка.

Через секунду все трое, прижавшись носами к оконному стеклу, смотрели, как магистр Потомок с забинтованной головой колотит кулаками в дверь сарая, крича:

— Откройте! Немедленно откройте!

— Выключить Пацулку! — раздался из спальни родителей сонный мамин голос.

— Ух! — рассердился Пацулка.

— Это не Пацулка! — крикнул Брошек.

— А кто? — сонно спросил отец.

В этот момент заскрипело окно в комнате девочек. Ика, в непромокаемом плаще поверх пижамы, выскочила на улицу.

— Откройте! — опять закричал магистр и надавил плечом на дверь сарая.

— Пан магистр! Не надо ломиться! — крикнула ему Ика. — Сзади есть окно.

— Интересно, кто его так угостил? — встревоженно спросил Брошек. — Что за повязка? Почему?

Магистр исчез за сараем, но тут же вернулся. Его лицо было желто-зеленого цвета, что особенно сильно подчеркивала белизна бинта. Глаза сверкали то гневом, то отчаянием попеременно.

— Убежал? — беззвучным шепотом спросил он самого себя. И вдруг завопил: — Убежал! Догнать его! Догнать!

И, не тратя слов, приступил к делу: взвалил на спину стоявший между сараем и палаткой мопед и огромными скачками стал спускаться к шоссе. Не прошло и двух минут, как долговязая фигура скрылась за поворотом дороги, ведущей к Соколице, а через три минуты вся пятерка собралась у сарая.

Пацулка молча полез в окно. Однако четыре пары рук немедленно в него вцепились; при этом каждый кричал: «Я, я, я!» Суматоха продолжалась еще минут пять. Затем, немного успокоившись, друзья решили кинуть жребий.

Счастье, конечно, улыбнулось Пацулке. Он же, напротив, и не подумал улыбнуться — настолько был уверен, что повезет именно ему.

С быстротой спасающейся от орла змеи он протиснулся в окошко сарая.

— Стоп! — крикнул Брошек. — Надо же наконец узнать, что произошло!

И кинулся к часовне. За ним помчались Ика, Альберт и Влодек. Все четверо добежали одновременно и несколько секунд толкались в дверях, словно на подножке переполненного трамвая.

Когда они наконец ввалились внутрь, одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что произошло.

— Нету! — воскликнул Брошек.

— Нету! — прошептала Ика.

— Нету! — завопил Влодек.

Постамент был пуст!

— Сегодня ночью, пожалуй, — с безжалостной иронией и презрением процитировал Влодек, — новых сенсаций не предвидится. Так, кажется, ты вчера утверждал? — обратился он к Брошеку.

Брошек опустил глаза, потом отвел голову, а Ика, топнув ногой, посмотрела на Влодека испепеляющим взглядом.

— Задним числом все умные! — воскликнула она. — А где ты был вчера? Мы все так считали. Все храпели, когда это случилось.

— Я никогда не храплю, — обиделся Влодек.

— Ты так думаешь? — холодно спросил Брошек.

— Послушайте, — произнесла склонившаяся над тайником с фотоаппаратом Катажина. — Леска перерезана, гирька отодвинута, а к объективу прилеплен какой-то листочек. Ой! Тут что-то написано!

Она поднесла листок к глазам и, ничего не сказав, протянула его друзьям. Все поочередно молча прочли записку. Влодек так заскрежетал зубами, что Катажину бросило в дрожь, а Ика мрачно усмехнулась.

Первым обрел дар речи Брошек.

— «Ха-ха»! — прочитал он вслух нацарапанные на записке каракули. Потом, закусив губу, воскликнул: — Он нам пишет «ха-ха»! Наглец! Этот грабитель у нас еще попляшет, клянусь горами и дождем, каникулами и честью! Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

— Хватит трепаться, — оборвала его Ика. — За работу!

— За какую еще работу? — подавленно пробормотала Катажина.

— Не придуривайся, Альберт, — сказала Ика. — Нужно…

В этот момент послышался негромкий свист.

— Господи! — воскликнула Ика. — Это Пацулка! Мы оставили его одного!

Брошек с Икой помчались обратно к сараю, а Катажина, пытаясь с помощью Альберта подавить горькую обиду, приступила к демонтажу фотоловушки.

Доски, как и накануне, заклинило. Их сопротивление взбесило Катажину, и она изо всех сил рванула одну. Раздался сильный треск и шуршанье.

— Ой! Что это?! — воскликнул Влодек.

Выделяющийся на стене просмоленный прямоугольник, который ребята приняли за след от когда-то висевшей на этом месте картины, опустился вниз на несколько сантиметров. Мало того: проявив неожиданную самостоятельность, он немного отошел от стены.

В Катажине немедленно заговорил дух Альберта. Решительным жестом остановив Влодека, она вынула из тайника фотоаппарат и вспышку и сунула ему в руки. Потом осторожно отодвинула одну доску, а вторую вообще вытащила из стены. За досками был спрятан довольно большой деревянный прямоугольник.

— Не трогай! — зашипел Влодек и вдруг воскликнул: — Ой! Ну-ка поверни его к свету! Другой стороной!

Альберт прислонила прямоугольник к одному из постаментов. Прислонила просмоленной стороной — так, что другая оказалась обращена к открытой двери, откуда сочился тусклый свет: за последние несколько минут дождь усилился, постепенно превращаясь в первый пятничный ливень.

Оба замерли, разинув рты. Несмотря на то что свет был очень слабым, таинственная доска буквально расцвела засверкала, заиграла пурпуром и кобальтом, золотом и бронзой, всеми красками солнца и лета.

Потому что это была… картина!

Да! Картина религиозного содержания, написанная наивной рукой. Картина, на которой ангелы и святые застыли в неестественных позах, отделенные от общего фона четкой жирной линией. Но какое на ней царило буйство красок, как весело играли цвета! Казалось, даже старая мрачная часовня посветлела и помолодела.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — дрожащим голосом спросил Влодек.

Перепуганная Катажина и преисполненный гордости Альберт дружно ответили:

— Похоже, мы сделали открытие.

— Получается, здесь действительно хранится сокровище, — прошептал Влодек.

— Эй, вы! — донесся со стороны сарая голос Брошека. — Идите сюда!

Влодек, язвительно рассмеявшись, выскочил наружу.

— Сами идите сюда! — закричал он. — Вы сейчас обалдеете!

— Влодечек! — ужаснулась Катажина, а Альберт смерила Касиного воздыхателя суровым взглядом.

— Чего кричишь? — сказала Альберт. — Это нужно держать в секрете… до поры до времени.

Со стороны сарая уже бежали Ика с Брошеком. За ними неторопливо шагал Пацулка с самодовольной улыбкой на круглом лице. У Ики и Брошека пылали щеки, они тяжело дышали, но не от быстро бега, а от волнения.

— Представляешь, Толстый оставил в сарае все свои вещи! — не переводя дыхания, выпалила Ика. — А еще…

— А еще Пацулка нашел в сарае… скульптуру! — перебил ее Брошек.

Они вбежали в часовню.

— Чт-т-то эт-т-то з-з-значит? — пролепетал Брошек.

И замер, так же как Ика, перед новым сюрпризом, новым открытием, новой сенсацией, новым чудом. Оба зажмурились, словно ослепленные ярким солнечным светом. Брошек широко раскрыл рот. Ика немедленно опустилась на пол.

— О Боже! — простонала она умирающим голосом. — Если кто-нибудь обнаружит здесь мешок с бриллиантами, я окончательно свихнусь.

— Потрясающе! — сказал, останавливаясь на пороге, Пацулка.

Остальные изумленно на него уставились, но Пацулка этого не заметил. Он смотрел на искрящуюся яркими красками картину. И продолжал говорить!

— Потрясающе! — повторил он. — Какой колорит! Гениально! Да, да! Я никогда не сомневался, что в южной Польше ждет своего часа еще множество подобных шедевров.

— У Пацулки крыша поехала! — с ужасом прошептала Ика.

Первым пришел в себя Брошек.

— Хватит! — строго сказал он. — Если вы немедленно не возьмете себя в руки, мы тут все рехнемся. Кроме того, если нас сейчас кто-нибудь здесь застукает, все полетит к черту. Нужно посовещаться. Картину на место и домой! Быстро!

Пацулка снова стал самим собой.

— Ну, — поддержал он Брошека.

За одну минуту Альберт с Влодеком установили картину на прежнее место. Теперь она, правда, прилегала к стене не так плотно, как раньше, но человек неосведомленный вряд ли мог бы что-нибудь заподозрить. Система ловушек и все следы от нее тоже были ликвидированы.

Закрывая часовню на щеколду, Брошек задумчиво произнес:

— Дети! Шутки в сторону! Игра кончилась. Положение становится серьезным.

Озираясь по сторонам, ребята вернулись домой.

Первый ливень пятницы еще продолжался — в мгновение ока все вымокли до нитки. К счастью, этого никто не увидел. Было всего только семи часов шесть минут, и родители крепко спали.

По счастливому стечению обстоятельств мокрых друзей не заметил еще один человек.

— Положение очень серьезное, — повторил Брошек, ставя на плиту кастрюлю с молоком. — Собираемся сразу после завтрака: необходимо тщательно все обдумать.

Никто его не поддержал, никто не возразил, никто не передразнил.

И этому не следует удивляться: рядом с Брошеком в ту минуту никого не было.

Ливень прекратился во время завтрака. Он уступил место мелкому ленивому дождику. Как будто бы немного посветлело. Откуда-то со стороны Великих Гор приплыла волна холодного чистого воздуха.

— Кажется, погода меняется — поглядев на небо, сказала Ика. — Вот-вот прояснится.

— Как бы не так! Пока все только затемняется, — вернул ее на землю Брошек.

Ика покорно проглотила колкость, что в обычное время само по себе стало бы событием, однако в тот день осталось незамеченным.

Совещание началось сразу же после завтрака и, разумеется, на веранде. Открыл его Брошек, повторив свое заявление о том, что игра кончилась, и положение становится серьезным. На этот раз его слова встретили полную поддержку. А поскольку существовала вполне реальная опасность, что во время совещания все будут говорить одновременно, перебивая друг друга, а то и разругаются, председательствующим был единогласно избран Пацулка.

Оказалось, что для достижения взаимопонимания в оценке сложившегося положения требуется не так уж много времени. Все насущные проблемы были решены за какие-нибудь полтора часа, что нашло свое отражение в протоколе, который вела Катажина.

Протокол совещания

Председатель — Пацулка

Присутствовали: Ика, Катажина, Влодек, Брошек.

Секретарь: Катажина.

Пред. Пацулка предоставил слово Брошеку, который заявил, что игра кончилась, а положение серьезное. В доказательство выступающий привел ряд причин:

1) скульптура магистра Потомка была похищена;

2) вышеназванная скульптура была обнаружена в сарае, где проживает Толстый;

3) в часовне сделано новое потрясающее открытие;

4) подозреваемый в похищении скульптуры Толстый, хотя и скрылся с места преступления и временно покинул место своего пребывания, вещи оставил;

5) серьезность положения усугубляется тем, что накануне вечером вблизи часовни находилась Неизвестная Личность.

После Брошека взяла слово Ика, которая доказала, что Неизвестная Личность не могла быть Толстым, поскольку в тот момент, когда эта Личность бросилась наутек от магистра Потомка, Толстый находился в сарае и крикнул: «В чем дело? Тихо!» — что Ика слышала собственными ушами.

Затем Катажина (секретарь) обратила внимание собравшихся на тот факт, что у магистра, который пустился в погоню за Неизвестной Личностью, сегодня утром была забинтована голова, из чего следует, что Неизвестная Личность напала на магистра Потомка.

Затем выступил Влодек, который счел вполне вероятным, что с магистром Потомком произошел несчастный случай, и не менее вероятным, что Неизвестная Личность шныряла возле часовни неспроста.

Затем Брошек попросил внести в протокол следующее заявление: обнаружение пропавшей скульптуры в сарае еще не означает, что она была украдена Толстым. Выступающий, правда, в виновности Толстого уверен, однако, тщательно все обдумав, пришел к выводу, что, пока преступление Толстого не доказано, его следует считать не виновным, а только подозреваемым.

Умозаключение Брошека кратко и нечленораздельно одобрил пред. Пацулка.

Затем приступили к разработке плана действий, и после всестороннего обсуждения было решено:

а) продолжать непрерывное наблюдение за часовней;

б) проверить, не оставила ли Неизвестная Личность каких-нибудь следов возле часовни или в лесу;

в) не спешить с разоблачением Толстого; постараться его задержать не раньше, чем он попытается покинуть Черный Камень с украденной скульптурой;

г) ненавязчиво помочь магистру Потомку совершить «открытие» обнаруженной Катажиной и Влодеком картины, а затем придать этому событию широкую огласку, дабы привлечь внимание ц. п. (циничных преступников);

д) на всякий случай выяснить, что вчера вечером делали супруги Краличек, а также пан Адольф и его невеста;

е) с момента «открытия» картины установить ночные дежурства и охрану магистра Потомка, поскольку не исключено, что Неизвестная Личность ни перед чем не остановится (забинтованная голова магистра Потомка!);

ж) выяснить, по какой причине пострадала голова магистра Потомка;

з) по мере развития событий обдумывать дальнейшие шаги, согласовывая их с предыдущими.

В заключение, по неожиданному предложению пред. Пацулки, был съеден второй завтрак, после чего совещание закончилось.

Следует добавить, что председательствующий Пацулка, предвидя, каким утомительным может оказаться этот столь рано начавшийся день, приготовил второй завтрак, рассчитанный по меньшей мере на стадо носорогов. Тем не менее, хотя девочки, заботясь о своих талиях, слабо протестовали, «носороги» в мгновение ока смели со стола все подчистую.

— Это, верно, дождь так действует, — меланхолично заметила Ика.

— Ну, — поддержал ее Пацулка.

Сразу после завтрака начался второй ливень пятницы, который вселил во всех чувство безысходности. Приунывшая пятерка тупо взирала на серую завесу дождя, постепенно затягивающую долину, холмы и весь окружающий мир.

— Еще два-три таких денечка, и наводнение обеспечено, — сказала, выйдя на веранду, мать. — Видите, что с рекой?

Действительно, было на что посмотреть. До сих пор занятые своими проблемами ребята ничего вокруг не замечали. Теперь же все дружно повернули головы — и замерли от изумления.

За ночь река резко изменила свой облик. Правда, она посерела уже во вторник, а в среду вода приобрела мрачный желтовато-бурый оттенок, но при этом оставалась еще сравнительно спокойной. Вплоть до четверга оба каменистых берега были отчетливо видны с веранды, оба мостовых быка возвышались над поверхностью, а желтым волнам было еще далеко до росшего на правом берегу ракитника.

Но четверговым грозам удалось разъярить реку и разбудить в ней злые силы. Возле моста кипели два огромных водоворота, а бурые языки поднявшейся за ночь воды лизали заросли ракитника.

— Я говорила с отцом, — сказала мама. — Пожалуй, стоит подумать, не пора ли нам эвакуироваться.

— Исключено! — крикнула Ика.

— То же самое сказал отец. Он заявил, что на наводнение ему плевать, поскольку он как раз приступил к последней главе. Вот какой я получила ответ. Но хотелось бы знать, что тебя… — Поглядев на остальных, мама изменила постановку вопроса: — Что вас здесь удерживает. Диссертации, кажется, никто не пишет…

— Ах, мама, — не очень уверенно улыбнулась Ика, — мы так здорово проводим время!

— Гм, — буркнула мать. — А как именно, если не секрет?

— О, по-разному, — поспешил ответить за Ику Брошек. — Играем в карты, проявляем снимки…

— Ходим в гости, — добавил (с глупой улыбкой) Влодек.

— И вообще, — заключила Катажина, краснея как пион и проклиная в душе это свое идиотское свойство.

Мама понимающе кивнула. Глаза ее улыбались, но голос прозвучал серьезно.

— Что ж, — сказала она. — К чужим тайнам надо относиться с уважением — на этом и строится взаимное доверие. Попрошу только ни дом, ни реку не поджигать. И бегать в аптеку за пластырем мне бы тоже не хотелось. Или, скажем, за бинтами…

Всем показалось, что на последнем слове она сделала ударение. Однако поразмыслить над этим никто не успел. Мама быстро заговорила снова:

— Будем надеяться, что до настоящего наводнения дело не дойдет, и мост не обрушится. Но на всякий случай не мешает пополнить запасы в кладовке.

Пацулка одобрительно кивнул.

— Сегодня пятница, — продолжала мама, — а значит, базарный день. Прошу выделить кого-нибудь мне в помощь — я еду за покупками.

Пацулка подался вперед, явно намереваясь предложить свои услуги, но мать, подмигнув остальным, отрицательно покачала головой.

— Только не Пацулку, — сказала она с почти непритворным ужасом, — он по дороге все съест. — И ушла.

Пацулка был заметно раздосадован, Ика же напрямик заявила, что на этот раз маме изменило чувство юмора: обычно ее остроты гораздо удачнее.

Тем не менее следовало решить, кто поедет за покупками. Ика категорически отказалась сопровождать мать, но когда Брошек вскользь заметил, что в Соколице, возможно, удастся напасть на след магистра, а то и Толстого, мгновенно передумала и заявила, что готова пожертвовать собой и идет переодеваться.

И пошла переодеваться.

Через десять минут они с матерью — обе в джинсах и свитерах, обе с завязанным в «конский хвост» волосами — сели в машину и укатили. Пацулка успел дать Ике несколько личных поручений. Разумеется, он касались кондитерских изделий.

Через пять минут закончился второй пятничный ливень. Более того: случилось нечто невероятное. В первый раз с понедельника дождь на какое-то время вообще прекратился.

— At work! — воскликнул Влодек. — За работу, леди и джентльмены!

— Неужели тебе еще не надоело строить из себя английского лорда?! — буркнул Брошек.

— Не надоело! — с вызовом ответил Влодек. — А что?

— А то, что у тебя по английскому отметки хуже, чем у любого из нас! — отрезал Брошек.

Но тут же спохватился, что переборщил, и постарался смягчить свою колкость.

— Впрочем, ты тут ни при чем, — улыбнулся он. — Просто англичанка тебя невзлюбила. Она терпеть не может красавчиков. — И добавил, как бы невзначай: — У меня идея. Альберт здорово сечет английский. Поболтайте о том о сем на этом прекрасном языке. Обоим будет полезно.

— С удовольствием, — шепнула Катажина, вновь с отчаянием ощущая, как горячая волна заливает ее щеки, лоб и даже подбородок.

На этот раз, однако, покраснела она как нельзя кстати. Влодек был польщен и вновь вырос в собственных глазах. И даже, повеселев, перестал глядеть на Брошека, как боксер перед началом матча на своего соперника. А на Катажину бросил нежный взгляд, заставив ее покраснеть еще больше.

— Я тоже… — пробормотал он, — я тоже… с удовольствием.

Брошек понял, что опасность миновала.

— Ну ладно, — сказал он. — За работу, как справедливо заметил Влодек. At work, ребятушки, вперед, en avant, avanti, ragazzi! Дежурит Влодек. Пацулка с Альбертом посмотрят, не оставила ли Неизвестная Личность каких-нибудь следов. А я пошел к Краличекам и компании — постараюсь разузнать, как они провели вчерашний вечер.

И, не откладывая, отправился на другой берег.

Минуту спустя Катажина с Пацулкой зашагали в сторону леса. Влодек остался на веранде один.

Катажина раза два с тоской оглянулась, но дух Альберта быстро поставил ее на место. Ведь не кто иной, как Альберт, настоял на том, чтобы она на время рассталась с… известно с кем. Сама Катажина, конечно же, предпочла бы разыскивать следы Неизвестной Личности вместе с Влодеком.

Впрочем, и она не хуже Альберта понимала, что в этом случае ее внимание бы рассеивалось, затрудняя поиски. Поэтому она первая предложила кандидатуру Пацулки; после короткого совещания предложение было принято тремя голосами при одном воздержавшемся (Влодеке).

И в этом тоже была своя прелесть.

На мосту Брошек приостановился. Казалось, он обдумывает, сколь велика возможность наводнения — иначе зачем ему было так долго всматриваться в быстрое течение, образующее мощные водовороты у мостовых быков.

Однако на самом деле Брошек думал о том, что Ике гораздо больше идет «конский хвост», чем коса (хотя и с косой, если ее высоко заколоть, тоже неплохо), но лучше всего ей, пожалуй, было бы с короткой стрижкой. Разговоры об этом шли уже целый год, но Ика под разными предлогами уклонялась от посещения парикмахерской. Последние два месяца, правда, друзья перестали уговаривать ее остричь волосы, а это означало, что по прошествии двух последующих она — из духа противоречия — скорее всего решится на такой шаг.

Придя к этому заключению, Брошек тихонько рассмеялся и перешел на другой берег. В окне домика под красной черепичной крышей маячило лицо пани Краличек. Вежливо ей поклонившись, Брошек свернул к домику, изобразив на своей физиономии чуть заискивающую глуповатую улыбку подлизы-ученика, пытающегося угадать, чего от него хочет учитель.

Войдя во двор и не переставая улыбаться, Брошек молниеносно огляделся. И увидел роскошный пепельно-серый автомобиль, по-прежнему стоящий в сарае с поднятым капотом, и торчавшие из-под него ноги, без сомнения принадлежавшие пану Адольфу.

Против открытой двери сарая на маленькой терраске сидела панна Эвита, которую Брошек впервые увидел улыбающейся; улыбка ее предназначалась маленькому, похожему на клубок шелковистых золотых ниток спаниельчику, которого она держала на коленях. Щенок, тоненько повизгивая, тщетно пытался ухватить панну Эвиту за ее прелестный носик.

— Гадкий сценоцек, — нежно ворковала панна Эвита, — невоспитанный, просто невозмозный. Ну поцему ты такой оцаровательный и такой гадкий?

— Добрый день. — Брошек шаркнул ногой и поклонился поочередно панне Эвите, ногам пана Адольфа и, наконец, пани Краличек в окне. — Я иду за газетами и на почту, — сказал он. — И подумал, что не мешало бы к вам зайти и спросить, не нужно ли чего. В ларьке или на почте.

Пан Адольф, видимо, был не в духе, что — принимая во внимание его занятие, — не вызывало удивления.

— На почте? Это еще зачем? — простонал он из-под машины. — Наша почта не здесь, а в Выдмухове. Какой черт нас тут держит?

— Ты зе сам говорил, Долек, — сказала панна Эвита, — сто не церт, а сцепление.

Долек пробормотал что-то невразумительное, а панна Эвита опять принялась сюсюкать над своим песиком. Брошеку почему-то стало неловко. Панна Эвита была потрясающе хороша: лицо ее освещала сияющая улыбка, глаза блестели, волосы казались золотистее самого настоящего золота… Но голос…

— Может быть, вам нужны газеты или еще что-нибудь, — не сдавался Брошек.

— Коли уж он так любезен, — раздался в глубине дома страдальческий голос пана Краличека, — пусть принесет полдюжины пива.

— Ендрек!

Это прозвучало, как удар бича. Пани Краличек была особой решительной.

— Нет так нет, — покорно, хотя и не без затаенного раздражения сказал пан Краличек. — Но во всяком случае пускай купит два фонарика. Или три.

— Одного тебе мало, Ендрусь? — уже мягче спросила пани Краличек.

— Мало! — крикнул Ендрусь и высунулся в окно. — Вечно кто-то куда-то засовывает мои вещи, а потом человек в темноте разбивает себе голову.

Брошек уставился на пана Краличека, не в силах вымолвить ни слова, даже поздороваться. Вид у веселого толстяка был весьма жалкий: левый заплывший глаз украшал синяк великолепного сине-зеленого цвета, правая щека была исцарапана, словно он брился бороной, на подбородке красовался второй синяк — поменьше, чем под глазом, но тоже очень внушительный.

Брошек с трудом прокашлялся.

— Ого! — воскликнул он наконец. — Что случилось?

— Ничего. Сам видишь, — вздохнул пан Краличек. — Жажда меня вчера, понимаешь, замучила. Компанию мне никто не захотел составить, и потопал я один выпить пива. Естественно, кто-то из моих дорогих друзей куда-то задевал мой фонарик. И на обратном пути я впотьмах врезался мордой в кусты. Вон там, за мостом.

— Кто-то задевал! — язвительно крикнул пан Адольф из-под машины. — Сам небось оставил в городе.

— Ничего подобного! — вспылил пан Краличек. — Взял я его. Я точно помню.

— Ендрусь! — строго сказала пани Краличек. — Твоя память…

— Но на этот раз…

— Не кричи! — с улыбкой произнесла пани Краличек, и бедный Ендрусь немедленно замолчал.

— Нехоросый Ендрусь пугает мою собацку, — обиженно сказала панна Эвита, потому что спаниель испуганно взвизгнул.

— Я плохо вижу в темноте, — пожаловался пан Ендрусь, — но Долек со мной идти отказался, хотя сам тут же куда-то слинял.

Неведомая сила вытолкнула пана Адольфа из-под машины.

— Ну, знаешь! — завопил он. — Я мотаюсь по всей округе в поисках механика для твоей машины, а ты на меня же всех собак готов повесить! Только из-за того, что я не потащился с тобой дуть какое-то паршивое пиво!

— А где он, твой механик? — глупо хихикнул пан Ендрусь. — Его тоже я потерял?

— Постыдился бы, Ендрусь! — одернула его пани Краличек.

Пан Адольф только молча смерил приятеля уничтожающим взглядом и снова исчез под машиной. Но, похоже, руки у него сильно дрожали, и он что-то не то сделал: двор вдруг огласился отчаянным ревом клаксона.

Звук был устрашающий. Пан Краличек так и присел, его жена поморщилась и заткнула уши, а самая чувствительная из всех панна Эвита вскочила, выронив спаниеля.

Щенку, вероятно, нечасто удавалось вырваться на свободу, поэтому он, радостно завизжав, опрометью куда-то помчался.

— Лови его! — крикнула пани Краличек.

— Дерзите его! — закричала Эвита.

Однако собачка, ловко сманеврировав, проскользнула между растопыренными руками панны Эвиты и Брошека и, протиснувшись в дырку в заборе, с веселым лаем понеслась по круто спускающейся вниз дорожке.

Брошек мгновенно понял, куда мчится опьяневший от счастливого ощущения свободы щенок, и на секунду оцепенел. Однако тут же пришел в себя и кинулся за ним. С разбега перемахнув через забор, он в несколько скачков догнал спаниеля. И, точно вратарь на низкий мяч, бросился на него и бесцеремонно схватил за хвост и задние лапы. Щенок жалобно заскулил, а лицо приближающейся панны Эвиты исказила злобная гримаса. Когда же, подбежав к поднимающемуся с земли, бледному от волнения Брошеку, она увидела, что тот поймал собачку буквально в метре от обрывистого берега реки, прямо над тем местом, где бурлил один из грозных водоворотов, то просто разрыдалась.

— Бозе мой, Бозе мой! — запричитала она сквозь слезы.

Потом схватила собачку на руки. Потом обняла Брошека за шею и… принялась осыпать его лицо жаркими благодарными поцелуями.

Брошек замер. В голове у него была полнейшая пустота. На щеках и лбу горели поцелуи. В лицо ударял крепкий запах духов.

В этот самый момент опять заревел клаксон, но не в сарае, а на мосту.

Там остановилась возвращающаяся с базара машина. Из окна высунулась Икина мать; сидевшая рядом с ней Ика напряженно глядела прямо перед собой.

— Эй, Брошек! — крикнула мама. — Можешь не ходить за газетами. Я все купила. Ну и… прими мои поздравления!

И машина, проехав по мосту, начала взбираться на другой берег.

Брошек не без труда уклонился от дальнейших изъявлений благодарности.

И повернул к дому.

Обычно расстояние от моста до дома он преодолевал за четыре минуты.

Однако на этот раз — хотя ему было о чем рассказать, и новости он нес поистине сенсационные, — Брошек едва переставлял ноги.

Дорога заняла у него чуть ли не четверть часа.

Уже пробило двенадцать, а следовательно, пришла пора заняться обедом.

В тот день кашеварили Катажина с Пацулкой. Тем не менее, когда Брошек доплелся до дома, он застал всех друзей на кухне. Из кухонного окна были видны как сарай, так и часовня, поэтому Влодек мог без зазрения совести покинуть свой пост на веранде, чтобы помочь Катажине чистить картошку. Ика, естественно, к ним присоединилась. И в этом тоже не было ничего удивительного: все, кроме Влодека, сделали небезынтересные открытия, которые следовало немедленно обсудить. Поэтому, несмотря на протесты Пацулки, компания собралась на кухне, где начались страшная кутерьма и дикий галдеж, достигшие апогея, когда Ика сообщила, что Брошек на берегу целовался с очаровательной панной Шпрот.

— Может, он любит рыбные консервы? — хихикнул Влодек. — Впрочем… — И осекся.

— Что «впрочем»? — спросила Ика, и голос ее опасно дрогнул.

Влодек счел за лучшее не продолжать и сосредоточил все свое внимание на очередной картофелине. На мгновение воцарилась тишина, которую Пацулка встретил вздохом истинного облегчения.

Именно тогда в кухню вошел Брошек.

— Что слышно? Как дела? Вы не представляете, — выпалил он, вымученно улыбаясь и не глядя никому в глаза, — сколько интересного я узнал. Просто не представляете!

— Не представляем? — с холодным презрением процедила сквозь зубы Ика.

— Я что-то видел, я что-то слышал, — пропел Влодек.

— Угу, угу, — подхватил Пацулка.

Альберт смотрела на Брошека возмущенно и негодующе. Ика принялась энергично резать лук для салата. Однако Альберт отлично понимала, что слезы на глазах ее ближайшей подруги не только от лука. Поэтому в ее сердце вспыхнул гнев, и этот гнев был страшен, ибо ему сопутствовало отвращение к безнравственной личности.

— Ничего не может быть хуже, — сказала Альберт, глядя Брошеку прямо в глаза, — если дурные наклонности начинают проявляться уже в младенческом возрасте.

— Ха-ха, — добавил Пацулка.

— Чего вы от меня хотите? — спросил Брошек, чувствуя, что его бросает то в жар, то в холод.

Альберт приблизилась, ткнулась носом в его щеку и, принюхавшись, брезгливо поморщилась.

— От него разит духами! Духами «Шанель»! — со знанием дела сказала она. — Стыд! Стыд и позор! Панна Шпрот очень хороша, не спорю. Но целоваться с этой куколкой на берегу реки, среди бела дня, под самым носом у бедного жениха и у всех на глазах…

От такой вопиющей, такой чудовищной несправедливости Брошек на некоторое время утратил способность соображать, говорить и тем более защищаться. Просто молча стоял, попеременно бледнея и краснея.

— Оставь его в покое, Альберт, — сказала Ика. — Пусть целуется с кем хочет. Здесь это никого не интересует. — Голос ее задрожал, но она с вызовом повторила: — Никого!

— Да вы что! — наконец обрел дар речи Брошек. — С ума посходили? Я и не думал с ней целоваться! Это собака… то есть она меня поцеловала… я спас ее собаку. Иначе она б утонула. Ну и она начала меня целовать… но я… я…

— Бедненький! — с убийственной иронией перебила его Альберт. — Он даже на минуту не может выйти один из дома — немедленно попадает в странные переделки! Пожалуй, надо подыскать ему хорошую няню, — с жестокой улыбкой продолжала она, — пускай оберегает его от преследований разнузданных поклонниц!

— Эй, ты, Каська! — крикнул Брошек с таким выражением лица, что Катажина испугалась, а Пацулка поспешил оттащить ее в сторону. — Я постараюсь об этом забыть, Альберт, — сказал Брошек, огромным усилием воли беря себя в руки.

Но тут Ике окончательно отказала выдержка. Она подскочила к Брошеку и спросила, сверкая почерневшими от ярости глазами:

— О чем это ты постараешься забыть? О своих приключениях у реки? О своей лжи? О своей наглости?

— Послушай… — начал Брошек.

— Не желаю ничего слушать! — крикнула Ика и убежала.

Убежала, как поступила бы на ее месте всякая девчонка, которой хочется выплакаться в одиночестве.

— Подождите нас, — сказал после долгого молчания Брошек. — Мы сейчас вернемся.

Пацулка только презрительно пожал плечами — мол, охота же заниматься такими глупостями! — и категорическим тоном потребовал оливковое масло для салата. Затем окинул взглядом знатока отличный кусок говяжьей вырезки и принялся его разделывать.

Брошек прошел по всем комнатам, заглянул даже на чердак. Ики нигде не было. Наконец он нашел ее на веранде. Она не плакала. Она была очень занята: пришивала к босоножке оторвавшуюся пряжку. И держалась так, точно ничего не произошло. На Брошека она не обратила никакого внимания.

Глаза и нос у нее, правда, были красные.

— Ика! — сказал Брошек. — Даю тебе честное слово: щенок чуть не свалился в реку. Я его спас. А она… ну, в общем…

Ика молча боролась с иголкой, не желавшей протыкать кожаный ремешок.

— Ой! — вскрикнула она, потому что иголка, проткнув наконец толстую кожу, вонзилась ей в палец.

— Дай сюда, — сказал Брошек и, несмотря на сопротивление, мягко, но решительно отобрал у Ики босоножку. — Ты прекрасно знаешь, — продолжал он, умело, как заправский сапожник, прикрепляя пряжку к ремешку, — что моему честному слову можно верить. В герои-любовники я не гожусь, блондинки мне не нравятся. Она просто поставила меня в идиотское положение.

— Послушай, — немного смягчившись, сказала Ика, — я не понимаю, чего ради ты передо мной оправдываешься. Меня эта история ни капельки не интересует.

Брошек поднял голову и посмотрел Ике прямо в глаза. «Почему ты постоянно надо мной издеваешься? Неужели так уж приятно меня мучить?» — спрашивал он взглядом, полным печали. Но Ика уже улыбалась. Она опять стала такой, как всегда: немного далекой, немного насмешливой и очень близкой.

— Спасибо за босоножку! — воскликнула она, вскочив со скамейки, и звонко рассмеялась. — Все, довольно об этом! Пошли на кухню — есть о чем потолковать.

На кухне их ждали с нескрываемым нетерпением. Катажине уже давно стало жаль Брошека, и она корила себя за дурацкую альбертовскую привычку, невзирая на лица, резать жестокую правду. А тут еще Влодек признался, что видел всю сцену от начала до конца и полностью подтверждает ее случайный характер.

Пацулка сердито покосился на Влодека и покачал головой, явно не одобряя его попытки утаить истину, однако никак больше своего осуждения не выразил: он был занят приготовлением приправы для супа и не счел возможным отрываться от этого важного дела. Зато Катажина пришла в страшное негодование и чуть было не процедила нечто весьма неприятное сухим тоном Альберта. Но как раз в эту секунду она поймала на себе восхищенный взгляд Влодека, отчего гневные слова застряли в глотке, и она немедленно обо всем забыла.

Когда Брошек и Ика вошли в кухню, приправа была уже готова, а Влодек дочищал последнюю картофелину. Все сделали вид, будто ничего не произошло.

— Итак, — начал Брошек, — кто что интересного может рассказать? По поводу наших дел, — торопливо добавил он, опасаясь, как бы кто-нибудь не вздумал вернуться к идиотской теме поцелуев панны Шпрот.

Но на этот раз он зря беспокоился. Как Ика, так и Катажина с Пацулкой немедленно состроили важные и загадочные мины.

— Давайте, — сказала Ика. — Начинают Катажина и Пацулка.

— Нет, нет! — с притворной скромностью возразила Катажина. — Ты первая.

— Я могу подождать, — сказала Ика, но Катажина тут же воскликнула:

— Я тоже могу подождать!

— У-ух! — рассердился Пацулка и, поставив кастрюлю с картошкой на плиту, кинул туда целую горсть укропа. Потом подошел к своей куртке, висевшей на двери, вытащил из кармана какой-то предмет и, положив его перед Брошеком на стол, невозмутимо приступил к приготовлению салата.

— Что это? — спросил Брошек.

— Ты разве не видишь? — нахально удивилась Альберт. — Помятый фонарик с разбитым стеклом. Похоже, его использовали вместо молотка или… — она выдержала эффектную паузу, — или дубинки!

Брошек так и подпрыгнул.

— Где вы это нашли? В лесу?

— В лесу, — ответила Альберт с гордой улыбкой.

— Там, где пробежала Неизвестная Личность? — возбужденно спросил Брошек.

— Ну, — подтвердил Пацулка, бросив на явно взволнованного Брошека быстрый взгляд.

Однако Брошек проявил незаурядную выдержку. Он еще не был уверен, что напал на верный след, и решил задать дополнительный вопрос, от которого многое зависело.

— А не фонарик ли это магистра Потомка случайно?

Ика решительно замотала головой.

— Нет, нет. У магистра квадратный, туристский. Совершенно другой.

Тогда Брошек встал и оглядел всех присутствующих с таким серьезным выражением лица, что даже Пацулка на миг оторвался от салата.

— А теперь послушайте меня, — сказал Брошек. — Я был в доме, где остановились супруги Краличек, пан Адольф и… — он запнулся, — его невеста. Там я узнал, что вчера вечером пан Краличек уходил из дома. Пошел, как утверждает, выпить пива. А вернулся с изукрашенной физиономией, потому что вроде бы кто-то задевал его фонарик, и на обратном пути он в темноте врезался мордой в кусты боярышника за мостом.

Влодек присвистнул.

— Интересно, — сказала Альберт. — Очень интересно!

— Это еще не все, — возбужденно продолжал Брошек. — Как я выяснил, пан Адольф тоже уходил вечером из дома. Якобы за механиком. Но, видно, механика не нашел, поскольку сейчас сам лежит под машиной и возится со сцеплением.

— О, — многозначительно сказал Пацулка.

Однако девочки недоверчиво переглянулись.

— Чепуха, — сказала Ика.

— Пан Адольф? — возмутилась Катажина.

— Преступники такие не бывают, — убежденно заявила Ика.

— Я считаю, — заключила Катажина, — что подозревать его просто глупо.

Пацулка сердито открыл банку со сметаной. Попробовал ее и немного смягчился. Поглядев на растерянные физиономии мальчиков, иронически хихикнул. И наконец высказался. Прозвучало это так

— Хе-хе-хе…

— Это еще почему? — возмутились девочки.

Влодек с горькой иронией рассмеялся.

— Дамы удивлены? — спросил он в пространство.

— Страшно удивлены, — сухо бросил Брошек. — Как можно подозревать такого красавчика?

— Воистину, — ехидно засмеялся Влодек. — Подозрения заслуживают только косоглазые, горбатые, пузатые, кривобокие, косматые и вообще только уродливые и несимпатичные…

— Это все? — угрожающе спросила Ика.

Влодек молча поклонился и повернулся к обществу спиной.

— У меня пока все, — холодно произнес Брошек. — И тем не менее я считаю, что следует связать историю с фонариком, по-видимому, оставленным в лесу Неизвестной Личностью, с пропажей фонарика, принадлежащего пану Краличеку. Тем более что ни очаровательного пана Адольфа, ни придурковатого пана Краличека вчера вечером не было дома. И ни у одного из них, похоже, нет алиби.

— О, о, о! — многозначительно произнес Пацулка и погрузился в глубокую задумчивость.

Задумались и остальные. На улице начинался третий ливень пятницы, а в кухне воцарилась сосредоточенная тишина.

Через минуту или две тишина была нарушена легким потрескиваньем, которое постепенно становилось все более громким и даже угрожающим. Правда, шум бьющихся к оконное стекло дождевых струй заглушал этот звук, поэтому довольно долго никто не обращал внимания на то, что происходило на раскаленной плите. Но еще через несколько минут все ощутили какой-то странный запах. Пацулка машинально втянул носом воздух и… все понял.

Кухня огласилась его диким воплем:

— Бифштексы!

Пацулка не ошибся. Над большой сковородой, на которой жарилось четырнадцать ломтей мяса (великолепная говяжья вырезка!), вился отвратительный голубоватый дымок.

Чад быстро распространился по кухне, а затем и по всему дому.

— Это опять Пацулка? — три минуты спустя спросила с порога кухни Икина мать.

— Нет, мама, — сказала Ика. — Это всего-навсего бифштексы.

— Жаль, — вздохнула мама. — Мне казалось, они должны были быть к обеду.

Никто ей не ответил. Дежурные повара молчали от смущения, остальные — из солидарности.

У Пацулки впервые за много лет на глаза навернулись настоящие слезы.

Тогда Икина мама весело улыбнулась, обняла Пацулку и погладила его белобрысую вихрастую голову.

— Не горюй, Пацулка, — ласково сказала она. — Мы не сомневаемся, что ты великий кулинар. А к обеду вполне можно изжарить яичницу.

Пацулка взял себя в руки и согласно кивнул. Сознание вины, однако, во второй раз за этот день заставило его заговорить.

— С луком, с колбасой или шкварками? — деловито осведомился он.

— С колбасой, — сказала мама и ушла.

Тогда Пацулка заговорил в третий раз, что выходило уже за всякие рамки.

Он произнес следующую фразу:

— Я ему этих бифштексов никогда не прощу!

Однако кому не простит, объяснять не пожелал. Закусив губу, он сердитым жестом приказал Катажине заправить суп, перемешать салат и снять наконец с огня компот, а сам занялся приготовлением яичницы: порезал аккуратными кубиками деревенскую, пропахшую можжевеловым дымом колбасу и приступил к следующему этапу сложного процесса, конечной целью которого должен был стать шедевр кулинарного искусства под названием «яичница с колбасой».

— Он ничего больше не скажет, — вздохнул Брошек. — Незачем даже расспрашивать — пустая трата времени.

— А мне когда-нибудь позволят сказать хоть слово? — обиженно спросила Ика.

Гибель бифштексов смутила и огорчила не только Пацулку. Поэтому Икин вопрос остался неуслышанным. Катажина колдовала над кастрюлей с супом, Влодек перемешивал салат, а Пацулка сосредоточил все свое внимание на приготовлении яичницы.

— А я, — сказала Ика, — видела Толстого.

— Да? — вежливо сказал Брошек. При этом лицо его сохраняло отсутствующее выражение: он, подобно Катажине и Влодеку, напряженно размышлял, кого имел в виду Пацулка.

Равнодушие слушателей довело Ику до тихого исступления.

— В конце концов, это не так уж и важно, — прошипела она. — Я всего-навсего видела Толстого… правда, при довольно странных обстоятельствах…

— Да? — повторил Брошек, постепенно приходя в себя.

— Ну и что? — рассеянно сказал Влодек. — И где же ты его видела?

— На дороге в Соколицу, — ледяным тоном ответила Ика. — Он ехал на мотоцикле «Нортон», пятисотка… если вас это интересует.

Брошек уставился на Ику и захлопал глазами.

— Что ты сказала? — пробормотал он.

Ика прошлась по кухне, понюхала суп, взглянула на салат и осторожно обогнула Пацулку. Потом, чувствуя на себе взгляды трех пар загоревшихся от любопытства глаз (кроме Пацулкиных), торжествующе улыбнулась.

— Я сказала, — отчеканила она, — что Толстый на мотоцикле ехал в Соколицу. Потом я его потеряла, но через полчаса снова увидела. На почте. Он заказал срочный междугородный разговор. Хотите знать, откуда мне это известно? — ухмыльнулась она. — Окошко номер два сообщило: срочные на нашей почте заказывают не больше трех раз в год. А знаете, с кем я потом увидела Толстого?

— Да говори же ты наконец! — крикнула Катажина. — Не тяни резину!

Ика важно покачала головой, внимательно наблюдая за тем, как Пацулка взбивает четырнадцать яиц с небольшим количеством муки, сметаны, молока, сырого лука и мелко порезанного чеснока.

— Думаете, это важно? — с притворной скромностью сказала она. — Перед отъездом из Соколицы мама вспомнила, что в доме нет аспирина, а в такую погоду он может понадобиться. И свернула к аптеке. Но на стоянке не было места, и мы поставили машину за аптекой. А оттуда виден задний вход в отделение милиции. И там, — все с большей горячностью говорила Ика, — там стоял Толстый и разговаривал с… капралом Стасюреком! — торжествующе закончила она.

— Что?! — крикнул Брошек. — Толстый разговаривал с милиционером?

— Да. С капралом Стасюреком. А потом что-то ему передал… из рук в руки… украдкой. И оба огляделись, проверяя, не следит ли за ними кто-нибудь.

— Откуда ты знаешь? — недоверчиво спросила Альберт.

— Видела, — ответила Ика.

— Ну и что? — допытывался Брошек. — На что это было похоже? Что тебе эта сцена напомнила?

Ика задумалась. Потом, поколебавшись, уверенно ответила:

— Мне это напомнило карикатуру из сатирического журнала: чиновник берет взятку у антиобщественной личности.

— Чепуха! — сказал Брошек.

— Что?! — закричала Ика. — По-твоему, это чепуха?

— Вон! — рявкнул Пацулка.

Все молниеносно выкатились из кухни. Никому не хотелось, чтобы яичницу с колбасой постигла участь бифштексов.

— Клянусь, — сказала Ика, — это выглядело именно так. Как будто Толстый совал Стасюреку взятку.

— Все может быть, — сказала Катажина.

— Н-да, — задумчиво произнес Влодек.

Однако обсудить эту новость не удалось. Сверху, из отцовской комнаты, донесся громогласный вопль:

— Е-е-е-е-е-е-есть!

Одновременно Икина мать, тоже очень громко, сообщила, что «кто не хочет, пускай не обедает, но стол уже накрыт, и люди ждут».

Брошек еще успел сказать, что это сообщение следует дополнительно обдумать, но его уже никто не слушал. Катажина принесла из кухни суповую миску, Влодек помог ей разлить суп по тарелкам, и все (за исключением Пацулки) набросились на еду.

Ибо, как оказалось, все страшно проголодались.

Когда Катажина собрала пустые тарелки, на пороге столовой появился Пацулка. Обеими руками он держал обернутую полотняной тряпкой ручку огромной сковороды.

— Какой запах! — восхитился Икин отец. — Что это?

И тут произошло нечто почти невероятное, наверняка не отмеченное в анналах истории. А именно: пять человек (то есть Икина мама, Ика, Катажина, Влодек и Брошек) произнесли одновременно одни и те же слова:

— Яичница с колбасой!

— Внимание! — сказала мама. — Шестнадцать букв. Шестнадцатая буква алфавита — «о». Считаю до трех. Каждый задумывает желание и на счет «три» называет вслух какой-нибудь цветок на «о». Внимание, все готовы?

Через некоторое время все кивнули.

— Раз, два, три! — воскликнула мама.

— Орхидея! — опять в один голос крикнули Икина мама, Ика, Катажина и Брошек.

Влодек молчал, глупо разинув рот, а остальные (то есть Икин отец и Пацулка) при всем желании не могли бы произнести ни слова, поскольку оба очень любили яичницу с колбасой.

— Разве орхидея — цветок? — недоверчиво спросил Влодек.

Икина мама, которая была (и остается) одним из самых известных в стране ботаников, не замедлила пояснить:

— Орхидея — красивое декоративное растение с цветами разнообразной величины, формы и окраски; латинское название orchidaceae.

— А я, — заявил погруженный в свои мысли отец, — всем орхидеям предпочитаю яичницу с колбасой.

— Приятно слышать, — ответила мать. — Ну, а кто что загадал?

— Я, — сказала Ика, — загадала, чтобы в воскресенье было солнце.

— И я! — воскликнул Брошек.

— И я, и я! — хором сказали Катажина и Влодек.

Икина мама расхохоталась.

— Признаться, я тоже загадала, чтобы в воскресенье наконец появилось солнце.

— Появится, появится, — сказал отец. — Но я был бы очень рад, если б в воскресенье к обеду была такая же яичница. Объедение!

— У! — подтвердил Пацулка.

— Я даже готов в воскресенье отказаться от Пацулки, — закончил отец.

— О, — обрадовался Пацулка.

Потом отец рассказал (как и следовало ожидать) анекдот про голубой фонарик и даже не заметил, что никто не засмеялся.

Так прошел обед, который закончился в четырнадцать часов сорок одну минуту.

Девятнадцать минут спустя на дежурство на веранде заступил Брошек. Влодеку было предложено отправиться на кухню и вымыть посуду. А поскольку пора было наконец разобраться в истории с фонариком, остальным — то есть Ике, Катажине и Пацулке — поручили сходить на другой берег, дабы, под предлогом знакомства со спаниелем панны Эвиты, собрать дополнительную информацию. Такое разделение труда, естественно, испортило Влодеку настроение, и он довольно некрасиво выругался — правда, по-английски. Однако мгновенно прикусил язык, стоило Ике вежливо осведомиться, из-за чего он злится: в связи с предстоящим мытьем посуды или невозможностью пообщаться с панной Шпрот.

— Насколько мне известно, Влодеку нравятся блондинки, — вскользь заметила Ика.

— При условии, что они не говорят голосом утенка Дональда, — заявил Влодек. — Кроме того, — добавил он с яростью, оттирая песком сковороду, на которой жарились бифштексы, — мне нравятся не блондинки, а блондинка.

— Ох, Влодечек, — беззвучно прошептала Катажина.

Услышал ее один Пацулка, который раздраженно пожал плечами и подумал, что атмосфера в доме порой становится невыносимой.

— И вообще… sorry… попрошу мне не мешать, — оборвал дискуссию о блондинках Влодек.

И его оставили наедине с посудой.

Только Пацулка на минутку задержался в кухне. Он пришел к заключению, что яичница хоть и удалась на славу, но была не очень сытной. И поэтому — на всякий случай — решил захватить с собой небольшой запас вареных бобов. Немного, каких-нибудь двести пятьдесят граммов.

Таким образом, Влодек остался в кухне, Брошек на веранде погрузился в чтение юморесок Марка Твена, а Ика, Катажина и Пацулка направились к мосту. Предварительно девочки некоторое время провели перед зеркалом. Ика сменила серый свитер на голубую куртку, а «конский хвост» искусно закрутила высоко на макушке. Катажина тоже несколько видоизменила свой наряд и прическу: поэтому, когда они уходили, Брошек спросил вдогонку, не собираются ли они пригласить пана Адольфа на кружку пива.

Пацулка посинел от приступа беззвучного смеха, а девочки, разумеется, обиделись и, задрав носы, гордо удалились. Выглядели они и вправду потрясающе, о чем Брошек им сообщать не стал. Просто проводил обеих — особенно одну — долгим взглядом. Так же — хотя и не совсем так — поступил высунувшийся из окна кухни Влодек. Самым же смешным было то, что девочки, не оборачиваясь, эти взгляды почувствовали.

Наконец Влодеку удалось вычистить сковородку, а Брошек начал читать «Путешествие капитана Стромфилда на небо». Пока душа капитана Стромфилда состязалась с космическим кораблем, движущимся в противоположную сторону, девочки и Пацулка входили во двор дома, крытого красной черепицей.

Там с утра почти ничего не изменилось. Из-под машины торчали ноги пана Адольфа; панна Эвита сидела на терраске, осыпая ласками золотисто-шелкового щенка, которому эти ласки, похоже, осточертели, и он явно предпочел бы вздремнуть; пана Краличек нигде не было видно, а его супруга, напевая (приятным голосом) песенку с многозначительным названием «Не для меня вереница автомобилей», сидела у окна и разглядывала иллюстрированный журнал.

Девочки вежливо поздоровались и, охая и ахая от восторга, бросились к спаниельчику. Собачка заметно оживилась. Даже Пацулка не удержался от умиленной улыбки. Когда же он поднял глаза на сияющее лицо панны Эвиты, едва заметная улыбочка превратилась в восхищенную улыбку от уха до уха.

Ика, заметив это, поджала губы и ущипнула Пацулку повыше локтя, но он даже не вздрогнул.

— И ты туда же? — злобно прошипела Ика.

— Э-э-э-э-э-эх! — мечтательно вздохнул Пацулка.

Однако тут же потерял интерес к собаке, панне Шпрот и девочкам и потопал к машине. Сунул голову под открытый капот и надолго застыл в этой позе. Потом вытащил голову и с глуповатой улыбкой присел на корточки у ног пана Адольфа.

А девочки между тем щебетали, расхваливая щенка, восхищаясь его мордочкой, лапками, хвостиком, шерстью, глазками и т. д. и т. п., — точь-в-точь две старые тетки над кроваткой только что родившегося младенца.

— Ах, какое чудо! Какая прелесть! — трещали они наперебой. — Ах, какой умненький! Какой красивый! Какой шустрый! Как его зовут?

— Царусь, — растроганно проскрипела панна Эвита. — Его зовут Царусь, потому сто он сплосное оцарование.

— Ох, очаровательный! Ах! Очаровательный! — восхищались Ика и Катажина, незаметно разглядывая безукоризненно элегантный туалет панны Эвиты: серебристо-серые эластичные брючки, обтягивающий лазурные свитер, синие бусы, синие сандалии и носки в цвет свитера.

Наконец, закончив восторгаться Чарусем (который опять погрузился в полудрему), девочки приступили к делу.

Прежде всего они разделились: Ика вступила в беседу с пани Краличек, а Катажина (скорее, Альберт) подошла к машине и стала внимательно ее разглядывать.

— Какая ужасная погода, — тараторила Ика. — Если и дальше так пойдет, не миновать наводнения. А вы как считаете? Я где-то прочла, что в Европе меняется климат, с каждым годом становится все холоднее, и не исключено повторное наступление ледникового периода…

— Ой… — испугалась панна Эвита. — Неузели узе в этом году?

Пани Краличек и Ика многозначительно переглянулись. В их взглядах были жалость и сочувствие.

— Не волнуйся, дорогая, — сказала пани Краличек. — Возвращение вечных льдов предвидится через несколько тысячелетий.

Панна Эвита вздохнула с облегчением.

Тем временем Катажина (а скорее, великий Альберт) сосредоточила все свое внимание на автомобиле. Она убедилась, что двигатель довольно-таки запущен, и профилактика проведена халтурно. Одна из пробок аккумулятора ввернута не до конца, свечи пригорели и так далее. Закончив осмотр, Катажина наклонилась над паном Адольфом.

— А что, собственно, произошло?

Пан Адольф высунул из-под машины лицо в черных разводах и через силу улыбнулся.

— Ах, милая Кася, — вздохнул он. — Я не большой специалист, но, похоже, все дело в тросе сцепления.

«Помнит, как меня зовут», — удивилась Катажина, и чувство симпатии к пану Адольфу еще больше укрепилось. Однако дух Альберта заставил ее весьма насмешливо выразить свое удивление.

— Только и всего? — сказала Альберт. — Чего же вы столько возитесь с такой ерундой?

Пан Адольф изумленно вытаращил глаза.

— Ерунда? — Он даже, похоже было, разволновался. — Что ж, если это ерунда, я готов уступить вам свое место.

— Да я с удовольствием, — не моргнув и глазом, ответила Катажина. — Только сбегаю домой переоденусь.

Пан Адольф на мгновение потерял дар речи. Пацулка с насмешливой улыбочкой наблюдал за происходящим.

— Что-о-о? — наконец взорвался пан Адольф. — Это автомобиль, детка, а не кукла с оторванной ножкой.

Альберт отступила на шаг, и ее симпатия к пану Адольфу резко уменьшилась.

— Куклы меня не интересуют, — ледяным тоном произнесла она. — Этот тип машин я, правда, не очень хорошо знаю, но исправить такой пустяк, как трос сцепления, труда не составит.

Пан Адольф опешил. С минуту он недоверчиво и испуганно разглядывал Катажину, пока не убедился, что она не шутит.

И поступил как истинный джентльмен: выкарабкался из-под машины и низко поклонился, прижав руку к сердцу.

— Я вам чрезвычайно признателен, панна Катажина, — сказал он, — но не могу позволить, чтобы… в моем присутствии, и пока руки у меня еще не отсохли… чтобы такая очаровательная юная особа портила пальчики и пачкала личико, занимаясь грязной работой. Простите, что не могу пожать вам руку… — Он продемонстрировал свои ладони. Комментариев не потребовалось — ладони были еще чернее лица.

— Ну что вы, пан Долек, — сказала Катажина, переживая очередной приступ симпатии к пану Адольфу. — Мне правда не трудно.

— Эй! Это еще что?! — вдруг раздраженно воскликнул пан Долек. — Что вы там делаете, молодой человек?

Ибо молодой человек, то есть Пацулка, воспользовавшись тем, что место под машиной освободилось, неожиданно вышел из состояния туповатой задумчивости и нырнул под автомобиль. И, видимо, до чего-то там дотронулся или за что-то потянул, потому что раздался противный металлический скрежет.

— Немедленно вылезай! — крикнул пан Адольф. — Он мне окончательно испортит эту колымагу!

Катажина попыталась объяснить пану Адольфу, что Пацулка если ничего и не исправит, то уж, безусловно, ничего не испортит, но пан Адольф не пожелал ее слушать. Бросившись ничком на землю, он стал деликатно, но весьма решительно вытаскивать Пацулку из-под машины.

Пацулка, впрочем, и не думал сопротивляться. Он покорно вылез, потупился и от смущения отправил в рот целую горсть бобов.

Ика тем временем попрощалась с пани Краличек и подошла к автомобилю.

— Что ты опять натворил, Пацулка? — строго спросила она, лучезарно улыбаясь выглядывающей из-под машины физиономии пана Адольфа. — Вы уж нас простите, — продолжала она. — Вечно с этим ребенком неприятности. Везде он сует свой нос…

— Купите ему ошейник с поводком, — расхохотался пан Адольф.

— Не имеет смысла, — сказала, нагнувшись к пану Долеку, Катажина. — В воскресенье этот ребенок будет съеден.

— Что-о? — обалдело спросил пан Адольф.

— Съеден, — злобно подтвердил Пацулка, резко повернулся и удалился, провожаемый хохотом пана Адольфа.

Девочки встревоженно переглянулись. Пацулка заговорил, а это было неспроста. Видно, его что-то сильно взволновало. «Но что? И когда?» — взглядами спрашивали они друг у друга.

— Ну, мы пошли, — сказала Ика, — до свидания.

Грациозно раскланявшись, девочки двинулись в обратный путь. Но у калитки Ика о чем-то вспомнила и подбежала к пани Краличек.

— Ох, чуть не забыла! — воскликнула она. — Брошек… ну, мальчик, который заходил к вам утром… говорит, вы потеряли фонарик…

— А, да, — равнодушно подтвердила пани Краличек.

И тут глазам стоявшей у калитки Катажины представилось прелюбопытное зрелище. В окне появилась расцвеченная всеми цветами радуги унылая физиономия пана Краличека, а из-под машины высунулось украшенное черными разводами лицо пана Адольфа. Ика, конечно же, не обратила на это никакого внимания.

— Понимаете, мы как раз, — продолжала она, — мы как раз нашли возле моста фонарик…

— Вот вам! — воскликнул пан Адольф. — Возле моста! Немало, должно быть, вчера было выпито пива, если Ендрусь забыл, что сам потерял фонарик. Может, и глаз тебе тогда же подбили, а?

Пан Краличек побагровел, а синяки на его круглой физиономии стали фиолетовыми.

— Никто мне глаза не подбивал! — крикнул он. — Я уже говорил, что врезался в кусты! А пива вообще не было, потому что в разгар туристского сезона пивная, естественно, закрыта на учет.

— Но фонарик ты потерял, — саркастически рассмеялся пан Адольф.

— Успокойся, Ендрусь! — приказала пани Краличек и повернулась к Ике. — Фонарик у тебя, милочка?

Ика вытащила из кармана фонарь.

— Это наш, Ендрусь? — спросила пани Краличек.

Пан Краличек разочарованно махнул рукой.

— Нет, не наш, — сказал он и скрылся в глубине комнаты.

— Во всяком случае, спасибо за доброе намерение, — улыбнулась пани Краличек. Потом, прислушавшись, удивленно подняла брови. — Это еще что такое?

Ика посмотрела на шоссе, и сердце ее радостно забилось: опять что-то происходит!

Со стороны Соколицы рядышком катили велосипед и знакомый мопед. На мопеде, разумеется, восседал магистр Потомок, деловито нажимая на педали, — видно, не желая обгонять велосипедиста, которым был не кто иной, как… капрал соколицкого отделения милиции, известный своим меланхолическим характером и недюжинной силой Марианн Кацпер Стасюрек.

Капрал не торопился. Вид у него был серьезный и официальный.

— Что-то случилось? — пробормотала пани Краличек.

Ике показалось, что ее смуглое румяное лицо слегка побледнело. Поэтому, не сводя с него глаз, она небрежно спросила:

— Как, вы не знаете? Кто-то обокрал часовню на горе.

На этот раз пани Краличек побледнела по-настоящему. Попятившись, она прижала руку к сердцу.

— Ендрусь! — тихо, с отчаянием воскликнула она. — Часовню обокрали!

— Поразительно! — прозвучал из-под машины негодующий голос пана Адольфа.

У пана Краличек между тем это сообщение не вызвало ни малейшего интереса. Он даже не подошел к окну.

— Подумаешь, — пробормотал он где-то в глубине комнаты. — Не вижу ничего поразительного. Куда ни глянь, везде воруют! Вот в Швеции как стали за кражу отрубать руку, так ворюги и вывелись.

— Не говори глупостей! — сердито оборвала его жена. И ушла в дом, откуда послышался ее горячий шепот.

Ика дорого бы дала за возможность услышать, о чем взволнованно шепчутся супруги Краличек, но не могла себе этого позволить и только огляделась по сторонам. Во дворе царили тишина и скука. Панна Эвита спала с открытыми глазами. Чарусь у нее на коленях спал по-настоящему, тихонько посапывая. А пан Адольф, повторив еще несколько раз: «Поразительно!» — опять залез под машину.

Капрал Стасюрек и магистр уже ехали по мосту. Чтобы не упустить ни одной детали многообещающей новой сенсации, Ике следовало поторопиться. Тем более что Пацулка уже догнал странную пару, да и Катажина была от них в двух шагах.

Поэтому Ика только пробормотала «до свидания» и помчалась вслед за Катажиной.

Магистра и капрала она догнала, когда они начали взбираться в гору. Магистр, похоже, произносил речь. По-видимому, он в десятый раз повторял уже известные капралу и отвергнутые им аргументы, но не утратил надежды на одиннадцатый раз его убедить.

— Послушайте, — тяжело дыша, говорил он, не замечая меланхолического равнодушия милиционера, — я абсолютно убежден, что этот человек замешан в совершенном преступлении. Прошу вас принять мои соображения во внимание. Скульптура стоит огромных денег, но прежде всего — это выдающееся произведение искусства. Вы понимаете?

— Понимаю, — грустно ответил капрал.

Увидев, что магистр не может справиться со своим экипажем на скользкой дороге, он слез с велосипеда, сунул его под мышку, левой рукой взял мопед, тоже сунул под мышку и легко зашагал в гору.

— А раз понимаете, — кричал магистр, размахивая длинными руками, — проведите у этого негодяя обыск!

— У меня нет ордера на обыск, — сказал капрал Стасюрек. И остановился.

Остановился он не потому что устал, а потому что заметил: на пути к часовне их с магистром сопровождает свита, состоящая из пятерых молодых людей. Катажина, Ика и Пацулка уже давно шли за ними, а теперь к процессии присоединились и Брошек с Влодеком.

Известно дело: дети всюду должны сунуть свой нос!

— Добрый день! — меланхолично протянул капрал.

— Здравствуйте, пан капрал, — ответил ему дружный хор. Девочки при этом приветливо улыбались, а Пацулка даже подмигнул милиционеру, который был старым знакомцем обитателей Черного Камня.

Однако капрал находился при исполнении служебных обязанностей и на провокацию не поддался.

— Попрошу разойтись, — сказал он. — Проходите, проходите, граждане, не останавливайтесь.

— Да ведь это вы остановились, а не мы, — заметила Ика.

Капрал окинул окружающий его мир печальным взглядом и озабоченно покачал головой. Не успел он появиться на своем участке, как набежала толпа зевак! Ребят этих капрал Стасюрек, правда, знал и на свой меланхолический лад любил, но его отношение к ним как к зевакам было сугубо отрицательное. А уж сегодня присутствие посторонних было особенно нежелательным.

Вздохнув над своей нелегкой участью, он повторил: — Попрошу разойтись.

Но магистр Потомок, который только теперь заметил сопровождающий их эскорт, явно обрадовался, по-видимому, сочтя присутствие пятерых любопытных детишек полезным для дела.

— Простите, но эти молодые люди нам понадобятся, — заявил он. — Их следует вызвать в качестве свидетелей. Они были в часовне, видели украденную скульптуру, знают этого неприлично толстого и не внушающего доверия типа, по моему мнению, вполне способного совершить преступление. Преступление, которое я бы, не задумываясь, назвал циничным. Я даже припоминаю, — воскликнул он, указывая на Ику, — что эта юная особа однажды назвала это человека подозрительной личностью!

— Как? — переспросил капрал Стасюрек.

— Подозрительной личностью! — с торжеством повторил магистр.

Капрал почему-то с неприязнью посмотрел на Ику.

— Что там она понимает! — пробормотал он.

— Ну, знаете… — возмущенно начала Ика, но Влодек успел ударить ее ногой по щиколотке, поэтому она только пронзительно взвизгнула и замолчала, поняв, что никак нельзя себя выдавать.

И, несмотря на боль в лодыжке, улыбнулась капралу.

— Я не сомневаюсь, что вы схватите этого циничного преступника, — проворковала она.

— А где он? — грустно спросил капрал и зашагал вперед.

Около сарая он остановился. Поставил велосипед и мопед на землю, потряс кистями рук и поправил ремешок фуражки под подбородком. Остальные застыли в напряженном молчании, ожидая, пока капрал приступит к обыску в сарае. Похоже было, он намеревался этим заняться.

Капрал между тем вопросительно посмотрел на магистра.

— Ну? — сказал он.

Магистр вытаращил глаза.

— Что ну? — недоумевающее спросил он.

— Ну, пошли на место этого… преступления, — сказал капрал. — Ведите, гражданин.

Магистр только развел руками. Ика же, растирая лодыжку, защебетала:

— Ведите, пан магистр. Пан капрал наверняка найдет вора.

— Ищи ветра в поле, — задумчиво пробормотал капрал и пошел вслед за магистром.

Ребята же еще на минуту задержались возле сарая. Поведение капрала им не понравилось. Почти все они знали Стасюрека уже три года. Он был человеком меланхолическим и немногословным, но всегда казался очень симпатичным. Пацулка, например, просто высоко ценил его общество.

В тот день, однако, — с учетом того, что Ика застукала капрала о чем-то шептавшимся с Толстым, — поведение Стасюрека ребят сильно встревожило. Больше того: вызвало пока еще неопределенные, но крайне неприятные подозрения. Неужели кто-то совратил капрала с пути истинного? Что, например, могла означать странная фраза «Ищи ветра в поле»? На что он намекал?

— К черту намеки! — сердито пробормотал Брошек, который терпеть не мог, когда пользовавшиеся его доверием люди этого доверия не оправдывали.

— Чего вы ждете, молодые люди? — нетерпеливо крикнул с порога часовни магистр Потомок.

— Идем! — скомандовала Альберт.

И они пошли. Возле сарая на две три минуты задержался одни Пацулка, выражение лица которого свидетельствовало о том, что в его уме происходит необыкновенно сложный мыслительный процесс. Никто, правда, этого не заметил.

А Пацулка вдруг хлопнул себя по лбу.

— Ох! — простонал он. А потом глубоко вздохнул: — А-а-ах! — И, чем-то обрадованный, покатился к часовне.

Между тем магистр вновь демонстрировал свое ораторское мастерство перед выглядевшим страшно утомленным капралом и время от времени дружно поддакивающими «зеваками».

— Я уже говорил вам, — гремел он, угрожающе хмуря брови, — что еще вчера… вчера вечером… скульптура стояла на постаменте. А поскольку… вы знаете, почему… мне точно известно, какую она представляет ценность, я постоянно следил за часовней. И вот вечером, часов около десяти, услыхал подозрительный шорох. Это могут подтвердить наши юные друзья, так как двое из них в это время вели возле моей палатки оживленную дискуссию…

— Чего вели? — перебил его капрал.

— Ну… — мы просто поспорили… — пробормотала Ика.

— Из-за чего, граждане, вы поспорили? — спросил капрал Стасюрек, вытаскивая блокнот.

— Ох, не помню, — смутилась Ика.

— Ага! — строго сказал капрал, что-то записал в блокнот и спросил сурово:

— Значит, граждане не помнят?

Брошек с осуждением посмотрел на Ику.

— Как не помнят? — удивился он. — Они поругались из-за шоколада. На весь Черный Камень было слышно.

— А, — буркнул капрал. — Вы сами слышали?

— Конечно, — подтвердил Брошек, и его вдруг бросило в жар. Потому что он вдруг сообразил, что дает ложные показания.

«Что я делаю? Что я делаю?» — в ужасе подумал он.

— То есть… кажется… — выдавил он блеющим от волнения голосом.

Капрал насторожился.

— Ну так как? Конечно или кажется? Конечно, кажется или кажется, что конечно?

К счастью, магистр потерял терпение.

— Послушайте, пан капрал! — закричал он. — На что вы тратите время? Дальнейший ход событий в тысячу раз важнее ссоры этих молодых людей. Что вы делаете?

Капрал Стасюрек посмотрел на магистра так, что тот мгновенно умолк. Капрал, похоже, по-настоящему рассердился.

— Что я делаю? — повысил он голос. — Я знаю, что делаю. И о чем думаю, тоже знаю.

И опять что-то записал в служебный блокнот.

А «молодые люди» между тем начали терять уверенность в себе. Один Пацулка сохранял неколебимое спокойствие человека, который — подобно капралу — знает, что делает и о чем думает. Остальных же вопросы капрала повергли в смятение. Что отвечать, если он продолжит расспросы: где были? что делали? Ведь они только и могут сказать: «ммм… эээ… не помню…». А всем известно, кто так отвечает. Те, у кого совесть не чиста.

К счастью, капрал прекратил допрос. Он опять помрачнел и — тут четыре человека вздохнули с облегчением — спрятал блокнот в служебную сумку.

Магистр понял, что пришел его черед.

— Я нисколько не сомневаюсь, пан капрал, — продолжал он, правда, чуточку сбавив тон, — разумеется, вы отлично знаете, что делаете… и вообще. И все же считаю важным следующее обстоятельство: когда я, услыхав шорох, подбежал к часовне, кто-то, прятавшийся за ней в кустах, пустился наутек. Что было дальше, вам уже известно. Впрочем, оно и видно, — смущенно добавил он, касаясь повязки на голове. — Когда я догнал беглеца, он каким-то тяжелым предметом стукнул меня по лбу. И… оставшись неузнанным… скрылся в темноте.

— Что это был за предмет? — деловито осведомился капрал.

Усы магистра сердито встопорщились.

— Откуда же мне знать! — воскликнул он. — Может быть, камень, может, молоток, может, кастет…

— А… а фонарик, например, это не мог быть? — спросил милиционер, присматриваясь к торчащему из кармана Икиной куртки фонарику.

— Мог быть и фонарик, — согласился магистр. — Только довольно большой и тяжелый. Вот как у девочки…

У Ики подогнулись коленки.

— Причем человек, нанесший удар, должен был быть очень высокого роста, — добавил магистр. — До моего лба не так-то легко дотянуться.

Капрал молчал. К счастью, он отвел взгляд от Ики и осмотрел часовню. Потом присел на корточки пред бывшим тайником для фотоловушки.

— Ого! — сказал он. — Здесь кто-то что-то прятал или что-то доставал.

Брошек вытер пот со лба. Катажина и Ика тихонько охнули. Влодек сжал кулаки и заслонил девочек своим телом. Только Пацулке замечание капрала очень понравилось.

— Ого, — одобрительно сказал он.

— Пацулка! — рявкнул Брошек. — Заткнись!

— А почему? — печально произнес капрал. — Уж и слова сказать нельзя?

Магистр же, исследовав расшатанные доски, застонал от негодования.

— Какое варварство! — воскликнул он. — Мало того, что кто-то украл скульптуру, он еще и стену попортил! Ее надо немедленно привести в порядок! Сейчас я этим займусь!

— Нет уж, — сказал капрал. — Сперва покажите, куда удрал этот… неопознанный.

И они вышли из часовни. Брошек попытался съездить Пацулке по уху за «ого», но тот ловко увернулся и нанес ответный удар. Пожалуй, он перестарался. Брошек рассвирепел, и неизвестно, чем бы дело кончилось, если б девочки не поспешили растащить противников.

— Вы что, спятили? — прошипела Ика.

— У вас что, крыша поехала? — подхватила Катажина.

— Да, — с яростью засопел Брошек. — Сегодня у меня крыша уж точно поедет!

Отрезвил их только голом капрала:

— А в крапиве кто валялся, а?

Разумеется, все пятеро пулей вылетели наружу. Влодек побледнел и стал как будто меньше ростом. Ибо капрал Стасюрек указывал на то самое место, где вчера вечером прятался, охраняя Катажину, ее верный рыцарь.

К счастью, пятничные ливни размыли следы его рифленых подошв. А капрал, удовлетворившись объяснением магистра, что, верно, это и был тот самый неопознанный преступник, пошел вслед за ним в лес.

Любопытным детишкам пока хватило вопросов капрала. По сигналу Брошека вся группа остановилась на полпути между часовней и сараем и шепотом провела молниеносное совещание. На нем было решено: во-первых, держаться подальше от проявляющего излишнее любопытство капрала; во-вторых, тем не менее, пока можно, за ним следить; в-третьих, позаботиться о том, чтобы магистр не забыл привести в порядок стену в часовне, поскольку лучшего случая навести его на след спрятанной картины может и не представиться.

В связи с вышеизложенным Катажина и Влодек отправились за инструментами, которые могли бы понадобиться магистру, Ика с Брошеком последовали за капралом и магистром, а Пацулка же дал понять, что кто-то должен присматривать за сараем и часовней и сейчас как раз подошла его очередь дежурить. Оставшись в одиночестве, он присел на завалинку, закрыл глаза и погрузился в размышления, хотя со стороны могло показаться, что толстый мальчик просто задремал после сытного обеда.

Прошло несколько долгих спокойных минут. Опять начал моросить ленивый и нудный дождик, однако, благодаря приобретенному за последнюю неделю опыту, на него никто не обращал внимания. И все же, открыв глаза, Пацулка сердито засопел. Из-за противоположного холма выползала очередная свинцово-серая туча — тяжелая, пузатая, начиненная четвертым пятничным ливнем.

Тучу эту заметил и капрал Стасюрек. Не прошло и трех минут, как они с магистром появились на опушке. За их спинами в некотором отдалении маячили фигуры Брошека и Ики. Катажина и Влодек в это время поставили на веранду ящик с инструментами магистра Потомка.

Внезапно Пацулка насторожился: кто-то шел лесом, направляясь к сараю. Человек этот ни от кого не скрывался: он что-то насвистывал, и ветки, ломаясь, громко трещали у него под ногами.

Пацулка узнал и свист, и шаги. И мысленно улыбнулся.

Шаги стихли. Потом послышалось шуршание, шелест и почти бесшумный, но тяжелый прыжок, от которого задрожали стены сарая.

Капрал Стасюрек между тем явно потерял охоту продолжать расследование под проливным дождем. Видно было, что он мечтает поскорее отправиться в обратный путь. Однако магистр не оставлял попыток еще в чем-то его убедить. Схватив капрала за локоть, он горячо говорил ему:

— А я, пан капрал, настаиваю на необходимости осмотреть сарай. Формально это вовсе даже не будет обыском. Вы же имеете право, например, проверить, соблюдены ли там правила пожарной безопасности или что-нибудь в этом роде.

— В каком таком роде? — рассердился капрал. — Правила есть правила. Никаких «в этом роде»! И вообще, к чему вы меня склоняете? К нарушению закона?

Но на магистра не произвели впечатления разумные доводы капрала.

— Хорошо! — крикнул он. — Вас не волнует, что может пропасть необычайно ценное произведение искусства, которое, судя по всему, украл этот подонок! Вас не волнует, что будет нанесен огромный ущерб национальному достоянию! Нашему искусству! Нашим финансам! Хорошо, не занимайтесь этим! Я сам… — все больше распаляясь, кричал он, — я сам все сделаю! Даже если вы потом бросите меня в каземат, в темницу, я обыщу сарай! Ну, что вы на это скажете?

Капрал с грустью посмотрел на небо.

— Я скажу, что сейчас опять польет, — задумчиво произнес он.

А потом (совершенно неожиданно для всех) улыбнулся. И пожал плечами.

— Где же я для вас, гражданин, найду темницу? Хотя, — строго добавил он, — посадить в случае чего могу.

Но в магистре взыграл рыцарский дух Дон Кихота. Теперь уже никакие запреты, никакие угрозы не могли его остановить.

— Сажайте! — крикнул он.

И, подбежав к сараю, с такой силой ударил в дверь кулаком, что она застонала. И тут опять произошло нечто, чего ни один из свидетелей этой сцены (за исключением Пацулки) никак не ожидал. Дверь сарая распахнулась, и на пороге появился… Толстый. Уставившись, на ошеломленного магистра, он угрожающе шмыгнул носом.

— В чем дело? — спросил он. — Чего надо?

— Я… я… — заикаясь, пробормотал магистр.

— Вижу, что это вы. А если еще раз увижу, пеняйте на себя! — пригрозил Толстый.

Потом повернулся к смущенному — без видимых оснований — капралу Стасюреку.

— В чем дело, начальник? — взревел Толстый. — По какому праву какие-то психи вламываются в чужие дома и подозревают невинных людей в каких-то произведениях искусства? А?

— Ого! — прошептал Пацулка.

Толстый осекся и дико посмотрел на Пацулку, а тот нахально подмигнул ему левым глазом. Тогда Толстый вдруг закашлялся. Он кашлял так сильно, что из глаз у него ручьем полились слезы. Выглядело это очень смешно, и капрал явно почувствовал себя увереннее.

— Вам что, гражданин, демократия не нравится? — печально спросил он. Потом, внезапно оживившись, строго добавил:

— И не шумите, не пугайте детей. Будут потом заикаться и писать в штаны.

Толстый перестал кашлять.

— Вы, может, думаете, что у меня нет детей? — гораздо вежливее спросил он. — Есть у меня дети, и я прекрасно знаю, что нельзя их пугать. Но почему этот магистрат Потомок…

— Магистр! — рявкнул магистр.

— Ладно, магистр, — поморщился Толстый. — Почему он клеветает на безвинного человека?

— Клевещет, — вздохнул магистр.

— За мной никакой вины нету, — продолжал Толстый. — И подозревать себя я никому не позволю. А вы, начальник, если пожелаете… с ордером или без ордера… можете осмотреть мою хату. Сами увидите…

Тут следует упомянуть, что в эту минуту начался четвертый пятничный ливень. Дождик, который практически не чувствовался, в мгновение ока превратился в весьма ощутимый — холодный, сильный и противный — дождь. Тем не менее никто не обратил на него внимания. Катажина и Влодек успели присоединиться к Ике и Брошеку, и вся четверка, затаив дыхание, молча ждала дальнейшего развития событий. А магистр Потомок, услыхав предложение Толстого, превратился в изваяние — очень мокрую статую Дон Кихота.

Только Пацулка и капрал Стасюрек не растерялись. Пацулка с удовлетворением чихнул, вытер нос и поудобнее уселся на завалинке. А капрал Стасюрек подошел к Толстому.

— Ну, если вы настаиваете… — сказал они и исчез в сарае.

Магистр, еще не совсем оправившийся от изумления, направился было вслед за капралом, но Толстый преградил ему путь.

— Стоп! — сказал он. — Начальник сам управится. Начальник имеет право, а кроме него — никто. Я к себе больше никого пусть не желаю, — заявил он и скрестил на груди руки.

Дождь тем временем так разошелся, что капли, отскакивая от лысой макушки магистра Потомка, вздувались аккуратными пузырьками, за которыми Пацулка наблюдал с живым интересом исследователя.

Ливень, естественно, заглушал все звуки внутри сарая. Судя по неторопливому движению луча света от фонарика, капрал обыскивал сарай очень тщательно.

— Найдет? — шепнула Ика Брошеку.

— Тихо! — прошептал в ответ Брошек.

— Должен найти, — беззвучно заявил Влодек.

— Ой ли? — усомнилась Альберт.

А Пацулка улыбался. Правда — что необходимо подчеркнуть, — мысленно.

Наконец капрал Стасюрек появился на пороге сарая. Привычным движением поправил ремешок под подбородком и уверенно заявил магистру:

— Никаких искусств там нет. — Но потом, видно, пожалев старого человека, который при этих словах вдруг еще больше постарел, добавил уже гораздо мягче: — Попрошу вас в понедельник зайти в отделение. И не волнуйтесь, гражданин.

Сказав так, капрал взял велосипед под мышку, козырнул всей компании и загадочно произнес:

— Получится так получится.

Эта фраза решительно никакого смысла не имела. Капрал снова козырнул, кажется, на этот раз только Толстому, и, широко шагая, направился к мосту.

— Мое почтение, мое почтение, — кланялся капралу в спину Толстый.

Потом, задрав голову, посмотрел магистру в глаза.

— Ну что? — спросил он с издевкой. — Прокол? А?

Магистр низко опустил голову.

— Простите, — голосом совершенно раздавленного человека произнес он, — но эта скульптура очень много для меня значила. Простите.

Толстый пожал плечами, но ничего больше не сказал. И дверь за собой закрыл очень осторожно — отчаяние магистра тронуло даже его.

А магистр решил скрыть свое горе от чужих глаз. И, согнувшись в три погибели, стал протискиваться в палатку, что при его росте было делом нелегким.

Но тут проявил инициативу Пацулка. Дернув магистра за полу плаща, он протянул руку в направлении часовни.

Магистр не понял.

— В чем дело, дитя мое? — спросил он, вытирая мокрое (возможно, не только от дождя) лицо.

Но Пацулкина физиономия выражала явное нежелание что-либо объяснять. Он и так слишком много говорил в тот день. К счастью, в отличие от магистра, остальные его поняли.

— Ах, пан магистр! — воскликнула Ика. — Вы же собирались починить стену в часовне!

— Мы уже инструменты приготовили… — сказала Катажина.

— Давай быстрее, — шепнул Влодеку Брошек. — Только это может вернуть ему душевное равновесие.

— Sure, — пробормотал Влодек. И крикнул магистру: — Бегу за ящиком!

Магистр колебался. У него было очень тяжело на душе и не хотелось жить на свете. Но девочки просто-напросто взяли его в плен. Вцепившись одна в правый, другая в левый рукав, они потащили магистра к часовне. И он сдался. Он даже подумал, что, пожалуй, лучше заняться делом, чем в одиночестве предаваться отчаянию.

— Не удивляйтесь моему странному поведению, друзья, — сказал он, когда они вошли в часовню, и ребята принялись раскладывать на полу инструменты. (В ящике с инструментами — поскольку он принадлежал великому Альберту — можно было найти практически все, от примитивного молотка до инженерного циркуля и логарифмической линейки.) — Не удивляйтесь, — продолжал магистр, — дело в том, что украденная скульптура… ммм… принадлежала мне…

Все, конечно, принялись всячески выказывать удивление, издавать недоуменные восклицания и засыпали магистра вопросами. Один Пацулка, сберегая силы, сохранял невозмутимое спокойствие и дожевывал остатки бобов.

— Да, да, — пустился в объяснения магистр. — Вы удивлены, хотя на самом деле ничего удивительного тут нет. Я уже упоминал о циничных преступниках, которые охотятся за ценными произведениями искусства и грабят старые костелы, кладбища и часовни. Так вот: из газет я узнал, что в Черном Камне сделано интересное открытие, и приехал сюда охранять часовню, не надеясь на расторопность официальных лиц. Увы! — печально вздохнул он. — Злоумышленники меня опередили. Часовня была обворована до моего приезда.

— Как это? — удивились ребята. На этот раз искренне.

— А вот как, — с грустью сказал магистр. — Прибыв на место, я не обнаружил никаких бесценных творений — в часовне были всего лишь две ничего не стоящие фигурки неизвестного происхождения. Видимо, преступники подбросили их, чтобы замести следы.

Из угла, где сидел Пацулка, донеслось сердитое фырканье.

— Ты что-то сказал, дорогой? — со сладкой улыбочкой осведомилась Ика.

Пацулка ответил что-то невразумительное, но явно не слишком вежливое, однако магистр не обратил внимания на этот незначительный эпизод.

— И тогда я вспомнил, — продолжал он, — что преступники обычно возвращаются на место преступления — проверить, не упустили ли они чего. Так, по крайней мере, утверждают авторы детективных романов. И я решил убрать эти фигурки…

— Те самые, ничего не стоящие? — невинно спросила Ика, покосившись на Пацулку.

Магистр тоже поглядел в ту сторону и изумился.

— Что с этим ребенком? — спросил он.

А дело было в том, что Пацулка в ответ на Икину реплику высунул язык до самого подбородка; взгляд магистра застал его врасплох, и он не успел спрятать язык обратно. И застыл, глупо хлопая глазами.

— Пустяки, не обращайте внимания. Этот ребенок — страшный болтун, и у него часто устает язык. А это такая специальная гимнастика, — любезно объяснила Ика.

Разъяренный Пацулка спрятал язык и со стуком сдвинул челюсти.

— Странно, — пробормотал магистр. И, подбирая нужные инструменты, закончил свой рассказ: — Итак, я снял фигурки с постаментов и взамен поставил самую ценную скульптуру из своей коллекции — я еще во время первой мировой войны спас ее от пожара и с тех пор практически никогда с нею не расставался. Вместе с остальной коллекцией я ее завещал краковскому Национальному музею. Вам следует знать, что она принадлежит к числу уникальнейших музейных экспонатов Европы. Она вышла из мастерской самого Вита Ствоша и в пересчете на деньги стоит как минимум сто тысяч злотых.

Тут всеобщее изумление достигло наивысшей точки, и, вероятно, поэтому никто не произнес ни слова. Кроме Пацулки — он был так потрясен, что заговорил.

— Рискованно! — сказал Пацулка.

— Да, — согласился магистр, и голос у него опять подозрительно задрожал. — Риск был и вправду велик. И не в деньгах тут дело… Но я не сомневался, что смогу уберечь свое сокровище. Я приготовил для преступников западню…

— Выслеживаете преступников? Может, вы сыщик? — почти весело спросила Ика.

— Нет, нет! Ничего подобного, — вздохнул магистр. — Я всего лишь ученый и собиратель произведений народного искусства. Но в нашем районе месяц назад был ограблен музей религиозной скульптуры. А я — куратор этого музея. И тогда я себе поклялся, что отыщу грабителей. Потому и приехал сюда, приготовил ловушку и…

У магистра опять оборвался голос. Он только махнул рукой и уже хотел было приняться за работу, как вдруг в голове у него мелькнула какая-то смутная догадка.

— Погодите! — сказал он. — Погодите! Ведь тогда… именно тогда, когда был ограблен наш музей, я видел неподалеку человека, который мне недавно встретился. Совсем недавно… уже здесь… в Черном Камне!

— Уж не Толстый ли это случайно? — тихо спросила Альберт.

Магистр так и подскочил.

— Да! — крикнул он. — Он самый! Кажется, он! Только выглядел он не так… ну конечно, совсем по-другому… И тем не менее это был он! Что делать? — спросил магистр у самого себя. — Что делать? Что теперь делать? — обратился он к ребятам.

Четыре головы на мгновение сблизились. Магистр этого не заметил, но Ика, Брошек, Альберт и Влодек успели молниеносно обменяться несколькими фразами. Затем Брошек шепотом спросил о чем-то Пацулку. А Пацулка (почему-то иронически усмехнувшись) кивнул. Иначе говоря, согласился с планом друзей.

Ика подошла к магистру и взяла его под руку.

— Пан магистр, — твердо сказала она. — Только без паники. Толстый еще не удрал и, похоже, не собирается удирать. Капрал Стасюрек проверил у него документы и, стало быть, знает его фамилию и адрес. Беда в том, что мы не уверены в самом капрале Стасюреке.

— Что?! — Магистр был поражен. — Как это может быть?

— Все может быть, — сурово изрекла Альберт.

— Ну, — подтвердил Пацулка.

— Из этого следует, — сказал Брошек, — что первым делом надо все хорошенько обдумать. И только потом сообщать местным властям.

— Мне, например, кажется, — сказала Ика, — что я сегодня видела, как капрал Стасюрек в Соколице разговаривал с Толстым.

— Не может быть, — прошептал магистр.

— Все может быть, — безжалостно напомнила Альберт.

— Нет! — горячо возразил магистр Потомок. — Чтобы представитель закона… Не могу поверить!

— Мне тоже, честно говоря, не хочется верить, — сказала Ика, — что представитель закона вступил в сговор с преступником. Или позволил себя подкупить. Но в детективных романах такое сплошь и рядом случается… Именно поэтому необходимо установить, не столкнулись ли мы с подобным случаем. Тем более, что, как мы решили, все может быть.

Магистр был совершенно ошарашен; в его мозгу вспыхивали страшные подозрения, а душу раздирали противоречивые чувства, и он сам не заметил, как полностью доверился «своим юным друзьям».

— Как же быть? — растерянно повторял он. — Как же теперь быть?

Брошек снисходительно улыбнулся.

— Во-первых, пан магистр, — сказал он, — вы еще кое-что собирались сделать.

— Всякую работу надо доводить до конца, — наставительно сказала Альберт.

— It’s very important. Isn’t it?[11] — добавил Влодек.

— Верно, верно, — без особого энтузиазма согласился магистр.

Но, видно, в нем все-таки затеплилась надежда на благополучный исход. Он оживился, глаза засверкали, уныло сгорбленная спина распрямилась.

— Итак, мои юные друзья, за дело! — почти весело сказал он и принялся за работу.

«Юные друзья», чтобы не мешать магистру, отступили к двери. И, конечно, замолчали. Будто языки проглотили.

В часовне воцарилась тишина, пронизанная нетерпеливым ожиданием.

Магистр работал быстро, ловко и аккуратно. Он напоминал чувствительного зубного врача, который, причиняя боль пациенту, страдает ничуть не меньше. С досками обращался очень деликатно, гвозди забивал легкими ударами.

Так проходила минута за минутой, но… ничего не случалось. Магистр действовал так осторожно, что ни одна доска не скрипнула, не затрещала, не сдвинулась с места, — а ведь именно этого вся пятерка ждала, затаив дыхание.

На восьмой минуте томительного ожидания Альберт уже было сделала шаг вперед, чтобы просто ткнуть в спрятанную картину пальцем и «наивно» спросить, что там отстает от стены, как вдруг…

Магистр вколачивал уже предпоследний гвоздь, когда у него под руками что-то заскрипело и затрещало.

— Это еще что такое?! — насторожившись, воскликнул он и постучал по стене. — Минуточку… — Он буркнул себе под нос: — Странно… Что бы это могло быть? — И стал обстукивать черную, все больше отстающую от стены доску. — Кажется…

Магистр вынул из стены черный прямоугольник. Перевернул его, посмотрел на другую сторону…

— Люди! — завопил он. — Люди! Что это?!

Прислонив картину к постаменту, он торопливо отступил на два шага, и… ноги у него подкосились, лицо побледнело, на лбу выступили капли пота, а глаза подернулись мутной пеленой.

— Сердце… — простонал он. — Воды!

Однако прежде чем ребята успели подбежать к магистру, к нему вернулась вся его несокрушимая сила. Стремительно повернувшись, он сгреб всех пятерых в охапку и прижал к груди. Затем закружился в коротком танце, напоминающем краковяк в исполнении журавля. И только остановившись, заговорил. Причем как!

— Милые вы мои! — горячо восклицал он. — Дорогие! Голубчики! Да понимаете ли вы, что, сами того не ведая (тут «голубчики» многозначительно переглянулись), сами того не ведая, натолкнули меня на след… потрясающий след! Знаете, что перед вами?! Это, правда, не такой шедевр, как моя Бедная Пропавшая… и тем не менее… Поразительная находка! Великое открытие. Истинная сенсация! Это подлинный прикарпатский примитив… очень старый. Пожалуй… пожалуй, самый старый из известных! Понимаете? Вы понимаете?! Возможно, — захлебывался он, — возможно, это начало шестнадцатого века. Или даже, — он понизил голос, — середина пятнадцатого…

И умолк, погрузившись в задумчивое созерцание. Но через минуту его снова залихорадило.

— Не будем терять время, друзья! — крикнул он. — Мне необходимо съездить в районный центр. Заодно наведу справки о капрале… но главное — я должен сообщить кому следует об этом необычайном, неслыханном…

— Мы остаемся здесь. Будем караулить, — перебила его Альберт.

— Да, да! — кричал магистр. — Конечно! Вы должны остаться и не спускать с нее глаз! Пока никого близко не подпускайте! Никого! А когда я вернусь…

— Установим новую ловушку? — заговорщически улыбнулся Брошек.

— Возможно, — засмеялся магистр. — Весьма возможно…

Затем он нагнулся к ребятам и понизил голос до шепота:

— Пожалуй, это и вправду неплохая идея. Коли уж мы здесь… да, надо устроить западню! На этот раз никому не удастся нас провести, клянусь! Ни за что!

Наконец, в последний раз наказав своим юным друзьям соблюдать осторожность и держаться начеку, магистр оседлал мопед и вихрем помчался по дороге.

А в часовне поднялась веселая суматоха. Все разом заговорили, захихикали, стали хлопать друг друга по спине; в общем веселье принял участие даже Пацулка. Одна Катажина, казалось, немного опечалилась, и Влодек первым это заметил.

Заметил и все понял.

— Минуточку, — сказал он. — Мне это совсем не нравится. Что же получается? Сейчас Потомок объявит, что совершил великое открытие. Хотя на самом деле честь этого открытия принадлежит нашей Касе. Верно я говорю?

Все разом умолкли, а Пацулка покачал головой.

Катажина вполне удовлетворилась тем, что именно Влодек вспомнил о ее заслугах, однако дух Альберта заставил ее выступить в защиту магистра.

— Спасибо, Влодечек, не волнуйся за меня, — сказала она. — Во-первых, это не моя специальность. А во-вторых, очень уж старик расстраивался и надо было его хоть немного утешить. Нельзя лишать старых людей прекрасных иллюзий… — И задумчиво добавила: — Если они у них еще есть.

Тогда Ика, не сказав ни слова, поцеловала Катажину в щеку, а Влодек с уважением склонил голову, отчего глаза у Катажины вспыхнули, как две очень яркие звездочки.

Магистр Потомок выехал из Черного Камня в семнадцать ноль-две. Его возвращения пришлось ждать целых три часа пятьдесят минут. Из них полтора часа заняла дискуссия на тему: следует ли посвящать магистра во все тайны? И, хотя уже по истечении первых пятнадцати минут все согласились, что магистр для этого чересчур наивен, на выработку единогласного решения ушло еще семьдесят пять минут.

В конце концов пятерка постановила, что самое разумное — продолжать играть роль любопытных детишек, которые хотят все знать, но при этом ничего не понимают.

После того как эта концепция была принята, оставалось только ждать магистра Потомка. И тут Влодеку пришла в голову блестящая идея.

— Послушайте, — сказал он, — что придумал a great man[12] мистер Влодек. Во-первых: необходимо установить около часовни ночные дежурства. Причем дежурные должны находиться в палатке магистра. Ему же мы дадим спальный мешок, и он будет в нем бодрствовать прямо за часовней. И чтоб никто — ни ястреб, ни полевые мыши — не знал, что в палатке спит не магистр, а возле часовни вообще кто-то есть. Ставлю сто злотых против одного дырявого носка, что таким образом мы кое-кого поймаем… если это вообще потребуется.

Предложение Влодека было благосклонно принято даже Пацулкой. Из дома притащили спальный мешок и, под покровом сгущающихся сумерек, за часовней в одном месте проредили заросли крапивы.

Затем был составлен график дежурств.

Задача оказалась нелегкой. Икина мама строго следила за тем, чтобы спать дети ложились вовремя. После двадцати двух часов все должны были лежать в кроватях.

— Ничего не поделаешь, — сказал Брошек. — Придется изготовить чучела и разложить их по кроватям, хорошенько укрыв. Мама не имеет привычки разглядывать спящих…

— Интересно, что предложит сам магистр? — усмехнулась Ика.

Пацулка пренебрежительно махнул рукой. И… оказался прав. Магистр Потомок вернулся в состоянии крайнего возбуждения, но без единой здравой идеи. Выслушав предложения Влодека, он только спросил:

— А почему? А зачем? Разве не лучше будет, если я переставлю палатку к самому входу в часовню?

— Ну конечно! — сердито сказал Брошек. — Уж куда лучше! Хотите спугнуть циничного преступника, едва он появится? Неужели непонятно, что засада эффективна только в том случае, если о ней никто не подозревает?

— Понятно, — неуверенно ответил магистр. — Пожалуй, вы правы. Зато я, — похвастался он, — сделал все для того, чтобы в районном отделении милиции в ближайшее время заинтересовались поведением капрала Стасюрека. Кроме того, в Черный Камень на днях прибудут представители отдела культуры районного совета, дабы обеспечить сохранность открытого мною произведения искусства. И еще я уведомил прессу, и уже в субботу в газетах появятся сообщения о моем открытии. Должен также приехать фоторепортер, чтобы подготовить специальный репортаж для воскресного приложения. Ну что, неплохо?

— Ну, — сказал Пацулка.

— В таком случае вы должны понимать, — смущенно продолжал магистр Потомок, — что после того как я сделал столько дел, ничего путного по вопросу организации охраны предложить не могу. Теперь понимаете?

— Понимаем, — сказала Ика. — Да, в конце концов, это и неважно. Мы уже все решили. С десяти до двенадцати дежурю я, от полуночи до двух — Катажина, с двух до четырех — Брошек, с четырех до шести — Влодек. А в шесть уже светло. Так что охрана обеспечена. Ну как? Здорово?

Магистр выразил свое восхищение путем бессчетного количества улыбок, поклонов и восклицаний. Он был согласен на все и полностью признал правоту своих юных друзей. И, похоже, забыл о своей утрате. Во всяком случае, ни разу о ней не упомянул, зато долго и вдохновенно рассказывал, какое замечательное открытие сделал. Его слушали вежливо и внимательно до самого ужина, пока не пришла пора расстаться.

Прихватив спальный мешок, магистр отправился в заросли крапивы за часовней. А Ика приступила к изготовлению чучела, которое должно было заменять очередных дежурных в их постелях.

Прощаясь пред сном, Ика и Брошек пожали друг другу руки. Очень крепко.

— Будь осторожна, — попросил Брошек.

Ика улыбнулась — очень нежно, но так, чтобы Брошек этого не заметил. А потом сказала:

— Я сегодня понаблюдала за магистром и знаешь что решила?

— Что? — спросил Брошек.

— Что иногда взрослые мало чем отличаются от детей. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи, — сказал Брошек и повторил еще раз: — Правда, будь осторожна!

— Ладно, — улыбнулась Ика. — Пока.

Тут следует отметить, что во время Икиного дежурства Брошек в самом деле очень волновался. Гораздо сильнее, чем когда сам сидел на посту в палатке магистра.

Нужно также сказать, что волновался он напрасно. В ту ночь в Черном Камне еще ничего не случилось. Грозные силы природы угомонились, дождь постепенно ослабевал, и уровень воды в реке стал потихоньку снижаться.

Около пяти утра даже на несколько секунд выглянуло солнце. Тогда как раз дежурил Брошек.

— Здравствуй, солнце, — прошептал он.

В этой главе, пожалуй, рассказывать больше не о чем. Пятничные ливни прекратились, да и календарная пятница уже миновала.

Наступила суббота. Но о том, что случилось в субботу, — в следующей главе.

СУББОТА: «ДИКИЕ БАБЫ»

— Известно ли вам, — спросил за завтраком Брошек, — что произошло сегодня около пяти утра?

— Около пяти утра? — удивилась Икина мама. — А ты откуда знаешь? Возвращался в эту пору с бала или из межпланетного путешествия?

За столом воцарилось смущенное молчание. Но ненадолго. Брошек, не растерявшись, улыбнулся, спокойно доел кусок хлеба с медом и сказал:

— Откуда я возвращался, еще надо обдумать. Вообще-то, мучаясь бессонницей…

— Ах, вот оно что… — протянула мама.

— …я выглянул в окно и обнаружил необычное для нынешнего лета атмосферное явление, — невозмутимо закончил Брошек.

— Ну-ну? — заинтересовался отец.

— В четыре часа пятьдесят две минуты, — торжественно объявил Брошек, — на семь секунд… показалось солнце.

— Хе-хе-хе, — засмеялся отец. — И этот человек утверждает, что у него бессонница! Дорогой мой, — обратился он к Брошеку, — тебе просто приснился странный и необычайно прекрасный сон.

— Нет, — сказала Икина мама. — Я знаю… я видела… Это не был сон.

Отец не обратил внимания на ее многозначительный (весьма многозначительный) тон и бодро вышел из-за стола.

— Дамы и господа! — воскликнул он. — С завтрашнего дня в этом доме можно будет веселиться напропалую. Потому что сегодня вечером нижеподписавшийся завершает свой труд, в связи с чем предлагаю прокричать в мою честь троекратное «гип-гип ура!».

Этот призыв был подхвачен с неподдельным энтузиазмом. И не только потому, что возвещал о начале новой эпохи развлечений и проказ, в организации которых отец подчас проявлял недюжинные способности. В тот момент гораздо важнее было сгладить впечатление, которое произвело неожиданное мамино замечание.

Ика тем не менее обрадовалась совершенно искренне.

— Ах, папусик! — воскликнула она. — Значит, ты завтра возвращаешься к жизни?

— Так точно! — произнес отец, ударив кулаком в выпяченную колесом грудь. — А если будете хорошо себя вести, я в самые ближайшие дни прочитаю вам свою диссертацию. Уверен, что она вас заинтересует, — добавил он с жестокой улыбкой.

— Мы в этом не сомневаемся, дорогой, — сказала мама. — Напомни только название, чтобы мы могли заранее подготовиться к твоему авторскому вечеру.

Тогда отец торжественно провозгласил:

— Название звучит так: «Фармакодинамика метилксантинов, в частности теобромина и теофиллина».

Воцарилась напряженная тишина.

— Теобромина и теофиллина? — слабым голосом переспросила мама.

— Да! — воскликнул отец.

И тут великий Альберт предала друзей. Ее единственную заинтересовало предстоящее чтение. Она даже захлопала в ладоши.

— Здорово! Правда, здорово! Только почему вы не включили в этот ряд кофеин?

Хотя отец был отлично осведомлен о разносторонних интересах великого Альберта, даже он опешил и, поморгав, вздохнул:

— Я тебе объясню в другой раз. — А уходя, сказал сам себе: — Нет, в мое время молодежь была не такая.

— Спасибо, — сказала Икина мать, поднимаясь из-за стола. — А теперь мне бы хотелось обменяться парой слов с Икой и Брошеком.

Вся пятерка встревоженно переглянулась. Расколоться или пока еще не раскалываться? Все взоры, естественно, обратились на Пацулку. Тот, немного подумав, решил вопрос однозначно: приложил палец к губам.

— Сколько можно молчать! — вздохнула Ика.

На этот раз Пацулка без колебаний показал три пальца.

— Три дня? Ну что ж, попробуем… — прошептал Брошек.

И они с Икой нехотя поплелись на веранду, где их уже ждала Икина мама, созерцая окружающий мир и покуривая первую в тот день сигарету.

А мир был по-прежнему сер и уныл. Погоду, пожалуй, можно было назвать ничем не примечательным субботним ненастьем. Дождик не то моросил, как в понедельник, не то висел в воздухе, как во вторник. В долине еще плавали клочья тумана среды, которые река, словно тени плотов, уносила вниз по течению. И вообще в атмосфере чувствовалась какая-то вялость и нерешительность. Это могло вселять некоторую надежду, пока смутную, но все же…

Тут следует сказать, что Ике с Брошеком было не до погоды. Физиономии у них были довольно кислые. Бояться они не боялись, в этом доме в отношениях между родителями и детьми понятия страха не существовало: они были друзьями. Ребят волновало нечто совсем другое.

В доме появилась тайна. Секреты. Взрослые не были допущены в ребячьи дела. Они не обижались, понимая: у каждого могут и даже должны быть свои секреты. Но хорошо ли так долго скрывать что бы то ни было от друзей? Вот в этом и заключалась главная сложность.

— Поверьте, мне ничуть не хочется совать нос в ваши дела, — мягко сказала мама. — Просто я… как бы это сказать… ну, просто я начала беспокоиться. Всякий имеет право на собственные секреты. И я не собираюсь заставлять вам ими со мной делиться. Однако, если не ошибаюсь, игра, которой вы увлеклись в последние дни, перестала быть игрой и… перестала быть безопасной. Я ведь вижу: тут что-то связанное с часовней, с магистром Потомком и капралом Стасюреком. Словом, сдается мне, вы впутались в уголовную историю. Да или нет?

— Да, — шепнула Ика.

— А нельзя ли узнать поподробнее, — спросила мама, — что это за история?

После нескольких минут тягостного молчания первым заговорил Брошек.

— Потерпите еще немножко, — попросил он. — Самое позднее через три дня мы вам все расскажем.

Икина мама покачала головой.

— Ладно, что поделаешь, — вздохнула она. — Вижу, члены Клуба имени Шерлока Холмса намерены молчать даже под пытками. Так уж и быть, молчите. Но у меня есть одна просьба, очень серьезная.

— Какая? — немного веселее спросила Ика.

— Вы должны дать мне честное слово, что в случае опасности мы с отцом будем немедленно вызваны в качестве резервного батальона.

— Слово-то зачем давать? — удивилась Ика.

На мамином лице появилась очаровательная хитрая улыбка.

— Если мне не изменяет память, — сказала она, — за последние три года никто из вас слова не нарушал. Надеюсь, так будет и впредь. Поэтому я его от вас и требую. А в противном случае, под предлогом опасности наводнения, немедленно увожу отсюда всех пятерых. И тут уж я вам даю честное слово!

— Это шантаж! — возмутилась Ика.

Однако при этом они с мамой весело переглянулись. Условие было не таким уж и неприемлемым.

— Считаю до трех, — сказала мама. — Раз… два… три!

— Честное слово! — одновременно выкрикнули Ика и Брошек.

Мама смешно наморщила нос.

— Двенадцать букв. Цветок на букву «к». Задумайте желание. Быстро! Раз, два, три…

— Колокольчик! — крикнула Ика.

— Колокольчик, — сказал Брошек.

— Опыт подсказывает мне, — произнесла мама, вставая со скамейки (а это означало конец разговора), — что вы задумали в течение ближайших двадцати четырех часов завершить некую операцию и разоблачить преступника или даже шайку преступников. Верно?

— Ох! — с негодованием фыркнула Ика. — Ужасно сложно было догадаться! Тебе и трудиться не пришлось.

— Да уж, дело нехитрое, — пробормотал Брошек.

— Ладно, ладно, — рассмеялась мама. — Вы правы. Однако напоминаю: ловить преступников — это вам не цветочки собирать. Жизнь не всегда усеяна розами. И даже колокольчиками.

— Это еще надо обдумать, — вежливо сказал Брошек.

И тут Икина мама доказала, что она вполне достойна своей дочурки. Высунув язык, она показала Брошеку нос и произнесла его голосом:

— А мне надо обдумать, есть ли хоть немного мозгов в ваших пустых головенках.

В заключение она ущипнула Ику, больно щелкнула Брошека по носу и, прежде чем они успели опомниться, исчезла.

— Моя мать иногда ведет себя крайне несерьезно, — неодобрительно заметила Ика.

— Она просто очаровательна, — убежденно заявил Брошек и якобы задумчиво произнес: — Интересно, такое передается по наследству?

— А вы, сударь, еще в этом не убедились? — якобы грозно спросила Ика.

— Как сказать, — якобы неуверенно ответил Брошек. — Возможно…

Тогда Ика продемонстрировала, что она прежде всего дочь своей мамы. А именно: высунула язык, показала Брошеку нос и произнесла его голосом:

— Предлагаю вам в течение ближайших пятидесяти лет это обдумать. — Потом щелкнула его по носу и исчезла.

Так начался шестой день долгой дождливой недели.

Вначале ничто не предвещало, что день этот будет иметь решающее значение в истории, впоследствии получившей известность как «Дело Черного Камня».

Ика с Брошеком коротко отчитались о разговоре с матерью. Все согласились, что создание резерва из родителей (на случай опасности) не лишено смысла. Сам Пацулка, мывший посуду и одновременно варивший бобы в двухлитровой кастрюле (естественно, на всякий случай), одобрил предложение Икиной мамы энергичным покашливанием.

— Пацулка, — спросила Альберт, — неужели ты думаешь, и вправду может произойти что-то непредвиденное и опасное?

Пацулка уклончиво почесал нос; остальные на минуту озабоченно задумались.

— Don’t be silly[13], — первым пришел в себя Влодек. — Мы тоже представляем собой некоторую опасность для опасных преступников.

И одной рукой высоко поднял тяжелую дубовую табуретку, а когда Брошек и Пацулка без особых усилий проделали то же самое, удовлетворенно кивнул.

В тот день дежурным по прессе была Катажина. Влодек заявил, что у него есть кое-какие дела на почте (тут Ика подмигнула Брошеку, Брошек — Пацулке, а Катажина расплылась в блаженной, то есть телячьей, улыбке). В результате они отправились за газетами вдвоем.

Пацулка дал понять, что должен следить за бобами, и остался на кухне. Ика с Брошеком пошли навестить магистра Потомка, который уже с семи утра торчал в часовне, изучая старинную картину и готовясь к визиту представителей местных властей и работников печати.

Магистр был счастлив. Наблюдая за ним, Ика и Брошек невольно с уважением подумали о Катажине, без колебаний уступившей Потомку честь открытия. Магистр забыл не только о своей личной потере, но и вообще обо всем на свете. Казалось, для него весь мир (если не вся Вселенная) сузился до размеров небольшой доски, переливающейся яркими красками, как луг в начале июня.

— Я почти уверен, что это пятнадцатый век, — заявил он в ответ на приветствие ребят, выказав полное пренебрежение не только к таким мелочам, как «доброе утро» или «что слышно?», но и ко всему, связанному с Толстым и капралом Стасюреком, а также с прочими потенциальными неизвестными преступниками. — Да, почти уверен, и это замечательно: ведь о художниках того времени совсем немного известно. Кем был, как жил это доморощенный живописец? Никто не знает. И никогда не узнает. Быть может, он был необразованным и беспомощным отшельником, как Никифор Криницкий[14]. Или веселым забулдыгой, водившим дружбу с разбойниками… Неизвестно. Зато нет сомнений в том, какой это выдающийся талант! Какой блестящий, своеобразный колорист! Какой самобытный мастер! После него осталась, возможно, одна-единственная картина на дубовой доске, чудом сохранившаяся до той минуты, когда… какое счастье!.. я взял ее в руки! Казалось бы, пустяк (толстая доска размером сто тридцать два на восемьдесят один), но творец этой картины сохранится в нашей памяти навечно. Навечно, — едва слышно повторял магистр Потомок, — навечно.

Его темные глаза время от времени заволакивались туманом, губы дрожали. Ика с Брошеком промолчали: они решили пока не напоминать магистру ни об одном из забытых им важных дел, понимая, что даже недоступные им чувства заслуживают уважения. К тому же в это чуть прояснившееся субботнее утро картина действительно казалась необыкновенно прекрасной, и на нее можно было неотрывно смотреть, не замечая, как бежит время.

Однако время бежало.

Катажина с Влодеком уже дошли до киоска, купили газеты, и Влодек отыскал в двух из них заметку о Черном Камне, которая у него вызвала раздражение, а Катажину рассмешила. Потом они не спеша отправились в обратный путь.

Примерно в это время Пацулка, сочтя, что бобы готовы, снял кастрюлю с плиты, осторожно слил воду и приступил к недолгой, но основательной дегустации. Тогда же Толстый, что-то жуя, появился на пороге сарая, панна Эвита отправилась с Чарусем погулять и заодно купить газеты, а супруги Краличек решили еще немного вздремнуть. Пан Адольф же, громко и не слишком сдержанно сетуя на судьбу, готовился к решительной схватке с тросом сцепления.

Спустя еще некоторое время Катажина и Влодек, повстречавшиеся возле моста с панной Эвитой, начали взбираться в гору.

Пан Краличек, вняв категорическому требованию супруги, встал, чтобы приготовить обоим завтрак.

А пан Адольф залез под машину, не без отвращения посмотрел на трос и решил, что имеет право еще полчасика поспать. Причем… под машиной.

Пацулка, убедившись, что бобы удались на славу, пересыпал их из кастрюли в целлофановый мешочек и вышел на веранду поглядеть, что происходит на свете. Увидев приближающуюся к дому парочку, то есть Катажину и Влодека, он одобрительно хмыкнул. Следует заметить, что Пацулка любил красивых людей, а Кася и Влодек смотрелись просто замечательно. Кстати, ценя чужую красоту, Пацулка считал ниже своего достоинства заниматься собственной внешностью (к которой, надо сказать, относился весьма критически).

Поэтому, когда Катажина с Влодеком поднялись на веранду, он в порыве великодушия отсыпал им почти четверть содержимого своего мешочка. Тогда Катажина вытащила из кармана бумажный кулек и с нежной улыбкой вручила его Пацулке. Пацулка даже застонал от волнения. В пакетике были «раковые шейки». Целых двести пятьдесят грамм!

«Да, Альберт тоже великий человек с благородным сердцем», — подумал он.

— Где магистр, Пацулка? — спросил Влодек. — В часовне?

— Только не цепляйся к нему, Влодечек, — попросила Катажина.

Пацулка вопросительно поднял бровь. Тогда Влодек, ни слова не говоря, протянул ему газету и указал на заметку, озаглавленную «НОВОЕ ОТКРЫТИЕ В ЧЕРНОМ КАМНЕ». Пацулка прочел ее, усмехнулся, покачал головой и напоследок небрежно махнул рукой.

— Видишь? — сказала Катажина Влодеку. — Пацулка со мной согласен: пожилым людям следует прощать их странности.

Влодек сердито пожал плечами.

— May be[15], — пробормотал он. — Хотя… порядочные люди так не поступают. В любом случае я хочу услышать, что он на это скажет. Пошли.

— И все-таки обещай мне… — начала Катажина.

— Я это уже слышал, — не дал ей договорить Влодек. — Ты идешь? — спросил он Пацулку.

Пацулка отрицательно покачал головой.

Влодек и Катажина отправились в часовню вдвоем. Катажина все-таки заставила Влодека пообещать, что — ради нее! — он ни в коем случае не станет досаждать магистру.

Пацулка наблюдал за ними с добродушной улыбкой: двухлетнему малышу было ясно, что скажет на это Влодек.

— Ну… если ты… — торжественно произнес Влодек. — Если ради тебя…

Остальное он выразил взглядом, отчего щеки Катажины стали цвета губной помады номер три фирмы Елены Рубинштейн.

Пацулка проследил, как они вошли в часовню, и перевел взгляд на Толстого. Толстый, покончив с завтраком, сидел на завалинке и бессмысленно таращился в небо. В глазах у Пацулки вспыхнули яркие огоньки. Прихватив мешочек с бобами, он не спеша потопал к сараю.

Остановившись перед Толстым, Пацулка вежливо поклонился и вместо «здравствуйте» сказал «ку-ку». Толстый смерил его сердитым взглядом, но указал место рядом с собой. И принялся раскуривать трубку. Тогда Пацулка протянул ему мешочек. Толстый отложил трубку, запустил в мешочек лапу и набрал целую горсть объемом в поллитра.

Потом он угрожающе произнес:

— Вообще-то ты поосторожнее. И похитрей тебя садились в калошу.

— Э-э-э, — ухмыльнулся Пацулка.

В часовне Влодек и Катажина молча наблюдали за магистром, который, покончив с первым беглым осмотром картины, бережно устанавливал ее на прежнее место.

Ика и Брошек тем временем погрузились в чтение газет. На их лицах изредка появлялись улыбки — вполне добродушные. Понятно было, что они разделяют точку зрения Катажины и Пацулки.

Один Влодек все еще дулся на магистра. В конце концов он отобрал у друзей газеты, в которых была напечатана заметка о Черном Камне, и вручил их магистру.

— Пан магистр, — сказал он, — вот вам первые любопытные сообщения о вашем великом открытии.

Магистр Потомок немедленно оторвал восхищенный взгляд от картины. Щеки его залились темным румянцем.

— Где?! — воскликнул он и схватил газеты.

Подойдя к двери, где было немного светлее, он прочел каждую заметку по два раза. Потом, провияв, гордо поглядел на ребят. В эту минуту он был как две капли воды похож на Дон Кихота, одержавшего победу над великанами.

— Вы читали? — спросил он. — Читали? Послушайте!

И прочел следующее:

НОВОЕ ОТКРЫТИЕ В ЧЕРНОМ КАМНЕ

(От нашего специального корреспондента)

Вчера в Черном Камне близ Соколицы было сделано новое поразительное открытие, в очередной раз подтверждающее высказанное нами предположение о культурном богатстве южных районов Польши — богатстве, зачастую еще недоступном общественности. Так, известный исследователь и собиратель произведений народного творчества магистр Алджернон Потомок, проводя изыскания в окрестностях Соколицы, обнаружил в заброшенной старой часовне в Черном Камне уникальное произведение искусства, а именно: необычайно ценную картину художника-примитивиста, относящуюся, по-видимому, к концу пятнадцатого — началу шестнадцатого века. Эта написанная на доске, прекрасно сохранившаяся картина, великолепная по колориту, отличается исключительным своеобразием. Открытие магистра Потомка — событие, по своей значимости выходящее за пределы нашей страны. Полностью оценить художественное и научное значение открытия пока не представляется возможным. Но уже сейчас следует от лица всего нашего общества принести сердечные поздравления и выразить благодарность заслуженному исследователю магистру Алджернону Потомку.

Голос магистра, зачитывающего хвалебный гимн во славу заслуженного исследователя, дважды обрывался от волнения, но под конец зазвучал торжественно и чисто — точь-в-точь как победные фанфары на олимпийском стадионе.

— Ну и что вы на это скажете? — с гордостью вопросил магистр. — Мастерски написанная заметка, настоящее литературное произведение. Все тут есть: и оценка по заслугам, и богатая информация, и сжатая, ясная манера изложения. Вы согласны?

— Конечно, — подтвердил Брошек, — но…

— Но, — резко перебил его Влодек, — хотелось бы знать, кто автор этого замечательного литературного произведения? Кто он, этот «специальный корреспондент»?

— Как кто? — изумился магистр. — Разумеется, я!

Воцарилась тишина. Иного ответа, собственно, никто и не ждал. Но в устах магистра Потомка эти слова прозвучали наивно и так комично, что всем, не исключая Влодека, безумно захотелось расхохотаться. Чего делать ни в коем случае не следовало. Магистр тем временем принялся читать вслух эту же заметку, напечатанную в другой газете. Он читал, держа газету в вытянутой руке, а вторую руку прижав к сердцу. В часовне раздались покашливание и сдавленный смех. К счастью, магистр слышал только себя, и эти звуки ему нисколько не мешали.

— …открытие магистра Потомка, — читал он проникновенным басом, — событие…

В этот момент в часовне вспыхнул ослепительно яркий свет, подобный синей вспышке молнии. Магистр умолк, а ребята зажмурились в ожидании удара грома.

Однако вместо грома за дверью послышался жалобный и усталый, но довольно приятный голос:

— Хороший… ой… получится снимок. Магистр Алджернон Потомок… ой… если не ошибаюсь? Попрошу… ой… не шевелиться. Повторим!

Опять полумрак часовни озарила вспышка, осветившая лицо магистра, успевшего повернуться к двери.

— Фоторепортер, — шепнула Ика, давясь от смеха. — Почему только он так ойкает?

Она не ошиблась. Минуту спустя порог часовни переступил очередной кандидат в альбом достопримечательностей нынешнего лета: крохотный человечек со старческим лицом, молодыми глазами и венчиком седых волос на макушке. Его шею опутывало множество ремешков, на которых болтались разной величины фотоаппараты и мощная батарея, подключенная к вспышке. Поэтому не было ничего удивительного в том, что фоторепортер казался смертельно усталым и издавал жалобные стоны.

— Ой… — сказал человечек, — моя фамилия Мицкевич. Конечно… ой… не тот, а другой, из Центрального… ой… фотоагентства. Ага, — продолжал он, страдальчески морщась, — значит, вот она, эта картинка… Сейчас мы ее… Чик! Раз… ой… два! Чик… три, четыре, пять… А это кто? — спросил он у магистра, указывая на скромно отошедших в сторонку молодых людей. — Это… ой!

— Никакие не «ой»! — грозно сказала Ика.

— Ой, извините, — сказал человечек. — Вы меня неправильно поняли… ой… я хотел спросить, ваше ли это потомство, пан магистр?

— Мое потомство? — недоуменно переспросил магистр.

— Немедленно перестаньте ойкать! — решительно потребовала Ика.

Фоторепортер Мицкевич покорно кивнул.

— Сейчас, сейчас! — смиренно пообещал он.

А затем повел себя как-то странно. А именно: сел на пол и молниеносно стянул с ног новенькие кроссовки.

— Уф-ф! — вздохнул он, с наслаждением шевеля пальцами в чистехоньких белых носках. — Уф-ф… понимаете ли, при моем росте… у меня должен был бы быть самое большее тридцать восьмой размер. Но, к сожалению, это не так… уфф… ноги у меня нормальные.

— Извините, — сказала Альберт, — но меня это интересует исключительно с научной точки зрения. Вы что, без ойканья и уффканья говорить не можете?

Фоторепортер рассмеялся и тут же снова погрустнел.

— Честно говоря, не могу.

— Почему? — удивилась Альберт.

— А потому, — объяснил Мицкевич, — что размер у меня, как я уже сказал, немаленький, самый ходовой. И поэтому о хорошей, удобной обуви даже мечтать не приходится. Какой-то я невезучий. Не успеваю войти в магазин, мой размер кончается. А достать приличные кроссовки… сами знаете. Вдобавок, хоть ноги у меня и нормальные, чувствительность у них ненормальная. Теперь понимаете?

И обвел печальным взглядом ноги стоявших перед ним ребят.

— Боже правый! — крикнул он. — Откуда у вас такие чудесные кроссовки?

— Хе-хе, — сказал Влодек. — Вы разве не знаете, что кроссовки покупают зимой?

— А где же я сейчас возьму зиму? — простонал фоторепортер.

Ике стало жаль забавного человечка.

— У вас хорошая фамилия, — сказала она, — а продавец в соколицком обувном магазине большой любитель поэзии. Загляните туда, пусть пошарит у себя под прилавком.

В душе фоторепортера, видно, вспыхнула надежда. Быстро надев кроссовки и даже не потрудившись их зашнуровать, он вскочил и торопливо проговорил:

— Ну, я свое дело сделал. Отличный получится фоторепортажик. Подписи придумаем в редакции. Мое почтение, спасибо, до свидания! В случае чего я к вашим услугам!

И неуклюже затрусил к стоявшей внизу, возле моста, редакционной «варшаве». Видимо, посчитал, что выполнил свой долг и может со спокойной совестью заняться личными делами.

Отойдя на некоторое расстояние, он энергично помахал маленькой ладошкой, отчего фотоаппараты у него на груди и боках забавно подпрыгнули.

Зрелище было очень смешное, и столпившиеся на пороге часовни за спиной магистра «молодые люди» громко расхохотались. И тут магистр заговорил.

За все время пребывания фоторепортера в часовне он не проронил ни слова. Это было понятно: вначале магистр позировал, а потом, вероятно, внутренне готовился к пространным объяснениям и подробным ответам на вопросы «что, когда и как», — короче, рассчитывал дать обстоятельное интервью. Поэтому внезапное бегство пана Мицкевича его страшно удивило. От изумления он на некоторое время лишился дара речи. Но потом изумление сменилось яростью, и магистр взорвался.

— Послушайте! — закричал он. — Что же это такое? А пояснения? А подписи к снимкам? А интервью?! Эй, послушайте! Вы ведете себя просто возмутительно!

— Что-о-о? — едва слышно донеслось снизу.

— Воз-му-ти-тель-но! — скандировал побагровевший от гнева магистр. — Воз-му-ти-тель-но!

Однако фоторепортер только еще раз дружески помахал рукой и прыгнул в машину, которая немедленно тронулась и через две минуты скрылась за поворотом дороги, ведущей в Соколицу. А магистр еще долго продолжал выкрикивать разные оскорбления в адрес крохотного человечка со знаменитой фамилией.

— Какой цинизм! — неистовствовал он. — Какое возмутительное равнодушие! Какое невежество! Какое скудоумие!

Неудивительно, что даже Толстый с Пацулкой заинтересовались происходящим. Толстый, кажется, задал Пацулке какой-то вопрос, и Пацулка — о, чудо! — кажется, внятно ему ответил.

Ика толкнула Брошека локтем.

— Ты не считаешь, — шепотом спросила она, — что Пацулка чересчур рьяно «втирается в доверие» к этому мерзкому толстяку?

Брошек озабоченно покачал головой.

— Я должен это обдумать, — пробормотал он, чем страшно разозлил Ику.

Влодек и Катажина тоже с нескрываемым неодобрением глядели на Пацулку и Толстого, в дружном молчании поднявшихся с завалинки и направившихся к часовне.

Однако ребята не успели никак выразить свое негодование. Толстый, приблизившись к часовне, остановился и с ленивым любопытством уставился на магистра.

— Что за шум, а драки нет? — помолчав, спросил он противным голосом.

Магистр был настолько возмущен поведением фоторепортера Мицкевича, что даже на некоторое время забыл про свою инстинктивную неприязнь к Толстому. Мало того: он обрадовался ему, как закадычному другу! Как человеку, от которого можно ждать понимания и сочувствия!

— Дорогой мой! — закричал он, размахивая руками. — Ну скажите: разве это не возмутительно? Ко мне является репортер, притом не откуда-нибудь, а из Центрального фотоагентства… притом носящий фамилию нашего великого поэта! Является, чтобы подготовить фоторепортаж о необычайном открытии, которое я сделал в этой часовне. А вам следует знать, что мое открытие, как справедливо отмечено в печати, имеет значение, выходящее за пределы нашей страны. Это картина! Потрясающее произведение искусства конца пятнадцатого — начала шестнадцатого века! Позднеготический примитив громадной художественной ценности. Да что я вам объясняю — прочтите сами! — И, вдруг потеряв терпение, сунул в руки Толстому газету.

Толстый начал читать. Магистр умолк — и тут только понял, кому излил возмущенную душу. Он растерянно оглядел своих юных друзей: те скрывали напряжение под маской холодного равнодушия.

Беззаботно поглядывавший на небо Пацулка внезапно вытянул руку и удивленно покачал головой. Дождь почти прекратился!

Толстый читал медленно, внимательно, беззвучно шевеля губами. Магистр нервно сглотнул слюну и попятился, видно, коря себя за необдуманный поступок.

Между тем Толстый кончил читать и пожал плечами.

— Ну и что? — сказал он. — Чего вы взъелись на этого коротышку с фотоаппаратами?

Магистр, не сумев сдержаться, выложил Толстому все свои претензии к фоторепортеру.

— Как это чего?! — воскликнул он. — Неужели не понятно? Приезжает какой-то невежда и вместо того, чтобы обстоятельно, с умом и уважением, сфотографировать картину, часовню и… согласитесь… открывателя, через пять минут, даже не извинившись, смывается! И почему? Да потому, что ему, видите ли, башмаки жмут! Потому что якобы в Соколице под прилавком есть какие-то кроссовки!

— А где им еще быть? — буркнул Толстый. И, тщательно сложив газету, вернул ее магистру.

Затем, бесцеремонно его отстранив, вошел в часовню.

— Ага, — протянул он. — Вроде бы оно…

Пацулка остался за порогом, а все остальные немедленно нырнули в часовню. Влодек и магистр замерли в боевой позиции, Брошек и девочки загородили выход.

Все молчали. Магистр громко и хрипло дышал.

А Толстый, казалось, не замечал, что в часовне кроме него кто-то есть. Склонив набок голову, он оглядел картину с разных точек, а потом, заложив руки за спину, замер и смотрел, смотрел, смотрел…

Ика схватила Брошека за руку.

— Чего это он так смотрит? — почти беззвучно сказала она.

— И что при этом думает? — тоже едва слышно прошептал Брошек.

Между тем Толстый приблизился к картине и протянул к ней свою огромную лапу. Магистр одним прыжком подскочил к нему и решительно преградил путь.

— Не трогать! — угрожающе крикнул он глухим от волнения голосом.

— Послушайте! — рассвирепел Толстый. — Вы больны, вам нужно лечиться! Съем я ее, что ли? Уж и посмотреть нельзя!

Магистр рассмеялся с поистине уничтожающей иронией.

— Посмотреть? — переспросил он. — Смотреть можно, но что вы можете увидеть?

Толстый задумчиво потер подбородок.

— Гм, — сказал он. — Темпера на дереве, поздняя готика, ощутимое влияние новосондецкой школы…

— Что?! — воскликнул магистр. И осекся.

— Я говорю, — буркнул Толстый, — что автор находился под влиянием новосондецкой школы. Стало быть, это пятнадцатый век… верно?

У Ики, Катажины, Влодека и Брошека от изумления глаза полезли на лоб. Они растерянно переглянулись. Выходит, Толстый кое-что понимает в искусстве?..

— Так вы… — выдавил магистр, — вы разбираетесь в старинной живописи?

Толстый пожал плечами.

— Какое там! — махнул он рукой. — Где уж мне разбираться! Я, ваша честь, человек штатский.

И, не произнеся больше ни слова, будто и картина, и все, кто стоял с ним рядом, перестали существовать, вышел из часовни.

Пацулка перегородил ему дорогу.

Толстый недовольно поморщился.

— Чего тебе? — спросил он.

Пацулка потер подбородок, нахально повторив излюбленный жест Толстого. Потом указал на лес и вопросительно поднял брови.

Толстый оживился.

— Пора отправляться за рыжиками, говоришь? — спросил он.

Пацулка убежденно кивнул и указал на часы. Толстый признал его правоту.

— Попытка не пытка! — весело сказал он. — И впрямь самое время позаботиться о втором завтраке. Пошли за корзинками.

И, к величайшему негодованию магистра и остальных, Пацулка с Толстым (точно два закадычных дружка!) отправились вначале за корзинками, а затем за грибами. Магистр проводил их презрительным взглядом. И горько рассмеялся.

— Поздравляю! — обратился он к ребятам. — Ваш маленький приятель продался этому… этому…

— …мерзкому типу! — со злостью докончила Катажина.

— И за что? — опечалился магистр. — За сковородку жареных грибов!

— Проклятый обжора! — пробормотал Влодек.

— Увы! — вздохнула Ика. — По его глубокому убеждению, центр мироздания находится у него в желудке.

Один Брошек воздержался от комментариев. Глубоко задумавшись, он смотрел вслед Толстому и Пацулке. Когда же Ика решительно потребовала, чтобы и он высказался по поводу возмутительного поведения Пацулки, с сомнением покачал головой.

— Мне необходимо это обдумать, — сказал он.

— Are you crazy?[16] — язвительно воскликнул Влодек. — Что тут обдумывать? Все ясно как Божий день.

Однако тут же был наказан за нанесенное Брошеку оскорбление, причем удар последовал с неожиданной стороны: в Катажине к тому времени проснулся дух великого Альберта, и она тоже о чем-то задумалась, когда же Влодек задал свой язвительный вопрос, пронзила его ледяным взглядом.

— Ясно как Божий день? — повторила она. И сама ответила: — Не сказала бы. Во-первых, Пацулка приставлен к Толстому. Во-вторых, пока они будут собирать грибы, в сарае можно повторить обыск, крайне халтурно проведенный капралом Стасюреком.

Влодеку стало неловко, а в душе Ики, заметившей, с каким уважением посмотрел на Альберта Брошек, вспыхнуло затаенное мучительное чувство, смахивающее на ревность.

— Именно это, — сказал Брошек, — именно это я и имел в виду. И я бы никому не советовал, — строго добавил он, — смеяться над тем, что делает Пацулка. Это к добру не приведет.

— Как? — удивился магистр. — Разве к этому малышу… кто-нибудь относится всерьез?

— Еще как! — сухо сказал Брошек, обидевшись за Пацулку.

А Ика наставительно добавила:

— Вам следует знать, пан магистр, что у этого малыша задатки гения.

— Что, что? — рассмеялся магистр, но на этот раз даже Влодек кинул на него суровый взгляд.

Улыбка сползла с лица магистра.

— Тогда, может быть, вы мне объясните… — смиренно попросил он.

Брошек расправил плечи.

— Я все обдумал, — сказал он. — Толстому ни в коем случае нельзя доверять. Необходимо отправить кого-нибудь следом за ними: пусть позаботится, чтобы с Пацулкой ничего не случилось. Почему бы, например, Альберту с Влодеком тоже не пойти за грибами — это ни у кого не вызовет подозрений. Пан магистр пускай остается и караулит картину. А Ика…

Ика не любила, чтобы ею командовали.

— Сама знаю, — сказала она. — Я пойду к Краличеку и компании и доложу им про потрясающее открытие.

— Правильно, — сказал Брошек.

— А ты? — спросил Влодек. — Ты что собираешься делать?

— Я, — твердо сказал Брошек, — хотя это и не слишком красиво, быстренько обыщу сарай.

— Нельзя обыскивать сарай без охраны, — возразила Ика. — Представляешь, что будет, если Толстый тебя там застукает?

Брошек посмотрел на нее с благодарностью. И снова задумался.

— Что будет? — спросил он у самого себя. — В том-то и штука…

— Какая еще штука?

— В том-то и штука, что этого нельзя предсказать.

Влодек постучал себя по лбу.

— У тебя что, крыша поехала?

— Кончайте, вы! — рассердилась Альберт. — Предложение Брошека с Икиной поправкой принимается как вполне разумное. Пан магистр остается, а мы уходим.

Магистр, ничего не понимая, недоуменно уставился на своих юных друзей. Ему вдруг показалось, что «любопытные ребятишки» преобразились: с детских физиономий на него смотрели четыре пары взрослых глаз. Однако он решил, что ошибается. «Забавляется детвора», — подумал рассеянно магистр Потомок и, забыв обо всем на свете, погрузился в созерцание картины.

— Гм, — буркнул он себе под нос. — Влияние новосондецкой школы? Возможно… очень возможно…

Тем временем Влодек и Катажина, захватив корзинки, отправились в лес. А Брошек с Икой подошли к сараю и внимательно, хотя и незаметно для постороннего глаза, огляделись по сторонам.

— Ты уж поосторожней, пожалуйста, — попросила Ика.

— Не по душе мне это занятие, — вздохнул Брошек. — Но ведь без этого не обойтись, правда? Как ты считаешь?

— Да, пожалуй, — прошептала Ика.

— Ничего не поделаешь, — пробормотал Брошек.

Однако заходить в сарай не торопился. Тянул время, будто чего-то ждал.

— А как ты думаешь, — спросил он еще, — Толстый и в самом деле разбирается в искусстве?

— Это только еще больше его компрометирует, — без колебаний ответила Ика. — Вор должен знать, на что поднимает руку. Мне кажется, с Толстым все ясно. Как он ни прикидывается тупым хамом, бесценный шедевр настолько его поразил, что заставил забыть об осторожности. И он себя выдал.

— По-твоему, он не откажется от своей затеи?

— Уверена, что не откажется.

Брошек потер лоб.

— Одного только я никак не могу понять, — задумчиво проговорил он.

— Я тоже.

— Ну, скажи.

— Нет, ты скажи.

В конце концов оба воскликнули хором:

— Стасюрек!

Несмотря на то, что фамилию капрала они произнесли одновременно, им даже в голову не пришло загадать желание и назвать цветок на восьмую букву алфавита. Подозрение было слишком серьезным и со вчерашнего для не давало им покоя. Особенно Ике. Она-то знала капрала дольше, чем остальные, и тем не менее, возмутившись, первая бросила обвинение в его адрес. Хотя все, что они успели за три года узнать о Стасюреке, никоим образом не вязалось с его странными поступками, с закулисными переговорами с Толстым и так называемым «обыском».

— Нет, не могу поверить, чтобы капрал… — начал Брошек.

— Я тоже не могу.

— А ведь… — вздохнул Брошек.

— А ведь… — с горечью повторила Ика. И добавила: — Это надо еще хорошенько обдумать.

Последняя фраза немного развеселила обоих, и Брошек решил, что настало время проверить, действительно ли капрал Стасюрек не обнаружил накануне в сарае ничего подозрительного.

— Ну, я пошел, — вздохнул он. — А ты гляди в оба.

Ика кивнула с веселой улыбкой, но сердце у нее тревожно забилось. Брошеку угрожала двойная опасность. Во-первых, огромные тяжелые кулаки Толстого. Вторая опасность была не столь реальной, но не менее грозной. Что будет, если Толстый, застукав их в сарае, обвинит в попытке совершить кражу со взломом?

Брошек бесшумно, как тень, скрылся за сараем. А Ика, обратившись в слух, приготовилась к долгому томительному ожиданию. Однако она ошиблась.

— Черт! — уже через секунду услышала она восклицание Брошека.

— Что случилось? — крикнула Ика и бросилась за сарай. — Что случилось?

— Гляди! — сказал Брошек, указывая на окно сарая, в которое — неизвестно, кем и когда, — была по всем правилам вставлена решетка из тонких, но прочных стальных прутьев. Не могло быть и речи о том, чтобы между ними протиснуться.

— Ну и ну, — сказала Ика. — Положение осложняется. Или нет: скорее, проясняется.

— Как прикажешь это понимать?

— А ты сам не догадываешься? В каких случаях в окна вставляют решетки?

— Когда внутри есть что-то ценное, — сказал Брошек.

— То-то и оно, — подтвердила Ика.

Поскольку данное Брошеку задание оказалось невыполнимым, они с Икой решили отправиться к Краличекам вместе. Хотя с каждым часов Толстый падал в их глазах все ниже и ниже и уже почти не осталось сомнений, что он-то и есть циничный преступник, ни у пана Краличека, ни у пана Адольфа не было алиби на вчерашний вечер, да и пани Краличек чересчур уж напугало появление в Черном Камне капрала Стасюрека.

— Даю слово, — раздраженно сказала Ика, когда они уже перешли мост, — что я первый и последний раз впутываюсь в уголовную историю. Подозревать всех вокруг — сомнительное удовольствие! Еще неделя таких забав, и я начну искать краденые картины у себя под подушкой!

— А я, честно говоря, — признался Брошек, — склонен доверять людям и, боюсь, не гожусь в работники следственных органов. Тем более что капрал Стасюрек…

И тут вдруг Брошек, оборвав фразу на полуслове, замер с раскрытым ртом.

— Погоди, — сказал он наконец вздрогнувшей от неожиданности Ике. — А что, если… Мне кое-что пришло в голову. Послушай…

И он коротко сообщил, что именно пришло ему в голову, а затем столь же коротко и вразумительно доказал обоснованность своей догадки.

Ика слушала его, разинув рот.

— Не может быть! — прошептала она. — Хотя… — это она добавила, подумав минуту, — все может быть! — И спросила: — Что же мы будем делать?

— Тщательнейшим образом обсудим все с Пацулкой, — изрек Брошек; казалось, он сам боится себе поверить.

— Но в таком случае… — начала Ика.

— Здесь мы ничего не придумаем, — решительно заявил Брошек и направился к домику, крытому красной черепицей.

А поскольку перед обитателями домика им надлежало предстать в облике легкомысленных щенков и любопытных детишек, уже через минуту два серьезных озабоченных человека принялись несерьезно что-то выкрикивать, глупо хихикать и с разбегу перепрыгивать лужи.

В домике под красной крышей, казалось, со вчерашнего дня ничего не изменилось. Пан Краличек, утомленный приготовлением завтрака, прилег, чтобы чуток вздремнуть, панна Эвита сидела на терраске, беседуя с Чарусем, которому, как и вчера, ее сюсюканье явно досаждало, а пани Краличек, дважды прочитавшая модный журнал от корки до корки, томясь от безделья, принялась покрывать ногти лаком. Естественно, появление гостей ее очень обрадовало. Пан Адольф, разумеется, лежал под машиной.

Ике и Брошеку стало ясно, что сногсшибательную новость надо в первую очередь сообщить пани Краличек. И она не обманула их ожиданий.

— Невероятно! — воскликнула она. — Поразительно! Ты слышишь, Ендрусь? Что скажешь, Эвита?

— Даже в газетах написано, — похвастался Брошек, — что это просто сенсационное открытие.

При этом он старательно избегал взглядов панны Эвиты, которая столь радостно его приветствовала, что Ика (так ему, во всяком случае, показалось) заскрипела зубами.

— Неслыханно, поразительно! — изумлялась пани Краличек.

— Да, да! — энергично поддакивала Ика.

Они так расшумелись, что пан Краличек, распрощавшись со сладкой надеждой немного вздремнуть, вышел на террасу и, проявив неожиданный интерес к открытию, прочел заметку в газете вслух.

— Хо-хо, — сказал он и, погрузившись в задумчивость, закрыл глаза (левый из которых был обведен красивой желтой каемкой). — Очередной шедевр? Слышишь, Адольф?

Из-под машины появилось уже основательно перепачканное лицо пана Адольфа.

— Не слышу, дорогие мои, — вежливо, но с нескрываемым отвращением сказал он. — Не слышу и не желаю слышать, пока не исправлю вашу колымагу. В настоящий момент меня ничто, кроме троса, не интересует. Ясно?

Панна Эвита состроила мину обиженной маленькой девочки.

— Гадкий Долецек! — надулась она. — Неузели Эвитоцка тебя тозе не интересует?

— Очень интересует! — с яростью воскликнул «Долецек» и скрылся под машиной, что почему-то развеселило пана Краличека.

— Хе-хе, — засмеялся он. — Ну и ну! Долечек не интересуется шедеврами искусства! Дожили!

В конце концов было решено, что панна Эвита и супруги Краличек после обеда посетят часовню.

Пан Краличек противно захихикал.

— Обожаю смотреть на большие деньги, — заявил он. — Даже если это всего-навсего раскрашенная доска.

— Ендрусь! — строго одернула его пани Краличек и любезно попрощалась с милыми гостями, пожелав им приятного аппетита.

Обед был очень вкусный. В субботу дежурили родители, но на этот раз мама освободила отца от кухонных обязанностей, взяв с него расписку, что в следующую субботу он освободит ее.

Впрочем, отец в тот день был в таком настроении, что готов был много чего наобещать. Он уже точно знал, что самое позднее к рассвету закончит свою работу, и тогда наконец и у него начнется отпуск.

Хорошее, а быть может, даже прекрасное настроение отца проявилось в том, что он запел — к шумному неудовольствию домочадцев, — однако немедленно принес официальные извинения.

Обед, как обычно, начался ровно в два. Поскольку мама предпочитала французскую кухню, были поданы бульон с пирожками, ризотто с курицей и целых три разных салата, в том числе фруктовый. Все буквально таяло во рту: хотя мама терпеть не могла готовить, если ничего другого не оставалось, делала это превосходно. Так что все (не говоря уж о Пацулке, мысленно назвавшем обед поэмой в стиле Превера) на время обеда забыли о делах, требовавших обдумывания, обдумывания и еще раз обдумывания. А отец по собственному желанию рассказал целых три анекдота — два довольно новых и один довольно смешной.

За десертом (груши в шоколадном соусе и фруктовый салат!) отец мечтательно спросил:

— А завтра? Что будет на обед завтра?

— Как что? — удивилась Ика. — Неужели не знаешь?

— Ты же сам давным-давно решил, — напомнила мама, а за столом раздалось хмыканье, покашливанье и сдавленные смешки.

— Я? — удивился отец. — Я что-то решил?

Пацулке доставил такое удовольствие субботний обед и так радовали достигнутые им за последние сутки успехи в поисках циничного преступника, что он даже глазом не моргнул. Отлично понимая, о чем идет речь, он не только не помрачнел, а, наоборот, еще больше повеселел. Потом вытащил из кармана недоваренного пеликана, поставил его на стол, и… все так и подпрыгнули.

— Ох, мне нехорошо! — воскликнула мама, хватаясь за сердце.

— Не бойся, это всего лишь пеликан! — засмеялась Ика.

— Знаю! — закричал отец. — Вспомнил!

Ибо в тот самый момент, когда Пацулка громко заскрипел противным голосом старого пеликана, в памяти отца возникли определенные ассоциации.

— Вспомнил! — повторил отец, перекрикивая всех. — Пацулка! Завтра у нас к обеду Пацулка!

И с серьезным видом постучал ножом по тарелке.

— Попрошу тишины, — сказал он. — Этот вопрос надо еще хорошенько обдумать и обсудить. Мало знать, кого мы съедим.

— Я сейчас вернусь, — сказала мама, вышла и действительно мгновенно вернулась с толстой книгой под мышкой.

— Повторяю: мало знать, кого мы съедим, — сурово произнес отец. — Необходимо решить, как и в каком виде он будет съеден.

— Ну, — выразил свое одобрение Пацулка.

— Чего хихикаете? — якобы рассердился отец. — Не вижу ничего смешного. Положение чрезвычайно серьезное. Я не желаю слышать никаких смешков и видеть, как из носов вылетают брызги компота. Не забывайте — завтра нас ждет колоссальная утрата: из жизни во цвете лет уйдет наш дорогой друг, человек выдающегося таланта. И нечего хихикать — вам бы следовало, подумав о его печальной участи, прослезиться!

И смахнул с ресниц невидимую слезу. Правда, довольно быстро утешился.

— Кроме того, — уже веселее продолжал он, — серьезность положения усугубляется тем, что столь изысканное блюдо ни в коем случае нельзя загубить. Сам Пацулка нам бы этого ни за что не простил. Я прав?

— Ну, — живо подтвердил Пацулка, и в глазах у него блеснуло непритворное любопытство.

Все поняли, что пора кончать с глупыми шуточками. Разговор и впрямь принял серьезный оборот. Предстояла увлекательнейшая дискуссия.

Каждому, даже ничем не примечательному человеку интересно услышать мнение о себе других. А что уж говорить о человеке незаурядном и талантливом! Поэтому Пацулку чрезвычайно заинтересовало, какие гарниры и приправы, а также способы приготовления предложат его друзья.

— Прошу слова, — сказала мама. — У меня есть поваренная книга, в которой можно найти много полезного. Но прежде необходимо решить, к какому виду дичи, домашней птицы или рыбы принадлежит наш дорогой Пацулка.

— Верно! — воскликнул отец. — Совершенно правильно! Это нужно решить голосованием. Итак, первый пункт: можно ли причислить Пацулку к рыбам? Кто «за»?

Поднялась только одна рука — Влодека.

— Обоснование? — спросил отец.

— Нем как рыба — прерывающимся голосом произнес Влодек и полез под стол, чтобы там насмеяться вволю.

Остальные, включая Пацулку, решительно проголосовали «против».

Столь же решительно было отклонено предложение причислить Пацулку к разряду домашней птицы, хотя он и ходил враскорячку, как утка, и раскармливал себя, как рождественского гуся.

Затем Брошек, мотивировав свою позицию отсутствием у Пацулки рогов, предложил считать его поросенком. Тут уж никто за исключением отца и самого Пацулки, не сумел сохранить серьезность, и добрых десять минут на участников обсуждения не производили впечатления ни стук ножа по тарелке, ни грозные Пацулкины взгляды. Первой взяла себя в руки мама.

— Поглядите! — воскликнула она. — Вы только поглядите, какой у Пацулки взгляд. Дикий! Я считаю, его надо отнести к одному из благородных и вкусных видов дичи!

На этот раз у отца подозрительно задрожали уголки губ.

— Ставлю предложение на голосование! — не своим голосом произнес он.

Мама могла торжествовать.

Пацулка первым поднял руку, давая понять, что он «за», а остальные разразились бурными продолжительными аплодисментами, сопровождаемыми выкриками: «Дичь! Дичь! Дичь!»

Когда наконец воцарилась тишина, отец смачно облизнулся и обратился к маме.

— От имени всех присутствующих — сказал он, — прошу вас выступить с заключительным словом, в котором необходимо указать, какие части дичи, до настоящего момента именовавшейся Пацулкой, пойдут на то или иное блюдо завтрашнего обеда.

Сказав так, отец тоненько захихикал, вытер слезы и пересел в угол, чтобы без помех наблюдать за реакцией общества.

А понаблюдать было за чем: большинство собравшихся извивалось, корчилось и подпрыгивало на месте под аккомпанемент разнообразнейших звуков, напоминающих рев пьяного осла (Влодек), взрыв сифона с газированной водой (Брошек), кудахтанье курицы-заики (Катажина) и некую помесь курлыканья журавля и тявканья фокстерьера (Ика). Маме стоило немалого труда успокоить разбушевавшуюся стихию.

— Дамы и господа! — сказала она, когда наступила тишина. — После глубокого и всестороннего изучения как дикого нрава Пацулки, так и способов приготовления воскресных обедов из дичи, предлагаю следующее меню. На закуску маринованные веснушки и ушки под майонезом.

— Ну?! — с интересом воскликнул Пацулка, а отец, глядя на него, сполз со стула на пол.

— Затем, — продолжала мама, — окорок в сметане по-польски. Рецепт необычайно прост: полтора килограмма окорока, вымоченного в уксусе, сто пятьдесят граммов зелени, восемьдесят граммов свиного сала для шпиговки, пятьдесят граммов топленого масла для жарки, две столовые ложки муки, четверть кило сметаны и три ягоды можжевельника.

— Ну, — деловито одобрил Пацулка. — Рецепт ему явно понравился, и он с таким наслаждением похлопал себя по пузу, что никто даже не стал пытаться сдержать смех.

— Ой! — стонала мама.

— Ой, не могу! — задыхался отец.

— Ох, спасите! — рыдали Брошек и Влодек, а девочки, судорожно хватая губами воздух, свисали со стульев, точно обеспамятевшие угри в сачках.

Таким образом на поле боя — в здравом уме и полной памяти — остался один Пацулка.

Чувствуя себя победителем, он — в порыве великодушия к побежденным соперникам — решил в заключение продемонстрировать, что им и вправду предстоит отведать пищу богов. Поставив ногу на стул и выпятив колесом грудь, он издал великолепный рык, какого не постыдился бы самый старый зубр из Беловежской Пущи.

На мгновение все умолкли, а Пацулка, скромно потупившись, стал ждать завершающего приступа смеха, который доконал бы всех присутствующих.

Но… не дождался.

В эту самую минуту раздался громкий стук в дверь, и незнакомый голос закричал:

— Откройте! Милиция!

В столовой воцарилась мертвая тишина.

Воскресный обед, окорок в сметане и маринованные ушки были молниеносно забыты.

— Это еще что? — удивился отец.

— Похоже, игра наших деток зашла слишком далеко, — пробормотала мама.

— Какая еще игра? — не сулящим ничего хорошего голосом спросил отец.

Мама только махнула рукой.

— Неважно.

— Гм! В таком случае, может быть, кто-нибудь из молодых людей потрудится открыть дверь? — тоном, испугавшим даже маму, сказал отец.

К счастью, Брошек успел сообразить, что незнакомый голос не столь уж и незнаком. Он также вспомнил, что в Черном Камне есть один человек, обладающий весьма своеобразным чувством юмора.

— Вряд ли это милиция, — сказал он. — Полагаю, что это шуточка одного остряка.

Брошек не ошибся. Перед домом стояли панна Эвита и пани Краличек, а на крыльце веранды покатывался со смеху пан Краличек. Даже смех у него был дурацкий, что вполне соответствовало уровню его остроумия.

— Мое почтение! — воскликнул пан Краличек, не переставая хохотать и подмигивать глазом в желтой, как одуванчик, оправе.

— Вечно ты со своими идиотскими шуточками! — укорила мужа пани Краличек. — Вы уж простите моего Ендруся.

— Чем мы можем быть вам полезны? — спросила Ика у пана Краличека, который, обидевшись, напустился на жену.

— Почему это идиотскими? — сварливо сказал он.

Альберт улыбнулась с убийственной любезностью.

— Шутка просто отменная, — сказала она. — От-мен-на-я!

Пан Краличек поглядел на жену, потом на Катажину-Альберта и наконец грустно уставился на затянутое тучами небо.

— Да чего уж там! — вздохнул он. — Не получаются у меня отменные шутки, хоть ты тресни!

Этим заявлением он обезоружил ребят, а пани Краличек посмотрела на мужа с нескрываемой нежностью.

— Вечно ты влипаешь в дурацкие истории, дорогой мой толстячок, — печально сказала она. — А потом сам сгораешь от стыда.

— Ладно уж тебе. — Ендрусь сделал вид, что обиделся, но глаза у него стали как у побитой собаки. Неудивительно, что Ике сделалось его жаль.

— Так чем мы можем быть вам полезны? — повторила она и закусила губу, потому что в этот момент панна Эвита нежно улыбнулась Брошеку. Хорошо еще, что тот был увлечен разглядыванием своих кроссовок.

— Мы присли, — сказала панна Эвита, — полюбоваться пейзазиком, о котором напецатано в газете.

Пани Краличек вздохнула с тайным облегчением. Она знала, что стоит очаровательной панне Эвите открыть рот, как впечатление от неудачных острот ее супруга будет сглажено раз и навсегда.

— Да, да, — оживленно подхватила она. — Нам ужасно захотелось поглядеть на картину… но, поскольку в часовне, кажется, сидит этот… моторизованный Дон Кихот, мы решили попросить вас пойти с нами — одним как-то страшновато.

Влодек иронически поднял брови.

— А разве неотразимый пан Адольф, — он сознательно подчеркнул слово «неотразимый», — не интересуется искусством?

Панна Эвита слегка обиделась за жениха.

— Долецеком самим все интересуются, — заявила она. — А вообсце он все есце возится с машиной.

Пани Краличек со смехом объснила, что именно пан Адольф выгнал их из дома: он заканчивает починку автомобиля и нуждается в полном покое.

Весело посочувствовав бедному «Долецеку», ребята охотно согласились отправиться с незваными гостями в часовню. Пацулка, проявив несвойственную ему прыткость, пристроился к панне Эвите, несшей на руках Чаруся, а Ика с Альбертом побежали вперед, чтобы на всякий случай подготовить почву.

Когда компания проходила мимо сарая, оттуда вышел Толстый. На нем были явно узковатые ему брюки, тесная куртка и шерстяная шапочка на макушке, отчего выглядел он прост уморительно. Угрюмо посмотрев на веселые лица направлявшейся в часовню компании, он закрыл сарай на два засова, к каждому приладил по висячему замку и каждый замок запер на два оборота.

— Эй! — закричал он. — Постойте!

— Э? — спросил Пацулка.

Толстый подозрительно всех оглядел и, остановив свой взор на Влодеке, подошел прямо к нему.

— Я на один день уезжаю в город, — сказал он. — И… это… хотел спросить… можно вам оставить ключи?

— Что, что? — спросил Брошек.

А Влодек, разинув рот, уставился на Толстого.

— Чего это вы? — проворчал тот. — Оглохли?

Влодек мучительно старался сообразить, принимает ли их Толстый за идиотов или хочет втянуть в какую-то грязную историю. И вдруг почувствовал, что успевшая присоединиться к ним Ика сжала ему руку повыше локтя.

— Бери ключи, — прошептала она, многозначительно глядя на Брошека, который в свою очередь напряженно пытался что-нибудь прочесть на лице Пацулки.

— Конечно, — наконец сказал Влодек.

И, взяв у Толстого ключи, засунул их глубоко в карман.

— Ну и лады, — обрадовался Толстый, которому, вероятно, не было известно слово «спасибо». — Я ничего с собой не беру. А вы уж глядите в оба, чтобы в моих манатках никто не рылся. Там кое-что есть, — выразительно сказал он, пробормотал что-то вроде «мое почтение» и затопал вниз по тропинке.

Эвита не обратила на этот эпизод никакого внимания, зато супруги Краличек явно были удивлены.

— Странная личность, — задумчиво произнесла пани Краличек. — Кажется, я его знаю…

— Откуда ты можешь знать такого типа?! — возмутился пан Ендрусь.

Между тем на пороге часовни гостей уже ждал магистр Потомок. Вопреки ожиданиям, он был очень любезен, более того, обрадован и своей радости не скрывал. Каждый новый свидетель его открытия действовал на душу искусствоведа как бальзам, вызывая прилив бодрости и потоки красноречия.

Магистра просто терзала жажда славы, которую ему не часто доводилось утолять. И он без промедления приступил к пространной лекции. Вначале кратко и с должной скромностью рассказал историю выдающегося открытия, затем принялся перечислять достоинства картины. Трое мальчиков и пани Краличек слушали его с искренним, а пан Краличек с напускным интересом, панна Эвита же по своему обыкновению была всецело поглощена собой и своим Чарусем.

А девочки тем временем покинули часовню. Альберт подмигнула Ике, дав понять, что хочет ей кое-что сообщить. Улучив момент, когда магистр Потомок начал объяснять слушателям, что создатель картины находился под влиянием так называемой новосондецкой, они незаметно выскользнули наружу.

— В чем дело? — спросила Ика, когда они вышли из часовни.

Альберт заговорила очень серьезно, хотя вопрос, который она задала, серьезным назвать было трудно.

— Что ты можешь сказать относительно этой красотки Эвиты? — спросила она.

— Фи! — поморщилась Ика. — Более интересной темы ты не могла найти?

— Отвечай на вопрос.

Ика поняла, что Альберт хочет узнать ее мнение не из праздного любопытства и не из-за желания посплетничать.

— Ну что ж, — пробормотала она. — Лицо торжествующего ангела, фигура Мисс Вселенной, голос утенка Дональда, умственное развитие на уровне головастика, а внутренний мир не сложней, чем у амебы.

Альберт не сумела сдержать довольной улыбки, подобной той, какие в сходных обстоятельствах частенько появляются на лицах представительниц прекрасного пола.

— Совершенно с тобой согласна! — с энтузиазмом воскликнула она.

— Можно еще добавить, что тряпки она покупает исключительно в комиссионках, и это тоже определенным образом ее характеризует.

— Верно, — согласилась Альберт. — А теперь второй вопрос: что можно сказать о мужчине, который собирается жениться на такой особе?

— Гм, — задумалась Ика. — Знаешь, — сказала она, поразмыслив, — недаром говорят: любовь слепа и так далее. Достойнейшие люди… я где-то читала… иногда без памяти влюбляются в круглых идиоток.

— Думаешь? — протянула Альберт.

— Погоди, не перебивай, — фыркнула Ика. — Я еще не кончила. Так вот, по-моему, любовь неотразимого пана Адольфа к особе по имени Эвита вовсе не слепа. Она глуха. Понимаешь? Ему приятно смотреть на свою невесту… что, кстати, не так уж и удивительно. Эвита и вправду классная чувиха.

— Что верно, то верно, — прошептала Альберт.

— А к звукам «Долецек» равнодушен, — убежденно продолжала Ика. — Он просто не слышит, что она говорит. И как. Вот такая это любовь.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Только… что будет дальше? — задумалась Ика. — Что будет, когда пролетят годы, Эвиточке стукнет пятьдесят, и от красоты останутся только альбомы с фотографиями? О Бозе! — воскликнула она, неумело подражая Эвите. — Долецек поцувствует себя глубоко несчастным!

— Тихо! — вдруг перебила ее Альберт. И не только перебила, но и довольно сильно ущипнула. — Ика даже онемела от возмущения.

И в самое время.

Потому что к ним приближался сам пан Адольф. Да, да, пан Адольф, притом совершенно преобразившийся: умытый, элегантный, улыбающийся, излучающий неотразимое очарование.

— Привет! — произнес он бархатным баритоном. — Приветствую вас, прелестные дамы! Наконец-то я победил этот поганый драндулет! Одолел злобную силу неодушевленного предмета! Справился с этим мерзким… как утверждает панна Кася… пустяком!

При виде пана Адольфа невозможно было удержаться от ответной улыбки. Поэтому девочки улыбнулись и позравили его с победой, а он, как истинный триумфатор, стремительно ворвался в часовню.

— Эвита, Зося, Ендрусь! Я починил машину! Завтра можем отправляться в путь. А сегодня, Ендрусь, приглашаю тебя выпить пивка в честь победы!

— Послушайте, — прервал его магистр Потомок с таким возмущением и угрозой в голосе, что пан Адольф сразу понял, какую совершил бестактность.

— Прошу прощения, — с достоинством произнес он.

— Как вам не стыдно? — печально сказал магистр. — Я рассказываю о поразительном открытии, демонстрирую произведение искусства необычайной ценности… а выо чем? О какой-то машине! О каком-то пиве!

— Прошу прощения, — повторил пан Адольф.

И, чтобы окончательно умилостивить магистра, подошел к картине и бегло ее осмотрел. Лицо его при этом осталось совершенно равнодушным. Он даже легонько пожал плечами.

— Извините великодушно, пан магистр, — заговорил он своим звучным голосом. — К сожалению, я не интересуюсь искусством и в этой материи полный профан.

Затем, взяв пана Краличека под руку и что-то ему нашептывая, увел из часовни.

Проделал он это очень деликатно, стараясь никому не помешать. Тем не менее магистр потерял нить рассказа и растерянно умолк. Пани Краличек выскочила вслед за мужем, а панна Эвита, недоуменно вопросив, почему «Долецек ее бросил», последовала за ней.

И, хотя пан Адольф ничего дурного не сделал и вел себя вежливо и воспитанно, от царившего в часовне идиллического настроения не осталось и следа. Пан Краличек при упоминании о пиве весь просиял, как красное солнышко, а его жена явно помрачнела, и результаты «влияния новосондецкой школы» перестали кого бы то ни было интересовать, так что даже «юные друзья» магистра вышли следом за гостями из часовни, оставив его в одиночестве.

Быть может, с этой минуты магистр возненавидел бы пана Адольфа и его приятелей, если бы благосклонная судьба не вознаградила его за моральную утрату. Не успели ребята выйти за порог, как на площадке в начале дорожки, ведущей в часовню, остановился огромный автобус с надписью «экскурсионный». Из автобуса выскочил бойкий молодой человек и, сложив рупором ладони, закричал:

— Эй! Где тут часовня, в которой сделано культурное открытие?

Выбежавший из часовни магистр, мгновенно воспрянув духом, крикнул в ответ, что автобус остановился прямо у ее порога.

— А можно туристам ознакомиться с вышупомянутым произведением искусства? — спросил молодой человек.

— Разумеется! — дрогнувшим от радости голосом воскликнул магистр.

— Спасайся кто может! — прошептал пан Адольф, и вся компания стала быстро спускаться в долину.

Тем временем из автобуса высыпала толпа людей разного возраста и внешнего вида. Бойкий юнец немедленно принялся выстраивать их в пары, будто привез экскурсию дошкольников, а сам был заботливой воспитательницей.

— Внимание! — сказал Брошек. — Объявляю сбор на веранде. В такой толпе может оказаться кто угодно. Понятно?

Бойкий юнец, видимо, пользовался у своих подопечных непререкаемым авторитетом: большая часть из них покорно построилась на тропинке, и лишь несколько мужчин с подозрительно красными физиономиями заявили, что боятся простудиться и предпочитают остаться в автобусе. Однако юнец и слышать об этом не пожелал и отобрал у краснолицых туристов бутылки с «чаем против простуды», вызвав поток громких жалоб и нареканий. Наконец вся группа, включая шофера, под предводительством бойкого юнца бодро зашагала в гору. Только четыре последние пары (состоящие из мужчин с раскрасневшимися от странного чая лицами) брели по каменистой тропке неуверенно и пошатываясь.

Когда экскурсия прошла уже полдороги, снизу донесся голос пана Адольфа. Видимо, войдя во вкус поглощавших его в последние дни занятий, он остановился возле автобуса и стал внимательно к чему-то присматриваться. Вскоре стало ясно: ему не понравилось состояние колес. Нагнувшись, он осмотрел их, постучал по шинам, а затем крикнул:

— Эй, шеф! У вас вентили пропускают! Того и гляди колесо сядет!

Водитель автобуса, симпатичный парень, шагавший в паре с юной голубоглазой особой, был, видимо, в себе уверен.

— В моей машине вентили пропускать не имеют права! — закричал он.

Пан Адольф пожал плечами и присоединился к своим друзьям. Между тем магистр Потомок уже приветствовал первые приблизившиеся к часовне пары. Церемония встречи проходила так торжественно, словно магистр был хранителем большого музея, принимающим зарубежную правительственную делегацию.

— Милости прошу! — проникновенно восклицал он. — Милости прошу! Меня зовут Алджернон Потомок.

Экскурсанты явно почувствовали волнение. Вероятно, они читали известные нам заметки в утренних газетах. Один из краснолицых даже выкрикнул нечто вроде здравицы в честь магистра, а его товарищи затянули было «Многая лета», однако бойкий экскурсовод, не стесняясь в выражениях, бесцеремонно их утихомирил.

Затем он повернулся к магистру и произнес краткую речь, из которой следовало, что туристам льстит знакомство с такой выдающейся личностью, как магистр Потомок, и что граждане Народной Польши всегда любили и будут любить народное искусство, а также почитать его неутомимых исследователей. В заключение оратор призвал всех охранять сокровища национальной культуры в городе и деревне и, вполне довольный собой и всем миром, передал слово магистру.

На веранде тем временем закончилось созванное Брошеком экстренное совещание. Было решено установить наблюдение за туристами. Надо сказать, что всем, кроме более чем когда-либо молчаливого Пацулки, уже порядком надоело подозревать каждого появляющегося в окрестностях часовни человека, однако ребята считали это своим долгом, особенно ответственным, поскольку взяли его на себя добровольно.

Влодек с Альбертом получили задание сфотографировать каждого из участников экскурсии, Пацулке было поручено вести общее наблюдение, а Ике и Брошеку — затесаться в толпу туристов и собрать как можно больше сведений о составе группы. Ика прихватила альбом для автографов, а Брошек решил вплотную заняться бойким экскурсоводом, который, похоже, многое знал и мог многое сообщить о своих подопечных, тем более что был весьма словоохотлив.

Так — весьма напряженно, но, по существу, очень тоскливо — началась вторая половина субботы. Экскурсия (сорок девять человек плюс водитель автобуса) появилась в Черном Камне в пятнадцать двадцать, и сразу стало ясно, что осмотр часовни займет по меньшей мере час. К тому же внутри могло поместиться одновременно не больше десяти человек, а магистр решил дать каждой десятке настолько полную информацию, что первая группа освободилась только через двадцать с лишним минут. Бойкий юнец быстро разобрался в ситуации и, чтобы перед часовней не толпился народ, за две минуты изготовил и раздал всем, кто не попал в первую группу, порядковые номерки.

Ика и Брошек не без восхищения наблюдали за его действиями.

— Шустрый малый, такому палец в рот не клади! — пробормотал Брошек.

— Ты только погляди, — шепнула Ика. — Он их всех держит в ежовых рукавицах. Они даже пискнуть не смеют.

Действительно! Экскурсанты вели себя как кроткие овечки. Видно было, что они не впервые выполняют команды своего энергичного предводителя и давно расстались даже с мыслями о бунте.

Не попавшие в часовню туристы сразу разделились на три группы. Похоже было, такое деление не случайно, и каждая группа успела выработать свой способ поведения.

В первой группе сохранилось деление на пары. По странной случайности, все пары были смешанные и преимущественно молодые, выказывавшие склонность тихо перешептываться и держаться за руки.

Вторая группа разделилась на четверки. Каждая четверка немедленно расставила маленькие складные столики и стульчики и, укрывшись под зонтами, начала играть в бридж.

Третью группу, самую малочисленную, составляли уже упоминавшиеся мужчины с раскрасневшимися физиономиями. Они проявляли признаки некоторого (скрываемого от бойкого юнца) беспокойства, явно не зная, чем заполнить томительное время ожидания. Попытались было запеть хором, но против этого решительно выступили игроки в бридж. Тогда они заявили, что отправляются на поиски закуски к «чаю», то есть за грибами, чему категорически воспротивился бойкий юнец. Бедолагам ничего не осталось, кроме как, сбившись в кучку, начать невразумительно рассказывать длинные анекдоты, вызывавшие уже в середине взрывы гомерического смеха, который они безуспешно пытались приглушить.

Итак, время после обеда, как уже было сказано, несмотря на нервное напряжение, тянулось страшно медленно и нудно.

Один только Пацулка, оставшийся на веранде, не ощущал движения времени: он был занят приготовлением к полднику паштета из анчоусов (по собственному рецепту). У Ики с Брошеком — так же, как и у Альберта с Влодеком, — дел было по горло, но удовлетворения от своей деятельности они не испытывали, поскольку не ждали от нее особой пользы. И никто из них не предчувствовал, что на смену тоскливому и бесплодному дню придет полный драматических событий вечер.

Лишь Пацулка подозревал, что, возможно, это будет именно тот вечер. Но своими подозрениями ни с кем не делился.

Необходимо признать, что все экскурсанты (за исключением краснолицых мужчин) вели себя безупречно. Альберту с Влодеком не составило труда их сфотографировать. Вначале, правда, кое-кто обеспокоенно поинтересовался, не придется ли им платить за фотографии, а некоторые, наоборот, поспешили вытащить деьги, но, когда выяснилось, что снимают их бескорыстно, атмосфера сразу же потеплела. Более того: в результате упростилась задача Ики и Брошека. Туристы, рассчитывая получить фотографии, сами стали наперебой называть свои фамилии и адреса. Бойкий юнец, естественно, не остался в стороне. Вытащив из бездонного кармана куртки блокнот со списком участников экскурсии, он принялся диктовать Брошеку не только имена и фамилии, но и профессии каждого. И только с трудом позволил себя уговорить, что имена родителей и даты рождения для получения фотографий не понадобятся.

Пацулка наблюдал за происходящим, и в его черных глазенках то и дело вспыхивали насмешливые огоньки. Он сомневался — и весьма обоснованно — в целесообразности этой затеи. Однако полной уверенности на этот счет у него не было: возможно, пополнение картотеки Брошека имело некоторый смысл. Правда, Пацулку поставило в тупик одно обстоятельство, связанное с появлением экскурсии, и он не знал, как к нему отнестись. И потому все время был начеку, хотя и казалось, что он всецело поглощен содержимым миски.

Впрочем, каждый, кто его знал, легко мог понять, что Пацулка все видит и все учитывает.

Так оно в действительности и было.

Пацулка видел парочки, скрашивавшие себе ожидание непродолжительными прогулками в лес. Видел пана Адольфа и Ендруся, отправившихся в Соколицу, чтобы «по случаю победы» выпить пивка. Разобрался в различиях темпераментов игроков в бридж. И даже установил, что у юной особы, к которой проявлял интерес водитель автобуса, аккуратный вздернутый носик, милые ямочки на щеках и застенчивая улыбка.

К пяти часам силы и энтузиазм магистра иссякли, а в часовню вошла лишь предпоследняя группа экскурсантов. К этому времени как паштет из анчоусов, так и список участников экскурсии были готовы. Альберт с Влодеком управились еще раньше. И ровно в семнадцать ноль-ноль вся пятерка снова собралась на веранде. А две минуты спустя над противоположным холмом начало происходить нечто, взволновавшее даже Пацулку.

Первым это заметил Брошек, и неведомая сила буквально сорвала его со скамейки.

— Внимание, — торжественно произнес он. — Сегодня, в субботу, в семнадцать ноль-ноль над Черным Камнем появилась дикая баба!

— Где? Где? Точно! Ура! Ура!

На веранде поднялся такой шум, что окно маминой комнаты немедленно распахнулось.

— Пожар? — невозмутимо спросила она.

— Дикая баба, мамочка! — так громко завопила Ика, что наверху хлопнуло окошко, и раздался грозный окрик:

— Сама ты дикая баба!

Мама напустила на себя строгий вид и посмотрела наверх.

— Эй, муженек, как ты разговариваешь с бедным ребенком? — сказала она.

Отец ничего не ответил, но окно закрыл очень осторожно.

А мама решила поглядеть на дикую бабу и вышла на веранду.

— В самом деле, — восхищенно сказала она, — дикая баба!

Восхищение ее было совершенно понятным. Как известно, «дикими бабами» называют большие косматые клочья густого тумана, которые поднимаются из долин к вершинам гор. Но в данном случае дикая баба всеобщий восторг не только потому, что выглядела очень красиво и таинственно. Появление диких баб, как правило, предшествует быстрой и устойчивой перемене погоды. Правда, большинство знатоков этого явления утверждает, что дикие бабы предвещают дождь, но обитатели дома на холме отдавали предпочтение противоположной точке зрения.

— Замечательно красивая штука эти дикие бабы, — убежденно сказала мама.

Потом она перевела взгляд на часовню и с недоумением воскликнула:

— А это еще что?! Откуда столько народу?

— Ты не читаешь газет, — невинным голоском произнесла Ика. — А между тем…

— Между тем, дорогая, — перебила ее мама, — принеси мне сегодняшние газеты.

Ика принесла газеты. Мама отыскала обе заметки об открытии в Черном Камне, прочла их и прикусила губу. Потом, внимательно оглядев всю компанию и не скрывая раздражения, сказала:

— Я понимаю, можно не посвящать меня в какие-то дурацкие детективные истории. Но…

— Почему это дурацкие?! — возмутилась Ика.

Мама пропустила возмущенное восклицание дочери мимо ушей.

— Но я категорически отказываюсьь понимать, — еще резче продолжала она, — почему вы скрыли такое интересное событие, как обнаружение в часовне старой картины. Я, правда, ботаник, но люди и их творчество интересуют меня ничуть не меньше растений. А вы… вы… — тон ее стал просто оскорбительным, — ногохвостки, вот кто вы! Уховертки! Пустоцветные трипсы! Ложные опята!

И, высказавшись так, прямиком направилась к часовне. А оставшаяся на веранде пятерка переглянулась с восхищенным одобрением.

— Это надо запомнить, — сказал Влодек. — Пригодится в беседах с приятелями. Уховертки, ложные опята! — засмеялся он. — It’s wonderful![17]

— А ногохвостки чем хуже? — хохотал Брошек. — Это даже почище!

— В энтомологическом атласе еще не то можно отыскать, — сказала Ика. — Например, толстоусая верблюдка! Скажете, плохо звучит?

Все согласились, что звучит превосходно, и на веранде воцарилсось беззаботное веселье. Однако ненадолго. Минуту спустя со стороны автобуса донесся полный ужаса и неподдельного отчаяния возглас.

— Господи Иисусе! — кричал шофер. — Господи! Что это?!

Тут необходимо пояснить, что шофер и юная особа с вздернутым носиком решили вернуться в автобус, не дожидаясь остальных экскурсантов. Бойкий юнец в порядке исключения дал свое согласие, поскольку водитель заявил, что, перед тем как отправиться в обратный путь, должен проверить уровень масла. Это, конечно, была маленькая хитрость. Однако стоило шоферу приблизиться к автобусу, как он забыл о своей очаровательной спутнице и застыл как вкопанный, уставившись на колеса. А немного придя в себя, завопил:

— Господи Иисусе! Что это? На помощь!

Экскурсантов охватила паника.

Десятка два человек (с бойким юнцом во главе), забыв про бридж, анекдоты и «чай», бросились к автобусу.

Огромная машина стояла, сильно накренившись влево и назад. Потом что обе задние шины и передняя левая сели. Полностью сели, расплющились и стали похожи на три огромные грязные смятые галоши!

Разумеется, всю пятерку так и сдуло с веранды.

— Хорошенькое дело! — пробормотал Влодек, подбегая к автобусу.

— Бедняга, — сказал Брошек, глядя на водителя, буквально рвавшего на себе волосы.

Пацулка подтолкнул Брошека локтем и указательным пальцем постучал по стеклышку часов. Брошек сразу все понял.

— Послушайте, — сказал он. — Вы понимаете, что это значит? Это значит, что автобус дотемна отсюда не уедет. А то и до полуночи!

Между тем бойкий юнец доказал, что бедные экскурсанты не зря его боятся. В голосе у него появились металлические нотки, а слова с тонких губ слетали со скоростью автоматной очереди.

— И это называется образцовый, классный водитель! — кричал он, наскакивая на побледневшего шофера. — Специалист, мастер своего дела! Знать не желаю, что у гражданина Щепиняка безупречная репутация! Знать не желаю, что он постоянно получает грамоты и благодарности от туристов! Я другое знаю, — гремел он, — я знаю, что гражданин Щепиняк наконец сбросил маску! Показал свое истинное лицо, которое сейчас должно пылать от заслуженного стыда!

— Эх, жаль, нет магнитофона, — шепнула Ика Брошеку. — Записать бы такие речи…

— Говорил я, что этому малому палец в рот не клади! — пробормотал Брошек.

В толпе туристов раздались робкие голоса в защиту растерявшегося, покорно молчавшего водителя, но бойкий юнец никого не пожелал слушать.

— Молчать! — рявкнул он. — Попрошу тишины! Как у вас только язык поворачивается защищать такого недотепу! Ведь его предупреждали. Доброжелательный прохожий сказал, что с колесами что-то неладно. Так или не так?

Водитель только понурил голову, а маленький носик его приятельницы покраснел от слез, которые она не сумела сдержать.

— Гражданина Щепиняка предупреждали! — продолжал кричать безжалостный экскурсовод. — Однако он заявил… что же он заявил? Ага, он заявил, что в его машине вентили пропускать не имеют права. Ха-ха-ха! — зловеще рассмеялся он. — А что оказалось?

Воцарилось молчание. Все взоры были устремлены на обмякшие шины. Альберт наклонилась к ближайшему колесу.

— Минуточку, — сказала она. — Кажется, вентили тут ни при чем… Да. Дело обстоит гораздо хуже. Шина проколота.

Все молча разинули рты, а Пацулка покачал головой. Каждый, кому приходилось хоть раз в жизни латать велосипедное колесо, знает, какое приятное это занятие! А что такое велосипедная камера по сравнению с автобусной? Примерно то же, что козленок по сравнению с носорогом.

— Тут работы самое меньшее на шесть часов, — подавленно пробормотал водитель.

Потом он поднял взгляд на бойкого юнца, и глаза его грозно сверкнули.

— Ну что? — спросил он. — Вентили, да? Доброжелательный прохожий меня предупредил, да? Ни черта он в этих делах не смыслит, ваш доброжелательный прохожий!

— Что правда, то правда, — с удовлетворением подтвердил Влодек.

— Ну? — еще более грозно продолжал водитель. — А второй умник поспешил всех собак на меня повесить. Оскорбил, «разоблачил», вывел на чистую воду! «Гражданин Щепиняк то, гражданин Щепиняк се…»

— Но, но… — неуверенно пробормотал бойкий юнец.

Водитель с презрением сплюнул на землю. То есть сделал вид, что сплюнул.

— А я, гражданин экскурсовод, — презрительно сказал он, — вам даже слова дурного не скажу, хотя, по мне, вы… домкрат бракованный, сверло поломанное, дырявая шина! И хватит языком чесать. Будете мне помогать, ясно?

Пацулка одобрительно кивнул.

— Здорово он его! — шепнул Влодек Брошеку. — Как по писаному.

— Молоток парень! — весело подтвердил Брошек.

Таким образом водитель одержал полную победу над бойким юнцом, который сразу присмирел, съежился и безропотно подчинился приказу. Видимо, в душе признал, что заслуживает наказания за свои несправедливые нападки. С его стороны это даже было благородно, однако ни к чему хорошему не привело. Увидев, как сник предводитель, вся его до сих пор покорная команда взбунтовалась. Краснолицые потребовали обратно свой «чай», а потом заявили, что подождут, пока будут залатаны шины, в Соколице. И ушли. Парочки немедленно разбрелись и стали поочередно исчезать под сенью деревьев. Любители бриджа снова вытащили карты и уселись кто на опушке, а кто на обочине дороги.

Словом, началась полная анархия. Возле автобуса осталось всего трое: шофер, девушка с ямочками и сильно приунывший экскурсовод.

— Видите, что вы натворили? — жалобно сказал он.

— Спокуха! — буркнул шофер. — Как только я управлюсь с резиной, ты опять наведешь порядок. А так твоя орава по крайней мере не будет путаться под ногами.

— Помочь вам? — любезно предложила Альберт.

— Лучше не заслоняй свет, — огрызнулся водитель.

Его нетрудно было понять, но ребята обиделись.

— Нет так нет, — сказала Ика. — Желаем успеха!

И вся пятерка дружно направились к дому. Правда, великодушный Брошек еще на минуточку задержался.

— Если вам что-нибудь понадобится, — холодно, но вежливо сказал он, — не стесняйтесь. У нас есть все необходимое для заклейки камер.

Водитель, которому девушка с хорошеньким носиком что-то шепнула на ухо, изобразил на лице подобие улыбки.

— Пока не надо, — проворчал он. — То есть я хотел сказать: спасибо.

Когда ребята вернулись на веранду, из часовни вышли два человека, о существовании которых они на время забыли. А именно Икина мама и магистр Потомок.

— Ого! — пробормотала Ика. — Мама принялась за дело. Уж она вытянет из бедняги все, что захочет.

Остальные только согласно кивнули. Икина мама, похож, установили с магистром полный контакт и покорила его сердце исследователя и душу коллекционера. Трудно было найти более очаровательного, внимательного, чуткого и пытливого слушателя. Недаром многие охотно доверяли ей свои тайны. Икина мама так умела выслушивать чужие секреты, что мало кому удавалось в ее присутствии удержаться от желания немедленно раскрыть свою душу. В особенности когда ей это для чего-нибудь было нужно…

— Она приглашает его на чашечку кофе! — с негодованием воскликнула Ика.

Действительно, Икина мама, ослепительно улыбаясь, приглашала магистра выпить чашечку кофе. А когда он объяснил, что ни при каких условиях ни на секунду не может отлучиться от картины, заявила, что в таком случае сварит кофе дома и принесет в часовню.

Долговязая фигура магистра Потомка чуть не переломилась пополам в изысканном поклоне. А мама, проходя через веранду, довольно-таки ехидно усмехнулась.

— Эх вы! — бросила она. — Детективы доморощенные!

— Протрепался! — возмутилась Ика.

Пацулку в отличие от нее это нисколько не огорчило.

— Э-э-э, — сказал он.

— Значит, тебе наплевать, что на магистра нельзя положиться? — набросилась на него Ика. — Ты способен хоть к чему-нибудь относиться серьезно?

На лице Пацулки появилось необыкновенно торжественное выражение. Похоже было, он даже хочет что-то сказать. Все затаили дыхание. И Пацулка в самом деле заговорил — впервые за целый день. Он решил доказать, что кое к чему способен отнестись серьезно.

— Полдник, — сказал он. — Паштет из анчоусов.

И даже если Пацулкины слова не всем показались убедительными, желудки всех присутствующих решительно одобрили его высказывание.

В результате через две минуты на столе веранды появились буханка хлеба, масленка, пять тарелок, пять стаканов холодного молока и салатница с паштетом из анчоусов. В течение последующих восьми минут за столом царило молчание. На девятой минуте первым заговорил Влодек:

— Классный был паштет, да?

— Пацулка — великий человек! — заявила Альберт, проглотив последний кусок хлеба с паштетом.

Пацулка скромно улыбнулся и принялся убирать со стола. Брошек не сводил с него глаз. Когда же Пацулка вышел с уставленным тарелками подносом, сказал, понизив голос:

— Вы заметили, как оно улыбается? Ставлю велосипед против старых калош: это чудовище что-то знает!

— Похоже на то, — буркнула Ика.

— Мне еще утром так показалось, — поддержала их Альберт. — Вот только сказать оно ничего не скажет.

Влодек помрачнел.

— Не скажет? — задумчиво проговорил он. — А если кое-что предпринять? Например, замариновать его. В уксусе у него может развязаться язык.

— Пустое дело, — вздохнула Ика. — Пацулка обожает уксус. Нет, надо его взять на пушку!

— Внимание! — пробормотал Брошек.

Вернувшийся на веранду Пацулка окинул всех невозмутимым взглядом. На губах его блуждала едва заметкая улыбка, которая много чего говорила тем, кто его хорошо знал. Теперь уже никто не сомневался: Пацулка действительно что-то знает. Но что? Ведь пока он сам не захочет, из него под пыткой слова не вытянешь.

Ика была права: не оставалось ничего, кроме как взять Пацулку на пушку.

Осуществил эту нелегкую задачу Брошек.

— Ну что, Пацулка Великолепный? — небрежно спросил он. — Ты тоже считаешь, что это произойдет сегодня?

Пацулка попался на крючок. Хитроумное «тоже» сбило его с толку.

— Ну, — самоуверенно сказал он.

Влодек и Ика с одинаково глупым видом разинули рты. К счастью, Брошек успел под столом наградить обоих предостерегающими пинками, поэтому ни один не спросил «что?» или «почему?». И тут пришел черед Альберта, которая в данном случае всецело оправдала свое почетное прозвище.

— Мы считаем, Пацулка, — сказала она, — что циничные преступники не преминут воспользоваться суматохой возле автобуса.

— Угум, — важно подтвердил Пацулка и поочередно пожал всем руки.

При этом он был похож на крупного ученого, поздравляющего своих молодых с важным открытием.

— Ясное дело! — в один голос воскликнули Ика и Брошек.

Действительно, приближающийся вечер открывал перед циничными преступниками блестящие возможности — это было ясно и ежу. Дождь неизвестно когда прекратился, но небо было по-прежнему затянуто низкими свинцовыми тучами. Проносящиеся над долиной дикие бабы ускоряли наступление сумерек. А водитель Щепиняк с экскурсоводом еще не кончили возиться с первым колесом — поскольку проколоты были целых три шины, шофер предусмотрительно решил запаску не трогать. Между тем — и это было очень важно! — к прогуливающимся по опушке парам постепенно присоединились игроки в бридж, а примерно через полчаса и краснолицые. Двое из них распевали «Шла девица за водой», трое — «Красный кушак», один — «Гураль, и тебе не жаль?». Еще двое громогласно прохаживались по адресу местных властей, запретивших продавать спиртное лицам в нетрезвом состоянии. В результате долина и лес вокруг Черного Камня стали непривычно многолюдными.

Работа возле автобуса шла в ожесточенном молчании.

А между тем на веранде с Икиных губ сорвался очень важный вопрос.

— Каким чудом у автобуса с таким, судя по всему, опытным водителем спустили сразу три колеса? — спросила она.

— Пф-ф-ф, — презрительно зашипел Пацулка.

— Чудес не бывает! — изрекла Альберт. — Либо ему чертовски не повезло, либо… кто-то приложил к этому руку. Скорее всего, не пожалев трудов, проколол резину.

Пацулка кивнул. А Влодек решил, что пора и ему вставить словечко, дабы продемонстрировать свою проницательность.

— Тут могут быть разные варианты, — важно заявил он. — Во-первых (в чем я сомневаюсь), циничный преступник — один из туристов. Вот вам и «чертовское невезение».

— Фи, — сказал Пацулка.

Влодек страшно разволновался.

— Сам не говорит и другим не дает! Я ведь только высказваю предположение, — с достоинством произнес он. — Прикидываю разные варианты.

— Давай, давай, — шепнула Катажина. — Пацулку все равно не переговоришь.

Влодек поблагодарил ее взглядом.

— Во-вторых, — продолжал он, — это мог сделать человек, который увидел автобус раньше и узнал, что он направляется в Черный Камень. Если это случилось неподалеку, например в Соколице, камеры имели полное право спустить только здесь, на стоянке. Так или не так?

— А кто бы мог это сделать в Соколице? — спросил Брошек.

Влодек высокомерно усмехнулся.

— Скажем, Толстый.

Пацулка что-то злобно промычал, а Ика с Брошеком только переглянулись.

— А в-третьих… — начал Влодек.

Но в этот момент Ика увидела на шоссе нечто, приковавшее ее внимание.

— Эй! — с тревогой сказала она. — Что это с ними?

Уже совсем смерклось, но зоркие глаза ребят смогли даже с веранды разглядеть весьма странную картину. По шоссе шли пан Ендрусь и пан Адольф. Хотя сказать «шли» можно было только с очень большой натяжкой: толстенький коротышка буквально волок на себе пана Адольфа.

— Ну и ну! — брезгливо поморщился Брошек. — Похоже, «Долецек» перебрал пивка.

— Ненавижу алкашей! Мерзость какая! — добавил Влодек, и они с Брошеком понимающе переглянулись

Один Пацулка усмотрел в этом зрелище что-то совсем другое.

— Эй! — с сомнением произнес он.

— Погодите! — прошептала Ика. — Не похоже, что он пьян.

— Наверно, заболел! — воскликнула Катажина.

— Угу! — угрюмо подтвердил Пацулка.

— Ах вот оно что! — ледяным тоном проговорил Влодек. — А не сбегать ли вам на шоссе, милые дамы, и не разузнать ли, что происходит? Может, и в самом деле с неотразимым «Долецеком» стряслась беда?

Не станем скрывать: милых дам не пришлось уговаривать. Правда, они с напускным безразличием заявили, что их долг — знать все, что происходит в Черном Камне, и они просто чувствуют себя обязанными изучить ситуацию на месте.

— Ну конечно, вы совершенно правы, — проворчали Брошек с Влодеком. И притворились, будто не замечают, с какой скоростью девочки понеслись навстречу странной паре.

— Хо-хо-хо! — заявил Пацулка таким тоном, словно хотел неведомо кого неведомо за что похвалить.

— Послушай, — помолчав, спросил у Брошека Влодек, — им что, перца на хвост насыпали?

— Э, нет, — подумав, сказал Брошек. — Похоже, они правы.

Между тем девочки, обменявшсь несколькими словами с паном Ендрусем, столь же стремительно побежали обратно. А пан Адольф, видимо, окончательно обессилев, опустился на один из километровых столбиков и скорчился, всем своим видом давая понять, что его просто скрутило от боли.

Дело оборачивалось серьезно; пришлось нарушить покой отца. Правда, отец уже много лет специализировался в области фармакологии, но как-никак у него был диплом врача. Девочки буквально на него насели, и его робкие протесты ни к чему не привели.

— Человеку плохо! — кричала Ика. — Долг врача…

Отец отложил авторучку, придавил рукопись пресс-папье и отправился к пану Адольфу. Ика несла аптечку, Альберт — грелку, Влодек и Брошек — раскладушку, которая должна была заменить носилки. На этой раскладушке пана Адольфа притащили в дом под красной черепичной крышей, и отец тщательно его осмотрел. Пани Краличек сохраняла присутствие духа, чего нельзя было сказать про панну Эвиту, которая разрыдалась, и даже голос у нее перестал быть таким скрипучим.

К счастью, отец исключил самое опасное: воспаление желчного пузыря, приступ почечнокаменной болезни, а также аппендицит. Диагноз он поставил такой: острое, но не опасное отравление.

Пан Адольф решительно отказался от уколов, поэтому его только напоили каплями Иноземцева и обложили теплыми грелками. Он извинился за доставленное беспокойство, растроганно (хотя все еще страдальческим голосом) поблагодарил своих спасителей за братскую помощь, а затем потребовал, чтобы его оставили одного: он примет снотворное и постарается побыстрее заснуть, чтобы забыть эту пренеприятнейшую историю. И заперся на ключ.

Команда «скорой помощи» отправилась домой. Водитель автобуса трудился всего лишь над второй шиной, а на долину Черного Камня уже спустились сумерки. Хуже того: вечер был очень прохладный. Правда, похолодание могло предвещать улучшение погоды, однако продрогших туристов завтрашний день не интересовал, и они с обреченным видом приплясывали возле автобуса в тщетной надежде хоть немного согреться. Пожалев их, Икина мама открыла на веранде нечто вроде бесплатного буфета с раздачей горячего чая и бутербродов. Дом был слишком мал, чтобы вместить сорок с лишним человек, и туристы толклись на пятачке между часовней, палаткой магистра и сараем; часть из них уныло молчала, а часть громко сетовала на судьбу. Ночь становилась все холодней и тревожнее. Мама призвала на помощь девочек и Влодека. Они робко попытались протестовать, но мама решительно их осадила, пообещав, правда, освободить от очередного дежурства по кухне.

На свободе, таким образом, остались только Брошек и Пацулка. Опасаясь, что мама и для них найдет какое-нибудь занятие, они поспешили убраться с ее глаз долой и приняли самое разумное в данной ситуации решение, а именно отправились навестить магистра Потомка.

Магистр отдыхал. В конце концов, он в тот день прочитал пять весьма обстоятельных лекций, а потом целый час беседовал с Икиной мамой. И, естественно, почувствовал страшную усталость, а вместе с усталостью пришла тревога. Магистру очень не нравились постоянная суета, движение, перешептывания, шорохи и шаги возле палатки.

Неудивительно поэтому, что он встретил двоих молодых людей со вздохом облегчения.

— Неспокойно мне, дорогие друзья, — сказал он. — Боюсь, сегодня ночью глаз не удастся сомкнуть.

— Верно, — сказал Брошек, — вы совершенно правильно оцениваете обстановку.

— А вы как считаете? — спросил магистр у Пацулки.

— Ба! — заявил Пацулка таким тоном, что магистра бросило в дрожь, он плотнее закутался в плащ, несколько раз нервно зевнул, а его темные глаза ярко блеснули в слабом свете фонарика.

— Пан магистр, — сказал Брошек. — По нашему мнению, сегодняшний тревожный вечер может быть использован преступником. История с автобусом выглядит весьма подозрительно. Пожалуй, вам следует занять пост в спальном мешке за часовней, мы же будем дежурить в вашей палатке, притом не по одному, а по двое. И время от времени кто-нибудь будет приносить вам термос с горячим кофе.

Магистр просиял.

— Вы замечательные ребята!

— Ну, — буркнул Пацулка.

— Я как раз сегодня говорил об этом с… — начал он и осекся.

Брошек холодно усмехнулся.

— Мы так и знали, что Икина мама все из вас вытянет, — сказал он. — Но сейчас это уже не имеет значения. Вы принимаете наш план?

Смущенный магистр, разумеется, план безоговорочно одобрил, рассыпался в благодарностях и выразил свое уважение, признательность и восхищение. Слушать его было приятно, но время не стояло на месте. Уже совсем стемнело. Условились, что первый раз Брошек принесет кофе около одиннадцати, и магистр отправился на свой пост за часовней.

Конечно, в тот вечер об ужине не могло быть и речи. Домочадцы вынуждены были ограничиться чаем с бутербродами, оставшимися после кормежки туристов. Мама очень устала и, напомнив Ике и Брошеку об их обещании, уже в девять часов легла спать. Разведка донесла, что она мгновенно уснула своим знаменитым беспробудным сном. Тогда было решено, что первыми на дежурство в палатке магистра заступят Ика и Альберт.

Брошек и Пацулка должны были сменить их в одиннадцать. А Влодеку (так определила жеребьевка) надлежало наблюдать за автобусом до самого его отъезда. Правда, вероятность того, что кто-нибудь из туристов пожелает прихватить с собой картину из часовни, была ничтожно мала, но горький опыт с пропавшей скульптурой доказывал, что нельзя доверять даже собственной тени. И Влодек, покрутившись возле автобуса, стал помогать водителю.

Брошек и Пацулка, оставшись одни, молча сидели на веранде.

Около десяти поднялся порывистый ветер и разогнал тучи. Пацулка вдруг радостно заерзал на скамейке.

— Звезда! — тихо сказал он.

Брошек поднял глаза. Действительно, ветер своего добился: в черном небесном океане одна за другой засверкали крохотные яркие точки. Улыбнувшись им, Брошек внось погрузился в размышления. Он последовательно, день за днем, факт за фактом, рассматривал все события минувшей долгой дождливой недели.

И вдруг в голову ему пришла мысль совершенно невероятная, однако, при всей своей фантастичности, не лишенная смысла. Чем дольше Брошк сопоставлял ее с целым рядом очевидных фактов, тем более разумной она ему казалась.

Наконец он не выдержал.

— Мой мудрый Пацулка, — прошептал он, — что ты скажешь насчет…

И задал Пацулке несколько вопросов, на каждый из которых тот ответил утвердительным кивком. Потом они обменялись крепким рукопожатием. Это была своего рода клятва — торжественное обещание, что теперь преступнику недолго осталось ждать торжества правосудия. В заключение Брошек поинтересовался мнением Пацулки насчет кое-каких подозрений, возникших у них с Икой относительно особы Толстого.

В ответ Пацулка только негромко хихикнул.

— Вот черт! — тихо воскликнул Брошек.

— Ну, — буркнул Пацулка.

В этот момент в долине раздались радостные возгласы, аплодисменты, а кто-то даже запел. Потому что автобус встал на все четыре колеса. В нем зажегся свет, загудел, поторапливая туристов, клаксон, и зазвучал бодрый металлический голос экскурсовода. Кутерьма продолжалась еще добрых пятнадцать минут, потому что несколько пар затерялись в ночной мгле и теперь бежали к автобусу с разных сторон: от моста, от реки и даже из леса.

Наконец — в двадцать два часа сорок две минуты — долина огласилась ревом заработавшего мотора. Снопы света от фар пробили темноту, и автобус тронулся в путь.

На веранде появился Влодек.

— Все в порядке, — сообщил он. — Уж я глядел во все глаза — как наши девочки на «пана Долецека». Ручаюсь: никто из туристов не мог протащить в автобус предмет размером метр тридцать на восемьдесят.

— Отлично! — тихо воскликнул Брошек.

— А что у вас? — спросил Влодек.

— У нас все спо… — начал Брошек, но не договорил: Пацулка схватил его за руку — а хватка у него была железная.

Брошек замолчал, и все трое обратились в слух.

Рев автобуса уже стих. В долине Черного Камня остались только безмолвные, скрытые ночной темнотой дома, река и лес. Лишь ветер негромко шумел в листве. Но к этой монотонной спокойной мелодии примешивался странный звук. Казалось, плакал ребенок. Или стонал человека. Или повизгивал угодивший в западню зверек.

— Что это?! — одновременно спросили девочки в палатке.

— Что это? — шепнул Влодек Брошеку.

Ребята прислушивались еще несколько секунд, пока Влодек первый не понял, что они на самом деле слышат.

— Это же дверь! — крикнул он. — Дверь часовни! Кто ее открыл? Ветер?!

Пацулка, не говоря ни слова, скатился с веранды. За ним бросились Брошек и Влодек. Услыхав топот, девочки выскочили из палатки, и через минуту вся пятерка уже стояла перед часовней.

Увы! Не ветер распахнул дверь. Ветер только ее дергал, заставляя жалобно поскрипывать железные петли.

Хватило одной вспышки фонарика, чтобы понять, кто побывал в часовне: картины на стене не было!

— Что с магистром? — испуганно крикнула Ика.

Магистр лежал в спальном мешке со связанными руками; голова у него была обмотана какой-то грязной тряпкой. Он извивался, как угорь на прибрежном песке. Едва его освободили, он заревел: «Я их догоню!» — и, не слушая уговоров, вскочил на мопед и помчался вслед за автобусом. Похоже было, он лишился рассудка: выкрикивал бессмысленные, бессвязные слова и, кажется, плакал от ярости.

А ребята, естественно, на некоторое время задержались возле часовни.

— Не уберегли. Конец, — сказал Влодек.

Тогда Пацулка заговорил — во второй раз за этот день.

— Нет, — сказал он. — Все еще впереди. Пошли домой. Надо поговорить.

Разговор продолжался целый час. Следует особо подчеркнуть, что когда Брошек рассказал, о чем они с Пацулкой беседовали на веранде, то, вопреки ожиданию, не услышал протестующих возгласов и не увидел на лицах друзей недоумения, изумления или возмущения. Правда, восхищения он тоже не увидел. Просто все без лишних эмоций с ним согласились.

— Мы с Икой как раз говорили об этом в палатке, — сказала Альберт.

А Влодек добавил:

— И я почти целый вечер об этом думал. Только не был уверен…

Потом приступили к составлению плана действий на следующий день — день решающей схватки с некой персоной, которой решено было отомстить за ложь, мошенничество, преступления и подлость.

Задания всем досталсь нелегкие. Даже Ика в ту ночь долго не могла заснуть. Один Пацулка, надевая пижаму, вздохнул с искренним облегчением.

— Хорошо, что не пришлось ждать до рассвета, — сонно пробормотал он. — Украли… значит, можно поспать.

— Ты что, спятил? — возмутился Брошек.

Но Пацулкино замечание вовсе не было лишено смысла.

В ВОСКРЕСЕНЬЕ — СОЛНЦЕ!

В доме на холме в то утро никого не потребовалось будить, хотя только мама накануне легла рано; кстати, лишь они с Пацулкой спали крепко и ничего плохого во сне не видели.

Остальные же вначале долго не могли заснуть. Потом их всю ночь терзали кошмары: погони, преследования, опасности… Даже отца (который отправился спать только на рассвете, начертав на последней странице рукописи слово «КОНЕЦ!») мучили страшные сны. Он сдавал вступительные экзамены в лицей, и препротивная преподавательница физкультуры заявила, что ему не удастся открыть теорию относительности и посему придется стать оперной певицей и выступить на ближайшем фестивале в Сопоте. Затем она велела ему спеть песню «Зачем ты уходишь в синюю даль», а он никак не мог вспомнить мелодию этого известного шлягера.

Ика дважды пронзительным криком будила Катажину, однако объяснить, почему она визжала «ай-яй-яй!», так и не сумела.

А Влодеку снился кулачный бой с огромным и полосатым, как тигр, утенком Дональдом, завершившийся тем, что Влодек изо всех сил саданул кулаком по стене, и это было вовсе не так забавно, как могло бы показаться со стороны.

Ночь вообще была очень неспокойной. В долине бушевал прилетевший с Великих Гор ветер, и каждая минута без сна была заполнена его ревом и хохотом. Это еще больше усугубляло тревогу и мучительное ощущение потерянности. Правда, незадолго до рассвета ветер стих.

Рассвет занялся туманный, но постепенно туман начал рассеиваться, сползать по склонам холмов и веткам деревьев на влажные луга и наконец погрузился в волны реки, чтобы спокойно в них утонуть.

И над миром засияло солнце!

Утреннее огромное ясное солнце. Было пять часов утра.

Не прошло и часа, как солнечные лучи проникли сперва в спальню мальчиков, а потом и девочек. Пацулка, почувствовав на лице их теплое прикосновение, мгновенно проснулся, радостно засопел и спустил ноги на пол. Потом в спальне раздалось звонкое чиханье. Так прореагировал на солнце Влодек. Чих прозвучал как выстрел. Брошек подскочил на кровати и завопил:

— Руки вверх!

А когда понял, что произошло, завопил еще громче:

— Да здравствует солнце!

Было еще только без двадцати шесть, но кто в такое утро мог долго валяться в кровати! На лугу возле дома ансамбль кузнечиков и шмелей исполнял воскресную утреннюю увертюру. В лесу с самого рассвета гремела мощная птичья оратория. Закружились в утреннем танце белки, а по большой изумрудной поляне на вершине противоположного холма прошествовало небольшое оленье стадо под водительством рогача с серебристой шерстью.

Купанье у колодца на таком солнце доставляло истинное наслаждение, хотя вода была еще обжигающе холодна. Тем не менее возле колодца появились и девочки в купальниках, и в течение последующих пяти минут на обливание, обрызгивание и т. п. было израсходовано не меньше двадцати ведер воды.

Водные процедуры, естественно, сопровождались приглушенными восклицаниями и смехом. Все ночные призраки при свете солнца немедленно сгинули, и несмотря на то, что день предстоял трудный, а быть может, даже опасный, такое утро вселило во все сердца веру в победу.

Потом ребята на скорую руку позавтракали, оставив родителям на столе все, что им причиталось, а также написанную Икой записку, гласившую, что компания спозаранку отправилась по грибы, которые необходимы для улучшения вкусовых качеств Пацулкиного окорока в сметане.

После завтрака (то есть в шесть тридцать) вся пятерка собралась на веранде, чтобы в последний раз обсудить детали предстоящего сражения.

Тут уж было не до смешков, поддразниваний, подначек и прочих развлечений солнечного воскресного утра. Даже Пацулка сидел с серьезным, если не сказать суровым, видом. Больше того: он решил (для блага общего дела) нарушить один из своих нерушимых принципов. И заговорил.

— Что ж, дети! — сказал он. — Игра закончилась. Нам предстоит горячий денек.

Остальные молча на него уставились; никому даже в голову не пришло поинтересоваться, где он увидел детей.

Первой пришла в себя Альберт.

— Пацулка прав, — заявила она. — Сегодня или никогда!

— Ой ли? — усомнился Брошек. — Правда, многое указывает на то, что сегодня все решится. Но стопроцентной уверенности нет. Предлагаю набраться терпения…

— Ты это хорошо обдумал? — спросил Влодек.

— Представь себе! — огрызнулся Брошек.

— Только не ссориться! — оборвал их Пацулка, и мальчики немедленно прикусили языки. Тем более что Пацулкуу дружно поддержали девочки.

На протяжении последующих тридцати минут был окончательно выверен план действий, и обсуждены различные его варианты (на случай непредвиденного поворота событий).

В семь у колодца появился отец, во все горло распевая «Зачем ты уходишь в синюю даль» в манере итальянских оперных певцов конца прошлого века.

Немудрено, что мама тут же вскочила с кровати и выбежала во двор в цветастом халатике. Воспользовавшись тем, что ее муж занят исключительно собственной персоной, она надела ему на голову ведро

— Талант прорезался? — крикнула она. — Получай же за это, сушеница песчаная!

В обычное время подобная сцена вызвала бы на веранде бурю восторга. Однако в то утро ребятам было не до шуток. Как спаведливо заметил Пацулка, «игра закончилась». Поэтому поступок матери был встречен лишь непродолжительными аплодисментами, а поскольку времени было в обрез, пятерка приступила к выполнению заранее намеченного плана действий.

Тут необходимо пояснить, что действия эти выглядели совершенно невинными и не могли привлечь внимания окружающих.

А именно: Пацулка отправился в Соколицу за газетами. Правда, газеты приходили в киоск только в восемь утра, но, видимо, Пацулка по какой-то причине спешил и вышел из дому раньше обычного.

Ика с Альбертом поднялись на пригорок, усыпанный яркими июльскими цветами. Цель их прогулки ни у кого не могла вызвать сомнений: девочки хотели нарвать цветов, чтобы составить несколько букетов. Прежде всего, один букет надлежало преподнести отцу по случаю завершения им своего труда. О матери тоже не следовало забывать. Ну, а на случай, если пан Адольф поправится, и обитатели домика под красной черепичной крышей соберутся в обратный путь, надо было припасти третий букет — прощальный.

Влодек с Брошеком тем временем направились за реку к пани Вевюрчак, которая по субботам пекла для своих дачников превосходный домашний хлеб.

Заодно они заглянули в домик, крытый красной черепицей, где их весело приветствовал сам пан Адольф; он совершенно оправился и старательно мыл выведенную во двор машину.

Пан Адольф сообщил мальчикам, что надеется уехать еще засветло, поскольку пан Ендрусь уже проснулся, а панна Эвита успела подкрасить левый глаз.

Обремененные тяжелыми сумками с хлебом, ребята не стали задерживаться, только осведомились, когда можно зайти попрощаться, чем явно очень обрадовали пана Адольфа.

Условились на десять часов; пан Адольф выразил надежду, что к тому времени Ендрусь успеет побриться, а Эвита справится со вторым глазом.

Проходя мимо луга, на котором девочки собирали цветы, Влодек и Брошек напомнили им про особый, прощальный букет.

— Мы таких вещей не забываем! — обиженно крикнула Ика, а горы, небо и лес передразнили ее протяжным эхом.

Хлеб был доставлен по назначению, и делать стало вроде как нечего. И вдруг Влодек, сунув руку в карман, забренчал ключами Толстого. Лицо его при этом ровным счетом ничего не выражало, однако Брошек насторожился.

— Ты так считаешь? — спросил он.

— Не худо бы… — пробормотал Влодек.

— Зачем?

— На всякий случай. Проверить, там ли она.

— Скульптура?

— Скульптура.

Брошек задумался. Идея Влодека показалась ему чересчур рискованной. Что будет, если Толстый вернется раньше времени? Либо издали увидит, как они заходят в сарай?

— Пацулка нам задаст, — пробормотал он наконец.

Влодек иронически рассмеялся.

— Пацулки испугался? Я могу и один…

— А что скажут девочки?

— Им необязательно об этом знать.

Брошеку затея приятеля явно не нравилась. Не нравилась, и все тут, хотя… была очень заманчива.

— Я могу и один! — вызывающе повторил Влодек и добавил презрительно: — Эх ты, пустоцветный трипс!

Это подействовало. Брошек в отместку, воспользовавшись лексиконом водителя автобуса, обозвал Влодека бракованным домкратом и поломанным сверлом, после чего оба, нисколько друг на друга не обидевшись, поспешили к сараю: спешить нужно было, чтобы их не остановили родители, и не заметили девочки.

В палатке магистра со вчерашнего вечера ничто не изменилось. Самого магистра, как и следовало ожидать, там не было: он либо продолжал преследовать автобус с экскурсантами, либо (что казалось более вероятным) догнал его еще вчера и был задержан за хулиганство.

— Poor magister[18], — с искренним сочувствием вздохнул Влодек. — Воображаю, что он там натворил!

— Да уж, — сказал Брошек, озираясь по сторонам и настороженно прислушиваясь.

— Ну? — спросил Влодек, который в последний момент почему-то оробел.

— Чего ты тянешь? — прикрикнул на него Брошек. — Струсил?

Влодек тут же доказал, что ничего не тянет. Щелкнул один, потом второй замок. Молниеносно сняв замки, Влодек бесшумно отворил дверь и проскользнул в сарай. Брошек последовал за ним.

В сарае было тихо, тепло и довольно светло. Пахло сеном и смолистыми досками. В просачивающихся сквозь щели ярких солнечных лучах плясали пылинки. У левой стены лежали рюкзак Толстого, аккуратно сложенные одеяла и спиртовка. Справа высилась куча сена.

— Где она может быть? — прошептал Брошек.

Согласно донесению Пацулки, Толстый спрятал фигурку в постели. Однако под одеялами ничего не было, кроме тонкой соломенной подстилки. Мальчики ошарашенно переглянулись: неужели Толстый их всех провел? Всех, включая капрала Стасюрека? Включая Пацулку?!

— Не может быть! — беззвучно произнес Брошек.

Оба бросились к стене, где лежало сено. Кроме постели, это было единственное место, где Толстый мог спрятать фигурку. Лихорадочно, но очень осторожно ребята прощупали всю кучу — сантиметр за сантиметром.

Тщетно.

— Что это может значить? — растерянно спросил Влодек.

Брошек хотел что-то ответить, но не успел. Он замер, готовый провалиться сквозь землю от стыда и отчаяния. Влодек застыл с ним рядом. По очень простой причине: они услышали знакомый унылый голос…

— Да, что это может значить? — повторил голос вопрос Влодека. — Я имею в виду — что вы здесь делаете, граждане?

Голос принадлежал капралу Стасюреку, голова которого (в форменной фуражке с ремешком под подбородком) появилась в зарешеченном оконце сарая. На лице капрала при этом не было ни удивления, ни возмущения — оно только казалось печальней обычного, а улыбка на губах была просто страдальческой.

— Кто вас, граждане, сюда впустил? — продолжал Стасюрек.

Ни Брошек, ни Влодек не могли выдавить из себя ни слова. В такое дурацкое положение они, кажется, никогда еще не попадали. Им было так стыдно, что ни одному даже в голову не пришло выяснять, кто кого и когда подбил на эту идиотскую авантюру.

Оба чувствовали, как их уши, щеки и лбы приобретают окраску садовых маков, если не пурпурных роз.

Капрал Стасюрек только покачал головой.

— Все ясно, — проворчал он. — А ну сматывайтесь отсюда, граждане, чтоб глаза мои вас не видели. А ключи отдайте.

Через минуту сарай был заперт на оба замка, притом каждый — на два поворота. Девочки, к счастью, еще не вернулись. Родителей тоже не было видно. А капрал Стасюрек проявил поразительную деликатность. Забирая у Влодека ключи, он ни словом не укорил ребят и лишь машинально пробормотал:

— Попрошу разойтись!

И вернулся на свой пост под окном сарая.

Тем не менее от случившегося на душе у мальчиков остался крайне неприятный осадок. Утешить себя они могли только одним: капрал Стасюрек в Черном Камне, и в случае непредвиденных осложнений можно будет рассчитывать на его помощь. Но какое слабое это было утешение!

На веранду Влодек и Брошек вернулись страшно подавленные.

— Ну, и кто мы с тобой после этого? — наконец уныло вопросил Брошек. — Как нас назвать?

Влодек только махнул рукой.

— Слов жалко! Ну что можно придумать?! Пустоцветные трипсы — слишком мягко.

— Ты представляешь, — помолчав, промолвил Брошек, — как будут веселиться девчонки? И что скажет Пацулка?

— Может, они не узнают, — прошептал Влодек.

— Не говори чепухи! — Брошек почувствовал, как он зол на себя, на Влодека, на весь мир. — Раз уж мы отважились поступить как последние идиоты, нам должно хватить смелости в этом признаться. Ясно?

— Как Божий день, — пробормотал Влодек.

А день между тем становился все прекраснее. Солнце светило ярко, но не ослепляло, грело, но не обжигало. Приглушенные ненастьем краски засверкали во всем своем летнем великолепии. Можно было бы радоваться жизни, если бы не эта идиотская история с сараем и капралом.

— Ты прав, — поразмыслив, сказал Влодек. — Надо признаться, и не откладывая.

— Что мы сейчас и сделаем, — кивнул Брошек. — Вон и девчонки возвращаются, и Пацулка катится.

Вскоре Влодеку и Брошеку удалось осуществить свое намерение. Правда, этому предшествовало несколько тягостных минут ожидания. Им пришлось, стиснув зубы, вынести торжественную церемонию вручения цветов родителям, в завершение которой в честь отца и по его пожеланию была исполнена заздравная песнь:

Фармакодинамика, фармакодинамика,

Слава, слава!

Метилксантин, метилксантин,

Слава, слава!

После двукратного исполнения этого гимна родители поблагодарили детей за цветы и отправились на первую в этом сезоне совместную прогулку.

Мама «на всякий случай» прихватила с собой корзинку для грибов, что в любой другой день испортило бы отцу (ненавидевшему собирать грибы) настроение, однако этот день был особый, и ничто не могло его омрачить.

Пацулка внезапно почувствовал острую потребность чего-нибудь перекусить и удалился в кухню, откуда через несколько минут вернулся с бутербродом, состоявшим из куска хлеба с повидлом и сыром, украшенного сверху ломтиками огурца в меду.

Подкрепившись, Пацулка сказал:

— У меня все в порядке. Я говорил с ним. — Потом, устремив суровый взгляд на Брошека и Влодека, спросил: — Ну?

Воцарилась пренеприятная тишина. Только тут девочки заметили, какие мрачные физиономии у их друзей.

— Что случилось, Влодечек? — встревожилась Катажина. — Ты заболел?

— Мгм… гм… понимаешь, — забормотал Влодек.

— Немедленно объясни, в чем дело, — приказала Брошеку Ика.

Брошек покраснел как пион, но, набравшись решимости, выпалил:

— Мы оба отвратительно себя чувствуем. Хуже некуда. Но не потому, что заболели, а из-за того…

И в пяти коротких фразах изложил причину их отвратительного самочувствия.

Последовавший за этим оглушительный взрыв хохота заставил обоих смущенно потупиться. Девочки буквально рыдали от смеха, а Пацулку пришлось долго колотить по спине — так он кашлял, давился и синел.

— Так нам и надо, — шепнул Брошек Влодеку.

Влодек ничего не ответил.

Наконец все успокоились. Пример подал Пацулка. Он внезапно перестал смеяться, и лицо его приняло серьезное выражение.

— Внимание, — сказал он. — Он уже здесь.

На веранде мгновенно стало тихо. Ребята увидели приближающийся со стороны Соколицы автомобиль. Он летел как на крыльях; не оставалось сомнений, что это — первая ласточка чудесного воскресного дня, когда дороги заполняются сотнями мотоциклов, автомобилей и велосипедов, а также пешеходов, преспокойно вышагивающих под плакатами типа: «Помните: шоссе — не место для прогулок!»

В появлении этоо автомобиля, который оказался обыкновенной серой «октавией», таким образом, не было ничего удивительного. Он бы преспокойно проехал мимо, если б не неожиданная авария: двигатель вдруг хрипло закашлял, зафыркал, загудел и примерно в сотне метров от моста заглох. Машина остановилась, из нее вышел водитель и, открыв капот, стал копаться в моторе.

— Да-а-а, — протянула Ика. — Не везет машинам в Черном Камне.

— Случайное совпадение, — многозначительно заметила Альберт.

Пацулка посмотрел на часы, проглотил последний кусок бутерброда и решительно встал.

— Хватит трепаться! — резко сказал он. — Не забывайте о правилах приличия. В доме за рекой уже собирают вещи. Поря идти прощаться. С «октавией» разберемся позже.

Эпизод с капралом Стасюреком явно был забыт, поэтому даже Брошек позволил себе слабо улыбнуться.

— Сдается мне, Пацулка, — сказал он, — что сегодня ты произнес больше слов, чем за всю свою сознательную жизнь.

Пацулка смерил его презрительным взглядом.

— Чем говорить глупости, лучше не говорить вообще, — буркнул он.

Девочки решили, что прощание с новыми знакомыми требует специальной подготовки. Правда, на этот раз они вертелись перед зеркалом не больше двух минут, после чего вся пятерка поспешил вниз, к мосту.

Брошек посмотрел на часы: было восемь минут десятого… Залитая солнцем долина Черного Камня выглядела просто восхитительно.

— До чего же тут у нас красиво! — заметил Пацулка, на минутку остановившись на мосту.

— Ну, — в один голос подтвердили остальные, и никто даже не заметил комизма ситуации: в тот момент всеобщее внимание было сосредоточено на серой «октавии», водитель которой продолжал возиться с забастовавшим мотором.

— Кончайте пялить глаза, — проворчал Пацулка.

Во дворе дома под красной черепицей заканчивались приготовления к отъезду. Правда, пан Краличек еще сидел за завтраком, а панна Эвита, хотя был уже одета и накрашена, только начинала причесываться, но все чемоданы были в багажнике, пани Краличек рассчитывалась с хозяевами, а пан Адольф — свеженький, безупречно выбритый, щегольски одетый и благоухающий — кружил по двору с типичным нетерпением водителя, которому хочется поскорей почувствовать в руках руль, а под ногой — педаль газа.

Вероятно, поэтому в глазах пана Адольфа (хотя гостей он встретил очень приветливо) промелькнула досада.

Зато супруги Краличек были искренне растроганы.

— Ах, как это мило! Как вы внимательны! — восклицала пани Краличек чуть ли не со слезами на глазах.

А раскрасневшийся от волнения пан Ендрусь извлек из дорожной сумки весь запас сладостей и торжественно принялся угощать ребят. Видно было, что супруги не избалованы таким вниманием.

Естественно, началась страшная суматоха. Пани Краличек расцеловала девочек, пан Краличек кинулся пожимать руки мальчикам, а Ике и Альберту даже поцеловал ручки, заставив Ику снисходительно улыбнуться, а Катажину — залиться румянцем. Потом девочки заглянули к панне Эвите; Альберт задержалась в комнате, а Ика почти сразу же вышла из дома и на две-три минуты куда-то исчезла. Мальчики тем временем приблизились к машине, и пан Ендрусь с паном Адольфом стали демонстрировать им двигатель. Точнее, пан Адольф со знанием дела описывал его устройство, а пан Ендрусь ему усердно поддакивал.

Пани Краличек решила пополнить прощальное угощение и, сбегав к хозяйке, вернулась с подносом, на котором стояло пять блюдечек клубники со сметаной.

— Говорил я вам, — саркастически рассмеялся пан Адольф, — что мы, возможно, уедем еще засветло?

— Не волнуйся, дорогой, — довольно резко отозвалась пани Краличек. — Эвита возится еще только с третьим локоном.

— Да, вы же не знаете, что вчера случилось! — воскликнула вдруг Альберт. — Вечером, когда здесь были туристы, опять обокрали чаосвню.

— Ну да?! — удивился пан Краличек.

— Невероятно! — изумился пан Адольф.

А пани Краличек не произнесла ни слова, зато побледнела как полотно: казалось, она вот-вот потеряет сознание.

— Надо же, — с горечью заметил пан Адольф, — людям дают возможность побыть на природе, а они черт-те чем занимаются.

— В Швеции… — начал пан Краличек.

— Ендрусь! — крикнула его жена. — Помолчи, ради Бога!

Пан Краличек удивился и испугался.

— Что с тобой, Зося? — спросил он.

— У меня начинается мигрень, — прошептала пани Краличек и скрылась в глубине дома.

Пан Ендрусь поспешил за ней; на его глуповатой физиономии появилось выражение столь искреннего беспокойства, что Ика незаметно ткнула Альберта локтем в бок.

— Не очень-то подходящая пара, — шепнула она. — Но, кажется, любят друг друга…

— Как же это произошло? Хоть какие-нибудь следы остались? Думаете, это кто-нибудь из туристов? — Пан Адольф забросал ребят вопросами, на которые, разумеется, не получил вразумительных ответов.

Клубника была уже съедена, когда супруги Краличек вновь появились во дворе. Пани Краличек пыталась улыбаться, а пан Краличек старательно делал вид, что все в порядке.

— Ну? — спросил он. — Где же Эвита? Зосенька хочет ехать…

— Эвита! — закричал пан Адольф, садясь за руль. — Едем!

— Минутоцку, минутоцку, — отозвался хорошо знакомый голос. — Еще один локонцик и корзиноцка с Царусем, и…

И вдруг раздался ее полный ужаса вопль:

— Царусь! Где Царусь?! Царусь, собаценька, где ты?!

И на пороге появилась сама панна Эвита с искаженным от страха и отчаяния лицом. Над левым ухом болталась светлая неподколотая прядь волос, прекрасные глаза были полны слез. В руках она держала корзиночку Чаруся, трагическим жестом указывая вовнутрь.

Корзиночка была пуста!

— Умоляю! — кричала сквозь слезы панна Эвита. — Поисците его! Он утонет! Или убезит! Или его загрызут собаки! Или дикие коски!

Супруги Краличек и пан Адольф обреченно вздохнули. Было ясно: без Чаруся им не уехать. И все трое, дабы оказать помощь рыдающей панне Эвите, нехотя вылезли из машины, в которую уже успели усесться.

Пятеро молодых людей бросились на поиски пропавшего щенка куда энергичнее, чем эти трое. Девочки побежали в дом, мальчики принялись обшаривать сарай и садик, а взрослые путались у них под ногами, призывая Чаруся голосами, в которых все заметнее слышалось раздражение.

После нескольких минут лихорадочных и беспорядочных поисков Ика и Альберт решительно заявили, что в доме Чарусь спрятаться не мог. Поиски сосредоточились в дровяном сарае, на сеновале и на заднем дворе. Панна Эвита рыдала все жалобнее, пан Ендрусь что-то бормотал себе под нос, а на щеках пана Адольфа выступил кирпичного цвета румянец. Панна Эвита, всхлипывая, заявила, что без Чаруся шагу отсюда не сделает, что он — ее единственная настоящая любовь, и без него ей вообще жить не хочется.

— А если он упал в реку? — с холодной усмешкой спросил пан Адольф и скрылся в сарае.

— Тогда я сама бросусь в воду! — зарыдала панна Эвита и упала пани Краличек на грудь.

Но в этот момент где-то возле машины раздался едва слышный писк.

— Тихо! — крикнула Ика.

Все замолчали, а Пацулка полез под машину поглядеть, нет ли там собачки. Жалобный писк повторился.

— Он здесь! — воскликнула панна Эвита, подбегая к машине.

— Тут его нет! — прокричал из-под машины Пацулка.

— И тут нету! — объявил Брошек, осмотревший салон автомобиля.

— Наверно, он в багажнике! — крикнула Альберт.

— Точно! В багажнике! — подтвердила Ика.

Пан Адольф, пулей вылетевший из сарая, завопил:

— Чепуха!

Но панна Эвита, мучимая тревогой за своего любимца, не обратила внимания на это восклицание. Молниеносно вытащив ключ из замка зажигания, она открыла багажник и принялась вышвыривать из него чемоданы и несессеры, в чем ей усердно помогали Брошек и Ика.

— Эвита! — крикнул пан Адольф. — Прекрати!

И кинулся к ней, но споткнулся о Пацулку, который как раз вылезал из-под машины, и растянулся на земле. Пацулка пронзительно заверещал; пани Краличек, бросившись к нему, испуганно закричала:

— Господи! Адольф, что ты сделал бедному ребенку?

Багажник уже почти опустел, а Чаруся все еще не было видно. Наконец панна Эвита схватила лежавший на самом дне последний сверток.

Пан Адольф с трудом поднимался на ноги, Пацулка выл как милицейская сирена, панна Эвита рыдала, а Ика так неловко взяла у нее из рук сверток, что разорвала бумагу, в которую он был завернут.

— Ой! — воскликнула она. — Что это? Какая-то доска!

В эту секунду, будто по тревоге, поднятой Пацулкой, к воротам подкатила пепельная «октавия». Из нее вышел водитель — толстый коротышка в светлом костюме с веселыми глазами и безукоризненно выбритыми щеками.

— Вы не скажете, как доехать до Вятрува? — спросил он.

Никто, однако, не обратил на него внимания, потому что бумага в руках у Ики — не без ее помощи — совсем порвалась. И тогда пани Краличек пронзительно закричала:

— Что это? Ендрусь! Гляди!

— Нет Царуся! — судорожно всхлипывала панна Эвита. — Где Царусь?

Пани Краличек тем временем окончательно высвободила таинственный сверток из бумаги, и в лучах яркого солнца заиграли краски хорошо известной всем картины.

— Картина! — воскликнула пани Краличек. — Картина из часовни!

— Не нузны мне никакие картины! — рыдала Эвита. — Мне нузен Царусь!

Пан Краличек — в отличие от жены — соображал довольно туго, но тут и он кое-что понял. Лицо его налилось кровью, и он яростно взревел:

— Картина? Как она сюда попала?!

И перевел гневный взгляд на пана Адольфа.

— Как сюда попала картина? Может, тебе что-нибудь об этом известно? Может быть, и тут без тебя не обошлось? Может быть, ты наконец объяснишь, почему повсюду, где мы бываем, обязательно что-то пропадает? Отвечай! — зарычал он. — Отвечай, не то убью!

Пан Адольф побледнел. Пытаясь уклониться от занесенных над его головой кулаков пана Краличека, он попятился, но наткнулся на стоящих за его спиной Брошека и Влодека, которые с двух сторон схватили его за руки. Пан Адольф изо всех сил рванулся, но… безрезультатно.

— Ты вор! — орал пан Краличек. — Подлый… подлый ворюга!

До драки дело, к счастью, не дошло: пани Краличек и панна Эвита (которая вдруг забыла про Чаруся) вцепились в разъяренного пана Ендруся.

— Пустите, щенки, — прохрипел пан Адольф, на локтях которого все еще висели Брошек и Влодек.

— Отпустите его, граждане, — благодушно сказал водитель «октавии», подходя к пану Адольфу.

Затем он легким движением деликатно отстранил рвущегося в бой пана Краличек и улыбнулся панне Эвите.

Все разом умолкли. Выглянувшая из окна хозяйка испуганно перекрестилась. Пан Адольф, обретя свободу, даже не пошевелился. Только его красивое лицо позеленело и покрылось крупными каплями пота.

А водитель «октавии» произнес с любезной улыбкой:

— Наконец-то, пан Адольф! Какая приятная встреча! С поличным, при свидетелях… почти на месте преступления. Долго, однако, я ждал этой минуты.

— К-кто вы т-такой? — заикаясь, пробормотал пан Адольф.

Ика, Альберт, Брошек и Влодек с восхищением смотрели на водителя «октавии», который еще накануне щеголял в весьма странном наряде, был небрит, вел себя по-хамски и получил от них — впрочем, вполне заслуженно, — прозвище Толстого.

— Кто вы такой? — повторил пан Адольф.

— Хе, — сказал Пацулка.

— Поручик Веселый, к вашим услугам, — весело сказал бывший Толстый. — Поручик Веселый из воеводского управления милиции, отдел по борьбе с уголовными преступлениями. Попрощайтесь с друзьями. Прошу в машину.

— Пан поручик, мы знать ничего не знали, — затараторила пани Краличек. — Мы правда не знали… Этот человек нас обманул… злоупотребил нашим доверием…

— Похоже, не только вашим, — заметил поручик, подхватывая под руку внезапно пошатнувшуюся панну Эвиту.

Однако она не грохнулась в обморок, а, отстранив поручика, подошла к пану Адольфу.

— Ты вор? — прошептала она. — Ответь!

Пан Адольф отвечать явно не собирался. Он смотрел в землю и молчал.

Эвита растерянно прижала ладони к вискам.

— Вор, — беззвучно произнесла она. — Настоящий вор…

И, ничего больше не сказав, пошла к дому. Только тут всем стало ясно, что не Чарусь был главным в ее жизни. У пани Краличек задрожали губы. Она побежала вслед за Эвитой, обняла ее, и обе скрылись за дверью.

— Я не буду ни с кем прощаться, — с трудом выговорил пан Адольф и полез в «октавию», где сидели двое в темных костюмах.

Через пять минут «октавия» с поручиком Веселым, паном Адольфом и двумя незнакомцами в темных костюмах свернула на шоссе, ведущее в Соколицу.

Прежде чем уехать, поручик успел сообщить ребятам, что часов в двенадцать заедет за своими вещами, а заодно привезет магистра Потомка. А также намекнул, что рассчитывает на какое-нибудь «угощеньице»: какао с пенкой или кофе по-турецки.

— Будет и то, и другое, — пообещал Пацулка.

Ключи поручик попросил отдать капралу Стасюреку (который по его приказанию стережет сарай), на что Влодек смущенно ответил, что это уже сделано.

После отъезда «октавии» в доме под красной черепичной крышй делать стало нечего. Ика слазила в погреб за Чарусем, которого спрятала туда в первую минуту всеобщего замешательства, и вручила щенка панне Эвите. Панна Эвита горько и беспомощно расплакалась; пани Краличек стала тихо и ласково ее успокаивать, но ни она, ни Чарусь не могли утешить бедняжку. Супруги Краличек, впрочем, сами были настолько потрясены, что тоже нуждались в утешении.

— Я как чувствовала! — твердила пани Краличек. — Что-то мне не давало покоя! Но разве такое могло прийти в голову…

А пан Краличек, казалось, все еще не мог поверить в случившееся.

— Я так его любил, — тупо повторял он. — Так любил… Так ему доверял…

Наконец он немного пришел в себя и заметил молча стоявших рядом ребят.

— Значит… значит, это вы! — с горечью сказал он. — Вот они, ваши прощальные цветы…

Всем стало ужасно неловко.

— Ну, знаете!.. — воскликнула Ика.

— Вас мы просто полюбили, — прошептал Брошек.

Пан Краличек только махнул рукой, вздохнул и принялся молча собирать раскиданные по двору вещи.

Ребятам не оставалось ничего иного, кроме как — из уважения к чужому горю — удалиться. Что они и сделали. Дорога до дома прошла в унылом молчании: все вдруг почувствовали, что отчаянно устали. Последний час, проведенный в страшном напряжении, дался им нелегко. Казалось, они завершили долгий многокилометровый переход, после которого темнеет в глазах, ноги становятся ватными, и перехватывает дыхание. Даже железный Пацулка был не в своей тарелке, глядел в землю и, хотя явно хотел что-то сказать, никак не мог выдавить ни слова.

Так они добрались до дома, а потом разбрелись по разным углам. И в течение следующего получаса, словно по молчаливому уговору, избегали друг друга. Но сколько это могло продолжаться? Пацулка наконец вспомнил о существовании кладовки, Брошек углубился в чтение свежего номера газеты «Политика», Ика поймала по радио своего любимого Моцарта (фортепьянный концерт d-moll), а Альберт решила, что сегодня должна быть прежде всего Катажиной, и всерьез занялась своей прической. Влодек же сочинил стихотворение, начинающееся словами:

Когда ты рядом, у меня трепещет сердце,

В нем отдается голос твой чуть слышной трелью соловья.

В одиннадцать вернулись с прогулки родители. Отец — как и следовало ожидать — тащил полную корзинку превосходных рыжиков, а мама несла не меньшее количество в узелке, для которого она использовала собственную косынку (что Ике, кстати, было строго-настрого запрещено).

Как ни странно, родители вернулись из лесу очень мрачные. У матери горели щеки, а отец грозно хмурил брови. Ничего хорошего это не предвещало.

Первым увидел родителей Брошек. Взглянув на их лица, он понял, что необходимо предупредить остальных о приближении бури. Однако предостеречь успел только Пацулку — через минуту в доме раздался рев допотопного автомобильного рожка, использовавшегося только в Особо Важных Случаях.

Сигнал этот означал, что в течение трех минут все должны собраться в столовой. А поскольку опаздывать в таких случаях не полагалось, уже через минуту все обитатели дома встретились в комнате, служившей столовой.

Родители уже сидели за столом.

— Плохо дело! — шепнула Ика Брошеку, увидев выражение маминого лица.

С отцом дело обстояло еще хуже: он вообще ни на кого не глядел.

— Садитесь, — сказала мама.

Все уселись. Пацулка сознательно выбрал место напротив мамы; в его черных глазах сверкало неподдельное любопытство.

— Не подмигивай, Пацулка, — не скрывая раздражения, сказала мама.

— У-у-у-у, — ответил Пацулка тоном, означающим, что он и не думал подмигивать.

— Благодарю за исчерпывающий ответ, — язвительно проговорила мама, — но нам с отцом хотелось бы услышать более обстоятельные разъяснения. В конце концов, мы отвечаем не только за свою дочь, но и за всех прочих. Больше того: мы несем ответственность как перед общественным мнением, так и перед остальными родителями.

— Да! — сурово подтвердил отец.

— Пожалуйста, не перебивай, — строго потребовала мама. — Я еще не кончила.

— Я тебя не перебиваю! — вскипел отец.

— Нет, перебиваешь.

— Ничего подобного.

— Как не стыдно…

— Простите, — осторожно вмешался Брошек, — но по какому вопросу мы должны дать разъяснения?

— Видишь, к чему это приводит? — пробормотала мама. — Мы компрометируем себя перед детьми.

— Дети в детском саду, — вызывающе заявила Ика, а остальные поддержали ее сердитым жужжаньем.

— Ха-ха-ха, — горько рассмеялась мама. — Иногда мне кажется, что я не в детском саду, а… хуже того… Например…

— Прошу слова! — решительно перебила ее Альберт. — Можем мы наконец узнать, в чем нас обвиняют?

Мама от возмущения на секунду лишилась дара речи, но отец положил руку ей на плечо и что-то шепнул — возможно, что требование Альберта обоснованно, — и мама, тяжело вздохнув, кивнула.

— Пожалуйста, — уже спокойнее сказала она. — Последнюю неделю вы пользовались полной свободой. Я подозревала, что ваша игра — не просто игра, но не хотела вмешиваться. Думала, у вас есть совесть…

— Хо-хо, — убежденно сказал Пацулка.

— И что же получилось? — горько вздохнула мама. — Пошли мы с отцом погулять. Набрали грибов…

— Вот именно, — буркнул отец.

— …и на обратном пути, — грустно вздохнула мама, — повстречались с четырьмя местными жительницами. Они специально остановились, чтобы сообщить нам новость, которая взбудоражила весь Черный Камень. Оказывается, Пацулка завел дружбу с толстяком, который поселился в сарае, и помог ему обокрасть часовню, а капрал Стасюрек с рассвета подкарауливает их в лесу.

— Ну! — восхищенно произнес Пацулка.

— А еще мы узнали, — подхватил отец, — что наши дети прокололи шины экскурсионного автобуса и так напугали магистра Потомка, что он навсегда убежал из Черного Камня.

— Ну и бабы! — одобрительно прошептала Ика.

— И это еще не все, — продолжала мама чуть ли не со слезами в голосе. — Нам рассказали, что сегодня утром Ика и Катажина спрятали собачку панны Эвиты, чем довели бедняжку до истерики, а Брошек с Влодеком затеяли драку с паном Адольфом, и тот, возмущенный и оскорбленный, уехал на первой попавшейся машине с какими-то неизвестными мужчинами.

Дольше спокойно выслушивать эти сенсации никто не смог. В столовой поднялся дикий шум. Восклицания типа «клевета!» и «во дают!» перемежались взрывами оглушительного хохота и рычаньем Пацулки, которого еще никто никогда не видел в состоянии такого безудержного веселья.

— Бедный Адольф! — хихикал Брошек.

— И вы поверили этим сплетням? — кричала Ика. — Как не стыдно!

— Он возмутился! Оскорбился! — восклицал Влодек. — Ой, не могу! И уехал! Уехал…

— Ох… — задыхалась от смеха Катажина. — Пацулка… с Толстым… а мы… ха-ха-ха… напугали магистра…

— Ой, не могу! — стонал Влодек.

А Пацулка блеял. Блеял голосом старого рехнувшегося барана.

Тут необходимо отметить, что неожиданный взрыв возмущения под аккомпанемент блеянья и безудержного смеха совершенно огорошил родителей. С минуту они тупо смотрели друг на друга, а затем в полной растерянности уставились на юных преступников.

Ибо так вести себя могли только люди ни в чем не повинные. Люди с кристально чистой совестью. Больше того: и отец, и мать, повторив принесенные «доброжелательными» кумушками вести, почувствовали, как нелепо (если не сказать по-идиотски) они прозвучали в этом доме и в присутствии этих детей.

— Мне кажется… — шепнул отец.

— Я почти уверена, — тоже шепотом сказала мать.

— Боюсь… — начал отец.

— …что мы позволили этим бабам себя обдурить, — закончила мать.

В этот момент в столовой на мгновение случайно воцарилась тишина, и последние слова был всеми услышаны.

— Да, — сказала Ика. — Так оно и есть.

Родители переглянулись.

— Гм? — спросил Пацулка.

— Говори, — подтолкнул отец маму. — Ты же просила тебя не перебивать.

Мама вздохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Мы готовы извиниться за оскорбительные подозрения…

— А также за несправедливые обвинения, — сурово добавила Ика.

— …а также за несправедливые обвинения, — послушно повторила мама. — Но при одном условии. Мы хотим услышать исчерпывающие разъяснения.

— Я подозреваю, — умильным голосом заметила Альберт, — что с этого следовало бы начать.

— Полегче! — одернула ее Ика. — Все-таки они мои родители. Да и остальные им тоже кое-чем обязаны. Я не позволю над ними издеваться.

— Вот именно! — так убежденно воскликнул отец, что даже мама не удержалась от смеха.

— Тихо! — сказал вдруг Пацулка.

Все пятеро немедленно бросились к окнам и убедились, что слух их не обманывает. Тогда Пацулка кинулся на кухню кипятить молоко для какао и готовить кофе по-турецки, а остальные выбежали из дома навстречу двум старым знакомым.

Потому что к дому подкатила пепельная «октавия», из которой с трудом извлек свое огромное тело магистр Потомок, а следом вылез водитель машины — толстяк в светлом костюме.

В ту же минуту во дворе появился — чуточку более веселый, чем обычно, — капрал Стасюрек со свертком под мышкой, который вручил поручику Веселому. Потом козырнул, вытащил из кармана ключи от сарая, огляделся и сказал ровно пять слов:

— Разрешите доложить: все в порядке!

И, козырнув еще раз, удалился, провожаемый теплыми взглядами Брошека и Влодека.

Магистр Потомок взял у поручика сверток, развернул и с навернувшимися на глаза слезами прижал к сердцу небольшую деревянную фигурку женщины с мудрой и доброй улыбкой на устах.

Кончилось дело тем, что все вошли в дом и дружно уселись за стол. Взрослые остановили свой выбор на кофе по-турецки, а молодежь предпочла какао с пенкой, которое Пацулка готовил поистине мастерски. Но прежде чем по дому разнесся упоительный аромат кофе и какао, произошли еще два незначительных события.

Представившись Икиным родителям, поручик в изысканных выражениях поздравил их с замечательными детьми, отчего мать и отец залились румянцем, какого не постыдилась бы сама Катажина.

Потом слово взял магистр Потомок. Судя по всему, он собрался произнести длинную речь, но от волнения, радости и переполнявшего его чувства благодарности запутался в первой же фразе, состоящей из доброй полусотни (если не больше) слов. Мама, для разнообразия побледнев, жалобно воскликнула

— Помилуйте, люди добрые! Я бы все-таки хотела для начала хоть что-нибудь понять!

— Вот именно! — подтвердил отец.

Магистр Потомок страшно удивился, что они не в курсе дела, и, конечно же, вознамерился немедленно приступить к подробнейшему изложению недавних событий, но, к счастью, в эту минуту Пацулка внес поднос с кофе. Поручик, воспользовавшись случаем, сунул магистру под нос кулак и, приняв знакомое тупое выражение лица, проговорил хриплым голосом Толстого:

— Да вы что?! Язык чешется? Соблюдайте очередь, уважаемый, вас здесь не стояло! Куда лезете?!

— Ах! — воскликнула мама. — Так это вы, пан поручик, тот самый… подозрительный тип?

Ответом ей был дружный взрыв смеха, а отец, встревоженно оглядев сидящих за столом, решительно заявил, что если в этом доме в самое ближайшее время не будет наведен порядок, и ему не объяснят вразумительно, о чем идет речь, он либо что-нибудь выкинет, либо прочтет присутствующим свой труд о фармакодинамике метилксантинов, в частности теофиллина и теобромина.

Угроза подействовала. В столовой стало тихо. Пацулка принес второй поднос, на котором стояло пять чашек какао, увенчанных пышной белоснежной пенкой.

— С вашего позволения, — сказал поручик, взглядом укротив уже открывшего было рот магистра, — с вашего позволения я начну рассказывать первым. А потом передам слово другим участникам событий.

— У-у… — мрачно протянул Пацулка.

— Ничего не поделаешь, — засмеялся поручик. — Придется и тебе сегодня поговорить на человеческом языке.

Пацулка пробурчал что-то дерзкое, однако поручик оставил его протест без внимания.

— Вам, вероятно, известно, — начал он, — что в последние четыре года по всей стране и особенно в наших краях участились преступления, связанные с хищением произведений искусства. Иностранные туристы охотно покупают всякую старину, за что их трудно осуждать. В связи с этим кое-кто смекнул, что на таком товаре можно неплохо заработать. В прошлом году мы выловили целых четыре банды своеобразных «искусствоведов». Тем не менее беспрерывно поступали новые сообщения о пропаже ценностей. Грабители действовали очень ловко, не оставляя следов. Постепенно мы пришли к выводу, что тут работает не банда, а знающий и опытный преступник-одиночка. Он обкрадывал главным образом костелы и провинциальные музеи, безошибочно выбирая самые ценные, уникальные произведения искусства. Притом, как правило, похищал не более одной вещи и никогдане возвращался на место преступления. Год назад, — продолжал поручик, раскурив любимую трубку, — это дело было поручено мне. Как прошел этот год, лучше не вспоминать, — вздохнул он. — Но в конце концов я установил, что Шустрый (так я мысленно называл вора) действует преимущественно в районах, часто посещаемых туристами. В основном во время каникул, праздников, отпусков, в выходные дни. И «работал» он не возле железных дорог и не в труднодоступной глухомани, а поблизости от шоссе. Отсюда я заключил, что он передвигается не на велосипеде и не на мотоцикле, а на автомобиле. Далее, он появлялся в Поморье и в Бещадах, на Мазурах и под Бохней…

— И небезуспешно! — вставил магистр.

— Притом, как будто специально, избегал окрестностей Варшавы, — продолжал поручик. — На этом-то он и прокололся. Похоже было, он избегает «работать» вблизи своего постоянного места жительства. Это был первый след. Но сколько в Варшаве машин! Как отыскать ту, которая нам нужна? К тому времени плоды «гастролей» Шустрого оценивались уже во много сотен долларов, а я все еще ничего о нем не знал! Три месяца назад меня даже вызывали по этому поводу в Главное управление, где я услышал… Нет! В присутствии дам я, к сожалению, не могу повторить того, что услышал, — смущенно улыбнулся он. — Короче, я понял, что нынешнее лето — мой последний шанс. И мне повезло… Свидетели двух ограблений, «почерк» которых был характерным для Шустрого, упоминали серый «мерседес» с одним и тем же варшавским номером. Я начал следить за владельцем автомобиля и убедился, что, видимо, ошибся: это был обыкновенный, предприимчивый, не блещущий умом, но почти наверняка честный коммерсант. Машину он водил прескверно, без конца платил штрафы, а поскольку очень любил пиво, не слишком часто ею пользовался. Однако потом я выяснил, что на далекие прогулки он приглашает своего приятеля, который по дружбе выполяет обязанности водителя. Приятель этот меня заинтересовал. И кое-что начало проясняться… Молодой, элегантный, состоятельный. Требует, чтобы его величали инженером, хотя институтов не кончал. Работает простым чертежником, только по договорам, и гонорарами как бы не особо интересуется. Я поклялся себе, что стану его тенью и не отступлюсь до тех пор, пока не удостоверюсь, что и на этот раз ошибся. Однако он, видимо, что-то учуял: «гастроли» Шустрого внезапно прекратились. Я уже хотел было на все это плюнуть, как вдруг узнал, что «мерседес» по случаю отпуска хозяина отправляется в очередное путешествие. И тут, думаю, мне помогла погода, вернее, беспрерывный дождь, который нагнал такую тоску на пятерых молодых людей, что они вознамерились поиграть в детективов. В понедельник в местной печати появилась заметка, которая едва все не испортила. В ней сообщалось о неких «циничных преступниках», и это прозвучало как специальное предостережение Шустрому. Тогда я пошел в редакцию и смиренно попросил, чтобы — для блага следствия, — не связавшись со мной, они ничего больше на эту тему не печатали. Вечером того же дня мне позвонили из редакции и сообщили, что из Черного Камня прислали заметку о каком-то неожиданном открытии. И тут я подумал, что вряд ли Шустрый устоит перед таким соблазном…

— Минуточку, — сказала мама. — Это было то самое письмо Брошека, которое я отвозила в город?

— Да, — скромно подтвердил Брошек и подсунул Икиным родителям газету с заметкой.

Поручик улыбнулся.

— Я попросил, — сказал он, — чтобы заметку опубликовали. Рассуждал я примерно так: Шустрый давне не «работал», возможно, у него деньги на исходе, возможно, он захочет воспользоваться случаем… Решив поначалу, что в Черном Камне сделано настоящее открытие, я отправился туда, приняв облик подозрительной личности, которая вполне могла польститься на тамошнее сокровище. По моим расчетам, это могло воодушевить Шустрого: теперь ему было на кого свалить вину. А сейчас представьте себе, что я почувствовал, когда, прибыв на место, понял, что это всего лишь нехитрая ловушка, и никаких произведений искусства в часовне нет.

— Но, но, — обиделся Пацулка.

— Я хотел сказать, — торопливо поправился поручик, — произведения искусства там были, но не такие, какие моли бы заинтересовать Шустрого.

— К счастью, — крикнул магистр, — в Черном Камне появился я! С настоящим сокровищем! А потом открыл второе настоящее сокровище!

— Вы открыли? — сердито спросил Влодек, но Катажина так сильно его ущипнула, что он немедленно замолчал.

— А кто?! — удивленно воскликнул магистр, и тут его понесло: он во всех подробностях рассказал, как подменил Пацулкины скульптуры самой драгоценной жемчужиной своей коллекции, как подстерегал преступника (который обокрал музей и в его родном городе!), какую придумал ловушку, как чуть было не поймал вора, но тот оглушил его и удрал, а также как…

И тут магистр осекся, потому что пришла пора рассказывать, как он собирался добиться ареста самого поручика — по наущению Ики! — и как написал на него заявление (где упоминался и капрал Стасюрек).

И все-таки он все это рассказал, заставив Ику густо покраснеть от стыда. Тем более что Потомок не постеснялся возложить на нее часть ответственности за недоразумение с капралом Стасюреком.

— Простите, — резко сказала Ика, — какое же это недоразумение?! Пан поручик украл скульптуру магистра.

— Ика, детка… что ты говоришь? — ужаснулась мама.

— Она меня в гроб загонит! — простонал отец.

— Хе-хе, — сказал Пацулка.

— Ика права, — рассмеялся поручик. — Я действительно украл статуэтку. Как только понял, что и пан магистр охотится на Шустрого. Я опасался, что он не сумеет ее уберечь, поэтому…

— Но зачем?! — воскликнул отец.

— Чтобы навлечь на себя подозрения магистра и остальных детективов. А также чтобы спровоцировать Шустрого. Мне нужно было, чтобы вор обокрал… вора.

— Пока я не получу изложения этой истории на бумаге и не смогу в одиночестве и без спешки все прочесть, я ничего не пойму, — проворчал отец.

— И то неизвестно, — вздохнула мама.

Поручик покачал головой.

— Жизнь вообще сложная штука, — ни того ни с сего сказал он. — Представьте: я уже украл фигурку, а Шустрый еще ничего не украл. Я был уже близок к отчаянию. К счастью, было сделано открытие…

— Магистром, — сурово напомнила поручику Альберт.

Поручик с уважением склонил голову.

— Магистр сделал новое открытие. Тогда я решил, что Шустрый — хотя ему не повезло со статуэткой, — вряд ли уедет из Черного Камня и будет ждать очередного удобного случая. Тут у меня вновь появилась надежда, которая значительно окрепла, когда в тот же самый день я понял, что могу рассчитывать на помощь лиц, уже напавших на след Шустрого.

— Каких лиц? На кого напавших? Каким образом? Когда? — страдальческим голосом спросил отец.

— Ну? — сказал поручик. — Кто первый напал на след? И когда?

— Пацулка! — крикнули хором Ика, Катажина и Влодек.

— В пятницу утром, — сказал Брошек.

Пацулка, похоже, не испытывал желания давать какие-либо разъяснения. В конце концов, он свое дело сделал — зачем еще мучиться, складывая слова?

Отец, однако, не на шутку рассердился.

— Если Пацулка немедленно не расскажет, на кого и как напал, — строго сказал отец, — я его поставлю в угол на горох.

— Эй! — обозлился Пацулка. — В доме и так почти не осталось гороха. Да и вообще, чего рассказывать? Сначала мне и в голову не пришло, что это он. Вроде бы ехал не сюда, а куда-то дальше, просто машина испортилась. Но потом я подумал: а сама ли она испортилась? Может, это его рук дело? А когда мы к нему пошли, я залез под машину и увидел, что со сцеплением у него все в порядке. Он только притворялся, что оно барахлит. Тут-то я и сообразил, что, наверно, фигурку украл он, а не Толстый… то есть пан поручик… И сказал Толстому… пану поручику… что мы знаем вора и пускай он и дальше крадет, а мы его схватим, когда он соберется уезжать, потому что воров надо ловить не с пустыми руками, а с вещественными доказательствами.

— Что он говорит?! — с отчаянием прошептал отец. — Какой Толстый? Какой вор? Какие вещественные доказательства?

— Ага, — вспомнил Пацулка, — он… эта бледная поганка… еще проколол шины автобуса. И прикинулся больным!

— Неужели кто-нибудь понял хоть одно слово из того, что это чудовище говорит? — завопил отец.

— Что тут непонятного? — дружным хором ответили ему. — Все ясно как Божий день.

После недолгих пререканий слово предоставили Брошеку, и он спокойно и вразумительно рассказал отцу, каким образом в субботу вечером вся пятерка пришла к выводу, что циничным преступником может быть только пан Адольф; и нитко иной.

— Тогда мы решили, — закончил Брошек, — то есть вчера вечером мы решили, что надо помешать ему скрыться. Окончательно мы убедились в его гнусных намерениях, когда увидели, как он крутится возле автобуса, и поняли, что ему на руку было устроить суматоху в Черном Камне; короче, он проколол шины, а потом притворился больным, чтобы обеспечить себе свободу и одиночество на целый вечер. К тому времени Пацулка уже сговорился с паном поручиком, который ту ночь провел в Соколице у капрала Стасюрека…

— …и наконец привел себя в человеческий вид, — ехидно вставила Ика.

— Простите, — вспылил поручик, — я вынужден был перед приездом в Черный Камень изменить свой облик. И так магистр Потомок чуть меня не узнал — я бывал у них в музее после ограбления. К счастью, уверенности у него не было…

— Ну а нам, — вмешалась Ика, — было поручено во время сборов наших новых знакомых в дорогу выкрасть собачку панны Эвиты.

— Вот какие у вас методы! — вздохнул отец.

— О Боже, — рассердилась Альберт. — А как иначе мы бы смогли заглянуть в багажник? Ика выкрала Чаруся, а Пацулка залез под машину и стал скулить, как щенок. Таким образом пан Адольф был захвачен врасплох, а в самый драматический момент появился предупрежденный Пацулкой пан поручик и буквально вырвал «Долецека» у мальчиков из рук. Потому что Влодек очень крепко его держал, — с нескрываемым восхищением добавила она.

— А Брошека, что ли, там не было? — не выдержала Ика.

— Возможно, когда-нибудь… — вздохнул отец, — возможно, когда-нибудь я что-нибудь пойму. Очень уж все это сложно.

— А жизнь разве проста, пан доцент? — спросил поручик.

Отец расплылся в улыбке: его впервые назвали паном доцентом. А пан магистр, заявив, что без его помощи пан доцент ничего не поймет, отвел отца в сторонку и принялся рассказывать ему все с самого начала, что очень рассмешило остальных. Один Пацулка с удовлетворением наблюдал за этой сценой, поскольку был обижен на Икиного отца, отнесшегося к его разъяснениям без должного уважения.

Мама, разумеется, пригласила поручика и магистра к обеду, каковое предложение было с энтузиазмом принято, и сама взялась за работу. Она справедливо сочла, что ребята заслужили отдых, и улучила минутку, когда никто на нее не смотрел, чтобы всех по очереди нежно поцеловать.

Поручик с ребятами вышли из дома, чтобы до обеда немного позагорать, а потом побежали на реку купаться. Вода была еще холодноватая, но уже чистая; пятиминутное купание прекрасно повлияло на аппетит.

Наконец мать позвала всех к столу, что, кажется, спасло ее мужа, поскольку пан магистр все еще излагал пану доценту ход недавних событий, отчего у отца уже был весьма бледнй вид.

— Хе-хе, — пробормотал мстительный Пацулка.

Но этого ему показалось мало. За десертом, когда отец вновь обрел способность наслаждаться жизнью, он решительно потребовал:

— А теперь анекдот!

Отец в панике выскочил из-за стола, однако ему не дали убежать. Мама, правда, помалкивала, зато остальные единогласно заявили, что он обязан выплатить ежедневную дань.

Пацулка затаился и ждал.

Отец после долгих раздумий выбрал «дорогого товарища». Все дружно закричали, что этот анекдот им неизвестен. Отец оживился, заулыбался и с воодушевлением начал рассказывать анекдот.

Когда он приблизился к эффектной концовке и уже собирался произнести: «Дорогой товарищ! Я страшно не люблю…» — и так далее, Пацулка посчитал, что пришло время для страшной мести.

Он встал и отчетливо проговорил:

— Дорогой товарищ! Я страшно не люблю бородатых анекдотов! — И скромно уселся на место.

Следует отдать отцу должное: он смеялся громче и дольше всех и даже заявил, что Пацулка — великий человек, и что ему первому он прочтет свою работу. Пацулка слегко побледнел.

Облегченно вздохнул он лишь после того, как отец объявил, что передумал и исполнит свое обещание только если Пацулка впутается в очередную уголовную историю.

«Об этом и речи не может быть, — подумал Пацулка. — С меня довольно. Пока…» Остальные, вероятно, подумали примерно то же самое.

А потом всей компанией отправились на реку. И было очень тихо, очень солнечно и вообще очень здорово.

1

Ясным и великолепным (англ.).

2

Очаровательная (англ.).

3

Чепуха (англ.).

4

Глупые дети (англ.).

5

О, дорогой (англ.).

6

Осел (англ.).

7

Совершенно верно (англ.).

8

Потрясающе! Не так ли? (англ.)

9

Совершенно верно! Точно! (англ.)

10

Чему быть, того не миновать (англ.).

11

Это очень важно. Не так ли? (англ.)

12

Великий человек (англ.)

13

Не валяйте дурака (англ.).

14

Никифор Криницкий (1895–1966) — народный художник.

15

Возможно (англ.).

16

Спятил? (англ.)

17

Великолепно! (англ.)

18

Бедный магистр (англ.)

Content

Брошкевич Ежи Тайна заброшенной часовни

ПОНЕДЕЛЬНИК: ДОЖДЬ

ВТОРНИК: ТУМАН

СРЕДА: МОРОСЬ

ЧЕТВЕРГ: ГРОЗА

ПЯТНИЦА: ЛИВНИ

СУББОТА: «ДИКИЕ БАБЫ»

В ВОСКРЕСЕНЬЕ — СОЛНЦЕ!

1