Боур Ирина

Пересвет Александр

Слёзы Рублёвки

Боур Ирина, Пересвет Александр

Слёзы Рублёвки

Х

Их заметил экипаж автомобиля ППС, проезжавший поздним вечером по одной из двух улиц Вилиса Лациса. Совершенно голую женщину и группу подростков, увлекавших её в сторону Алёшкинского леса. Задержанные и по горячим следам тут же у машины допрошенные малолетки (двое, которых удалось отловить) ни в чём и не отпирались. Шли с бабой, да. Но стояли на своём: ничего с нею не делали. Встретили уже в таком виде и просто хотели довести до милиции.

В Алёшкинском лесу как раз полно отделений, да.

Дополнительное расследование — с небольшими телесными повреждениями, полученными, как это будет значиться, ранее при сопротивлении задержанию, — убедило несовершеннолетних сластолюбцев отказаться от версии о своём альтруизме. Но в главном они оставались тверды. Тётку они встретили в таком именно виде. А дальше она сама ни в чём не отказывала. Шла мирно, куда ведут.

'Наверное, соблазнить хотела', - шмыгая носом, высказал предположение один из задержанных. Вероятно, самый подкованный юридически.

Потерпевшая ни подтверждала, ни опровергала эти показания. Укрытая милицейским бушлатом, в полной прострации откинулась она на заднем сидении 'УАЗика', практически не реагируя на обращаемые к ней вопросы. Лишь медленно водила головою из стороны в сторону и улыбалась.

Нездешне.

— Да она, бля, обдолбанная! — вынес заключение старший патруля. И распорядился везти всех задержанных в отдел.

Он заметил, конечно, блеск в глазах водителя и двух своих патрульных. Понятное дело: находящаяся под кайфом наркоша — лёгкая и безответная игрушка. Но человек уже зрелый, имеющий взрослую дочь, старший показал кулак одному из подчинённых, вознамерившемуся незамедлительно оценить упругость груди потерпевшей, сделал полковничье лицо и твёрдо приказал ехать в РОВД. Там, дескать, разберёмся.

Поскуливающих задержанных погрузили в 'обезьянник'. Стоны про 'они ж ничего, они её случайно встретили, она уже такая была, она сама предложила…' — проигнорировали. Хотя в пользу этой версии говорило то, что никаких предметов одежды женщины в радиусе пары сотен метров не обнаружили. На ней самой телесных повреждений тоже не было. Впрочем, одно место явно напрашивалось на пристальный интерес судмедэксперта — но соответствующий досмотр уж точно не дело патрульных.

В отделе ничего нового для прояснения этой истории установить не удалось. Дежурный только выматерился, приказав вызвать 'неотложку' и отправить потерпевшую в больницу. Обдолбанная или просто больная — но ему не улыбалось докладывать утром про труп в 'обезьяннике'. А что там произойдёт дальше с неадекватной дамой — один лишь Бог весть.

Так у экипажа ППС второй раз 'обломилось': дежурный лишь сплюнул в ответ на прозрачный намёк: 'А может, её это… в семнадцатый?'

Потом оба, и старший патруля, и дежурный не раз поздравили себя с правильным, по закону, отношением к женщине.

Когда выяснилось, кто она…

1.

— Антон, я в шоке! Он меня бросил!

Телефон без паузы захлёстывают рыдания. Сейчас брызнет прямо в ухо…

Ох уж эти мне гламурные дамочки! Все эмоции на свете способны свести к одному слову! 'В шоке'! В шоке по поводу новой коллекции от 'Гуччо'. От подружки сплетню услышала — опять в шоке. Кто-то кого-то бросил — то же самое…

А для меня это слово, вообще-то, — профессиональный термин.

Так, что ещё случилось? И — кто это?

По трагическим подвываниям в трубке невозможно узнать голос.

С клиентурой у меня в последнее время дела — тьфу-тьфу! — пошли в гору. Помогли те два недавних дела — найденная девчонка и возвращённый муж. Теперь ползёт обо мне среди клиенток прибыльный слушок.

Оно и понятно. Здешние жёны, особенно те, чья молодость несколько подрастаяла, готовы хоть в преисподнюю вцепиться, лишь бы та помогла им отражать налёты диверсанток. Длинноногих и юных. Тем более ненавистных, что многие нынешние добродетельные жрицы семьи и сами некогда отвоевали супругов в ходе таких же боевых операций. Прогнав с занимаемых позиций прежних жён.

Поэтому цену своему теперешнему 'Мамаеву кургану' они знают прекрасно и драться за него готовы люто. Включая, как уже сказано, заключение пакта о взаимопомощи с самим чёртом.

А я всё-таки не чёрт. Хотя, с точки зрения некоторых, нахожусь с ним в смежных помещениях.

И хоть моя помощь предусматривает вознаграждение в виде денежных знаков, а не души, время от времени я поддерживаю такую точку зрения. В конце концов, присутствие или отсутствие чёрта при налаживании семейных отношений — вопрос чистой терминологии, а нынешним миром правит пиар. А уже тот приводит новую клиентуру. Которая приносит новые доходы.

Похоже, у одной из моих клиенток проблемы. И опять всё по тому же банальному поводу. Словно я для них консультант по вопросам семьи и брака.

— Я позвонила домой, в Москву… Случайно совсем… хотела поговорить с горничной… а он никуда не улетел! Он с ней… С той шлюхой! — голос на другом конце сотового канала срывается почти на визг.

А, теперь узнал. Анастасия Серебрякова. Одна из недавно обретённых клиенток. Нет, не гламурненькая. Как раз вполне нормальная, даже хорошая женщина. Не из 'охотниц'.Из 'сэлф-мэйд', что называется. Все эти 'я в шоке' для неё как раз не характерны. Видно, и в самом деле в шоке оказалась.

Ну, оно и понятно. Угнетённое состояние, сложности в семейной жизни, подозрения на неверность мужа, общая неудовлетворённость своим положением в действительности. Кто-то рассказал, что видел мужа с другой, тот имел глупость подтвердить, что встречается с журналисткой. Жуткая ошибка: как раз под этих-то 'охотницы на богачей' чаще всего и маскируются. Затем муж стал часто задерживаться; его снова видели; в отношениях явственно проступила тень, беременность и рождение ребёнка осложнили то, что связывало, секс; раздражение и недосказанность вызывали сцены; муж раз, второй не пришёл ночевать; такое случалось и раньше, он часто ездил в командировки, но теперь всё интерпретировалось через Тень… -

- 'Антон, помогите мне вернуть его!'

'Я ж не бабка-ворожея, Анастасия Павловна. И не потомственная колдунья. Всего лишь врач. Я не могу возвращать мужей'. - 'Нет, вы можете! Мне говорили!' — 'Я могу только то, что можете вы сами. Я лишь помогаю тем силам внутри вас, которые…' — 'Неважно… Я… Я прошу — спасите мне семью! Верните его! Я ведь его люблю!'.

Очень похоже на правду. Любит. Не слишком распространённое явление в нашей местности.

Сейчас даже не надо быть медиком, чтобы понять: близок истерический припадок. А то и классический globus hystericus. С её-то психосоматикой…

К сожалению, через телефон её не встряхнуть. Не протянуть стакан воды.

— Настя, успокойтесь, — сказал я как можно проникновеннее. — Объясните по порядку. Что случилось?

Надо сбить эмоции. Нужно направить сознание в конструктивное русло. А это закон: начал рассказывать — следовательно, начал успокаиваться.

Начала. Лишь несколько мгновений ещё удавливала всхлипы.

За ними слышны были шумы большой улицы.

— Всё было сперва как обычно… Виктор занимался своими делами, — вот голос по-прежнему срывался. — Потом сказал, что срочно улетает в Мадрид. Контракт какой-то важный…

Анастасия на некоторое время остановилась, было слышно, что она сморкается.

Выговориться, сформулировать мысли, отодвинуть тем самым эмоции от опасного края — вот что сейчас важнее всего.

— Продолжайте, Настя.

— Он уехал. А я никак не могла найти свою новую блузку. Мы собирались с девчонками… Решила позвонить горничной в московскую квартиру. Узнать, не там ли она. И когда она собирается… Если скоро, то чтоб прихватила. А он! А вместо неё берёт трубку он, представляете! Я даже предположить не могла, что он…так… врал…, - голос снова завибрировал. — Я говорю: 'Витя? Что ты здесь делаешь?'

Новая порция 'у-ы-ы-ы-ы'. Надо пресечь:

— И что он ответил?

— Ну, я его совсем врасплох…

Тут она, видимо, представила, за каким занятием застала мужа врасплох. И снова взвыла. Потребовалось ещё какое-то время, чтобы её успокоить.

— И говорит, — Анастасия саркастически изменила голос, подражая интонации мужа: 'Прости! Давно хотел сказать. У меня есть другая женщина'.

Да, рубленые фразы Виктора ей удалось изобразить мастерски.

— Что мне делать, Антон?! А тут ещё эта милиция…

— Постойте, при чём тут милиция?

— Меня задержали-и! А я ничего… Я не понимаю, чего они хотят…

Та-ак, интересненько… Час от часу не легче! Какая милиция? Откуда милиция?

— А я не дома-а… Я поехала к нему… Я хотела всё ему высказать! Какой он…

А, тогда понятно. Значит, ГАИ…

Дэпээсники любят иногда поохотиться на машины богатых барышень. И кровь себе погреть столкновением с 'сильными мира сего', и подзаработать. Нет, они не останавливают просто так, для пошлого и в данном случае весьма рискованного подчас вымогательства. Здешние гаишники не дураки, чтобы придираться к отсутствию аптечки в навороченном 'лексусе'. Тем более, что она там есть. Дураки на этой трассе не выживают. А уцелевшие тактику 'боевых действий' с богатыми водителями освоили отлично. Этакие маршалы Жуковы. С полосатыми жезлами вместо армий… К тому же каким-то верхним нюхом чувствующие, с кем из нарушителей не стоит связываться вовсе, а на ком можно срубить, как они говорят, баблоса.

Тем более что Кутузовский проспект — идеальный полигон для подобного рода вялотекущих, но постоянных военных действий. Когда он пустой, то буквально вынуждает подхлестнуть все свои триста 'лошадок', и без того нетерпеливо бьющихся копытами цилиндров. И оп-па! Превышение. А когда, наоборот, Кутузник, словно варикозная вена, вздувается автомобильными пробками, — само собой получается на осевую выехать. Хотя бы на секундочку, хотя бы для обгона. А это уже 'встречка'. И кудесник палки и свистка — как раз на месте!

В девяностые, бывало, всё проходило по-простому. Даже дверца не открывалась. В приоткрытое окошко с одной стороны купюра появлялась, а с другой — всасывалась. И довольные друг другом контрагенты расходились.

Теперь такого романтического беспредела больше нет. Теперь надо поговорить, разобраться, поторговаться. Но порядок тот же — договориться, в принципе, можно. 'Тарифы' разве что другие. Двадцаткой 'зелени' уже не отделаешься. А решить всё лучше на дороге, а не в управлении ГИБДД и не в суде. Там будет дороже.

И что сейчас случилось? Никого не подбила, не переехала, ни в кого не врезалась?

— Настя, передайте, пожалуйста, трубку старшему из них, — прошу я мягко. — Я поговорю…

* * *

Первой реакцией Анастасии на слова мужа было полное, всеоглушающее отчаяние. Словно кто-то очень родной умер.

Или она сама умерла?

Ерунда это, что мужчины выбирают себе жён. Это Настя выбрала его. Ещё в Плехановском. Она поступила, он уже заканчивал. Трудно пересечься в большом вузе при таких обстоятельствах. Но — случилось.

Красивый? Да, красивый. И чувствовалась в нём какая-то звериная грация. Он передвигался неподражаемой хищной стелющейся походкой. Походкой наёмника, как она тут же про себя решила. Не сильно широк в плечах, но пропорционален, как Аполлон. Не тот пошлый из банальных женских мечтаний, а настоящий такой, из-под резца греческого скульптора.

И ещё чувствовалось за ним что-то острое, тревожащее. Прямо за его плечами прищуривалось. В Настином кругу было редкостью, чтобы парень в наше время уходил в армию. А Виктор отслужил. Он не говорил тогда, где и как. Но виделся за ним некий другой мир, в котором он был своим. И мир этот был непрост и, видимо, далеко не безопасен. Ибо угадывалась в повадках этого парня привычка принимать решения быстрые, как удар. Ответственные. Решения, которые нередко приводят далеко не к одним словесным дискуссиям.

Лишь позже она узнала, что он 'прихватил' службу в Нагорном Карабахе, в одной из тех 'горячих точек', на которые распадался в своё время умирающий Советский Союз. Участвовал в боевых действиях, стрелял в людей, сам был ранен…

Возможно, эта школа настоящего вооружённого конфликта потом и помогала ему в бизнесе. Но тогда Настя выбрала своего будущего мужа не за качества успешного предпринимателя. О которых и не знала. А именно за это: за тревожащую тайну. И характер, за которым словно стояла лязгающая танковыми траками сила.

И когда это всё вдруг — вдруг, в одну страшную секунду! — стало чужим…

Анастасия сидела около телефона, не в силах пошевелиться. Лишь слёзы, неудержимые слёзы начали торить путь по щекам. Она ничего не чувствовала, совсем ничего, кроме пустоты, — а те уже словно знали, что произошло крушение. И побежали с тонущего корабля…

А дальше…

Сознание как будто отделилось от тела. И в свободном полёте над ним наблюдало, что происходит. Ничего не говорило, не подсказывало, ничем не руководило. Как Кутузов при Бородинском поле, сидело на складном стульчике и отстранённо следило за ходом битвы.

Битвы кого с кем? Или чего с чем? Отчаяния с надеждой? Нет, у Вити не тот характер, чтобы она могла на что-то надеяться. Потому отчаяние не нуждалось в сражении — оно, как мародёр, обрушилось на поле, оставленное противником.

Да, сеансы у психотерапевта сыграли некоторую роль. Поэтому Настя держалась. Внешне — едва ли не невозмутимо. Если б не предательские крысы-слёзы, ничего особенного в её действиях нельзя было и заметить.

Дошла до шкафа, взяла брюки, блузку, жакет свой любимый, начала одеваться. Подкрасилась у зеркала. Пальцы даже не дрожали.

Но в мозгу как будто зажглась звёздочка, яркая, очень болезненная в своей яркости звёздочка. И она росла, расширялась, выжигая всё вокруг себя острыми, словно шипы, лучами. Шипы вонзались в нервные узлы, рвали мозг, упирались в череп, вызывая всё большую и большую боль.

Настя ещё помнила, как вывела машину, как выехала за ворота. Как вывернула на шоссе. А в мозгу всё светлело и светлело. Словно солнце, красное и нежаркое ранним утром, забиралось выше по небосводу. И становилось ярче и ярче… пока не взорвалось ослепляющим осознанием.

И после она уже ничего не помнила. Ни как проскочила мимо поста на въезде в Москву. Ни как всё больше и больше наращивала скорость, пока ехала по Рублёвке. Ни как яростно сигналила неповоротливым увальням, что занимали левый ряд, никуда не торопясь. Ни как вырулила из-под моста на Кутузовский, даже не посмотрев налево, из-за чего мчавшуюся прямо машину буквально отшвырнуло прочь. Ни как от неё шарахались другие водители. Ни как, в отчаянии от их тупости, она выскочила на разделительную. Ни как в последнюю секунду увернулась от стоявшего на ней милицейского 'форда', ни как за ней началась погоня, ни как её прижимали к обочине у Поклонной…

И только зажатая спереди 'фордом', а слева — чёрным 'мерсом' подрезанного ею милицейского подполковника, она пришла в себя.

И боль её вырвалась наружу…

* * *

Моё знакомство с Анастасией Серебряковой началось за полгода до этого вечера. Обратилась она по поводу плохого самочувствия.

Когда-то миловидная женщина, тогда она действительно не годилась для обложки глянцевого журнала. Даже принимая во внимание 7-месячную беременность. Бледное лицо, аллергическая сыпь, под глазами круги. Раннесредневековая живопись и святая великомученица Агнесса.

Жаловалась на постоянную слабость, головную боль, изжогу и боли в желудке. Причём старания 'телесных' медиков по лечению серьёзного эффекта не давали. Скорее всего, потому, что соответствующей 'клиники' не обнаруживалось. Физически здоровая женщина.

Приняли верное решение, что в данном случае соматику угнетает психика. И рано или поздно всё закончится реальной язвой желудка и эссенциальной гипертензией. Ну, а дисфункция ВНС уже, можно сказать, в наличии.

В общем, направили к невропатологу, тот, соответственно, порекомендовал психотерапевта. Ну, а там сработал слушок об 'экстрасенсорном' мне.

Между тем, ничего особенно необычного в заболевании Серебряковой не было. Ещё американец Джейсон Сомерсет, просистематизировав отличия в протекании болезней у мужчин и женщин, доказал, что у последних практически все заболевания имеют психические корни. Ещё лучше сформулировал наш российский психосомолог Валентин Григорьев: сперва женщина начинает ощущать себя больной, а потом уже возникает настоящая болезнь. И если верить публикациям, то именно в женской психике кроются источники аллергии, астмы, гипертонии, заболеваний сердца, двенадцатиперстной кишки, язвенного колита, нейродермита, псориаза, неспецифического полиартрита, а также мигрени, заболеваний щитовидной железы, сахарного диабета, злокачественных новообразований. И так далее.

Так что в определённом смысле болезни женщины генерируются её мозгом, её переживаниями и опасениями.

У Серебряковой это было выражено ярко. Стало ясно, что клиницисты правы. Проблемы со здоровьем вызваны сильной тревогой. Женщина очень боялась предстоящих родов. Не без основания: у неё уже был выкидыш. Да и роды в таком возрасте не есть гут.

С другой стороны, муж был достаточно обеспечен, чтобы отправить её в модный Лондон или прагматичный, имея в виду будущее гражданство ребёнка, Бостон. Так что не в родах была основная проблема. Насколько я тогда уже понял, значительную роль играла не только боязнь потерять и второго ребёнка, но и некие общие трудности в семье. Постоянное ощущение растущей отчуждённости с супругом. И боязнь его потерять. Не по материальным соображениям боязнь.

Любовь.

В общем, серьёзный курс лечения ей был показан.

Хм, забавно прозвучало. Нет, не от любви, конечно, лечиться. А, можно сказать, от себя самой. Устранять те проблемы её внутреннего 'я', которым тот донимает 'я' внешнее. Телесное. Одним словом, проблемы с психикой.

Вот для этого я и нужен. Ибо я и в самом деле хороший врач.

Хотя слово 'врач' тут не совсем подходит. Или наоборот: подходит полностью. Но только в том антично-универсальном смысле, который не совсем годится для медиков 'стандартных' специальностей. Которые — медики. От медицины. То есть науки по исследованию и лечению патологических процессов в организме человека. По исследованию нормальных процессов — тоже, но не о том речь. В любом случае они имеют дело с организмом. Мы же — с psyche. Душою.

Древние греки очень красиво подобрали буквы для этого слова — ψυχή. Похоже на набор парабол и синусоид. Волнуется, взлетает и опадает кривая второго порядка, антиподера прямой — а та, как бездушное копьё пригвождает её к низменной почве бытия. И снова подъём, и вниз, и опять вверх… и снова безжалостный косой удар. И опять падение, но новый упрямый взлёт — и всё равно в итоге отвесный путь вниз…

Может, это только у меня такие поэтические ассоциации. Но не отнять у греков — начертания букв словно изображают жизненный путь души человеческой. И для описания моей работы тоже эта символика подходит. Ухватившись за ниточку, я прохожу с пациентом все параболы его душевных движений. Разматываю клубок страстей и страхов, отыскиваю и связываю разрывы, нанесённые безжалостными остриями жизненных невзгод. Нить Ариадны, что выводит к свету и простору. Вот только рвётся эта нить часто. Ибо из нежного материала сплетена. Зато когда вновь свяжешь её — пусть узелки никогда уж не исчезнут, и время от времени будут цепляться за что-то в глубинах души, — она доведёт тебя до цели. До того места, где таится Минотавр. И найдя его, поняв, в чём подлинная причина болезни души, мы вместе с пациентом убиваем чудовище. Или не убиваем. Не можем. Но тогда начинаем прокладывать обходную дорогу.

И вот в ходе такой внутренней работы, кропотливой и временами подлинно нежной, а иногда — подлинно жестокой, и происходит избавление от фобий и страхов. От стрессов и болей.

В этом смысле случай с Серебряковой был весьма интересным. Я давно убедился: самым патогенным фактором для женщины являются мужчины. Точнее, весь сложный комплекс взаимоотношений с ними. В общем, вывод был для меня вполне очевиден.

Надо заниматься её семьёй.

* * *

Многие воспринимают психотерапию с усмешкой: этакий хитрый способ экспроприации экспроприаторов. У богатых — свои причуды. Врач тут нужен, чтобы они поменьше плакали. И когда пытаешься убедить, что да, богатые действительно тоже плачут — и по делу, от реальных и подчас более страшных проблем, чем бедные, — соглашаются умом. Но душою не верят. Тем более, что убеждены, как сказала одна умная посетительница 'Завалинки', интернет-форума, где я временами 'зависаю': то ли все психотерапевты самодовольные шарлатаны, нашедшие модный 'клондайк', то ли это вообще не профессия. А искусственно созданная ниша для болтунов и бездарей.

А что уж говорить обо мне? С моей-то специализацией.

У меня редкая специализация: я работаю на Рублёвке…

* * *

Другая планета, государство в государстве.

Тридцать километров отдельной золотой зоны. Земля — самая дорогая в стране. Соответствующие цены в магазинах. Соответствующие развлекательные центры и развлечения. Соответствующий 'авто-код': не во все места въедешь не то что на 'жигулёнке', но и на 'Лансере'. Охрана не пустит.

Соответствующие и строения. Из-за крон деревьев и высоких заборов виднеются дома различной конфигурации и размеров — от скромных таунхаусов в сдержанном английском стиле до едва ли не французских замков. С собственным развлекательным центром и полем для гольфа. Подчас и зоопарком.

Таких, правда, не много. Слишком дороги и потому не слишком велики площади участков. И подчас трудно скрыть ухмылку, когда видишь этот самый 'замок', хозяин которого может поздороваться за руку с соседом, не сходя с балкона…

Это — заповедник. Национальный парк. Словно кто-то могущественный решил поставить эксперимент по строительству отдельного 'города нуворишей'. Хоть туристов завози. На сафари. Едешь в специальном укреплённом джипе, любуешься на прайд банкиров в натуральных условиях. Или на стадо членов совета директоров госкорпорации. А в окошко к тебе просовывает голову настоящий дикий олигарх…

Здесь собрана элита страны.

На первый взгляд.

А на второй… Элита эта имеет общее родимое пятнышко.

Это сегодня они — очень богатые и влиятельные лица. Политики, высокопоставленные чиновники, крупные бизнесмены. Звездульки шоу-бизнеса. Не олигархи — те по большей части проводят время за границей. И всё равно здешние обитатели — баловни успеха и денег.

Вот только в каждом из них живет своё 'вчера'. Тот обычный человек, что родился в Советском Союзе. Был пионером, комсомольцем. Студентом, инженером, заводилой на новогодних капустниках в НИИ… Стоял за колбасой, гонялся за таксистом, когда в полуночной компании не хватало последней, конечно же, бутылочки…

Как и все, был ввергнут сначала в перестройку, затем — в реформы. И хоть сумел подняться на вершину русского Олимпа — кто при помощи ума и таланта, а кто благодаря виртуозным аферам, — всё равно остаётся существом из обычной плоти и крови. Из советской плоти и советской крови. А потому —

— необычайно жестока эта элита.

И прежде всего по отношению к своим собственным представителям.

Не потому, что родом они — из СССР. Советский Союз, как мы теперь знаем, был в свои последние десятилетия далеко не жесток. Жёсток, может быть. По отношению к противникам. Но в отношении граждан — гуманистичен. Даже с излихом. Нет, с постсоветской элитой дело в ином. Её жестокость коренится именно в памяти о пионерском детстве. В желании доказать прежде всего самому себе, насколько далёк от него нынешний статус. Насколько близок он к образу той мечты, которой бредили многие комсомольцы в позднем 'совке'. Когда-то тебя 'утюги' разводили в ГУМе, за большие деньги толкая из-под полы пластинку 'Дип Пёпл' (причём не факт, что вечером дома ты насладишься ими, а не речью Леонида Ильича Брежнева на XXIV съезде КПСС), — а ныне ты при желании можешь этих великих на свой день рождения пригласить.

Ну, и тому подобное. В общем, когда-то тебе мозг проедали коварством дельцов с Уолл-стрит — а сегодня ты сам акционер тамошних банков. И делец не хуже. В детстве тебе читали стих про 'владельца заводов, газет, пароходов' — а сегодня ты персонаж того стиха.

Одна беда. 'Комсомолец' внутри не отпускает. Всё кажется, что вот-вот тебя, как того мистера Твистера, выставят из сладкой жизни. А то и вовсе в прогрессивного малайца обратят.

Тем более, что практика последних лет показала: обратить могут. Только не в малайца. В швею-мотористку в Читинской области.

В общем, смесь глубинной неуверенности в надёжности своего статуса — этакое ощущение 'зайца' в спальном вагоне — и глубинной же уверенности, что контролёры прекрасно о тебе знают.

Именно потому этот мир так жесток. И безжалостно выбрасывает любого, кто перестал соответствовать его требованиям. Ты должен 'держать марку'. Нельзя показать своей слабости. Ведь здесь живут только успешные люди! И потому если даже внешне в Барвихе-4 или Жуковке-2 царят мир и благодать — как говорится, 'на водопое звери друг друга не едят', - то внутренне здесь всё исполнено каждодневного напряжения. Если у тебя неприятности и о них становится известно, ты немедленно попадаешь в разряд изгоев.

Например, многие не могут себе позволить даже сменить громадный дом на более подходящий, поменьше. А в смене дома интерес — самый человеческий: дворец требует ухода. Значит — большой прислуги, а значит — потери приватности, частного характера твоего быта. Когда, например, на крыльцо утром не выйдешь без того, чтобы тут же на двор не стали суматошно выскакивать посторонние люди… э-э, твои работники, изображая бурную деятельность. Хотя только что пили чай и чесали языки про подробности твоей личной жизни.

Даже и с женой всласть не поругаешься, чтобы это не стало добычей чужих докучливых ушей и предметом для сплетен и слухов.

Потому дело не в том, что на сокращении числа работников экономишь деньги. 700–800 долларов зарплаты — не потеря, когда платишь. И не приобретение, когда экономишь. Главное в другом. Ведь эти люди, получающие от тебя деньги, чаще всего тебя же и не любят! Не потому, что ты плохой или, скажем, не даёшь им питаться со своего стола. Просто они живут слишком близко от богатства, чтобы не завидовать. И перепадают им от этого близко богатства слишком малые крохи…

А ведь они тоже — бывшие советские люди.

Словом, немало людей вдоль Рублёвки с удовольствием сменили бы дом на меньший, сугубо частный… Но нельзя! Ты потеряешь в статусе, что будет немедленно отмечено! И при случае — использовано против тебя.

Или другой, тоже часто встречающийся вариант. Расскажешь соседу о 'сюрпризах судьбы', а это против тебя же и используют. И где, когда это всплывёт, в каких досье твоих конкурентов или в статьях досужих журналюг — неизвестно. Но на всякий случай опасаться такого варианта надо…

И потому нет тут настоящего доверия. Настоящей близости. Все — на расстоянии иголок друг от друга.

Вот и ищут обитатели Рублёвского шоссе успокоения кто в чем. Кто в неустанных трудах, превращаясь в измождённого трудоголика. Кто в буйных разгулах. Кто в покупке нового и абсолютно ненужного бизнеса. Кто не реже двух раз в месяц срывается в особняк на Сейшельских островах…

Ибо каждый, кто крутится вокруг больших денег, инфицирован ими. Это всё равно, что жить в одной комнате с носителем туберкулёза в открытой форме. Как ни берегись — заразишься.

Они тут все — больные. И вся Рублёвка — просто большой туберкулёзный санаторий. Только без возможности излечения…

* * *

— Чего вам?

Голос в телефоне не располагал к ответной любезности. Но принадлежал явно лицу начальственному, привыкшему отдавать команды. Дело осложняется — с обычным инспектором договориться было бы легче.

Конечно, многое зависит от того, что там натворила Анастасия, насколько серьёзно её нарушение. Если не очень — решить вопрос можно. И недорого. Настоящие 'службисты' — по уставам и инструкциям — встречаются редко. Если вообще не вымерли как класс. Недаром же одному из них даже поставили памятник. Где-то в Орле, то ли в Белгороде. Тот гаишник, рассказывали в газетах, был настолько принципиален, что однажды оштрафовал даже самого себя за превышение скорости. Так что если нет привходящих обстоятельств в виде проверки либо отчаянной нужде в 'палке', договориться удастся. И я, откровенно говоря, ничего особо плохого здесь не вижу. Коррупция? Не уверен. 'Договороспособный' гаишник — комарик на фоне того, что в строительство километра дороги в России закладывается столько же, сколько в Германии в десять километров их немецких автобанов. И в принципе 'сотрудничество' между водителем и гаишником, выражаемое в денежной форме, — не более, чем собственная, национальная форма регулирования дорожного движения в нашей стране. Модус вивенди по-российски.

Хотя справедливости ради надо сказать, что именно на Кутузовском нередко встречаются такие водители, которые сами готовы идти на конфликт с дорожной милицией — даже на физический.

Однако сам факт, что сейчас большой гаец взял трубку и стал разговаривать, показывает его заинтересованность. По крайней мере, в компенсации. И если Анастасия дров ещё не наломала, можно попытаться уладить проблему полюбовно.

Теперь главное — самому умело построить интонацию. Тут как при разговоре с клиентом: думаешь о его интересах, вспоминаешь что-нибудь оптимистичное, стараешься постоянно улыбаться. Улыбка всегда видна на том конце телефонного провода.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось, — озабоченно, но с оптимизмом спрашиваю я. — Как можно разрешить проблему?

Туповато, конечно, прямолинейно — но для работников полосатой палки в самый раз.

— А вы кто, муж? Или адвокат?

— Нет, ни то, ни другое. Я, скорее, специалист по ликвидации срывов.

Адвокатов они не любят.

— Разрешите, я приеду, попробую её успокоить?

Тут — сразу два неявных сигнала. 'Разрешите' — это обращение подчинённого к начальнику в армии и милиции. Тем самым этому майору или подполковнику — а я уже был убежден, что это кто-то из офицеров среднего уровня, они иногда любят сами поохотиться, подзаработать — даётся понять, что он тут главный. И психологически он незаметно для себя включается в ситуацию, когда ощущает, что я для него не опасен.

А во-вторых, он получил информацию, что я на его стороне — ведь я еду успокаивать женщину, а не 'разбираться', 'решать проблему', 'договариваться, командир' и так далее.

И 'специалист по ликвидации срывов' звучит интригующе.

Ну и последнее: я поставил его в ситуацию психологической неустойчивости. Как он может не дать разрешения успокоить рыдающую, впавшую в истерику даму, когда неизвестно, что она выкинет в следующий момент? Она вон даже про задержание не сразу вспомнила, всё про мужа своего говорила…

* * *

Всё оказалось лучше, чем я ожидал. Рядом с машиной не лежал труп, укрытый чёрным пластиком. Не стояли побитые, всхлипывающие огоньками авариек автомобили. Не суетились пожарные вокруг бензинового ручейка.

Может быть, поэтому гаишники, облитые фиолетовым соусом уличного освещения и оттого похожие в своих мокрых плащах на вставших на хвосты рыб, были настроены если не миролюбиво, но и не агрессивно. Полчаса в обществе рыдающей, ни на что не реагирующей женщины любого мужчину заставят ощутить всю неизбывную вину своего пола перед противоположным. Таково уж свойство девичьих слёз. Даже если дева эта сидит за рулем пятисотого 'Мерседеса'.

Впрочем, сейчас моя пациентка сидела в милицейской машине. За пупырышками дождевых капель на стекле профиль её казался размазанным, словно тушь на зарёванном лице.

— Антон Геннадьевич, — представился я вышедшему из машины начальнику и протянул ему руку.

Не сможет он её не пожать. А как пожмёт — он уже мой. Мы с ним теперь не противники, а почти партнёры, столкнувшиеся с общей неприятностью.

— Подполковник Мартынов, — буркнул гаишник, пробормотав ещё что-то неразборчивое про какое-то управление ГИБДД. Значит, я не ошибся. Майоры ещё могут выезжать в патрули, а подполковники — лишь по особому случаю. Не всегда, конечно. Жизнь полна исключений больше, чем правил. Но близко к закономерности. Значит, либо вызвали, либо что-то с ним у Насти и произошло.

Оказалось второе.

Ладно, будем разруливать…

Х.2.

Анастасия некоторое время прислушивалась, не расхныкался ли в своей комнате ребёнок. Но было тихо. Можно отмякнуть, освободиться от всей этой мерзости, от мокрых гаишников… От этого сосущего душу колючего и холодного комка внутри. Полежать в тёплой ванне, пользуясь последними минутами покоя.

Покоя?

Ну да, конечно! Случившееся уже случилось. И ни изменить, ни отменить этого было нельзя. Витя… Витя ушёл, его уже нет. Вот в этот, данный момент истории, его уже нет.

И в то же время ничего не изменилось. Тот же дом, та же ванная, та же пена. Которую ей привезли из Индии как жутко редкое, на гималайских травах настоянное средство. Действительно, с редким и резким, с долей приторности, но в то же время очень красивым ароматом.

В зеркальном потолке отражается её лицо. Как отражалось всегда, когда она валялась вот так в ванне, бездумно и беззаботно нежась в тягучих объятьях услужливой воды.

Ничего! Не изменилось ничего!

И — всё! Всё изменилось…

Но сама она пока что находилась на некой границе между 'всё' и 'ничего'. Сегодня ей не надо ни о чём заботиться.

И она не будет ни о чём заботиться.

Я не хочу сегодня ни о чём заботиться!

Пусть всё будет завтра.

Завтра нужно будет что-то решать. Завтра это изменившееся 'сегодня' надо будет принимать. И как-то действовать в соответствии…

Но это — завтра.

А сейчас она чувствовала себя в некой нейтральной зоне. В пограничье. На территории вечного вечера, сумерек. Которые отделяют бурный и страшный день от неизбежного будущего… но пока обещают лишь покой и скорое ночное забытьё.

Вспомнился любимый Ремарк. Солдат, который под конец боя упал в воронку, и теперь лежит на нейтральной полосе, и знает, что следующий бой будет непременно, и будет кровав… но пока что солдат лежит в тихой воронке, и прошлые и будущие смерти проносятся над ним.

Вот только бы ещё не вставать…

Настя поднялась из ванной и, как была, голой, прошлёпала до бара, роняя на пол капли воды и быстро съёживающиеся хлопья пены. Захотелось вдруг выпить. Ремарк, что ли, навеял…

В последние месяцы она пила очень мало, только пригубливала. Берегла Максимку, не хотела, чтобы молоко отдавало алкоголем. А тут вдруг нестерпимо захотелось махнуть на всё рукой и напиться. И забыться…

Бутылки пузато и плотоядно блестели в лимонном свете ламп, зажигавшихся при открытии бара. Анастасия когда-то давно, еще до родов, любила 'Бейлиз'. И сейчас она взяла всю бутылку — неполную, впрочем, — подхватила хрустальный стакан и отправилась обратно в ванную.

По пути снова оглядела себя в зеркале. По-новому, не отчуждённо, испытав даже легкий эротичный укол в животе. Вспомнилось, как Витька давно, ещё когда они были студентами, в первый раз потащил её в ванную. Долго, смешно намыливал, щекоча и заводя, -

— а потом не выдержал сам, выхватил её из воды — Боже, какими сильными казались его руки! — и понёс в спальню… а она отбивалась, понарошку, впрочем… визжала… и он бросил её, мокрую, мыльную, на постель… и она, она… Она готова была раствориться в нём! А его растворить в себе…

Настя опрокинула в горло ликёр. Черт, не надо бы так. И напиток не того пошиба, и манеры — что за манеры? Словно мужичок какой…

Пена розово мерцала в свете напольных ламп. Анастасия обычно не любила их — свет снизу набрасывал всегда уродливые тени на тело и лица. Но сегодня сама не захотела включать верхний свет.

Сегодня он резал глаза.

Мерцание пены отражалось на потолке, отчего вся атмосфера становилась тягуче-волнующей и завораживающей. Когда они купили этот дом, Витя самолично диктовал, как обустроить ванную. 'Мы что тут с тобой, мыться собираемся? — делая большие глаза, отвечал он на её сомнения, не будет ли во всем этом больше кича, нежели романтики. — Помыться надо — в баню сходишь. Или — на кухне. В раковине. Не графья. А здесь атмосфера должна быть такой, чтобы мысль была не о чистоте… Далеко не о чистоте', - многозначительно добавлял он.

Витька…

Настя вновь потянулась за 'Бейлизом'. А вот стакан она поставила явно неудачно. Сверкнув розовым и белым, он, задетый толстым брюхом бутылки, полетел вниз.

Настя молча посмотрела на осколки. Упади он прямо на ворсистый коврик, ничего, наверное, и не было бы. Но стакан по пути налетел на кафельный выступ и разбрызгался внизу на десятки тёмных и светлых искорок.

Теперь будешь вылезать — поранишься…

Витька…

Она задумчиво протянула руку к самому большому осколку. Часть донышка и часть бока. Бок острый. Словно обнажил клык…

А ведь завтра может и не быть никакого боя, пришла вдруг в голову отстранённая мысль. В этом мерцающем пятнышке на границе реальности может всё и остаться. Ни дальнейших мыслей, ни будущих слов, ни необходимых действий.

Ни боли.

Именно сейчас, когда сегодняшнее кажется уже немножко ненастоящим, как будто уже и не бывшим… Сейчас, когда звенящее, режущее, пилящее завтра ещё не пришло. Сейчас, когда нет ничего… и сделать так, чтобы не было ничего.

Чтобы навсегда осталось это 'сейчас'…

Она с каким-то даже восторгом это себе представила. В розовой воде, в розовой пене розовым дымом раскручивается кровь… Дым этот одновременно набухает и расползается, делая воду все розовее и розовее. И им обеим хорошо и тепло — Анастасии и воде. И они обнимают друг друга. И проникают друг в друга, и растворяются друг в друге. И вокруг тихо и тепло, и так будет всегда…

Анастасия подняла левую руку и поднесла осколок к запястью…

2.

Она не помнила, как вернулась домой.

Точнее, сознание фиксировало что происходило. Но это происходящее прокручивалось в мозгу, словно плохой фильм, не оставляя ни следа, ни памяти.

Прошло мимо, как к её машине бежали азартные и злые гаишники. И как их азарт и злость сменились на растерянность, когда в злостном нарушителе, только что мчавшемся по Кутузовскому, не обращая внимания на скорость и знаки, они обнаружили воющую от отчаяния, почти невменяемую женщину. У которой бесполезно что-то выяснять, с которой невозможно разговаривать, ругаться. Потому что она не реагирует ни на вопросы, ни на команды, ни на окрики. И лишь подвывает на одной режущей сердце ноте: 'Он бросил меня… Он бросил меня…'

Мимо прошло, как её выводили из машины, пересаживали на заднее сиденье милицейского автомобиля, как у неё проверяли документы, что-то спрашивали, чем-то интересовались, искали что-то в сумочке…

Она не замечала, как кто-то из милицейских сочувственно обращался к ней, как предлагал своим оставить её в покое. Как другой кто-то возражал, напирая на то, что дамочка сейчас не в состоянии вообще ничего делать, не говоря уж о том, чтобы вести машину…

Краем сознания отметила лишь, что приехал Антон, о чём-то долго говорил с самым главным из милиционеров.

Она безучастно кивала в ответ на какие-то предложения, отстранённо, словно вися сама над собой, наблюдала, как Антон пересаживал её в свою машину, как один из гаишников сначала отдал, а потом снова забрал у неё ключи, как машина развернулась через осевую и полетела назад, в сторону Рублёвки, а за ней один из милиционеров вел её 'мерсик'…

Как охранник открывал ворота в их проулочек, как он странно смотрел на неё, с непонятной смесью сочувствия, любопытства и злорадства во взгляде…

Настя не воспринимала ничего. В голове крутилась лишь одна фраза мужа: 'Нет. Не надо приезжать. Я не один'.

И было ясно, с кем это он — не один…

* * *

Дом был пуст и тих. И тёмен. Даже чёрен.

Няню она отпустила сама — к той приезжали какие-то родственники в Москву, отпросилась на вечер, обещая, что в будущем отработает. Анастасия не возражала: почему бы и не потетёшкать Максимку самой, когда муж в командировке, и в огромном пустом доме всё равно остаётся только коротать время…

В командировке!

Гос-споди-и!..

А про Максимку-то она и забыла! Всё забыла! Даже сына!

Настя сделала знак Антону оставаться внизу, а сама споро взбежала наверх, в детскую. Подошла к кроватке.

Младенец тихонько и тепло сопел в своём бело-крахмальном коконе, распространяя вокруг себя безмятежность и бесконечность покоя. Одну лапку он всё-таки выпростал из-под края пеленки. Максимка категорически не желал спать, как все младенцы — с ручками вдоль тела. Он всё время норовил вытащить свои кулачки наружу, сквозь ту единственную дырочку, которая образовывалась меж одеяльцем и шеей. И вид у него получался комичный и решительный одновременно. С характером растёт парень, ой, с характером!

Анастасия прошла в спальню.

Всё было обычно, привычно. Родно.

Родной запах. Немного от её парфюма, немного от чистого белья.

И от Вити. Тот, что она так любила: его любимый лосьон, который придавал ему аромат мужественности.

Этой мужественностью и пахло.

Или, может быть, она сама себе это внушила?

А как пахнет настоящая мужественность? Запахом чужой женщины?

Она снова представила мужа… как это принято говорить, 'в объятьях посторонней'. С мазохистским сладострастием вообразила, как Витя медленно расстегивает пуговицы на блузке… Почему блузке, может, та ещё в чем?.. Нет, в блузке, с пуговицами, которые он расстёгивает… Как это бывало у них. Расстёгивает медленно, словно немного издеваясь над страстью, которая уже требует кинуть своё тело в эти уверенные руки. Издевается, одновременно целуя глаза, губы, шею… спускается вниз, к ямочке между ключицами, ещё ниже…

Она помотала головой, желая выгнать навязчивое видение. Ибо дальше чередой понеслись образы, способные свести с ума. Образы, в которых странным образом совмещались нежные глаза Вити с его такими завораживающими пушистыми ресницами. Его плечи, о которые так хочется тереться щекой. Его руки, находящие на твоём теле звоночки, от которых сладко замирает, а потом трепещет всё внутри… -

— и картины голой шлюхи, что закидывает на него ноги, извивает под ним своё похотливое тело, заводит в себя его…

Настя застонала от омерзения.

Захотелось вымыться. Очиститься от всего этого, от всей этой мерзости, от этих грязных мыслей и образов. Отчего-то решилось, что из ванны она выйдет обновлённой, оставившей нынешнюю ночь за порогом, словно кучу грязного белья…

Надо только выставить этого доктора. Собраться, подтянуться, сделать вид, что вернулась в норму. Выпить с ним бокал коньяка, обманув эти внимательные глаза и притворившись желающей уснуть. Не поверит? Да нет, как-то против вероятия она и в самом деле почувствовала себя успокоившейся. Собранной. Пусть звонит завтра с утра. А сегодня ей надо побыть одной…

В ванной разделась, с неким новым, отстранённым интересом рассматривая в зеркальных плитках своё тело. Пыталась словно прицениться к себе, как приценивался бы мужчина.

Что не так?

Мужики, понятно, от природы существа животные. На новую самку их тянет всегда, чисто биологически. И если жена дурна, толста, некрасива — её шансы удержать мужчину очевидно уменьшаются.

Но она-то, она же ещё вполне ничего. Даже после рождения сына грудь не обвисла, всё такая же упругая. Великовата ещё — ну, так она же Максимку кормит. Врачи говорят, что чем дольше кормишь, тем малыш здоровее расти будет. И всё равно — это все та же грудь. Та, которая, по словам Вити, так сводила его с ума…

Живот плоский, даже ложбинка видна между мышцами пресса. Живот она специально подтянула после родов, упражнениями на тренажёре.

Бёдра — спасибо массажистке — как у молодой, без следов целлюлита.

Она повернулась — да, и зад вполне себе на уровне, не стыдно. И талия в норме, достаточно узкая по сравнению с широкими бедрами. Сохранила тот, по словам мужа, гитарный изгиб, куда так и тянет положить руку. Чтобы заиграть сумасшедшую мелодию страсти, добавлял он.

Да, умеет он говорить с девушками. Не отнимешь.

Наверное, перед родами, и до них, тогда, когда крутили её психосоматические боли, тогда, пожалуй, к ней можно было придраться в этом смысле. Тут она сама была виновата. Было не до мужа с его ласками. Понятно, что мог он и посмотреть на сторону.

Так что ему — тех девок было мало, про которых она не знала, но которые у них там вечно случаются, на корпоративных вечерниках? Шлюхи — они и есть шлюхи, их работа такая. Но связаться с посторонней женщ… то есть с шлюхой! Тоже шлюхой, иной она быть не может.

А Витя связался с ней всерьёз. С шлюхой!

Настя мстительно прошептала это слово несколько раз.

Легче не стало. Связался! С шлюхой! Пожертвовав семьей! Ребёнком маленьким. Своим ребёнком!

А что, если прав Антон, подумала она отстранённо, осторожно залезая в воду. Что, если дело действительно не в муже? Не в Вите? Так, может, дело в ней?

Но что? Что она делала не так? Почему ему понадобилась другая… эта девка?

Вспомнила, как они с Витей встретились после многолетней разлуки. Той, когда жизнь разнесла их после 'Плешки'.

* * *

— Послушай, зачем ты делаешь вид, что не узнаёшь меня? Это некраси?во… Недостойно тебя.

Виктор оглянулся в недоумении.

Вообще говоря, он никакого вида вовсе не делал. Не до того. Просто шли с Олегом после 'Швейка' — потому он был не на машине — и обсуждали то, что так и не успели до конца обговорить в ресторане.

Виктор любил изредка — именно изредка, потому как часто этот приём не срабатывал — собраться с кем-нибудь из доверенных партнёров или друзей в хорошем пивном ресторанчике. Чтобы именно там и именно за пивом обсудить дела. С расчётом на перспективу. Ибо текущие — постоянные, повседневные — заботы и действия требовали головы именно трезвой и чистой. Слишком много подводных камней вырастало из бурного потока бизнеса. Камней, о которые можно было разбить голову. И которые чаще всего хладнокровно этого и ждали часа, прячась под пеной, что взбивается потоком. Тут не до мыслей о стратегии — с непосредственными заботами и вызовами бы управиться.

И о перспективе остается думать только по вечерам, лёжа в постели и пропуская всё более ленивые мысли через успокаивающееся сознание. Но это не всегда удавалось. Нередко мешала голова на груди и грудь под ладонью…

А во время таких вот 'пивных митингов' как раз стратегически помыслить и удавалось. Сначала тихо и вдумчиво обсуждаешь тему. Затем потихоньку начинает действовать алкоголь. Тема становится всё более ветвистой, возникают новые идеи и решения. И к тому времени, когда расплачиваешься и выходишь из-за стола, стратегия почти ясна. Но неизбежно оказываются недоогранёнными какие-то новые стороны вопроса.

Потому отвлечённый неожиданными словами Виктор недоуменно оглянулся и воззрился на девушку, сказавшую эту фразу. Лицо казалось хорошо знакомым. Но глядело на него словно из-под воды, расплываясь и искажаясь под толщей прошедшего и случившегося. И образ никак не мог выплыть на поверхность настоящего, что мельтешило на эскалаторе станции 'Баррикадная'…

Девушка не стала дожидаться, пока его воспоминания обретут плоть. Она резко отвернулась и торопясь побежала вниз, туда, где клубились два встречных потока людей.

Секунду Виктор стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то показалось…

Он сунул сумку Олегу и рванулся вниз.

В конце концов, просто не успел разглядеть…

Догнал знакомую незнакомку уже на перроне. Грубовато схватил за руку. Развернул к себе.

Девушка устало глянула на него, тяжело подняв веки.

— Господи, — смешался Виктор. — Я…

Он помотал головой:

— Я действительно тебя не узнал. Отвлёкся разговором, не успел разглядеть…

Незнакомка слабо улыбнулась:

— Уже не важно…

— Подожди, подожди, — торопясь, проговорил он. — Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал увидеть! Я знаю, что это ты, но…

Девушка молча наблюдала, не делая по?пыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. В её глазах всё больше разливалось печали.

Виктор лихорадочно рылся в мозгу, отыскивая вдруг пропавшие слова. Вспышками проносились какие-то имена, образы, ли?ца…

Незнакомка всё с тою же тоскливой болью смотрела на него, прислонясь спиной к полированной мраморной стенке. А он что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и всё напряжённее всматривался в её глаза. Печаль её, казалось, стала проникать и в его душу. Словно фотография в старом про?явителе, медленно, мучительно, тяжко в запутавшемся мозгу начало просту?пать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В 'тёмную комнату'.

И образ начал всплывать…

Настя.

Тогда у неё были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне сбило его.

В памяти Виктора её волосы отчего-то отложились золотистым цветом. Хотя на самом деле были обычными, разве что посветлее. Длинные, очень длинные. Они поразили, когда он в первый раз раздел её в своей комнате… Когда она их распустила — до этого он всегда видел их собранными на голове. Пошутил тогда: 'Зачем тебе одежда? Прищепки расстегнула — и всё закрыла'. 'Холодно. И это не прищепки', - отвечала она. 'Зато оригинально!' Она смеялась и легонько стукала его ладошкой по губам, то ли изображая смущение, то ли на самом деле смущаясь.

И ведь вполне они были счастливы!

Вот только потом эта нелепая ссора в Серебряном Бору. Господи, теперь и причину не вспомнить! А это была уже весна, за ней — выпуск, уход в работу, новая жизнь, новые дела. И новые женщины…

Всё промелькнуло в голове в одну секунду.

— Настя!

Какой-то мужичок досадливо толкнул Виктора, чтобы не загораживал дороги. Тот слепо глянул на него, не заметив.

— Настя…

Что было потом? Обрывки.

* * *

Самое важное теперь было, что прошлое, очерченное той ссорой и разлукой, истаяло, растворилось, словно чёрный весенний снег в потоках смывающих его светлых ручейков.

Какой-то смутный образ Олега, выдвигающийся из-за спины. Нет, не ушёл, оказывается. Неважно. Всё равно он куда-то незаметно исчез. Хотя, кажется, он с ними пошёл?

Куда-то делся.

Солнце, как жёлтый мячик. Небо. Шпиль высотки. Протыкает голубизну острой гранью звезды, но круглый обрамляющий венок мешает. И по-разгильдяйски растрёпанные облака катаются по нему, как по колесу.

'Поехали в Серебряный Бор?'

'Для чего?'

'А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?'

'Мне было плохо'.

'А я обиделся. Дурак'.

Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин.

'Тогда тоже был май'.

'Не вспоминай больше об этом'.

Свет, радость…

Эх, люди, ничего-то вы не знаете! Волнуетесь, спешите куда-то, нетер?пеливо копитесь у полосатых переходов, бежите за троллейбусами. Хотите, одарю всех своей радостью?

Губы не хотят слушаться, расползаются в глупую улыбку.

'Давай не поедем туда'.

'Почему?'

'Не хочу. Там было плохо тогда'.

'Мы встанем на том же месте и проклянём его'.

'Поздно. Столько лет…'

'Тогда я знаю, куда пойдём. Поехали в центр. Там есть один прекрасный кабачок. Отметим нашу встречу'.

Старые, пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный милиционер на перекрестке. Зарывшийся в зелени особняк, перерезанный западным дизайном вывески.

Ты улыбаешься, Настя? Мало! Ты будешь смеяться, ты забудешь о том, что отвела себе и ему только час. Ты будешь удивлена, каким он стал. И не удивлена: а каким он ещё мог стать? Впрочем, это неважно, верно? Главное — что он весёлый, лёгкий, интересный. Так хорошо рассказывает… С ним тепло и раскованно. А как он улыбается!.. Снова всё тот же Витька! Всё тот же игривый леопард — со стальными мышцами и спрятанными до времени когтями…

Но сейчас он не играет. У него точно сегодня радость. И он не может вместить её в себя. Неужели это ты, Настя, — его нынешняя радость?

Волнуется хвост длинной очереди. Везде исчезли. Здесь, в Парке культуры, остались.

В очереди можно о многом поговорить. О том, как работала в разных фирмах и организациях, как справлялась с трудностями осложнившейся у всей страны жизни, как делала карьеру… И ничего — о личном.

* * *

После академии Анастасия нашла себе работу в пищепроме. Точнее, пищепрома, как и других советских министерств, уже не было. Но на заводе пищевого оборудования, куда она было устроилась, традиции ещё жили. Хоть сам завод уже начали разворовывать.

Распределения не было, родители её особыми связями не обладали, так что пришлось 'брать, что дают'. А 'дали' — намёк: в дополнение к технической работе по контрактам, переводам и всякой околоинженерной деятельности отдела внешних сношений нужно будет 'мыть вилки' в директорской 'чайной'.

Не нравится? Не будет и той работы.

Дудки.

Даже если бы речь действительно шла лишь о вилках. Но ей успели шепнуть, что директор и другие услуги требует. Менее невинные.

Так что на пятый день работы Настя уволилась.

Как раз была пятница. Директорская столовая готовилась к приёму важных гостей.

Директор был человеком предприимчивым. Первая приватизация уже прошла. Акции трудового коллектива он уже скупил. Так что пожилой, пузатый и лысый мужичок этот вполне искренне стал считать, что не только завод, но и люди на нём принадлежат ему. И на свои деловые встречи в столовой он часто приглашал девушек поинтереснее. Кто-то же должен тарелки подносить-мыть?

Анастасия отказалась наотрез. Посуду помыть в ОВС — один разок проблемы не составляет, заявила она. Но вменение этого в служебные обязанности не годится по определению.

Намёки на постановку у руководства на хороший счёт она предпочла не заметить.

От директора была доведена информация: нам на заводе нелояльные сотрудники не нужны.

Настя только пожала плечами.

Работа нашлась по объявлению на следующий день, причём намного ближе к дому, чем завод. Сотрудницы в отделе оказались славными, работы на порядок меньше, зарплата больше. Более того, был компьютер, на котором только Настя умела по тем временам работать. Да ещё начальник её — тоже недавний выпускник, старше на год. Так что отдельскую электронику они терзали по очереди.

За этого парня она чуть не вышла замуж. Но ещё остра была память о Вите, и зарождавшийся было роман обречён был на то, чтобы стать этим остриём растерзанным.

Новую работницу заметили быстро. То, что могла и умела делать Анастасия, не мог больше никто. Так что довольно скоро её пригласили помогать заместителю генерального директора. Первоначальные опасения не оправдались — начальнику было интересно не её тело, а её знания. Он собирался защищаться. Для этого нужны были зарубежные публикации. Но вот беда — не владел он языками! Анастасия с её английским и немецким пришлась как нельзя кстати.

Вот только ей самой стало не по себе, когда увидела тот объём материалов, что требовалось если не перевести, то хотя бы отреферировать.

В сложной ситуации мозг её всегда работал на повышенных оборотах. И она нашла невероятно красивое решение проблемы.

Не нужно переводов и рефератов, объявила она боссу. Мы должны вместо этого организовать специализированную международную конференцию, с изданием печатных материалов. Иначе говоря — докладов.

Идея была действительно роскошной. Институт, к тому времени ставший самостоятельной коммерческой фирмой, превращался благодаря проведению такой конференции в некий центр международного уровня для своей отрасли. А неизбежные и необходимые поиски зарубежных партнёров для участия в форуме приводили его к созданию собственной базы данных реальных и потенциальных клиентов. А с ней фирма превращалась ещё и в организационный и информационный коммерческий центр, нужный всем, кто искал партнёров за границей.

Конференция прошла на 'ура'. Её долгое время приводили в пример, как эталонную. Настин шеф получил желаемое в виде печатных материалов конференции и теперь спокойно мог на них ссылаться. И ссылался. И защитился.

Сам гендиректор их НИИ, его зам и институт в целом стали заслуженно известны в своей отрасли. Анастасия же приобрела глубочайшее уважение со стороны начальства, должность руководителя отдела зарубежных связей и постоянную работу. В виде организации всяческих контактов, конференций, семинаров — эвентов, как вскоре стало модно это называть.

Вот только почти сразу же потеряла она популярность у сильного пола.

Нет, её не начали обходить стороной. В тех местах, где её не знали — скажем, в ресторанах или там, куда она выезжала на отдых, — внимание мужчин она ощущала в полной мере. Вся проблема возникала при более близком знакомстве. Причём помехи существовали и с той, и с другой стороны.

Молодая, эффектная женщина — да, это отлично. Но она же — эффективный руководитель, успешный менеджер, умелый организатор. Женщина-начальник, одним словом. И начальник не какого-нибудь типично женского заведения — канцелярии, бухгалтерии или чего-нибудь подобного. А 'командир' серьёзной оргструктуры, где работали все и где спрашивать приходилось результаты. Независимо от пола. И возраста.

Так что в характере её довольно скоро выработалась определённая жёсткость и командная жилка, которая немедленно ощущалась мужчинами.

Сближения с ней они хотели. Они не хотели иметь её своей женой.

Со своей стороны, и Анастасия, сталкиваясь в деле с мужчинами, очень быстро стала замечать их отрицательные качества.

Нет, речь, конечно, не шла о неких общих, присущих всем без исключения представителям сильного пола недостатках. Люди разные, мужчины — разные, недостатки — тоже очень разные.

Но как-то так получалось, что в ходе работы ей приходилось многое организовывать, предпринимать и контролировать. И пару раз обжёгшись на том, что кто-то не выполнил возложенное на него, она взяла за правило перепроверять всё самой. Но попав в такое положение, ты уже не можешь рассчитывать на то, что будешь глядеть на мужчину через очки некоего сексуального романтизма. А Настя, к сожалению, уже успела выяснить, что когда на женщине этих очков нет — ей достаточно тяжело сойтись с кем-то надолго. Непременно начинаешь углядывать за человеком черты ненадёжности и слабости.

Итого: повышенная критичность анализа с её стороны и повышенная опасливость со стороны её недолгих партнёров. 'Москва слезам не верит'. В чистом виде. Только интеллигентный слесарь в грязных ботинках никак не попадался. Хоть в феминистки уходи.

Однажды по весне её разыскали с предложением поучаствовать в конкурсе 'Деловая женщина России'. Пока выяснилась его всего лишь 'секретарская' — никак для настоящих деловых женщин-менеджеров — направленность, Анастасия уже вышла в финал.

Конкурс дал ей немало. Там были и лекции для повышения общего уровня развития, и психологический тренинг, который вёл Игорь Скрипюк, и занятия по этикету, что проводила замечательная женщина из МИД…

Правда, от увлёкшегося Настей одного из организаторов конкурса — известного телеведущего Андрея Унгара — она заранее знала имя победительницы. Так что в финале участвовать отказалась, хоть его и обещали показывать по телевизору. И показали.

Между тем, дела в их коммерческом НИИ потихоньку начинали идти не очень хорошо. Первый этап развития капитализма в России, когда главным был обмен и бартер, закончился. Начинался этап прямого присвоения собственности через залоговые аукционы и махинации с акциями. Потому партнёры института в массовом порядке стали менять хозяев, затем — специализацию. Информация становилась не очень нужна, главным было — присвоить собственность, конвертировать её в деньги, а деньги вывезти за рубеж.

Зарплату толком платить перестали, начались задержки по два-три месяца. Судя по всему, дело дышало на ладан.

Настя пару раз походила на собеседования, поработала на предвыборной кампании одного очень известного в Петербурге бизнесмена, который встречался даже в Папой Римским. Устроилась в банк. Ненадолго — до тех пор, пока не узнала, для обслуживания кого он был и создан.

В конце концов, через знакомого ещё по той, организаторской работе, немца она попала в мелкую тогда ещё немецкую фирму 'Делинфо' — которая пыталась организовать что-то вроде 'Жёлтых страниц' для иностранцев, желавших работать в Москве.

Деньги были небольшие, но для одинокой женщины терпимые. Зато множество интересных знакомств с самыми разнообразными, подчас баснословными типами иностранцев, притянутых в Россию блеском розовощёкого юного капитализма. То алжирец с русской женой и планами по освоению сибирских мраморных месторождений. То какой-нибудь американский русский с грин-картой, вернувшийся на родину с неуёмным желанием продавать лес на Запад кораблями. То осторожный немец, нащупывающий возможности в полиграфической сфере. И многие другие — вплоть до итальянских мафиози. Которые, впрочем, вели себя респектабельно и интересовались, в основном, тем, как избавить подконтрольные им итальянские мраморные производства от экспансии того самого алжирца с русскими ресурсами.

Настя ко многим тогда приглядывалась. Что уж там — была у неё мысль выйти замуж за покладистого иностранца и уехать из страны, где ни у кого ничего не получается, если он пытается работать честно.

И вот тут она и встретила в метро Виктора, возвращаясь из офиса Бориса Фёдорова на Поварской.

* * *

Конечно, далеко не всё из этого Настя рассказала Виктору, когда они, плюнув на очередь — точнее, желая отойти от ушей, буквально протягивавшихся к ним — присели в кафе за бутылкой шампанского и совершенно не сочетающейся с ним пиццей.

Но всё равно — после этого разговора ей стало как-то легко и хорошо. Оказывается, она ждала именно такого внимания — заинтересованного и улыбчивого. По-доброму улыбчивого.

И оказывается, она ждала именно его реакции.

И реакция эта была заинтересованной.

Оказывается.

Оказывается, она ждала его заинтересованной реакции…

'Кстати, то, что работать на русских предпринимателей нельзя, — это ты права, — отметил Виктор. — Однако разреши, я тебе поведаю одну тайну?'

Он хитро улыбнулся.

'С некоторыми из них можно замечательно впадать в детство!'

И снова потащил её к аттракционам.

Не подумал ли он чего лишнего? Это ему уже не та девочка-студенточка, что была влюблена в него, как кошка. Она — зрелая и опытная женщина.

Да, конечно, когда-то она сама его 'вычислила' и выбрала. Она сама применила свой женский арсенал, чтобы обратить на себя его внимание.

Но что ж — тогда она ошиблась. И она — она не собирается теперь ошибаться снова. В конце концов, за Энтони, что уже подбирался к ней через рестораны и приглашения попереводить, — за Энтони она всегда может выйти замуж. Чуть-чуть преодолеть себя и постараться…

И когда Виктор, посадив её в какое-то подобие карусели и сев рядом, уверенно положил ей руку на плечо, Анастасия немедленно освободилась, мягко отодвинувшись в сторону.

Прошлого нет, дорогой. Я тебе и о жизни свой рассказывала, чтобы ты понял — я и без тебя прекрасно существую.

Прошлое прошло.

Но Вите тяжело противиться, когда он берётся за тебя всерьёз. Он… он охватывает.

И он, негодяй, знает этот аттракцион. Знает, с какой стороны садиться.

Через минуту, когда карусель разгонится, только уж очень упорное сопротивление победит центробежную силу.

А Настя никак не может решить, сколь велико должно быть это упорство.

Пока она размышляет, карусель начинает подкидывать на пластиковых волнах, и под сводами павильона множится восторженный визг. Силы природы решают всё за неё. Крепкая рука Виктора надёжно обнимает плечо бывшей возлюбленной.

'Слушай, я давно не делал глупостей!'

'М-м?'

'Я полжизни уже не бросал всё'.

'Ты бросал меня'.

'Мы можем вернуться в то прошлое. Студенческое. И начать снова'.

'Не поздно?'

'Пошли!'

Чуть запыхавшись, они вышли к набережной. По реке, вздыхая и ворча, натужно ковылял пароходик. Робко тыкались в замасленные камни набережной жёлтые окурки.

Постояли немного на берегу, поговорили о реках, о пароходах, об окружающей среде. Потом зашли в беседку, что прилепилась над водой.

Виктор уверенно положил руку Насте на талию. Она не заметила. Очень увлечённо рассматривала здание штаба Сухопутных войск на противоположном берегу. Красивое здание, да.

Помолчали. Мимо с какой-то даже демонстративной гордостью прошлёпал ещё один пароход. С него лился речитатив на тему того, что кто-то на ком-то любит каждую трещинку. На палубе курили.

К беседке подошли трое сморщенных дядек. Виктор смерил их мрачным взглядом, но на дядек это не произвело впечатления. Одни из них полез в продолговато оттопыривающийся карман.

Виктор спрыгнул вниз, снял Анастасию. Вознамерился было так и идти, обнимая её за талию, но та вежливо, но решительно высвободилась.

'Я не люблю так', - свободно сказала она.

На Воробьёвых горах было почти пусто. Лишь в кустах спал какой-то мужичок, натянув на лицо кепку. Нога его в замызганном ботинке мелко шевелилась.

Сверху спящего внимательно рассматривали два милиционера. Потом один из них начал спускаться.

Пьяный невнятно замычал, вяло отмахиваясь. Из его горла начали пробивать себе дорогу вольные звуки богатой русской речи.

Милиционеры, однако, этим орфоэпическим упражнением не впечатлились. Не менее выразительно отвечая, они начали поднимать пьяного наверх. Пьяный — не бомж, с которого нечего взять. Пьяный — ценная добыча.

Слушать обмен мнениями между противоборствующими сторонами было не очень приятно, и Виктор поспешил увести Настю подальше. Их провожало затихающее обиженное бормотанье и полный надежды мат служителей закона.

Над лежащей внизу Москвой висело облако обыденного серого смога. Золотились купола Новодевичьего, сквозь дымку кое-как виднелся Иван Великий. Справа копошились люди на ремонте метромоста. Над ними катились машины, как деловитые букашки.

'Витя, мне уже пора, — опомнилась Анастасия. — Мне ещё очень много делать'.

В голосе её, однако, недоставало решительности.

Виктор посмотрел на неё.

На неё давно никто так не смотрел.

'Витя, ну мне, правда, пора, — просительно сказала Настя, глядя на него. — У меня завтра семинар…'

'У тебя завтра я'.

'Ты много на себя берёшь', - сказала она.

Недоставало уверенности в голосе.

Блестели окна гостиницы 'Юность'. Или бывшей гостиницы — Анастасия не знала, что там сейчас. Рядом не менее активно отблёскивал кубик офиса французской косметической фирмы.

По реке протопал ещё один — издали уже очень уютный пароходик, морща за собой воду.

'Я беру на себя тебя', - сказал Виктор, стоя чуть сбоку и за спиной. Она не видела его лица.

Было тихо и сонно. Начинало темнеть. Шпиль Университета осветили прожекторы, и он вонзился в небо, как ракета.

Когда-то они гуляли здесь. И валялись в траве в этом то ли парке, то ли лесу между университетским стадионом и Воробьёвыми горами…

Он слишком уверенно сказал…

'Идём', - проговорила она.

Он пожал плечами. Она не видела, но почувствовала этот жест.

Тем более она не должна растаять сегодня.

Он слишком уверенно ведёт себя. Но это он не узнал её в метро…

Где-то на деревьях попробовал голосишко соловей. Анастасия вдруг замерла:

— Ой, Витя… Я так давно не слышала соловья!

Это было чудо какое-то. Откуда он взялся тут, в Москве?

Виктор посмотрел на неё. Настя затаённо улыбалась, подняв лицо.

Трава под деревьями была густой и пахучей. С этой полянки соловья было слышно совсем отчётливо.

Настя села в траву по-турецки. Виктор повалился рядом с ней. Сорвал травинку, поднес к лицу, растёр между пальцами. С наслаждением зaдoxнyлся запахом зелени.

Соловей пел, казалось, только для них.

Витя, из?гибая язык, пытался подражать ему. Получалось плохо, и Настя осторожно шлёпала его пальцами по губам. А он ловил её руки. Наконец, поймал одну и положил теплой ладошкой себе на глаза. Ладошка несмело пригладила его лоб…

Всё замерло. Теперь выводил свои рулады один лишь соловей. Над ним, меж тёмных крон, постепенно темнело оранжевое городское небо…

'Насть', - глухо позвал он.

'Ты нашёл, наконец, что сказать мне?' — отозвалась она.

Зря. Зря — так. Но он был мужчиной. А она привыкла так разговаривать с мужчинами.

'Я не искал'.

Пауза.

'Я просто помнил'.

'Ты помнил — что? Меня ведь ты не помнил…'

Ой!

Она замерла в испуге.

По левой штанине его джинсов деловито ползла божья коровка. На полпути она остановилась, расправила крылышки и пропала.

'Ты не вернёшься, сказала ты тогда'.

'Ты меня не любишь, сказала я тогда тоже'.

Боже, зачем она упрямится! Ведь все эти годы она ждала его!

'Да. Ты сказала так…'

Он помолчал.

Она сняла ладонь с его глаз.

Он взглянул на неё чёрными колодцами зрачков.

'Ты была права. Я не чувствовал боли тогда, в Серебряном бору. Я чувствовал потерю, но не было боли. Я словно сидел на чужом месте в кино, и тут пришёл контролёр и согнал меня. Я освобождал место возле тебя тому, кто мог любить тебя сильнее. До боли'.

В душе у Анастасии что-то упало. Словно давно накренившийся, стоящий на двух ножках сервант. Посыпались осколки.

'Мне казалось, что и ты не меня любила. А то, что создала из меня в своём воображении. Любила мечту свою… Поставила меня на определённое место в душе… а место оказалось чужое…'

Какие же мужики дураки! Даже самые проницательные!

Он… да, он верно уловил то, что было в ней вначале. Да, она немножко создала его в себе — и затем завоёвывала шаг за шагом.

Вот только в ходе битвы нападавший сам постепенно становился жертвой. Война шла по обе стороны фронта — оказалось, она завоёвывала место и в своей душе. Ему. Для него. И когда они расстались, именно её душа осталась оккупированной…

'Поэтому ты постарался забыть меня'.

Господи, ну кто её за язык-то тянет?

'Я не старался, — торопливо ответил он. — Из всех девчонок по институту в памяти сохранилась ты одна. Ты только далеко спряталась…'

'Так далеко, что ты не сразу узнал. Хотя смотрел прямо на меня, когда разговаривал со своим другом…'

Он усмехнулся — осторожно, чтобы не задеть.

'Глаза были повернуты вовнутрь, только и всего. Проблемы у нас'.

Помолчали. Казалось, он подыскивал слова.

'Я побежал тогда за тобой. Я быстро остыл. И побежал искать тебя. Но не нашёл. Хотел подойти на следующий день. Но подумал, что так лучше. Я не был готов к любви, а ты могла ещё встретить своего принца. А я им не был. На яхте с алыми парусами я был бы в лучшем случае боцманом. Зачем возвращаться? Чтобы принести разочарование, раскаяние? Ведь я сидел на чужом месте. И однажды ты это поняла бы. И до конца жизни мучилась сознанием совершённой ошибки?

Глупое положение… А ты знаешь, я не люблю глупых положений…'

Эх, разлетелись осколки из серванта… Для чего он это снова говорит? Чтобы оправдать новый свой уход? Вот сейчас, через минуту?

'Пошли', - сказала она.

'Подожди капельку', - положил он руку ей на руку.

'Одно слово ещё', - сказал он.

'Я все эти годы не заглядывал в карман. А сегодня вдруг увидел, что тот билет в кино был в нём. Все эти годы лежал. Я зря испугался контролёра. Я ошибался. И уступал неведомому другому своё место. Своё. И только сегодня я это увидел…'

Настя сидела, замерев.

'Ты сказала тогда: 'Ты не вернёшься…'

Настя, я вернулся'.

Она вздохнула.

'Ты знаешь, сколько серий прошло в том кино, пока ты не заглядывал в свой карман?' — спросила она.

'Настя…' — сказал он.

'Настя, — повторил он. — Настя, позволь мне вернуться…'

Х.3.

Осколок стакана мерцал уже не просто завораживающе — маняще. Казалось, вокруг искорок на нём разливалось сияние, словно они становились всё ярче, выдувая из себя растущий ореол.

И они затягивали, эти искры. Переливались, перебрасывались друг с другом мячиками цветов, словно им становилось веселее от того, что они росли и росли. Они торопились стать взрослыми. И подмять мир под себя. Точно так же, как подминает его каждое новое поколение людей.

И ещё… они подминали под себя Анастасию, её сознание. Это был настоящий гипноз, морок какой-то — только не подавляющий, а, казалось, расширяющий сознание. Сознание, которое росло вместе с огоньками. Расправляло себя, словно надувающийся детский мяч, маленький и сморщенный вначале, но постепенно превращающийся в большой, гладкий, цветной шар. Сознание уже как будто и не было с ней, с Анастасией. Оно уже охватило всю ванную и готово было расширяться дальше, уходя за потолок, за крышу, в небо, в облака, истощавшие себя дождем уже третьи сутки, -

— и за облака, к блестящим мошкам звёзд. Таким же блестящим и весёлым, как звёздочки на острых гранях осколка хрусталя…

И сознанию было всё равно, что делает поникшая в воде женская фигурка. Оно будто бы даже с усмешкой наблюдало, как разыгравшиеся огоньки тянутся к запястью тонкой руки. И ему уже даже хотелось вместе с ними погрузиться в тёплую плоть, чтобы начать там новую игру. С такими же весёлыми красными струйками, что начнут извиваться в воде, с каждой секундой делая сознание всё свободнее и свободнее… Всё ближе и ближе к вечному вращению искорок звёзд…

Но посторонний звук вдруг заставил замереть этот карнавал. В самое крошево огоньков и искорок обрушилась пухленькая кисть с короткими пальчиками почти без ноготков, подняв фонтан цветных брызг. За ней нарисовалась соответственно пухленькая. ручка, упрямо протискивающаяся из пелёнок. А далее появилось младенческое личико, искривлённое в отчаянном плаче.

Плач доносился из комнаты.

Огоньки опрометью бросились врассыпную.

Настя выронила осколок прямо в воду, рывком выскочила из ванны — и кусок хрусталя, словно мстя за отнятое удовольствие, зло клюнул её в пятку. Но она этого даже не заметила. Кинулась к кроватке малыша, оставляя на ворсе ковра кровавые пятнышки.

Ничего, господи, ничего, шептала она Максимке — или себе? — вся дрожа. И чувствуя, как некая электрическая волна, разряжаясь, волной уходит через ноги в пол. Что бы это ни было — ничего. Теперь ничего. Мы с тобой… Заплакал, маленький… Что не так с малюточкой?.. Кушать захотел, дитяточко? Или ручки, ручки захотел выпростать! Завернули туго малыша маленького, а он свободы хочет, разбойничек будущий!..

Это точно — младенец был в этом упорен: маленькие свои ручки он упрямо стремился высунуть наружу. Словно Максимка уже сегодня готовил себя к бескомпромиссной борьбе за свободу. Прямо будущий Спартак растёт! — высказался однажды Витька, пока ещё не ушёл…

Ушёл! У неё же Витя ушёл!

'Давно хотел тебе сказать…'

Давно хотел!

* * *

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент. Как раз, когда после 'всякого баловства и непотребства', как Наташка это называла, движения приняли почти упорядоченный характер, и стала подступать первая сладость. Именно в такие секунды он испытывал себя на прочность. Хотелось уже без затей устремиться в высоты — или глубины — животного своего естества и страсти. Впиваться, вторгаться в этот мир, в этот космос, что с каждым движением всё неодолимее зовёт войти в себя…

И найти силы отказаться от вхождения… Приостановиться у его порога. И остановить партнёршу.

И поменять весь код на входе, который только что нашли… Сменить ритм, сменить позу, сменить всё — кроме этой томительной и зовущей сладости, что продолжает распирать обоих.

Он любил фантазировать в постели.

И ничего не было ненавистнее, чем звонок, вторгающийся из другого, тусклого мира в этот, сверкающий…

Некоторое время они лежали замерев, не двигаясь. Надеясь, что это исчадие чуждой Вселенной замолкнет само. И не даст сникнуть, раствориться, уйти той сокрушающей, но хрупкой волне страсти, что только что поднималась в них.

Но звонок рвал и рвал мир, где была это волна… Пока та не сникла, не выдохнула разочарованно… И не начала откатываться назад, оставляя серые, быстро исчезающие ошмётки пены — из того, что всего несколько мгновений назад было распирающим их обоих сияющим Космосом…

Виктор взял трубку.

— Ну? Что? — спросил он, стараясь сдержать грубый рык.

— Витя? — услышал он голос жены. — Ты? Что ты тут делаешь? Ты же должен быть в Мадриде…

* * *

Ушат паники обрушился на него, когда в трубке послышался голос жены. Словно сорвался с горы в пропасть.

И тут же пришла досада. Быстро переходящая почти в ярость. И облегчение. Может, так даже и лучше. Не надо больше длить это двусмысленное положение, когда, словно мальчишка, таскаешься по подворотням с подружкою. Пусть так! Пусть она узнает. А дальше будем решать.

Не к месту всплыла поговорка, которая когда-то давно его забавляла: 'Никогда так не было, чтобы никак не было. Всегда так было, чтобы как-нибудь, да было'.

И он бухнул в ответ:

— Да, не поехал я в Мадрид. И я не один…

И оглянулся на постель.

Наталья следила за ним, приподнявшись на локте. Шар груди с белым треугольником от купальника на загорелой коже выкатился из-под простыни.

Взгляд любовницы был как-то по-особому внимателен. Словно уже что-то просчитывает…

Наталья была журналисткой. Даже заместителем главного редактора гламурного журнала про частную жизнь богатых и знаменитых. Жена любила его читать, иногда ахая от поразительных деталей из похождений Высоцкого или каких-то артистов и правительственных деятелей.

Забавненько как получалось: чтиво для жены подготавливала его любовница…

С Натальей они познакомились на каком-то из светских раутов. Кажется, в Международном центре, где израильское посольство организовало приём по случаю национального праздника.

Как обычно, по большому залу фланировали самые разношёрстные фигуры — от известных телеведущих в смокингах до юных журналистишек чуть ли не в свитерах, и от аляповатых эстрадных див до обворожительных жён банкиров.

Виктор не любил подобные рауты. Стоишь с кретинским видом посреди зала с рюмкой в руках, и ждёшь, когда можно будет улизнуть. А надо что-то делать — к кому-то подходить с приветствием, кого-то, наоборот, привечать, с кем-то знакомиться, что-то говорить… Необязательное и бессмысленное. А потом вдруг остаёшься один и стоишь посреди зала. С кретинским видом и рюмкой в руках.

Нет, подчас и на таких мероприятиях случаются полезные знакомства. Но крайне редко. Все такие контакты надо хорошо готовить. А пока ты подбираешься к человеку, то чаемое знакомство происходит как-то само собой. Часто как раз в процессе его подготовки.

Так было и тут. Виктор тогда интересовался одной израильской фирмой, которая, в свою очередь, вроде бы заинтересовалась его возможностями здесь, в России. И готова была способствовать его проникновению на свой рынок в обмен на его помощь в освоении здешнего.

Ну, а дальше всё было, как обычно. Поговорили, нашли взаимопонимание, договорились уже о деловой встрече, и потенциальный партнёр вскоре исчез в водовороте других участников раута. Пообщались, сначала чуже-вежливо, а затем и вполне дружески, с израильским консулом. Перекинулись словом с несколькими знакомыми, махнули по паре фужеров с Игорем Красавиным из администрации президента. Виктор уже начал прикидывать, как бы ему тихо ускользнуть. В заведение напротив, где в эти часы становилось куда веселее, чем здесь. Но тут Андрей Демьянов, хороший его теннисный партнёр с непересекающимся бизнесом, подвёл к нему девицу, одетую вольно, но с известным изыском.

— Вот вам Виктор, — без обиняков объявил он. — Лучше него в фарфоре никто не разбирается. Вить, это Наталья… как твоя новая фамилия?

— Уже никак, — не стала комплексовать девица по поводу вполне хамского выпада Андрея. — Я развелась. Так что можно звать девичьей — Аккуратова.

— Ну, в общем, вот тебе, Вить, Наталья Аккуратова, — по-прежнему игриво представил её Демьянов. — Пишет про знаменитых и богатых. Как мы с тобой…

Журналистка без стеснения, откровенно разглядывала Виктора.

— Ну… — хмыкнул он. — Это ты у нас действительно звезда экрана. — Андрюха действительно значился в журналистской 'номенклатуре', и ему довольно часто звонили с просьбами высказать мнение по тем или иным новостям экономики. — А мы всего лишь скромные труженики посудного производства. Совершенно не предмет интереса для столь ослепительных дам…

Надо было сказать: 'для прессы'.

— Ну что вы! — безмятежно улыбнулась представительница прессы. — 'Ослепительные дамы' давно вами интересуются. Но они слишком скромны, чтобы самим напрашиваться на знакомство с таким стильным мужчиной.

Скромностью от Натальи, впрочем, совершенно не тянуло. Да и повадками она напоминала опытную пантеру.

На светских тусовках нередко встречаются такие… знающие толк в мужчинах охотницы. Оценивающий их взгляд трудно с чем-нибудь перепутать. Потому Виктор старался обходить таких десятой дорогой. Когда ему прискучивал домашний секс, то существовала, как это называл тот же Андрюха, 'фауна из сауны'. С очень важным достоинством — без претензий. А вот оказаться в тенетах всяческих светских львиц никак не хотелось: из опыта других Виктор давно усвоил, что такие истории ничем хорошим не кончаются. Тем более, что он всё-таки слишком ценил и свою семью, и свою Настю, чтобы ввязываться на стороне во что-то большее, нежели простой физиологический акт. Те-то он даже не считал изменами — ведь несмотря на 'фауну', трон Насти в душе его оставался непоколебим.

Так что Виктор сыграл в голове сигнал 'Внимание!' и на всякий случай оглядел свои оборонительные укрепления. Впрочем, одно окошко оставил незакрытым: девица его заинтересовала. Он мысленно раздел её, оценил и сделал вывод, что с такой можно было бы… чуть-чуть…

— Понравилось? — нахально спросила 'скромница', для которой движения мужской души, похоже, были так же зримы, как движение облаков по небу. — Есть одна проблема: у меня родинка прямо под левой грудью. Она немного портит вид. Всё хочу свести, но некоторым именно так нравится.

Андрюха заржал, довольный.

— Она к тебе, между прочим, по делу, — сказал он. — А ты на второй минуте знакомства уже про сиськи разговор заводишь… Наталья, — обратился он к девице. — Витька у нас — жутко растленный тип. Вы рискуете познакомиться не только с фарфором… — гоготнул он ещё раз.

— А что фарфор? — перевёл разговор на другую тему Виктор. Армия противника как-то слишком быстро обошла его предпольные укрепления, и он поспешил притворить крепостные ворота.

Оказалось, что новой знакомой нужно было навести кое-какие справки по фарфоровому бизнесу. У них в журнале шёл материал о Пушкинском заводе, его истории и прежних владельцах. И неизбежно всплывала тема современности. А в современности у завода под Питером были серьёзные неприятности. С чередой приватизаций и поглощений, невыплат и судов. Правда, не так давно он, похоже, вышел на спокойную воду. Но уже под именем 'Императорского'. И во владении братьев Ягодиных.

В своё время Виктор тоже косил глазом в сторону этого предприятия. Но тогда ему было не по силам тягаться с выкупившими акции трудового коллектива американцами. Он тогда едва-едва, мелкими, но не суетливыми движениями прибирал к рукам завод в Коростене и налаживал собственную сеть сбыта по России. И его просто затоптали бы в борьбе за гиганта с историей, начинающейся в 1744 году. Как, собственно, затоптали в конечном итоге даже американцев. Имевших, на минуточку, более чем достаточную долю — 60 процентов. Им так и не дали вступить во владение бывшим поставщиком императорского двора.

Так что не по рту был тот каравай.

Вот сегодня Виктор, пожалуй, мог и потягаться. Хотя бы за блокирующий пакет. Но для этого надо было сначала закончить дела с покупкой ещё одного предприятия. И надёжно законтачить с главой комитета по экономической политике и предпринимательству. И вообще поплотнее заняться Госдумой.

А там видно будет.

Впрочем, журналюшке этого всего ведать не полагалось. Что-то она знала, конечно, но поверхностно. В то время как в бизнесе все основные дела творятся в тёмной глубине. У самого дна, среди густых молчаливых водорослей… И сомов.

Но всё же как-то незаметно, на автомате, договорились, что зайдёт она к нему в офис на 'Авиамоторной'. Там его специалисты расскажут, что такое настоящий фарфор, чем хорош фарфор Пушкинский, и какие истории с ним связаны.

Она зашла…

И вот теперь лежит в его постели в московском доме на Чистых прудах, демонстрирует ту самую грудь с той самой родинкой и напряжённо ждёт, чем закончится разговор между супругами. И куда заведёт их всех поворот, который так неожиданно совершился…

* * *

Нельзя сказать, что Виктор уже не любил жену. Любил. И ценил. И, в общем, привык к жизни, в которой она была. И это был дорогой для него мир.

Только он не был единственным…

Виктор давно, ещё в юности, пришёл к выводу о множественности обитаемых миров. Не тех, которые во Вселенной, и за которые сгорел Джордано Бруно. Здешних миров. Тех, что возникают вокруг личности.

Те, что во Вселенной, Виктора более не интересовали.

Правда, в детстве он какое-то время бредил космосом. Любил осенней ночью опрокинуться навзничь на траву и начать падать вверх, туда — в эту бесконечную тьму, сверкающую бесконечными мирами.

Он хотел представить себе — да представлял уже! — эти миры, эту бесконечность их. Даже предлагал Богу сделку: пусть даст ему ту жизнь, где он будет летать от звезды к звезде, открывая один мир за другим, а за это заберёт эту. На этой планете, в этом теле.

Потом уже, когда вырос, решил, что если Бог и есть, то заселение подвластными существами именно этого мира на планете Земля и является Его замыслом. Зачем, с какой целью так задумано — невозможно узнать. Может быть, как вычитал он в каком-то паранаучном сборнике во времена перестройки, Земля — это просто большой штрафбат. И здесь кровью и страданиями искупают свои проступки в иных, лучших мирах те души, что там набедокурили…

Так что сделка та, нагло предложенная Предвечному, была смехотворной. Как первая их с Серёгой сделка, когда они решили взять компьютеры на реализацию и предложить их куда как серьёзному армянскому авторитету. Почти богу — в масштабах времени и места…

* * *

Тогда зарабатывали все. Кто чем мог. Они с Серёгой Можаровым долго бились хоть над чем-нибудь, пока, наконец, не удалось выйти на некую партию компьютеров. Партия была знатная, на несколько сот тысяч долларов. В смысле, тогда она казалась знатной, хотя рядом люди уже ворочали миллионами. Но это была фактически их первая сделка. И если б удалось прицепиться к этому каналу, то дальше деньги сами плыли бы в руки.

Виктор сделал самое сложное: он нашёл клиента. Крупного покупателя, готового выложить ту сумму, которую они с Серёжкой потребовали. Делец. Армянин, солидный и явно золотоносный. Какой-то бывший цеховик. Теперь — явный 'крёстный отец'. Неведомо почему он соблазнился их, вчерашних студентов, предложением. Видно, тоже увлёкся перспективой быстрого куша: у него где-то был свой покупатель, которому компьютеры переваливались с ещё большей выгодой. Должны были переваливаться.

Армянин совершенно не боялся их с Серёжкой, рассказывая такие вещи: они не казались ему конкурентами, способными перехватить клиента. Да, собственно, они и не собирались — на армянине и сами могли бы начать жить безбедно. И ни к чему было гоняться за миражами, когда золотой клиент сидел здесь же.

Но все эти схемы были хороши лишь при одном условии — наличии компьютеров.

А за наличие отвечал уже Серёга. У него был контакт с поставщиками.

На сей раз сложилось всё. Покупатель был в руках. Серёга, наконец, ухватился за кончик одной из обычно так быстро растворявшихся среди более оборотистых покупателей компьютерных партий.

Денег, конечно не было. Деньги были у армянина. Но можно мгновенно заключить договор, для чего у Серёги была печать и все полномочия. Тут же оформлять накладные и везти армянина. И расслабляться…

Серёга с утра звонил радостный: 'Зови своего клиента, компьютеры есть на складе!'

'Точно есть?' — настаивал Виктор.

'Точно, точно! — радовался Серёга. — Сейчас едем к хозяину, подписываем договор!'

Потом звонил из офиса 'хозяина', требовал армянина с его деньгами — дескать, как только будут деньги, все едут на склад, получают товар и аюшки!

Но армянин был умный. Он долго допытывался, точно ли компьютеры есть, и точно ли они есть в наличии. Видел ли их Виктор?

Виктор спрашивал Серёгу: видел ли их Серёга?

Видел, видел, орал Серёга довольно.

Видел, врал армянину Виктор. Ведь Серёга не мог врать. Они оба знали, чем ответят, если что.

Армянин был умным. Он приехал к ним в офис лично, чтобы держать пульс сделки.

Серёга во всем уверил и его.

Армянин осведомился: точно ли они понимают ответственность, которая наступит после того, как уже его клиент обналичит довольно большие деньги за довольно большой, в силу скорости вопроса, процент?

Серёга был уверен во всём.

Виктор и много лет спустя ругал себя, что доверился ему тогда.

Потому что всё сорвалось. И непонятно в конце концов, что произошло на самом деле. То ли продавец получил более выгодное предложение, пока шли переговоры. То ли с самого начала Серёга вышел на мошенников, у которых ничего не было, а показали ему 'замануху'. То ли он тоже доверился кому-то на слово, а сам в наличии товара не убедился. То есть соврал всём.

Во всяком случае, они несколько часов сидели с армянином вдвоём в кабинете, ждали сигнала от Серёги. Болтали о бизнесе, о жизни, о везении, о предназначении, о судьбе, опять о жизни и опять о судьбе…

Возможно, эти несколько часов и много слов в конечном итоге и спасли им жизни. Ибо когда в офисе появился сокрушённый Серёга и сразу стало понятно, что у него всё сорвалось, армянин не повесил на них свои проблемы. И не отдал их своему покупателю, чтобы уже тот стребовал уже с них свои убытки.

'Ну и что, что у вас автоматы, — сказал армянин по телефону своим контрагентам. — У нас тоже свои автоматы есть. Что, будем валить друг друга? Из-за такой мелочи?'

И ребят не отдам, сказал он ещё.

Бог пожалел их. Смехотворная сделка закончилась лишь небольшой лекцией на тему, что доверять нельзя никому. Ибо бизнес как раз на доверии держится. Как на валюте. А потому и 'фальшака' много. Как в валюте.

Правда, данные на Серёгина контрагента он с них стребовал. И что-то там дальше было с тем поставщиком. Неприятное. Ибо это крайне болезненная процедура, когда тебе ломают коленные суставы…

Они потом ещё несколько раз встречались с армянином на квартире того в Матвеевском. Чем-то Виктор был ему интересен. Что-то их связывало. Незримое. Эти самые миры их, видно, оказались чем-то близки. Не тождественны, чтобы оказаться знакомыми. И, следовательно, не интересными. А именно близки.

И армянин что-то брал из мира Виктора, хотя тот так и не понял, что именно искал там тёртый и мощный этот дядька.

Нет, никаких совместных дел он никогда больше не предлагал. Может быть, зря: Виктор рос, ломал неподатливый гранит бизнеса, уже не доверяя ничему, кроме собственных мозгов и — немаловажно — собственных глаз и ушей. Но и он со своей стороны ничего не предлагал армянину. Поскольку чувствовал, видел и понимал: не будет тот с ним больше работать. А вот общаться, пить замечательный коньяк, открывать миры друг друга — это пожалуйста, это с удовольствием.

Пока однажды армянин не исчез…

Просто исчез. Без слов. Без извещений. И сообщений прессы. Например, об очередном заказном убийстве…

* * *

Нет, мистикой Виктор не увлекался, но уж больно много похожего оказалось между его детской попыткой продать Богу не отягощённую нужными тому ценностями душу и — не менее детской попыткой продать армянину не имевшиеся в наличии компьютеры. Уж больно много общего между поведением того и другого! Оба не взяли того, что им по глупости было предложено — жизнь. Но оба и не отвергли его окончательно: армянин со своим острым и жёстким, но в то же время заинтересованным и мудрым взглядом, и Бог, который тоже чем-то, видимо, заинтересовался в нём, Викторе.

Во всяком случае, что-то — или Кто-то — помогал ему в дальнейшей жизни. Точнее, помогал принимать решения. Кажется, даже подстилал соломки при падениях. Во всяком случае, дойти до Рублёвки, не будучи ни чиновным выскочкой, ни вором-олигархом, дойти только и исключительно собственным ножками — такое немногим дано. Некоторым спортсменам, артистам, некоторым популярным юристам. Паше там Астахову… Немногим.

Но в семейные дела Бог не вмешивался.

И там как-то незаметно накапливалась… усталость? Да нет. Тина какая-то. Ил.

Не то, чтобы Виктор отводил семье такую уж большую роль… Да, семья — это мир… но лишь один из многих. Немаловажный, но и не единственный. В конце концов, это всего лишь жизнь с всего лишь женщиной. А женщин он познал в своей жизни немало.

Правда, с Настей было иначе. Настю он любил. Особенно после той неожиданной встречи на 'Баррикадной'. Которая разожгла снова то недоигранное, недолюбленное, что связало их ещё на студенческой скамье. Студенческая любовь! Надо же! Он и не думал, что она может вспыхнуть снова — да ещё с такой пожирающей, как говорят, страстью.

А ведь он дышал ею, этой страстью! Он пил её! Он действительно упивался Настей тогда, в первые несколько месяцев их семейной жизни! Даже больше — в первые годы!

Правда, многое подпортил тот выкидыш… После него Настя стала замкнутой, чуточку даже пугливой, — словно несла в себе какое-то нелепое чувство вины за случившееся. А вины никакой не было — не очень лёгкая беременность, плотная, разгорячённая толпа, кто-то толкнул, кто-то прижал… -

— Нет, — строго сказали в той больнице со странным названием 'Имени Медсантруд'. — Ребёнка сохранить не удастся. Молите бога, чтобы получился следующий…

Следующий получился… Максимка…

А вот прежняя любовь куда-то ушла.

Нет. Не ушла.

Заросла этим самым вязким илом…

Х.4.

Настя аккуратно положила успокоившегося Максимку в кроватку. Кем бы ни стал в будущем этот парень, Спартаком или 'Динамо', - но сегодня он спас своей матери жизнь. Это ведь он, его маленькая душа ворвалась на этот безумный шабаш, где огоньки веселились не просто так, а в предвкушении идущей к ним жертвы! Его мягкая, полненькая ручка нанесла свою резолюцию на их планы, и припечатала её трогательной ладошкой!

Безумие! Она, Анастасия Серебрякова, домохозяйка, мать и бывшая бизнес-вумэн, впала в безумие! И чуть не убила себя!

И спас её ребёнок. Младенец двух месяцев от роду!

А ведь его могло не быть, Максимки!

После выкидыша мысль о новой попытке завести ребенка пугала её. Да, годы не ждали, они теснили её железным, латным легионом. Но врачи опасались, а сама Анастасия долгое время не решалась вообще ни на что. Слишком больно всё было. И не столько физически.

И лишь когда начались — какие-то сначала мелкие, потом всё крупнее и крупнее — недоразумения, недоговорённости, недопонимания с мужем, беременность показалась ей спасательным кругом. За который она может ухватиться в попытке укрепить расползающуюся, как дрожжевое тесто, семью…

Но ничего не удалось спасти. Было лишь хуже. Витя всё отдалялся — надо полагать, у него уже была эта баба… У самой Насти усиливались боли — как их назвал Антон, соматические. Сама беременность тяжёлая — не девочка, чай, уже…

И муж… Объелся груш…

При первом известии, что началась новая беременность, он был счастлив. Но затем как-то снова отдалился… Потом вроде бы опять сблизился. Потом она лежала на сохранении и буквально изгладывала себя мыслями, как он там… А он заходил три раза в неделю, приносил ничего не значащие цветы и фрукты. И меньше чем через час уходил снова. Его можно понять — там дела. А за час с болящим человеком все новости по три раза обсудить успеешь. И всё же как он не понимал, что ей так одиноко, так одиноко!..

Но ведь был искренне счастлив, когда встречал их с Максимкой из роддома! Он надышаться не мог на сына. Он имя ему дал. Которое давно вынашивал — говорил, лучший друг у него был сначала в детстве, а потом в армии — по имени Максим.

И первый месяц, казалось, их прежняя семейная радостная жизнь полностью вернулась! Витя сам и купал сына, и очень скоро после рождения начал учить того плавать… Сам сделал шапочку с валиком вокруг лица, куда завернул и зашил куски пенопласта… Максимка не желал купания, тем более, что Витя начал постепенно класть его во всё более и более прохладную воду… Закалял, говорил. И вот один кряхтел и хныкал, другой его басовито приструнял, — дескать, мужиком должен расти, закаляйся… а третья суетилась вокруг и кудахтала… но была втайне счастлива до умопомрачения!

И ужасно хотела его, своего мужчину… но, жаль, нельзя ей было тогда, врачи не разрешали…

А потом снова всё разладилось…

И закончилось нынешним вечером…

Или… Или, может быть, началось всё раньше?

4.

Голос мужа в трубке был отрывистым.

— Давай побыстрее, что там у тебя…

Анастасия изумилась:

— Ты что это так со мной разговариваешь?

'Да, да!' — сказали в трубке в сторону. Затем голос Вити вернулся:

— Нормально разговариваю. Просто дела у меня. Одну секунду… — сказал он в сторону.

— Извини, что отвлекаю, — проворковала Настя. — Я знаю, что ты очень занят, мой дорогой. Я просто хотела узнать, когда ты будешь дома. Я тут хочу приготовить тебе сюрпризик…

— Пока не знаю, — нервно отозвался муж. — Постараюсь пораньше.

И не дожидаясь ответа, отключился.

Настя так и осталась сидеть с открытым ртом.

Потом медленно закрыла его, посмотрела на свою руку, держащую трубку телефона. Осторожно положила её на аппарат.

Витя был занят, это очевидно. Но раньше он даже в такие минуты находил для неё ласковые слова и нежные интонации.

Вот! Интонация — вот что её так задело! Оказывается, её задело!

В последнее время он перестал выделять для неё особую интонацию. Свою, любящую, семейную.

Она знала, как он умел разговаривать с посторонними. Особенно — как он умел разговаривать с теми из них, кто по каким-то причинам вызывал его гнев. Голос его тогда понижался, уходил в грудину, но становился от этого не глуше, как можно было бы ожидать, а как бы 'рычливее', грубее и грознее. Так иногда рычит собака, когда низкое вибрирование поднимается из груди. А от вида обнажившихся клыков душа уходит в пятки.

Вот когда Виктор так говорил, перед собеседником словно вживую вставали похожие клыки. Мало кто мог выдержать разговор с мужем, когда у него был такой тон.

Отдельный тон возникал у него тогда, когда он разговаривал с кем-то, вызвавшим простое неудовольствие. Или с неприятным ему человеком. Сухо, крайне вежливо, голосом приподнятым и с небольшим придыханием. Словно ронял с каждым звуком презрительно: 'Хха!' Те, кто с ним работал, уже за одно такое обращение готовы были всё сделать, чтобы исправиться и вернуть в свой адрес обычный тон шефа. Или уволиться. Собственно, два выхода только и было: исправиться или уйти. Ибо, как говорил Виктор: 'Одна ошибка — промах, две ошибки — тенденция, три ошибки — умысел'. После 'тенденции' человек попадал у него на особый контроль, после трёх — шансов вернуть себе доверие шефа у него уже не было.

И был у Вити тон для друзей. Беззаботный. И даже когда его что-то донимало или заботило, или угнетало, всё равно он и отмахнуться мог так же беззаботно, по-дружески.

Вот что задело Анастасию: он отмахнулся от неё… понятно, занят… Но отмахнулся даже не по-дружески. Так стараются побыстрее завершить разговор с кем-то чужим, докучающим в неподходящий момент неподходящим вопросом. Вот оно! Она, Анастасия, стала для мужа докукой!

* * *

Заниматься не хотелось ничем. И Анастасия просто сидела в спальне, бездумно глядя в окно.

Только что отзвонилась Сэнди. С очередным душераздирающим воем: 'Представляешь, этот козёл меня бросил! Я ему всё отдала, а он!..'

'Зовите меня Сэнди, — представилась она во время первого знакомства в 'Арбате'. — У меня такой ник в интернете'.

Как подружились — непонятно. Ничего глупее этой дружбы представить нельзя. Сэнди была типичной 'девушкой света', проводившей почти каждый вечер в очередном клубе с очередной тусовкой. Ни ума, ни талантов в ней не было ни на грош. Вернее, был один — она умела заразительно 'оттягиваться' в любой компании. Именно в любой — независимо от уровня доходов, образа занятий и образования. Настя никогда не отдыхала в компании академиков, но подозревала, что Сэнди и там нашла бы со всеми общий язык. Мозги ей заменяла внешность, образованность — многочисленные связи и знакомства, а недостаток общей культуры — громадный опыт гулянок в высшем обществе.

Вероятно, именно потому она могла болтать без умолку с любым человеком, нисколько не боясь показаться дурой. Ибо ей, как никому другому, полностью подходила эта фраза: 'Прелесть, что за дурочка!'

Однажды Настя её поняла. Не сразу, конечно. Но зато — тем глубже.

Сэнди была просто маленькой девочкой, которой просто — просто, просто! — изо всех сил хотелось замуж. Кто-то когда-то ей подсказал, где нужно искать перспективных женихов. И она пробралась на одну вечеринку, другую, в один клуб, второй-третий-десятый. Стала завсегдатаем. Её не то чтобы приглашали… приглашали тоже. Но в ходе любого праздника неизбежно поднимался вопрос о том, что и где будет завтра… 'Кто будет завтра в 'Китайском лётчике?' И Сэнди там оказывалась.

Постепенно у неё даже скопился кое-какой достаток. В конце концов, она была для всех своей. И её звали то телевизионщики — поучаствовать в какой-нибудь программе, то пиарщики — покрасоваться за 80 долларов на какой-нибудь выставке, то продюсеры — 'разогреть' кого-то перед важной презентацией.

Но Сэнди не очень интересовалась деньгами. Квартира ей от кого-то досталась, на утренний кофе ей хватало, а по вечерам она была угощаема и так.

Сэнди интересовалась другим. Она упорно и настойчиво перебирала цепким взглядом тех веселящихся самцов, что проходили мимо неё на этих вечерах и вечеринках, всё так же упорно стремясь найти своего суженого.

Беда её состояла, однако, в том, что у Сэнди было ещё и цепкое сердечко. И оно немедленно, как застежка-липучка на куртке, цеплялось за того, кто вдруг попадал в разряд подходящих кандидатов. И девочка прилеплялась к нему накрепко, отдавая действительно себя всю. Включая и деньги.

Вот только мужчины подобной пылкой верности долго не выдерживали. Сколько ей ни втолковывали подружки, что самец человека — животное боязливое, пуганое, излишнего внимания к себе страшится и норовит от оного убежать, — на Сэнди эти увещевания не действовали. То есть она соглашалась — головою, — но её разум всегда послушно замолкал, когда свой маленький ротик открывало сердечко.

Потому истории, подобные нынешней, повторялись с регулярностью железнодорожного расписания. И Настя заранее знала даже не то что — чем, но и — когда у Сэнди случится очередная трагедия. Возможно, потому Сэнди с ней и дружила искренне. Ведь Настя всегда её выслушивала и сочувствовала. Иногда даже приезжала к ней домой, где они на пару напивались 'Бейлиза'. И всегда обнадёживала её обязательным и скорым семейным счастьем.

Но сегодня Анастасии было действительно не до Сэнди. Отношения с Витей давали явственную трещину. Как бы ей самой не пришлось искать утешения у подруги. И лихорадочно дожидаться нового шанса, шастая с нею по вечеринкам…

Вот только в отличие от Сэнди шансов у неё было ощутимо меньше. Ибо той возраст ещё позволял ждать. А Насте заповедовал уже только надеяться.

И потому Анастасия, положив залитую сэндиными слезами трубку, внимательно разглядывала — не видя — листву за окном. И думала, что ей делать.

…Витя придет к ужину. Надо бы изобрести что-нибудь особенное. Посоветоваться с кем, что ли?

Или в ресторан его завести? Не пойдёт. Скажет, что устал, как собака, что не до гулянок ему сейчас.

Будто они в ресторанах только и гуляют…

Опять представилось, как не тепло у них будет и этим вечером.

Витька уткнётся в интернет. Поболтает на своём форуме, посмотрит на мировые индексы, прогуляется по новостям. 'Бизнес нынче сильно зависит от политики', - пояснил он как-то.

Между этими занятиями они поужинают. Попьют чаю, пока будут идти новости.

Потом поднимутся в спальню и лягут в постель.

Говорить будет почти не о чем. Его производственные дела ей не очень интересны. А для него крайне далеки её заботы и новости. Да и какие у неё новости! Что от Сэнди очередной попс-певец сбежал?

Если промелькнёт искорка, они притронутся друг к другу. Но тоже всё будет как обычно. Минимум слов, знакомые руки на груди, знакомые позы… поза… да, прилив восторга и сладости. Это у них бывает часто, это не отнять… А потом — быстрый побег в душ, недолгое лежание с открытыми глазами, 'спокойноё ночи, дорогая' — 'спокойной ночи'…

И придёт такое же завтра.

А тут ещё Сэнди! Отчего-то осадок такой неприятный. Может быть, потому, что и они-то с Витькой, их с Витькой отношения — немногим отличаются от того, в чём живет эта милая дурёшка? Разве что они расписаны. А так — живут… мужчина и женщина. Делают вид, что семья.

А детские голоса на улице всё чаще заставляют замирать сердце. Эти интонации их распевные. Слёзки эти трагические, когда упадёт с какой-нибудь горки. Этот смех безоглядный, когда хорошо ребёночку!

Почему бы им опять не завести своего? Чтобы был смех, чтобы были ручки маленькие, чтобы замирало сладко всё внутри, когда видишь в кроватке сопящую кроху! Чтобы был этот ребёнкин запах, когда входишь солнечным утром в его комнатку!

Настя вдруг почувствовала, что ещё немного — и у неё выступят слёзы на глазах. Почему? В самом деле, почему они с мужем ещё снова не решили завести настоящую семью? Настоящую, с ребёночком? С родным комочком, который их объединит. Склеит то, что вот сейчас, прямо на глазах, надрывается в их отношениях. Придаст смысл их семье. И обессмыслит ссоры и выяснения таких мелких, на самом деле, мелких взаимных претензий!

Который уберёт эту пустоту.

Заполнит её…

* * *

Когда это началось?

Невозможно сказать определённо. Невозможно выделить какой-то один день. Или какое-то одно событие.

Любовь уходила постепенно.

Может быть, вот это?

Хотя и событием-то не назовешь…

Просто день был такой…

Он складывался не то чтобы неудачно. Просто должен был быть другим.

Более… осмысленным, что ли…

Ибо Серебряков горел. Горел, не успевая решить важнейшее дело. И самое неприятное было, что вместо этого приходилось решать и организовывать массу других, посторонних. Но тоже неизбежных, требовавших внимания. По которым он опять не успевал, и это было критично.

Потому что срывалась сдача нового заказа. Причём очень удачного.

Ему почти что удалось продать 'самовары в Тулу'. Иначе говоря, получилось убедить не кого-нибудь, а самих иорданцев заказать довольно крупную партию товара. Причём отбил он этот заказ у англичан. Которые почти что даже подписали с Амманом протокол о намерениях. И самое во всём издевательское было то, что деколи на эту партию он взял как раз… у англичан же!

Правда, у других.

Виктор очень гордился собой. Ведь всё удалось благодаря практически только лишь его хорошо подвешенному языку! Ведь совсем символически упали в цене относительно английского предложения. Только лишь для того, чтобы формально обозначить выигрыш негласного тендера.

Но он умел неподражаемо точно произносить по-арабски 'иншалла'. Когда иорданцы в первый раз услышали это — 'если будет воля Аллаха', то заулыбались: 'Вы говорите прямо, как правоверный!' 'Я уважаю ислам, — нашёлся с точными словами Виктор. — У нас в стране четверть мусульман. И у меня много партнёров, которые придерживаются этой веры. На их честность всегда можно положиться'.

Польстил, конечно. Партнёры-мусульмане у него были, как не быть. Но честность, скорее, зависела не от религии, а от национальности. На честность татар он действительно мог положиться всегда. С остальными… тут, как говорится, градация была широкой.

И арабы знали, что он им польстил. Безукоризненная честность в число их национальных достоинств не входит. Но это всё равно было им приятно. Особенно на фоне высокомерных британцев. Которые, по словам партнёра-иорданца, немного впавшего в откровенность у себя дома, были вежливы настолько противно, что от них за версту несло неистребимой надменностью.

'Вы, русские, нам ближе, — сказал араб. — Вы тоже себе на уме. Но вы умеете быть друзьями. А они — только господами'.

Как бы то ни было, Виктору удалось договориться с иорданцами на весьма интригующий — особенно, если принять в расчёт перспективу на будущее — заказ. И вот теперь он не успевал его выполнить!

Застряли на границе две фуры. А Алла, его логист, вместо того, чтобы опрометью срываться туда и решать вопрос на месте любой ценой, два дня потеряла на какие-то поиски путей к таможне. Причём не доложилась ему, а пыталась ликвидировать проблему собственными силами. Не желала-де обременять шефа вопросами, за которые в состоянии ответить сама!

В результате схема начала разваливаться. А собирать её наново было катастрофически некогда. Вместо того чтобы решать дело, Виктор должен был полтора часа потерять, чтобы встретиться со Светланой и Александром. У тех болезненно завис вопрос с налоговой, и нужно было, чтобы он срочно просмотрел ряд бумаг.

В это же время позвонили из издательского дома Андреева. Там надо было бегом-бегом утвердить рекламный материал в журнале 'Анфас'. А пи-ар-менеджер был в это время в Екатеринбурге, налаживая там взаимодействие с местной прессой. Пил, собака, по кабакам — вот и всё взаимодействие! И просмотреть вёрстку тоже надо было немедленно, сегодня, ибо журнал завтра уходит в печать. Ерунда, конечно, полчаса на мониторе и пара исправлений — но сегодня, сегодня! Сегодня, будь оно неладно!

А время таяло!

И неумолимо надвигался час, когда надо спешить на важнейшие переговоры. И тоже не отменишь — в деле были люди со Старой площади. А для этого надо успеть метнуться в офис, взять необходимые бумаги — а слетай-ка быстро до 'Авиамоторной' по этому проклятому Шоссе Энтузиастов!

А там Юлька: 'Ой, Виктор Николаевич, не убегайте секундочку! Тут вот немцам ответить надо, Халеру, он буквально мне весь провод оборвал, когда, говорит, будет ответ на его письмо!'

И по пути ещё надо подхватить Вику. Которая нужна на переговорах не только в качестве маркетолога, но прежде всего — длинноногой блондинки, умеющей улыбаться так, что партнёры торопятся снять с себя последнюю рубашку.

Точнее, цинично определила свои качества однажды сама Вика, они торопятся рубашку снять с неё. А с себя — штаны. Но почему бы и не подать надежду, если это необходимо для дела…

* * *

Основания для гордости у Вики были. Тело её было роскошным, и любить она умела. Виктор это знал — ещё с тех пор, когда, чуть подвыпив на их корпоративной встрече Нового года, она увела его в свой кабинет и там, плача, горячечно шептала: 'Я люблю вас, Виктор Николаевич! Я люблю вас!' И раздевалась, и раздевала его, почему-то его же и утешая: 'Это ничего, Виктор Николаевич, это ничего, я завтра уволюсь, это ничего…'

И он гладил её, и утешал сам, и целовал в мокрые глаза, и исполнен был какой-то ослепляющей благодарности, и не мог, и не хотел ничего прерывать, не хотел до смерти оскорблять эту девочку, хотя дома была Настя, и он любил её…

Конечно, не дал он Вике никуда уволиться. Знал, знал, разумеется, что для деловых отношений это будет серьёзным ударом. Он, кстати, поэтому никогда не заводил иных, кроме служебных, отношений на рабочем месте. Даже когда не было Анастасии, и он, в общем, монашеских обетов не придерживался. Но если хочешь на работе иметь работу — не имей никого, кроме работы. Это было железное правило.

Ну, почти железное. Если не считать Вики.

Но и та со своей стороны больше ничем его не нарушила. Хотя не знала про его правило. И уж Серебряков, разумеется, никоим образом не стремился о нём рассказать тогда, когда они судорожно-счастливо любили друг друга на кожаном диванчике. И утешали, и прощали, и оправдывали друг друга…

Когда на следующий день, в последний рабочий день года она, сухая и затянутая, положила перед ним заявление об увольнении, он просто встал из-за стола, подошёл к ней и крепко прижал к себе.

И сказал:

'Викулька, этим ты всё равно не сделаешь случившееся небывшим. И я не хочу его таким делать. И не хочу тебя никуда отпускать, хочу, чтобы ты, как очень близкий друг, всегда была рядом. Если это не будет тебе самой неприятно…'

'Друг…' — прошептала она.

'Да. Друг. Но близкий, — потёрся Виктор носом о её щёку. — И в моём сердце очень много места для тебя. И раньше так было, поверь, — он поцеловал её. — Ты вон какая красивая, и уж поверь мне, развратному негодяю, я с самого начала сам хотел затащить тебя в постель…'

Это было действительно так. Как верно было и то, что Серебряков вполне эффективно выкидывал это желание из головы. Но он хотел ещё и избавить девочку от чувства вины — ведь после этих его слов она превращалась в женщину, которая просто однажды уступила. Так ей будет легче.

'Но у меня есть и другая любовь, ты знаешь, — продолжил он. — И вот обстоятельства, они… гораздо более узки, чем сердце. Мы не можем их изменить. Но мы можем оставаться рядом. Если ты не против. И я прошу тебя остаться…'

Чёрт его знает, прав он был так или нет… Близости с Викой у них больше не было. Отношения оставались дружески-служебными. Но он знал, что на неё всегда может положиться. А что творилось у неё в голове и сердце, не было ли ей мучительно общаться с ним лишь по служебной линии, — этого узнать было нельзя. Вика неслужебного интереса к шефу больше не показывала, душу не раскрывала, попыток выйти за рамки принятых отныне отношений не делала.

Работала хорошо. Правда, и подниматься выше начальника службы маркетинга ей было уже некуда. Так что мимолётный служебный роман не окончился ни одним из классических вариантов. Ни замужеством, ни карьерным ростом. Ни даже увеличением зарплаты: маркетологи сидели у него на заказах и были, по сути, отдельным хозрасчетным подразделением. И Вика зарабатывала в зависимости от того, сколько нарабатывала. Всем своим отделом.

Замуж она вышла через год.

И… ничего не изменилось…

* * *

А день продолжал складываться туго.

Вика, правда, была на месте — она никогда не опаздывала, — но пробки доканывали остатки терпения. Сергей, водитель, только что не в зад подталкивал тащившиеся впереди автомобили. Но поделать было ничего нельзя — Третье кольцо ползло со скоростью улитки. Заводясь от нетерпения начальника и чертыхаясь, Сергей вырвался, наконец, из железной гусеницы трафика на Русаковку. Но у Трёх вокзалов снова упёрся в блестящие эмалью и стеклом зады. Вырвались снова, кинулись направо, рванули по встречным трамвайным путям. Внезапный гаишник выскочил на дорогу, замахал жезлом, но Виктор показал ему через стекло скрещённые руки, и они помчались дальше. Если будут перехватывать, то пусть это будет позже. Хотя обычно в подобных случаях на жрецов полосатого жезла действовали номера его машины. Вовка, друг, помог, устроил фээсбэшные цифры. Они иногда хорошо помогали. Да и вообще — его на удивление редко останавливали.

Затем была 'гонка ползком' по Ярославке — и всё лишь для того, чтобы, прибыв на место, узнать, что некий нужный Вячеслав — главный представитель — тоже где-то застрял по дороге, и надо его ждать.

А иорданское дело висело! Сжималось на горле удавкой!

В отсутствие Вячеслава за неимением конкретного предмета для разговора повторили с его заместителями предварительные договорённости. А что их было повторять! Предварительно и так было ясно, что новые партнёры подписываются на полтора миллиона. Серебрякова сейчас интересовала именно конкретика. И от этих людей теперь ему нужно было только одно: подписание договора, где платежи эти обозначались уже в качестве обязательств! Без этого подписания всё остальное было — пшик, слова!

А главного представителя всё не было и не было!

Выпили кофе. Рассмотрели интерьер офиса. Поговорили про движение.

Каждые пять минут трезвонила Алка. Она заглаживала свою вину и теперь докладывала о любом своём шаге. Наконец, Виктор вызверился и рявкнул, чтобы беспокоила лишь тогда, когда будет какая-то конкретика.

Наконец, пришёл главный. Долго и витиевато извинялся за опоздание, рассказывая, что положительно невозможно стало на Москве предсказать, когда доберёшься до нужного места. Уже и за час выезжаешь в получасовой путь — а всё равно опаздываешь.

Зато он, оказывается, за это время продумал несколько вариантов расширения их совместного проекта. Например, такой и такой.

Вика выразила сомнение — не лучше ли начать с того, о чём договорились, а затем уже расширяться.

В ворохе вежливых слов оказалось — не лучше. Ибо в расширении проекта готов участвовать один очень серьёзный концерн. Прозвучало имя. Действительно, прозвучало вдохновляющее. Возможно, это будет интересно…

Тогда, может быть, договоримся на том, что встретимся снова, в расширенном составе? Когда? Возможно, в четверг-пятницу? Лучше в четверг. Только тогда вечером, после шести. Устраивает, но давайте предварительно созвонимся утречком, хорошо? Хорошо, обязательно…

Всё! Убит день!

Всё нужно, всё важно, всё перспективно. Переделал массу дел, — текучку-то тоже никто не отменял, — порешал экстренные вопросы, провёл переговоры… -

— и всё пусто, в руках ничего! Как песок, который ты только что держал в кулаке — он был, он сопротивлялся, не давал сжать пальцы… а теперь вытек весь, и ничего в руках не осталось!

Но пока доехал до дома, взвинченность ушла. До завтра переменить уже ничего нельзя — и по алкиным делам люди уже разошлись, — зато сейчас можно будет расслабиться. Выпить рюмку егермайстера, поужинать. Добраться до интернета, чтобы глянуть на новости — за целый день ведь никакой информации, всё некогда! Разве что по радио в машине послушаешь так называемые новости экономики — эти журналюшки всерьёз думают, что рассказ, да ещё картаво! про 'голубые фишки' и 'волатильность' на бирже являются экономическим обзором! Цены на нефть марки 'брент'! Да уж, важный показатель — тем более, что это не русская нефть, и Россия ею не торгует. Показатель, кто ж спорит. Только во всех этих фьючерсах реальной нефти — хорошо если десять процентов. Остальное — спекуляции. И почему слушатель должен в голове домысливать соответствующие коэффициенты? Которые, кстати, тоже являются подвижными.

Да понятно всё… Обзор реальных рынков по стране — это ж труд гигантский! Получение индекса цен из каждого хотя бы областного центра — организовать надо! А это — им лениво! Куда проще верещать про индекс РТС, делая такие большие глаза, что их даже через радиоэфир видно!

У двери в квартиру нажал кнопку звонка. Тот проблямкал в глубину коридора, затихая. Ключ был, но издавна у них в семье принято было, чтобы возвращающийся домой вызывал того, кто пришел первым.

Настя открыла дверь, чмокнула в щеку.

— Проходи, — сказала она. — Устал?

— Устал, — согласился Виктор, снимая туфли.

— Ну, отдыхай, — уже отворачиваясь, молвила жена. — Я сейчас, только передачу досмотрю! Там на кухне Мария плов сделала, если хочешь, подогрей…

И ушла в гостиную.

Виктор снял обувь, повесил куртку. Прошел в ванную, вымыл руки.

Душ бы принять.

— Опять, поди, ерунду какую-нибудь смотришь, — проходя мимо открытой двери, сказал он весело.

Постарался сказать весело.

Жена промолчала.

Он переоделся в домашнее. С душем — ладно, вечером. А вот поесть действительно было бы неплохо.

Плов уже остыл, но выглядел аппетитно.

Виктор зажёг газ, перемешал содержимое сковородки. Телевизор включать не хотелось. Хотелось тишины.

Он сходил за книжкой — когда было время, он читал 'Историю Кавказской войны'. Завораживающее было чтение! Он внутренне и плакал, и смеялся, как мало изменилось в тех пор на Кавказе! То есть изменилось всё. Внешне. И совсем не изменились тамошние народы… Он-то их повидал…

Есть и читать одновременно, говорят, вредно. Что и не преминула заметить ему Анастасия, выйдя, наконец, на кухню.

— В моём возрасте уже поздно об этом думать, — невнятно ответил Виктор. — Весь возможный вред уже нанесён.

— А чего ты бурчишь? — тут же вскинулась жена. — Я же о тебе беспокоюсь!

— Да я не бурчу, — он сделал попытку ласково потрепать её по попке. — Это я жую…

— Тогда брось книжку, — велела Анастасия. — Я же с тобой разговариваю.

Внутренне вздохнув, Виктор отложил книгу.

— Ну, что у тебя сегодня было? — спросила жена.

Раньше они всегда рассказывали друг другу свои дела до последних подробностей. Поэтому Анастасия хорошо знала его производство, персонал, основные проблемы, с которыми он сталкивался.

Но со временем эта привычка как-то сошла на нет. То ли интерес слушать пропал у неё, то ли интерес рассказывать — у него. Эти разговоры всё равно никак не аффектировали их семейную жизнь, не затрагивали и ничто в ней не меняли.

Откровенно говоря, ему тоже было… Никак ни до ума, ни до сердца не доставали её рассказы. Что она купила сегодня, что произошло у какой-то Вигги, и что посоветовали в фитнес-центре, чтобы еда меньше воздействовала на фигуру.

Подчас действительно казалось, что с Викой их связывало больше общего, нежели вот с этой женщиной, озабоченной какими-то совершенно чуждыми проблемами…

Но это была его женщина, и он её любил…

— Да ничего особенного, — пожал плечами Виктор. — Не успел вот только ничего… Какие-то, понимаешь, неотложные дела навалились. У Алки фуры на границе застряли. А тут совсем горят дела с иорданцами…

— Бедненький мой, — нежно сказала Анастасия. — Ну, поешь, приходи в гостиную, ещё поболтаем. Не буду тебе мешать.

'Поболтаем'!

Да, 'бедненький', подумал Виктор. Твои дела для неё — лишь 'поболтаем'…

В гостиную, к её телевизору, категорически не хотелось. Поэтому он поставил чайник, тщательно вымыл тарелку. Сам, а не кинул её в посудомойку, как обычно. Поискал чего-нибудь сладкого. Он любил мармелад и пастилу, хотя и считал это немужской слабостью. Но ещё с детских своих тренировок, когда возвращался высушенный нагрузками до хруста, он любил выпить чаю, чтобы восстановить водный баланс в организме. А к чаю покупал — по пути со стадиона была меленькая булочная, которую, казалось, не затрагивал продовольственный кризис, — чего-нибудь сладкого. Слава богу, тогда это стоило копейки. А гривенник-другой в кармане у него всегда был — сэкономленные вместо школьного обеда.

* * *

Именно тогда, в те годы материального убожества… И не потому, что денег не хватало — отец, пока не умер, неплохо получал в своём заводе. А потому, что купить было почти нечего! В Москве, говорили, было всё, из отпусков люди привозили красивые обновки, но у них в посёлке… В дефиците было почти всё.

Хлеб имелся, этого не отнять. Вот только маслом его уже с конца семидесятых мазали по праздникам. А чаще — маргарином обходились. А так… С огородов-то кормились, конечно…

Промтовары завозили, правда. Ковры в каждом доме были. Мопеды у мальчишек, мотоциклы у взрослых. Но деньги всё равно оставались. Полно денег, на которые нечего купить. И многие рано или поздно начинали их тратить почти только на водку. Отчего и гибли безвременно…

Именно тогда, когда в Москве шли 'гонки на катафалках', а всевозможные дефициты стали одним большим общим дефицитом, Виктор, почувствовав беспросветность такой жизни, и решил заняться экономикой. Наивно, конечно: он полагал, что достаточно получше изучить закономерности хозяйственной деятельности, чтобы убрать диспропорции. Ведь люди и у них в посёлке сильно трудились, не хуже, чем в Москве (н-да, усмехнулся нынешний Виктор).

Потом, конечно, наивность ушла. И он просто решил стать богатым. Чтобы уехать в Москву, купить себе машину, джинсы, дублёнку…

Для этого из их посёлка было два пути. По комсомольской, партийной линии — райкомовские-обкомовские жили хорошо, это все видели. Или — стать хорошим специалистом, чтобы попасть не менее чем в министерство.

О министерстве все уши прожужжала мать. Однажды она выяснила, что её одноклассница — 'бл… полная, двоечница, понимаешь, Витя' — на каком-то курорте выгодно познакомилась. С москвичом из министерства. Вышла за него замуж. И с тех пор каталась, как сыр в масле. Зачем-то тётка эта заезжала в их посёлок… народ шептался — аттестат хотела переделать для какой-то надобности. Насколько было это правдой, неизвестно. Во всяком случае, столичная гостья не преминула посетить нескольких одноклассниц. У которых вела себя с фальшивым демократизмом, и чувствительно колола им глаза собою и своей удачей.

Мать на эти встречи не попала. Но тем большее влияние на неё оказали расползавшиеся о них слухи. И с тем большей мечтательностью она говорила о том, как бы и её сыну в Москву перебраться… Только учиться надо, настойчиво убеждала она, а там и на удачу рассчитывать можно…

Она успела вовремя остановиться в этих своих увещеваниях. А то было б хуже — он бы из упрямства начал с ней спорить. И настаивать на своём. Что было бы глупо: Виктор и сам давно принял подобное решение. Провести остаток жизни так, как она идёт в этом посёлке, — о такой участи он уж точно не мечтал. Закончить восемь классов в четырнадцать лет. Уйти в ПТУ, и тебя выучат на металлиста. Чтобы оттуда перейти в завод. Где станина станка отполирована руками твоего отца. Гудки заводские отменили, но всё равно — смена с семи, смена с трёх, смена с одиннадцати. Суппорт, подача, резец на нужный градус, эмульсия, ровный ход руки… Стать элитой здесь — значит перейти на фрезерный с числовым управлением. Но это — только с законченным средним и курсами. И длительным стажем.

А после смены — столовая 'Ласточка', по вечерам превращавшаяся в 'кафе-ресторан'. Там — стакан-другой. Вдоль железной дороги — домой. Ужин — телек… И на боковую, до завтрашних шести утра.

И снова — по той же колее.

По субботам — танцы, ищущие девочки, тупое опьянение от 'плодово-выгодного' с портвейном, наглость зареченских, драка, милиция, дать дёру, свой двор, розовый вермут, разговоры: 'Не, ну, это, зареченский, подлетает такой… А я, типа, от этих отмахиваюсь уже… Я ногу — раз!.. Он, типа: 'Борзый, да?' А я…'

И это — жизнь?

А потом какая-то пригласит на 'белый танец'. А больше ничего не надо. Дальше — 'Погуляем?', скамейка, кусты, тихое сопротивление, 'Ой!'…

И ополошный взгляд её матери: 'Что делать будем теперь, ребятки?', и знакомая матери в ЗАГСе, и сплошное опьянение на протяжении недели, и образ в белом платье, и та же 'Ласточка'… Всё более и более нетрезвые крики: 'Горько!', дядь-Сеня с баяном, наяривающий 'Ромашки спрятались, поникли лютики…'. Пьяный тесть лезет целоваться. Раздухарившаяся мать глупо пляшет 'русскую'. Чья-то морда перед глазами, и что-то говорит, и ты не понимаешь, что говорит эта морда, но вдруг с громадным наслаждением погружаешь в неё свой кулак, и ноют порезанные о зубы костяшки… и в тебе нарастает жуть и восторг! И тебя оттаскивают, и хватают за руки, а ты всё равно не понимаешь, кто это и что тут делают эти люди; и кто ты, и что делаешь ты; и где эта морда; и кто тот парень, на котором виснет эта толпа. И в одном общем гвалте непонятно, кто что говорит, -

— и вдруг пелена спадает с глаз. И ты видишь, что виснут на тебе…

И становится гадостно и пусто, но кто-то уже подносит к твоим губам полный стакан, и ты опрокидываешь его одним махом… и всё вокруг тебя кружится, и пол при каждом твоём шаге опять и опять подкатывается справа…

И снова — выщелк пропуска на проходной, вечный запах металлической стружки, снова 'Ласточка'. А вечером — женщина в твоём доме, совсем не похожая на ту девчонку с танцплощадки… писк, пелёнки, неожиданный просвет чистых глазёнок. Но не до них тебе уже —

— снова смена, и стружка, и 'Ласточка'…

* * *

Не-ет! Он себе такой жизни не желал.

И рвался из неё, из этой жизни. Выворачивался, как та же стружка из-под болванки. Как мать рассказывала, он во младенчестве всё время выпрастывал кулачки из-под пелёнок, в которые был завернут. 'Спишь, говорит, смотрю, вроде и заворачивала тебя хорошо! — а вот они, ручки, выглядывают возле шейки! Ой, думаю, с характером парень у меня будет!'

И кто бы мне объяснил, подумал отстранённо Виктор, как это может сосуществовать рядом — вот это вот знание этих вот девчонок с танцплощадки и как у них появляются дети… и эта нежность, когда такая же девчонка — твоя мать?

Такое ощущение, что они и не предназначены никогда быть жёнами.

Сразу назначены быть матерями.

И танцплощадки эти — не для любви. Так, что-то вроде специальных полигонов для размножения русского народа. Если от настоящей любви народ слишком отвлекают 'Ласточки', то хоть для простого воспроизводства что-нибудь оставить… Танцплощадки.

В гостиной рявкнул телевизор — видно, жена на какой-то попсо-концерт попала. Тут же звук убрала, переключила дальше. Ну, хоть тут всё совпадает: оба готовы этот попсятник пристрелить без жалости…

Господи, и кто бы объяснил! Ну почему я сижу тут, на кухне один? И предаюсь воспоминаниям, которые больше напоминают какие-то черепа, ухмыляющиеся из прошлого? Ведь у меня есть женщина. Трогательная, любимая, близкая до последней клеточки! Женщина, которую я так нелепо потерял… и так чудесно нашёл! И её убедил, что нашёл, и нашёл навсегда!

Что у нас не так? Чего не хватает мне, чтобы выйти к ней в гостиную?

Того, что не осталась рядом в холле, пока я раздевался, — с холодным осознанием подумал Виктор. Того, что убежала к какому-то ток-шоу, когда мне хотелось опустить голову на её плечо. И шептать, шептать горячо и лихорадочно, как мне было плохо, как у меня ничего не получалось, как я был чужд своей жизни и самому себе. Потому что на самом деле больше всего мне хотелось сегодня быть рядом с тобой, уткнуться головой тебе в подмышку и не думать ни о чём, кроме того, как мне хорошо ни о чём не думать рядом с тобой!..

Ведь ты — та же, с которой всё это было возможно!

Да, но ты — сам — никогда не позволял себе утыкаться головой ей в подмышку! Ты сам никогда не просил у неё поддержки. Ты не звал её помощи. Ты приходил всегда победоносным легионером, приносил добычу и приводил пленных. Ты ничего не спрашивал у неё, и ты перестал с нею делиться своим.

Мудрено ли, что ты стал для неё обыденным приложением к вечеру? Твоё золото, вываливаемое на порог, твои пленные и твои трофеи — это стало просто фоном вашей общей жизни. А тебе было слишком некогда, чтобы этот фон сменить… И ты был слишком горд.

Да и… Как его сменишь, этот фон? Вывернуться наизнанку? Выкинуть дело? Перепрыгнуть через голову?

В душе начало закипать раздражение.

Ну ведь нет у меня просто времени на изобретательство семейных радостей! Есть силы, но нет… нет драйва, что ли… Нет стремления.

А почему его нет?

Нет цели?

Но ведь я работаю! Я тяжело работаю! Я работаю на нас, на семью, на будущих детей… которых так и нет после того выкидыша…

Зато время на изобретательность есть у неё. Она же целыми днями дома! Я же не требую подносить мне тапки! Но могла бы ты просто не отворачиваться и не убегать к своему телевизору, когда я вот такой прихожу в дом? Что тебе в этом ящике? Чем он заменяет тебе — меня?

Хотя… Подождите…

Значит, чем-то заменяет?

И что мне с этим делать?

Х.5.

Довольно глупо было устраивать корпоративную вечеринку вместе с жёнами. Нет, не глупо. Напрасно.

Хотя и глупо — тоже.

Хотелось показать Насте, что никто там девок не валяет. И голыми на столах у них не пляшут.

Не плясали. Зато сидели сначала, как деревянные. Пока все разом и как-то убойно не напились.

И главное — зачем это надо было? Что мы с ней, на стриптиз во Франкфурте не ходили? Не ели в этом клубе, как его… где все официантки голые? В Париже не изображали развратную великосветскую пару на Пляс-Пигаль, где он при ней танцовщиц едва не 'снимал'? Что он ей доказать-то хотел?

Что посторонних женщин — ни-ни?

Так ведь — так и есть. Ей даже нечего подозревать: самые доверенные люди — бухгалтер и секретарь-помощница — тётки зрелые, даже пожилые. И с Настькою даже дружат. А что в командировках что-то в баньке бывает — так это и не в счёт. Естественное физиологическое отправление.

Словом, для чего он устроил эту банальную офисную пьянку, Виктор теперь не понимал.

А тут ещё и едешь домой на бровях, старательно держа левым колесом полосу разметки. Чтобы не унесло куда-нибудь… в неприятности. Сколько раз говорил себе — за рулём ни-ни! Но вот выпил, расслабился. Водителю Серёжке кивнул — пей, мол, тоже, сам доеду… Сам-то ладно — Виктор только осторожнее становился за рулём под действием алкоголя, — но вот въедет в тебя какой-нибудь ухарь… В зад въедет, слева, с второстепенной дороги, на свой красный… а виноват будешь ты. И будешь, как тогда в Истре, искать контактов с судьёй. Который может отправить тебя на годик-два пешком походить — или дать сколько-то там рубликов штрафа… И всем ясно, что надо сделать, чтобы выбор был однозначным.

Полоса разметки изредка пыталась ускользнуть из-под колеса. Но Виктор следил за ней внимательно и сурово пресекал её поползновения. Тогда машину немного бросало в сторону, их мотало внутри салона, и Настя неизменно раздражённо шипела: 'Осторожнее!'

Её раздражало это 'Радио ретро', которое Виктору, наоборот, помогало сохранять определённую ясность рассудка. Точнее — достаточную для вождения незатуманенность.

Жена несколько раз пыталась переключить станцию, но Виктор порыкивал на неё, тоже, в общем, раздражённо.

Анастасия уступала, но сопела рядом недовольно. Пальцы её безжалостно теребили ремешок сумочки.

— И чего тебя понесло брататься с персоналом? — наконец, ядовито спросила она. — Ты им как завтра в глаза смотреть будешь?

Виктор скривил губы. От же глупая баба! Не понимает, что сегодня хорошо управляет тот, кто управляет демократично. За исполнение заданий — да, за это спрашивает индивидуально и тиранически. А ведёт себя — демократично.

Жену этот сотню раз уже обсуждавшийся аргумент не убедил.

— Демократично — не значит панибратски, — отрезала она желчно.

— Сегодня панибратски, — миролюбиво ответил Виктор. — На вечеринке — можно. Всё равно все выпили. А завтра все будут знать, что их босс — их отец. Когда надо — жёсткий. Когда надо — весёлый…

— Ага, — отозвалась Анастасия с сарказмом. — Пьяный папаша Ной перед сыновьями! Не боишься, что завтра появится твой собственный Хам, который тебя высмеивать будет?

Полоса снова попыталась убежать влево, но Виктор вернул её на место.

— Н-ну-у… — неопределённо протянул Серебряков. — Пусть попробует.

— Они тебе в лицо не скажут. Они за глаза будут обсуждать, какой ты…

— Какой?

— Пьяница! — жена отвернулась к боковому стеклу.

Виктор чуть-чуть прижал педаль тормоза. Спокойнее, сказал он себе.

— Слушай, оставь меня в покое! — после паузы, низким сдержанным голосом проговорил он. — Это — моё дело. Даже когда я валяю дурака, это… — он произнес раздельно, — моё… дело!

— У тебя всё — твоё дело! — завелась Анастасия. — У тебя всё — твоё дело! — голос её звенел. — Только до меня тебе дела нет!

Ффух! Он снова успокоил себя. Ещё пара таких же выкриков — и надо будет идти пешком. А впереди два гаишных КПП. Их надо миновать совершенно трезво и спокойно. Номер у него, конечно, хороший… Но останавливают и такие.

Какая же она стерва, параллельно нагревался в мозгу проводок…

— Кис, — проговорил Виктор успокоительно, — Давай дома поговорим на эту тему. А сейчас не мешай мне вести машину, ладно?

— Я в последнее время всё время замечаю, что я тебе мешаю! — непримиримо ответила жена.

Виктор не стал реагировать на это. Не сейчас, по крайней мере. Дома. После гаишников.

А лучше — вообще не надо. Перемелется. Перетерпится.

Вот только как бы понять, что ей на самом деле надо? Чего она бесится? Что он не так делает?

А может, дело, скорее всего, не в том, что он что-то так или не так делает. Похоже, она будет раздражена, даже если он вообще ничего не будет делать.

И говорить.

Вспомнил, как часто она стала спрашивать: 'Что ты опять за своим компьютером? Почему ты со мною не говоришь?' А ответишь — следует: 'А почему ты так грубо отвечаешь?' Даже если просто попросил не мешать. Или подождать, пока допишешь или досчитаешь.

Можно не ответить. Это ещё хуже.

Кажется, что в последнее время её вообще всё в нём раздражает.

Странно. Ведь в постели она вполне нежна и страстна. И благодарна, это видно. Потому что он умеет это — доставлять ей оргазм. Да такой, что, в отличие от многих других женщин, которые ждут каких-то завершающих ласк, она дрожит и умоляет к ней не притрагиваться. Как током бьёт, по её словам.

Так почему, где и когда их отношения после пяти лет совместной жизни зашли в тупик?

Да, конечно, он работал. Когда они снова встретились, уже был завязан на большой бизнес. Ну, пусть на средний. Но мог позволить ей не работать. Чем она поначалу с удовольствием пользовалась.

Вот только куда она растратила эту свою свободу? Выразила желание рисовать. Хорошо, устроил её на курсы, купил мольберт… Несколько акварелей — и всё.

Может, компьютерным дизайном заняться, терзала она его вопросом несколько недель. Хорошо! — купил ей специально 'заточенную' под дизайн машину. Не в каждой журнальной редакции такая есть. Дал ей заказы для деколей. Пусть порисует цветки, он потом испанцам закажет их сделать.

Оформила чашку с блюдцем, убедила себя, что бесталанна — забросила тоже.

Попробовала оформлять дачу. Месяца полтора оживлённо щебетала о своих проектах и задумках. Бригада молдаван, что он нанял, с ног сбилась, воплощая всё это в жизнь. Потом дело само собой забросилось. Уже ему, Виктору, пришлось дослеживать за тем, чтобы хоть начатые работы были завершены.

Конечно, и он тогда не мог ей уделять достаточно много внимания. Может, если с ней быть рядом в ходе всех этих поисков самоидентификации — тогда она за что-то зацепилась бы?

Но он тогда тяжко работал. Снова поднимался после дефолта. После всей этой дурацкой истории с лекарствами для армейских аптечек. Бешеные же деньги потерял!

Потом с болгарином, с Атанасом, косметику поднимал. А что было делать? После дефолта на одном фарфоре было никак не выжить. Народ буквально по щелям позабивался, не покупал ничего! Буквально! А импорт весь в четыре раза вздорожал. И депозиты в долларах хранились. Половину вытащил, а половина… А половина у Владимирского, гада, осталась. Умер банк 'Факториал', что сделать, все потеряли! Вот только все потом поднимались из грязи и крови, а Владимирский потихоньку новый банк открыл. И никаких обязательств ни перед кем! С государства спрашивайте!

А может, всё прозаичнее, вернулся Виктор к мысли об Анастасии. Та всё так и сидела, демонстративно отвернувшись к окну и разглядывая огоньки ельцинского дома, мимо которого они как раз проезжали. Просто потому, что детей у них нет? И семья — не настоящая. Так, сожительство двух… сожителей…

А когда их заводить, снова пожалел он себя. Выполз из-под дефолта, перепродал духи эти, кремы атанасовские — появились, вроде, деньги. Жирок завязался. Там китайцы пошли. Европа снова встрепенулась, чехи с немцами стали с предложениями подходить. Просто некогда было! Физически некогда! Домой по ночам приходил.

Лишь затем дальше всё налаживаться пошло. В Барвиху вон переехали. Повезло, считай: очень хорошую китайскую партию пропустил, а тут ещё на ту, первую дачу претендент нашелся, покупатель. Там продал, из оборота деньги вытащил — купил участок в престижном месте. Вошли в элиту…

И тут уж Настька с катушек съехала. Новая жизнь, как же. Подруги из Жуковки, как же. Всё — 'как же'. Покупать — так на этом 'рынке', где цены такие же, как в Москве, только не за кило, а за сто грамм. Гостей в субботу принять — состояние потратить нужно.

Нет, он денег-то, конечно, не считал. То есть… считал, конечно. Но тогда ему самому всё было внове. И, честно говоря, немного — море по колено. Он вырвался из тисков малоразмерности, когда всего дохода хватало лишь на то, чтобы непосредственно обслуживать жизненные потребности. Из дефолтов выбрался. Из потерь этих. Из попыток отъёма бизнеса, потому как, дескать, снабжение армии — дело государственное… Стало можно просто жить, наняв в директоры хороших, надёжных менеджеров на зарплате. Поездили по заграницам — раньше тоже некогда было. Две недельки по Франции на машине покатаешься — и хватит, в хорошем настроении домой возвращаешься, вновь возникшие дырки и провалы заделывать.

Сколько сил положено было!

И вот — наладилась жизнь!

И конечно, тут тоже не до ребёнка. На Канары хочется. В Таиланде ещё не были, хоть туда уже и жук и жаба ездили. Слушай, давай в Индию слетаем? Хочется на рериховские пейзажи воочию посмотреть. А в Америку возьми меня с собой на выставку?

Дом в Берлине завели… Точнее, около Берлина.

И здесь… То массаж. То бассейн. Слушай, я с Ленкой в 'Царскую охоту' схожу, пойдёшь с нами? Там Филя выступает, хоть заставить его песенку по заказу спеть…

Или: я не могу с этой дурой! С этой горничной! Представляешь, она мои лифчики примеряет!..

Да нет, хорошо это всё. На то и работаем. Не на горничную, конечно, вороватую… хотя за семьсот долларов зарплаты вороватость сама заводится. Как моль. Все жалуются. Но прислугу можно сменить. И сменили.

Нет, живём, чтобы жить! И жить хорошо!

Вот только хорошо не получается…

Господи, как я устал, подумал Виктор снова, ловко миновав будку гаишников и по-прежнему старательно ловя белую линию разметки левым колесом…

5.

Муж крикнул из коридора:

— Насть, я пошёл!

Настя направилась к нему — они традиционно обменивались поцелуем перед тем, как расстаться на весь день.

— Пока, говорю! — подстегнул её нетерпеливый голос мужа.

— Погоди, — поспешно отозвалась она. — Сейчас я тебя провожу.

Витя стоял уже наполовину в дверях.

Поцелуй его был тороплив.

И дежурен.

Дверь за ним захлопнулась.

Анастасия постояла немного, бессмысленно глядя на неё. Затем прислонилась лбом к жёсткой коже.

Что-то было не так. Конечно, поцелуй перед отъездом на работу не назовёшь важным признаком семейного благополучия. Или неблагополучия. Но она давно уже начала примечать — хотя не хотела отдавать себе в этом отчёт, — что этот когда-то столь привычный и светлый жест… да, именно светлый, он связывался у неё с тем утренним светом, которым умытое свежее солнышко заливает спальню на рассвете…

Что-то ушло из этого поцелуя…

Вот это самое солнышко.

Она прошла в гостиную, бездумно нажала кнопку пульта. Панель на стене засветилась, какой-то бородатый дядька что-то заныл про то, что 'у нас пока нет возможности выделить средства, но мы…'

Настя с раздражением выключила телевизор.

С Витей уже некоторое время идёт всё не так.

Ничего, кажется, не изменилось, но из их общения ушло какое-то особенное содержание. То самое, которое все эти годы наполняло их отношения.

Может, у него появился кто? Завёл себе девку, пока она страдала от болей, была беременной, вынашивала, рожала…

И кажется, можно понять, когда это началось. С чего пошло вырастать это отчуждение. Не с того ли странного и нелепого случая, после которого на их семью… неприятности посыпались? У Виктора на работе. У неё.

Словно что-то сжимать их начало, стеснять. И одновременно подтачивать…

Не с того ли случая всё пошло?

* * *

К тому времени они уже два года жили на Рублёвке, в этом особом мире богатых. И больше всего Насте нравилось то, что они с мужем были одними из немногих, кто вложил в дом и участок свои, истинно трудовые деньги.

Они не участвовали в залоговых аукционах. Витя прошёл весь путь бизнеса, начиная ещё со студенческой скамьи. И прошёл через все: бартерное посредничество, закупки-перепродажи, информационное посредничество, доли в организованных контрактах — пока, наконец, не обнаружил свою нишу. Это было совершенно убитое разрухой 1991–1992 годов маленькое экспериментальное предприятие по производству фарфора. Он поднял его из руин, организовав сначала небольшую, потом всё более расширяющуюся сеть продаж, разворачивая новые производства, становясь дилером некоторых больших фарфоровых заводов.

К 1998 году у него была уже надёжная, подстрахованная другими видами производств компания, которая вышла на международный уровень. Дефолт задел её, конечно. Но Витя про трудности не любил рассказывать. А вскоре оказалось, что эти самые трудности только развили его фирменный, непередаваемый стиль бизнеса — холодное упрямство и высочайшая творческая энергия. Креативность.

Словом, Анастасия кризиса даже и не заметила. Её Витя ничем не заставил поступиться. Хотя что там она и тратила? Ну да, дом надо поддерживать. Затеяли тогда ремонт той, первой дачи. Да, ремонт тогда бросили. На него уже не хватало. А с покупками на семью всё обстояло по-прежнему. Так они и жили очень скромно, хватало им как-то восьмисот долларов в месяц, надо же! Не помнила она, чтобы в чем-то пришлось сильно поджаться. Сумел Витька из кризиса выплыть!

А после дела пошли вообще замечательно! Виктор вторгся на китайский рынок и нашёл там благодарную нишу. Нет, конечно, он не продавал китайцам свой фарфор — это было бы смешно. Зато он разместил у них своё производство, и теперь вместе с собственным продавал ещё и китайскую продукцию, всегда славившуюся своим качеством и древней историей.

Благодаря этому он в начале двухтысячных годов смог достичь такого уровня личного благосостояния, чтобы позволить себе купить не только квартиру в 'тихом центре', но и дом по Рублёво-Успенскому шоссе. В Барвихе-19. Рядом с Есиным, главным московским строителем.

Тем самым как бы вошёл в состав российского высшего общества.

Сначала Анастасию тут, на Рублёвке, всё радовало. Будоражило кровь сознание, что она принадлежит к высшей касте, что под её управлением — настоящий особняк, вышколенная обслуга.

Интересно было и жить в атмосфере Рублёвки. Когда в магазине можно встретить растрёпанную знаменитость. В ночном клубе — оторваться с другими знаменитостями так, как и представить себе не могут обычные люди. А на спортивной площадке поиграть в теннис с жёнами первых лиц в стране.

Но постепенно это стало привычно. Настолько, что иногда она даже тосковала по тому простому деревянному дому в два этажа, который они построили почти что своими руками… А что! Она тоже кашу строителям варила!

Впрочем, Настя несколько лукавила. Жизнь здесь уже трудно поменять на что-то иное. Их здешний дом, из красивого, качественного камня был очень хорош. Выстроенный в английском стиле… нет, всё же… Не в стиле. Но с намёком — правда, толстым — на английский стиль… Он внутри был просторнее, чем казался снаружи. И был очень уютным. Поскольку Витя пропадал на работе допоздна, то работами по переделке-перекомпоновке Анастасия распоряжалась практически сама. Конечно, с мужем согласовывались основные идеи — но ежедневно возникало столько частных, но важных вопросов, что она искренне гордилась собою, своим умением управлять. И своим архитектурным вкусом.

Впрочем, трезво понимала Анастасия, от неистребимого советского духа никуда деться не удалось. Да и куда от него денешься, выросши в двухкомнатной смежной хрущёвке?

Так что в итоге и вышло смешение английского с хрущёвским. Входная дверь открывалась не в гостиную сразу, как у англичан, а в холл. Из холла можно было пройти на кухню, где — ну, куда ж от этого убежишь? — был устроен диванчик изогнутый, чтобы можно было сидеть на нём вокруг стола. Как на традиционной кухне советского человека.

Гостиная была, скорее, американизированной: специально устроен подиум, оборудован 'мягкий уголок'. И ещё ей нравилось, что она заставила всех согласиться с отдельным помещением под столовую — вид традиционного стола в углу её никак не устраивал.

Ну, спальню сделали на втором этаже, кабинет для Вити — рядом. Тут же — громадную лоджию, всю в зелени, чтобы летом можно было загорать там обнажённой и чувствовать себя, как в лесу.

Впрочем, на лес эта лоджия и выходила.

В общем, домом она была довольна.

Довольна и соседями.

Поначалу опасалась, что придётся иметь дело с надутыми — или наоборот, с бандитскими — миллионерами. Хотя где-то в глубине души у самой пела, пела струнка: надо же мы, мы, мы тоже теперь — миллионеры! И не те, что были при Ельцине, в рублях, а настоящие!

А всё ж настоящих миллионеров она побаивалась. Но оказалось, что уж в их-то посёлке вокруг — милейшие люди! В основном, врачи, которым выделили тут участки ещё чуть ли не во времена Сталина. И которые так и продолжали тут жить, несмотря ни на какие пертурбации, нехватки денег и выгодные предложения от новорусских покупателей.

Хотя, справедливости ради, надо сказать, что всё же простых участковых из поликлиник тут не было. В основном главные врачи хороших больниц, профессора. В общем, светила. Но всё равно — ауру вокруг поселка они создавали интеллигентную, очень мирную и добрую. Когда впоследствии Антон научил её хотя бы частично ауру чувствовать, Анастасия убедилась в этом почти воочию. Но и до того хорошая атмосфера чувствовалась.

И всё было хорошо… вплоть до той нелепой ссоры на стоянке перед магазином…

* * *

Произошло всё как-то неожиданно. Анастасия ехала с Ленкой и Вигги в 'World Class' на Ильинском шоссе. Ей нравилось это место с мягкими теннисными кортами, с хорошей сауной и массажной.

Как обычно, Ленка ныла по поводу своего 'связиста'. Кикваркин, её муж и владелец сети магазинов сотовой связи, в последнее время положительно отбился от рук.

— Представляете, — делилась подруга, ища сочувствия и поддержки. — Опять нанял новую секретаршу! Приходила я на неё поглядеть… Ну, на морде б…ской всё у неё написано! Знаете, этак-то на носочках вбегает: 'Андрей Алексеевич, вам кофе со сливками или как вы любите?' А сама глазами своими на меня — луп! луп! И вижу, как счётчик в них заработал! Тут же меня раздела, обмерила, возраст счислила, целлюлит оценила… И вижу, морда этак у неё прямо на моих глазах хитреет! Уже решила, что она с моим делать будет!

— А ты что? Сцену ему не закатила? — спросила Вигги.

— Да Кикваркин же тоже — тот ещё жучила! Выслушал, поулыбался снисходительно… Потом обнял и говорит: 'Она-де — просто работница. Он-де её не сам подбирал, из агентства прислали. Хорошо, дескать, вышколена, дело своё знает. А что внешность — так это ему для презентационности так надо!' И что тут ответишь?

Зато какой секс, девочки, у нас потом был! Он так доказывал, что я у него единственная и любимая, что прямо натёр мне всё там…

Все трое захихикали.

* * *

Ленка давно мучилась со своим мужем. Тот был повеса в самом настоящем смысле слова. Жуир. Игрок женщинами и деньгами. Как уж там он создал свою мобильную империю, понять было трудно. Появилась она как-то в одночасье. Вдруг, буквально за полгода, у всех метро в Москве появились его павильоны-магазины, где можно было купить мобильник и оплатить услуги связи. Откуда на это так быстро и в таком количестве появились деньги, было неизвестно. Ленка тогда ещё замужем за ним не была, а по поводу прошлого ни делиться, ни выспрашивать в их кругах было не принято. Злые языки поговаривали, что Кикваркин выиграл большую сумму в казино — настолько его поведение не вязалось с большим бизнесом.

Правда, Анастасия считала эту версию дурацкой. Она сама любила иногда оторваться в 'Голден Паласе'. И прекрасно знала, что по крайней мере в России никто не позволит выиграть крупную сумму. По-настоящему крупную. Бизнес-империю на это точно не построишь!

Став магнатом, Кикваркин от прошлых привычек не отказался. Ленка, как-то раньше срока вернувшись из Канна, застала у него целое лежбище проституток. 'Да ладно, — не стал изворачиваться муж, — я же тебя только люблю. А это так — плоть потешить, гормоны слить…' И потащил её в постель, распорядившись своему водителю — такому же оторве — расплатиться с девками и выставить их вон.

Проблема Ленки заключалась ещё и в том, что она сама являла собой классический пример 'секретарши с интимом', сумевшей повесить на своего шефа-любовника золотое колечко.

Случилось это два года назад. К Кикваркину её устроил отец, какой-то большой генерал. По блату, естественно: кто-то там от кого-то зависел по каким-то мелким услугам. И генерал попросил устроить дочку, старшекурсницу университета управления. На лето, на практику. Та немного посидела менеджером в службе продаж. Потом Киваркин её приметил, перевёл к себе. Помощницей по какому-то там сектору.

Ленка всегда говорила, что это было чисто деловое повышение: дескать, шеф просто приметил её способности быстро решать сложные вопросы. Да и папа-генерал изначально предупредил, чтобы никто её дочку и 'пальцем ни-ни!' Но как бы то ни было, однажды помощница понадобилась шефу на переговорах в Финляндии — и понеслось.

'Я держалась, как Анка-пулемётчица!' — с жаром рассказывала потом Ленка. Но перед обаянием Кикваркина, когда он положит глаз на представительницу противоположного пола, не могла устоять ни одна девушка. Ленка тоже — как она говорила, 'растаяла'.

По её словам, они провели несколько безумных дней в Хельсинки, хотя эта полудеревенская столица соседней страны мало располагала к раскрепощению. Кое-как завершив переговоры с финской фирмой, Кикваркин отменил ряд дальнейших встреч и…

'Это было ослепительно, девочки! — закатывала глаза Ленка. — Особенно для меня, девчонки совсем!'

Вот по поводу последнего скромного заявления Анастасия позволяла себе внутренне усмехаться. Подруга её была кем угодно, только не простушкой. Собственно, потому они с Вигги, пожившие тридцатилетние женщины, с этой 'малолеткой' и сдружились — на общем фоне миллионерских жён она отличалась интеллектом и воспитанием. А уж то, как она вышколила свою горничную, для них служило недостижимым, к сожалению, примером.

В общем, 'девчонка совсем', похоже, очень хорошо знала, что с ней будут делать в Финляндии. И когда сначала возникла беременность, а вместе с нею — и видение генерала, который захочет спросить про 'ни-ни' и 'палец', -

— тут-то бесшабашный Кикваркин и предпочёл лучше обзавестись колечком, нежели проблемами с генералом-партнёром…

Но и жизнь свою прежнюю изменил не радикально. Чем немало донимал Ленку, которая в каждой новой секретарше мужа видела соперницу.

Особенно её угнетало, что тот был категорически против заключения брачного договора. Причём доводы приводил совершенно банальные: 'нашему браку ничто не угрожает', 'девки — это фигня, не бери в голову', 'главное — любовь, а не бумажки'… И главное, коронное: 'Да ведь я же тебя вечно любить собираюсь!'

Что было с этой демагогией делать, Ленка не знала категорически. 'А вдруг ты меня бросишь?' — этот вопрос разбивался о железобетонное: 'С чего ты это взяла?'

Ленка давно собиралась подключить к этому вопросу папу. Но тот в ходе продолжающегося усиления Кикваркина свои позиции потихоньку терял, становился всё менее значительным. Так что тесть в последнее время больше встречался со 'связистом' на даче да на рыбалке, где разговор о брачном контракте как-то не завязывался.

Нервничала Ленка ещё и потому, что рядом был пример Вигги.

* * *

Их третья подружка была разведёнкой. Причём совершенно зависела от доброй воли бывшего мужа, сына одного крупного губернатора. Тот бросил её ради какой-то будущей политической комбинации — губернатору надо было породниться с всё решающим местным олигархом. И теперь Вигги жила в Борках на совершенно птичьих правах. Муж оставил ей дом, уехав к себе в область. Но на содержание выделял ей всего по три тысячи долларов в месяц, чего никак не хватало на жизнь. Вигги — собственно Виктория, но она всем представлялась в английском стиле — считалась потому фактически бесприданницей. И шансов на новый удачный брак у неё не было почти никаких. Тем более — для её тридцати лет. Хоть и выглядела она для своего возраста вполне роскошно: стилизованная под англичанку, с короткой, тщательно уложенной прической, спортивная, с плоским животом и вполне ещё упругой грудью.

Шансы сокращали ещё и её истории с мужчинами.

Вигги, при всей англизированной холёности, никак не могла совладать с одним недостатком. Она не умела управлять своим взглядом. Последние годы — а она, по стечению обстоятельств, развелась примерно тогда же, когда Ленка вышла замуж — выработали в ней самый бесперспективный для женщины взгляд: одновременно ищущий и оценивающий. Мужчины, эти самцы, чувствовали Викину заинтересованность в себе на раз — и вели себя соответственно.

Потому она вечно попадала в истории. То с тренером по горным лыжам — большим подлецом, как оказалось. То с совершенно неприручаемым бандитом. Который до сих пор, кстати, не отставал от неё, время от времени наезжал к ней на дом и фактически насиловал. То в поисках защиты от своего бандита она связывалась с 'прибандиченным' же адвокатом. А тот оказывался связан с международным мошенником Симановичем, и Вигги вытаскивал из этих тенет близкий к ФСБ новый любовник…

Словом, у этой женщины никак не получалось найти себе мужчину своего уровня. Те, что стояли на соответствующей социальной ступени, готовы были взять её в любовницы. Но не горели желанием взять замуж. А те, что находились ниже, готовы были сами выйти 'замуж' за неё. Но либо отпадали вскоре после того, как узнавали, что она на самом деле бедна настолько, что сама себе готовит, — либо долго и изощрённо мстили, как тот её бандит.

Сейчас у Вигги был роман с одним англичанином неопределённого статуса. Тот был рыж, поджар, прямоугольнолиц и улыбчив, словно американец. Занимался каким-то крупным брокерством, вытаскивая наши фишки на Лондонскую биржу, и консультировал русские фирмы по IPO за довольно хорошие деньги.

Вигги рассчитывала на то, что англичанину будет меньше дела до её возраста, чем русским. Там, на Западе, как известно, женщины сперва делают карьеру, а уже потом — детей. Годам к 30–35. Зато ему, возможно, захочется иметь русскую жену. Ухоженную, богатую, и с домом, который можно будет продать, если они поженятся и решат уехать в Англию.

О том, что дом ей не принадлежит, Вигги англичанину не распространялась. 'Там видно будет', - легкомысленно отделывалась она от мыслей о будущем. А пока нашла себе какого-то консультанта по биржевому бизнесу, чтобы тот провёл с ней соответствующий курс семинаров.

Как водится, преподаватель довольно быстро оказался у Вигги в постели. И теперь она днём платила ему деньги, а ночью… Ну, понятно.

И при этом старательно убеждала себя, что любит англичанина и изображала себя перед ним манящей недоступной целью.

Что характерно, при этом она оставалась оптимисткой. Верила, что жизнь принесёт ещё небо в алмазах. И периодически пыталась устроиться на какую-нибудь высокооплачиваемую работу.

Настя подчас завидовала несокрушимому оптимизму подружки. Пока та не призналась, что ходит на приемы к психотерапевту. 'А, — сказала тогда Анастасия. — Это не для меня. Чтобы я лежала на кушетке и выкладывала душу постороннему мужику, а он копался в ней своими пальцами? Нет уж, я лучше по лесу погуляю, с природой пообщаюсь'.

'А у тебя, подруга, с ним, часом не того?' — спросила она ещё.

Вигги только округлила глаза: 'Ты что?'

* * *

— Дурёха, — сказала теперь Ленке специалист по мужчинам Вигги. — Делай с ним срочно брачный договор. Рано или поздно какая-нибудь шалава его обязательно охмурит. Особенно, когда до наших седин доживешь…

Все снова хихикнули. Годы, конечно, идут, и в каждой женщине гнездится страх перед неумолимым временем…

Но иногда время можно задержать. Когда с тобой работает диетолог, три раза в неделю приходит массажистка, а лучшие в стране специалисты готовы умело подправить и причёску, и лицо, и фигуру.

Настя сама уже присматривалась к морщинкам в зеркале! И задумывалась о походе в клинику пластической хирургии. Но всё же находила себя ещё достаточно цветущей, чтобы позволить себе не делать этого шага. К тому же категорически против был Витя. И хотя она его поставила на место, заявив, что она одна, и лишь она, является хозяйкой своей внешности, всё же его мнение было для неё во многом обязывающим.

Конечно, из них троих, подруг, девчонки считали самой счастливой именно её.

Её Витька не был донвиваном, как муж Ленки. И — он был мужем, что постоянно подчёркивала Вигги. Более того, он был мужем семейным, и на фоне прочих представителей их высокосветских тусовок — едва ли не домоседом.

Настя подозревала, конечно, что на всяких там 'выездных' мероприятиях у мужа бывают дела с девками из саун. Но, справедливости ради, реального повода для таких мыслей он не давал. А когда он с ней выходил на какие-либо корпоративные встречи-отдыхи-семинары, то видно было, что сауны функционировали вполне себе прилично. А женщины из его фирмы не бросали на её мужа двусмысленные взгляды. На неё — да, на неё смотрели оценивающе. Но и только.

И во время нередких их выездов в свет никто из дам не лез к нему с фамильярностями — а уж фамильярность дружескую от любовной Анастасия способна была отличить на раз. И тем более — с пьяными поцелуями. Так что если и были кое-какие интрижки на стороне, то никаких значимых следов ни в чьём поведении они не оставляли. А раз так, то и нечего было опасаться…

Нет, монахом Витька, конечно, не был. И стойким приверженцем морального кодекса коммунизма — тоже. Женщина никак не была для него другом, товарищем и братом.

Она была — женщиной. Не более. Впрочем, и не менее.

Анастасия хорошо помнила, как он её водил по ночным клубам, когда бизнес с фарфором стал приносить относительно хорошие деньги, и Виктор решил, что может теперь позволить себе насладиться жизнью. Как он там довольно ухмылялся, в том клубе, где всех обслуживали исключительно голые официантки, а в бассейне под потолком плавала не более одетая 'наяда', принимая головокружительные позы! Что было в этом эстетичного, Анастасия искренне не понимала, но относилась ко всему философски и с юмором. Мужики — это особенные животные, у них как минимум половина мозгов между ног сосредоточена.

Эта откровенность её где-то даже радовала: значит, ему нечего скрывать, кроме своих инстинктов. То есть — он любит её.

Правда, любовь их была не безоблачной. И дело было, пожалуй, не в женщинах. Скорее — в происхождении Вити, в истории его жизни.

* * *

Выходец из небольшого рабочего посёлка — одного из тысяч этих 'Им. XXII партсъезда', 'Красных металлургов', 'Профинтернов', где люди рождались и умирали под заводской гудок, а после смены копались на огородике под окном, выращивая картошку на зиму, — он и нравы впитал соответствующие.

Отстаивать себя в драке мальчишки начинали едва ли не с пелёнок — и он тоже быстро освоил жестокую русскую уличную драку. Пару раз, подвыпив, рассказывал в компании, как это — когда парни с двух враждующих окраин сходятся в драке сотня на сотню. И в ход идут ремни с бляхами, куски арматуры, деревянные колья… Редко когда обходилось без смертных случаев. Но относились к этому философски что сами драчуны, что вязавшая их милиция. 'Мало ли кто там на самом деле ударил; ты был рядом, вот и сходи, отсиди…'

Если курить и выпивать все начинали лет с десяти — то Витька тоже был, как все. Правда, курить бросил в армии. Как говорит, на спор и вообще вопреки общему давлению казармы. Характер проверял.

Хотя что там проверять, с его-то кремнем!..

Не стеснялся он признаться, что и первую девчонку попробовал в четырнадцать лет. Прямо на скамейке веранды детского сада, после бутылки портвейна на двоих. Что ж теряться, если в их простом поселке и девчонки были простые. И сами торопились поскорее ухватить романтики. До того, как выйдут замуж. Потому как после замужества её, романтики, уже больше не будет… А будут дети, кухня, огород, завод, пьяный муж и семечки по вечерам перед подъездом…

Словом, всё это детство сполна давало о себе знать в ходе их семейной жизни.

Конечно, Витя сильно поменялся с тех пор. Он ещё в своем посёлке сумел стряхнуть с себя липкие сети 'пролетарской' жизни.

В девятом классе уехал в Тверь, поступил там в техникум. Хотел — в Москву, но с его поселковым образованием боялся, что не прорвётся. Бросил все другие дела, кроме учёбы. 'Лялек тоже бросил, — добавил он снисходительно. — Мне-то от них одного нужно — быстренько желание сбросить. Чтобы учиться не мешало. А они же все маленькие ещё. В голове вообще ничего, кроме любви, нету. Отчего всякие сопли-слёзы, напряги лишние. Да еще обхаживай её, добивайся…'

Был у Вити один серьезный недостаток — в пьяном виде он способен был пускаться на откровения перед людьми. Не перед всеми — лишь перед теми, которым доверял. Так что ещё в их студенческих компаниях Настя наслушалась историй из его жизни…

Из техникума пошёл в армию. Что мягкости характера тоже не добавило. Время было уже смутное, перестройка переходила в стадию перестрелки, а Витьке как раз повезло оказаться в Нагорном Карабахе. Слава Богу, как он говорил, что ещё — до той поры, когда Советский Союз распался, и русских солдат противоборствующие стороны стали просто отлавливать и загонять в ряды своих национальных армий. 'Но тоже пришлось хватить дозу немереную', - рассказывал муж — тогда ещё, несмотря на весь свой опыт, гордый собою студент, распускающий перья перед девчонками. Что обстрелы по ночам, что нападения на караулы в желании захватить оружие, что разведение враждующих толп, когда камни летят в тебя с двух сторон…

* * *

Она тогда и полюбила его, выбрала из всех за эту изначальную силу. Силу, отточенную затем испытаниями и направленную характером в нужном направлении.

Он один был такой среди других студентов. Кто они там были, в 'Плешке'? Умные мальчики больших родителей, маменькины сынки и папенькины протеже.

За Настей пытались ухаживать многие из них. С подчас весьма 'ценными' родителями. Выйти за них замуж — на всю жизнь подписать самой себе билет в светлое будущее.

Но она буквально 'упёрлась' в Витьку!

И ведь не назовёшь это глупой девчоночьей влюблённостью! Всё она прекрасно видела — и грубоватость его излишнюю, и ухватки деревенские, и замашки диктаторские. И уж конечно — откровенно снисходительное, потребительское отношение к женщинам.

А уж то, что с его поселковым детством и соответствующими родителями и связями весь путь по жизни Виктору придется прокладывать самостоятельно, — это было ясно, как солнышко на безоблачном небе.

И всё же она выбрала его. Сначала разумом. Потом — влюблённым сердцем.

Разум был холоден. Поначалу. Именно он увидел в интересном старшекурснике надёжную основу для будущего женского бытия. Именно он спланировал, как правильно вести себя, чтобы заинтересовать избранника. Но он же стал вскоре предателем, и отирался где-то позади, прячась в тень, едва только сердце начинало распоясываться при виде любимого.

Нет, поправила себя Анастасия, конечно, не совсем так всё. Сердце-то сердцем… А вот тело… Тело становилось горячим, когда они оказывались рядом. Оно не хотело слушаться ни сердца, ни мозга. Оно хотело этого мужчину — и всё! И не желало слушать резонов…

* * *

Так они ехали и болтали о тем, о сём, пока Вигги вдруг не взвизгнула, увидев магазин у дороги:

— Ой, девочки, у меня же гости сегодня вечером! Из Франции. А в доме — ну прямо шаром покати! Давайте остановимся, закажу что-нибудь…

У магазина этого всё и случилось… И случилось как-то глупо. Как на базаре.

Хотя, собственно, на базаре и было. Бывшем, правда. На месте универсама, около которого Анастасия завела на стоянку свою машину, когда-то, говорят, располагался колхозный рынок. Бабки с луком стояли.

Закупились по мелочи. Вигги заказала на вечер живого карпа, которого при ней отловили и пообещали сделать 'пальчики оближешь' через пару-тройку часов.

А когда три подружки выбрались из магазина, Анастасия обнаружила, что к своей двери водителя пробраться не может просто физически. Кто-то поставил машину правым боком так близко к её дверце, что не то что сесть на сиденье — пройти к ней оказалось невозможно. Чтобы выехать со стоянки, надо было забираться в автомобиль через правую, пассажирскую сторону.

— Хрена се, — высказала мнение Ленка, не считавшая нужным стесняться грубых, но экспрессивных, как она это называла, выражений. — Хрена се, хамство.

Да, тут, рядом с 'Царской охотой' такая наглость встречалась редко. Во всяком случае, Настя о таком никогда не слышала.

Что же делать? Ждать, когда из магазина появится хозяин? А время в клубе уже заказано…

Машина была роскошной. 'Ауди А6' этакого бьющего в глаза алого колёра. Причём видно, что новая, последнего года. Не крайняя крутизна, конечно, но явно тачка от богатого человека. По отделке видно. Или, скорее, богатой дамы.

Под передним стеклом изредка вспучивалась красная искра. На сигнализации стоит.

Настя подумала и легонько тронула машину пальцем.

Ноль реакции.

Тогда она её качнула сильнее.

'Ауди' мявкнула два раза и замолчала.

— Сейчас выйдет хозяин, — уверила оптимистка Вигги.

Они подождали минуту в молчании.

— Не, ну есть же люди-скоты, — удивилась Ленка.

Подождали ещё.

Анастасия чувствовала, что внутри неё всё больше закипает злое чувство.

Она ещё раз качнула машину, на сей раз сильнее.

Та опять мявкнула, мигнула фарами и замолчала.

Хозяин снова не вышел.

Стоять так было глупо до невозможности. Справа, по Рублёвке, проезжали автомобили. На троих женщин оглядывались немногие прохожие.

— Так, — сказала Настя решительно. — Я иду в магазин и вызываю администратора. В конце концов, это их стоянка, пускай они и наводят здесь порядок.

— Погоди, — отозвалась Вигги, за это короткое время прошедшая эволюцию от оптимизма до мрачной решительности. — Сейчас мы его сами вызовем. Хозяина этого, хама.

И она сильно ударила ногой в 'лодочке' прямо по дверце чужой машины.

Та буквально взвилась от возмущения. Завизжала сигнализация, замельтешили огни. На сей раз покушение явно было воспринято серьезно — 'Ауди' буквально зашлась в крике.

Насте стало на миг не по себе. Вот выскочит сейчас какой-нибудь урод, так греха с ним потом не оберёшься…

Выскочил не урод. Напротив, весьма миловидная дамочка. Которую, правда, несколько портил слишком широкий, хищный рот. Впрочем, этот недостаток скрадывался хорошей косметикой и довольно-таки изящно подобранным ансамблем от 'Дольче Габано'.

Дама подлетела к 'Ауди', уже заранее раскрывая в крике рот и глупо протягивая вперёд руку с пейджером.

Но крика пока не было.

Видно, забыв, что собиралась кричать, владелица 'Ауди' быстро перекрестила взглядом всех троих. Как типичная жительница Рублёвки, не забыла мгновенно пробежаться по нарядам.

После этого на миг остановленная реакция снова включилась.

Глаза дамы выпучились, грудь начала расширяться, набирая воздух.

— Какого… — грубо выплюнула она визгливым голосом. — Какая сука тут машину трогает?!

Вот уж чего Настя не ожидала! Она стояла, как оглушённая. Ну, понятно, что человек должен был выбежать на визги машины встревоженным. Может быть, испуганным. Но с другой стороны, он же должен был знать, что сам поставил автомобиль неправильно, мешая другому водителю. Значит, должен был как-то смущаться… нет, пусть не смущаться, тут стеснительных мало. Но как-то учитывать, что виноват?

Вместо этого дама с хищным ртом — а молодая, моложе Ленки! — ни секунды не переживая, обругала их матом, да ещё продолжила орать в том же тоне и в тех же выражениях.

Видно было, что она стесняться вообще не привыкла.

— Э… Э! — попыталась втиснуться в этот поток Ленка. — Ты посмотри, куда ты машину поставила, образина!

— Что-о? — взвилась дамочка. — Кого ты образиной назвала, тварь?! Да я сейчас тебя в пыль сотру! Я сейчас своим охранникам звоню!

— А, стерва! — определила задорная малолетка Ленка. — Как машину свою драную ставить, как попало, так ты здесь первая! А как чего — так тут же охранникам! А я, блин, щас своим позвоню и что?!

Противница аж задохнулась.

Ленка воспользовалась тактическим преимуществом:

— Короче, убирай отсюда свою тачку, и мы инцидент считаем исчерпанным, — веско проговорила она. — И чтобы больше ты нам под ноги не попадалась…

Из магазина появились охранники. Но желания вмешиваться в разбирательство между злющими тётками они не выказывали, предпочитая наблюдать, чем закончится дискуссия.

Дамочка обратилась к ним с визгливым воплем:

— Что вы там стоите, олухи! Вы не видите, что мне угрожают? Зовите милицию, тут нападение!

Охранники переглянулись, но с места не двинулись.

Настя попыталась утихомирить страсти.

— Простите, — проговорила она мягко. — Вы же видите, я даже не могу сесть в свою машину. Вы просто перекрыли мне дверь.

Дама открыла рот, и Анастасия торопливо добавила:

— Пожалуйста, отъедьте чуть в сторону, и я уеду…

Оппонентка, однако, на мировую идти не собиралась.

— Где хочу, там и стою, — заорала она с новой силой. — Надо самой лучше машину ставить. А то растопырилась тут на пол-стоянки!

Машинально Анастасия взглянула на колеса своей машины. Все четыре строго стояли в пределах обозначенного двумя полосами прямоугольника.

Тут снова вмешалась Ленка. Она метнулась к Настиной машине и быстро вернулась, сжимая в руке железную скобу — из тех, которым скрепляют бревна в срубе. Отличительная особенность — два острия.

Это Витя её вооружил таким средством самозащиты, когда однажды она ему пожаловалась. Ну да, на похожую же ситуацию, когда была вынуждена сносить совершенно оголтелую нецензурщину от какого-то небритого кавказца! Только то было давно, ещё когда она сама на 'Ауди' ездила, той, серой. 'Ты у меня девушка решительная, — сказал ей тогда муж. — Сама ею не размахивай. Но удержать народ на расстоянии, пока вызываешь меня и милицию, сможешь. Только бей не людей — не попадёшь, да и уголовка, — а машину'.

Хорошо ему было говорить! А она, Анастасия, ни разу эту штуку и в руки-то не брала! Зато вот Ленке рассказала — и зря! Зря!

Зря!

Уж неизвестно было, откуда подружка её научилась таким ухваткам. Но она медленно начала подходить к злобной даме, нехорошо ощеряясь и легонько помахивая своим оружием.

— Э! — раздался голос от двери магазина. Впрочем, голос был неуверенным.

Ленка не обратила никакого внимания.

Неотрывно глядя на покрывшуюся багровыми пятнами хамку, она раздельно проговорила:

— Ты. Стерва. Быстро села в свою таратайку. И. Очистила пространство. Иначе вот эти острия. Пройдутся. По твоему. Лобовому. Стеклу. И морде.

Дама заметно смутилась. Более того, возникло ощущение, будто она сдулась. Как мячик, налетевший на гвоздь. Замолчав на полузвуке, скандалистка споро отошла к своему автомобилю и исчезла в салоне. Видно было, как нажала кнопку блокировки дверей.

Ленка продолжала к ней подходить.

Приблизившись к красному капоту, она медленно, даже картинно — картинно, точно, определила Настя — начала отводить руку со скобой, словно для удара.

Дама выхватила ключ и со второй попытки воткнула его в замок зажигания. Под капотом хрюкнуло и взревело — их противница явно нажала на газ, забыв включить передачу.

Ленка продолжала нехорошо улыбаться, держа руку со скобой на отлете.

Наконец, стервозная дама справилась с ручкой переключения, её 'Ауди' взвизгнула покрышками, подалась назад и выкатилась с площадки перед магазином. Последнее, что увидели три подруги, было бледное лицо женщины и её разинутый в неслышном крике рот.

Настя перевела дух. Всё прошло как-то настолько быстро, что она даже не успела проявить хоть какую-то реакцию. И в то же время сцена эта продолжалась так долго, что казалась едва ли не бесконечной.

Во всяком случае, передумать и перечувствовать за эти недолгие мгновенья Анастасия успела необычайно много.

Здесь было удивление — уж больно неожиданно повела себя дама.

Было и потрясение — от того, что устроила Ленка.

Был стыд — взрослые женщины, а чуть драку не устроили на потеху толпе.

Она бросила взгляд на вход в магазин.

У него никого не было.

Лишь выходил какой-то представительный мужчина с двумя пакетами в руках. На девушек он внимания не обращал.

И ещё было в глубине души Анастасии какое-то холодное, сосущее ощущение. Словно ступила она на скользкий утёс, где в любую секунду можно ожидать, что поскользнёшься на льду и рухнешь в пропасть…

Х.6.

Поезд суматошно перебирал колёсами по стыкам рельсов, словно хотел поскорее их пересчитать и записать в бухгалтерскую книгу. Или засомневался, правильно ли сосчитал их на пути в Москву, и сейчас бежал назад, в Калининград, чтобы ещё раз сверить результаты.

Антон лежал на верхней полке, положив голову на кулаки и глядя на пробегающий за окном пейзаж. Плоская земля Белоруссии поворачивалась перед поездом, словно большая карусель — с быстрым мельканием столбов и придорожного кустарника прямо перед окном и всё более медленным разворачиванием по мере удаления от железной дороги.

Антон любил ездить на поезде. Ему нравилось смотреть на пролетающую назад незнакомую жизнь по ту сторону окна, его завораживали по ночам уплывающие назад огоньки, успокаивал этот неумолчный глухой перестук колёс под полом. Он любил забраться на верхнюю полку, чтобы, почти отрешившись от других пассажиров, смотреть наружу. И улетать мыслями в эти бесконечные пространства и жизни, что существовали там, вне него…

И особенно он любил ездить вот так к бабушке, в Зеленогорск, в этот странноватый, но милый городок на берегу моря. Там ему становилось легче, там он успокаивался душевно. И успокаивался его организм…

Хлюпнула, отъезжая, дверь. Проводница принесла чай.

— Эй, парень, — по-свойски спросила она. — Ты к чаю печенье будешь?

Антон не успел ответить.

— Будет-будет, — добродушно прогудел снизу попутчик, похожий на классического киношного физика: дядька в бороде, свитере и очках. — Мы сейчас с ним хорошо чайку поцедим.

Дядька был смешной. Это Антон определил ещё в первые минуты после посадки. Он был добродушен, уютен и именно типичен. Словно младший научный сотрудник, оторвавшийся от синхрофазотрона и собирающийся взять в руки гитару самодеятельного барда. Этакий Али-Баба атомного века.

Он быстро сдружился со всеми попутчиками, в том числе и с четырнадцатилетним мальчишкой с верхней полки. Был лёгок в общении, но не навязчив, весел, но не весельчак, открыт и располагающ к себе, но не прост. Ой, не прост!

А глаза были внимательные…

— А соседи ваши? — поинтересовалась проводница.

— А соседи, думаю, пьют в вагоне-ресторане напиток того же цвета, но покрепче, — ответил 'Али-Баба'. — Но вы оставляйте на их долю. Мы сами выпьем, если не хватит.

Антон внутренне пожал плечами. Как-то так получилось, что он уже как бы и обязан сесть за столик с этим тёплым дядькой. Хотя чаю, в общем, не хотел. А печенье 'паровозное' есть побаивался, опасаясь вновь за свой живот.

6

Психологические проблемы, психические срывы возникают обычно у людей, определённым образом к этому 'подготовленных'. Нет, они не больны. Их нельзя назвать шизофрениками. Каковым, скажем, моя мать во время ссор часто обзывала отца. И была не права. Отец как раз был целен. Его было не слишком просто вывести из себя. Но если уж это получалось, то он мог быть поистине неудержим в гневе.

Одним из самых запомнившихся впечатлений детства стала очень бурная, едва ли не на грани физического воздействия, ссора родителей. Начала её я не застал — видно, началось всё, когда я был в детском саду. По малости лет и общей беззаботности я тогда так и не понял, что мать была уже сильно 'на взводе', когда вела меня домой. А там — словно маховик начал раскручиваться. Сначала медленно и тяжко, затем всё быстрее и быстрее, с нарастающим визгом и энергией. Пока от его мощи не начинают идти трещинами стены…

Повода я, конечно, не знал. Да и позже не узнал. Я помнил лишь, как отец сначала отмахивался от маминых слов. Потом начал на них отвечать. Сначала тихо, пытаясь её успокоить. Затем всё более и более раздражённо. Пока тоже не перешел на крик. Видно, речь шла о деньгах, о малой отцовой зарплате. Которая, по мнению мамы, была именно слишком мала, чтобы отмечать её получение с друзьями… Но закончилось дело тем, что отец попросту вытащил из кармана этот набор красненьких десяток и в ярости разорвал их прямо перед мамиными глазами.

Всё, маховик достиг крайних пределов. Мать завизжала, как раненая, и набросилась на отца с кулаками. А тот отшвырнул её на диван, кинулся в прихожую за пальто — кажется, была зима, — ужасно хлопнул дверью и ушёл в темноту парадного.

Мне тогда казалось, он ушёл навсегда. И навсегда остались в его памяти эти клочки красных бумажек, которые разлетелись по комнате и лежали на полу, словно символы разорванной счастливой жизни.

Смешно, но впоследствии я всегда недолюбливал эти советские червонцы с красным профилем Ленина…

И именно после того дня начались мои проблемы с болями…

Долго никто не мог понять их происхождение. Поскольку они гнездились, словно змеиный выводок, в основном в животе, то именно там и искали их первопричину. Называлось всё — и какой-то желудочный грипп, и язва, и печёночные заболевания, и катар — это слово было вообще модным тогда, и им накрывали любое непонятное явление, словно залпом гранатомета. Хорошо, что ВИЧ был тогда ещё неизвестен, а то бы и на него проверяли…

Не счесть, сколько раз мы лежали с мамой в больницах. Я запомнил лишь, как в Филатовской, знаменитой, доктора и профессора тоже никак не могли придти к общему мнению. Покуда один седой дедушка, похожий чем-то одновременно и на Доктора Айболита, и на снеговика, не сказал задумчиво:

— А может, это у него психосоматическое? У вас в семье всё нормально? Не ссоритесь сами, ребёнка не бьете? — обратился он к матери.

Та яростно поднялась на борьбу за честь семьи, горячо убеждая, что всё у них хорошо. Что муж — достойный человек, а за Антоном следят и ухаживают. Игрушки покупают, в детский садик водят…

Доктор смотрел на неё задумчиво и всё переводил взгляд на меня, я кивал — хоть и обманывала хорошего дедушку-снеговичка… -

— и слово это: 'психосоматическое' — запомнил.

Хотя, естественно, не понял его смысла.

Обиднее всего было, что эти проблемы мешали жить полноценной детской жизнью. Уже в школе перестали брать в футбольную команду, поскольку меня могло скрутить вдруг посреди игры. Развивалась общая физическая ослабленность, из-за чего я уже сам стал побаиваться игр со сверстниками. Скажем, просто не догонял их в салочки. А водить старшие мальчишки заставляли до конца. Иначе выписывали 'штраф' за преждевременный отказ от своей роли — серию весьма болезненных щелчков по лбу.

А постоянное ожидание новой боли, постоянная зацикленность на собственном организме приводили и к большим трудностям в общении. Кому был интересен повёрнутый на себя нытик, который не в состоянии поддержать обычные мальчишечьи забавы?

Я стал много сидеть дома. И в продлённой группе предпочитал, сделав уроки, не бежать на двор школы, а сидеть и читать. Или рисовать. Увлёкся лепкой, причём стал создавать целые армии пластилиновых воинов. И с ними разыгрывал настоящие сражения. В основном, из истории 1812 года.

Получилось по поговорке: нет худа без добра. Я компенсировал свои недостатки запойным чтением, гигантским интересом к истории и иностранным языкам. Уже позже, классе в седьмом, самостоятельно, по самоучителю, изучил французский. Как уж там с произношением были дела — понятно: уже в вузе преподаватели хватались за голову и корректировали буквально каждый звук. Но я добился главного: мог читать мемуары французских генералов 1812 года в первоисточнике.

А родители продолжали ссориться.

Тогда, в случае с порванными деньгами, отец вернулся. Но каким-то озлобленным, готовым всё время дать отпор матери. Дело ещё несколько раз доходило до его уходов — и каждый раз я хватал его за коленки и пытался не отпустить. И это было обычно последним доводом, что его останавливал дома.

Пока однажды и этого довода не хватило…

* * *

Князь Багратион был неуязвим! Он всё сидел и сидел на своём коне и никак не хотел подставлять свою ногу под снаряд.

Вокруг уже были выбиты все солдаты, перед ним и за ним лежали горы трупов. А он всё так же неколебимо возвышался над полем боя с протянутой вперёд и вверх призывной шпагой в руке.

По другую сторону поля битвы также прибавлялось лежащих тел французов.

А это спутывало все планы. Французы не могли из-за упрямого Багратиона продвинуться вперёд, к флешам. Что, в свою очередь, не давало русским возможности совершить положенные им подвиги при отражении вражеской атаки. Багратион мешал всем, потому должен был погибнуть. Но снаряды в него мистическим образом не попадали, и всё сражение шло насмарку.

К сожалению, Антон не мог уморить упрямого генерала специально. Обмен выстрелами между русскими и французами был регламентирован жёстко: по одному выстрелу зараз. А природная принципиальность маленького полководца не позволяла ему промахиваться нарочно. И потому из-за одного лишь везучего Багратиона обе армии несли совершенно неприемлемые потери.

Но генерал был словно заговорённым и продолжал в одиночку держать оборону…

Ему было суждено так и уцелеть в этом Бородинском сражении. В двери захрюкал замок, и на пороге появилась мама. Антон замер над своими солдатиками. Душа упала: мать ненавидела, когда он занимался на полу своим пластилиновым воинством. Она всегда кричала, что он испортил весь паркет, что пройти невозможно от пластилиновых залипучек на нём, что она замучилась чистить за ним пол… Поэтому мальчик старался завершить свои бои до прихода матери с работы. Точнее, до пяти часов, чтобы успеть ещё оттереть действительно — что греха таить — остающиеся на полу следы от пластилиновых солдатских сапог.

Но иногда у матери были так называемые выходы 'в город', когда она выезжала в министерство или куда-то ещё. И успевала уладить рабочие дела пораньше, чтобы пораньше и вернуться и домой.

Уже став взрослым, Антон понял, как дороги ей были эти редкие часы свободы. Той относительной свободы, когда можно было не пробежаться, а пройтись по магазинам. Вернуться на пару часов раньше обычного, успеть сделать по дому что-то, чего не успеваешь за те три-четыре часа вечера между возвращением с работы и отходом ко сну. Наконец, просто полежать в постели, снимая напряжение трудового дня…

Беда была в том, что эта её свобода неизбежно приходила в столкновение с его, Антона, свободой…

Мать работала в закрытом НИИ. Каком — не говорила никогда. Вернее, Антон знал из редких и глухих разговоров — что-то, связанное с прицелами для ракет. Поэтому работа у неё была режимной, строго без десяти восемь она уходила, строго в пять заканчивала. Так что дома её следовало ожидать не раньше шести.

Уставала она — взрослым Антон стал это очень хорошо понимать — страшно. Это у учёных, как их изображали в фильмах про физиков, работа была свободной и творческой. А ей, в её отделе снабжения, заниматься приходилось вещами крайне приземлёнными. При этом всегда — крайне важными и крайне ответственными: любая неправильно оформленная бумажка могла привести — и приводила — к серьёзным последствиям. И серьёзным санкциям.

Он помнил, как пару раз мама плакала, рассказывая отцу о каких-то своих трудностях на работе. Зрелище было очень тяжёлое. Тем более что отец утешать не умел. И вместо того, чтобы просто обнять и приласкать жену, начинал вместе с ней деловой разбор того, что она сделала не так.

Отец у него был начальником среднего ранга — руководителем планового отдела на крупном авиационном заводе. Видимо, поэтому он и не умел справляться с ролью внимательного мужа. Превалировала привычка быть начальником, руководить людьми. И делать всегда ответственные выводы.

Он и по поводу сына делал всегда ответственные выводы. Отчего Антон его очень боялся. Отец умел быть истинно неприятным. Да, это то самое слово. Хотя чисто физические наказания — отец родился хотя и в городе, но в простой, только что переехавшей в Москву деревенской семье, потому ремень считал вполне естественным средством воспитания — были редкостью. Но зато он умел доставлять неприятности и другими способами. Антон не забыл — хотя, став взрослым, простил, — как отец, в гневе за то, что сын никак не может духовно оторваться от старой школы, попросту разорвал попавшиеся ему под руку фотографии их класса. А мальчишке было очень хорошо в той старой школе в старом московском дворе. Школе с традициями, с прекрасными учителями и ребятами. А главное — там были друзья, настоящие первые друзья, с которыми связывают самые первые, самые незабвенные открытия жизни! И было очень горько потерять их снова. Отец словно убил их разом…

То есть Антон, конечно, ни о каких открытиях и жизненных уроках тогда не думал. Просто жил. Несмотря на болезнь. Среди заборов, через которые непременно надо перелезть. Среди строек, по которым непременно надо походить тёмной ночью, наполненной тайнами, опасностями, бегством от охранников. Среди побед и поражений. Среди стычек с мальчишками из соседних дворов. Среди первых разговоров о девчонках, когда на фоне открытого пренебрежения к ним с замиранием сердца представляешь, как подойдёшь к одной из них и, многозначительно прищурив левый глаз, спросишь: 'Ты любишь меня?'…

Господи, как это было бы смешно, если бы он тогда и вправду осмелился подойти этаким образом к Марине Романовой! Можно представить её реакцию! А когда однажды их вдвоём назначили на уборку класса после занятий, он настолько впал в ступор, что не то что на какие-то любовные признания не отважился, но и на её обращения отвечал кратко, отрывисто, едва не грубо! При том, что млел по Маринке с самого первого класса…

И центром всего этого мира была школа, старая, ещё дореволюционная гимназия в том, что теперь называется 'тихий центр' Москвы…

А потом они переехали почти на окраину. И как ни умолял Антон родителей оставить его в школе, не переводить в другую, рядом с новым домом, как ни клялся, что вполне запросто готов ездить каждый день — всего-то полчаса дороги! — решение отца было твердым. И он долго гневался, когда заставал сына в тоске по прежним временам. И пытался изгладить из его памяти дорогие детские воспоминания. Когда он счёл, что фотографии занимают в памяти Антона слишком большой место, воспользовался нежданной, да и несправедливой двойкой сына в новой школе. Чтобы в приступе ярости разорвать и спустить в мусоропровод эти дорогие тому изображения.

Опять же, уже повзрослев, Антон понял: отец на самом деле раскаивался в когда-то так однозначно принятом решении о переводе сына. Новая школа оказалась воистину бандитской. В их новом районе расселили людей из снесённых московских и околомосковских деревень. И здесь жило полно мальчишек, для которых нормой было вытащить деньги из кармана товарища, ударить девочку, спровоцировать одноклассника на драку. Чтобы потом бежать к старшему брату и жаловаться. А тот приходил с парой таких же шпанистых товарищей и не гнушался избиением малолетки… На задах школы почти каждый день шли драки.

Качество образования было соответствующим. Чего стоил только один эпизод, из-за которого Антона невзлюбили в классе! Тогда учительница в полной убеждённости рассказывала, что кит — это большая рыба. А когда Антон имел наглость поправить её, что кит — животное, только живущее в воде, победно оборвала его тезисом, что есть же 'китовая икра'! Антон ещё успел сказать, что икра — кЕтовая… Но был грубо оборван и посажен на место. А после урока ему пришлось отбиваться от сразу трёх одноклассников, возмутившихся, что новичок-выскочка смел поправлять учительницу…

В общем, отец, судя по всему, через какое-то время понял, что не прав был в вопросе перевода сына в новую школу. Но не смел в этом признаться. И прежде всего — самому себе. И эта неготовность, это непризнание суверенитета сына, непризнания факта, что и по отношению к нему отец может ошибаться, приводили к агрессии.

И в семье было только два человека, на кого он мог эту агрессию обратить…

* * *

Позднее я, студент-психолог, специально изучал вопрос психосоматических расстройств организма, даже писал по этой теме диплом. И причина тогдашнего состояния была очевидна: чувство подавленности, беспомощности и бессилия.

Но пойдите, объясните это мальчишке, который в медицине не разбирается, но считает своё состояние постыдным. Расскажите ему про восемь стадий психосоциального развития по Эриксону и их влияние на переживаемый внутриличностный конфликт! Про формирование преневротических радикалов личности у ребёнка и четыре стратегии выхода из базальной тревоги!

Ему просто больно, ребёнку…

* * *

Попутчик стал очень внимателен, когда Антон так и сказал, отодвигая от себя квадратик 'Юбилейного'.

— А что с твоим животом? — спросил он. — Что доктора говорят?

И как ни пытался Антон равнодушно усмехнуться, под этим внимательным взглядом серых глаз он вдруг, почти против воли, начал рассказывать про себя. Про неизвестную болезнь, про прежнюю школу, про развод родителей, про маму и бабушку. Про всё.

Ему вдруг захотелось выговориться. И с каждым словом он чувствовал всё большее и большее облегчение. Словно 'Али-Баба' втягивал, впитывал в себя его повседневную напряжённость, его одиночество и его боль.

…Когда он рассказал всё — или почти всё, попутчик ещё некоторое время задумчиво смотрел на мальчика. Борода его двигалась, словно он что-то катал у себя во рту.

— Да, дружище Антон, — сказал он, наконец. — Кажется, я понимаю, в чём тут дело…

Он посмотрел на мальчика внимательно.

— Знаешь, я ведь и вправду физик, как ты и подумал вначале…

Антон вскинулся.

— Да не волнуйся, — рассмеялся дядька. — Я ещё не читаю мысли. Во всяком случае, не все. Просто у тебя на лице было написано узнавание. А я уж привык, что люди видят во мне киношный образ этакого учёного-шестидесятника. Из модного спора 'физики-лирики', знаешь?

— Да, — ответил Антон. — Я читал.

— Молодец, — серьезно сказал собеседник. — Из тебя выйдет толк. С такими интересами в чтении. Особенно, когда мы тебе здоровьишко подправим… Точнее, ты сам его себе подправишь.

— Как это? — не понял Антон.

— Я тебе не досказал, — проговорил 'Али-Баба'. — Я и вправду физик. Точнее, энергофизик. Только не термоядом занимаюсь, а энергетикой тонких взаимодействий. Это, в общем, не очень интересно для непосвящённых и достаточно сложно, поскольку это уже — глубины квантовой теории.

Занимаясь этим, я однажды заинтересовался сходством между энергетическими и информационными воздействиями. Как бы тебе объяснить это на примере… Вот ты представляешь себе движение частиц? Конечно. Чтобы его ускорить, ты нагреваешь тело, так? То есть воздействуешь на него энергией. А теперь представь себе большую толпу. На трибуне оратор, он говорит. Что — не важно. Факт, что он не воздействует на толпу физически. Только словом, то есть — информацией. А толпа вдруг тоже ускоряет своё движение, 'заводится'. Куда-то идёт, что-то, может быть, даже крушит. То есть, с точки зрения физики, совершает работу. Для чего должна расходовать энергию. И получается, что результат одинаков, хотя для совершения одной работы мы поднесли спичку, а для другой — информацию…

И дальше перед Антоном стал открываться совсем новый мир, мир странных понятий и странных, но тем не менее понятных явлений. Точнее, становившихся понятнее после слов 'Али-Бабы'.

— Современная квантовая психофизика пришла к выводу, что события, происходящие с человеком, являются следствием его информационно-энергетической активности. То есть электромагнитными излучениями, которые генерируются самим человеком, — рассказывал попутчик. — Однако люди, как правило, не обращают внимания на эти тонкости. Поэтому их излучение носит как созидательный, так и разрушительный характер. Вызывая соответствующие явления в жизни самих людей. Провоцируя, в частности, изменения в их собственных организмах. Вот как у тебя. Твои детские страдания вызвали к жизни излучения, которые исказили твою собственную природу, природу твоих биологических процессов.

— То есть я себе внушаю свои боли? — жадно спросил Антон. — Но ведь я не только чувствую себя плохо, у меня организм плохо работает. Врачи говорят.

— Нет, не внушаешь. Твоя психика генерирует такие воздействия на собственный организм, которые вызывают его неправильное функционирование.

— А где этот источник? Что это?

— В каждом человеке есть такой энергетический генератор. В восточной терминологии его называют чакровым механизмом. Можно это называть по-христиански — душой… Словом, это религиозные тонкости, они ни к чему. Это лишь термины для обозначения одного и того же явления. Для нормального человека вполне достаточно понимания того, что у него есть этот самый генератор, и он создаёт потоки этих тонких энергий. То есть электромагнитные вибрации на частотах, которые не воспринимают пока современные приборы.

— Что-то я не понимаю, — пожаловался Антон после некоторого раздумья.

— Это можно уподобить радиоприемнику, воспринимающему те или иные частоты, — пояснил 'Али-Баба'. — Ты же не слышишь радиоволны. Но они после некоторых преобразований создают колебания динамика. И ты воспринимаешь звук. Ты воспринимаешь энергию из окружающей среды, а внутри тебя она преобразуется в некие колебания. В зависимости от того, как мозг эти преобразования диктует. А он диктует, исходя, так сказать, из того, как понимает окружающую обстановку. Если она неблагоприятная, и мозг сознаёт, что изменить ничего не в силах, — он попросту стремится исключить тело из этой обстановки. Стремится таким образом сберечь его — а по факту убивает. А начинается всё с болезней. По сути, мозгом же и напущенных. Через тот самый генератор.

Так вот. У каждого человека есть специальный канал… радиоволна. По которому мозг на подсознательном уровне получает информацию. Не только от других людей. От природы — тоже. И что интересно — от других таких же 'радиоволн', с которыми пересекается в пространстве! Понимаешь? Человек не одну 'свою' волну 'слышит'. Но и от других 'передатчиков'. В том числе не только людей. Такие волны создаёт всё — Солнце, Земля, деревья, животные. Сам Космос. Они, конечно, существуют независимо от нас, они материальны. Но воспринимаем-то мы не их! А лишь их образы. Те самые информационные их сущности, донесённые до нас теми самыми 'радиоволнами'!

Правда, мы не умеем ещё всего этого информационного богатства воспринимать сознательно. На бессознательном уровне — пожалуйста! Вот этот человек нам с первого взгляда нравится, а вот от того мы предпочтём держаться подальше. Мы часто говорим после чего-то случившегося: 'Я так и знал!' Конечно! Только не знал, а подсознательно воспринимал некую информацию, которая позволяла сделать прогноз… который ты, правда, сам не понял. Или интуиция — того же порядка явление.

Антон пытался уложить это в свою голову.

— То есть мы фактически приёмник без детектора? Принимаем всю какофонию мира? Весь шум?

'Али-Баба' восхитился:

— Когда-нибудь ты станешь великим человеком! Схватываешь на лету!

Да, принимаем какофонию. Но только детекторы есть. Более того: очень сильные. Именно поэтому мы фактически никакого информационного шума и не слышим. А некоторых, у кого детекторы как-то ослаблены, и называем великими интуитивистами. И главный детектор — наш мозг. Он пропускает из всего потока лишь то, что — как он считает — идёт на пользу для руководимого им организма. Всякие подспудные сигналы, всякие потайные мысли других людей ему для этой задачи не важны. И он воспринимает в первую очередь лишь то, что видят глаза, слышат уши и так далее. А как только кто-то умеет вот эту 'первую очередь' отключать — тут он и становится экстрасенсом.

Антон скривил губы. Его мозг, получается, сам понаотключал чего-то не того. И теперь его детекторы пропускают не ту информацию, на основании которой включаются боли. С такой понятной и логичной целью — исключить его, Антона, из этого 'неправильного' мира. Так, что ли?

— Примерно, — согласился 'Али-Баба'. — Об этом мы с тобою и говорили в начале. Но ведь и детекторами можно управлять.

У Антона стало вдруг пусто внутри.

— А у меня… можно?

Дядька внимательно посмотрел на него.

— Возможно. Чтобы понять, насколько, надо с тобой поработать. Сначала… Нет, не так.

Что бы тебе сейчас ни мешало, надо знать одно. Человек — действительно создан по образу и подобию Бога. Потому что оба — творцы. Свободные творцы. У человека только инструментов поменьше. Потому что он меньше механизмов реализации первоматерии открыл. И это причина, по которой никто не сможет тебя вылечить…

Сердце бухнулось в желудок.

— …если ты сам не захочешь. И прежде всего — стать творцом. Себя. Для чего взяться за поиск, налаживание, заточку инструментов творца. Которые опять же лежат внутри тебя.

Помолчали. Антон пытался осмыслить то, что он сейчас узнал.

— То есть я должен научиться делать то же, что Бог?

— Только маленький, — ухмыльнулся дядька.

— Возможно ли? Я не то что не Бог — я и человек-то слабый…

'Али-Баба' поглядел на него с хитрецой:

— Человеки — это спящие боги. Их только нужно разбудить.

Помолчал, снова подвигал бородой.

— По крайней мере, тех, кого можно…

— А меня… — спросил Антон с пересохшим горлом. — Меня… можно?

Энергофизик посмотрел на него внимательно и тепло.

— Тебя… Тебя — нужно!

* * *

Удивительно, как чётко я их понимаю сегодня, моих родителей! Если бы и мог их в чём упрекнуть, то, пожалуй, лишь в том, что не ходили к психотерапевту. Конечно, мне уж теперь не узнать, кто внёс больший, кто меньший вклад в тот разраставшийся семейный невротизм. Подозреваю, что и мой вклад был тоже немаленьким. Не много радости от постоянных проблем с болезненным мальчишкой — тихим, но упрямым. Слабым, но впадающим в приступы ярости. И очень, даже очень — себе на уме!

Иное дело, что я… Я был результатом их неумения и нежелания понять и приспособиться друг к другу. И раскрутили маховик взаимных претензий до состояния, когда он не мог не сокрушить семью, всё-таки они. Но это не вина их. Это их беда. Они не понимали, что с ними происходит, что их гложет. Они не слышали друг друга. У всей страны не было тогда психотерапевтов! Она ещё достраивала коммунизм, и все психологические проблемы предлагалось решать запросто: трудовым энтузиазмом — или институтом имени Сербского. То, сколько судеб можно было спасти одним лишь вполне обыденным сегодня разговором с психотерапевтом, просто не учитывалось.

И именно из-за этого, чтобы хоть как-то компенсировать ошибки, сделанные тогда моими родителями и моей страной, я так решительно захотел спасти семью Насти и Виктора. Здесь, на Рублёвке, и без того слишком много жертв собственных и привнесённых неврозов. Слишком много хрустит под ногами осколков семейного счастья, разбитого глупыми изменами и большими деньгами. И потому стоит постараться склеить вновь хоть один красивый союз. А их — Насти и Вити — союз был красив.

И я очень захотел их помирить!

Х.7.

Логовенко возник в кабинете неожиданно. Он так умел. Только что, кажется, не было никого, и дверь даже не открывалась, а вот он уже стоит около неё и роняет скупо-вопросительно: 'Разрешите?'

Начальник охраны Владимирского был кагэбэшником. Бывшим, правда. То есть вышедшим со службы и устроившимся, как обычно пишут в прессе, в коммерческую структуру.

Впрочем, Борис Семёнович был достаточно хорошо осведомлён о порядках в спецслужбах. А потому иллюзий ни относительно прошлой службы Логовенко, ни относительно нынешнего его положения не строил. Кагэбэшников бывших не бывает.

Но это банкира вполне устраивало. ФСБ сейчас в силе и почёте. А он с этой организацией поддерживает отношения вполне предупредительные. Пару раз помогал деньгами неким фондам, которые были организованы выходцами с Лубянки. Поучаствовал и в финансировании дома, как это изобразили, 'для военнослужащих'.

И не жалел об этих деньгах.

А что? С тех пор, как ФСБ нашла себе место в новом общественном организме, созданном на обломках СССР и прежней экономики, претензии к ней могут существовать только у идиотов. Или пламенных правозащитников, чьё горение основательно подпитывается деньгами таких же спецслужб. Только американских и английских. А то и самой ФСБ.

В общем, ФСБ 'вписалась'. А коли так, то она стала общим защитным и аналитическим инструментом для них, нынешней хозяйственной и политической элиты страны. И если чекистам понадобились квартиры — то почему не внести и свой посильный вклад в это дело?

К тому же оно так — и безопаснее. Вон Мишка Хородковский решил, что он теперь — пуп земли. Отказал президенту в просьбе поделиться. На жилье для офицеров, как водится… И где он сейчас? Не только ёжится под знойным читинским солнцем, но и навсегда выкинут из элиты. Из числа тех, кто сегодня выстраивает новое государство. Хорошо выстраивает, плохо ли — а кто в этом деле мастер? — но… но под себя. По принципу: 'Что хорошо для 'Дженерал моторс', то хорошо и для Америки' И наоборот. И если в этом государстве ФСБ играет более чем важную роль охранной службы — то отчего не жить с этой службой… ну, если не душа в душу, то по-добрососедски?

В своём маленьком 'государстве', в банке и наросших вокруг него структурах, сам Владимирский, во всяком случае, свою охрану берёг и лелеял.

Во-первых, деньги на саму организацию службы. Их давал вволю. Берите, сколько нужно. Нет, сперва отбейтесь, конечно, проговорите со мной каждый пункт. Защитите его, докажите, что это нужно. Но если защитите свою заявку, то после этого я над каждой копеечкой дрожать не буду. Не Березовский, чтобы своих же сотрудников кидать. Тот вон свой 'Остров' кинул раз, кинул два, пожадничал на третий — и всё, нет больше Березовского! Слили его собственные же агенты. Плеснули наружу информацию о том, как он высших лиц страны прослушивал. Включая дочку президента. Которая, к тому же, на него и работала…

Не, бессовестный Боря человек, что и говорить…

Это как раз было 'во-вторых'. Во-вторых, Владимирский своих людей берёг и из разных ситуаций старался выручать. Точнее, давал в этом полный карт-бланш тому же Логовенко. Которого прикрывал уже на своём уровне.

За это люди платили ему редкой исполнительностью и… молчаливостью. Из его структур 'сливов' не было. Тем более что в девяностых годах люди в паре случаев убедились, что существует и другая сторона медали. И она крайне неприятная, да…

К этому примыкало третье. Зарплаты. Лишь в немногих структурах работники охраны зарабатывали больше, чем у Владимирского. Верность стражи — величина переменная, говаривал Борис Семёнович, а чтобы она была постоянной, в аргументе должны быть большие деньги.

Это он из истории усвоил.

Правда, и спрашивал он серьёзно. Точнее, не он, а Логовенко. Но тот действовал с его санкции и по его инструкциям.

Кстати, то, что случилось с Ларисой у этого магазина, было по любому проколом службы охраны. Пусть она выехала сама, пусть велела себя не сопровождать, пусть маршрут ограничивался Жуковкой, — всё равно это был прокол. Сегодня над ней занесли арматурину, а завтра? В наручники да на заброшенную лесопилку, выкуп с мужа требовать?

Так не годится.

Поэтому сейчас Владимирский долго и сумрачно смотрел на Логовенко, не приглашая того пройти дальше.

Потом снял очки и начал стучать пальцами по столу, всё так же не отрывая глаз от бледного лица начальника охраны.

Театрально немного, конечно…

Владимирский прервал дробь и с размаху припечатал ладонь к столешнице.

— Ну что, Толя, — произнес он мягким, не внушающим ничего доброго голосом. — Тебе разонравилось работать со мной? Ты стал работать на кого-то ещё? На кого? Я об этом могу узнать?

По лицу Логовенко, начиная снизу, от самой шеи, поползла вверх краснота.

— Отвечай! — рявкнул хозяин.

— Я не понимаю… — начал было шеф охраны.

— Не понимаешь?! — подпрыгнул Владимирский из кресла. — Ты ещё не понимаешь? Ты за свои охрененные деньги, которые я тебе плачу, позволяешь себе ещё и не понимать мои слова?!?

При этом рассудок Владимирского оставался холоден и рассудочен.

Как он подозревал, рассудок Логовенко — тоже. Недоумение и покорность он разыгрывал.

Хотя нет, покорность — пожалуй, настоящая. Ещё бы ему не быть покорным за такую зарплату!

Тем не менее, сцена требовала насильственного продолжения.

— Ты даже не в курсе, что мою жену чуть не убили?

Переборщил. Истерить не надо. Это уже пошла женская экзальтация.

— Я тебя что, только на серьёзные дела нанимал? Проблемы моих близких — это уже ниже твоего достоинства? А арматуриной по башке получить возле магазина — это как?

Логовенко стоял красный, как рак. Он не делал попыток оправдаться, не шевелился, не отводил взгляда.

Краем сознания Владимирский не мог не восхититься школой, которую тот прошел в своей 'конторе'. Как ему один тамошний отставник рассказывал, когда там спрашивают твоё мнение, это означает, что тебе отдали приказ. А когда хвалят — надо ожидать неприятностей. Тот человек знал, что говорил: он застал ещё времена, когда по коридорам Лубянки ходили хрущёвские цековцы с автоматами и чуть не за ноги выволакивали из кабинетов активных людей Берии…

Интересно, что по их шкале означает, когда так орут?

На полукрике Владимирский мгновенно и остановился. И спросил обычным голосом:

— Ну, что делать будем?

Неизвестно, что уж там подумал начальник охраны про эту игру, но цветом лица постепенно сник, выровнялся. Зато грудь чуть расправил и ответил ровно:

— Я уже в курсе дела. Но было распоряжение зря сопровождения не навязывать. От 3 сентября прошлого года. После вашего указания мною был издан соответствующий приказ по отделению физической защиты. Сегодня Лариса Анатольевна сама обозначила свой маршрут как 'только до универсама'. Расследования инцидента я не проводил за отсутствием вашего приказа. И в силу поступившей информации о его сугубо бытовом характере. В связи с таковым характером инцидента разведывательного упреждения не могло быть организовано. Я жду ваших указаний.

Вот собака! — восхищённо подумал Владимирский. И не придерёшься! Нет, школа есть школа, ничего не попишешь!

Не снимая, однако, сурового выражения с лица, вслух он сказал:

— Прошу вас, Анатолий Евгеньевич, выясните все обстоятельства дела. Если конфликт был бытовой, то мне нужно будет только имя зачинщика и его координаты. После этого я приму решение, что делать дальше. Если под видом бытового начался какой-то не понятный нам пока наезд, прошу в этом также разобраться. Цели, заказчики, исполнители.

Расспросите Ларису Анатольевну поточнее, как было дело. Постарайтесь одновременно успокоить её и обозначить явственно, что эта ситуация не осталась без нашего с вами внимания. И что проблема эта разрешается.

Логовенко склонил голову.

— И ещё вот что… — после небольшой паузы добавил Владимирский. — Это выходит за рамки ваших непосредственных обязанностей, понимаю. Но будьте добры, назначьте кого-нибудь проследить за досугами моего сына… Хотя бы на недельку. Что-то он в последнее время не здорово выглядит. Боюсь, не попал ли он под влияние сил, не озабоченных его безопасностью…

Вот ведь! — чертыхнулся он про себя. Всякий раз при разговоре с этим вышколенным охранным роботом я начинаю говорить таким вот высокопарным стилем! Провоцирует он меня, что ли?

— Смету расходов на эту деятельность представьте мне, пожалуйста, к вечеру, я дам распоряжение…

7.

Лариса Владимирская кипела всю дорогу, пока ехала домой после столкновения возле супермаркета. 'Твари, твари, твари!' — в отчаянии извивалось в её мозгу только одно слово. И ещё — что-то неопределённое, но сводящееся к одному простому решению: 'Ну, я вам задам!'

Её редко кто так унижал. Было дело, ещё в школе. Когда она писала записочки с признаниями в любви одному из одноклассников. А он втайне заключил пари с приятелями, что сумеет раздеть её при первом же свидании. И сумел, скотина! Хорошо ещё, на большее она тогда не далась! А в это время приятели его фотографировали их через щёлку двери из соседней комнаты.

Фотографии потом всплыли в школе…

Но ничего, она славно отомстила! Спорщика подстерегли её знакомые ребята. Из шпаны. Из её двора. И поставили гадёныша на такой счётчик, что тот был вынужден сначала едва ли не половину родительского имущества из дома вынести, а затем связаться с перетасовкой наркотиков. На чём и погорел, сгинув в колонию.

Ларисе не было его жалко. Точнее, она и не собиралась его жалеть, ни в коей мере не заботясь о соразмерности проступка и наказания. Зато это было величайшим счастьем — посетить его в изоляторе временного содержания и подарить ему свою давешнюю фотографию с нерезким отображением груди!

Правда, ей пришлось стать 'своей девчонкой' для Витьки, предводителя той самой дворовой шпаны. Но она об этом не жалела. Во-первых, с ним она изведала первые радости настоящего взрослого секса. А во-вторых, получила массу жизненных уроков, которые ей потом не раз и не два пригодились. И прежде всего, это были уроки воли. 'Я хочу!' — это должно было становиться законом не только для себя, но и для окружающих.

И вот теперь она чувствовала себя униженной. Униженной этим коротким страхом, когда та стерва поднимала над ней остриё скобы. Униженной своей собственной спонтанной реакцией — убежать. Своей растерянностью перед силой — она ведь давно привыкла подчинять чужую силу себе.

Именно так она поднялась в своё время в Москве.

Когда дворовый Витька за что-то сел — как раз ко времени окончания ею школы — Лариса отвергла все поползновения со стороны его наследников заменить вожака. И отправилась в столицу. К этому времени она уже знала, что и как нужно делать в жизни. В жизни нужна сила. Эту силу надо кропотливо собирать у себя. Чтобы затем применять её для делания новой силы. И так далее.

Она в этом смысле очень полюбила фильм 'Брат'. Не то чтобы ей близки были эти бандитские стрелялки — хотя они тоже были неотъемлемой частью силы. Но сама идея, что в большом городе сосредоточена большая сила, ей нравилась. Вот только не прав был Бодров. А прав немец. Не слабые все в городе. Просто одни умеют напитываться его силой, а другие — нет. И тогда она их давит, высасывает. Ей же, силе, тоже надо чем-то себя поддерживать. Хотя бы для того, чтобы затем отдаваться сильным.

Более того, приходила к выводу Лариса. Если слишком много сильных, они могут истощить этот источник. И тогда он кончается. И вокруг снова воцаряется слабость. Ей не было дела до политики, но именно этим, убеждена была молодая покорительница столицы, объясняется крушение Советского Союза.

Город потому показался слабым тому парню, которого играл Бодров, что он не приник к его источнику. Хотя ведь давали ему возможность. И с музыкантами он знакомился, и с режиссёрами, и с местными авторитетами-криминалами. Но он всем себя противопоставил, начал со всеми драться. Всех обидел, никого не упустил. Оно бы — тоже правильно. Если бы ставил перед собой цель занять их место около источника силы. А он связался со слабаками, с бомжами кладбищенскими, с трамвайщицей какой-то… С братцем своим недоделанным. Вот и был вынужден бежать из города. А ведь он бежал, бежал…

Лариса ехала в Москву, не формулируя этого тогда ещё так определённо. Эти мысли вообще оформились позже. Когда она уже жила с Ринатом, и они как-то под хорошее винцо лениво косили глазом на телевизор, где как раз повторяли это кино. Вот тогда и зашел лёгкий спор по поводу главного героя. В котором пришли вот эти мысли.

Ринат тогда посмотрел на неё с новым выражением лица, тут же пообещал свести со знакомыми киношниками. 'Тебя вообще пора вытаскивать в общество, — сказал он. — Тут думать не любят, но обожают новые толкования'.

Вот уж что-что, а толкования находить она умела! Именно потому довольно быстро поднялась с места секретарши отдела в газете — 'Ларисочка, вот нам тут писатель Геллер интервью дал, у него, правда, как всегда, словесный понос, но расшифруйте, пожалуйста, и мне на стол положите, я уж сама сокращу…' — до уровня корреспондента. Который сам берёт такие интервью. Хотя даже диплома у неё не было.

Это был обходной путь — через газету. Собственно, цель была однозначна — выбрать себе в Москве мужа с богатством и связями. А дальше уже смотреть, что из этого получится. Можно было жить с ним, если покажется к месту. Можно было развестись через какое-то время и вести жизнь свободной женщины. Умело только надо развестись, чтобы деньги за тобой остались. А можно и жить с мужем, и завести любовника из светской тусовки. Чтобы деньги сами липли — просто в силу связей и общих интересов.

Лучше всего начинать прямо с этих тусовок. Но Лариса была умницей, она сразу поняла, что это ей ничего не даст. Девочки из тусовки — это не более чем девочки для тусовки. Ими пользуются как расходным материалом. Как она, Лариса, пользуется картриджем для принтера. Вроде есть он, служит себе, а как кончается — другой заказывают. А этот, использованный, выбрасывают. И забывают. На тусовках девочек подбирают на одну ночь, максимум — на пару месяцев. Рассчитывать на фантастику — типа, что богатый, молодой, неженатый — этакий Боря Ельцин-внук — влюбится и женится на девочке, по которой прошлось неведомо сколько рук… Нет, на это Лариса не могла и не собиралась рассчитывать.

Доступ 'к телу' богатенького олигарха она должна была получить на равных. А раз это было пока невозможно — где ей было взять столько денег? — то надо было выйти на цель в составе какой-либо уважаемой корпорации. Бандиты отпадали, оставалась журналистика.

Через пятых-восьмых знакомых удалось устроиться в 'Литературку'. Там как раз одна девочка поступила учиться, и оказалась свободной вакансия секретаря. Это, по тогдашним наивным представлениям Ларисы, был уже немалый успех. Вокруг умные молодые журналисты, интеллигентная, но слабая среда, постоянное общение с политиками и писателями… Там она найдёт себе место!

Действительность её планы опровергла. 'Литературка' оказалась уже газеткой загибающейся, чуть ли не умирающей. Зарплаты были маленькие, их задерживали. Уважаемые журналисты из газеты поразбежались. Оставалось либо старичьё, доживающее до пенсии, либо молодые, подающие надежды будущие 'акулы пера'. Вот только Ларисе будущие были ни к чему. Жить нужно сейчас. Был, правда, грех, нравился один, даже отдалась ему как-то, после вечеринки, прямо на полу в чужом кабинете… фу! Но что ей в том сексе? Не ребёнка же от 'будущей надежды' заводить!

С писателями… Тут жизнь тоже быстро показала ей всю её наивность. Писатели по нынешним временам тоже обнищали. Убиваться год над книгой, чтобы получить шестьсот долларов — это надо быть фанатиком. Или сумасшедшим. Или существом с заниженной самооценкой. Которое находит себе сублимацию в изобретении других реальностей, где расписывает себя великим. Как выразился один из них в каком-то очередном интервью: 'Когда я пишу, я чувствую себя демиургом!' Слово-то какое дурацкое! Она даже не поняла, о чём речь, ибо тогда не знала смысла этого понятия. Но посмотрела в словаре и от души расхохоталась. Этот вот, с застывшей на лице печатью импотенции — Демиург?

Словом, серьёзно зарабатывающих на литературе оказалось крайне мало. И в большинстве своем это были подчас пренеприятные тётки, строгающие чудовищные бабские детективы. Так что вариант с писателями следовало отсечь. Что Лариса мгновенно и сделала.

Вообще, она поняла к тому времени, что литература эта, журналистика, телевидение — это всё ерунда. Они — обслуга. Они питаются объедками настоящей силы. Если вообще не тем продуктом, что та оставляет после переработки пищи. А пищей этой настоящей силы была… сама сила. Та самая, которая энергетизировала Москву. Которая собирала вокруг себя деятельных людей. Которая пронизывала жизнь людей деятельных.

Деньги?

Лариса потому и стремилась иметь их много, что всю жизнь её бесило именно это — их недостаток. Когда родители жалко лепечут — или грубо орут, от отчаяния, — что нет денег, неоткуда взять, а зарплату задерживают! Когда тебе не хватает на новую модную юбочку, и ты унизительно пытаешься что-то сшить самой из найденных в древнем чемодане на антресолях еще советских 'ситчиков'. Когда одноклассница рядом с тобой запросто достаёт сотню, хотя вам и надо-то — купить колы за десятку. А у тебя и десятки нет. Есть только монеты, сэкономленные на утаённых от родителей сдачах.

Ларисе до смерти надоело такое существование. И представить, что это будет длиться вечно, до конца жизни, она просто не могла. Лучше удавиться сразу.

Тогда она действительно четко понимала: сила — это деньги. Или наоборот: деньги — это сила.

В конце концов и врага своего тогдашнего она уничтожила через деньги. Но! Но — благодаря себе. Именно она, лично она, смогла настроить эту силу, направить её и использовать так, как это было нужно ей, Ларисе. А не силе.

Тогда она лишь смутно начинала догадываться об истинных взаимоотношениях между силой и деньгами. Но только здесь, в Москве, окончательно узрела подлинную связь.

Сила — не деньги. Деньги в этом раскладе всего лишь инструмент. Сила их использует. Как молоток. Или как ключ. А сама сила… сама сила… это воля человеческая. Это характер.

Те, кто заработал за эти годы перемен, заработали не потому, что им повезло. Везучие быстро всё растеряли. Или их застрелили. А эти — эти заработали не только благодаря везению. И не столько. А потому, что хотели. Имели для того волю. И использовали для того характер.

Они захотели — и стало так, как они захотели.

А ведь характера нужно было более чем много! Поначалу-то вообще война шла! Стреляли на ней, отравляли, в бетон закатывали! Топили в переносном и буквальном смысле.

Так что те, кто не только выжил, но и остался с капиталом, — с ними и сила. И они тоже — сила. И деньги для них — всего лишь инструмент.

И Лариса начала искать пути в эту силу. Журналистика, телевидение — это всё ступеньки. При самом удачном раскладе здесь тоже можно заработать. Какие-то деньги. Незначительные. Которые позволят тебе удовлетворять свои нужды, но… Но не дадут управлять силой.

Что могла сделать она, одинокая девчонка в огромном чужом городе? Секретарша, ставшая репортёришкой?

Да всё! Ведь она была женщиной. А у женщины есть своя сила и свои инструменты для достижения цели. От одного из интервьюируемых она однажды услышала, а потом нашла книжку и сама вычитала фразу: 'Мужчина управляет вселенной, а женщина — управляет мужчиной'. Так и есть. В этом — миссия женщины. А этом её искусство.

И Лариса стала осваивать это искусство управления. Начавшееся, как оказывается, с того первого эскиза в их дворе с по-своему забавным и наивным пригородным бандитом. И закончившееся — или пока закончившееся — на банкире Владимирском. Пожилом и некрасивом дядьке. Имеющем, однако, достаточно силы, чтобы заставлять выполнять свои желания.

К нему Лариса и пошла, едва услышала, как тот подъехал к дому.

* * *

Борис Семёнович брезгливо рассматривал своего сына. В эти утренние часы тот был похож на человека, за спиной которого — тяжёлая работа. Низко нагнувшись, странно накренившись, как будто он противостоит штормовому ветру, Леня плёлся через двор, стараясь не встречаться глазами с отцом. Он выглядел совершенно опустошённым и, несмотря на свою 'униформу' крутого рокера, очень старым.

— Ну? — осведомился отец. — И где же мы были?

— Это было стрессово, — сказал сын после длительной паузы каким-то падающим голосом. Одновременно он попытался гордо распрямить сжатые в кулак пальцы левой руки.

Не получается. Вытянутая рука дрожит.

— Бл…! Да ты посмотри на себя! — окончательно вскипел Борис Семёнович. — Опять нажирался всю ночь? Где, с кем?

Сын попробовал придать своему облику более человеческий характер. Он тяжело поднял голову и мутно посмотрел отцу прямо в глаза.

— Бл… у тебя в доме живёт. Понял?

И аккуратно, стараясь не задеть, шаркающей походкой обошёл его, направляясь ко входу в особняк.

Владимирский с трудом удержался от того, чтобы ударить этого урода. Аж зубы скрипнули. Да что толку? Сынуля сейчас в состоянии полной невменяемости. Что бей, что кол на голове теши…

Пусть выспится. Придёт в себя. И надо срочно решать вопрос с клиникой. Пока не поздно. Где-нибудь в Швейцарии, чтобы режим немецкий, построже. Чтобы ни капли.

А то как бы дело не дошло до чего похуже спиртного, боязливо подумал он. Пока что сын не наркоман, слава Богу — это Владимирский проверил. Но… Ладно, марихуаной они, похоже, все балуются. Всё Голландию в пример приводят. Но ежели это что посильнее, да на фоне алкоголя…

Оскорбление в адрес Ларисы он пропустил мимо ушей. Сын органически не переваривает его новую жену. Ладно бы, любил свою мать! Нет, ту тоже не любит. Но на Ларису просто крысится постоянно. Настолько, что даже обедать вместе не могут. Уж сколько он ни предпринимал попыток организовать что-то вроде традиции тихих семейных обедов по воскресеньям! Была у него идейка устроить впоследствии нечто вроде дворянского салона. Как там? — 'по четвергам они давали обеды, на которые собирались лучшие люди общества'. Вот и тут так можно было бы.

Молодая красивая хозяйка. В углу кто-то тихонько играет на рояле. За столом политики, писатели, артисты. Слава Богу, немало их тут, вдоль Рублёво-Успенского! Журналистов изредка приглашать, лучше западных, художников каких… Чтобы дом стал знаменит, как некий центр нового аристократизма.

Тем более что живёт здесь, в общем, и так верхний средний класс, умом да талантами вырвавшийся за эти годы реформ наверх. И не хватает ему только центра. Чтобы не выскочками-нуворишами себя чувствовать, случайно оказавшимися в элите, а настоящей элитой, с соответствующим досугом.

А то как соберутся в 'Царской охоте' или, там, в 'Кураже' и давай… куражиться. Словно дома им джина да виски мало!

Что ж, он, Владимирский, мог бы такое сделать, такой салон. И Лариса для этого — самая подходящая хозяйка. Тем более что ей — по его просьбе — нашли каких-то давних графских родственников. Графиней означили.

Вот только сын… Он с ней в одной-то семье обедать не хочет! Какой уж тут салон! Не дай Бог скандал закатится, все над тобой же и смеяться будут.

Нет, хватит Лондона! Что-то сынуля там не того, похоже, поднабрался. На полгодика хотя бы в строгую клинику! А там поглядим…

Борис Семёнович и не подозревал, что дела с сыном обстоят гораздо хуже, чем он полагал…

Вчерашним вечером картина была далёкой от рутинной водки, пусть и перемежаемой затяжкой легкого дурмана. На 'Оленьем лугу', участке леса недалеко от Таганьково, он был суперменом, сильным и торжествующим. В одной руке — окровавленный кинжал, в другой…

В другой — ещё трепещущая тушка чёрной курицы, только что замученной до смерти.

Вчера вечером была месса. Церковная служба.

'Чёрная месса'.

У подножия мёртвого, но когда-то очень мощного дуба Леонид и его друзья Пит, Алик и Тим, которые связаны теперь ритуалом братства, построили что-то вроде алтаря. Поскольку накануне шёл дождь, было решено отказаться от обычного костра. И всю сцену призрачно освещали свечи и две керосиновые лампы из 'Леруа Мерлена'.

Тяжесть 'чёрного металла' буквально расплющивает дивидюку. Под всё ускоряющийся ритм музыки тесный круг парней, заведённых виски и гашишем, начинает свою молитву.

Молитву сатане.

'Бог мёртв… Мария, ты, толстая шлюха!.. Иисус, ублюдок!' — голосит Леонид. Это он — проповедник. И первосвященник.

'Люцифер, господин тьмы! — кричит первосвященник в ночь. — Услышь нас!..'

Паства, ускоряя темп танца-молитвы, яростно растаптывает стоящие по кругу свечи. Остаются десять, образующих пентаграмму в центре.

Внутри пентаграммы и проливается кровь курицы…

Лёня не знает, правильно ли они всё это делают. Он-то вычитал о сатанистах сначала в газетах. В Англии об этом часто писали. Но разыскивать настоящих сатанистов, да ещё там, он не решился. Не то место, да и он — не свой. Прошерстив интернет, он, однако, увидел, что в этом культе устоявшихся магических ритуалов нет. Есть лишь некие общие, точнее, общепризнанные принципы. А следовательно, каждый может основать свою организацию. И стать в ней первосвященником. И значит, не надо искать мощные устоявшиеся секты, чтобы проходить там путь, начиная от неофита и так далее, по всем ступенькам. Причём на каждой верхней его, новичка, будут ждать и желать всё меньше. И он — тоже.

Проблема была в том, что Леонид Владимирский, сын одного из самых могущественных банкиров России, панически боялся людей.

Началось ещё в детстве.

Когда отец развёлся с его матерью.

Нет, раньше.

Развод — это уже было следствие той жизни, которую стал вести отец.

Лёня, конечно, не помнил, как сколотил первые капиталы банкир Владимирский. Когда он начал себя помнить, всё было уже в наличии — дом, машины, прислуга, гувернёры. И роль отца где-то там — в новостях по телевизору, в разговорах о политике, в шепотках окружающих. Отца он почти не видел, и был он почти абстрактным понятием.

Однако таким понятием, которое давало ему, его сыну, ощутимые блага в этой, по сию сторону от больших государственных событий, жизни. У мальчика было действительно всё…

Не было только отца.

Тем больше он любил мать.

Правда, она тоже не сильно баловала его своею лаской. Мальчика воспитывали няни, затем — домашние учителя. Затем — несколько классов здесь, в муниципальной школе в Жуковке. Затем школа в Англии… позже уже.

Но мать всё же была рядом, и он тянулся к ней. Как утёнок тянется за первым живым существом, которое увидит после того, как вылупится из яйца. Прислугу любить было невозможно, она и есть — прислуга. А от матери он получал пусть и мимолётную, но нежность. И навсегда сохранил в своей душе восторженное воспоминание о том, как мама читала с ним первые детские книжки…

Лишь позже он узнал, что его мама была уже второй женой отца. А от первой, старой, у того были ещё дети. Уже выросшие и самостоятельные.

Но для него, Лёни, они были не роднёй. Слишком многое их разделяло. И слишком мало было общего. Всего лишь несколько хромосом от отца. Валентин и Юлия. Он их так и называл, по имени, ни разу не заставив себя проговорить слово 'брат' или 'сестра'.

В своём мире он был один.

И мама. Недостижимая, но родная. Как солнце…

И потом, в Англии, все эти годы, он ждал, когда она приедет с очередным своим посещением. Не отец. А именно она. Мама.

И ждал тем больше, чем хуже становились его отношения со сверстниками.

Хоть школа их была вполне интернациональной — любой, кто мог заплатить, будь хоть из самой последней Африки, мог дать здесь своему отпрыску образование, — у Лёни не очень-то складывалось даже с соотечественниками. Какой-то был изъян в его поведении, что не позволяло ему ни с кем сблизиться по-дружески. Он долго пытался понять — что. Но потом бросил эти попытки. И стал просто жить, дожидаясь каникул или визитов мамы. И самыми счастливыми стали первые годы в Англии. Тогда мама жила практически в Лондоне. Совершая наезды, скорее, в Россию, а не наоборот.

И тем катастрофичнее стал для него развод отца и появление в их доме этой молодой дрянной сучки Лариски…

Матери была дана отставка полная. Уходила она сложно, со скандалами и выбросами этих скандалов в печать. Потому отец, по сути, сослал её в Германию. Купив там дом под Мюнхеном, но настрого запретив появляться как в Лондоне, так и в Москве. Под угрозой лишения пансиона.

И оставил сына себе.

Он не запретил Леониду видеться с матерью. Но когда тебе четырнадцать, особо свободно по Европам не наездишься. Просто в силу всяких кретинских бюрократических законов.

Да и денег карманных на это не хватит.

Всё же пару раз за эти два года Лёня её посетил. Вот только испытал чувство разочарования. И охлаждения.

Мать была уже не тем тёплым солнцем, которое он так любил. История с разводом сильно её надломила. Казалось, она всё ещё погружена в неё, в измену отца, в свою обиду, что он предпочёл ей молодую лярву… Отношение к сыну потеряло даже ту мимолётную ласку, которую мама дарила в детстве. Иногда возникало ощущение, что он для неё больше не был её сыном. А всего лишь не очень близким родственником. Человеком, с которым прожили вместе какое-то время, а вот разошлись — и словно и не осталось больше общих интересов. И даже воспоминания не так уже и важны…

И постепенно одиночество Лёни Владимирского стало полным.

Но в то же время в нём мучительно жило ощущение неправильности этого одиночества. Несправедливости.

И он нашел способ быть с людьми.

Надо лишь повелевать ими.

Вот только как?

Самым сильным он не был. Самым богатым — особенно после того, как отец с трудом пережил 98-й год и с тех пор так и не поднялся до прежнего своего уровня, и уровня влияния, в том числе, — Леонид не был тоже. Он не мог стать авторитетным и благодаря своим способностям — откровенно говоря, их особо и не было.

И вот однажды он наткнулся на материал о сатанистах.

Учение их духовного отца в Британии Алейстера Кровли, что 'нет ни одного закона кроме — 'Делай, что хочешь', вдруг нашла болезненно-приятный отклик в душе Лёни. 'Делай, что хочешь' — это и есть прежде всего власть. Но каждый сильный в этом мире неизбежно подчинён другому, более сильному. Как быть с этим? А просто! — служить самому сильному, но незримому. Присутствующему, но не вмешивающемуся.

Богу?

У того есть свои слуги. И у них есть своя иерархия. И у них была не та власть, которая не позволяет себя ограничивать.

Когда его в 12 лет унижали на спортплощадке эти чистенькие, правильные христиане, протестанты и католики, — разве о Боге он вспоминал, бессильно сжимая кулаки?

Нет. Там, где всё шатается и колеблется, где нет ничего постоянного и верного, твёрдо и последовательно доминирует лишь одно — неоспоримо сильная сила, даже если это сила зла. 'Власть — сила — власть' — такова почти что экономическая волшебная формула, так электризующая душу. И стать проповедником власти, которая и без того держит мир в кулаке, — это было его, Лёни Владимирского, путём…

Царство Сатаны придет, папочка!

* * *

Потом, когда я поближе познакомился с этим случаем, феномен ухода в сатанизм Лёни, даже не христианина, кстати, а человека, как минимум, вовсе не религиозного, получил вполне внятное объяснение.

Мы, люди, — немножко звери. 'По образу и подобию' нас если кто и делал… Да нет, никто нас не делал — иначе пришлось бы признавать Творца самого вышедшим из животного мира! Душу в нас кто-то вдохнул. А вот телом и подсознанием мы — плоть от плоти других творений матушки нашей Природы…

Как биологический вид, человек — иерархическое существо. То есть организован в группы, представляющие собой стройные пирамиды соподчинения. И в подсознании нашем именно это представляется порядком и надёжностью. И даже сугубо демократические общества строятся по пирамидальному принципу. Иное дело, что демократия тем от диктатуры и отличается, что там этих пирамид — несколько. И они относительно равновелики и находятся в постоянной борьбе друг с другом. Которая и гарантирует системе динамическое равновесие.

Но тут есть важные психологические особенности. Если власть более высокого по положению лица — доминанта — обладает относительно небольшим потенциалом сравнительно с положением подчинённых — или субдоминантов, — то те его обычно боятся и не любят. Что, собственно, и происходило в отношениях между Лёней и Ларисой.

А уж когда в таких группах у субдоминанта появляется надежда или возможность сменить доминанта на его месте — ею непременно стараются воспользоваться. Например, несправедливость получения доминирующей позиции, или несправедливость поведения на ней, неспособность её эффективно занимать, просто слабость, и так далее — всё это, как известно не только из всемирной истории, но и из собственного опыта каждого, — буквально провоцирует 'угнетённые' массы на восстание.

Собственно, с точки зрения психологической, это одно из объяснений феномена 1917 года — власть доминанта слишком слаба. И слишком неумела. И вот вторые по положению на иерархической лестнице субдоминанты — высшие военные и руководство Государственной Думы — царя и сместили…

Иное положение формирует большое превосходство доминанта. Тут уж особи, стоящие на более низких этажах пирамиды, не думают о смещении лидера. Во-первых, он неизмеримо сильнее. И потому потенциально имеет возможность применить к ним и несоразмерное насилие. Его попросту боятся. Во-вторых, он неизмеримо выше. И потому кажется заслуженно — а значит, справедливо — занявшим этот пост. Его уважают и слушаются. А если он к тому же насилие применяет дозировано и равномерно по всем нижележащим ступеням пирамиды — то во всех из них вполне может снискать себе славу справедливого, великого лидера.

Как Иван Грозный, например.

Соответственно, перенос большей части веса насилия на нижние ступени иерархии делает такого лидера любимцем 'знати', 'элиты'. Обеспечивая её преданность хотя бы из чувства общей для всех опасности снизу. Пётр Первый. А смещение насилия кверху даёт любовь масс и славу народного вождя. Сталин.

Это, если посмотреть в общем.

В семье же банкира Владимирского получилась ситуация, несколько выходящая за обычные рамки. Самовластный, сильный и грозный папа в представлении сына об иерархии слишком сильно опустил вес насилия на его плечи. Плечи самого нижнего в семье существа. Подсознание Лёни тут же завопило под этим грузом. И лихорадочно начало искать выход. Каковых, собственно, два.

Первый — перебросить груз на плечи ещё более низших слоев. Таковыми в его случае стали немногие члены его секты — и несчастная курица, конечно!

Второй… Тут сложнее.

Человек, живя в обществе подвижном хотя бы из-за того факта, что в нём есть смерть, не признаёт законченности иерархической лестницы. Этого ему не даёт сделать опыт. Того назначили начальником, этого сняли, этого казнили на гильотине, того поставили генсеком… А раз система подвижна, то человек подсознательно ждёт и ищет возможности смены 'неудобного' доминанта. И если тот таких возможностей не предоставляет — слишком силён! — то начинаются поиски некоего сверхдоминанта. Под лозунгом 'И на тебя управа найдется!'

В этологии, кстати, науке о поведении животных, известно, что подчас таким 'сверхиерархом' может стать особь и другого вида. Собственно, один из примеров нам всем достаточно хорошо известен — человек становится высшим лидером стаи, например, ездовых собак. Хотя внутри этой стаи существуют сверхжёсткие иерархические доминантные отношения. Но человек тут — 'сверхдоминант'.

Вот и получилось, что в своих поисках выхода из крайне некомфортной ситуации подсознание Леонида Владимирского сформулировало цель — найти 'сверхиерарха'. Которому можно было бы поклоняться без унижения. В котором можно было бы искать защиту. Полномочным — точнее, с особыми полномочиями — служителем которого он мог бы стать.

Сознание, как это водится при его отношениях с подсознанием, взяло под козырек — и вот результат!

Хотя, строго говоря, на месте 'Люцифера' могло оказаться и что-нибудь ещё. Даже не обязательно Бог или другое божество. Некоторые индейцы Америки, скажем, поклонялись водопадам.

Просто так уж сложилась вокруг Леонида жизненная и информационная среда, что водопада возле него не было…

* * *

Борис Семёнович Владимирский откинулся на спинку кожаного кресла. Дела идут. Идут неплохо. Это очень полезно, что он тогда решил 'вписаться' в это дело с ОСАГО. Банк банком, это неплохие деньги, но всегда полезно взяться за оказание обязательных услуг населению. Сбербанк ему не переплюнуть, конечно, — его никому не переплюнуть. Но то, что к буквально вырванному праву обслуживать платежи людей третьим организациям он прилепил ещё и страховую компанию, дело весьма перспективное. Тем более — когда в доле и кое-кто из серьёзных государственных чиновников. Что бы там ни говорили, а в нынешних условиях государственного капитализма такое участие не то что необходимо — оно даже не обсуждаемо. Зимой без дублёнки не побегаешь…

Да к тому же он и сам был в определённом смысле государственным деятелем. Четыре его человека сидели в Думе, один — в Совете Федерации. Он был, таким образом, тоже чем-то вроде лидера политической партии. И парламентской фракции. И именно его люди — то есть и его люди тоже — помогли Союзу страховщиков протащить столь выгодные положения в законе об ОСАГО.

И в РСПП у Владимирского неплохие позиции. После назначения Саши Жохина они даже укрепились. Слава Богу, он еще в 1993 году разглядел в нём, картавом и нудном очкарике, большой политический потенциал. Хоть в те поры его и забивал Сергей Чухрай. Владимирский тогда помог им с деньгами для предвыборной кампании. И потом это отозвалось сторицей. Вся команда быстро пошла наверх, вплоть до Администрации. И Саша Коровин стал представителем президента в Госдуме.

А в ТПП силу набрал Боря Исхаков. Рядом со старым зубром Вымаковым. Ключевое здесь — слово 'старый'. С перспективами Борис человек. Хоть не все его любят.

А дальше само идёт. Пусть журналюги орут о коррупции. На самом деле конвертики с долларами — это так, баловство для фининспекторов. Настоящий бизнес и настоящая власть не нуждаются уже в деньгах как смазке для своих отношений. Всё — на уровне дружбы. Особой, конечно, её разновидности. Когда счёт всё равно ведётся. И если за услугу кто-то предложит большую цену, то дружба будет вынуждена проглотить и предательство…

И тем не менее, мир здешний — достаточно тесный и узкий. Рано или поздно пересекаются интересы каждого с интересами каждого. А раз уж решено, что стрельба и взрывы отменяются, то и приходится действовать соразмерно. Случаев, как с Ваней Кивелиди, больше не будет.

Кстати, о случаях…

Очень интересный доклад представил Логовенко. Очень.

Теперь ясно однозначно — чистая бытовуха. Обычные рублёвские бабы, жутко ревнивые друг к другу, вечно живущие в постоянном соревновании с себе подобными. В этой вечной гонке за лучшей одеждой, за лучшей косметикой. За лучшим телом, в конце концов… Где выигравшим достаются призы в виде состоявшихся богатых мужчин. А проигравшие безжалостно из здешней жизни выкидываются.

Обычные бабы сцепились из-за места на автостоянки.

Борис Семёнович усмехнулся. Да нет, Лариска — милейшая девка, но, конечно, из-за такого случая открывать полноценные боевые действия он не будет. Не хватало ещё славы, что он за бабьим подолом в соседскую свару ввязался. Будто пьяная деревенщина из-за пропавшего с плетня кувшина…

Пускай сама разбирается. Баба боевая…

А вот другая сторона конфликта — это может быть интересно…

Владимирский вызвал помощника.

Костя, человек доверенный, хоть и хваткий. Или наоборот — хваткий, но, в силу того, что Владимирский платит за эту хватку сильно значительные деньги, — доверенный. Пару раз его пытались перекупить — не сумели.

Помощник появился в кабинете почти сразу же. Словно ждал за дверью. Это тоже было одним из его достоинств — чрезвычайная быстрота и гибкость. Для него не существовало ничего выше приказа босса, и ради его исполнения помощник бросал всё. Чем бы ни занимался. Владимирский даже подозревал, что Костя, услышав звонок от него, способен сорваться и с женщины. Во всяком случае, не было ещё такого, чтобы он не ответил по телефону уже после третьего сигнала.

Но в то же время приказ он мог исполнить именно гибко: результат будет достигнут подчас с весьма большой фантазией. В своё время это именно он предложил ход на Вымакова через телевизионщиков. Отчего Березовский — тогда они были в союзе — пришёл в неописуемый восторг.

К тому же помощник изобретательно пользовался подчас весьма неожиданными методами.

— Слушай, Костя, — произнёс Владимирский. — Ты садись, что ты стоишь. Разговор будет небольшой, но и не очень деловой. Почти семейный. Скажи, у нас есть что-нибудь на Серебрякова?

Х.8.

Виктор Серебряков сидел за столом и угрюмо смотрел в последние сводки.

Продажи падали.

И не потому, что люди переставали покупать его продукцию. В его собственных филиалах продажи шли не хуже, чем раньше. В общем, конечно, ибо сезонность в их деле очень ярко выражена. Но в целом тут дела шли.

А вот оптовикам и дилерам словно какая шлея под хвост попала! Начались отказы. Необъяснимые, непонятные. Ребята из внешней службы уже кучу денег на командировочные извели, но серьёзной прибавки реализации это не принесло. Оптовики смотрели честными глазами. И говорили, что они, 'серебряковцы', гонят устаревший модельный ряд, который перестал пользоваться спросом. Что китайский ассортимент рынком отвергается. Потому что благосостояние выросло. И люди стали понимать, что под видом китайского продукта им продают ширпотреб. Вроде давешних китайских же дублёнок.

Дилеры тоже вели себя непонятно. Часть исчезла куда-то. Часть, по их словам, перепрофилировалась. Часть сменила учредителя и опять-таки перепрофилировалась.

Эти явления пока ещё трудно было назвать массовыми. Но цифры — упрямая вещь: некий непонятный мор настиг часть самых эффективных его партнёров. И, несмотря, на в целом не критическое число затронутых переменами фирм, количество продаж упало заметно.

Серебряков, конечно, не забыл слов Владимирского. Несмотря на то, что прошло уже два спокойных месяца с момента их единственной и последней встречи, и никто на него до сих пор не 'наехал'. Ни налоговая, ни защита потребителей, ни ещё что-нибудь в этом роде. Первое, что он перепроверил, это возможность, что за всеми падениями продаж стоит востроглазый банкир.

Но нет. На первый взгляд, видимой посторонней руки — и тем более Владимирского — за всеми этими событиями не прослеживалось. На ребят в Иркутске, например, сугубо местный банк санкции ввёл — действительно с кредитами заигрались. А слияние во Владивостоке, из-за которого ему пришлось лихорадочно искать новый магазин? Тоже как-то само собой у них там вышло.

Словом, закономерностей он не находил. Хотя и чувствовал, что они должны быть. Ибо как-то уж слишком всё по времени близко получается. Слишком много негатива единовременно. Координацией попахивает. Умной.

Но пока суд да дело, пока время заставляло ждать дальнейших событий, которые прояснят истину, в любом случае необходимо было позитивно реагировать на отзывы оптовиков. И каким-то образом пересматривать свой модельный ряд. Просто сидеть и ждать — вообще бизнес потеряешь.

Первым делом съездил в 'гнездо' своё — в Коростень.

Взял с собой Наталью. Вернее, та сама напросилась, когда сказал, куда уезжает. Это было продолжение той темы фарфора в России, которую она — с его помощью! — начала разрабатывать. И на реальное производство съездить ей очень хотелось.

Сначала он заказал было билеты на поезд — это было просто удобно. Фактически ночь — и на месте. Но потом вспомнил про ту ночь в купе с Настей, решил, что не хотелось бы то воспоминание разменивать на два… И сделал заказ на самолет.

В Коростене посидели с дизайнерами, покумекали. Но до чего тут особенного додумаешься? Форму чашки или тарелки особо не изменишь — уж больно определены их 'функциональные обязанности'. Практически всё качество зависит от качества самого фарфора да деколей.

А деколи на Украине делать не умели.

Наталья молодец, со вкусом девка. Несколько весьма дельных советов по эстетике дала. Но решать что-то надо было принципиально.

А что?

Да тут ещё с Настькой какие-то нелады возникают. Обижается на что-то, хотя он, вроде бы, ни в чём к ней своего отношения не изменил. Когда завелась Наталья — чёрт, как-то непостижимо завелась, вроде бы всегда рядом и была… Хотя это он её в постель затащил…

В общем, Наталья в его отношении к семье точно ничего не меняла. Подумаешь, любовница! Да и Настя про неё ничего не знала. Зря, правда, он сразу не додумался самостоятельно билеты в Коростень приобрести. Женька, секретарша, конечно, 'сфотографировала' фамилию журналистки, которая уже появлялась в их офисе. Но он, кажется, убедительно ввернул про то, что уже давно обещал корреспондентке большое производство показать.

Вот жизнь, а! Уже и собственной секретарши стесняешься!

Впрочем, Евгения, когда надо — настоящая партизанка Лара: с её языка ещё ни бита конфиденциальной информации за всю их совместную работу не сорвалось.

Но всё ж не здорово это…

Настю его девки почему-то сразу зауважали. Несмотря даже на то, что попытки той порисовать деколи в составе дизайн-бюро не слишком-то удались.

А может, именно из-за этого. Жена босса на производстве — нет, её лучше уважать на расстоянии…

И тем не менее, что-то не так в последнее время у них в семье. И не до того сейчас, чтобы всерьёз этим вопросом заниматься! Тут все силы на работе оставляешь!..

Может, у неё там неврозы начинаются от скуки? Ведь действительно, в четырёх стенах человек! Завести и вправду, что ли, ребёнка! Настька заикалась как-то.

Надо её к врачам отправить, может, 'даст таможня добро'…

8.

— Как интересно… — протянул Владимирский, глядя на цифры в записке, подготовленной помощником. — Смотри-ка, как он на китайцах вырос… А казалось, бы, рынок стабильный, веками поделённый. То-то я удивлялся, отчего он на чашках-тарелках так поднялся…

И банкир снова углубился в материал, описывающий состояние бизнес-империи Виктора Серебрякова.

Получалась картина любопытная. Серебрякову удалось выделиться из сотен тысяч бизнесменов средней руки не уникальным товарным предложением. Собственно, чего уж там уникального в советском по природе своей фарфоре Коростеньского завода.

Владимирский, как мало кто, точно знал, что в России настоящее богатство можно было сделать только двумя путями. Чистыми спекуляциями — например, землёй вдоль той же Рублёвки. Либо доступом к благословенному источнику приватизации государственной собственности. А хоть Коростеньский, хоть даже бывший императорский, ныне фарфор Пушкинского завода — какие он деньги может дать? Это же крайне узкая ниша рынка. Мелкий потребитель — все эти инженеры, интеллигенты, все эти городские средние слои советского населения, что престижным считали иметь хоть один фарфоровый сервиз, — эти все обнищали в ходе реформ. Им не до красивой посуды было. А те, кто вырвался, поднялся… Те уж во всяком случае не на бывший советский фарфор ориентировались. А на чешский, немецкий, испанский, наконец.

Это банкир тоже в справке прочёл — сведения, хоть и краткие, о положении в отрасли и спросе на продукцию. Впрочем, Владимирский и сам ориентировался в теме. Как потребитель. Специально выезжал пару раз на Франкфуртскую ярмарку. Тенденции посмотреть, к самому солидному и в то же время модному присмотреться. Выбрал английский сервиз — и не жалел.

Владимирский не был чужд высокому вкусу. По делам бизнеса ему, конечно, приходилось встречаться, разговаривать, выпивать с немалым количеством самого разного рода людей. Но всё же с этими… которые в бизнес в тренировочных штанах пришли… с этими он себя никогда не умел заставить сойтись. Хоть кое-кто из них тут же, поблизости живёт… кто жив остался. Солидные бизнесмены, уже и образования нахватались, а культуры…

Хотя нет, культуры в них не хватало.

А Владимирский всё же начинал свою жизнь в интеллигентной, культурной семье. Где, в частности, всегда ценились хорошие, красивые вещи. И сегодня для него одним из критериев отношения к человеку было то, как тот к красивым вещам относится. И в этом смысле Серебряков вызвал у него и симпатию, и жалость. Занимался красивыми вещами. Но занимался бессмысленно. Что это за бизнес — копеечные чашки в Хабаровск поставлять?

Правда, с китайцами это у него хорошо получилось. Особенно то, что сумел зацепить не только Россию, но и СНГ. Эти наглые, но ничего из себя не представляющие лимитрофы сами по себе никому не нужны. Но крови могут подпортить много. То, что Серебряков захватил их рынок, выстроил там сеть потребителей и, соответственно, дистрибьюторов, — это весьма ценно. Это перспективно. Это можно будет использовать.

Вопрос 'как' не возникал. 'Как' отнять бизнес, Владимирский знал в совершенстве. У всех этих самостоятельных продавцов, если они — не прямые магазины от фирмы, всегда есть масса других, побочных бизнесов. А где бизнесы — там и долги. Или кредиты. Или необходимость взять кредиты. Не говоря уже о законных вещах. 'Серых' схемах с поставками. 'Оптимизации' налогов. Обналичке. Всегда есть за что ухватиться.

На совсем худой конец бизнес можно выкупить целиком, как таковой.

Но… Вот тут и подходил банкир Владимирский к вопросу: 'зачем'. Просьба Ларисы здесь ровным счетом ничего не значила. То есть из-за бабьих разборок начать борьбу с посторонним бизнесом — это не цель, и вообще ни к чему. Нет, конечно, лишний раз жену расстраивать тоже ни к чему. В его возрасте уже начинаешь ценить простые телесные радости, а Лариска их доставлять умеет. Когда не расстроена.

Владимирский знал, умом понимал, что именно своими 'расстроениями' она и пытается им управлять. Да что пытается! Если честно, то и управляет. Но в конце концов, требует она сущие мелочи по сравнению с объёмами его… нет, не богатства. Его жизни.

Ну что такое, в самом деле, — уступить ей в ответ на напухлившиеся губки. Когда эта уступка настолько мелка, настолько — на порядки! — меньше его настоящих дел! Наконец, что это рядом с упоительным ощущением власти, которую дают деньги! Не над людьми власти — хотя и над ними тоже. Власти над действительностью, которая гнётся и ломается под напором его воли, подкреплённой напором его денег.

Как это роскошно — вложиться в какой-нибудь бизнес, цены которому на начальном этапе не знают сами его создатели! И потом через эти вложения всё более и более объёмно приобретать контроль над этим бизнесом. Покорять его. Покорять тех, кто его делает! Как это греет — знать, что за твои деньги в конечном итоге выходит эта оппозиционная 'Новая', которая поддаёт огоньку аж самому… Правда, президент — человек жёсткий, конечно. Но через колено ломать уже остерегается. Хватило помучиться с Мишей. Да мы и не задеваем Первое Лицо. А вот пониже кого… отхлестать. И наблюдать за суетой. И знать, что позвонят тебе и попросят утихомирить писак. А тебе в ответ будут обещаны определённые преференции совсем в другой области… И приятно вызывать к себе начальника управления, что курирует его информационные и рекламные проекты. И орать, что тот его подставил. И лишать очередной 'премии', как это по старинке привык это называть Владимирский. И знать, что тот будет орать на внешнего владельца газеты, тот — на главного редактора. А потом какая-нибудь пройдошная журналюшка, известная своей оппозиционностью, какая-нибудь Ладынина, 'неожиданно' напишет что-нибудь, где между обычных её глупостей про 'стрелки осциллографа' проскользнёт пара нужных слов по просьбе нужных людей…

Или дать денег промышленнику, который разворачивает перспективный заводишко. И знать при этом, что человек этот будет крутиться и работать в значительной мере для того, чтобы деньги шли к ему, Владимирскому… а там кредит на расширение, на обновление, на производство нового продукта… И работает человек, работает. На своего банкира.

Любил Владимирский именно это — что люди работают на него. Сознание этого любил, что люди, люди — его пальцы…

Так что не в Лариске дело. Владимирскому уже хотелось, чтобы Серебряков работал на него. Чтобы производство и распространение такого прекрасного продукта, как фарфор, были подконтрольны ему. Чтобы приносили не только деньги — это само собой! — но и возможность управлять, хотя бы и частично, всей этой отраслью.

Постепенно. Начнём с мелкого Серебрякова. А там наложим лапу и на самый Пушкинский завод…

Ибо он знает, что затем предложит изменить в этой отрасли, куда её направить. Чтобы про него говорили: это Владимирский, фарфоровый король, который контролирует отрасль.

С нефтью-газом, с серьёзными производствами нет смысла связываться. Конечно, были деньги Владимирского во всех этих 'вкусных' отраслях, были. Где побольше пакет, где поменьше, но на молочишко в старости хватит. Вот только там не покомандуешь. Слишком сильно всё взяли 'чекисты'. И государство очень ревниво оберегает теперь свои позиции хозяина. Ну, про Мишу, слишком зарвавшегося и решившего, что может отказывать президенту в его просьбе, даже и вспоминать нечего. Кто был Деригаско раньше? Гигантский алюминиевый король, распространяющий свое влияние в энергетику, металлургию, смежные производства. Даже почту под себя подмял! А сколько он на одном толлинге сделал? И кто он теперь? Управляющий, приказчик от имени государства. В собственной отрасли!

Такой бизнес, что и без того как по болоту ходишь, того и гляди провалишься… А теперь ещё и строевым шагом ходить надо. И в указанном направлении. И старшину слушаться, над тобою поставленного… намекнут — и побежишь яйца Фаберже покупать!

А фарфор — он ничей. С одной стороны, не стратегически важная отрасль. С другой — она же является частью потребительского рынка. И если вычеркнуть из рассмотрения всякие коростеньские сервизы для быдла — рынка-то элитарного! Такого, на котором ты всем нужен!

Серебряков — дурак. Развернул бизнес вширь. Пускает тарелки свои в магазины для бедных. Ну, чёрт с ним, не для бедных. Для среднего класса. Так российского же, для которого кредитный 'Лансер' — уже признак состоятельности. А надо сосредоточиться на бизнесе для элиты. Надо стать для неё важным и полезным… в то же время не задевая интересов 'чекистов'.

Хотя, с другой стороны… Опора на растущий средний класс — в этом есть что-то…

Надо подумать.

Нет, с китайцами он молодец, с китайцами он хорошо пробился. Но надо бы ещё и англичан, чехов, немцев через себя пропускать. Удавить всех, кто сегодня с ними торгует. Самому на канал сесть. Серебряков этого то ли не понимает, то ли не в состоянии исполнить. А потому надо бы его ухватить за самые… Тестикулы, вспомнил Владимирский медицинский термин. По поводу вспомнил, кстати. О медицинской операции речь и пойдёт. Об ампутации этих самых тестикул. Чтобы был наш Серебряков сродни евнуху в гареме — управляет, но сам ни разу не… не может. Не опасен, стало быть. Стоит на страже хозяйского добра, которым сам попользоваться не в состоянии.

Надо будет Лариске ещё раз на это намекнуть. Пусть порадует такая будущность мужа её противницы. А с той уж потом девчонка пускай сама разбирается. От имени любимой жены господина…

* * *

За огоньками свечей глаза Натальи мерцали как два лесных болотца под луной. Глубокой тёмной затягивающей зеленью. Лицо казалось матовым и мягким. Аппликация на фоне стены. Романтично.

Наталья любила так. В отличие от жены она умела романтично обставить даже самый тривиальный ужин. Мастерски сделанный полусвет-полутень, неожиданно выставленная хрустальная ваза, те же свечи, ещё какая-нибудь финтифлюшка… Виктор как-то раз даже предложил ей открыть дизайн-бюро 'Романтический ужин' — он готов выделить начальные деньги.

Она посмеялась: 'Не хочу быть злой акулой бизнеса, хочу быть простой пираньей журналистики'. Но он заметил, что с тех пор она стала уже целенаправленно выстраивать свой мини-интерьер в квартире, наполняя её неким новым, особенным смыслом.

Он поднял рюмку 'Егермайстера'. Свет прошёл через хрусталь и тёмную жидкость и расклеился на мерцающие пятна.

Хорошо!

Можно отринуть суетный и суетливый день. Можно забыть о нём. Можно выкинуть из головы всё. Оставить только мягкое кружение 'Егермайстера' в мозгу, да образ этой фигуры напротив. Фигуры в одном бэби-долле, не скрывающем ничего и подчёркивающем все…

— Слушай, — серебристо проговорила Наталья. — А я хочу о тебе написать… Я уже кое-что даже знаю про тебя…

Виктор рассмеялся:

— Плох тот бизнесмен, кто рвётся на страницы печати! В нашей стране такого больно бьют. Да и что про меня можно написать? Там вон у вас артисты со сложными страстями. А у меня чего сложного? Скинулись с ребятами, провернули компьютеры, сняли подвал, провернули ещё что-то, подзаработали… И разбежались каждый по своим бизнесам.

— Э, не-ет, — помахала пальчиком Наталья. — Я, например, знаю, что ты в девяносто первом году путчистов с Красной площади разогнал. Было, признавайся?

Виктор поперхнулся. Потом от души расхохотался.

Наталья надула губки.

— А что, что не так спросила?

Виктор посмотрел на неё хитро:

— Это ты, журналюшка мелкая, решила меня так на интервью спровоцировать? На 'слабо' взять? Фигульки тебе! Не раскрутишь! Ничего подобного не было. Обыкновенную презентацию провели. Фирмы 'Милка'. Кто ж этих долбанных путчистов заставлял именно в этот день свой ГКЧП устраивать? Вот мы их немножко и подвинули…

* * *

На самом деле всё происходило так.

Они тогда… на третьем курсе это было? Ну да, на третьем. Деньги небольшие уже были. Он тогда фирму свою первую открыл. Не бросая 'Плешки'. 'Александр' называлась, 'Защитник мужчин'. Так себе фирма, больше для престижа, всё равно практически всё наликом проходило.

Бухгалтерша у него ещё была… Всё рубли тогда на доллары меняла, в Финляндию потом хотела уехать. Предвидела уже, что ли, что с девяносто второго начнется?

Он её позднее выгнал взашей. Когда ему предложили просто прокачать через свою фирму несколько миллионов, за хороший… очень хороший процент. А эту… Светланой звали… эта пропала. На три дня. Дома нет, а мобильников тогда ещё не изобрели. Вот и прошёл мимо тот платёж, после которого можно было бы уже не работать…

А может, и к лучшему. Кто его знает, какая там засада могла быть, за этой проводкой. Не милиция, так 'братки' бы пожаловали… Может, в самом деле, был нюх у Светланы, что заставил её исчезнуть в нужный момент…

Интересно, где она сейчас. Поручить, что ли, Сергеичу поискать её?..

А путч — что путч? Смешно, но он, Виктор, действительно не дал этим генералам нарушить свои планы. Какую уж там они диктатуру собирались устанавливать, неизвестно, Но он один, студент, тогда их с Васильевского спуска подвинул…

Картинка встала перед глазами…

* * *

Семь часов. Будильник, как обычно с утра, включает радио. В это время всегда передают последние известия, и очень приятно поваляться ещё пятнадцать минут в полудрёме, слушая, чем там занималось этой ночью хлопотливое человечество.

Но сегодня вместо новостей какая-то нелепо-тягучая музыка — что-то, кажется, из очень пасмурного Чайковского. Значит, придётся вставать, крутить настройку — наверняка кто-то из вчерашней компании (а он уже снимал тогда однокомнатную на 'Сходненской') переключил на другую станцию. Но новостей всё равно не передают — везде что-то классическое. Такой и была первая мысль — о перевороте, который устроили отчаявшиеся от наступления рока музыканты симфонических оркестров, чтобы донести, наконец, до слушателей своё искусство.

Но затем включил телевизор — и понял, что попал в точку. Только не музыканты тот переворот устроили…

Диктор с вытянутым и неподвижным, словно у идола с острова Пасхи лицом, читает с экрана текст. Из-под деревянного его голоса с каким-то замедлением докатываются слова: 'судьба родины', 'чрезвычайное положение', 'восстановить порядок', 'хозяйственные связи', 'вооружённые группировки'…

Вот беда-то! А у него как раз на сегодняшнее утро презентация с немцами назначена! Вчера лично ездил в аэропорт, встречал их босса!

Трудно было осмыслить: всё это происходило раньше где-то далеко. В Чили, в Африке, в Польше… А теперь? В голову полезли всякие вычитанные или увиденные по телевизору сцены. Дворец Ла Монеда в Сантъяго, польские солдаты с автоматами на вокзале в Варшаве, танки на перекрёстках…

А презентацию с немцами нельзя было срывать никак! Его тогда познакомили с одним журналистом из 'Комсомольской правды', корреспондентом в уже объединившейся Германии. Тот, имея связи с немецкими деловыми людьми, мечтал стать чем-то вроде моста между ними и Россией. Зарплата зарплатой, а нюх на сколачивание капитала у многих уже проснулся. И Виктору тогда немалых трудов стоило убедить корреспондента, что именно он, 'студент сущий', сумеет организовать всё по высшему разряду. Помогло знание немецкого — и то, что у корреспондента, в отличие от него, особых связей в бушующем море тогдашней частной инициативы ещё не завелось…

Что ж. Поскольку сорвать презентацию теперь нельзя, холодно решил он, будем срывать им путч. А арестуют — посидим.

И выпил кофе.

* * *

Путч путчем, а на улицах особого возбуждения по-прежнему не заметно. Всё те же очереди. Всё те же торговцы книгами. Всё так же народ торопится по своим делам.

Но кое-где, как на Манеже, собираются толпы. Небольшие. Но заметно чувство мрачно-весёлого подъёма. Как и у него.

Он уже обзвонил корреспондентов. По крайней мере, половина обещала на презентацию прийти. Васька Магартумьян, партнёр его тогдашний, тоже отзвонился: нормально, с немцами он встретился. Поёживаются, но ничего не отменяют. Ждут его.

Пока шёл через Манеж, послышалось урчание бронетранспортеров. Крик: 'Танки идут!' — и толпа с подъёмом бежит на звук моторов.

Кто-то командует заворачивать троллейбусы поперёк движения бронетехники. Куда при этом деваются водители транспорта, неизвестно. Похоже, они помогают воздвигать эти импровизированные баррикады.

БМП уже остановлены, и на них забирается народ. Теперь техника может двигаться только через трупы. Кто-то уже вещает в мегафон, кто-то призывает солдат не стрелять, кто-то ревёт мощно: 'Фашизм не пройдет!'. Кто-то уже пишет что-то антикоммунистическое на броне машины.

Эх, некогда поучаствовать в таких событиях! Тем более, что все эти дела приходится обходить по большой дуге — с немцами встреча в гостинице 'Россия', а через Красную площадь не пускают. Зато свободно можно пройти через ГУМ и эти кагэбэшные переулочки дальше.

…Танки упёрлись стволами прямо в силуэт Спасской башни Кремля. Символическое совмещение. Красная площадь ограждена и блокирована.

На Васильевском спуске — милиция. Она перекрывает то место, которое было запланировано для презентации. Васька топчется возле оцепления, что-то горячо служивым втолковывает. Те стоят сумрачно, но упрямо.

Васька оглядывается:

— О! Вот идут организаторы! С немцами!

Виктор подходит к металлическому ограждению и роняет, скупо, но жёстко:

— Старшего!

У лейтенанта, командующего тут солдатиками милицейского полка, при взгляде на него что-то меняется в лице. Он кивает напарнику — займи моё место — и идёт куда-то к собору Василия Блаженного. Через несколько минут появляется с подполковником.

Тот хмуро бросает:

— Чего надо?

Виктор несколько секунд внимательно его изучает. За это время выражение милицейского лица меняется в более любезную сторону.

— Вот что, подполковник, — медленно и веско проговаривает Виктор. — У этих людей здесь — презентация назначена. Задолго до всех этих грёбанных дел с этим путчем. Видишь? — вот это немцы, которые привезли сюда шоколад. Для русских детей. А вон — дети из детских домов, которые должны этот шоколад получить. Их много.

А вон — видишь? — люди, которым очень не нравится этот ГКЧП, этот путч, эти танки и вообще всё, что происходит. Их тоже очень много.

А вон подходят корреспонденты. Которые занаряжены снимать презентацию, но с удовольствием снимут и какие-нибудь другие интересные события.

А они будут, если ты меня сейчас не поймёшь.

А вон, оглянись… — подполковник уже послушен и оглядывается. — Кремль. Там сидит ГКЧП и очень не хочет лишних осложнений. Особенно с участием иностранцев и прессы.

Ты всё понял, подполковник?

— Но…

— Нам много места не надо. Ты нам даёшь пятьдесят метров, и никто из этих людей не пойдёт на Красную площадь. Только наши. Гражданских я сам не пущу. Но ты как хочешь, а презентация должна быть. Или будут осложнения. В том числе и у тебя лично. Ты понял?

Милицейский еще несколько секунд оглядывает собравшуюся компанию. Ежу понятно, не хочется ему слушать какого-то там… Противно гордости. Но с другой стороны… Прямо перед ним группа людей разворачивает сиреневое полотнище в надписью 'Milka'. Стоят дети. Нарядные. Чуть подальше — автобус с чем-то ярким, западным во чреве. На нем написано 'Jakobs'.

Война и немцы.

Подполковник возвращает взгляд к глазам Виктора. Пытается найти в них то ли слабину, то ли какую-то дополнительную информацию. Виктор взгляд выдерживает. 'Будет так или никак' — одна из фраз, которыми он нередко выстраивает реальность вокруг себя.

Милиционер улавливает посыл. Парень молод. Но уже видно, что будет не слишком мудро становиться на его пути. Да и ситуация неопределённая. Чёрт его знает, в самом деле, как к возможному международному скандалу отнесутся власти. Те или эти.

К тому же милиция всегда трусит, когда на улицы выливается бунт…

Подполковник отводит глаза, кивает, отходит в сторону и начинает напряжённо переговариваться по рации.

Корреспонденты его фотографируют.

Милиционер заметно нервничает.

Потом кивает в рацию, возвращается к металлическим заграждениям и приказывает солдатам освободить в них проход…

Виктор остаётся рядом с милицейским начальником. Теперь они — союзники. Ему самому не нужно, чтобы важное событие — его событие! — сорвала группка каких-нибудь буйствующих противников ГКЧП. Они с Василием отсеивают посторонних. Да, собственно, он там, на самой презентации и не нужен. Достаточно слышать обрывки из того, что говорит в микрофон старательная телеведущая:

— …Это название немецкого сорта шоколада… Несмотря на путч, на танки, на запреты, сюда, на Красную площадь, пришли немецкие бизнесмены с подарками для детей из русских детских домов. Идёт презентация, организованная представителем русской фирмы 'Александр' Сергеем Будковым…

— Слушай… А что говорят там… У ваших, — тихо спрашивает вдруг подполковник. — Эти, — кивает он на Кремль, — победят?

Виктор смотрит, как на фоне задранных в небо пушечных дул разворачивается белая на сиреневом надпись 'Milka'. И качает головой:

— Нет…

* * *

Как обычно, трель телефона раздалась неожиданно. Точнее, не вовремя. Ещё точнее — она отвлекла от полного сосредоточения.

Между тем, оно очень требовалось. Виктор сидел с главным бухгалтером и просматривал сводку балансов.

Это было священнодействие, акт почти что интимной связи. Светлана являлась не только главным бухгалтером, но и соучредителем их ООО.

Получилось это чуть ли не само собой.

У Серебрякова были когда-то довольно длительные трудности. Как раз после дефолта. Тогда ему пришлось вытаскивать деньги из-под обрушившихся обломков банковской системы, одновременно испытывать нокаутирующие удары со стороны ещё более бурно рушившегося рынка сбыта. А доллар подорожал в четыре раза, и с ним — все те составные части его технологии, расходные материалы, которые необходимо было закупать за границей… А уж как приходилось выворачиваться с украинским Коростеньским заводом — вообще сага для внуков долгими зимними вечерами, когда за стенами избушки гуляет вьюга и в трубе гудит ветер…

Перспектива остаться под конец жизни в простой деревенской избушке и кормиться плодами сада и огорода казалась тогда как никогда реальной.

И надо же, чтобы всё это устроил Серёжка Кириченко, с которым они когда-то познакомились в Сургуте и затем планировали 'замутить' новые бизнесы в Нижнем!

Как это? — 'Боже, какие мы были наивные, как же мы молоды были тогда…'

Конечно, Серебряков ни секундочки не склонялся к иллюзии, будто за дефолтом стоял сам 'киндер-сюрприз'. Он помнил его — умненький, очень толковый мальчик. Очень амбициозный и очень осторожный. Он просто ростом не подходил для задачи обрушения государственных обязательств. Но всё ж тлело в глубине души сожаление. Вот если бы не остались тогда их слова всего лишь словами, а съездил бы он и в самом деле в Нижний. Покрутился там, сладил бы с Серёжкой пару дел… глядишь, хоть бы знал чуток заранее, что грядёт такая катастрофа.

Правда, Серебряков и так чувствовал что-то. Кожей. Месяцев за пять. Ещё до назначения Кириченко премьер-министром. Отчего-то занервничали кое-какие из его партнёров. И просто люди, с которыми соприкасались через бизнес. Никто ничего не знал определённо, никто ничего не говорил. Но что-то такое витало в воздухе…

Серебряков своей интуиции доверять привык. Поэтому, не откладывая дело в долгий ящик, сдал все свои ГКО — он в этой 'пирамиде' тоже поиграл, отчего бы не поиграть, коли государство за ней стоит? Его и без того беспокоила 'горячесть' этих бумаг. Следя за экономическими показателями страны, Виктор чётко видел, что ГКО эти становятся все более 'дутыми', что 'вес' их все менее и менее соответствует их цене. И, принюхавшись к запахам, что витали над рынком, он свои бумаги сбросил. Может, рановато — в апреле: народ ещё немало денег сделал до августа. Но, с другой стороны, ещё больше народу очень многое и потеряло в августе… Как, скажем, Мартынов Алёша. До того непьющий, но встреченный в ресторане Дома журналистов мертвецки пьяным. Запивавшим растворение в недрах судьбы двух с половиной миллионов долларов…

Словом, тяжко пришлось тогда всем. А Серебрякову, уже завязавшемуся с фарфором, а значит — с потребительским рынком, да ещё в его нижнем, массовом сегменте — тяжелее многих.

Пришлось сократиться даже в зарплатах. А прежняя бухгалтерша на это была не согласна. Конечно, надо бы было ей тогда уступить — если вспомнить, какой кровью дались те два месяца пока он подыскивал нового человека на эту должность! — но Виктор тоже обиделся. Он никогда не считал, что должен на своём предприятии жёстко держаться схемы: владелец — наёмный служащий. Или работодатель — работник. Ему всегда казалось, что у себя он установил систему корпоративной солидарности. Даже в каком-то смысле семейственности. И тут, когда всем надо было ненадолго затянуть пояса, ему было сказано, что кризисы — кризисами, это его головная боль как предпринимателя. А ей, простому наёмному работнику, нужна зарплата. Тем более что в реальном выражении она и так весьма уменьшилась…

С главными бухгалтерами не ссорятся. Это Виктор усвоил ещё в самом начале своего пути. Забавно, ту тоже Светланой звали… Поэтому он подавил в себе раздражение, без всяких условий заплатил все, что было необходимо. Выделил даже премию в размере месячного оклада. Но ни видеть, ни слышать больше предательницу не захотел.

А нынешняя Светлана — о, она была подарком! Во-первых, она оптимизировать налоги умела не то что профессионально — грациозно! Именно не виртуозно — в данном контексте это отдавало шакальим духом, — а грациозно.

Оказывается, можно было платить чуть ли не на четверть меньше — и никоим образом не участвовать в этих рискованных юридических комбинациях. Которые, конечно, позволяли подчас сэкономить более чем эффективно… но однажды государство могло 'прозреть' и потребовать свою законную долю. И никакая армия юристов не справится с ребятами с чёрных масках! Даже если перед теми не будет стоять задача найти у тебя то, чего ты и не прятал. Потому что не имел. Заимеешь, долго ли!

Нет, Светлана умела изыскивать резервы в очевидном. В том, что для налоговиков является рутиной, вызывающей лишь зевоту. Конечно, она была такая не одна по стране, но Серебрякову, который вдруг заметил мгновенное облегчение налогового бремени, она была светом в окошке.

Светой в окошке, как он её иногда называл.

Хотя та ненавидела, когда её называли 'Светой' и всегда, особенно с новыми знакомыми, сразу объявляла, что можно звать только Светланой.

Отчества она тоже не любила, и в офисе её по отчеству звали только молоденькие девчонки из внешней службы, новички и подчинённые из её же бухгалтерии.

Во-вторых, у Светланы было одно важное качество — лояльность.

Когда к январю девяносто девятого года пришлось 'поджаться' ещё… Поскольку он, наученный дефолтом, кинул последние резервы в диверсификацию своего бизнеса и начал закупать и поставлять на российский рынок керамические лопатки для турбин, — вот тогда она, проработав всего три месяца и внимательно выслушав просьбу босса потерпеть несколько месяцев на урезанной зарплате, всего лишь пожала плечами: 'Я давно поняла, что вам необходимо принять программу по экономии. Я готова помочь в её осуществлении… А поскольку я уверена, что вы, Виктор, непременно преодолеете нынешние трудности, то и готова стать её со-спонсором…'

Он тогда воззрился на неё в затруднении. На что намёк?

Светлана пояснила: 'Я имею в виду, что эти недоплаченные деньги вы можете не рассматривать в качестве долга передо мной. Вы мне нравитесь, Виктор…'. И это не было панибратством, потому что эта пожившая и повидавшая на своём веку всего тётка по возрасту годилась ему в матери.

'И не только, — продолжила она и… протянула ему пачку долларов. Десять тысяч, как тут же выяснилось. — Поступайте с этими деньгами как угодно, я их просто вверяю вам'. - закончила Светлана.

Деньги были не большие, но тогда и они были важны. А главное — жест!

Виктор два дня потом думал — и предложил бухгалтеру стать соучредителем ООО, управляющего его делами!

Он не боялся спонтанных решений, но это было одним из удачнейших.

Отныне Светлана получала не зарплату — она получала долю. Большую или меньшую, в зависимости от успехов. Но зато теперь она и участвовала в этих успехах — или неудачах. А главное, что особенно нравилось Серебрякову — была теперь привязана к фирме накрепко. И можно было не бояться ни за секреты, ни за готовность бухгалтера стоять за неё стеной.

Собственно, отсюда всё и пошло. Постепенно они выбрались из той задницы, куда их погрузил приятель по Сургуту. Сначала фирма задышала, потом пошли заказы — это было мудрым решением: предложить русским цементным заводам отечественные керамические лопатки! Импорт был дорог, а тут — для многих готовое отечественное решение!

Затем начали идти вперёд, и Виктор мог позволить своей голове не болеть за бухгалтерию.

Но анализ баланса — это святое! Каждый месяц его гендиректор подготавливал сводки положения дел фирмы по объективным показателям. С течением времени сводки эти обросли всё более детализированными показателями, показатели потребовали иллюстраций графиками и диаграммами, эти потребовали пояснения…-

— иногда Виктор в восхищении этой качественной работой часами изучал выкладки, достойные старого советского Госплана. Но —

— раз в месяц обязательно запирался со Светланой, чтобы углубиться в её непритязательные '61-й счет', '52-й счет', '40-й счет' и так далее…

И вот во время одного из таких 'совещаний генштаба' раздался лишний звонок.

Евгения, его старый, доверенный секретарь, была вышколена давно. Несколькими жёсткими выговорами за подобного рода подключения внешних абонентов, когда Виктор занимался строго внутренними делами. Так что если она сейчас пытается пробиться, то по ту сторону должно произойти что-то важное.

— Виктор Николаевич, простите, что прерываю, — с ноткой опасливости прозвучал голос Евгении в интеркоме. — Я в затруднении. Уже второй раз звонят из РСПП. Я сказала, что вы заняты, но только что они перезвонили с самого верхнего уровня и спросили, когда вы освободитесь. У них к вам срочный вопрос. Что мне им ответить? — они пообещали перезвонить через пятнадцать минут.

Нет, молодец Женька! Шеф занят — это основное. Но РСПП — тоже не последняя аббревиатура в их бизнесе.

— Когда перезвонят, можешь переключить на меня, — буркнул Серебряков. — Мы практически закончили…

…Голос РСПП в трубке был басовит и предупредителен:

— Виктор Николаевич? Добрый день.

Хм, с чего он решил, что позвонит сам Жохин? Но, в общем, департамент корпоративных отношений — это могло быть любопытно.

— Нам дали ваши координаты как одного из основных специалистов в своей отрасли. Вы знаете, Российская палата промышленников и предпринимателей — не посредник, но определённая координационная деятельность у нас присутствует. Так вот, нам поступили некоторые инвестиционные предложения, которые мы хотели бы показать вам. Вдруг это вас заинтересует…

* * *

— Помните фильм 'Операция 'Ы'? — холодно осведомился Серебряков. — Там, где хулигану читаются лекцию о Большом театре, а в это время работает циклёвочная машина? И помните, что он там ответил в конце, когда звук прекратился?

— Был бы очень благодарен, если напомните, — криво усмехаясь, ответил бледный Владимирский. — Я далёк от кинематографа.

- 'До лампочки!' Аналогично я могу высказаться о нашем нынешнем разговоре. Словом, не беспокойте себя больше общением со мной, господа. И даже успеха я вам желать не буду.

Это было практически объявлением войны.

Но другого выхода у Виктора, собственно, и не оставалось.

А начиналось всё почти дружески.

Поначалу Серебряков внимательно выслушал информацию. О том, например, что Российский союз промышленников и предпринимателей представляет интересы деловых кругов и видит своё предназначение в консолидации усилий промышленников и предпринимателей, направленных на улучшение деловой среды, повышение статуса российского бизнеса в стране и в мире… и тому подобное.

Лишь через минуты три он кротко произнес:

— Я очень благодарен за эту информацию. Но ваш сайт я изучил. Может быть, перейдём к делу?

До сих пор молчавший банкир Владимирский улыбнулся и бросил:

— Да, Михаил Игнатьевич, эта преамбула ни к чему. Собственно, и сам РСПП к делу отношения не имеет. Просто я попросил пригласить вас, Виктор Николаевич, на какую-нибудь авторитетную территорию. Где мои предложения вам прозвучали бы хоть и предварительно, но весомо.

Авторитетную, ну-ну. В этом старом здании на Старой площади всё дышало неистребимым духом советской номенклатуры. Лестницы, коридоры — странное впечатление они производили. Этот дом дореволюционной постройки, который переделке не поддается в принципе. Тем не менее, его попытались осовременить, но выглядело всё так, словно лежащему в мавзолее Ленину сунули в руку ноутбук, а в ухо — гарнитуру мобильного телефона.

Виктор бы предпочёл спуститься вниз, где под непритязательной надписью 'Подъезд?2' таилась бывшая столовая ЦК, ныне переделанная в бар-ресторан. Кухня, правда, оставалась по-цэковски отвратительной. Но зато здесь было почти всегда пусто, почти всегда тихо и достаточно уютно — по-старомодному уютно, с душою.

Он время от времени здесь проводил встречи и переговоры.

Но этих двух людей в ту, как её называли в знающих кругах, 'Столовую?2', Виктору вести не хотелось.

Что-то было неприятное в этом Владимирском.

До того знакомы они не были — не считать пару встреч на каких-то приёмах, где их друг другу даже не представляли. Но, конечно, Серебряков слышал эту фамилию. Ещё бы — когда во время дефолта столько денег сгорело в банке этого человека! Видел это лицо иногда в выпусках новостей. Это его не очень интересовало. Банкир, хоть и не принадлежал к первой десятке олигархов страны… может быть, даже и не к первой сотне — находился на гораздо более высокой ступеньке, чем Виктор со своим небольшим бизнесом. И, строго говоря, общего у них было лишь то, что оба делали деньги. Вот только Владимирский делал деньги из денег, а он, Виктор, — из реального продукта.

Неприятен был и разговор с этим человеком. Особенно если снова вспомнить те деньги, что не успел тогда из его банка вытащить, в 98 году… Личные, хорошо ещё, деньги. Были б производственные — катастрофа была бы страшнее…

Смотрел банкир слишком уж изучающее — как будто знаком с Серебряковым заочно, знает всю его подноготную. А теперь рассматривает, так сказать, вживую, и делает сравнения и выводы.

Впрочем, чего уж там — наверняка изучил его и его дела перед разговором. Виктор и сам так же поступил. А уж у этого гуся, поди, служба безопасности далеко не из одного шофёра Серёги состоит…

Интересно только, что он там нарыл про меня такого, что его подвигло на более близкое знакомство?

Впрочем, этот вопрос разъяснился очень скоро.

После всяческих реверансов и заверений, приличествующих обстановке, Владимирский объявил, что весьма впечатлен успехами Серебрякова на ниве удовлетворения спроса трудящихся на красивый фарфор. И что у самого его, Владимирского, на данный момент нарисовалась толика свободных средств. Которые он с удовольствием готов был бы вложить в расширение Серебряковского производства и торговли.

Что само по себе было бы неплохо… Правда, расширение торговли фарфором Виктор актуальной задачей в последнее время не считал. Собственно, норма удовлетворения спроса в отрасли достигла или близка — да, близка, пожалуй, стопроцентного насыщения никогда не бывает… — близка к пределу. Продажи, в общем, растут строго предсказуемо — в соответствии с ростом материального благосостояния, достигнутого за последние годы путинской стабилизации. Увеличить их скачкообразно — невозможно: фарфор не картошка, каждый день его не покупают.

Виктор обеспечивал себе относительно динамичные позиции лишь тем, что кроме посуды предлагал на рынке всякую сопутствующую ерунду. В основном, из собственного детства. То слоников, миллионноразно осуждённых прогрессивной шестидесятнической общественностью как символ мещанства. То балерин маленьких, что подглядел у кого-то — маленький совсем был, года три, но так впечатлило, что на всю жизнь запомнил! Потом он специально в Германии разыскивал производителя этих балерин, суровой судьбой трофея загнанных на Урал, чтобы договориться об условиях передачи ему прав в России. То дешёвых копий фигурок из 'Грюнес Гевёльбе' в Дрездене. И специально возил туда своих дизайнеров, чтобы те посмотрели, переняли, переделали и — отдали в производство.

Но это, разумеется, не давало основного оборота.

Можно, конечно, устроить локальный государственный переворот в отрасли — перекупить, скажем, пару заводов и овладеть всем их производством. Но Серебряков не находил в этом ничего привлекательного. Собственно, сейчас он ещё не перешёл за ту грань, пока деньги ещё работают на него. А не он — на деньги. А расширься он?… Оставить даже в стороне проблемы, связанные с тем, что не все по-доброму посмотрят на его попытки экспроприировать чужой кусок хлеба… И что будет? Новые объёмы работы, перестройка всего налаженного бизнеса, новые проблемы со снабжением, новые схемы реализации… Тут уж на дилерах не выкарабкаешься, надо под себя отдельную торговую империю создавать!

И главное — зачем? Это вроде как генеральному дилеру, скажем, 'БМВ' взяться за реализацию 'Тойоты', 'Пежо' и — для полного удовольствия — 'Жигулей'. С ума сойдешь гарантированно — а вот поможет ли тебе дилерская сеть 'Жигулей' расширить продажу твоих 'БМВ'? Ой, далеко не факт!

Нет, уж! У Серебрякова был свой бизнес, столь же родной и знакомый, как свой дом. Зачем ему ещё три дома, если он в них не будет успевать жить?

Примерно такие соображения он и высказал Владимирскому в ответ на предложение принять от того инвестиции.

Конечно, все было обставлено разными вежливыми словесами, но смысл был понятен всем. Серебряков от лестного предложения отказывается. Причём так, что не оставляет решительно никаких возможностей что-то себе навязать.

Владимирский выглядел спокойным, но несколько раздражённым.

— Витя, — сказал он, — позволите себя так называть?

— Лучше — Виктор Николаевич, — сухо ответил Серебряков. Каждый жест сближения может завести в дебри, говорил ему внутри голос разума.

— Как угодно… Хотя я только из симпатии к вам… — пожал плечами банкир. — Но ведь существует закон: как только ты останавливаешься, тебя обходят другие. А ведь сами знаете: в бизнесе прав человека не бывает. Кто кого обогнал, тот его и съел. Вы не боитесь, что с вашим относительно средним бизнесом вас сможет задавить кто-то более мощный и разворотливый? Хотя бы эта пара с Пушкинского завода…

Виктора начал раздражать этот разговор. Почему всю жизнь ему тычут в глаза этим Пушкинским заводом? Конечно, после того, как 'эта пара' — а с Галиной Серебряков был знаком не шапочно и весьма симпатизировал этой милой, но с хорошей хваткой женщине — вырвала у американцев загибавшееся производство, их предприятие сделало ряд весьма примечательных успехов. Тем более — если Николай сделает им хорошую смазку на своей нефти. Но неужели этим гражданским — так он называл всех не из своей отрасли — тяжело понять, что у них и у него — два совершенно разных бизнеса? Бывший Императорский завод, если и делает ширпотреб, то такой, который к его, Серебряковскому, ширпотребу имеет очень далёкое касательство.

Императорский фарфоровый завод, больше двухсот лет истории, основная продукция — художественный фарфор! И представленный в собраниях крупнейших музеев мира. Единственный завод в России, выпускающий продукцию класса premium, имеющую свой стиль и способную конкурировать с изделиями старейших мануфактур Европы! Кобальтовая коллекция, русский авангард, чашка с блюдцем 'Весна золотая' стоимостью больше пяти тысяч рублей — кто-то из его дизайнеров удачно пошутил: 'Чашка с блюдцем по цене 'Мама дорогая!'

Какой он Серебрякову конкурент? То есть наоборот — кто такой Серебряков рядом с ним?

Это предложение несерьёзно, сказал он холодно. Конкурировать с Императорским заводом на их поле невозможно. А ложиться под СМС на своём поле он не желает. Он ещё пока не так уж сильно нуждается, чтобы мечтать отдать кому-то свой бизнес. После чего быстро стать никому не нужным. Вот когда он оставит нынешнее своё дело, уйдёт в новый поиск… неизвестно ещё, какой, но уже тянет, тянет ринуться в неизвестное! — вот тогда о чём-то можно говорить. Тогда какой-нибудь кредит может и понадобиться.

Но уж точно не у этого неприятного Владимирского, сказал он себе внутренне.

Но, оказалось, он его недооценил, этого банкира с немного рыбьими, навыкате, глазами.

Нет, угроз, конечно, не прозвучало.

Проговорено было вскользь, как бы между прочим:

— И всё же, когда у вас возникнут трудности, дорогой Виктор Николаевич, не забывайте о нас. Я уверен, что тогда вы оцените и нашу готовность помочь, и наши дружеские чувства…

'Когда'? Он сказал: 'Когда?'

Гневаться Виктор не стал. Неконструктивно. Слабо.

Он подавил в себе небольшую вспышку ярости.

Конечно, этот… спрут сказал: 'Когда'.

То есть — ему объявляют войну?

Что ж, поглядим, кто — кого.

И вот тогда он встал, оглядел собеседников и произнес ледяно:

— Помните фильм 'Операция 'Ы'?..

* * *

Лариса лежала в сладкой истоме и наслаждалась осторожными и одновременно уверенными движениями мужских пальцев, что перебегали по её телу. Время от времени они останавливались на одном каком-то месте и начинали разминать отдельную мышцу.

Особенно приятно было, когда эти пальцы принимались за грудные мышцы. Старательно избегая того, что обхватить саму грудь, не говоря уж о соске.

Это доставляло Ларисе дополнительное удовольствие — лежать совершенно голой перед массажистом со странным прозвищем Ант и знать, что он не может не хотеть её. Но что его руки никогда не перейдут границу дозволенного. А ещё большее наслаждение — закрыв глаза, ощущать его руки и знать, что ты всегда можешь взять этого мужчину. Но ты достаточно сильная, чтобы не позволить себе этого.

Или позволить.

Когда-нибудь…

Пока что он ей в любовники не годился. Старательный, но маленький. Не привык ещё иметь дело с богатыми женщинами. И они в нём вызывают пиетет. А покорный любовник — это не для Ларисы. Ей хватает покорного мужа. Вполне достаточно по жизни. Послушный богатенький папик.

А вот любовник должен быть — деспот. Настоящий, великолепный, капризный зверь. Непредсказуемый.

И лежащий у неё в коленях.

Хотя в то же время вызывающий небольшой холодок в душе своей дикостью. И в то же время — близкое к экстазу наслаждение от того, что ты — его властительница.

Наташка, наверное, права, подумала она, — есть в ней этот комплекс жертвы. Ей надоело править мужчинами. Ей хочется покоряться.

И в то же время торжествовать над ними.

Вот это чувство торжествования и заставляло её провоцировать массажиста на непродуманные действия. С одной стороны, она специально не делала ему ни одного намёка. Вела себя, как Снежная Королева. Ни одного лишнего знака внимания, ни одного взгляда в глаза. Всё время смотреть в лицо, но рассредоточено. Словно она разглядывает что-то на стене за его спиной.

Миллионерша рядом с плебеем. Графиня, которая не стесняется своих крепостных. Потому что они для неё — не мужчины.

И в то же время она вполне сознательно использовала весь потенциал женской грациозности, когда входила в комнату для массажа. Это она умела. Повернуться со значением, изящно поднять ножку, в то же время изобразив якобы наивную якобы попытку не показать совсем уж сокровенного…

Она по-своему тоже 'разминала' массажиста, только не руками. Чтобы дальше с наслаждением решать, что будет с этим делать.

Впрочем, мальчонка тоже, видно, парень не промах. Устроиться в салон, где можно работать с богатыми дамочками — тоже уметь надо.

Хотя работает он хорошо, не признать нельзя. Тело после его рук словно раскрывается. Впитывает в себя всю энергию — и, соответственно, готово и отдать её.

Наташка уже ждала её в сауне.

— Ну, что? — спросила она игриво, будучи посвящена в тайны сложной игры Ларисы с массажистом.

— Молчит, собака, — в тон ей ответила Лариса. — Смотрит только. И ничего не делает. Сеансы, вишь, бесплатные ловит, а сам ни мур-мур.

Обе засмеялись.

Лариса происходила из маленького уральского городка. И хоть давно убила, задавила в себе как вполне нормативную там полу-зэковскую лексику, так и характерное произношение, иногда позволяла себе в разговоре с близкими людьми вспомнить, из какого сора она себя вырастила.

Наташка была именно близкой. Не ровня, конечно, уже. Но подруга. Ещё с тех времен, когда обе работали в 'Литературной газете'.

Вообще-то, из было трое, подружек, которые на фоне всего прочего пожилого контингента идущей к упадку газеты смотрелись тремя юными пастушками. Этакими Дианами. Которым для того, чтобы пользоваться вниманием местного мужского контингента, не надо было прилагать вообще никаких усилий. А что образование заочное — так уметь вести себя надо, чтобы это значения не имело.

С тех пор жизнь многое изменила. Катька, третья их подруга, уехала в Канаду и работает там на русском радио. Путь обычный — эксклюзивный приём, интервью с иностранцем, лёгкий флирт, переходящий в умело спровоцированное приглашение к будущей встрече… Несколько разговоров о современном русском искусстве, о Башмете и Волочковой, о перспективах российского бизнеса. И пара слухов из политических кругов — которые всегда доходят до журналистов. Затем упорная недоступность… с неожиданной — для обоих, конечно! — сдачей. И дело в шляпе.

'Интердевочка наша' — так её нередко называла Наташка, которой повезло меньше всего из троих. Она так и осталась работать. Хоть и стала из секретарши элитной журналисткой элитного журнала. Но это было, собственно, и всё.

Даже мужа у неё не было. И Лариса помнила, как та ревела, когда её бросил тот полубизнесмен-полубандит из Казахстана, в которого Наталья была влюблена, как кошка, и который просто вытирал об неё ноги. И не только вытирал. Пару раз Наташка появлялась на людях в тёмных очках и со старательно запудренным лицом.

И сегодня обе знали, что она втайне завидует подружке. Которая умело устроилась сначала в Совет Федерации помощником сенатора, а уже оттуда вышла замуж за важного банкира. На удивление быстро схрумкав его прежнюю жену.

Наташка не знает ещё, какими глазами смотрит на молодую мачеху поганый этот сынок Владимирского…

А тут ещё сам отвернулся… Не стал обещать принести ей шкуру убитой врагини. 'Это ваши женские разборки, деточка…' С-скотина! Ни истерика, ни последующее примирение и доведение его до полного изнеможения в постели не поколебали упорного 'Боречку, Борюсеньку'. Она же не требовала ничего особенного! Пусть бы ребятишки из службы охраны развлеклись с нею по-своему, по-мужски. И на лице бы след оставили, чтобы до конца в жизни при взгляде в зеркало вспоминала свою несчастную встречу в ней, Ларисой!

И всё срывается из-за его трусости! 'Мы за тебя иначе отомстим, моё солнышко! Мы её через мужа накажем. Мы их под контроль возьмём, и она тебе ещё кофе будет в постель подавать!'

Разбежалась!

Придётся искать выходы на каких-нибудь бандюков…

А своему упрямцу старому она тоже ещё отомстит. А то чуток отпустишь вожжи — проблем потом не оберёшься. Выгодный старичок, слишком выгодный, чтобы не нашлись охотницы его увести…

Ну, это она уж преувеличивает, конечно. Пожалуй, это на данном этапе невозможно. Она, Лариса, мощно взяла этого угасающего мужика под контроль. Хоть он банкир, хоть космонавт, хоть дворник. А всё у них, как в том анекдоте. Где маленький мальчик смотрит на свои… скажем, будущие мужские достоинства и спрашивает: 'Мама, а это что, мозги?' — 'У тебя ещё нет, — следует ответ. — Вот у твоего папы там точно мозги…'

Конечно, с мужем ей приходится трудиться… Но зато и привязывает это его нешуточно: кто ещё так быстро превратит его из озабоченного цифрами банкира в освобождённого от пут цивилизации первобытного охотника! У которого работает только один мозг — спинной!

Нет, найтись такие могут, конечно. Но дядька мой, слава богу, пожилой уже. Тяга к новым приключениям почти угасла. От добра добра искать — не тот у него возраст.

Кстати!

Кстати!

А у этой подлюки мужик, судя по досье Логовенко, вполне себе молодой! И черти в штанах у него наверняка ещё бесятся!

— Кстати, подружка моя, — лениво произнесла Лариса, не открывая глаз. — У меня есть для тебя вариант хар-рошего мужика! Нормальный себе дядька, с деньгами. Фарфоровый король какой-то.

— Уманский? — вспомнила Наталья. — Не смеши меня!

— Не знаю я никакого Уманского, — так же лениво ответила Лариса. — Я вообще в этом фарфоре не разбираюсь. Кто из них там кто, мне на фиг не надо знать. Мне сказали, что он — король, я тебе так и передала…

— Ну-ка, ну-ка… — мгновенно ухватила умненькая Наташка. — 'Сказали'? А зачем ты им интересовалась? Молодой, симпатичный?

Лариса внутренне прикусила себе язычок.

Чёрт, прокололась! На 'чисто', что ли, взять, на откровенность?

— Ты гляди, — хихикнула Наталья. — Мальчишку-массажиста тебе твой банкир, поди, простит. Не заметит. А мужчину серьёзного — не-а!

— Дура ты, Наташка! — отрезала Лариса. — Я тебе реального мужика даю, а ты тут в угадайки играешь. Не интересовалась я им, понятно? Мне бабе его отомстить надо!

Она открыла глаза. Подруга смотрела на неё внимательно, чуть-чуть хищно.

— Ну-ка, докладывай, — отрывисто потребовала она.

* * *

— Всё, деточка, иди. Спасибо, — махнул кистью руки Владимирский.

Арфистка остановилась на полузвуке, поднялась со своей скамеечки, сделала реверанс и упорхнула.

Многие подсмеивались над этим обычаем банкира — перед важными совещаниями собираться в зимнем саду и слушать арфу. Кто-то считал его оригиналом. Чем, собственно, косвенно работал на Владимирского: тот был убежден, что в истории останется не то, сколько денег он сделал или какие проекты поднял, — а вот эти милые чудачества.

Современники многого не понимают. Но только впоследствии в истории остается не тот, кто подсмеивался, а тот, над кем подсмеивались. 'Замечательные чудаки и оригиналы постсоветской России' — такую книжку хотел бы видеть Владимирский. И чтобы в ней одним из главных героев был он. В смысле — героев-оригиналов. А чудаками чтобы выступали его соперники. И просто люди, которые ему не нравятся.

Это, в общем, очень просто — остаться в истории так, как хочешь ты сам, и оставить в ней своих врагов так, как очень не хотелось бы им. Достаточно только немного сместить акценты. В той знаменитой рекламе банка 'Империал' — банка, почившего во времена дефолта девяносто восьмого года не без его, Владимирского, помощи, — где Суворов отказывается есть до первой звезды… Там ведь можно понять и так, что полководец оригинальничает, требуя заслуженной награды. А можно увидеть и другое: что мелкий интриган дешевым оригинальничаньем выгрызает себе лишнюю звезду на грудь.

Всё дело в акцентах.

Владимирский потому и не приступал пока к этому книжному проекту, что искал такого прожжённого журналюгу, который бы столь невинно, но умело расставил акценты, чтобы никто ни к чему придраться не мог. Но всей публике все было бы ясно про всех.

Но он пока что видел только сплетников. Ума большого не надо, чтобы изобрести статью на тему, как плохой юный певец Федя женится на знаменитой пожилой певице Гале в сугубо коммерческих видах. Куда больше ума надо, чтобы изобразить этот мезальянс настоящим счастливым браком… мягкой ретушью нанеся несколько чёрточек, достаточных для умного, чтобы понять реальную картину.

Нет, Владимирский искал умного мастера. А до тех пор держал свой проект под спудом.

Впрочем, информацию набирал без устали. И работал и на свой будущий имидж в истории.

И арфа — это хорошо.

Тем более забавно, что начиналась она с пустой, в общем, шутки. Когда-то давно, ещё во времена торжества позднесоветской 'чернухи' в кино, он случайно подсмотрел сценку в каком-то фильме. 'Братки' или кто-то там — 'новых русских' журналюги ещё не изобрели — проводили то ли встречу, то ли обед, он уж не помнил. А перед ними на арфе играла совершенно обнажённая музыкантша.

А Борис Семёнович тогда как раз с кем-то выпивал. И они с нетрезвых глаз решили, что заведут себе такой же обычай.

Завёл его, правда, один Владимирский. Партнёра его тогдашнего застрелили в собственном подъезде год спустя. Сдержал слово, что называется. Специально купил арфу. И затем с некоторым даже исследовательским интересом нанимал исполнительниц поиграть голыми перед ним и его командой.

Соглашались все. Вопрос был только в суммах.

Однако самого его хватило всего на три, то ли четыре раза. Он всё-таки был человек с эстетическим чувством, а тут никакой музыки девочки изобразить не могли. Не о том думали, понятно.

Да и сам процесс, откровенно говоря, наскучил. В конце концов, ничего нового на женских телах не открывалось. А постоянно делать одно и то же, чтобы только потешить гормоны — так он уже не мальчик.

Так что эротику отставили. А арфа осталась. И через какое-то время Владимирский распорядился внести её в зимний сад в своём офисе и за вполне пристойные деньги стал приглашать исполнительниц поиграть что-нибудь для души.

В одетом виде. Даже в концерном платье.

А затем распорядился сделать это обычаем. Частью фирменного стиля. Не перед обычными летучками, конечно, но перед каждым важным совещанием они с членами правления отдавали по десять-двадцать минут прослушиванию музыкальной классики.

Это хорошо настраивало на работу, был убеждён Владимирский.

— Итак, господа, — произнес он, когда артистка, шурша платьем, покинула помещение. — У нас с вами сегодня на повестке дня тема, возможно, и не относящаяся непосредственно к нашему основному бизнесу, но тем не менее небезынтересная.

Хочу сразу оговориться, что к банку она никакого отношения не имеет. Хотя впоследствии мы его подключим к этому делу неизбежно. Но пока будем считать это новым проектом…

В кабинете сидели самые доверенные: первый заместитель по правлению и стародавний партнёр Догилевич; заместитель по общим вопросам — проще говоря, его 'дубинка' в банке — Алиев; главный юрист Нагонченков; финансовый директор Вайнштейн; личный помощник Загалатий и начальник службы безопасности Логовенко. Последнему, впрочем, не всегда давалась привилегия участвовать в таких вот узких совещаниях. Но на данный момент именно он обладал важной частью информации.

— Значит, так, — продолжил Владимирский. — Я тут уже некоторое время приглядываюсь к тому, чтобы нам как-то диверсифицировать свой бизнес. А проще говоря, хочу я заняться фарфором.

Догилевич хмыкнул.

— Что не так? — резко повернулся к нему босс.

— Да нет, ничего, в общем, — протянул первый зам. — Просто ты как-то так официально начал… Я уж подумал, что такое?

- 'Такого' — ничего, — отрезал Владимирский. — Считай, это моя фантазия. А официально начал потому, что решение уже принял.

— Но почему именно фарфор? — удивился Вайнштейн. — Там возни много, а рынок узкий. Спрос предсказуемый, ограниченный. Это всё равно, что в алмазы лезть. Всё квотировано, лишнего не вбросишь — подорвёшь спрос.

Нет, это я спонтанно говорю, вопрос не изучал, — заюлил он, видя тяжёлый взгляд шефа.

— Это я знаю сам, — сухо проговорил Владимирский. — Но кое-кто на этом рынке очень неплохо поднялся. Хочешь знать, как?

Он кивнул Косте.

Тот откашлялся:

— Есть такой Серебряков. Не многие слышали, да и не мудрено. Ниша узкая. Но, в общем, в узких кругах, среди специалистов, известен.

Начинал так себе, ничего особенного. Можно сказать, свой свечной заводик был. Поначалу занимался всем, но потом 'накрыл' небольшую мастерскую экспериментальных керамических форм. Ну, там различные светильники, вазочки, украшения… Всё умирало, потому что продавать не умели. А он проникся интересом. Пару заказов пристроил немцам, потом вышел на постоянную линию с ними. Тем временем организовал сбыт по России, перестроив производство. Далее то ли он на украинцев вышел, то ли они на него — стал дилером Коростеньского завода. Постепенно стал дилером ещё нескольких. Одновременно выстраивал собственное производство на испанских и английских технологиях.

Загалатий прервался, отпил чаю. Из чашки английского фарфора.

— Имеется в виду, что в этом деле очень многое зависит от глины — потому фарфор узко локализован в небольшом количестве мест.

Наша глина, кстати, — не особо. Потому, в частности, в России начали игрушки делать вместо сервизов.

Плюс — деколи, то есть вот эти вот рисунки на посуде. У нас их делать тоже не умеют, грубоватые получаются. А Серебряков сумел выгодно договориться с испанцами, стал получать рисунки от них и — наш человек! — клеить на наш… ну, или украинский… фарфор. На те места, где проявлялись недостатки нашей глины. А поскольку недостатки — в разных местах, то он взял и попросту отказался от унификации украшений на сервизах. Таким образом получилось как бы развитие его же экспериментальной фабрички. А на рынке появилась собственная оригинальная… ну, не знаю — фарфоровая школа, что ли. Модели Серебрякова. Хотя это не модели, а, в общем, обычная продукция. Украинцы, пока он их не построил, несколько лет так и гнали советский ширпотреб.

Но именно с этим он и попал в точку. Оформляя 'совок' под Испанию, он захватил нишу ширпотреба. Пока солидные заводы, европейцы, немцы особенно, по чайной ложке открывали здесь элитные магазины для элитной продукции, Серебряков затаривал всю страну до Владивостока по приемлемым для массового потребителя ценам. А поскольку у него один сервиз не повторял другой, то каждый из этой массы получал как бы эксклюзив. И считал себя как бы элитой.

— Хм, — покачал головой Вайнштейн. — Я бы взял парня на работу. У него еврейская голова!

— Давай дальше, — указал Владимирский помощнику.

Загалатий вновь откашлялся.

— Собственно сбытовая сеть у него обычная. С центральными магазинами на договорах. По стране — по-разному. Кто-то уже у него на договоре, где-то он долю откупил. Где-то филиалы открыл, как со стопроцентным участием, так и с частью. Но в таких филиалах везде держит контрольный пакет. В общем, сочетает собственную сеть и франшизу. Часть реализаторов сама к нему приезжает, закупается в деньги и дальше уже распространяет самостоятельно. Раньше давал на реализацию, но в последние годы этого уже не практикует.

Список объектов по городам я Борису Семёновичу передал, — кивнул он на Владимирского.

Тот кивнул в ответ:

— Да, Костя. Большая работа. Благодарю тебя. Но давай главное.

— Ну, про его потуги сделаться дилером западных фирм я говорить не буду, — продолжил Загалатий. — Похоже, он делал их, имея в виду, что в перспективе европейцы все равно сами к нам придут. Типа: не вышло — и ладно. Зато сам открыл, по моим данным, три магазина в Европе — во Франкфурте, в Каталонии под Барселоной и в Голландии.

Он ещё глотнул из чашки и снова откашлялся.

'Заболел, что ли?' — с беспокойством подумал Владимирский. Он был слаб на насморк. А тот, похоже, не переносил 'хозяина': Борис Семёнович всегда очень тяжело выходил из этого неприятного заболевания.

— Но три-четыре года назад он начал подниматься всерьёз, — продолжал, однако, вполне здоровым голосом Костя. — На кхитайцах.

Китайцев он отчего-то не любил искренне и слово это всегда пытался произнести с этаким — как он считал, издевательским — придыханием.

— Ну, про китайский фарфор все слышали, они его изобрели…

Все закивали.

— Эх, — ностальгически протянул Догилевич. — Помню, было у нас несколько китайских предметов еще со времён советско-китайской дружбы. Не поверите, сквозь бока чашки чаинки можно было видеть!

Молодой Нагонченков, родившийся уже во времена песенки про письмо тамбовских рабочих китайским гегемонистам, уважительно покачал головой.

— Продолжай, Костя, — прервал воспоминания Владимирский.

— Так вот. Кто был инициатором, не знаю, но китайцы начали проявлять интерес к нашему рынку. Ну, о таких чашках, как была у вас, Семён Моисеевич, — повернулся он к Догилевичу, — речь не шла. Слишком дорого, а Серебряков, видно, раскладку по западным оборотам у нас им дал. Но на то они и кхитайцы, — на сей раз звук 'х' был произнесен с явственным нажимом, — что у них номенклатура по всему спектру присутствует. Словом, они предложили нашему герою ряд позиций с низкими ценами. А тот их за руки и ухватил. В смысле, тут же пожал и договор заключил. И теперь он у них — эксклюзивный дилер, представитель и тэ дэ. Все довольны. Он позиционирует настоящий китайский фарфор как товар для массового потребителя, а они получают очередной рынок. Маржу делает на том, что дешёвый китайский фарфор продаёт дорого, как китайский настоящий. При этом никого не обманывает — он и есть китайский.

Он даже подгрёб под себя китайские ресторанчики. Те закупают у него… ну, не все, а которые в верхнем секторе работают. А что — и китайское, и не жалко, если разобьется, дешёвое.

Как только диаспора у него это дело не перехватила, не пойму…

— А он не боится, что кто-нибудь вывезет сюда продукт более высокой категории и тем его подрежет? — поинтересовался, видимо, по ассоциации, Алиев. — Скажем, раз уж наш уважаемый шеф так хочет, то мы могли бы, скажем, вложиться…

Константин взглянул на Владимирского — можно, мол, ответить?

Тот кивнул.

— Нет, он и тут продумал… Чтобы ничего не терять. Во-первых, другие ценовые категории он тоже ввозит. Даже секцию в ЦУМе откупил. Для высококлассного эксклюзива. А во-вторых, это ему ничем не грозит, даже если кто-то его эксклюзив порушит. Он просто маржу срежет, немного вниз откатится, но возьмёт массовостью…

Все помолчали.

— Да, — резюмировал Владимирский. — Спасибо, Костя. Ты громадную работу проделал…

Он один — да сам Загалатий — знал, насколько это была громадная работа. Да ещё за такой короткий срок. Костя сумел не только поднять свои связи в УБЭПе и на таможне, а также проникнуть в кое-какие банковские файлы (тут Владимирский ему помог, как и со знавшими Серебрякова людьми в РСПП). Но и завербовал даже информатора из окружения фарфорового дельца. За немалые деньги. Но тот, что называется, 'слил' немало из того, что называется корпоративной тайной. На этого человека Владимирский твёрдо решил сделать ставку в дальнейших своих планах, касающихся нового бизнеса.

— И всё же поясни, Боря, — мягко произнес Догилевич. — Зачем тебе это нужно? Какие там объёмы этого бизнеса? — повернулся он к Загалатию.

— Ну, сейчас годовой оборот у Серебрякова около 20 миллионов, — ответил тот, взглядом спросив разрешения у шефа.

— Это же копейки, Боря, — увещевающее обратился Догилевич к Владимирскому. — Ты же не можешь всерьёз хотеть заработать такую сумму, создав себе такие проблемы. И где ты возьмешь специалистов? И тебе надо будет перекупать у него его заводы. А это, как ни крути, капиталовложения. И что-то я не помню его бумаг на фондовом рынке. Абульхаз, может, ты помнишь?

Алиев подумал:

— Как называется его фирма?

— Непритязательно, — позволил себе высказать мнение Константин. — 'Серебряковский фарфор'.

Алиев подумал ещё. Он всегда предпочитал подумать лишнюю пару секунд, зато потом действовать верно и бить жёстко.

— Нет, я его бумаг не знаю.

— Нет у него бумаг, — устало подтвердил Владимирский. — Он вообще всё ещё — знаете кто? — ООО! Даже в ЗАО преобразоваться не пытался. Акций, естественно, не выпускал.

— А кто у него в учредителях?

— Трое. Сам, главный бухгалтер и некий прежний партнёр. Но тот в прошлом году умер.

— Сам? — тут же осведомился Алиев.

— Сам, — впервые подал голос Логовенко. — Мы проверяли. Впрочем, он в делах фирмы не участвовал к тому времени уже несколько лет.

Повисла пауза.

— Ну, хорошо, — продолжил своё наступление Догилевич. — Я всё же не понимаю, какой толк в этих данных. Мелкий коммерсант делает свой маленький гешефт. Делает его остроумно, согласен, но что нам с того?

— Не нам, Сеня, — с долей металла в голосе поправил Владимирский. — Мне.

Заместитель воззрился на него.

— Ну, хорошо, — сказал он после паузы. — Мы тебя уважаем, ты душа нашего маленького коллектива. Но тогда скажи, зачем это надо тебе. Иначе я совсем не понимаю, отчего ты нас сюда собрал, а не просто пошёл и купил дело у этого человека. Нет, ты меня, конечно, прости, Боря, — начал заводиться Догилевич. — Но если ты хочешь делать этот бизнес для себя, то что тогда должны делать мы? Добывать тебе глину? Или рисовать эти, как их… деколи?

Владимирский смотрел на него молча.

— А если это таки бизнес для нашей структуры, — продолжал его первый зам, — то объясни мне, старому, зачем мы должны заняться производством тарелок, когда мы сейчас вполне успешно занимаемся тем делом, которое хорошо знаем? Тебе нужны двадцать миллионов? Таки сделаем их с теми же китайцами, прокредитовав их под открытие их собственной торговли здесь!

Загалатий поморщился. Владимирский — тоже.

— Ну, ладно, я знаю, — горячо ответил на это выражение чувств Догилевич. — Не надо мне рассказывать, где утверждаются такие решения. Я говорю это для примера, как… То есть, я хочу сказать — мы всегда можем у себя сделать те же результаты, своими способами. Это же не тот гешефт, ради которого надо соваться в незнакомую отрасль…

Владимирский оглядел своих помощников.

Алиев вертел в пальцах ручку, на лице висело выражение недоумения. Похоже, он частично разделял позицию своего коллеги, занимавшего место по правую руку от шефа.

Далее сидел Нагонченков с физиономией, отражавшей напряжённый мыслительный процесс.

Вайнштейн рисовал на листе бумаги какие-то кружочки со стрелками.

Загалатий был безмятежен — он действительно с блеском выполнил трудную задачу и теперь просто ждал принятого решения. Впрочем, с его способностями он наверняка знал, откуда возник первый толчок к нынешнему разговору.

Лицо Логовенко было непроницаемо. Он лишь исподлобья, но нейтрально, разглядывал Догилевича.

— Хорошо, — уронил, наконец, Владимирский. — Я поясню, зачем это нам нужно. Нам, — повторил он значительно.

Он ещё раз обвел всех глазами.

— Я начну с денег. Раз ты, Семен, так волнуешься, — поверх очков посмотрел он на первого зама. — Серебряков — любитель. Мальчик не без ума и способностей, но… любитель. Как начинал на перепродаже компьютерами, так на том мозгами и сидит. Сами знаете: комсомол — это диагноз. Как у одного нашего общего знакомого, шьющего сейчас робы за Читой. Приобрёл собственность по случаю, капитализовал на пятнадцать миллиардов — и тут же потянуло его её перепродать.

Наш любитель занимается тем же самым. Он даже не делает попыток купить у китайцев производство. Всего лишь: вывез — растаможил — перепродал с маржой. У него просто нет денег, чтобы вложиться в такую покупку. И нет головы, чтобы взять на это кредит сегодня, потому что китайцы растут, и завтра всё это будет у них дороже.

Теперь второй вопрос, логичный: а зачем нам-то китайское производство? А затем, дорогие мои, что тот же безголовый наш товарищ показал хороший путь — относительно дешёвым товаром, относительно дёшево превращая его в эксклюзивный, завоевать широкий рынок массового потребителя. Только не здесь, а по всему миру! Мы, к сожалению, опоздали, когда американцы и европейцы делали первые инвестиции в китайских особых зонах. Мы тогда, если помните, бурно достраивали коммунизм и без памяти уважали дорогого Леонида Ильича. И сегодня, когда китайцы своим дешёвым товаром захватили весь мир, кое-кто, кто принял в этом участие на начальном этапе, довольно неплохо зажил.

Что касается фарфора, то эта ниша оказалась не занятой. Просто потому, что китайцы боялись за свои приоритеты, раз. И потому, что мировая ниша дорогого фарфора, в том числе и китайского, была уже заполнена. Это два.

Серебряков приспособился выбрасывать этот элитный продукт на массовый рынок. Но он действует, как челнок. А мы, раз уж он не хочет взять производство сам, воспользовавшись банковскими ресурсами, мы можем позволить себе забрать у него этот бизнес.

Ведь это бизнес? — требовательно посмотрел он на Догилевича.

— Н-ну, — пожал тот одним плечом. — Звучит уже лучше. А считали? Во что это выльется и что это даёт?

Вайнштейн покачал головой:

— Только на пальцах.

Он снял очки и поморщился, сжав пальцами переносицу.

— Очень много неизвестных факторов. Надо серьёзный бизнес-план составлять. Язину дать посчитать или Кайдару… Хотя последний тут, кажется, не очень в теме. Лучше международникам кому…

— Ну, хорошо, на пальцах-то что получается? — упрямо добивался Догилевич.

— Получается интересно, — не очень охотно ответил финансист. — Кредит массивный. Если инвестировать будем, через аффилят какой-нибудь, то окупаемость весьма одухотворяет.

— А точнее? — неумолимо наступал первый зам.

— Да не могу я точнее! — взмолился Вайнштейн. — Ничего же не определено! Есть только базовые стоимости производства — ребята мои в китайских данных порылись — и примерная прикидка по оптовым ценам. Ни одной же базовой цифры нет! Ни объёма, ни сроков, ни региональной привязки по продажам, ни количества точек! Ничего!

— Это первое совещание на данную тему, — счёл нужным вмешаться Владимирский. — Целеопределяющее, так сказать. От него уже будем отталкиваться, разрабатывая конкретику.

— А что, кстати, с продажами? — поднял голову Алиев. — Не нам же этим заниматься? Нужен инсайдер на рынке. Причём с готовой сетью.

— Именно! — поддержал Догилевич. Старый друг, а ведь начал уже раздражать! — Зачем мы тут колесо изобретаем? Не проще было б с тем же Серебряковым потолковать по душам? Дать ему денег, вложиться, привязать к себе. И пускай работает! А там, глядишь, и смена его подрастёт…

Владимирский хмуро глянул на него.

— В том-то и дело, — тяжело сказал он. — Отказывается, стервец! И прямо твоими словами. Знаю, говорит: поставлю вам дело, а затем не нужен стану. А я, говорит, в бетонных ластах плавать не умею…

— Не, ну каков подлец! — взорвался горячий Алиев. — Он что, нас бандитами фактически назвал? Он за кого нас держит вообще, а?

— А что не так? — не удержался от того, чтобы не съязвить Владимирский. — Вон, глянь, что Семён только что предложил!

— Да я-то что? — начал защищаться Догилевич. — Как говорится, просто бизнес, ничего личного. Откуда я знаю — может, он впишется? Будет себе чашки свои лепить — и ладно. Это ты вон, я смотрю, при его упоминании передёргиваешься.

Да, промелькнула у Бориса Семёновича мысль, попал ты не в бровь, а в глаз. После того разговора с Серебряковым действительно затаил Владимирский тяжёлую обиду на фарфорщика.

Но время простых и убойных решений прошло. Да и не был банкир Владимирский сторонником таких решений никогда. Душ загубленных за собой не имел.

Разве что косвенно. Но это уж жизнь такая.

На сказку не похожая.

К тому же, по данным Логовенко, у Серебрякова неплохое прикрытие в генпрокуратуре и ФСБ. Когда только наработал, непонятно…

— Проблема не в том, что я передёргиваюсь или не передёргиваюсь, — терпеливо проговорил банкир. — Проблема в другом. Вариант сотрудничества был Серебрякову мною предложен. Он от него отказался. При том, что в конкретику я не вдавался — как с этим же китайским вариантом. Так что отказ был принципиальный. И мне это, скажу честно, неприятно.

Логовенко поднял на него глаза и снова их опустил. В остальном лицо осталось по-прежнему неподвижным и непроницаемым.

Все помолчали.

— Н-да, — медленно пробормотал Догилевич. — С ним, значит, не получается. А без него не перехватить его дела. А построить параллельное не на чем, ибо у него и производители, и покупатели. Вот тебе и 'челночник'…

Алиев хмыкнул:

— Прямо как в том кино: мал клоп, да вонюч…

— Вот именно, — подытожил Вайнштейн.

— Отсюда задача, — проговорил после паузы Владимирский. — Придумать что-то, что заставило бы его принять наше предложение. Вот и давайте думать.

Снова пауза, во время которой был слышен лишь звук катаемой Алиевым по столу ручки.

— А может, его через закон тряхануть? — подал голос Нагонченков. — Наверняка у него нал неучтённый ходит, ещё что-нибудь. На платежах оптовикам поймаем…

— Вот бываешь ты, Юрка, иногда… долбоящером! — не сдержался Владимирский. — Ну закроем мы его лет на шесть! Дальше-то что? Нам от того какая выгода? Ты, что ли, сеть его за ним переймёшь?

— Ладно, тогда налоговую, УБЭП наслать, — не сдавался 'долбоящер'. — Без команды не посадят, а шкуру ему порвут здорово. А мы или в белом — его выручаем, или наоборот — ещё, дескать, хочешь погорячее?

Подумали.

— Могу дать справку, — Логовенко сделал жест рукой, словно школьник, дающий знак учителю, что хочет ответить. — Серебряков Виктор Николаевич, по нашим данным, около трёх лет назад перешёл к полному соблюдению налоговой дисциплины. Были мелкие недочеты в виде краткосрочных задержек налоговых перечислений. Но это всё в рамках обычного. Командировка, директор не успел подписать платёжки, и тому подобное.

Нал приходуется в целом чисто, через инкассацию.

— Кстати, — прервал Вайнштейн. — А через бухгалтера нельзя его прижать? Если поработать с человеком, чтобы его подставил…

— Маловероятно, — покачал головой начальник службы безопасности. — Там какие-то особые отношения. Хотя вряд ли любовные — большая разницы в возрасте. Преданна. К тому же является соучредителем ООО, имеет долю в прибылях.

Зарплата начисляется в соответствии с Трудовым кодексом, — продолжил он. — Но самое главное — он формально к конкретным операциям не причастен. Оставил за собой, так сказать, общее стратегическое руководство, а непосредственными делами руководит генеральный директор. Тоже человек, Серебрякову преданный, поднятый почти со дна и всем ему обязанный. Впрочем, — пожал плечами Логовенко, — главный бухгалтер почти наверняка осуществляет над ним наблюдение и информирует шефа.

— И всё же, и всё же… — раздумчиво произнес Алиев. — Вот здесь у него может быть слабое звено. Если аккуратненько с человеком поработать…

— А может, в прошлом его порыться? — подал идею Нагонченков, не отказавшийся, видно, от мыслей об использовании дубинки закона. — Все мы знаем, что такое бизнес девяностых — он же тогда начинал? Вон, Мишку за 'Апатиты' закрыли. Хотя он почти что зайчиком был, по сравнению со всем другим…

— Прокачивали, — кивнул головой Логовенко. — Общая мелочь: посредничество, мелкая обналичка. Ни одного мошенничества, ни злоупотребления доверием, ни обманного приобретения собственности. Можно сказать, честный человек, — почему-то усмехнулся он. — Кроме того, повторюсь, имеет хорошую защиту. В личных друзьях — депутаты, один сенатор, заместитель генпрокурора, замначальника Петербургского главка ФСБ. Кстати, курирующего экономические вопросы. Есть два однокурсника в Администрации президента. Широкий круг знакомств среди журналистов.

В прошлом — был в 'горячих точках', с некоторыми сослуживцами связан до сих пор, помогает им. Видимо, отсюда имеет связь с казаками. Из серьёзных, — уточнил Логовенко. — Отмечены случаи использования казаков в качестве охраны.

— О! — поднял палец Догилевич. — Охрана?

— Имелось в виду — для сопровождения груза, — ответил начальник службы безопасности. — Сам охраной не пользуется. Правда, есть водитель, обученный приёмам рукопашного боя и прошедший конфликт в Приднестровье.

— Ксенофобия, национализм, экстремизм? — ухватился неугомонный юрист.

Логовенко пожал плечами:

— Вряд ли. То, что нам известно, — в пределах нормы. Антисемитизм — не выше анекдота. Кавказцев… — Алиев поднял голову — …в общем, не любит после службы в Карабахе. Но в действиях этого не проявляет.

— Спасибо, Анатолий, это исчерпывающе, — поблагодарил Владимирский. — Так что, господа правление, что решать будем?

— Есть предложение, — сказал Вайнштейн, последние несколько минут не слушавший разговор, а что-то сосредоточенно рисовавший на своем листке. — Мы не можем — пока что — подчеркнул он, — затронуть центр организации. Но! — повернул он листок так, чтобы всем была видна схема.

На схеме был изображен большой овал — больше похожий на огурец — в центре, а от него на тонких лучиках улетали шарики. В шариках значились цифры. За шариками значились какие-то волны.

Пикассо удавился бы, мелькнуло у Владимирского.

— Но! — продолжал финансист. — У этой центральной структуры есть связи, без которых она существовать не может. Нет, я, конечно, Америки не открываю, но у нашего Серебрякова есть поставщики и есть оптовики. Поставщики, в свою очередь, связаны с производителями, — он указал на волны по левой стороне схемы, — а оптовики — с конечными потребителями, — карандаш указал на волны справа.

Серебряков обезопасил себя, имея и своё производство, и свою собственную сеть сбыта. Но на фоне его оборотов этого далеко не достаточно для полной безопасности. Значит, если мы перекрываем ему кислород вот здесь, — Вайнштейн перечеркнул 'лучи' слева, — и здесь, — та же участь постигла 'лучи' справа, — то центральная его структура, не будучи повреждена сама, и даже сохраняя долю жизнеспособности за счёт собственного производства и продаж, тем не менее, будет весьма сурово поколеблена и вынуждена обратиться к внешним источникам помощи. В том числе и финансовой.

Но это — полдела. Полный успех может быть достигнут в том случае, если мы не просто перерезаем ему связи, но заменяем его контрагентов своими или даже собой!

Вайнштейн, победно глядя на собравшихся, торжественно зачеркнул все цифры и заменил их логотипом их банка, представлявшим собой вензель из букв СМС.

— Теперь конкретно, — продолжил Вайнштейн. — На Коростеньском заводе у него доля, было тут сказано? Отлично, но ведь может быть выкуплена другая! Небольшой блокирующий пакет — и, как говаривали в старину, 'кровавая рука голода' задушит нашего Серебрякова.

То же самое — с другими его производствами.

Ещё проще — если кто-то из его поставщиков имеет долги. Долги мы можем купить.

Он выдержал паузу.

Все молчали. Заинтересованно. Хотя, в общем, действительно ничего принципиально нового тот не предлагал. Но в видах применения на практике эта не оригинальная схема становилась небесполезными намётками к плану действий.

Вайнштейн продолжил:

— Теперь его покупатели. Публику мы не трогаем, не можем. Но есть оптовики, магазины, аффиляты, торговые партнёры и так далее. Тут лично я вижу вообще необозримое поле возможностей. Всё та же покупка контрольного пакета, если это будет целесообразно с финансовой точки зрения. Это всё та же скупка долгов. Это — люди хотят всегда чуть больше того, что имеют — помощь им в развитии. При одновременном развитии нашего контроля над ними. В частности, через канал кредитования. Это, например, приобретение контроля над побочными бизнесами затронутых структур. Не живут же они на одном серебряковском фарфоре, на самом-то деле!

Что мы видим в итоге? В итоге мы видим следующее. Постепенно — а я бы советовал: очень и очень небыстро, чтобы он подольше не мог связать концы с концами и выйти на причину событий… Постепенно места в серебряковской структуре занимают наши производные элементы. Которые, например, вдруг перестают принимать у него товар по его цене. Или требуют значительно больших скидок и бонусов. Или просто перепрофилируются на другие бизнесы. Или… да всё, что угодно!

Результат: продажи падают, центральную фирму захлёстывает кризис сбыта… это я уже не говорю о такой невинной вещице как задержки платежей! Не будет же он гонять по судам по всей стране из-за недоплаченных ему одной-двух тысяч долларов!

На левой же стороне — все виды материального и морального давления. Под давлением акционеров меняется состав правления. Оно поднимает цену готовой продукции. И всё! Иди, товарищ Серебряков, наклеивай свои деколи на фарфор, который уже не будут в состоянии купить твои массовые быдла!

Казалось, голос его звенел под конец речи. Хотя быть такого не могло — Вайнштейн от природы обладал довольно глухим тембром.

— Да-а, — протянул Алиев. — Это ведь может сработать! Я, честно говоря, не представляю, что я мог бы этому противопоставить.

— Но важно не переборщить, — добавил скептичный Догилевич. — Нужно внимательно просчитать наиболее эффективные в этом смысле точки и по ним уже бить. А то подорвём ему весь спрос — потом самим придется ситуацию восстанавливать. Или вот ты, Игорёк, про повышение цены производства сказал. Так мы его просто разорим, и тем дело успокоится. То есть я на чём хочу заострить… Надо просчитать всё так, чтобы его только придушить, а не задушить. Чтобы дышал потом под нашим контролем, а не трупом лежал.

Я фигурально, фигурально! — воскликнул он, видя недовольное движение Владимирского.

— Что ж… — после паузы проговорил он.

Но его задумчиво прервал Алиев:

— А мне вот ещё какая фраза из головы не идет. Помните, Анатолий сказал про бухгалтершу его? 'Влюблена, как кошка'? Ну, там ладно — старый женщин, последняя романтика.

А вот что у Серебрякова с семьей? С женой у него всё нормально?..

Х.9.

— …Что мне делать, Антон?!

Обычно разговор двух супругов после вскрытия измены превращается в поток взаимных обвинений. Причём строятся они не на базе здравого рассудка — о чём уж тут говорить в таких условиях! Нет, бал правит обида. Ощущение предательства. 'Нож в спину' — только так можно описать это состояние. Конструктив, разумеется, при этом никак не выстраивается.

А главное — не обижаться надо, а понять! Понять, почему тебе изменили. Чего партнёру не хватало в тебе. Чего ты, будучи верным и любящим партнёром, не смог или не смогла дать своей половине и что он решил добрать на стороне

В этом суть.

Пусть даже не вернуть ушедшего. Жизнь большая. И это знание необходимо для того, чтобы не повторить тех же ошибок с новым любимым.

Но это не должны быть въедливо-лобовые разговоры из разряда: 'Чего тебе не хватало?', 'Я хочу знать всё!', 'Как ты смог!' Нет, напротив, надо уважать выбор своего любимого. Пусть даже такой разрушительный. Ведь он любимый, не так ли, — раз его измена что-то значит для вас?

А потому очень важно понять — что измена ему дала. Отношения между людьми — важная, но всего лишь часть природы. И в природе подсчитывается всё. В том числе и цена измены.

А измена отнимает немало… Отнимает семью. Детей, Любовь, наконец. Память о ней, о любви. И раз человек на это идёт — значит, измена даёт ему нечто большее, нежели стоят эти потери.

А дальше — хоть бухгалтера зови, сводить дебет с кредитом. Либо обретённое в ходе измены — очень, очень ценно в сравнении с ценностью семьи. Либо напротив: цена семьи стала слишком —

— слишком мала…

Впрочем, в этом есть и надежда. Если существует что-то, что может вновь поднять эту цену… то есть шанс всё вернуть!

В данном случае шанс такой, кажется, был.

Конечно, сама Анастасия пока что не собиралась 'его понимать'… но сам этот инцидент с разбитым бокалом и чудесным спасением благодаря младенцу говорил о главном — ещё меньше она хотела его терять, своего Виктора.

— Настенька, во-первых, сначала нужно успокоиться.

— Как он мог! Он же врал мне. Он… он предал меня! Ненавижу! И чёрт с ним! Пусть катится к своей шалаве!

Нет, всё же я прав был вчера. Она действительно быстро успокоилась.

— Настя, это не выход, — я постарался сделать тон как можно более мягким. — Ну, 'укатится' он к шалаве. И она будет владеть тем, что дорого вам. Вашим она владеть будет! Вам это надо? А она — она того заслужила, чтобы пользоваться вашим достоянием? Поэтому в ваших интересах — защитить своё. Даже отобрать обратно. Немцы вон в войну Сталинград почти взяли. А сказано было: 'За Волгой для нас земли нет!' — и где те немцы? Замёрзшие и голодные в плен попали. Отчего бы вам не сделать то же с вашей соперницей? Представляете, какое это удовольствие — вывести её с поднятыми руками из души мужа? На лёд Волги, фигурально говоря. И…

— …в полынью бросить, — вдруг едко докончила моя пациентка. И хихикнула.

Я внутренне поставил плюсик. Рано, конечно, радоваться, но очень важное сделано: мы выбрались на нужную дорогу…

— А Женевская конвенция? — поддержал я тон.

— Я её не подписывала, — высокомерно отрезала Серебрякова.

Нет, всё-таки она крепкая женщина!

— Но для этого надо сначала грамотно разработать план контрнаступления. А значит — первым делом разобраться в причинах поступка, — продолжил я увещевательно. — Если человек совершает что-то, на то всегда есть причины. Если он не шизофреник. Да и у тех, скажу вам как психиатр, тоже есть причины. Только не посюсторонней частью сознания продиктованные. Словом, надо разобраться, почему это случилось, а не рубить с плеча.

— Что там разбираться, — саркастически проговорила Анастасия. — Кобелиная сущность взыграла. Вот и вся причина…

Я рассмеялся.

— О-о, это было бы проще всего. Такая 'сущность' — у всех самцов рода хомо. Иначе на планете нам было бы не выжить. Но из-за кобелиной сущности далеко не всегда — очень и очень не всегда! — оставляют жену с маленьким ребёнком, налаженный быт и уходят в неизвестность.

Разворот 'все вдруг'. Её глаза вдруг набухли влагой.

— Тогда все ещё хуже, получается? — разочарованно проговорила моя пациентка. — Побежал за новой юбкой — это я ещё могу понять. Он с юности баловень женщин. Отказа не знал. Но теперь вы мне доказываете, что его не за другой юбкой потянуло, а чем-то не устроила именно я. Но что это изменит? Пусть его не устроила я. Но ведь он предал! В чём мне разбираться? Разве предательство прощают?

Я вскинул обе руки:

— Только не надо вот так политизировать ситуацию, Настя! Вы — взрослая женщина. Загляните себе в сознание. Разве вы не знаете, что на подобного рода 'предательствах' вообще вся человеческая цивилизация стоит? Это товарища раненого на поле боя бросить, провести врага в тыл своим, вступить в бой против своей родины — это предательство. Это осуждено всей историей и литературой. А на супружеской измене та же мировая литература и стоит. Одною своей лапою — точно! И именно потому, что супружеская измена слишком разнопричинна, чтобы подверстать её к одному определению.

Случается новая, но вполне истинная любовь — и она требует уйти к другому. И нет никакого предательства — просто новая любовь сменила закончившуюся. Помните у Ремарка: 'Человеческая жизнь слишком длинна для одной любви'? Это не совсем так, слова литературной проститутки не стоит абсолютизировать, но что-то верное в этом есть.

Случается простое приключение на стороне. Тоже без всякого поползновения на предательство супруга. Гульнул, не подвергая пересмотру основное — статус своей семьи.

А случается временное помутнение, так сказать, рассудка — увлечение, которое проходит уже через пару месяцев.

Да вы сами можете продолжить этот список — человечество минимум три тысячи лет об этом стихи и романы сочиняет.

Я потому и призываю разобраться. Ведь вовсе ничего не ясно с Виктором и вашими с ним отношениями. Половые гормоны — сила могучая, но разум способен их подавить. Давайте включим разум, Настя. И нам удастся понять, что — и отчего именно так — произошло. А как только мы это поймём — сможем определить и набор соответствующих действий. Даже если вам самой не захочется затем его возвращать…

Она глядела на меня, не отрываясь. Было довольно занимательно наблюдать за выражением её лица. Сначала на нём читалось недоверие, затем озарение — дескать, все вы, мужики, одинаковые, затем — задумчивость.

Наконец, она сказала:

— Странно всё получается, Антон Геннадьевич… Я вроде бы ни в чём не виновата. Это не я изменила. Это не я ушла. А из ваших слов следует, что разбирать надо именно меня, мою жизнь, моё поведение…

Я развёл руками:

— Постоянных любовниц не заводят от хорошей жизни в семье, Настя. Что-то действительно было не так, раз он совершил такой поступок. Но ни вы, ни я не знаем, что было это 'не так'. Неужели вам не хочется понять, почему Виктор так поступил?

— Но… — начала она.

— Нет-нет! Понять — не значит простить, что бы ни говорили доморощенные философы, — тут же прервал её я. — Я не собирался именно сейчас предлагать 'мириться-мириться-мириться-и-больше-не-дериться'. Это было бы глупо и не ко времени. Я не призываю немедленно простить его, принять и сохранить семью. Не вскрыв причины его ухода и не парировав их прежде всего в ваших — его и вашем — мозгах, мы в лучшем случае добьёмся временного эффекта. А вам, считаю, надо навсегда вытравить не только яд этой измены из ваших отношений, но и саму память о ней. Это не та память, которую стоить сохранять. А потому, думаю, вам нужно, как двум суверенным державам, сесть за стол переговоров…

— И о чём говорить? — всё ещё с нажимом спросила Серебрякова. — О сравнительных достоинствах меня и этой шлюхи?

— Нет, зачем же, — терпеливо ответил я. — Ни об этом, ни о его уходе, ни об измене. Это произошло — и эту тему необходимо закрыть. По крайней мере, на время. Всё, это уже есть реальность, новая реальность. Её придётся принять, хотите вы этого или нет. А потому мы её выставляем за скобки и разбираемся с тем, что её вызвало, что к ней привело. Словом, вам двоим надо сесть друг рядом с другом и разобраться, наконец, во всех проблемах.

Она задумалась.

— Да, наверное…

— Это нужно вам обоим. Иначе неразрешённый груз ваших проблем понесёт на своих плечах ваш сын. Подумайте об этом.

— Хорошо, Антон. Наверное, вы правы, — её голос был задумчив. — Давайте сделаем, как вы говорите. Как это называется — семейная психотерапия? Я, со своей стороны, согласна… — она вздохнула. — Но…

— Ну, вот и хорошо.

— Только я не уверена, согласится ли Витя на это… Он вообще к психотерапии относится очень пренебрежительно. Говорит: 'Что я, псих?'

— Попробуйте его убедить. Объясните, что это нужно в первую очередь ему же.

— Не знаю, получится ли его уговорить…

— А вы упирайте на судьбу ребенка. Скажите, что от этого зависит будущее вашего сына — это должно подействовать.

— Хорошо, Антон, я попробую. Спасибо вам, — в голосе Серебряковой всё же звучали нотки сомнения.

Что ж… Москва не сразу строилась…

9.

Когда я вытащил Анастасию Серебрякову из рук оказавшихся нормальными, даже добрыми ребятами гаишников и доставил её домой, то как-то не почувствовал, что отчаяние её было так велико. Почти до предела, за которым рвётся сама человеческая жизнь…

Я вообще ничего не чувствовал. Видно, сказалась бессонная перед тем ночь, усталость, взвинченность от неожиданного вызова и необходимости вести под дождём дипломатические переговоры с разозлённым подполковником ГИБДД…

Более того — не придал происшедшему особого значения. Драма как драма. Таких полно и на Рублёвке, и в окрестностях. По всему миру. Муж ушёл? Что ж, не от неё первой. Не от неё последней. Неспециалисты, возможно, подожмут губы — но у психологов для подобных ситуаций есть чуть ли не стандартные тексты. Одни эмоции подавляются, другие возбуждаются. Полностью человека сразу не успокоишь, но заменить энергетику состояния с саморазрушения на что-то созидательное вполне возможно. Грубо говоря, надо эмоции переселить из настоящего и частично прошлого — в будущее. Утро вечера мудренее — это не об интеллектуальной составляющей говорится. А об эмоциональной. Перенеси себя в завтрашнее утро — сегодняшние проблемы покажутся уже не столь ранящими…

* * *

Мне казалось, она успокоилась. Ну, насколько это возможно в подобных обстоятельствах. На завтра мы договорились встретиться, обсудить ситуацию.

Так что — мой прокол! — я её успокоил, но оставил одну. Хотя должен был насторожиться: уж больно быстро она успокоилась. А меня эта бесчувственность, напротив, порадовала. Значит, мои слова подействовали. И я поехал к себе — готовиться к завтрашнему сеансу с Серебряковой.

Многие пожмут тут плечами: какой ещё сеанс? В России приём водки вполне заменяет приём у психотерапевта. А на роль самого психолога идеально подходит добрый собутыльник.

К сожалению, алкоголь даёт временное успокоение, но не решает проблем. И приятель хороший может дать совет от души — но только совет этот будет подиктован бытовой логикой. И бытовыми же предрассудками.

Врач же не сочувствие будет высказывать. Даже, может быть, вообще сочувствия не проявит. Зато проявит со-мыслие, со-поиск выхода, со-гласие в выработке решения. По сути, психотерапевт — это второй голос человека. Его альтер эго. С которым и можно посоветоваться так, как не удастся посоветоваться ни с приятелем, ни, скажем, со священником. Приятель значимо проигрывает в плане выработки рекомендаций даже самому завалящему выпускнику психфака, а священник… что ж, он нужен и полезен. Вот только за советом он отсылает к совести. А совесть — советчик плохой. Она — прокурор, а не адвокат.

А в жизни человеческой не одни лишь обвинения и самообвинения дают помощь и решение. Но подчас и элементарный договор самого с собой. Сотрудничество с правосудием, так сказать. Причём при деятельном участии адвоката. Верного и сочувствующего.

Далеко не все религии нашли такого в душе человека. Хотя, казалось бы, зачем его искать? Вот он, смотрит на тебя из глубин подсознания и ищет сочувствия. И имя этого адвоката хорошо известно: любовь. Любовь человека к самому себе.

Церковь заменяет её любовью Бога. И к Богу. И тем самым уводит людей в те самые дерби гностицизма, с которым и сама так и не сумела до конца справиться. Ибо человек со своей любовью к себе дан себе самому в ощущениях. Он материален, и сознание признает эту материальность.

А Бог в ощущениях не дан.

Но зато человек ощущает поля. Физические, энергетические, психологические даже.

Поля — одно из фундаментальных свойств материи. И порождают их энергии.

Здесь — основа энергетической психологии.

Ведь биологическая энергия живущего тела — тоже энергия. И, следовательно, должна порождать поле. Идеальным выражением такого биополя и является душа. Она есть у всех — и у животных, и у растений, и у людей. Только в силу сложности самой биологической структуры организма — и, следовательно, сложности его энергетической структуры — души становятся сложнее или проще. У кошки проще, у человека сложнее.

Но биополе-душа должна соответствовать базовым законам своей природы. Первое — обеспечение собственного существования. Инстинкт самосохранения. Для души этот инстинкт своё идеальное выражение находит, получается, в добре. Иначе говоря, в принципе не приношения вреда, дабы это не коснулось тебя.

Инстинкт размножения также находит своё идеальное выражение. В любви. Которая есть стремление соединиться, слиться, размножиться с другой душой или биополем.

Таким образом, стремление к любви и добру есть всего-навсего природные проявления биополей разумных существ. Но так как ещё одним законом природы является распространение полей, то эти принципы и стремятся расшириться до уровня Вселенной. Таким образом и возникает идея Бога — как всеобщей гарантии этого расширения, то есть бессмертия биополей.

А этим психолог отличается от священника. При обслуживании самой нематериальной из составных частей человека — души — он пользуется не идеальными инструментами идеальных понятий. А самыми что ни на есть материальными инструментами — эгоистичными, 'шкурными' интересами человеческого существа. Человек должен изменять себя в лучшую сторону не потому, что так требует вера в Бога, а потому, что это — в интересах его банального жизненного существования.

* * *

Мужика понять можно.

С одной стороны, новая, ищущая оплодотворения от него самка. Как бы эта женщина ни вела себя в социальном смысле, но биологически процесс описывается однозначно. Самка-любовница! Ещё один задел для распространения себя, дорогого, по Ойкумене. По оставлению себя в потомстве.

А дома жена, свой — но не его! — инстинкт размножения уже утолившая. Ныне уже вынашивающая плод. Ушедшая в этот процесс. Ушедшая в себя. И не обещающая пока что ничего, кроме забот и переноса своей любви с мужа на ребенка.

И вообще несколько опресневшая, слишком предсказуемая жизнь. Жена, хоть и любимая, но привычная, известная. Не нужно более душевного труда для того, чтобы жить и общаться с нею… А люди — эгоисты, иначе им было бы не выжить среди опасностей ранней эволюции разумных приматов… и в других они ценят больше свои собственные усилия по завоеванию и удержанию. Анастасия в последние месяцы перед этим происшествием как раз перестала стоить мужу чего-либо… кроме разве что каких-то относительно небольших денег. Но это же не усилия собственной души, которые мы так ценим!

Подробностей жизни Виктора с той, другой женщиной я, естественно, не знал. Но был совершенно уверен, что этого мужчину там куда сильнее болтает по синусоидам эмоций, нежели рядом с женой. Его душе там попросту более интересно, чем дома!

Анастасия своей женской, более близкой к иным реальностям сущностью, улавливала это. И пыталась неосознанно тоже играть на эмоциях… да только получались они в силу обстоятельств всё больше негативными.

И в то же время та, сторонняя женщина — всё ж не больше, чем подруга. Объект применения всего того мужского, чего так много было во Викторе Серебрякове. И что так мощно влияло на его дела и поступки. Это очень полезно на войне, в бизнесе. Который тоже сам по себе — маленькая война, ведущаяся особыми средствами.

Но эта же 'избыточная' мужественность способна подложить большую свинью собственной семье. Нет, не только из-за естественного интереса носителя этой мужественности к противоположному полу. Здесь как раз закономерности нет — подчас 'половым гигантом' выступает плюгавенький мужичонка. Который не то что не подходит на то, чтобы писать с него портрет Ричарда Львиное Сердце, но больше всего напоминает карикатуру.

Кстати, неприятности семье 'короля Ричарда' несут не только посторонние женщины, которых так тянет к 'настоящему мужчине'. Здесь тоже особых закономерностей не просматривается. Подчас подобный яркий представитель мужской породы способен вызвать страх у представительницы противоположного пола. А больше — затаённое сожаление, что не по ней, дескать, добыча, не ей пара. Права она или не права — результат один: чаще, чем можно было бы ожидать, женщина отступается, даже не начав приступа.

Нет, мужская мужественность приносит больше всего бед в силу собственных психологических установок сильного пола. Когда главным лозунгом становится: 'Ни шагу назад!' Или: 'Крепости не сдают!'

Во-первых, сдают. Если интересы конечной победы того потребуют. А во-вторых, надо ещё сначала определиться, крепость ли ты защищаешь — или хлев. Который в крепость превратило лишь твоё воображение. Как там Аякс — рубил стадо овец, принимая их за врагов, поскольку разум ему затмила Афина? Хороший образ! Тем более что Аякс, прозрев, от позора и унижения выход нашёл в смерти. Для мужчины цена, конечно, не велика.

А для его близких?

Или как в этом милом фильме французском, где колдунья посылает морок на рыцаря без страха и упрека, и тот убивает собственного будущего тестя, принимая его за медведя. А потом вынужден ликвидировать возникшую проблему, забравшись аж во Францию будущего.

Вот это с точки зрения психолога и есть самое опасное в мужественности — то, что она сама творит себе призраки, с которыми затем старательно, а то и ожесточённо борется…

* * *

Со стороны моя подготовка к работе выглядит продолжением отдыха. В тишине и полумраке я погружаюсь в созерцание. И распускаю мысли в свободный полёт.

Своего рода медитация. Только я извлекаю из неё идеи. Подчас странные и завораживающие настолько, что можно с уверенностью заключить: не моё! Космоса, Бога, информационного континуума — как хотите! Но — не моё.

Собственно, готовы к такого рода контакту мы все.

Достаточно задуматься о природе такого феномена как сон.

Вы никогда, засыпая после тяжёло?го дня, не чувствовали, что смотрите на себя со стороны? Скорее всего, нет. Мы в массе своей просто не умеем зафиксировать своё сознание вот в этой самой точке перехода. В этой сумеречной зоне.

Но если потренироваться, попробовать… можно увидеть, почувствовать весьма необычные явления. Поначалу — странную вязкую тьму. Тяжёлую, но в то же время дающую ощущение покоя, комфорта и защищённости.

А затем, если вы ещё задержитесь на этой стадии — проще назвать её 'полусном' — вы сможете путешествовать буквально по граням миров!

Это тоже известно всем — все мы хоть раз в жизни, да видели перед тем, как заснуть, смутные образы, необычные видения… и уходили в сон. Можно сказать, 'выбирали' один из таких 'миров'. Что ж, наука всё это вполне надежно объясняет вполне реальными, фиксируемыми приборами изменениями сознания. К сожалению, в данном случае такие изменения слишком кратковременны. Но если овладеть техникой, методикой произвольного изменения сознания, то вот тогда и можно увидеть нечто, выходящее за рамки привычного.

Как к этому относиться — дело выбора. Кто-то упрямо отвергает всё, что выходит за грань восприятия пятью традиционными чувствами. Кто-то сводит всё к религиозным озарениям. Кто-то — как, например, знаменитый в недавнем прошлом Карлос Кастанеда, — рассматривает это феномен как дыру, через которую просачиваются по?токи неведомой энергии. Кто-то вообще ищет в этих, 'полусумеречных' пространствах иные вселенные…

Я — практик. В поиски подходящих теорий, объясняющих этот феномен, мне вдаваться некогда. Да и, честно говоря, неохота. Хотя, конечно, соответствующую научную литературу я не пропускаю и за дискуссиями, в общем, слежу.

Потому для себя я сформулировал просто: состояние изменён?ного осознания есть иная форма восприятия окружающего нас мира. Тренировка умения входить в такое состояние — для меня есть необходимый профессиональный инструмент.

С его помощью мне легче понять моего клиента.

* * *

Это Андрей Викторович, тот самый 'Али-Баба', обучил меня позднее — когда мы встретились в его лаборатории в Зеленограде — основным правилам психического саморегулирования. Показал упражнения. Заставлял проделывать их истово и старательно. И — постоянно. Так, чтобы они стали не только привычкой, но и потребностью.

Но главное — учил сосредоточению. Позволяющему выходить на тонкие границы между энергетическими континуумами и максимально возможное время держаться на них. И не только держаться, но и учиться управлять этими гранями мира. Передвигаться по ним — если не уверенно, то хоть ползком.

Достигнуть этого можно было через так называемые управляемые сновидения.

Сон — вообще странное, непостижимое явление сознания! Хотя бы потому, что они действительно нередко становятся вещими.

И ведь не байки это!

То, что во сне можно узнать бу?дущее или уже случившееся, но пока не известное, люди замечали с незапамятных времен. В Древ?ней Греции, например, сновиде?ниями даже руководствовались, принимая важные решения: в спе?циальных храмах Спарты особые жрецы — эфоры — укладыва?лись спать, чтобы получить указа?ние свыше.

Тибетские му?дрецы пошли ещё дальше, о чём и поведали в медицинском трактате 'Чжуд-Ши'. По их мнению, если приснится, например, лучший бык стада, какая-нибудь знаменитость и тому подобные приятные вещи, то это к долгой жизни, здоровью и богатству. А вот когда привидится не?что остросюжетное, с трупами — значит, плохи дела: это подает сигнал 'Хозяин смерти'…

А есть и документально зафиксированные видения-предсказания.

Например, в 1812 году супруга генерала Александра Тучкова Маргарита увидела во сне рамку над головой мужа. А в ней по-французски: 'Твоя судьба решится в Бородине'. Ни о каком месте с таким названием она никогда не слышала. Но бросилась к мужу, уже зная, что там его убьют: 'Где находится Бородино?'

'Бородино? — переспросил тот. — Впервые слышу'.

А вскоре Наполеон вторгся в Россию, и шеф Ревельского пехотного полка и командир 1-й бригады 3-й пехотной дивизии генерал-майор Тучков-4 лёг на Бородинском поле. Погиб со зна?менем в руках, стремясь бросить в безнадёжную, но необходимую контратаку дрогнувший под картечным ураганом полк…

Ещё случай. Когда умер Данте, автор 'Божественной комедии', оказалось, что в последней части по?эмы, 'Рай', не оказалось тринадцатого стиха. Завершающего. Сы?новья Якобо и Пьеро, тоже поэты, дописать его не смогли. Не тот талант. Но год спустя после смерти отца тот явился одному из сыновей — Якобо — во сне. И посоветовал не мучиться более, а отыскать уже написанное. После чего — во сне же — отвёл сына в свою комнату и показал на стену: 'То, что вы ищете, — здесь'.

Проснувшись, Якобо решил проверить это указание. И… в стене за гобеленом нашёл потайную нишу, где и таилась рукопись послед?него стиха!

На факультете психологии, где я позже учился, большое внимание уделялось Фрейду. Ну, понятно, классик, блестящий психоаналитик, открывший, по сути, физиологию психологии. Так вот, Фрейд считал, что в снах проявляются наши подавленные желания. Которые и 'сбываются' на уровне подсознания, пусть и символически.

Но это — упрощение. Как и у Юнга. По нему, кстати, до сих пор равняется классическая психология: функ?ция снов — в восстановлении целостного психичес?кого равновесия. И действительно: множество снов представляют собой реакции на события, происходившие с человеком днём или ранее. Или отсверки неврозов, поселившихся в душе.

Но не все. Настолько не все, что необходимо искать какую-то новую, более общую теорию, в которую укладывались бы известные наблюдения.

Собственно, к ней, к этой теории и приближались сотрудники лаборатории 'Али-Бабы'. Раз современная психология признаёт, говорил он, что сны — часть человеческой психики, значит, ими когда-нибудь можно будет сознательно управлять. А значит, нужно этому учиться. И уже дальше — как бы 'обосновавшись' на этом участке исследований, на этом плацдарме, можно будет доподлинно определить, действительно ли сон — функция психики. Или проявление чего-то, находящегося на более верхнем уровне. Чего-то надчеловеческого.

И я, со своей психологической гиперчувствительностью, был для этих поисков очень важен.

'У многих людей хоть раз в жизни бывает случай, когда им кажется, что они проснулись, но сон продолжается, — говорил мне Андрей Викторович в начале нашей работы. — Если понять, что видишь 'сон во сне', то можно позволить себе всё что угодно: ле?тать, встречаться с людьми и вы?мышленными персонажами, при?казывать себе стать здоровее, ре?шать задачи, которые не поддаются наяву'.

Хорошо, что тогда я оказался в руках такого умного и доброго человека как 'Али-Баба'. В литературе встречались сообщения о том, что в результате такого воздействия на малоизученные процессы челове?ческой психики, как управление снами, пациентов начинали преследовать монстры уже не во сне, а наяву.

Собственно, почему — только в литературе? На пятом курсе, на практике, я сам лично с такой больной познакомился…

Нет, у Андрея Викторовича всё делалось с истинной научной осторожностью.

И уж не знаю, кто ему выделял на эту тему немалые средства… подозреваю, но не знаю, а знал бы — не сказал… но и техническое оснащение тут было на весьма высоком уровне. Даже мощные по тем временам компьютеры, которые по движению глаз определяли момент, когда начи?наются сновидения. Ну… и прочие контрольные функции осуществляли…

Очень необычные вещи рассказывали подопытные — чаще всего сами работники лаборатории по очереди, — которые подвергались экспериментам.

И никогда не забуду, как мне самому удалось первое такое путешествие!

Вечером, засыпая, я уже привычным усилием задержался на грани. Откуда сделал следующий шаг — в состояние видения. И оказался недалеко от привычного места, где обычно купался, приезжая к бабушке Зеленогорск.

Около остова полуразобранной веранды, где когда-то отдыхающие нежились на раскладных лежаках, валялась кучкой одежда. Рядом стояли люди — несколько парней и девушек. Полная тётка в форменной одежде — продавщица, похоже. И милиционер. Я не слышал, как они разговаривают, но странным образом понимал всё. Речь шла о некоем никому не знакомом парне, который уже с час назад попросил продавщицу последить за его одеждой, передал ей на хранение документы и кошелёк, а сам пошел купаться.

Балтика даже в августе — не то место, где комфортная температура воды. К тому же — когда находишься в ней в течение часа. Немудрено, что продавщица забеспокоилась — тем более, что волнение на море было значительное.

'Да нет, плавать он умел, — утверждала женщина. — Даже по-спортивному загребал. Но уносило его всё равно'.

'Так и надо было тогда орать, — выговаривал ей милиционер. — Мужики бы сплавали, вытащили'…

Это было сном — и это им не было. На лице милиционера была видна вполне реальная краснота — результат гипертонии или того, что в армейской среде называют 'офицерским загаром'. Можно было рассмотреть каждую деталь одежды присутствующих, изрытый ногами песок под их ногами, банки и бутылки, выставленные в забранных металлическими прутьями окнах палатки. С ценниками.

Это был сон — и это была реальность. И не была — реальность. Потому что я немедленно отыскал пловца, едва появилось такое желание. Оказалось, тот всё-таки преодолел волны, отгонявшие его от берега, и теперь сидел на песке больше чем в полукилометре от того места, где оставил одежду. Красивый, сильный парень. Тяжело дышит. Капли воды ещё блестят на плечах в уходящем солнце…

'Вставай, дружище, — посоветовал я ему. — И иди скорей к палатке, откуда отплыл. Иначе сейчас заберут твою одежду и документы в отделение, будешь голым метаться по улицам, искать…'

Парень словно услышал. Он поглядел в ту сторону, где оставались его вещи, поднялся на ноги и скорым шагом поспешил к месту своего старта…

Когда я проснулся, я казался себе полубогом!

Я никогда так и не смог, конечно, узнать, происходил ли в Зеленогорске этот небольшой инцидент, который я так ясно видел в своем 'путешествии'. Но никогда не сомневался в реальности того, чему стал невольным зрителем. Просто есть вещи очевидные. Не доказываемые за их очевидностью. Те люди, те картины были до физического ощущения реальными! Хоть я и видел все это в лучшем случае в образе 'бесплотного' духа.

'Это правильно, — сказал тогда Андрей Викторович, когда я заносил эту первую запись о своем 'выходе' в журнал наблюдений. — Ты правильный вывод сделал. Это — реальность. Просто у ощущения человеком реальности, как и у всего в мироздании, есть несколько уровней'.

И рассказал.

По его словам, первый уровень — это то, что марксисты называли материей. Что дано нам в ощущениях непосредственных органов чувств. Фразу: 'и существует независимо от них' Учитель отвергал как бессмысленную: вся природа существует независимо от нас.

Второй уровень сводится к умению увидеть самого себя со стороны в тот момент, когда ты за?сыпаешь, — а затем проснуться, не по?кидая сновидения. Тогда ты ощущаешь реальность сновидения.

Третий базируется на умении переноситься в другие места. И всеми органами чувств, включая те, что раньше попросту называли 'телепатией', воспринимать окружающее.

Похоже, именно до этого уровня я почти случайно поднялся, отправившись в город своего детства.

На четвёртом уровне вы начи?наете сливаться в своём видении с окружающим миром и можете устанавливать с ним контакт. Так что если тот пловец действительно послушался меня, а не сам сообразил поторопиться собирать свои вещи, — то, значит, новичкам счастье, и мне удалось вырваться на этот самый четвёртый уровень!

Что воспринимается на следующих уровнях — доподлинно неизвестно. Как рассказывал Андрей Викторович, там возможно одновременное пребыва?ние в двух или трёх местах, перевоплощение и подобные вещи. Но от самостоятельных экспериментов в этом направлении предостерегал — закончить можно в сумасшедшем доме.

Я, кстати, потом убедился, как он был прав…

* * *

Это было на пятом курсе.

К тому времени, надо сказать, я уже владел различными психотехниками. А общение с 'Али-Бабой' научило внимательно ловить как собственные ощущения, так и незаметные сигналы того, что можно считать контактами с мыслесферой Земли.

Тем не менее, того, о чём рассказывали 'контактёры', не было. Не выходили со мной на связь пришельцы, не давали информацию со звезды Тэта Лебедя. Никто не звал в Шамбалу. Так что вполне законный скепсис старшекурсника — а нам ведь всем на последних курсах вуза кажется, что мир, хоть и велик, но постигаем, и мы есть орудие этого постижения, — этот скепсис у меня был развит весьма и весьма. Несмотря на то, что не реже раза в месяц мне самому по-прежнему удавались путешествия по граням реальностей.

Но когда ты психолог, хоть раз прошедший практику с настоящими шизофрениками, ты прекрасно знаешь, сколь часто эти самые 'пришельцы' оказываются всего лишь следствиями органического поражения сознания.

Как впечатляла, например, меня та женщина, с которой я занимался в больнице на улице 8-го марта! У неё были совершенно связные, чёткие, абсолютно реальные ощущения от жизни в параллельном мире! Она могла запросто ехать на электричке из своего Серпухова, и внезапно оказаться вместе с электричкой посреди пустыни. Причём даже не земной, а, как она рассказывала, марсианской. С красными песками, необычными переливающимися растениями на горизонте, с тёмно-фиолетовым небом. Но при этом не ночным, а вполне позволяющим всё видеть вокруг.

Первый звоночек: на Марсе нет растений. И небо там другое. Молодцы американцы — выкладывают в открытый доступ фотографии со своих марсианских 'роверов'.

И в электричке у этой больной всё менялось. Самое удивительное: пассажиры не смещались со своих мест, не изменяли и занятий. Вот только обликом они становились другими. Превращались в неких монстров, не похожих ни на что земное. На динозавров? — спрашивал я её. Нет! — уверенно отвечала она. — Динозавров я знаю, видела тоже. Это другие, не наши.

Не наши…

Я тогда как раз всерьёз увлёкся гипотезами о единой информационной Вселенной. Даже быстро постарался изучить высшую математику в том объёме, чтобы он позволял мне понимать формулы и логику доказательств. И было крайне увлекательным связать эти видения угодившей в больницу женщины с тем, на что позволяли рассчитывать эти гипотезы — на улавливание информации из Вселенной. Возможно, от других цивилизаций. Или других измерений.

Собственно, сами выкладки эти были интересны прежде всего потому, что давали хотя бы относительный математический аппарат тому, что я знал об энергофизике, что видел и умел в этой области сам.

Смысл же доказательств заключался в следующем.

Материя представляет собой как бы многоэтажное здание: тела, молекулы, атомы, элементарные частицы… Проблема в том, что чем глубже спускаться по этой лестнице, тем меньше этой самой материи можно найти. Расстояния между атомами и частицами относительно их размеров настолько велики, что в сущности, ты заглядываешь уже в пустоту.

Но вакуум — он и есть вакуум. Пустота. Здание мира не имеет фундамента! Откуда же берётся материя? А материю, оказывается, рождает информация. А её — силы инерции, которые и дают тот самый информационный импульс, рождающий вещество — то есть, в конечном итоге, материю.

Для понимания механизма этой связи я специально посетил несколько семинаров в Бауманке. Оказалось, всё не очень сложно. Для простоты картины можно представить электрон в атоме волчком или мячиком, вертящимся вокруг своей оси. Внутренний момент импульса такого вращения называется спином. Электрон же способен, как спутник, переходить с орбиты на орбиту. Спин при этом меняется. В силу того, что меняется пространство состояний. А поскольку он не материален, а всего лишь отражает информацию о состоянии момента импульса, то его изменения — изменения информационные.

Уносится эта информация в пространство.

А вращается во Вселенной всё. В том числе и она сама. Следовательно, у всего есть свои 'спины'. Информирующие о своих изменениях. А значит, становится возможным контакт между единицами информации, оторванными от носителей. И тем самым объясняются и многочисленные феномены энергоинформационного воздействия. И ясновидение, и загадочные реальности снов, и мои 'путешествия'…

Ведь на микроуровне и наше тело — набор волчков в виде элементарных частиц. Набор уложенных в разные структуры вихриков. Наше сознание — в конечном итоге тоже система частиц, из которых состоит мозг. Наше общество, в свою очередь, можно описать как набор крутящихся в поисках лучшей жизни и места под солнцем индивидуумов. А под нами вращается планета. Планета вращается вокруг Солнца. А Солнечная система вращается в Галактике. Галактика вращается вокруг себя. А ещё и Вселенная вращается. И само пространство закручивается…

И всё испускает информацию!

Так что же получается? Мы с нашими элементарными вихриками в головах — не изолированные системы мыслей и образов, которые однажды помрут и завещают всё, чем жили, червям и жукам! А настоящие приёмники-передатчики информационных взаимодействий Вселенной! И каждый мозг является, таким образом, частью, клеткой, нейроном Мирового Разума. И пусть мы, человечество, ещё, похоже, не внесли своей абонентской платы… не подключены по-настоящему к этому необозримому 'интернету'… но если кто-то одарён способностью вводить свой мозг в резонанс с такой информационной Вселенной —

— то вот тебе и гениальные озарения, и экстрасенсорные способности. И объяснение природы многих чудес и сверхъестественных явлений!

Скажем, вся кастанедовщина — если она не густо замешанное шарлатанство — получает внятное объяснение. Раньше это звучало как? Изловил индейца-наркомана, наелся с ним на пару ядовитых грибов, расслабился — и нырнул в астрал! А там — всякие неорганические существа, масса чудных миров, видение своего прошлого и будущего… Теперь же грибы и прочие психоделические снадобья, включая диметилтриптамин и тормознутых индейцев, становятся всего лишь инструментами для входа в информационную Вселенную.

Да и не они одни.

Я был как-то в палестинском Вифлееме. Там стоит церковь, воздвигнутая на месте, где будто бы был рожден Иисус. Самое поразительное в ней — ощущение присутствия Бога. Хотя формально безусловных доказательств рождения Христа именно здесь нет, — если они вообще есть. И церковь была построена на много веков позже того главного Рождества. И вообще — если бы на Эфесском церковном соборе в пятом веке победил Несторий, а не Кирилл, Христос ныне считался бы не Богом. А обычным, только ставшим Мессией человеком. Каким его считают, скажем, мусульмане.

Да, но в этой вифлеемской церкви ты чувствуешь Бога рядом!

Я тогда объяснил это явление эманацией духа, контактом с наполняющими Храм частицами душ молившихся здесь людей. Веками они оставляли здесь свои желания, радости и горести, свои озарения и свою любовь. Теперь я понимаю механизм этого контакта. Молитва — не попытка ли созданием направленного информационного поля повлиять на мысли и планы Вселенной?

И, получается, в результате согласованного и целенаправленного движения сотен тысяч и миллионов убеждений, идей, воль и поступков церковь в Вифлееме стала неким генератором информационного взаимодействия человека с Великим Разумом! Воротами к Богу, сложенными из миллионов людских порывов к Нему.

А информационное поле Вселенной, в свою очередь, неизбежно должно иметь выход на то коллективное бессознательное, которое определяет в конечном итоге общественные движения и изменения на нашей планете. Через мессий, пророков, гуру и депутатов Государственной Думы.

Сегодня я более скептично отношусь к этой теории. Я продолжаю, конечно, следить за дискуссиями по этому поводу. Но с практической точки зрения совершенно неважно, верны или не верны те выкладки. Ибо психические явления существуют и могут быть ощущаемы эмпирически. А даже если информационность Вселенной будет доказана абсолютно безупречно — от этого к пониманию психических феноменов путь неблизкий.

Если он вообще есть.

Что и получалось, когда я анализировал рассказы той женщины с улицы 8-го марта. До сих пор у меня лежат конспекты тех наших бесед с нею.

Переходы её из мира в мир совершались с удивительной лёгкостью! Поначалу, когда я ещё не добился её доверия, она пыталась их скрывать, утверждая, что ничего не видела или — просто спала. Разговорить больную было очень тяжело. Уж больно жестоко 'гоняли' её после таких переходов. Буйной она не была, но когда движения становились неосознанными, когда она словно ловила кого-то перед собой, персонал от греха накачивал её препаратами, попросту тормозящими работу мозга.

Впрочем, женщину лечили психотропами постоянно. Ставя целью уже не вырвать мозг из параллельного 'мира' шизофрении, а просто — не дать тому 'миру' захватить всё её сознание. Что, в общем, удавалось — ибо сознание бывало временами едва ли не полностью отключено. Атипичных антипсихотиков тогда ещё практически не было, и беднягу лечили всяческими нейролептиками со всей решимостью старой, доброй советской системы.

Мне было жалко эту женщину. Тем более, что я вполне разделал если не позицию, то озабоченность Рональда Лэнга в его 'Расколотом 'Я': поведение данного пациента можно рассмотреть по крайней мере двумя способами. Можно смотреть на его поведение как на признаки болезни, а можно смотреть на его поведение как на выражение его экзистенции.

Но я, студент на практике, ничего не мог тогда поделать. Просто старался, чтобы в моё дежурство пациентке приходилось полегче. Она это видела и постепенно, как это пишут в старинных романах, её сердце открывалось передо мной.

Ничего оно, конечно, не открылось. Но если перед местными ординаторами и врачами она откровенничать боялась, вполне резонно опасаясь, что её рассказы примут за очередную кататоно-галлюцинаторную симптоматику, то мне она свои видения описывала.

Да, поначалу это завораживало. Картины были именно связными, по-своему логичными, почти непротиворечивыми. Так что одно время я всерьёз пытался вытащить из-под наслоений фантастических картин зёрна неизвестных реалий. В конце концов, кто-то ведь там, на другой стороне той границы, которую представляло собой её сознание, интересовался мной. Анализировал мои вопросы. Передавал пациентке вопросы ко мне. Причём говорила она это, находясь по 'нашу' сторону, то есть в здравом — ну, или почти здравом — уме. Она передавал мне эти вопросы!

Мне уже казалось: пусть я лично не умею, не могу, не допущен вступить в контакт с информационной Вселенной — но смогу сделать это через мою пациентку!

Она уже казалась — моей пациенткой.

Но один червячок исподволь точил этот оптимизм.

Картины жизни на 'той стороне' были именно почти непротиворечивы. Почти. Почему бы монстрам действительно не кататься на электричке по своим красным пустыням?

Да, но!

Да, но вот почему они, скажем, играют при этом в карты совершенно земные? Бубы, трефы, черви… Монстры не могут играть в 'дурака'. Это противоречит всей логике допущения многообразности миров и множественности измерений. Воля ваша, пусть эти миры достижимы — благодаря ли наркосодержащим веществам, псилоцибированным грибам, сосредоточению сознания, шизофреническим видениям или психоэнергетическим техникам. Пусть! Мы не будем спорить, существуют ли эти миры. Мы примем их существование как данность!

Но в них не могут быть наши, здешние, земные игральные карты! Инопланетяне могут ездить на автомобилях, похожих на наши, и у них могут быть свои гаишники — но у их 'гаишников' не могут быть написаны по-русски буквы 'ДПС' на спине!

Следовательно — а пациентка настаивала именно на подобных деталях, — видения её не были контактными. Это были видения, по-своему замечательные, по-своему связные и логичные — вот только детали, выбивающиеся из этой логики, говорили всего лишь о внутреннем их характере. Это действительно была всего лишь работа больного мозга!

Ах, какое это было разочарование! Как не хотелось сдаваться перед неумолимостью обычного честного и беспристрастного анализа! Видения женщины не были контактом с другим миром или другими мирами. Собственно, я и не имел права в это верить, пройдя почти пять лет психфака.

Но уж очень хотелось! Ведь Андрей Викторович сумел очень сильно заронить в мою душу веру в существование той самой информационной сферы, от которой мы подпитываем свою человеческую энергетику. И все эти данные о её, этой сферы, существовании, эти повторяющиеся сны, сны с продолжением, эти свидетельства о странных контактах с умершими — это куда деть?

К сожалению, девать это было некуда… кроме некоей дальней полочки в мозгу, где лежали уже наблюдавшиеся странности…

И тогда я решился на страшное.

* * *

Войти в состояние управляемого сна удалось дежурства через три.

Два часа ночи, в ординаторской тихо, дежурная сестра дремлет этажом ниже…

Я прилёг на кушетку, думая, в общем, просто подремать.

Возможно, впрочем, что это как раз и помогло — внутренний диалог, который больше всего мешает в таких случаях, тоже приготовился прикорнуть.

И я… вышел.

Намеченная программа включилась автоматически. Я отыскал палату той самой шизофренички и подошёл к ней. Она спала, но видно было, что беспокойно. Это было на руку — что-то она видит, и сейчас я в её видения, наконец, войду сам!

…Не помню, просто не помню перехода. Вроде смутного полета через облака. Но, возможно, я это себе позже сам внушил.

А дальше — нагромождения образов. Крутящихся, распадающихся, собирающихся снова, перетекающих один в другой. Как калейдоскоп. Только не из кусочков стекла узоры образующий, а из домов и людей, из камней и столбов, из совершенно непонятных, но кажущихся вещественными объёмов и непонятных деталей непонятных машин.

Голова шла кругом, но меня держала одна цель: я должен был сам увидеть хоть одно из тех связных видений пациентки, пусть с чудовищами-картёжниками, — о которых она так детально рассказывала. И самому понять раз и навсегда — что там от Контакта, а что — от обычного раздвоения сознания.

Не знаю, сколько это длилось, пока я отсеивал ненужное, постепенно приближаясь к базовым центрам этих видений. Ни долго, ни коротко — так казалось.

Но потом, наконец, контакт проявился скачком. Всё просветлело, а по центру зрения начало приближаться что-то подвижное, переходящее из формы в форму. На облако похожее. Пока мы сближались, 'облако' всё более затвердевало в своих формах… точнее, приобретая форму. И это был действительно монстр!

Нет, она права, пациентка, и на самом деле — не динозавр. Что-то, явно не продиктованное, не рождённое земным разумом. По крайней мере, нормальным разумом. Который оперирует информацией, полученной из жизненного опыта земного человека или из книг и прочих земных источников.

Но ещё ничего не доказывало, что монстр — не порождение земного безумия.

Мне нужен был контакт с ним. Лишь тогда я смогу убедиться сам, чем является именно он — и, значит, чем являются прочие явления шизофренического разума.

Но монстр никак не хотел вступать в контакт. Казалось, он не желает замечать меня — хотя я откуда-то знал, что он меня видит.

Я был, однако, упрям. Я так и сяк пытался проникнуть в его нутро, в его сознание. Или в то, что оное заменяет у таких существ.

Долго ничего не удавалось… пока, наконец, не вспыхнуло секундное ощущение опасности… -

— и монстр взглянул на меня…

Именно в это мгновение я понял, что смерть имеет много уровней.

Та, что понималась из взгляда этого существа, была окончательной. Я это знал твёрдо.

То была смерть сознания…

И я не мог от неё оторваться. Она манила меня и втягивала, всасывала в себя… и в черноту этого безмолвного и беспощадного взгляда…

* * *

И тут что-то вырвало меня из этой тьма-образной воронки, куда я против своей воли — и в согласии с ней! — уходил. Что-то бесконечно светлое, как мне ощутилось, — хотя как может быть светлое бесконечным! — попросту подхватило меня, как котёнка из воды. И вынесло куда-то наверх. И откуда-то я знал, что это — наверх. Хотя, может быть, происходило это из столь же явственного ощущения, что уход во взгляд монстра — это путь вниз…

И это что-то светлое, казавшееся строгим и сердитым, — но я откуда-то опять знал, что в глубине своей оно меня любит и слега подсмеивается над моей шалостью, — как-то без слов и знаков, но очень ясно и твёрдо дало мне понять:

'Э-э, нет! Тебе там нечего делать. У тебя ещё много работы…'

Я открыл глаза. Ординаторская. Тусклая лампочка. Захватанный журнал на столе.

И разрывается от звонков телефон. А когда я поднял трубку, оказалось, что ошиблись номером…

И вот с тех пор я нередко вспоминаю этот случай. Со странными чувствами. С одной стороны, ощущение тёплой радости.

С другой — сожаление.

Я ведь так и не понял, был ли это контакт. Или — странный, немного страшный сон?

И если это был контакт — то с кем?

Или с — Кем?

Странно ошиблись, кстати, номером телефона.

Кому в два часа ночи может понадобиться НИИ интеллектуальной собственности?..

Х-10

Виктору казалось, что это было в реальности.

Он в каком-то тропическом далеке. Катер и девушка. И никого вокруг. Только глаза девушки, её улыбка, её любовь. Ничего, только любовь глазами через глаза. Любовь глаз.

Казалось, что это было в реальности, в жизни. Но он, конечно, знал, что это был лишь сон. Непонятный сон мальчишки, который и представления не имел о любви, о девушках, о том, как это на самом деле соединяется в одно звенящее целое.

И однажды сон вернулся. Он снова увидел её. На том же катере-кораблике. Около того же острова с зеленью. И он вновь оказался рядом с ней. И они, наконец, сказали друг другу что-то о своей любви. Любви, которая продлилась так долго — ведь ему уже стало за тридцать.

Он почти забыл и этот сон. Но тот вернулся в третий раз.

Теперь Виктор сам искал её. Помня о кораблике и острове с зеленью, он взял в турфирме билет на какой-то из тропических курортов.

Он обошёл почти все катера. И яхты. Но нашёл, лишь когда оказался на борту какого-то экскурсионного пароходика.

Она сидела здесь. Девушка из его сна. Совсем не постаревшая. Та же девушка.

И он не сразу понял, что это — она. Та самая.

Как пьяный, чуть ли не заплетаясь в собственных ногах, он подошёл к ней. Сел за столик напротив. Положив голову на кулаки, долго смотрел на неё. Она засмеялась, тоже положила голову на кулаки и тоже стала глядеть на него. Глаза её снова лучились. В них была любовь.

Потом они заговорили. По-немецки. Она, оказалось, на нём говорила, а он вдруг вспомнил язык, забытый едва ли не со школы.

Они болтали без умолку. Он знал, что это сон. Но в то же время это была реальность. Он счастливо вернулся в реальности в то, что когда-то видел во сне.

Но потом девушка заплакала.

Зачем ты так надолго бросил меня? — спросила она.

Он понимал, что так не бывает, что это невозможно. Не исключено, что та же девушка из сна может воплотиться в какой-то образ вживе, и этот образ можно встретить в жизни. Пусть наполовину самовнушённый. Но чтобы эта встреченная девушка вспомнила, то же, что было с ним в детском сне… Ведь это же не сон, это реальность!

Он удивлялся, а девушка плакала, тонко и горько.

Кто-то из пассажиров сделал им замечание. Не отрывая взгляда от неё, он грубо, по-русски послал его. Тот вызвал стюарда. Уже вместе они начали что-то говорить ему и ей. Но между ними двумя происходило что-то великое, и он снова послал их. Продолжая смотреть на неё.

Тогда эти посторонние попытались поднять голос, и он на них оглянулся. Что было в его взгляде, неизвестно, но они вызывали полицию. Полицейские силой попытались оттащить его от девушки.

Ох, как он их бил, как он их метелил!

И он с ними справился.

А когда повыкидывал с судна всех, кто только пробовал сопротивляться, и оглянулся на неё… её уже не было.

И только тогда он узнал.

Это была Настя…

И Виктор проснулся.

А Насти не было.

10.

Труп Империи.

Он, правда, не был смердящим. Наоборот — чистенький, даже в чём-то притягательный. Но когда вдруг задумаешься о том, что это всё, что осталось после страны, над которой раньше никогда не заходило солнце…

Склеп.

А Наталье Голландия нравилась! Ещё когда они ехали с ней из Аахена по ровным, как стол, лугам, она всё находила в них какую-то романтику. В её голове, оказывается, складировалось множество историй, и теперь она щебетала в машине о каких-то там художниках, о каких-то войнах, когда голландцы заливали эти равнины, открыв дамбы, что отделяют их от моря… Об империи, от которой сегодня остались здесь, в Амстердаме, лишь магазины колониальных товаров. Словно вытащенные из старых книжек. Да колониального же стиля бары, похожие на те, что были в 'Пиратах Карибского моря'.

А вот Виктору отчего-то пришла в голову фраза, которой Черчилль вроде бы оценил Сталина. Тот, вроде бы, сделал две ошибки: 'показал Европу русскому солдату — и показал русского солдата Европе'.

Отчего эта фраза пришла и теперь никак не хотела уходить из головы, он, впрочем, не знал.

Наташка не была солдатом. И вела себя вполне по-европейски. Тем более — с двумя её языками. Одета она была стильно — и так она умела одеваться сама. Он лишь подкупил очень украшавший её браслетик с бриллиантами.

Честно говоря, несвоевременное гусарство. Дела идут всё хуже. Как бы не пришлось расходовать последний резерв — депонент в 'Сити-банке', который лежал на срочном вкладе и обрастал процентами. Но и не подарить своей женщине вещь, которая ей так понравилась…

Своей? — переспросил он себя.

Твою мать! — тут же внутренне выругался.

Он помотал головой.

Наталья замолчала, глядя на него с немым вопросом.

Он кивнул — рассказывай, мол, дальше. Но раздражение уже поселилось в мозгу.

Многое знала Наташка. Многое умела. И в постели тоже. И рядом с этой самостоятельной, даже самоуверенной — и стильно-дикой — женщиной было приятно находиться рядом. Этакая дикая кошка ластится и позволяет управлять собой только одному тебе. Приятно.

Но скучно.

Точнее, именно здесь, в Европе, стало скучно. Когда все дела у него на Франкфуртской ярмарке закончились, и закончились дела здесь, в его магазине в Голландии, и они решили остаться ещё на недельку и покататься бесцельно по разным уголкам разных стран.

Рассказывала…

Ему не к чему было придраться. Она всё делала, как надо. Она прекрасно помогала ему на ярмарке, особенно с переводом на французский. Она не требовала ничего, что он сам не предложил бы ей. Она с удовольствием играла роль помощницы на переговорах. И глаза партнёров ясно указывали, что они высоко оценивают то качество бизнеса, которое мистер Серебряков демонстрирует своей сотрудницей.

В глазах европейцев, женщины которых в массе своей страшны и дурно ухожены, — если не считать парижанок, конечно, — она выглядела восхитительно. Конечно, бизнесмены его, Серебряковского уровня, тоже с удовольствием пользовались girls guard. Но то были так, куклы. А Наталья была в их глазах покорённой Клеопатрой…

Обворожительной Клеопатрой.

И всё равно — чего-то не хватало…

Вечером она его вытащила из отеля, где по коридорам витал сладостный, словно трупный, запах марихуаны. Пойдём, развлечёмся, сказала она.

Виктор недолюбливал Амстердам. Чем-то жалок ему казался этот город. Когда-то великий, а сегодня демонстрирующий, во что превращается страна, решившая остановиться. Уйти на пенсию и насладиться заслуженным отдыхом.

И особенно это касалось вечеров. Когда натрудившиеся за день на уборке улиц и реконструкции трамвайных путей голландцы вместе с государственными пособиями отдают иммигрантам и свой город. Столица былой мировой империи поделена среди населения по времени суток: голландцы трудятся днём, иммигранты — ночью… развлекаются. Бродят по улицам, сидят в барах, слоняются по дискотекам. Негры и малайцы, индусы и восточноевропейцы, вьетнамцы и латиноамериканцы — вот основное вечернее и ночное население этого города. Когда натуральные голланды уже спят, умаявшись за день. Население, которое к тому же занимается довольно специфическими вещами.

Правда, всего двумя. Из-за них Амстердам и известен во всём мире. Как место, где свободно можно курить лёгкие наркотики. И как город, где существует один из самых знаменитых в Европе кварталов эротических услуг. А те, в свою очередь, носят настолько откровенный характер, что в столицу Голландии стекается половина всей пресыщенной интимными радостями планеты.

Когда-то, когда Виктор побывал здесь в первый раз, ему даже понравилось.

Как только минуешь старинную двуглавую церковь и выстроившиеся за ней, как моряки на подъем флага, кабачки в старом голландском стиле, сразу же окунаешься в человеческое бурление этого 'Секс-Квартала'.

Но человеческое бурление лишь поначалу кажется довольно хаотичным. Виктор ещё в первое своё посещение понял: на самом деле всё организовано как в компьютерной программе. Скажем, объект имеет интерес к наркотикам. На его воспалённые видеорецепторы выводится надпись: 'Кафе Экстази'. А на обонятельные — приторный запах анаши. И после ряда незамысловатых транзакций объект получает удовлетворение, а 'программист' — бонус в виде похожих на размытые дождём фантики голландских гульденов.

Тогда ещё были гульдены.

Но Квартал — это всё-таки больше всего секс. Так что загрузка рецепторов соответствующая: минимально одетые девушки в окнах первого этажа, мужички-зазывалы с их скороговоркой о 'великолепном шоу из самых красивых женщин', интимные аксессуары в витринах, способные остановить кровь в жилах у человека с воображением.

Клоака. Но золотая.

Таксист пытался их с Натальей поначалу запугивать.'No safe! No safe! Мы туда не ездим!' Врал, собака — полно их там шныряет, тоже свою толику дохода от базового биологического инстинкта тянут. И этот поехал, куда он уйдёт от хорошей суммы!

Но на самом деле сейчас всё было каким-то… приевшимся, что ли… Вроде бы он в порядке, что доказывал не далее как сегодняшней ночью — но… Не интересно, как двое укуренных той же анашой трахаются на сцене перед одобрительно рычащей толпой. Или 'Лайв шоу' — живые девочки под музыку демонстрируют факт, что все женщины анатомически устроены практически одинаково. И не больше. Ещё где-то покажут, для каких необычайных функций можно приспособить обыкновенные органы размножения. И что? Как в компьютере. И уровни игры разные. Хочешь, последи за скорой любовью в магазине одежды между продавцом и покупательницей юбки. А хочешь — пройди дальше и за коллективной садомазохистской оргией понаблюдай.

Интересно разве что оценить это с точки зрения бизнеса. Как организуется кажущийся людской хаос — и происходит вполне математизированное движение 'пользователей' от 'опции' к 'опции'. Кстати, как уже успела рассказать Наталья, финансовый доход Квартала за одну ночь составляет в среднем 500 тысяч долларов — считая только эротические услуги. Немалые деньги, чтобы за них побороться…

Причём набор элементов не столь велик, как кажется. В конце концов, все возможные комбинации складываются лишь из 'наркотики — выпивка — девочки — мальчики'. В режимах 'демонстрация' или 'участие'. Но при этом можно рассчитывать на то, что клиент в целом пройдёт их все. Не каждый, понятно. Но в общей массе — да. Ведь под 'опциями' эротического бизнеса лежат те же программные символы, что и под всяким другим бизнесом. Потребность — спрос — маркетинг — бизнес-план — оборотный капитал — наряд-заказ — комплектующие — сборка — проверка качества — сбыт — доход — налоги, проценты, зарплата персоналу — чистая прибыль. И по новому кругу.

И в этом смысле неодетая девушка, расположившаяся в створе окна, как окорок на витрине, не более аморальна, чем машина, выставленная в автосалоне. Материализованная часть программных символов, через которую бизнес-идея конвертируется в деньги.

Вот как бы ему с сервизами что-нибудь подобное придумать?

Тьфу, чёрт, хорошенькие же мысли в голову лезут! Нашёл время! Наташка вон — вполне себе удовольствие получает. Не от девок, конечно, куклами раздетыми в окнах сидящих. И не от гимнасток голеньких на сцене — вряд ли она что нового тут откроет. А от общей атмосферы — полуфестивальной-полуопереточной. И похотливой.

Интересно, а Настя тогда всеми этими зрелищами вовсе не разогревалась. А наоборот — то ли искренне скучала, то ли изображала скуку. Но от неё веяло таким ощутимым холодком неприятия, даже отторжения, что они довольно быстро смотались отсюда на каналы и в старые кварталы.

А ведь не была Настька ханжой, ой, не была…

Вот, он снова подумал о ней. Почему-то вспоминается о ней всё чаще. И её глазами на разное смотрится. Хотя уж, казалось бы, тут-то она откуда всплыла, в этом Квартале, будь он неладен! Не её ведь это!

Зато он, Виктор, кажется, возвращается к ней. Правда, лишь в мыслях. Но всё чаще.

Глупо.

Всё равно уже ничего не изменить…

И он вдруг порывисто развернул к себе Наталью и жадно впился в её губы поцелуем…

* * *

Звонок раздался поздно вечером.

Я уже собирался спать, задержался немного в интернете, читая последние сообщения на одном из форумов. Как часто это происходит в рунете, вся дискуссия очень быстро свелась к склоке, к взаимному обвинению в некомпетентности, в любительщине и плохой учебе в вузе. Нет, американцы с европейцами в этом смысле более терпимы и более содержательны. Потому что спорят по понятиям. Без всякого уголовного слэнга — по понятиям. Определяются сперва в них, затем излагают свою мысль, затем ждут и лояльно встречают конструктивную критику.

У наших же всё наоборот. Сначала идет некий постинг с отображением основной идеи. А затем все начинают разбираться, что имелось в виду и насколько правомерно употребление тех или иных определений. К моменту, когда наступает пора дискутировать о выводах — о самом главном — оппоненты уже успевают переругаться, обозвать друг друга 'слесарями' — почему именно название этой почтенной профессии стало ругательным? — запрезирать противную сторону… И закончить дискуссию с гордым сознанием, что если до истины и не добрался, то уж хотя бы противнику по морде дал.

В тот вечер я как раз успел отследить новый разговор на тему психологического приспособления людей к сгустившейся в последние годы в мире атмосфере террора, когда раздалась трель телефона.

— Добрый вечер, Антон Геннадьевич, не разбудил? — произнес солидный голос. — Это Виктор Серебряков, муж вашей пациентки, Анастасии Серебряковой.

Значит, Настя всё-таки убедила его обратиться ко мне. Представляю, чего это ей стоило!

— Здравствуйте, Виктор Николаевич, — ответил я осторожно. — Я не сплю. Впрочем, ради разговора с вами я бы с удовольствием проснулся.

На том конце эфира недолго помолчали. Это было хорошо: значит, я зацепил его внимание — он не сразу нашёлся, что ответить на фразу вежливую, но слишком предупредительную. До глупости предупредительную. А зачем он глупит? — в это время усиленно раздумывает собеседник.

— Мне Анастасия передала ваше приглашение встретиться, — очевидно, так и не найдясь с ответом, нейтральным тоном сказал Серебряков. — Я, правда, не очень понимаю, зачем. Умом никто из нас, слава богу, не тронулся, никто не умер, в психологической помощи лично я, скажем, не нуждаюсь…

Как обычно. Защитная реакция всегда такая: усиленно отстаивать 'здоровость' своего сознания. Хотя не без оснований говорят, что здорового сознания в строго медицинском смысле вообще не встречается. Слишком сложен человек. В его мозгу всегда присутствуют мысли, которые могут стать профессиональной пищей для психиатра. Но говорить это сейчас нет смысла.

— Есть вещи поважнее смерти, — ответил я.

Пауза.

— Например?

— Жизнь, — сказал я просто.

В трубке хмыкнули. После ещё одной паузы Серебряков сделал попытку контратаки:

— Это трюизм.

Я был готов к чему-то подобному. В конце концов, я действительно не открывал Америки. Но мне, как советовал радистке Кэт незабвенный Штирлиц, надо было заставить его 'сломаться на ребёнке'.

— Не более, чем любая жизнь, — ответил я. — Например, жизнь вашего ребёнка.

— При чём тут ребёнок? — недовольно буркнул Серебряков. — По ребёнку мы как-нибудь сами договоримся…

— Конечно, — согласился я. — Только оба варианта — убийственны. Ваш сын будет расти либо без матери… — я сделал паузу, — либо с чужим отцом.

Удар был нанесен метко. 'Чужой отец' — это очень болезненное понятие для мужчины. Если, конечно, на месте семьи ещё не пепелище. Засыпанное, как Карфаген, солью ненависти. Пусть нечто треснувшее, но всё же пока стоящее.

Серебряков молчал, явно перекатывая услышанное в мозгу. Если принимать то, что Анастасия о нём рассказывала, он до окончательного разрыва не дошёл. Просто не по его это характеру. Подумаешь, увлечение посторонней женщиной. Сперва мимолётное и необязательное. Затем переросшее в нечто большее. Но всё же не равноценное отношениям с женой…

Скорее всего, он просто не занимался ещё этим вопросом всерьёз. Если бы не тот случайный звонок жены на московскую квартиру, он, возможно, ещё какое-то время плыл по воле обстоятельств…

Серебрякова просто случайно выбросило на берег в неуютной ситуации.

Кто ему эта посторонняя женщина? Любит ли он её? Или просто — вот так оказался во власти обстоятельств, а теперь собственный характер не позволяет ему отступить?

Это надо выяснить, Ибо отступить можно всегда. Не всегда нужно, это верно. Но стоит время от времени подержать в голове мысль о том, что в своё время Кутузов сдал Москву Наполеону. И где был через три месяца после этого Наполеон и где — Кутузов? Кто кого гнал по морозу и снегу?

На войне иногда бывает так, что умереть на своём месте, но не отступить — и есть высшее требование стратегии. Но именно там куда чаще возникает противоположная ситуация: именно стратегическая необходимость отступить, дабы, потеряв что-то тактически, выиграть битву или войну в целом.

А уж в мирной, тем более семейной жизни именно уступка чаще всего и становится стратегической победой. Не для того или иного супруга, а для семьи же.

У моих нынешних подопечных дела были хоть и плохи, но до сожжения Москвы дело пока не дошло. Если продолжить ту же аналогию, не было ещё даже Бородинской битвы. 'Наполеон', хотя и нарушил границу, но не прощаемых разрушений ещё не нанёс. И если согласится на возврат домой и небольшую контрибуцию, то противоположная сторона готова будет его простить.

По крайней мере, уже готова, раз заставила Виктора обратиться к мне.

Теперь самое главное — убедить Серебрякова в необходимости отступления. Но так, чтобы не затронуть его гордости и чувства собственного достоинства. Сделать так, чтоб в душе он своё отступление принимал за наступление, за победу. Или, на худой конец, за отступление почётное, 'со знамёнами и оружием'.

И в этом могла помочь только мысль о Серебрякове-младшем. Который, едва начав жизнь, уже вмешался в расклад психологических векторов двух моих сложных клиентов.

— В общем, — сторожко снова начал Серебряков. — Анастасия тут передавала ваше приглашение подойти побеседовать. Я, правда, как уже сказал, не вижу в этом большого смысла. Но и её лишний раз расстраивать не хочу…

Ну вот, начало уже внушает надежду. Не хочет расстраивать — значит, жена всё ещё значит достаточно много.

То, что такой человек, как Серебряков, в такой ситуации, как у Серебрякова, уже идёт навстречу жене, — замечательный признак. Это показывает, что мосты не сожжены. Это означает, что ни она сама, ни её душевное здоровье, ни — прежде всего — её мнение о нём ему не безразличны. И значит, есть материал, из которого можно снова сшивать надорванную ткань семьи.

Поэтому я молчал. Вынуждая его ещё дальше заходить в глубину, где не будет уже спасительного берега с возможностью сказать: 'А, теперь уж всё равно! Отступать всё равно некуда!' Ибо как раз вот эта невозможность — или внушённая самому себе невозможность — отступить и является чаще всего именно спасительным берегом для таких вот мужчин, как Серебряков. Которые не умеют и не желают каяться за свои ошибки. А прячутся за формулу князя Святослава: 'Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу…' Мёртвые сраму не имут!

А ты нам не нужен мёртвый! Ты нам нужен живой и, по возможности, возвращённый в то состояние, в котором пребывал, когда ухаживал за женой. Когда влюблял её в себя. Когда женился на ней и был с нею счастлив.

Впрочем, эти построения страдали одним недостатком. Они базировались всего лишь на информации и оценках Анастасии. А она может и заблуждаться. Как в силу пристрастности, так и просто потому, что сознание не желает смириться с потерей. И все явления интерпретирует так, чтобы подпитывать сохраняющуюся надежду.

Впрочем, это выяснится сейчас же — готов ли её муж хотя бы теоретически сохранить семью, или путь назад он предпочтёт отрезать.

Так что я молчал.

— …Словом, я готов подойти, выслушать, что вы предлагаете. Вот только… — Серебряков замялся. — Я бы не хотел сейчас увидеться с Настей. Знаете, эти разборки, упрёки… не хочу. Что сделано, то сделано, вопрос закрыт.

О, господи, снова! Но я молчал. Он должен сам все сказать до конца. Он-то не понимает, что этой просьбой насчет жены сам открывает ворота крепости!

— В общем… — снова это 'в общем', отражающее замешательство. — Давайте поговорим без неё, наедине, так сказать. А дальше уже я буду делать выводы.

Это он фактически прибегает к моей помощи. Ещё шажочек в нужном направлении!

— Конечно, — говорю я понимающе. — Вполне понятное желание на этом этапе. Собственно, — тут и мне надо ему немного уступить, — я сам хотел вам предложить такой вариант. Вы правы, сначала надо многое обсудить наедине. А дальше посмотрим…

* * *

Серебряков вошёл после короткого стука в дверь. Улыбнулся белозубо, но явно искусственно. Как некоему необходимому, но потенциально опасному партнёру по переговорам.

Я поднялся из-за стола, прошёл ему навстречу, протягивая руку.

Рукопожатие его было хорошим — в меру крепким, надёжным, сухим. Глаза, однако, выдавали неуверенность. Они лишь кратко задержались на моём лице, затем быстро обежали — просканировали, можно сказать, — помещение, остановившись на кресле для посетителей.

— А где же топчан? — спросил Виктор.

Я сделал вид, что не понимаю.

После американских фильмов все убеждены, что сеанс у психотерапевта должен непременно включать возлежание на кушетке. Подле которой сидит врач и с задумчивым видом что-то записывает в блокнотике, время от времени осведомляясь: 'И что вы при этом чувствуете?'

На самом деле всё и так, и не так. Особенно в нашей стране.

Кушетка, конечно, хороша. Но куда лучше — пара мягких кресел и журнальный столик между ними.

* * *

— Понимаете, Виктор, вы до сих пор рассматриваете женщину, как игрушку, — говорю я. — У вас внутри сидит убеждённость в её человеческой ненастоящести. Она для вас — некий предмет. Более или менее ценный, более или менее привычный, нужный, или ненужный, но предмет.

Возражений нет.

Я продолжаю:

— В нас, мужчинах, мощно бурлит инстинкт размножения. Он заставляет гормоны химически обрабатывать наш мозг так, чтобы тот воспринимал существо противоположного пола как нечто желанное. Грубо говоря, мы видим в женщине самку. И это — превалирует в нашем сознании и подсознании. Особенно, если женщина — красивая самка. И особенно, если она ведёт себя, как красивая самка.

Он наклоняет голову. 'Пожалуй'.

— Вот смотрите, — веду я дальше. — Откуда берутся все эти многочисленные модели, спортсменки, студентки, комсомолки и красавицы, что вьются вокруг богатых людей и нередко удачно женят их на себе?

— Один такой пример я знаю, — роняет Серебряков.

— Да, но таких примеров — сотни, а в истории человеческой — ой как много! — отвечаю я. — А берутся все эти искательницы всё из тех же инстинктов. Им тоже надо продолжить свой род. А с кем это сделать надежнее всего? С самцом, который — а - выделился из стаи вверх, а не вниз и — бэ — приобрёл при этом достаточно сил и влияния, чтобы обеспечить и защитить свою самку и её потомство. Когда-то главным фактором для этого была сила и умение владеть дубинкой. Теперь это — деньги.

И что, эти девушки, замечательные по-своему, слетаются, скажем, на вечеринки в Жуковке, чтобы продемонстрировать свою человеческую идентичность? Мозги, характер, образование, социальную адаптированность? Да нет же! Они включают из всего набора только одну, но необоримую свою ипостась. Ипостась соблазнительной самки, готовой понести от тебя, именно от тебя! — здоровое потомство.

И те, кому удается вот так сначала пристроиться к миллионеру, прибиться к нему, а в некоторых случаях и стать его официальной женой… те побеждают не как люди… не как человеки. А как самки.

А почему? Да потому, что эта их программа смыкается с программой самца. Как две шестерёнки.

Я, Виктор, говорю вам эти банальности не для того, чтобы в чем-то убедить или переубедить. Ваш брак-то уж во всякому случае — союз двух людей. Именно людей, хороших, замечательных, дополняющих друг друга людей!

— Союз нерушимый

Распался внезапно… — как бы про себя прогудел Серебряков.

— Ну, — отвечаю я твёрдо. — Даже если увижу документы о разводе, не собираюсь верить, что ваш брак не существует. Он прописан на небесах, это я точно знаю. Семейные трудности бывают у всех, но вы оба предназначены друг для друга. Кто бы между вами ни встал…

Но вы меня прервали как раз на том месте, где я перехожу к главному. А главное, Виктор, заключается в том, что мужчина должен хотя бы время от времени выгонять свои гормоны из мозга. И смотреть на женщину не как на предмет. Пусть своего вожделения — но предмет. А как на человека. Бесполо на бесполое. Вот как, к примеру, вы принимаете на работу новую… ну, скажем, укладчицу.

Ведь тут вы не смотрите на неё взглядом оценивающего мужчины, так ведь? Ну, разве что очень коротко — обмерили, оценили и спрятали эту оценку в запасную кладовку. Ибо эта оценка не релевантна для вашей нынешней цели. Цели подбора не самки, а профессионального работника.

Так… Полдела сделано. Я его подвёл к главному. Теперь нужно действовать тщательно, но жёстко. Или жёстко, но тщательно.

Реакция его будет негативной, но мне главное — сказать то, что нужно, чтобы это запало ему в мозг. А оттуда уж оно само спустится в подсознание. А там — и в сердце.

Оружие, конечно, обоюдоострое. Отстранённого, не мужского взгляда-анализа не всегда выдерживают и родные жёны…

Но тут у меня вариантов нет.

Сейчас нужен психологический скальпель…

— Так вот, Виктор, к чему я всё это говорю, — сосредоточенно, увесисто начинаю я. — Многие видные, богатые, сильные мужчины попадаются на крючок женщины в ипостаси самки потому, что не в состоянии отделить свое человеческое естество от своего мужского же. Они не могут очистить глаза от поволоки гормонального выплеска.

Я вам только что говорил про две шестерёнки. В этом — самая главная проблема даже счастливой семейной жизни. Два человека постепенно приходят в гормональное равновесие. Как внутри себя, так и друг с другом. И, как говорят, глаза у них открываются. Сразу же начинают видеть в супруге недостатки, которых не замечали раньше. Сразу же начинаются споры по поводу того, как надо жить, вести хозяйство, — это два бесполых менеджера дискутируют о лучшей технологической схеме. Сразу же начинают вызывать раздражение отдельные привычки — как вы не любите, войдя в кабинет, видеть в нём мебель, расставленную по прихоти уборщицы, а не так, как хотите вы…

* * *

Мы просидели с ним ещё час. Я его не сильно убедил.

— Ерунда это всё, доктор, — наконец, сказал он, вставая. — Есть простой закон бытия. Кто-то из немцев, забыл, написал в стихе:

Und immer lockt das Weib…

Очень многозначно, уверяю вас. 'А женщина манит всегда…' — так можно перевести по простоте. А задумаешься, то Weib — это не только женщина, но и баба, и просто самка. А locken — lockt как глагол в третьем лице — означает ещё и 'завлекать'. Вот и составляйте пасьянс, как угодно. Особенно, если принять во внимание, что Locken — от этого же глагола происходящее — вообще призывную повестку означает…

Бабы зовут, доктор. И у жён здесь один выход — смиряться…

* * *

После приёма Виктор сразу уехал к себе, на Чистые пруды. Нашёл там местечко на скамейке и долго сидел, не обращая внимания на разноцветную и голосистую толпу, что мельтешила вокруг. Смотрел на воду, зелёную, стоячую. Отключил оба мобильника.

Отчего-то вспоминал, как они мальчишками у себя в посёлке подкладывали под колеса тепловозов и дрезин гвозди, что воровали со стройки в черепановском дворе. Как однажды маленький маневровый паровозик остановился, и помощник машиниста погнался за ними. Или обозначил погоню — Виктор уж взрослым понял, что не за колеса железные он боялся. И не мальчишек наказать хотел. Он их на будущее пугал, чтобы от опасности подальше держались. Чтобы под другой поезд не попали…

Интересно, где сейчас Черепанов? Где Стасик Ковалевский, где Коржаневич… как его звали, забыл. Где этот Арбузов, над которым смеялся весь класс, когда он моргал, — потому что кто-то пустил идею, что Арбуз моргает, когда врёт… а моргал тот почти всегда. Такой уж, видно, был организм у парня. Что-то нервное, видать.

Теперь он всех своих школьных приятелей растерял. Зато вот смог обосноваться в центре самой Москвы! Мать счастлива была бы. Жаль, не дожила…

Бешеных денег стоило! Тогда — бешеных! Хотя это не было чистой покупкой, а пришлось сотворить длинную, густо оплачиваемую цепочку обменов.

А потом он привёл сюда Анастасию…

Настю.

А теперь вот как-то без неё.

Наталья не наполнила эту квартиру. Нет. Настя её тогда наполняла. А эта — нет. Так и осталась любовницей.

Нет, всё же правильно он поступил, что обратился к этому Антону Геннадьевичу. По крайней мере, кажется, что мужик он вдумчивый и понимающий. А он, Виктор, честно говоря, уже и сам не рад, что затеял всю эту фигню с Наташкой. Не нарочно, конечно, затеял, так получилось… Но что она дала ему? Ничего, кроме ночных удовлетворений… И честно говоря, для мужчины они физиологически все одинаковы, эти удовлетворения…

Морок какой-то. Ведь оказывается, всегда любил он Настю!

* * *

Бабы его зовут? Посмотрим, что это за бабы. Кто и зачем его зовёт, отдирает от семьи. Тоже мне, Одиссей и сирены…

С той давней студенческой поры, когда так неосторожно 'пообщался' с так и оставшимся непонятным монстром, я относительно надёжно освоил технику передвижения во время управляемых снов к интересующим меня объектам. Сегодня техники 'выхода из тела' мне даются гораздо легче, чем тогда, в годы, когда я только осваивал это искусство. Но, между прочим, всё равно это искусство и есть — никакого автоматизма. Каждый новый выход — отдельная история, неповторимая. Нет, опыт, конечно, помогает. Но не раз так выходило, что никак не выходило…

Улыбнуло.

Правда, сил такие 'путешествия' отнимали немерено — на полтора-два дня унылого безмыслия. Но сейчас просто необходимо повторить один из таких опытов. В интересах семьи Серебряковых.

Нужно посмотреть, что делается вокруг них. Какое энергоинформационное поле их окружает. С каких сторон и какие идут на него воздействия. Насколько далеко зашли его повреждения — есть ли вообще шанс что-то там 'залечить'?

Ну, что ж. Надо лечь. Просмотреть каждую мышцу. Расслабить их все. Вплоть до сердечной. Помедленнее, помедленнее, дружище… Оглядеть себя внутренним взглядом, но как бы и снаружи. А затем — вытянуть себя! Вслед за этим взглядом, наверх.

Любопытно: каждый раз вспоминаю наблюдение одного из известных психоэкспериментаторов Роберта Аллана Монро. Он во время попыток 'выйти из тела' обнаружил, что оно, когда смотришь на него снаружи, имеет важную особенность. Вот лежит оно на постели, а, скажем, шрам, что в обычном мире был на левой ноге, в данном состоянии оказался на правой.

Всегда невольно проверяю. Так и есть. Мой коллега из лаборатории 'Али-Бабы' и хороший друг Коля Филин — который, собственно, и рассказал мне впервые об этом наблюдении, когда я сам ещё выходить не умел, объяснял это следующим образом. Наш 'приёмник' — тело — судя по всему, создаёт и использует для созерцания некую зеркальную копию реальности. Или, точнее, мозг зачем-то творит такую копию. А в реальности мир именно таков, каким мы его видим в зеркале. По мнению Николая, за годы духовной практики шаманы прошлого, так же как и Монро, заметили эту особенность потусторонней реальности. Но если первый просто констатировал факт, то древние 'экстрасенсы' пришли к ошибочному мнению о том, что в воде и зеркале мы видим 'перевёрнутый' слева направо потусторонний мир. И потому вода (а позднее и зеркала) были признаны путём-проводником в мир умерших…

Интересно, что в глубине души каждый это знает. Сколько раз мы при взгляде на собственную фотографию кривились, увидев в ней… скажем, неожиданное лицо? Не то, что в зеркале. И дело не в выражении лица или привычке. Артисты кино, скажем, одинаково хорошо привыкают видеть себя и в зеркале, и со стороны — на экране. Но к зеркальному портрету тоже испытывают куда более тёплые чувства, нежели к тому, что видят внешним взглядом. А ведь, казалось бы, должно быть наоборот: в зеркале — искажение, автоматически влекущее отчуждение, а на фотографии ты такой, как на самом деле. Но нет! Что-то в глубине подсознания говорит нам, что как раз в первом случае мы — подлинные. А во втором через прямоугольную дыру из потустороннего мира на нас смотрит… покойник. Наш вечно мёртвый двойник.

Вот этого мы и боимся. И именно потому наиболее успеха отрывает тот фотограф, который умеет своим искусством улучшать, украшать… оживлять эту картинку из мира мёртвых…

Разговор, кстати, непраздный. Ибо после выхода из тела твоя энергоинформационная часть — 'двойник' — именно на границу этих двух миров и попадает. То есть ты вовсе не отправляешься в некое зрительное путешествие, наподобие свободно летающей видеокамеры. Заглянуть в книгу банковских кодов или там в женскую раздевалку не получится. Ты — в мире образов. Плывущих, меняющихся, переформатирующихся прямо на ходу. Более того — под влиянием твоего взгляда и интереса. Потому за всем тут надо наблюдать краем глаза, не фиксируя ни на чём… нет, не взгляда. Своей энергетики. Ибо твой интерес к чему-либо тут же словно выбрасывает в ту сторону некий сгусток тебя. Твоя информационная сущность сначала посылает свою информацию к тому, что тебя интересует. А информационный 'двойник' того, что тебе интересно, с готовностью реагирует. И… подстраивается! И перестраивается.

Похоже на то, как во сне попытаться прочесть какой-либо текст. Да, ты его видишь. Но поймать — не можешь! А пытаешься — он меняется. Вслед за твоим осмыслением его. И исключения бывают крайне редко…

Кстати, тот же Коля Филин очень любопытную гипотезу нарисовал. Позволяющую примерно представить то, где я сейчас путешествую.

Информационное поле человека — то, что в религиозных практиках называется душою. Согласно всё тому же Монро, ссылающемуся на результаты своих экспериментов, оно имеет малый, но вполне определённый вес. Соответственно, наши материальные тела являются приёмниками этих полей. Приёмники достаточно отсталые, но — находящиеся в процессе эволюции.

Людей всегда очень интересовало, остается ли их информационное поле после смерти приёмника. Есть некоторые — кое-кто считает их ненаучными — основания считать, что да. Существуют гипотезы, что информационные поля способны вселяться в новые приёмники-тела.

При таком раскладе человечество — затерянная в пространстве колония информационных полей, которые подобно мотылькам или мухам порхают над кучкой моделей эволюционирующей телесной материи. Иногда погружаясь в неё…

Вот и я… порхаю…

Но дальше Коля ставит жестокий вопрос: печально, но после открытия человечеством факта загробной жизни, видимо, произойдёт более неприятное открытие факта загробной смерти. Так как окажется, что эту маленькую кучку с мотыльками можно легко раздавить…

Не знаю… Ничего вечного нет, конечно. Но и верить в такое не хочется…

* * *

…Вот сам Серебряков. Почему-то сиреневого цвета. Впрочем, во всём остальном он тоже на себя не похож. Не кремниевый организм Кастанеды, но, в общем, и не то, что смотрит с фотографии. Собственно, это вообще не похоже на человека. Это просто я откуда-то знаю, что это он — муж Анастасии.

Хотя понятно, откуда. Вот она. Легко прослеживается по информационному каналу, что соединяет её со мной. А с другой стороны — с Виктором. Попорченный там канал, надо сказать. Как бы покусанный, разорванный на нити. И видно, как к нему подходят другие каналы. Которые…

Вот дьявол! Стоило сформулировать — точнее, домыслить — некое понятие, как тут же картина под неё подстроилась! Теперь да, теперь классического вида акулы вгрызаются в этакую и без того надкусанную артерию… Самое обидное, что акулы, как им и положено, заканчиваются хвостом — и уже не видно, с кем они связаны. Обрублены каналы!

В общем, есть две новости. Хорошая — что канал между Серебряковыми ещё есть. Причём, что самое радостное, — от Виктора легонько и робко, но тоже стремятся информационные сгустки в направлении Анастасии. Вид у них неаппетитный — похожи на медуз, — но главное, что плывут в правильном направлении. Есть, есть душевное стремление к брошенной жене!

Вообще говоря, очень мне это напоминает картину мозга, когда его изображают в виде нейронов и аксонов. Информационный сгусток — то самое поле человека, о котором с таким скепсисом говорил Коля Филин — похож именно на такой вот кусок теста, от которого тянутся… да нет, не лучи, конечно. Вот эти вот, которые тянутся за пальцами, когда ладонь в тесто погрузишь. Как у Шурика в 'Операции 'Ы', когда он за бабульку в доме оставался. 'А ещё ведь как на грех тесто я поставила…'

Отростки, в общем. Их много — насколько много живых контактов у человека. Разумеется, видны самые мощные, крупные. Постоянные. Редкие воспоминания об одноклассниках постоянных 'отростков' не образуют.

Ну и к людям чужие информационные 'щупальца' тянутся. В таком вот состоянии и позиции, в которых я сейчас нахожусь, как раз видно, что человек подчас не ощущает, что к нему уже присоединилось чужое щупальце. Ощупывает его, собирает информацию.

Вот как раз видно, что кто-то довольно мелкой сеточкой Серебрякова окружил. Не полностью, конечно. Но канал его с Настей прощупывает.

Остальное меня не интересует. По этим связям-контактам можно так далеко забрести, что путь к себе забудешь…

Есть и ещё щупы, что по этому каналу ползают. Пока запоминаю, по возвращении в реал определю, кто и что.

Вот Настя. Мощный 'росток' присоединяет к ней относительно гладкий 'камушек'. Явно сын. Младенец, ясно, что у него информационный обмен пока только с мамою… Однако то, что он тогда смог вмешаться в события, которые затягивали Анастасию в глубину невозвратных решений, говорит кое о чём. О том, например, что где-то в этом 'камушке' уже есть зоркие глаза. И сила мгновенно отрастить себе 'руку', чтобы обеспечить нужный вариант развития событий. Какая-то мудрая, но решительная 'бабочка' подселилась в эту плоть…

А вот тут к моей пациентке кто-то нехороший тянется… Даже двое. Чуть сфокусировал косвенное зрение, попристальнее глянул, — превратился 'аксон' в образ крысы, что впивается в 'двойника' Серебряковой. А рядом, связанная с крысою каналом, — этакая пантера. Чёрная, как водится. Но тут я верить ощущению боюсь: в этом мире окраска значит только то, что значит в нашем сознании. Красное — символ и жертвы, и праздника. Синее — спокойствия и дали. Жёлтое — тепла и солнышка. Ну, а чёрное — ясно чего.

В общем, цвета тут не подлинные. А те, что наше сознание придаёт.

Да, но придаёт образам, которые в нём и возникают как результат анализа того, что сознание воспринимает. Следовательно, некая доля объективность в этой 'цветопередаче' всё же присутствует…

А вот тут — оп-па! — ясна становится подоплёка семейной драмы между моими пациентами. Пантерка наша чёрная, Багира наша недобрая, довольно-таки мощно присосалась к Виктору! Вот она, та пресловутая 'шалава', что увела достойного бизнесмена из лона семьи.

Образ изящный, ничего не скажешь. Но дай-ка я отвлекусь на что-то ещё, погашу эти попытки сознания нарисовать мне картинки. Которые пока что больше мешают, нежели помогают.

Да, вот они, другие любовные нити, что тянутся к Серебрякову. Некогда и незачем разбираться, кто и что это в реальном мире. Факт, что с его стороны подпитка этих каналов, в общем, слабенькая. Вот ведь и не подумаешь — а, оказывается, однолюб наш мужественный герой. 'Пантерка' да, 'пантерку' отрицать невозможно. Но, с другой стороны, связь его с моей подопечной всё ещё сильнее, чем с соперницей. А та, получается, просто чёрная альтернатива. Бывает, увлекаются даже хорошие мужики пороком. Не собираясь связываться с 'чёрными', но и не видя, что это именно они и есть.

В общем, понятна мне теперь задача.

Обрубить 'чёрную' связь я не могу. Я не Бог, я здесь только лишь наблюдатель. Водолаз. Из старых, что на подводный мир лишь через окошко батискафа смотрели. Но могу постараться сделать так, чтобы изгрызенный канал между Виктором и Анастасией прирос новыми связями. То есть не прежние чувства любви и привязанности сшивать. Тут достаточно не давать их далее грызть. Этим акулам, что плавно превращаются в крыс и пантер. А протягивать между ними новые 'аксоны'. Поверх повреждённых. И учитывая повреждения. И творя новые связи, уже не вырастающие только лишь из обычной биологической любви, а более надёжные…

* * *

Конечно, Серебряковой при следующем приёме я особых подробностей не открывал. Просто сказал, что брак их можно спасти. Потому что муж, несмотря ни на что, любит её. И ребёнка, конечно. Но на него оказывается довольно интенсивное воздействие, которому он поддался.

И повторил: в том, что это случилось, не только его вина. Но и её, жены. Это означает, что именно она, как хранительница очага, позволила этому очагу затухнуть. Или, во всяком случае, превратиться из жаркого огня в никого не греющие угольки.

Серебрякову это явно задело.

— Я делала, что могла, — сухо сказала она. — И в конце концов это не я изменила, а он…

— Но что заставило его изменить? — об этом нам с вами надо задуматься, — живо ответил я. — Тогда мы сможем устранить причину этого поступка.

— Шалава с новыми сиськами, — вот и вся причина, — сгрубила, набычившись, моя пациентка. И словно задавила в себе следующую фразу.

Не надо быть Спинозой, чтобы угадать — какую. 'Все вы, мужики…' И так далее.

Пожалела, видно, ранимую душу врача, не стала договаривать…

Чёрт, но ведь мы об этом уже говорили! Значит, мало…

— Что заставляет мужчин изменять? — перенял я, однако, мысль. — И почему с точки зрения психологии измена — не сигнал и не признак того, что любовь кончилась? Что её нет?

Да-да, — отреагировал я на движение Анастасии. — Именно так: любя свою женщину, мужчина вполне в состоянии — и даже нередко испытывает желание — переспать с другой.

Почему? Да просто такова природа мужчины. Природа самца рода хомо.

Впрочем, поправил я сам себя мысленно, о всем роде хомо мы судить можем лишь приблизительно. Как раз неандертальцы запросто могли вымереть лишь из-за того, что были, в отличие от сапиенса, моногамны. Вряд ли, конечно: моногамность не дала бы такую скорость воспроизводства, которая позволила бы неандертальцам выживать две сотни тысяч лет. Да ещё в ледниковом периоде. Но всё равно, не очень корректно проводить прямую между полигамностью высших приматов и современного человека.

— Да я это знаю, — поморщилась Анастасия. — Читала. Только ведь от этого не легче…

— Согласен! — быстро сказал я. — Не легче. Но давайте разберем — отчего. Отчего не легче.

Знаете поговорку: 'Взрослые — это дети, запретившие себя воспитывать'? Но в ещё большей мере это относится не просто к взрослым, а к взрослым мужчинам. К настоящим, сочным мужчинам. Мечте женщины.

Ибо чем больше в мужчине мужского, тем больше заложено в нём могучего стремления рассеять свой генетический материал по как можно более широкому кругу внутри популяции. Проще говоря, завести как можно большее количество детей от как можно большего количества самок. И ни кроткому увещеванию, ни суровому воспитанию это стремление не поддается.

Это — природа, понимаете? Дальше уже вступают категории естественного отбора, когда умный, смелый и воинственный получает гораздо больше возможностей широко распространить своё потомство, нежели слабый и глупый.

Настя скептически хмыкнула. Но мне это и нужно — нарочито отстранённой наукообразностью ввести её личный случай в некий широкий общечеловеческий контекст. Самка — это, конечно, слово, вызывающее протест. Но… в данном контексте нужное.

— Потому отношение самца человека к семье заканчивается актом зачатия. Результат как таковой его не очень интересует. Не получилось сейчас с ребёнком — так тому и быть. Получится в следующий раз.

А у самки стремление прямо противоположное. Женщина была не в состоянии одна поднять и вырастить потомство. Потому всегда стремилась каким-либо образом закрепить за собой отца своего ребёнка.

Не очень люблю длинные занудные лекции. Диалог всегда эффективнее. Но в данный момент лучше сразу обозначить предмет для дискуссии.

Включить, что ли, музыку? Всё равно человек не воспринимает адекватно информацию длиннее семи предложений. Небольшая пауза должна устраиваться хоть насильственно.

О! Включу-ка я лучше шум морского прибоя. Он концентрирует внимание.

— Собственно, отсюда и родился институт брака как таковой. В дальнейшем он, естественно, развивался. Но в основе так и оставался институтом закрепления женщиной возле себя кормильца и защитника.

В этом ей помогал, как ни парадоксально, тот же мужчина. Другой гранью своего биологического 'я'. А именно — нежеланием тратить скудный питательный рацион на кормление чужого отпрыска. То есть — не хочет он, эгоист и себялюбец, тратить свои ресурсы на поощрение роста конкурентного биологического материала.

Анастасия слушала внимательно. Хотя при подобных формулировках по её лицу пробегала тень. Нет, всё-таки удобно говорить с технарями или экономистами! Они привыкли пользоваться совсем иным информационным материалом, нежели гуманитарии или естественники. Их легче 'пробить' нарочито 'обиологизированной' лексикой. Для естественника этот приём не подходит. Для него терминология — всего лишь терминология. А потому он не на ментальную новизну реагирует, а начинает анализировать смысл формулировки.

Зато гуманитарии — те просто привыкли вертеть слова и так и сяк. Так что для них всё это — лишь новые образы, которые ещё и преобразуются в их мозгах самым причудливым образом. Подчас совершенно непредставимым для психолога.

Недолюбливаю я… нет, не самих гуманитариев, а — работать с ними. Подчас чуть ли не диссертационной ценности материал приходится перелопатить, чтобы найти для них точные и действенные подходы.

— Поэтому, кстати, — продолжил я, — что бы там ни писали исследователи девятнадцатого века про ранние формы сексуальных отношений, когда будто бы каждый с каждой вступал в связь, а потом оба об этом забывали, — все данные свидетельствуют о том, что уже среди высших приматов существуют определённые формы брака. Скажем, альфа-самец выбирает себе самок, которые затем живут возле него и растят его детей. И ни один другой самец до них дотрагиваться не имеет права. Сложны институты брака и у таких оставшихся в каменном веке племен, как папуасы или амазонские индейцы.

Словом, брак, — улыбнулся я, — могучий союзник женщины в самых глубинах биологической сущности мужчины. Вот только до них надо уметь донырнуть!

— Как?

— Посмотрите, Настя, — продолжил я. — Вы с Виктором — люди современные. Существа социальные и в высшей степени обеспеченные по меркам нашего среднего обывателя. Но самец внутри вашего мужа зорко наблюдает за тем, чтобы его наследник, его семя не было уничтожено другим самцом…

Чёрт, сказать, не сказать ли, что в львиных прайдах победивший самец нередко съедает детёнышей предшественника? Не стоит, пожалуй. А то будет у неё стоять эта страшилка перед глазами.

— Так что ревность к другому возможному отцу будет сидеть в нём, даже если наружно он не покажет виду. И подумайте, Настя, над тем, как заставить эту ревность выбраться из глубин подсознания наружу. Тут вам, жене, близкому человеку, виднее, что лучше предпринять…

Но это не всё, — остановил я её готовые сорваться с уст слова. Не время пока для спора. Пусть эта мысль укрепится в её голове. А обсуждать мы будем уже конкретные следствия и действия. — Вернёмся к отношениям между мужьями и женами.

Как на протяжении человеческой истории решалось это базовое противоречие между биологической природой самца и социальной ответственностью мужа? Как бы вас это ни удивило, но… социально закреплённым правом на мужскую измену! Да-да! Это право оформлялось в самые разные институты. В основе которых лежало разделение на законную жену и жён — прочих. Скажем, это не запрещаемое и большею частью не осуждаемое морально право 'пользоваться' рабынями в рабовладельческих обществах. При наличии единственной, законной жены, для отношений с которой существовали весьма жёсткие моральные императивы. В Древнем Риме нередки случаи очень серьёзных последствий — как для женщин, так и для мужчин, если отношения к законным супругам выходили за рамки общественной морали. А с рабынями было разрешено всё!

Или, скажем, эти многотысячные гаремы в Древнем Египте, где во дворце фараона жили жёны, дочери, сёстры, племянницы, наложницы и рабыни. Причем в сексуальную связь он мог вступить с любой из них… да, не дёргайтесь, даже с собственной матерью! — но тем не менее законность детей весьма внимательно и жёстко отслеживалась.

— А я иногда думала, — возразила Анастасия, — что наличие гаремов просто объясняется тем, что женщин вообще больше, чем мужчин. И это тоже придумала природа. Где-то это я читала: чтобы восстановить человечество, если оно вдруг неожиданно вымрет, для начала достаточно одного мужчины и десяти женщин.

Я кивнул.

— Но, откровенно говоря, — упрямо качнула головой моя пациентка, — для женщины, выросшей в традициях моногамии, и которой изменил муж, мало утешительного в том, что шимпанзе и фараоны делали то же самое. Этот экскурс в историю способен только убедить меня, бедную тётку, только в том, что все мужики — сволочи с древних времен.

Шутит уже. Прекрасно!

— А вот тут вы, Настя, и ошибаетесь, — улыбнулся я. — По сути, равенство между мужчиной и женщиной родилось из принципа социального и прочего равенства, провозглашённого Христом. И право её на одного и только собственного мужа по-настоящему закрепилось именно в христианстве.

Отсюда — и воспитание современной женщины в убеждении, что её право собственности на мужа обеспечено раз и навсегда. Отсюда — не отрицайте, уверен, что вы сейчас так думаете! — и ваши мысли, что этот психотерапевт лишь успокаивает вас. Выдумывая мешанину из любопытства-стероидов-эгоизма-компекса-неполноценности-и-так-далее. Этакий коктейль 'Наша природа', чтобы научно подвести базу под супружескую неверность.

Серебрякова усмехнулась. Попал! Люблю иногда обозначить этакое владение телепатией. Хотя, по совести, просто уже из собственного опыта знаешь, что в ответ на ту или иную мысль подумает пациент.

— Словом, — продолжил я, — как складно поёт, так?

На самом деле, знание именно природной, материальной базы супружеской неверности позволяет нам продумать и предложить, так сказать, 'контрмеры'.

Какие же? Как ни странно, очень простые и всем известные. Только редко кем предпринимаемые.

Мужчину тянет к разным женщинам, так? Мы это знаем. Этакий мотылёк, летающий над цветочным лугом и опыляющий разные цветы.

Что делать?

Всего лишь — знать, что 'мотылёк' на самом деле несколько подслеповат. Ему, по сути, всё равно, какой цветок опылять. Физиологически для него процесс мало различается в зависимости от вида растения. Следовательно, если найдётся некий цветок, который окажется достаточно умным, чтобы мобилизовать в себе силы и умение изменяться, оставаясь на месте, то мотылёк может порхать всю жизнь над ним. И ни разу не улететь в сторону.

Я сделал паузу. Слишком длительная образность тоже иногда делу вредит. Перейдём к конкретике.

— Самое интересное, что женщины той же природой просто вылеплены так, чтобы изменение себя не вызывало у них никаких трудностей. Они ведь изначально стремятся сохранять молодость и красоту, чтобы при утрате самца — причины утраты сейчас не рассматриваем — тоже сохранить свой биологический материал. А для этого нужен другой сильный самец, который поможет поднять и поставить на ноги детей. Да и её защитить. А чтобы его привлечь, нужна, как я сказал, молодость и красота. Или демонстрация их.

Чем женщины с удовольствием на протяжении всей истории человечества и занимаются. Мы твёрдо знаем, что уже вполне мощная, настоящая косметическая промышленность существовала и в Древнем Египте, но никто не сомневается, что украшали себя еще неандертальские женщины.

Беда в одном, — сделав небольшую паузу, проговорил я медленно, подчёркивая важность темы интонацией. — Времена меняются. У человека всё больше и больше интеллектуальных потребностей. Красивая и молодая женщина мужчине по-прежнему нужна. Но в той комплексной картине, по которой он оценивает возможную спутницу жизни, всё больше рисуется необходимых ему интеллектуальных и духовных черт. Помните, как у Ремарка? Атмосфера — вот что самое ценное в женщине и что отличает одну от другой! То, что даёт женской красоте подлинную жизнь, подлинную душу…

И именно эта атмосфера при длительной жизни в одной семье зачастую становится едва ли не самым застойным элементом. Застойным, Настя! Сначала застойным, потом затхлым. А потом естественным следствием становится то, что хочется открыть окно. Или убежать за порог.

Вот мужчина и убегает…

Кажется, я попал. Во всяком случае, она сидит, задумавшись, и явно примеряет эти слова к себе. Немного подождать. Слова: 'это верно', 'это похоже на то, что происходит у нас' должна сказать себе она.

И после паузы я обозначаю для неё программу действий:

— Я не консультант по делам семьи и брака, Настя, — тихо говорю я. — Я врач. Советы, как жить, не входят в мою компетенцию. Но вы оба — вы и Витя — хорошие, даже замечательные люди. Просто у вас в доме стало немного душно. А поскольку атмосферу в семье создает женщина, то попробуйте изменить её вокруг себя.

Вы — красивы. Изменить свою внешность — для вас совершенно недостаточно.

Попробуйте изменить саму себя…

Анастасия задумалась.

Я не торопил её. Пусть всё обдумает хорошо. Сейчас у неё согласия с высказанным не будет. Сначала необходимо пройти этап усвоения. А затем — этап освоения. Вот он — самый главный. Именно на нём мысли, новые понятия и идеи преобразуются в планы, методики и приемы.

А сейчас она пытается примирить теорию с практикой и ищет возражения на то, что я только что сказал.

Это хорошо. Возражающий — усваивает. Причем усваивает куда лучше соглашающегося. Ибо после возражений — на которые, естественно, будут найдены контрдоводы — новые идеи станут не чужими, а собственными.

Я даже знаю, о чём она сейчас думает. И что сейчас скажет.

А думает она о том, что ей предлагают принять совершенно неприемлемую реальность. И не просто принять — оправдать. А оправдав — приспособиться.

Женщина недалёкая на её месте решила бы оставаться на своём: это же не я ему изменила! Не я создала эту новую реальность! Почему же именно я должна к ней приспосабливаться? Нет уж, я права, и пусть все исправляет он!

Это если она вообще ещё задумывается об исправлении. Нередко действия бывают спонтанными. Хотя, в общем, развиваются всё равно в пределах всего двух основных парадигм. Не прощу ни за что и никогда, пускай катится к своей шлюхе, будем разводиться. И вторая — ах, так? тогда я тоже изменю!

Иными словами, она концентрируется на измене и реагирует на неё. Она приспосабливает измену к своей жизни. В результате та навсегда остается с другой.

А женщина умная сразу делает одну важнейшую вещь. Она признаёт это изменение реальности. И признаёт тот факт, что ей теперь в этой реальности — жить. Она перестаёт копаться в себе и в причинах несчастья. А принимает программу рационального выхода из ситуации и… И — да, формирования новой! С тем же мужчиной или — что чаще — с другим. Но она в любом случае нацеливается на успех.

— Никогда не живите прошлым, Настя, — подвёл я итог этим рассуждениям. — Его не вернуть. Но жизнь — круглая, как земной шар. Только на земле мы можем позволить себе стоять или лежать, а жизнь сама убегает назад. Причем угловая скорость этого вращения-убегания с возрастом только увеличивается. Но в этом есть и положительный момент: с каждым новым вынужденным шагом, что заставляет нас сделать это вращение из прошлого в будущее, в настоящем открываются новые горизонты. И перед нами встают новые цели.

Если всё время оглядываться назад… там вы уже всё равно ничего не измените. И можете лишь бессильно наблюдать. А можно нацеливаться на те вещи, что открываются впереди. Прошлое не рационально. Рациональна — цель. И рациональны те мысли, которые вы направляете на обдумывание путей её достижения.

И тогда вы сами себя направляете к успеху. И здоровью. Ведь вам некогда тратить время на унылые мысли и упадочнические чувства. Воспоминания вы используете только как копилку опыта. Вы освобождаете себя от зависти, ревности, злобы, беспокойства. От страха. Вы всего этого не подпускаете к себе.

А не подпуская к себе отрицательные мысли и такие же чувства, вы тем самым… становитесь здоровее!

Физически здоровым!

И по очень простой причине.

Мысль влияет на эмоции. А положительные эмоции способствуют образованию в мозгу эндорфинов. А уже они благотворно воздействуют на иммунную систему. И всё — круг самоочищения замкнулся! Лучше мыслишь — легче дышишь! Буквально так!

А теперь вспомним, что в мозгу вырабатывается более пятисот различных гормонов, которые регулируют жизнедеятельность практически всех систем организма. Оцените ситуацию оптимистично — и организм благодарно вам поклонится. И поможет преодолеть настоящую беду. Подумайте о чём-то позитивно — сами вбросите в своё тело вырабатываемые в нём же лекарства.

А если ещё добавите и ту специальную гимнастику, которая подталкивает системы организма к ещё более активной борьбе за здоровье вашего тела — оно, здоровье, будет несокрушимо!

— Да, — чуть смущённо сказала Анастасия. — Сначала, после всего этого… ну, понимаете… у меня опять было появились боли. Но я увеличила время, отводимое упражнениям — и сразу полегчало!

— Так и должно быть, Настя!

Но теперь мы подошли к новому этапу. Главному. Мы будем с вами вновь отстраивать… нет, не вашу семейную жизнь! Я, как уже сказано, — не семейный доктор и не консультант по вопросам брака.

Нет, мы с вами — и Виктором, пусть пока отдельно от вас… — отстроим наново вашу жизнь. Такую, какой она должна быть. Со смелым взглядом вперёд и оптимистичным взглядом вокруг. И с положительными эмоциями. И это будет тем легче, что учёными доказано: девяносто процентов того, о чём мы беспокоимся, не осуществляется! Так зачем на этом концентрироваться?

И вот тогда, — тут я высказался как-то слишком торжественно; поменьше бы надо пафоса… но уж больно я хотел заразить её энтузиазмом. — Тогда я уверен: и семья ваша восстановится. Потому что она органична. И как только мы уберём из жизни всё, что искривляет это ваше органичное семейное строение — вы никуда друг от друга не денетесь!

Х.11.

— Мне всё-таки не удалось от них уйти, Витя.

Матвей выглядел не очень. Но бодрился.

— Там была третья машина. Она приняла меня подальше… впереди. Подошли уверенно, по-хозяйски. А я — раненный… Потребовали полную несуразицу. Что-то вроде платы за транзит. А потом… взяли в оборот. Из-за предприятия…

У Серебрякова ходили желваки на скулах. Сергей, водитель и для этой командировки уж точно — охранник — с тревогой смотрел на босса. Всю дорогу он уговаривал только получить информацию и ничего не предпринимать в самом городе.

Серебряков был с этим согласен. Месть то блюдо, которое подают холодным. Но сейчас сдерживаться было трудно. Он переживал за человека, который до последнего пытался отстоять их общие интересы. Пострадал, можно сказать, из-за него.

— Поначалу мне казалось, что это обычные отморозки, — продолжал тяжко Матвей. — Не девяностые годы, всё давно поделено… и все, в основном, играют по правилам. Залётные, думаю…

Он помолчал, тяжело дыша.

— Уверен, что залётные. Наших бы я вычислил. Да и юристы у них наготове, нотариусы… А главное — проговорились они… Думали, я не слышу из другой комнаты. Они нового, своего человека, к торговой сети 'Днепровский' подключают. А тут все знают, что она не местным принадлежит… Москвичам.

11.

Первое прямое нападение на сеть сбыта Серебрякова произошло возле Смоленска. Матвей, его тамошний доверенный дилер, позвонил из больницы. И рассказал, что его фирму у него попытались отобрать. Чисто бандитскими методами…

* * *

Чёрный автомобиль оттолкнулся от обочины мягко, словно мячик. Оттолкнулся и наискось пошёл за Матвеем. Чуть спереди отъехала вторая машина, тоже с литовскими номерами. 'Коробочка' была классической…

Та-ак, приехали.

Но не на таковского напали, решил Матвей тут же, утапливая педаль газа в пол. Разбираться с вами прямо здесь я не собираюсь. Вот добежим до Орши, а там видно будет.

Жалко, не хватало времени взять трубку и позвонить ребятам, чтобы встретили. Давно ведь говорил себе, голова садовая, что надо эту штучку на ухо купить, с микрофоном, чтобы говорить, не отрывая руки от руля. Хотя… всё равно — номер-то набрать тоже сейчас некогда. Руки от руля уже не отпустишь…

Кто бы это мог быть? — плавал вопрос по краю сознания. Вроде бы давно всё успокоилось, мы никому на мозоль не наступали, на нас никто не наезжал. С 'крышей' вопрос давно решили, хорошая 'крыша', 'красная'. И годы уже не девяностые…

Недавно, правда, казаки какие-то нарисовались. Но после разговора за 'рюмкой чая' всё поняли, откланялись вежливо и ушли.

Так что не то. Поднимать тему вновь они бы сейчас не стали.

Матвей всё прибавлял и прибавлял газу, стараясь успеть набрать скорость до пересечения курсов и возможного столкновения. Это только неопытные водилы при угрозе со стороны соседнего агрессивно ведущего себя автомобиля стремятся притормозить. А то и остановиться. И попадают на проблемы. Но Матвей был водителем опытным. Ещё в девяностые занимался перегоном машин через Польшу и Белоруссию, так что в подобных переделках побывал. И прекрасно знал: доберёшься до ста шестидесяти — ни один мазурик не осмелится совершать рядом с тобой сложные манёвры. Тут малейшая неправильность при повороте руля может стоить головы.

Нападавшие, похоже, тоже знали этот принцип. И передняя машина стремилась придавить его, не дать ни скорости, ни пространства, в то же время чутко реагируя на все его движения.

Тем временем сзади-справа неумолимо приближалась тяжёлая чёрная 'бэха'.

'Коробочка' становилась всё более тесной.

Так, решил Матвей. А вот сейчас я вас буду наказывать.

Холодок опасности заставлял пузырьками закипать кровь.

Снизив под давлением передней машины скорость до 110 километров в час и уже видя справа, как пассажиры 'бээмвэшки' машут ему руками, делая знаки остановиться, он переключил рычаг своей типтроники на ручную передачу. Быстро передёрнул на третью — и буквально прыгнул вперед, за секунды разогнавшись до ста пятидесяти, хищно нацеливаясь на левое переднее крыло первой машины преследователей.

Это старый, но верный способ: противник либо не выдерживает психологически, либо ты, пожертвовав правой накладкой бампера, закручиваешь его вокруг оси.

Главное — не переборщить, чтобы не вмазаться слишком глубоко, иначе и сам закрутишься вместе с ним…

…Психология сработала: передний 'дух' резко шарахнул по тормозам и увернулся от столкновения. Был вынужден затормозить и второй. Матвей же тем временем вырвался на простор, гоня стрелку спидометра к 180.

Ничего не было ещё решено. Это он знал. 'Бэха' — машина мощная, она его снова догонит. Единственная гарантия — держать высокую скорость, чтобы им было сложнее снова зажать его.

Но Матвей запомнил, как они затормозили…

Надо же… Когда не нужны менты — они тут как тут. А вот сейчас — ну хоть бы один! За помощью к нему обращаться, конечно, бессмысленно, — но можно проскочить на скорости, чтобы он бросился к рации и поднял более серьёзные силы. Будут злиться, конечно, на капот положат, но там уж как-нибудь разберёмся.

Да, но это тоже — ежели менты не в доле. А то ведь примут, а потом этим, неизвестным преследователям дружески и передадут…

Что же это такое, лихорадочно продолжал размышлять Матвей, ловя в зеркалах манёвры чужих машин. Кто? Что не так сделал? Чей интерес на себя обратил?

Оп-па! Интерес!

Да! Интерес к нему проявляли и до этого.

Сначала прислали пару писем по емэйлу, с вопросом-предложением, не хочет ли он хорошо заработать на своем бизнесе, выгодно продав его.

Матвей не хотел. Слишком много лет он занимался чёрт-те чем, дабы лишь заработать лишнюю копеечку. Которая, как только ты её заработаешь, исчезает в неведомые копейкины дали ещё до того, как ты сообразишь, как её с толком потратить. Чего только не делал! И машины перегонял, и палатку открывал, и фирму строительную создавал, наивно гордясь, что он, Матвей, называется теперь 'генеральным директором'…

Даже в Чечню съездил, 'боевых' подзаработать.

Нет, жил он, по смоленским масштабам, — грех жаловаться. Пока хватало энергии и возможностей, позволял себе даже в одиночку содержать семью, давая жене не работать. Собственно, работы у той просто не было — спрос на музейных служителей практически исчез. А переквалифицировать в кассирши… Это она попробовала разок. Через три месяца на неё навесили материальную ответственность, а ещё через месяц спросили за какую-то уж очень невероятную недостачу.

Матвею тогда даже пришлось обращаться к друзьям по Чечне, чтобы помогли призвать к порядку зарвавшихся хозяев.

Помогло. Расплющенный по стене охранник да сдвоенный удар ладонями по ушам генеральному директору — очень болезненно! — убедили руководство фирмы в ошибочности своих действий. Подкрепили это убеждение два развороченных компьютера — самого генерального и главного бухгалтера, хард-диски которых нашли себе новое пристанище в сумке одного из визитёров. Они ж не отморозки какие, угрюмо скалясь, сообщил он. Они за справедливость. Вот изучат финансовые документы компании и точно скажут, кто прав, кто неправ в этом досадном расхождении во мнениях. А с ответом не замедлит явиться местный УБЭП, где служил один из 'чеченцев'.

УБЭП не явился, что, впрочем, стоило фирме-шакалу достаточно круглой суммы. Очень круглой — причитающуюся его жене 'за обиду' часть они даже смогли вложить в ту самую строительную фирму.

Тем не менее это были разовые удачи, Хотелось чего-то поосновательнее. Стабильной работы со стабильной зарплатой. Чтобы что-то капало на пенсию.

Здоровьишко, опять же, — требует. Незаметно подкатила старость. Уже не тянет к выпивке — нет в ней теперь того вкуса, как в юности. Да и чтобы заиграла она внутри, надо выпить очень много — и, значит, следующий день провести в тошноте и в ожидании мстительных протестов печени…

Уже, честно говоря, и от женщин нет той радости, что в молодости…

В общем, возраст подступил…

А стабилизация, между тем, происходила в стране, а не у него. Бурная вольница начала и середины девяностых всё больше закостеневала. Вокруг всё меньше места находилось для самостоятельных, мелких строительных бригад, автосервисов в собственном гараже и одиночных продовольственных палаток, кормящих лишь хозяина и двух продавщиц с Украины. В городе всё больше появлялось крупных фирм — и филиалов крупных фирм — которые, впрочем, хорошо платили только своим высшим менеджерам. И требовались там не опытные, тёртые в поиске собственного куска хлебы мужики, а образованные лощёные клерки. Выпускники вузов по специальностям, значения которых и со словарем не поймешь… Мерчендайзинг, м-мать!

Так что когда его общие знакомые связали с Серебряковым — случайно практически, — он сразу согласился с предложением открыть здесь, в Смоленске, представительство фарфоровой фирмы. Работа была стабильной, постоянной. Доходы можно было надёжно прогнозировать. И это была уже не палатка.

А дальше Матвей постепенно оброс и другими делами. Притулился к нему магазин автозапчастей — взял в нём долю. Открыл прилавок автосувениров. К сувенирам кое-какие заказчики от магазинов потянулись. В общем, можно жить!

Правда, пришлось уже по-серьёзному — не мент с санврачом прикормленные — выходить в острый мир отношений с государством. Но постепенно и тут всё наладилось. Друг из УБЭП помог. Отыскались общие знакомые — город-то небольшой, — с чиновниками сошлись, договорились об интересах…

И потому непонятен был Матвею вот этот вот 'наезд' на трассе. Вот уж действительно — наезд!

Но что ни думай, а надо биться, ибо налётчики не отставали.

На ста шестидесяти неизвестные понемногу начали снова настигать его. Это пока не страшно. На ста шестидесяти только дурак осмелится кого-либо зажимать — на такой скорости любое неверное движение может стоить жизни.

Он дал им себя нагнать.

Правый автомобиль снова поравнялся с ним, задний подобрался почти под бампер. Сигналят.

Матвей чуть придавливает педаль газа ещё, дожидается, пока задний снова начинает его подпирать, и на мгновение прикасается к педали тормоза. Нет, не для того, чтобы остановиться — просто хорошо настроенная 'лягушка' тут же зажигает красные фонари.

Водитель, что сзади, рефлекторно бьёт по тормозам, и его начинает заносить. Некогда за ним наблюдать, Матвей только успевает заметить, как тот дёргается, пытаясь удержать машину.

Теперь надо быстро рыскнуть чуть вправо, чтобы сбить с дороги второго. Манёвр рискованный. Его стоит проводить тогда, когда у тебя наступает убыстрение сознания. Опытные водители, особенно автогонщики, знают, что такое бывает в критических ситуациях. Тогда ты соображаешь и реагируешь настолько быстро, что всё вокруг кажется тебе замедленным.

Однако сейчас это спасительное чувство к Матвею не приходит. Всё происходит так быстро, что руки сами дергают баранку туда-обратно. Его машина сваливается вправо и начинает ёрзать по дороге — но держится, держится, держится, милая! Зато тот, что летел справа от него — ему бы прямо держать, и он бы противника 'сделал'! — тоже отваливает. Но резко, слишком резко. Слышится удаляющийся визг тормозов, хлопающий звук удара об ограждение трассы, и чёрный автомобиль замирает у обочины, подняв к небу мятую лысину капота. Второго выносит на разделительную полосу, и он нелепо прыгает по газону, круша свою подвеску и кроша зубы пассажиров…

Вот только Матвей рано радовался. Словно из воздуха — ведь не было же никого на трассе! — прямо перед ним материализовалась третья машина. И подставила ему левое крыло…

* * *

Было ещё несколько уже физических нападений на его дилеров. Всякий раз — по-разному. И системы снова, на первый взгляд, не было.

И в то же время система чувствовалась… И вела она к тому, что дела Серебрякова шли всё хуже и хуже. Продажи по-прежнему падали.

Но один случай снял у Серебрякова все сомнения.

* * *

Сергей Лодкин имел уникальный бизнес. По крайней мере, для Перми. Он торговал старинной радио- и звуковой аппаратурой.

Конечно, лишь в известном смысле слова. Старинная для сего дня — это 70–80 годы прошлого столетия. Тогда производители уже ведали, что такое транзисторы. И аппаратуру для широких слоёв потребителей — Серёга называл их 'гражданскими' — выпускали сплошь на кремниевой основе. Но знатоки и тогда, и сейчас понимали прекрасно: такого звучания, какое даёт качественный ламповый усилитель, не даст никакой транзисторный.

Для широкой публики, для 'гражданских', тут всё было приемлемо. Мощность, широта, частоты. К тому же с возможностями чисто компьютерной обработки и улучшения звука. Для всех этих попсяр, за которых поёт и играет именно компьютер — самое то. Но настоящие музыканты, специалисты, мнения не меняли — настоящий звук идёт только через лампы. Ламповые фильтры даже по объективным, природным характеристикам, давали лучшую полосность звука, чем более современные аналоги.

Почему так происходило, сказать трудно. Сергей в этот вопрос глубоко не вдавался. Было и всё.

И Лодкин заказывал такую аппаратуру везде, где только мог. Отыскивал через интернет, через базы данных музыкантов, через знатоков, через коллекционеров. У него самого была уже вполне солидная база данных. Которая, по нынешним временам, сама становилась всё более ценным товаром. Если бы он задумался о её продаже.

Вот только бизнес это был длинный. И слишком дорогой. Сначала соответствующий аппарат надо было заказать. Чаще всего — в Америке. Там довольно бережно относились к подобного рода артефактам. И сохранилось их довольно много. Что, впрочем, не мешало им раздражающе уверенно дорожать: не в одной России специалисты знали цену ламповой аппаратуре.

Заказал — надо оплатить. Это не вопрос, для таких дел у Сергея была фирма-оператор. Которая, собственно, и заключала контракты и проводила платежи через границу. Проблемы начинались потом. Когда заказ потихоньку добирался от Аппалачей до Урала, а всё это время немалые деньги были выключены из оборота.

Затем — доставка, растаможка, проверка целостности товара. Тут возможны были всякие сюрпризы. Скажем, объявляет некий таможенный деятель, что аппаратура — военного назначения. Чем это грозит обороноспособности России, оставалось неясным, но крови выпить и нервов у него, у Сереги, вымотать по этому поводу — тут возможности необозримые. Тем более что обе стороны прекрасно сознают: речь идёт всего лишь о 'неформальной' торговой сделке строго между ними. И придирки одного и упрямство другого всего лишь были плюсами и минусами в формировании цены. Цены выкупа товара.

Хотя, впрочем, бывало, проходило и без всяких трений тоже.

Или, например, выяснялось, что некоторых деталей в аппаратуре не хватает. И было совершенно неясно, к кому по этому поводу обращаться. В спецификации есть, а по факту — нет! Американцы не поставили? Возможно, но не докажешь. По их бумагам всё правильно. Почтовики руку приложили? Тоже не исключено, хотя пломбы все на месте. Таможня? А чёрт её знает, может, и она. Только тоже ничего не докажешь. Да лучше и не доказывать.

Правда, и маржу Сергей имел на этом тоже приличную. Потому, собственно, и держался за этот бизнес.

Но для гарантии от случайностей и неприятностей, да просто от нежданных потерь и пауз в доходах взялся он за параллельный бизнес. Через третьи руки, через приятелей столкнулся как-то с вопросом торговли фарфором. Точнее, кто-то был знаком с кем-то, к кому обратился московский поставщик с темой организовать в Перми магазин. Чтобы тот входил в сеть дистрибьюторов данного товара. По сути, сказали, речь идёт в перспективе о создании филиала московского производства.

Лодкина в городе знали как человека предприимчивого и рискового. Готового и способного ввязаться в новое дело, даже если оно попахивает авантюрой.

А тут попахивало. Про фарфор Сергей знал только то, что он белый и бьётся. Какой-то сервиз — точнее, его остатки — в доме были. Унаследованные ещё от матери, которая в своё советское время, как и все интеллигенты, 'вложила деньги' в столовый набор.

Да, ещё знал Сергей, что в ГДР делали какой-то ценный сервиз под названием 'Мадонна'. Еще когда ГДР существовала, он как-то поехал туда по туристской путевке. И его поразило, как по прибытии в Дрезден, когда основная часть группы пошла на экскурсию в Дрезденскую галерею и 'Грюнес Гевёльбе'… Где рассматривала великолепнейшие, чудеснейшие вещи. А часть тёток чуть ли не с воем сорвалась с места и побежала в какую-то только им известную подворотню. И обратно в автобус они заявились кто с одним, кто аж с двумя сервизами. Гордые и лучащиеся от удовольствия. Долго ещё рассуждали, какое это удачное вложение денег. И как дорого можно будет перепродать потом этот товар в Союзе.

Как бы то ни было, Сергей предложением заинтересовался. В принципе, магазин есть. Клиент у него — по-своему тоже элитарный. Есть деньги на эпохальную аппаратуру — значит, жёны найдут денег и на красивую посуду. А далее, размышлял Лодкин, можно будет действительно развернуться в эксклюзивного поставщика по точкам уже на местах. В тот же Челябинск, к примеру. В Пермь, к Роджеру. В Курган.

Такие перспективы обрисовал ему и поставщик, Виктор Серебряков, когда Серёга приезжал к нему в Москву.

Принимали воистину великолепно. Жалко, что после одной истории Лодкин был в завязке. Поскольку подчас выпить за компанию с Серебряковым хотелось нестерпимо. Где он только берёт такие напитки?

И как застольный собеседник Виктор был великолепен. Неистощим на истории, на байки, на интересные темы. Вот уж никогда Сергей не думал, что ему будет интересно рассуждать о том, был или не был Большой Взрыв, в результате которого якобы создана наша Вселенная… Или размышлять на тему, не является ли наш мир одной большой компьютерной игрой для неких запространственных… э-э… эгрегоров. Которые, по сути, нами и управляют, как какой-нибудь любитель 'Цивилизации-2'…

И в то же время впечатляла совершенная деловая хватка Серебрякова, его умение мгновенно перестраиваться с тем общих, забавных, на конкретный деловой лад.

И предложения его были весьма приемлемы. Давал продукцию на реализацию. И полученные суммы готов был оставлять Сергею на развитие. В форме как бы беспроцентного кредита. До определённого уровня, разумеется. После которого надо было и погашать кредит, и делать перечисления. Процент, из которого должен был работать Лодкин, был тоже вполне бодрящим.

В результате Сергей подписал договор.

Надо сказать, что работать с Серебряковым было неплохо. Партнёром, правда, он был жёстким. Дырки в отчетности вычислял мгновенно, и после пары попыток поиграть с цифрами Сергей зарёкся это делать. Слава Богу, удалось изобразить эти попытки как проколы бухгалтерии. Неизвестно, насколько в это поверил Серебряков, но внешне в его поведении ничего не изменилось. И когда он как-то заехал к ним в Пермь с контрольным визитом, то был всё так же открыт и распашен.

Так продолжалось года четыре. Бизнес вполне наладился. Хотя, откровенно говоря, миллионером на нём Сергей не стал. Это было, пожалуй, и невозможно с тем объёмом спроса, что мог обеспечить Урал. Товар всё-таки 'долгоиграющий'. И хоть в последние годы благосостояние людей начало расти, что тут же отразилось на торговле, бурных взлётов ожидать было трудно. Но это был тот плавучий якорь, который стабилизировал весь Серёгин бизнес. Когда заказы на аппаратуру заставляли себя ждать, на поверхности его поддерживал фарфор.

За это время Лодкин и в самом деле организовал дополнительные точки в Екатеринбурге и Челябинске, через которые сбывал определённые партии товара каждый месяц.

При этом он тщательно берёг свою независимость. Не от Серебрякова конкретно, а — вообще. Серебряков пока ещё не Билл Гейтс, чтобы гордо вывешивать на стенку грамотку с информацией, что ты являешься его эксклюзивным и полномочным дилером. Главное, что Лодкин таким по факту является. Без всякой грамотки. А дел у него может быть ещё много и помимо торговли посудой. Та же аппаратура. То же партнёрство с бывшей женой. Которая нашла свои ходы к администрации и теперь издавала за её деньги какие-то справочники и каталоги.

Он так и сказал Серебрякову, который как-то заикнулся на предмет, как бы Серёге войти в его дилерскую сеть напрямую. Дескать, юрлицо своё береги, сколько хочешь, антиквариатом своим торгуй — а мою продукцию реализуй через мою дочернюю фирму. Дескать, надёжнее так. Всё в одних руках, трудно будет со стороны подкопаться.

Лодкин тогда отказался наотрез. Хотя, собственно, никаких проблем в том, чтобы зарегистрировать и возглавить ещё одну фирму, не было. Но он всегда был независим. Даже тогда, когда первым в городе, ещё даже до начала реформ, открыл свой магазинчик электронной техники. И даже был тем самым эксклюзивным дилером 'Филипса', каким сегодня стал для Серебрякова. С грамоткою.

Только тогда всё это было как раз новым, завлекательным: диплом на стене, голографические печати, визитки, где написано волшебное слово 'Sony'…

Даже когда он платил бандитам, они не претендовали на его самостоятельность. Напротив — в меру своих возможностей защищали от попыток поглощения более крупным бизнесом, что после всех пертурбаций начала девяностых стал всё более уверенно обосновываться в их городе.

Если бы не та война между их бандами, о которой взахлёб писала вся пресса, то неприятной истории могло бы и не случиться…

* * *

Тревожный сигнал пришёл из Челябинска. Магазин, через который Лодкин сбывал фарфор, без объяснения причин разорвал с ним договор. Тамошние владельцы были даже готовы выплатить неустойку за преждевременное расторжение соглашения. Но настойчиво стояли на своём: 'Этот товар нам невыгоден, забирайте'.

В чём была подлинная суть демарша, Сергей выяснить так и не сумел. Буквально чуть ли не вчера всё было ещё нормально. Они созванивались с директором, тот доложил, что новую партию товара получил благополучно, уже выставил на прилавок, выразил, дипломатически говоря, готовность развивать дальнейшее сотрудничество… И практически вдруг, сразу, через ночь, переменил позицию на сто восемьдесят градусов!

Сергею пришлось самому лететь в Челябинск, забирать товар, искать новую точку.

Директор магазина во время разговора то прятал глаза, то вдруг вел себя нагло-вдохновенно, заявляя, что всегда лишь мучился с этим фарфором, что продажи идут так себе, что на этом месте он развернёт другой товар, который начнёт приносить барыши куда большие и немедленно. Очевидно было, что за мужиком кто-то стоял, но было непонятно, кто.

Это выяснилось скоро. Когда однажды к Лодкину в офис вошли двое парней в хороших костюмах, очень интеллигентно попросились к директору, и в кабинете выложили без обиняков:

'Ты работаешь с Серебряковым. Бизнес у тебя, правда, маленький, кисленький. Но мы решили тебе помочь в развитии. У тебя ведь ООО? Позвони вот по этому телефону. Там тебе помогут перерегистрироваться в ЗАО. Чтобы мы могли вложиться в акции твоего магазина'.

И внимательно и цепко смотрели ему в глаза, пока Сергей судорожно искал подходящий ответ на это предложение.

Видимо, удовлетворившись произведённым впечатлением, более старший из посетителей продолжил:

'Уставной капитал мы тебе рекомендуем установить в размере ста тысяч. Долларов. Маловато, конечно, но больше ты пока не потянешь. Наша доля — 51 процент. Мы её вносим немедленно, чтобы тебя ничего не задерживало с регистрацией. Вот…'

И на стол перед Лодкиным лёг… червонец. Десять рублей.

Сергей страшно растерялся. Призыв поделиться был знаком. Это было даже нормально. Те, кто работал с продажами в девяностых годах, подобным — 'простым' наездам уже не удивлялся. Тем более, что обычно было к кому обратиться за помощью, а процесс взаимодействия, в том числе и финансового, с 'крышами' был отработан до тонкостей.

Сергей ожидал даже требования включить их человека в число работников фирмы, чтобы тот получал зарплату, значительно превышавшую все остальные, вместе взятые. Но такого вот откровенного и наглого отбора своего бизнеса он не ожидал никак.

'Мало', - сумел он лишь сказать пересохшими губами.

Посетители радостно согласились:

'Конечно! Мы тоже так думаем'.

'Мы даже и на заседании правления это говорили', - нагло-сочувственно добавил младший.

'Но нас не послушали, — продолжил старший. — Поэтому придётся тебе добавить недостающую сумму. Сам понимаешь, закон надо соблюдать. Так что вот тебе реквизиты, на которые ты перечислишь недостающую до пятидесяти одного процента сумму, а уж потом мы её зачислим на счет АО'.

Иными словами, у него отбирали бизнес и ещё предлагали заплатить за это!

…Сергей не взял у них десятку. И не стал ничего делать. Вообще ничего. Только рассчитался с людьми и закрыл магазин.

И очень скоро остро пожалел об этом. Нет, утюгов на живот ему никто не ставил. Не те времена. Ему даже не угрожали. Просто позвонили и выразили сожаление, что он не пошёл на сотрудничество.

До Серебрякова он дозвониться не смог. Отправил сообщение по мэйлу, но когда тот его прочтёт…

А уже на следующий день к нему в магазин ворвались собровцы. Устроили обыск — вернее сказать, разгром. А его, вызванного на место, хозяина, заковали в наручники и долго, со смаком колотили в автобусе. А потом некий оперативник — Сергей так и не сумел прочесть его 'корочку' залитыми кровью глазами — в гражданском внимательно смотрел на него. И спрашивал, не захочет ли гражданин Лодкин дать добросердечное признание в отмывании криминальных капиталов. И как он смотрит на перспективу найти у него наркотики, чтобы уж сразу закрыть его в СИЗО, где гражданина Лодкина можно будет допросить, не сходя с места.

Сергей понял всё сразу.

Он сказал: 'Три'. Чем вызвал оптимистичный смех молодого оперативника.

'За три, — ласково ответил тот, — мы к тебе сейчас домой поедем. Проверим, не прячешь ли ты 'дурь' в вещах своей дочки'.

Сошлись на восемнадцати.

Он и тогда ещё не сдался. Но после визита в травмпункт, где снял побои, ему позвонил участковый. Сергей был с ним в добром знакомстве с тех пор, как когда-то регистрировал охотничье ружьё. Пару-тройку раз распивали коньячок, когда участковый заходил проверить условия хранения оружия, болтали кратенько о том, о сём, когда встречались во дворе…

Теперь милиционер был официален.

'Сергей Борисович, — сказал он. — Вы хороший человек, я вас давно знаю. Но мне вот поступила бумага из травмпункта, которой я обязан дать ход. И меня попросили помочь вам, из-за чего справка пришла ко мне, а не в отделение милиции по месту избиения. Оттуда её уже будет не вытащить…'

С участковым сошлись на двухстах долларах и закрытии дела вследствие бытового характера травм, полученных во время ремонта дачи…

Вечером он дозвонился до Серебрякова. Тот слушал очень внимательно. Затем сказал:

— Так. Ты не беспокойся пока. То есть беспокойся, конечно, но ты не первый. Между нами, конечно… И я не знаю пока, кто за этим стоит. Ты только держись. Я его найду…

Но держаться было невозможно. Потому что затем была налоговая. Причём абсолютно в своём законном праве. Ведь Сергей действительно занимался изредка обналичкой. Как все. Да и в деятельности магазина, с его наличным оборотом, полной чистоты перед законом никогда не добьёшься…

Налоговая удовлетворилась пятнадцатью.

А потом был УБЭП, теперь уже с вопросами по таможне…

Кто-то очень внимательный и информированный явно стоял за сценой и дёргал за ниточки. Нет, этот некто не использовал государственные службы с частными целями!

Он их просто информировал. А уж правоохранители действовали в собственных интересах. Время такое. Много правоохранителей. И много у них интересов…

А в городе на Лодкина смотрели уже, как на зачумленного. Он стал парией в среде бизнесменов. На него едва ли не показывали пальцами, рассказывая, как подозревал Сергей, друг другу его случай в качестве примера того, с кем и почему не стоит связываться. Да к тому же вычистили эти все деятели его так, что ни о каком бизнесе речи уже быть не могло. И он уже готов был отдать свой магазин этим наглым 'интеллигентам'. Вот только они больше не появлялись.

И никто в городе их больше не видел.

* * *

— Так, — сказал Виктор, выслушав партнёра. — Ты не беспокойся пока. То есть беспокойся, конечно, но ты не первый. Между нами, конечно…

— Мор на дилеров? — не очень уместно пошутил Сергей. На самом деле ему просто хотелось поддержать Серебрякова. У которого, видать, серьёзные неприятности с кем-то, раз дело дошло до несчастного челябинского 'Культторга'.

Серебряков шутки не принял.

— Пока не знаю, — сухо ответил он. — Возможно, дело в товаре. Ты как, не чувствуешь, часом, может, народ наш уже разбогател достаточно, чтобы отказываться от обычной посуды? Может, ему изыски уже подавай?

— Н-ну, — неуверенно сказал Лодкин. — Самому не очень ясно. Вообще-то, те китайские вещицы ушли влёт, ты знаешь, я тебе писал. Но не думаю, чтобы в Челябинске народ так бурно забогател, что отказывается от товара, когда в Перми и Ё-бурге торговля идет нормально. Я попрошу Ирину — знаешь, дилерша моя — повнимательнее поразведать, как да что. Но и самому история непонятна.

Помолчали.

— Слушай, — невнятно проговорил после паузы Серебряков. — А ты не в курсе, в каком банке счёт у этого твоего челябинского парня?

— Подожди-ка, — ответил Сергей. — Сам не помню. Но мы ж с ним накладные и счета фактуры подписываем. Сейчас гляну.

Он полез на полку с договорами. Как всегда, когда руки заняты, нужную папку никак не удавалось выудить из кривого ряда дел.

— П-погоди, — успел ещё промычать он в трубку, после чего ряд этот рассыпался, и папки камнепадом посыпались на пол.

— Бллинн! — прорычал Лодкин.

Нужная папка оказалась, естественно, дальше всех.

— Значит так, слушай, — сказал он, наконец, в трубку, из которой слышалось близкое дыхание Серебрякова. Тот, видно, тоже держал её плечом около уха. — Банк у него… 'СМС-Банк'. Кинуть тебе реквизиты по почте?

— Йо… — сказали на том конце. — Не надо. Я знаю…

* * *

'С этим делом пора разбираться всерьёз, — подумал Виктор. — Пора наносить ответный удар. Иначе эта скотина сожрёт меня с потрохами! А так — хоть подавится…'

Он вспомнил о Тихоне.

Это было естественно.

Он всегда вспоминал о Тихоне, когда приходилось туго.

После армии судьбы их довольно круто разошлись. Хотя из виду они друг друга не теряли, и когда Тихон заезжал по своим делам в Москву, непременно встречались. Выпивали положенные полтора-два литра 'беленькой' и снова расставались. Зная, что у каждого есть хороший друг.

Прежде был ещё Максим, но тот затихарился у себя в Миассе. Изредка приезжал, но в общие дела не втягивался. Он, правда, всегда был тихоня, Максимка. А после того, как по ошибке они вырезали тот армянский пост, вообще немножко стал не от мира сего…

После армии Тихон 'приписался' к казакам. Он и впрямь происходил с Дона, хотя жизнь ещё его родителей занесла в Сибирь. Малость безбашенный парень, он после развала Союза пошёл по 'горячим точкам'. Судьба словно вела его за руку по всем возможным войнам, благополучно оберегая до времени от серьёзных ран. Не говоря уж о гибели. Он последовательно отработал новую командировку в Карабахе — уже после срочной службы, — затем прошёл через Южную Осетию, Приднестровье, Абхазию (дважды), Сербию и Чечню.

Он не скрывал от старого друга, что живёт не столько заказами, сколько войной. Где и платят много — уж ему-то! — и разжиться вымороченным добром можно. Из третьей поездки в Карабах он как раз и привёз весьма недурственную сумму, на которую и смог впоследствии начать жизнь бизнесмена, организовав охранную фирму.

Из Чечни, правда, говорил, выгнали — уж больно круты там были казаки. Часто тем самым путая карты федералам, как раз тогда игравшим в не забавные игры под названием 'шаг вперёд — два шага назад'. Но поскольку Тихона ценили за боевой опыт, он так или иначе оказывался необходим различным армейским и другим структурам, чьи поручения исполнял.

Или не исполнял, если не считал нужным.

Именно потому не получил заслуженного Героя за тот бой, в котором едва не потерял ногу, но зато спас колонну, упав за пулемёт убитого контрактника и выкосив аж два гнезда 'духовских' гранатомётчиков.

Когда всё подуспокоилось и наступила стабилизация, Тихон себя нашёл в роли вольного руководителя той самой независимой охранной фирмы. Которая конкретно не обслуживала никого, но в частности работала на многих. В том числе и.

Это называлось — по контракту.

Потому что мирная жизнь плохо клеилась к Тишке. И он быстро переквалифицировал свой поначалу чисто охранный бизнес и стал во главе таких же, как он, 'оторв'-казаков. Которых бандитами не позволяло назвать только одно обстоятельство: Тихон никогда не работал на криминал. И никогда не выполнял 'грязных' заказов. Не говоря уже о 'мокрухе'…

А те организации, что следовали за предлогом 'и', давали иногда необходимое содействие. Или не давали. Но это тоже входило в цену контракта…

Поскольку Серебряков не очень-то задумывался — вернее, вообще не задумывался — о собственной охранной структуре, такой человек, как Тихон Ященко был для него чем-то вроде 'спецслужбы по вызову'. И действительно послужил палочкой-выручалочкой в паре сложных ситуаций.

* * *

— Витя, то, что я тебе даю, пахнет кровью, — негромко произнес Ященко. — Поэтому я и зазвал тебя к себе, водочку попить по старой дружбе, да в баньке попариться.

И я хочу, чтобы ты понял: это пахнет даже очень большой кровью.

И прежде всего — для тебя. Если твои ушки где-нибудь мелькнут хоть на мгновенье, тебя грохнут. А я этого не хочу.

Виктор кашлянул:

— Ладно, Андреич, ты уж совсем-то не пугай…

Тихон потянулся на лавке всем своим здоровым телом.

— Эх, хорошо как! Веришь, нога тут было начала опять болеть. Ничего-ничего, а тут вдруг раз — поподнимаешься по лестнице, а в коленке больно! Что, думаю, за хреновина! Приднестровская если рана — так та выше прошла, вообще сквозь мякоть. А чеченская — та вовсе на другой ноге… Беда!

Виктор молчал. Он давно привык к манере этого хитрована не сразу отвечать на вопросы собеседника. Или вовсе не отвечать.

— А в баньку сходил, парку поддал — и как рукой сняло!

С другой стороны, он вопроса и не задал.

Хотя с третьей… С третьей стороны, он в воздухе висел, вопрос-то…

— В бумахках этих, Витечка… — зажмурившись, проговорил Тихон. Он так и произносил — 'бумахках'. — В бумахках этих сила страшная заключается. Тут проводочки кирьяновских по банку твоего недруга. Проводочки — и обналичечка. Хорошая схемка, с инкассацией. И выходит по бумахкам этим, Витя, что если они в нужном месте появятся перед нужными событиями…

Тихон сделал паузу.

— Как минимум лицензию у банка этого отзовут. Потому как в крови большой денехки те…

'Денежки' он произносил так же, как 'бумажки'.

— Но только ты учти, Витечка, ходу этому всему не будет, если ошибёшься. А тебя — тебя грохнут. Только в нужное время нужному человеку. Чтобы он по должности в том заинтересован был. Потому как на банкире твоём большое хозяйство крутится. Много счетов обрушиться может. И не одних детских садов счета то будут. Сам понимаешь. Потому здесь под какую-нибудь избирательную кампанию действовать надо. Или под репрессивную. Лучше — под репрессивную.

Серебряков пожал плечами:

— Путин — не Сталин.

Тихон перевернулся на живот. На спине корчащимся осьминогом белел шрам.

— А жаль, — протянул он с удовольствием. — Пора тут кое-кого прочистить, пора… Но это не важно, Витя. Есть масса хороших людей пониже. Которые всегда спокойно засыпают, но не всегда удовлетворены, проснувшись. Ибо немало видят вокруг себя собственности, задурно распиханной Чубайсом по близким рукам. Ему близким, заметь, а не этим людям.

— А они хотят и просыпаться удовлетворёнными, — хмыкнул Серебряков.

— Угадываешь. Дело 'Транда' и 'Двух китов' с пуста ли возобновили? Да так разогнали? Там, Витечка, такие чубы трещали, что… И кое-кому не без интереса была бы информация о связях кое-кого нехорошего с нехорошим банкиром. И сам понимаешь, когда оппоненты друг друга пригасят, крайним окажется именно твой недруг. Тем более, что он связан с замминистром финансов. Которого не все достойные люди хотят видеть на его достойном посту.

Тихон закряхтел, снова переворачиваясь.

— Подбрось-ка парку, — велел он.

Виктор плеснул от души. По бане потянуло можжевельником.

Помолчали.

— Но и в этом случае никто не должен связать тебя с той информацией, Витечка, — чуть нараспев продолжил Тихон. — Многие идут к знакомым и друзьям высокопоставленным — и на том палятся. Потому как круг знакомых просто вычисляется. Даже пытать не надо. И про зампрокурора своего — забудь. Он ежели и захочет…

Виктор поморщился. Володька Майоров — человек кристальный. Когда-то, в бытность замгубернатора, вывел своего начальника с коррупцией на чистую воду. И на нары. До сих пор тот экс-губернатор, кажется, сидит.

И друг Володька давний. Не сдаст. На него Серебряков весьма рассчитывал.

Но Тишка махнул рукой на возможные возражения:

— Да знаю я его. Не в том дело. Он без процессуального оформления вообще ничего сделать не сможет. А для тебя это означает только одно: через пятнадцать минут после начала оформления дела карточка твоя будет пересылаться для изучения киллеру.

Ещё помолчали.

Да-а… Виктор уже начинал жалеть, что начал поиски компромата на Владимирского. Планировал попугать в ответ, немного крови попортить… А тут вон какие дела вылезают… С бандитами знается наш Борис Семёныч. Да не с простыми — элитарными! Которые рэкетом и похищениями бо-ольших людей занимаются! Очень расстроен будет президент 'Бакойла', узнав, кто в конечном итоге 'наварился' на похищении его заместителя. И вряд ли станет держать своё расстройство при себе…

— Ладно, — сказал он, тоже переворачиваясь на живот. — Колись, 'пёс войны'. Какую схему предложишь, чтобы вспучилось дело?

Тихон внимательно смотрел на него светлыми глазами.

Потом зашептал тяжело, трудно — неудобно было, но, видно, нарочно принял такую позу 'казак для деликатных поручений':

— Пойдём-ка, окунемся с тобой… после парку-то — самый ништяк! Только тихо…

Виктор удивился внутренне. От кого тут-то, на своей заимке, хоронился его старый друг? От жены своей?

Но привкус опасности уже начал чувствовать и сам.

Тихон бабахнул дверью так, что она едва не слетела с петель. И с весёлым гиканьем — словно ни о чём они и не шептались, а бурно парились, теша себя веничками — ухнул в тёмную, стоячую воду пустого пруда.

Виктор прыгнул за ним.

Ни возле баньки, ни вообще во дворе не было никого. Даже ничьей тени. Лишь в окне дома мелькнуло белое — Кира, жена Тихона, готовила им заказанную лосятину.

Отфыркиваясь, словно морж, казак проплыл до другого берега пруда — убедиться хотел, что ли, что и там никого нет? Затем вернулся баттерфляем — плавать он умел блестяще. И кивнул Виктору на баньку — пошли, мол.

Плеснув парку, наддав веничком, он словно забыл о продолжении разговора.

Серебряков не торопил. К манерам друга он давно привык — ещё в армии. Знал, что сейчас Тихон как раз обдумывает, что и как сказать.

— У тебя за границей есть концы какие в полиции? — неожиданно спросил он.

Виктор задумался. В полиции? Нет, пожалуй. Если не считать штрафов, что он иногда оплачивал, когда на немецком автобане его 'пеленговала' вспышка фотокамеры. Но превышение скорости — неподходящий повод, чтобы завести знакомства с полицейскими.

Разве что Наталью спросить?

— Значит, нет, — констатировал Тихон. — И через журналюг действовать ни к чему. Звона, конечно, получится много… Но нам-то именно процессуальные действия нужны… Чтобы не канули бумахки в яму выгребную…

В общем, так, — продолжил он ещё через полминуты. — У банкира твоего под Мюнхеном бывшая жена живет. Ненавидит его люто. Но сама в драку не кинется. Даже защищать его будет. Потому как на полном от него пансионе живёт.

А вот если полиция у неё эти бумахки найдет… Не все, но самые преспективные…

Так и сказал: 'преспективные'.

— Да чтобы она ещё от них отнекивалась да открещивалась… Да мужика своего защищала, хотя и известно об их трениях…

В общем, Витька, сумма с тебя будет в сорок тысяч. Причём фунтов. Причём фунтами. Заедет на них в Германию один человечек… Хороший. Ваххабит, умаровец. Ох, давно я хотел… ну ладно, замнём. Да и всего остального тебе знать не надо. Просто возьмёт немецкая полиция двух паков. Прямо на квартире старушки. А среди награбленного случайно окажутся интересные русские бумажки. А уж будут за них вербовать твоего приятеля или ход им дадут в рамках борьбы с терроризмом — то нам неважно. Есть внимательные люди, проследят и за тем, и за тем…

Тихон откинулся на спину.

— Кстати, — произнес он, жмурясь. — Ты Наталье своей рассказываешь ле?

'Ле' — это было его фирменным. Вместо частицы 'ли'. Любил этот во многом таинственный, даже для своего прежнего близкого друга Серебрякова, человек играть простого казачка Тишку. Ох, любил!..

— В смысле? — напрягся Виктор.

— Ну, о делах своих, о бизнесе…

— Что я, идиот? Не больше, чем любому гражданскому. Разве что прочёл ей лекцию про историю производства, да пару баек отраслевых рассказал…

О том, что только что хотел поспрашивать у неё относительно выходов на германскую полицию, счёл за лучшее не говорить.

— Вот и не расслабляйся, — посоветовал Тихон, всё так же отстранённо жмурясь. — И про наши здешние темы — даже и думать забудь. Чтобы блеском глаз себя не выдать…

— Ты, Тишка, меру-то знай, — пожестчал Серебряков. — Это мои личные дела, никого не касаются!

— Оказалось, касаются, — пробормотал казак, окончательно впадая в дрёму. — Наташка твоя, оказывается, в лепших подружках у Лариски ходит. Новой жены твоего Владимирского. Много лет. Приблуда она, Наташка эта. Засланная.

И на Серебрякова в упор глянули светлые, стальные глаза…

Х-12

— Витя, здравствуй!

— Привет! — после паузы глухо бухнуло в трубке.

Настя внутренне подобралась.

— Прости, что беспокою, — ах, как хотелось спросить: 'Ты не один'! — У меня к тебе просьба… очень большая.

Лёгкая пауза на том конце.

— Слушаю тебя… — да что он, прямо Штирлиц при разговоре с Кэт при Мюллере!

Короткая злость помогла справиться с волнением.

— Витя, не мог бы ты пару-тройку дней провести у нас в доме? — Чёрт, как бы намёком не прозвучало! — Понимаешь, у меня очень необходимая командировка в Петербург. Не мог бы ты… Ну, на это время посмотреть за нашим Максимкой? Нянечка, конечно, будет, но… Я всё же беспокоюсь. Родительский глаз нужен, сам понимаешь…

* * *

12.

Трубку брать не хотелось. Вот не хотелось и всё! Звонок отвлёк от главного.

От мыслей о Вите.

Точнее, о том, что сказал Антон.

Что ей надо объявить мужу войну. Войну за освобождение себя из-под его власти.

И победить.

Ничего себе, психотерапевт! Это она, значит, с ним договаривалась о возвращении мужа и сохранении семьи! Ничего себе развернул… Особенно, если вспомнить, как в самом начале просил не рубить с плеча и первым делом вообще выкинуть из головы ту шлюшку.

Правда, дальше он говорил про 'превращение войны гражданской в войну империалистическую'. У кого это было, у Ленина, что ли? Там, правда, кажется, наоборот…

Но, в общем, приказ-указ-совет-рецепт доктора заключался в осуществлении нового поворота в борьбе за Витю.

Как это сделать, Настя плохо представляла. Понятно вроде бы всё: 'Поднимитесь сами' — ещё б сказал, 'с колен'. 'Выдерните себя за волосы' — ага, Мюнхгаузеном ей ещё не приходилось бывать! 'Станьте нужной и важной окружающим'. 'Завоюйте людей и увидите, как они это оценят!' Да уж, эта стерва оценит, пожалуй!

Это было даже приятно — сидя в кресле с ногами, придумывать возражения на слова Антона. Она знала, верила уже, пожалуй, что он снова окажется прав. Но возражать было интересно — она словно возвращалась при этом в себя прежнюю. В ту, которая управляла не только собой и горничной, но и большим коллективом. В том числе мужиками, этими… м-м…

Вот ведь беда! Знаем ведь, кто они такие и какие они в этом своём 'кто'. В большинстве похожие на… на собственные половые украшения. Нелепо приспособленные, большую часть времени не функционирующие, и уж прямо скажем, не сильно эстетичные. И озабоченные только тем, как не упасть… скажем, в грязь лицом. Но при всей этой озабоченности способные к… хи-хи… удовлетворительной работе только под аккуратным и чутким женским руководством.

Вот, Настька, и стала ты феминисткой, подумала она весело. Как там это в интернете приводили формулировки наиболее агрессивных представительниц этого течения: vaginal american — американская женщина. А мужчина — potential rapist, потенциальный насильник.

Ей даже захотелось отыскать в сети тот блог — там масса забавного было, как она помнила. Этот термин — 'потенциальный насильник' — был введен какими-то лихими студентками, которые расклеили в аудиториях списки под таким заголовком, включив в них всех преподавателей и студентов.

Ещё там прелесть была с разницей между чрезмерным зрительным контактом и недостаточным зрительным контактом. Впрочем, для мужиков и то, и другое было плохо: insufficient eye contact являлся оскорбительной формой сексуального приставания, когда мужчина избегает смотреть на женщину, чем лишает её уверенности в себе. А excessive eye contact был тоже оскорбительной формой сексуального приставания, потому что тоже лишал женщину уверенности. Словом, куда ни кинь — всё клин! Всё, что может рассматриваться, как мужское внимание к противоположному полу, может трактоваться как сексуальное преследование.

Настя, хихикая — надо девкам показать, пусть посмеются тоже — как раз и зарядила яндекс на поиски этого материала, когда заиграл мобильник.

Она глянула на экранчик. Сэнди. Вот только её не хватало! Хотя… как раз сейчас её можно будет быстро утешить при очередном рассказе про очередную потерю. Зачитать права американских феминисток, пусть воспримет, как надо относиться к мужикам.

Но Сэнди на сей раз защебетала довольным голосом и с долей деловитости:

— Слушай, ты хочешь в ящик попасть?

— В ящик? — не поняла Анастасия. До сих пор она знала выражение 'сыграть в ящик'. Но этого она уже не хотела. С того памятного вечера, когда только мысль о Максимке и удержала её от непоправимого поступка.

— Ну, знаешь, мой так телевизор называет, — пояснила Сэнди. — Я, говорит, в ящике работаю.

О! Значит, какой-то новый 'свой' у неё объявился. Надо бы у неё осторожно выведать, кто это такой. За своими проблемами и переживаниями Анастасия совершенно забыла, что там у подружки на личном фронте. Телевизионщиков у неё вроде бы прежде не было…

Сэнди, между тем, продолжала:

— Это, знаешь, этот, как его, новый канал. 'Семейный'. То есть там какая-то ерунда до сих пор была, а потом там владелец сменился, и они решили канал для дома устроить. Денег им отвалили на это — кучу! — не могла не отметить Сэнди.

— Ты слушаешь? — переспросила она строго.

— Да-да, — ответила Анастасия. — Только знаешь, я, наверное, не подойду. Вовсе не собираюсь глупо сидеть в зале на стульчике и изображать аудиторию для каких-то говорящих голов.

Подружка помолчала, переваривая сказанное.

— Фу ты, — после паузы воскликнула она. — Ты меня сбила с мысли! Какая аудитория? Не-ет, у них там другая задумка. Они хотят сделать циклы разных передач для домохозяек. Одна из них — как сервировать стол, вообще как украшать это всё дело к приходу гостей. Ну, я тебя сразу и вспомнила! Ты же у нас практически жена фарфорового короля. Ты ж это всё знаешь. Вот и расскажешь! И сама развеешься, и денег получишь. И этому твоему покажешь…

Вот тут можно не сомневаться. 'Твой' в сэндиных устах был её Витька. Которому Настя теперь что-то должна была показать с помощью дурацкой передачи про украшение стола.

Она уже раскрыла рот, чтобы культурненько отослать подружку с её предложением к кому-нибудь ещё, когда в голову влетела неожиданная мысль: а ведь это и будет тем, о чем говорил психотерапевт! Витька, конечно, не тот человек, которого впечатлят хоть десять передач с её участием. Он под все эти феминистские определения мужичков не подходил, потому как был мужчиной… Мужчиной, в общем.

Но передача подарит ей возможность сделать то самое, на что упирал Антон, — подняться. Она не любила этого выражения — 'подняться над собой' — за его пошлость. Но в данном случае ей представляется тот самый случай. Подняться с колен, ага.

Во всяком случае, она будет воспрошена, кому-то станет нужна. Она начнёт что-то делать вне четырёх стен их разделённого дома… Ну и, конечно, впечатлится муж или нет — но не заметить её нового качества он не сможет. Хотя бы потому, что речь будет идти о его любимом фарфоре.

Уже загоревшись этой идеей, Анастасия спросила:

— Послушай… А там об одной передаче речь идёт или о цикле?

— Ты что?! — неподдельно изумилась Сэнди. — Ты знаешь, какая у этих телевизионщиков мафия? Да похуже, чем у 'ореховских' или как их там! Они в свой круг посторонних вообще не впускают. Пригласили в одну передачу — уже радуйся!

Не! — с обычной своей непоследовательностью без всякого перехода продолжила подруга. — Если ты им понравишься, если рейтинг будет, так ради бога, они себе не враги. Дадут ещё пару передач. Особенно на новом канале. Там они сейчас разных людей смотрят. Педика какого-то для всяких примочек домашних, типа умелых ручек. Какую-то девицу — то ли на ремонт, то ли на автомобили, я не запомнила, куда. И на возраст особо не обращают внимания, на молоденьких одних эфир не строят. Так что ты им подойдешь!

Вот паршивка. Это она поддела так — или просто по молодости своей умственной и телесной так про её годы высказалась?

— В общем, шансы есть, только дерзай! — заключила Сэнди. И спросила деловито:

— Ну что, рассказать им про тебя?

Настя замычала неопределённо. Идея была хороша. И главное, так ловко получается быстро отреагировать на очередное предложение психотерапевта… А с другой стороны — что она на самом деле понимает в фарфоре? В сервировке — тем более? Разве то лишь, чего успела нахвататься от Вити. Да навидаться на выставках-ярмарках. Ну, и общая культура — что суп надо есть ложкой, а мясо — вилкой. А ведь по правилам этикета в порядочных домах по восемь-десять приборов выкладывают!

Эх, завести бы им в свое время настоящего дворецкого!

— А ты сама-то чего? — спросила она подругу, чтобы иметь время ещё подумать.

— Ха-а, — самодовольно протянула Сэнди. — За меня не беспокойся! С меня все и началось, когда я с Костей познакомилась!

— С Эрбстом? — ляпнула Настастасиа, тут же сообразив, впрочем, что тот руководит на первом канале.

— Ну, ты замшелая совсем стала с этим с разводом своим! — победоносно объявила паршивка Сэнди.

Так бы и дала по губам, чтобы не каркала!

— Костя Ёпрст на бывшем ОРТ рулит, на первом, то есть. У меня другой Костя. Я ж тебе рассказывала!

— А… Ну да, ну да! — по возможности постаралась быть убедительной Анастасия. — Только ты не говорила, где он продюсировал.

— Ну так же говорю! — возмутилась Сэнди. — Новый канал! Новые передачи! Вообще, чего ты тут ещё раздумываешь? Я, если хочешь знать, всё равно тебя уже предложила. И эту… тему с фарфором тоже им внесла. А ты не ценишь!

— Ну что ты, дружище, — с искренней нежностью произнесла Настя. — Очень-очень ценю! Ты ж у меня вообще самая дорогая!

И в самом деле! Глупышка Сэнди, каждый раз так отчаянно бросающаяся в новую ловушку счастья, находит в себе достаточно душеных сил и любви, чтобы помнить о ней и искать какие-то варианты! Искренне и открыто предлагает всегда то, чем сама начинает владеть. Делится своим, не задумываясь о каких-то ответных услугах. А она, бессовестная, бетонная Настька, даже имя подружкина нового любовника мимо ушей пропустила! Как и вообще всё, что с Сэнди происходило в последнее время.

— Сэнди, лапка моя! — с раскаянием сказала Анастасия. — Я тебя очень, очень, очень люблю! И спасибо тебе, дорогая, за это предложение. Как говорится, принимаю с благодарностью.

— Ну вот, другой разговор, — твердокаменно не разнюнилась в ответ подруга. — А то начала тут: 'Я подумаю'…

— Я не говорила: 'Я подумаю!' — возразила Настя.

— Не говорила, так думала, — отрезала собеседница. — А нечего. Надо судьбу ловить за жабры, когда она плывет в руки. Мы из тебя ещё вторую Ксюху сделаем! Только не коняжку, а красивую. Я тебя вот снова в свет выводить начну!

Короче, позвонит тебе режиссёр, жди…

* * *

Вообще говоря, Анастасия ожидала от телевидения большего. Она пару раз бывала в Останкино, даже как-то раз проехалась на лифте с самим ведущим 'Колеса фортуны'. Это когда Витю приглашал на свою передачу Рознер, этот знаменитый ведущий телемостов. На какую-то из своих очередных болтологий с говорящими головами, что обсуждают некие актуальные вопросы современности.

Витьку туда позвали по какой-то старой памяти, через знакомство с постоянным режиссером Рознера, деятельно-цепкой и не лезущей за словом, в том числе и ругательным, в карман, — но ужасно обаятельной Эльмирой. Эльмира-ханум, как называл её Витя.

Со своей стороны, Серебряков понравился грозной организаторше рознеровских эфиров ещё в какие-то дальние времена, когда, задавая вопрос 'от публики', весьма ловко и остроумно уел самого Мериновского. Того, с его неподражаемым талантом уходить от неудобных вопросов в космического размаха демагогию, не могли заставить растеряться подчас и профессиональные журналисты. А Виктор сумел. Мерик что-то несвязно лепетал минуты полторы — очень долго по меркам телеэфира! — а потом сдался, завопив, что он не собирается 'извиваться тут' перед провокаторами.

Впрочем, Анастасия этого не видела — сцена произошла до их повторной встречи с мужем. Но Эльмира затем звонила Серебрякову не раз, приглашая поучаствовать в каких-то новых проектах Рознера.

Витя всё отказывался. Как он говорил, публикой быть ему не хотелось, а в основные собеседники его не приглашали. Эльмира с ним настойчиво ругалась, подключила к этому процессу даже Настасью. Которую, ни разу не видя, тут же записала в свои союзницы, называла 'Настечкой' и просила подействовать на 'своего упрямца'. 'Конечно, я тебя понимаю, говорила резким, почти мужским голосом эта акула телевизионного закулисья, на хрена такого красавца всем бабам России показывать. Его надо связать и в подвал спрятать. И только по ночам доставать. Но ты и меня пойми, у меня передача, а нормальной публики нет…' И дальше шли требования непременно его вытащить, прийти вместе, задать умные вопросы…

Витя только посмеивался. С милейшей ханум он ссориться не хотел, но и терять время на то, чтобы быть 'публикой' хотел ещё меньше.

Как бы то ни было, однажды они все-таки оказались вдвоём в студии Рознера. Причем в составе публики на сей раз была Анастасия, а Виктор, чуток зажатый, сидел перед камерой и обсуждал всяческие экономические вопросы вместе с рядом других экспертов. Кое-кто — весьма известный, но Настя запомнила только Жохина. Потому что тот уж больно забавно говорил, шепелявя и теряя буквы. Впрочем, говорил умно.

Серебряков тогда уже приобрёл определённую известность в бизнесе, и его так и представляли: один из ведущих бизнесменов страны…

Настя гордилась. Потому других и не запомнила — любовалась Витей. И мысленно просила камеру хоть раз повернуться на себя, дабы предъявить подружкам их обоих с мужем новый статус — людей, воспрошенных на телевидении.

Поэтому сейчас в офис нового канала она входила с тем ещё, давнишним пиететом перед этой великой и загадочной силой под названием ТВ.

Но оказалась разочарована. На блеск рознеровской студии тут ничто не походило. Узкие коридоры, низкие потолки, довольно-таки потасканные комнаты, ждущие ремонта, наверное, с тех пор, как это здание построили.

Зато люди были замечательные.

Как-то в две секунды она стала для них своей. Ей немедленно сунули в руки чашку с кофе — в это время кто-то кричал: 'Да что ты ей сразу кофе свой суёшь, может, она чаю хочет, Настечка, дать тебе чаю? С лимоном!' — и тут же… Тут же её тащили в какую-то другую комнату, где 'девочка' должна была 'послушать кратенько' сценарий. 'Мы для первого раза с ведущим всё снимем, вам же полегче будет показывать'. Одновременно кто-то врывался в дверь с требованием: 'Да отпустите же её, наконец, пусть она посмотрит, весь ли реквизит привезли… Юрка, оглоед, ты там ничего не разбил, все чашки целы?.. Не пугайся, Настечка, не разбил, это мы его пугаем, чтобы он и дальше ничего не разбил!'. Всё перебивает ещё один — женский — крик из коридора, с лёгким восточным акцентом: 'Вы там очертенели все? Когда я буду вам ведущего красить? На часы смотрите, нет? Дайте, хоть участницу замажу!..' —

— и Анастасия, уже какая-то дурашливо счастливая, не замечает убогой оборванности линолеума, побитости шумоизолирующих панелей стен, изгвазданных постоянным ударами ног дверей… И уж меньше всего думает о сохранности привезённого из дома сервиза — 'Настенька, вы не подвезёте свой сервиз, вы же в этом специалист, а мы ну ничегошеньки не понимаем! Кроме того, что суп надо есть из глубоких тарелок, а водку пить… как, неужели я обмолвился про граненые стаканы?!'…

'Специалист'…

Конечно, с её-то опытом организации совершенно нового дела она довольно быстро нахваталась из рассказов мужа, что такое фарфор, фарфоровое производство и вообще — вся отрасль. Немало почерпнула и из тех посещений его московского цеха, где занимались, в основном, штучным, художественным производством. Видела и настоящий завод, куда Витя её возил… хотя из всей командировки самым ярким воспоминанием осталась та ночь в купе, наполненная каким-то совершенно небесным, космическим сексом. Завораживающе пряным от сознания, что их может слышать весь вагон… и одновременным ощущением, что они одни во всей Вселенной, от которой остались только редкие сполохи пролетающих за окном фонарей…

Но для передачи о фарфоре и связанной с ним истории этого было, надо полагать, мало. Так что Анастасия последние две недели провела между интернетом, библиотеками и музеями. Да выработанная ещё во времена, когда работала, обязательность по прикрытию всех возможных 'дырок' заставила её поговорить с некоторыми настоящими специалистами.

Имя Серебрякова, ощутила она с гордостью, производило на них впечатление.

Вот только к гордости примешивалась и горечь…

Передачу снимали долго. То не так садились. То далеко был гид с текстом для ведущего. И тот, известный Дмитрий Сахаров, всё шипел на ассистентов, чтобы подвинули ближе. А они шипели в ответ, что тогда он может попасть в кадр. То микрофон на Насте задевал за воротник платья — или наоборот, воротник его задевал, она так и не поняла. Возникал посторонний шум, и её слова пришлось перезаписывать.

От всей этой суеты её подмышкам сильно захотелось вспотеть. Но она усилием воли — Господи, и тут Антоновы уроки помогли! — пресекла это поползновение. А потом волнение как-то схлынуло. Сахаров задавал такие точные вопросы, что она постепенно разговорилась. Забыла о студии, о том, что идёт съемка, начала живо и образно рассказывать про историю фарфора, про предназначение тех или иных предметов, про связанные уже с ними истории: короли и князья, основные на первых порах заказчики посуды из ценной глины, были подчас большими затейниками…

Сэнди позвонила ей на следующее утро, издавая в телефон восторженный писк.

— Ты ужасно там всем понравилась, Настька! Такая, говорят, знающая, прекрасно держится, красивая! Очень понравился твой рассказ! Говорят, многих вещей не слышали до тебя. Про Людовика, говорят, когда рассказывала — лежали все, два раза кусок пересматривали! В общем, хотят с тобой делать отдельный цикл. Уже название примерное придумали: 'История посуды для домохозяек'… И не кривись, не кривись, я знаю, что ты кривишься. Можешь своё придумать. В общем, вот тебе телефон, звони шефу, договаривайся насчет дальнейшего! А я тебя поздравляю! Нет, стой! Лучше он тебе позвонит. Знаю я тебя, сейчас зароешься в свои страхи и сомнения… В общем, жди, целую!

И маленькими открыточными сердечками запорхали из трубки короткие гудки…

* * *

— Антон, простите, что беспокою…

Анастасия.

— Так получилось, что вы для меня не только врачом стали, но и необходимым советником… Ничего, что я беспокою? — всполошившись, прервала она сама себя.

Да беспокой, девочка! Я только рад, что ты оживаешь. Что тебе всё меньше нужно психотерапии, а всё больше — просто дружеской помощи!

Эгоистично радуюсь, конечно… Ах, какой я молодец, как хорошо получается у меня сращивать незаметно эти разорванные ниточки между супругами! Но больше радуюсь, конечно, за неё, за свою пациентку. Уже скоро, надеюсь, бывшую.

Она приходит ко мне через два часа.

Что ж, вид бодрый, деловой, немного озабоченный.

Быстро провожу наружный осмотр — глаза, пульс, дыхание, реакции. Близко к норме.

— Упражнения делаю, — заверяет она. — Думаю даже йогой заняться. Одобрите?

— Ну, под наблюдением знающего инструктора — почему бы нет? Только ведь йога мешает семейной жизни, — хитро смотрю на неё.

Она улыбается:

— Ах, доктор, оставьте свои шутки! Семейная лодка пока ещё разбита о…

Она забавно зажала себе рот ладонью.

— Пусть будет — о быт. Хотя, честно говоря, на язык попросилось другое слово. Хотя тоже на букву 'б'…

Нет, мне положительно скоро нечего будет с нею делать! Шутит, никакой эксцессии по этому поводу, никакой психологической симптоматики! По крайней мере, себя она нашла. Осталось только найтись её Вите. Которого она продолжает так искренне любить, несмотря ни на что!

— Антон, я вот о чём хотела с вами посоветоваться.

Я тут начала немного подрабатывать на телевидении…

— Замечательные передачи, с удовольствием смотрю!

— Да… Спасибо…

Так вот. Есть идея сделать программу про императорский русский фарфор. А он, в основном, в Эрмитаже. В Ленинграде. То есть дня на два-три минимум мне надо туда отъехать. А я боюсь Максимку одного оставить. Конечно, няня есть. И горничная, если что, поможет. Вы же знаете, Витя им продолжает платить… Но всё же… И с собой его брать неудобно. Целая группа едет. Да и маленький он ещё. Вот я и хотела спросить: могу ли я попросить Витю побыть эти дни с сыном? Не повредит ли это?

Я задумался. Точнее, сделал вид, что задумался. На самом деле всё шло ещё лучше, чем я рассчитывал. Серебрякову очень надо было бы появиться в родном доме! Это должно было оказать мощное ностальгирующее воздействие. А уж связать его с подрастающим сыном, с необходимостью побыть со своим ребёнком, да ещё… Да ещё появиться в доме не понурым побеждённым, чего ему никогда не позволила бы гордость, а почти что избавителем, решателем проблемы!

Нет, это было положительно хорошо! Что-то подобное я планировал предложить Анастасии попозже. Но тут случай, можно сказать, сам бежит в руки. Помогает отечественной медицине.

— Настя, — бодро сказал я, 'подумав'. — Мне кажется, это необходимо сделать. Даже если бы у нас с вами не велась определённая работа, то для такого случая помощь отца всегда необходима. А тут вы ему даёте не просто уважительную, а почётную причину хотя бы на время вернуться домой. Насколько я в курсе дела, он уже относительно долгое время не встречался со своей… подругой. Возможно, дела, возможно, другие какие-то, более благоприятные для нас причины. В любом случае, всем нам будет весьма полезно, если он проведёт дома несколько дней. Тем более со своим — с вашим общим! — сыном.

Так что звоните ему смело, не бойтесь.

— А…

Она сухо сглотнула.

— А встретиться с ним нужно? Передать Максимку с рук на руки?

Я пожал плечами:

— Почему бы нет? Только, думаю, он ещё не готов. Наверняка сделает как-то так, чтобы 'не успеть' с вами встретиться. Но это ничего! А вот если бы вы сумели так вернуться, чтобы застать его в доме…

* * *

Да, Питер был велик! Хотя и жалок.

Но жалок одномоментно, сегодня. После мерзости запустения последних лет советской власти и первых лет 'реформ'. А велик вечно. Величественно вечно велик.

— Ничего, восстанавливаем постепенно, — уверенно рассказывала Маринка, сокурсница Анастасии ещё по Плешке.

Причём это 'мы' было вполне органично: подруга начинала карьеру строительным инженером. А теперь работала в мэрии. Подчас сама смеялась над оказавшимися неистребимыми 'ухватками прораба'. Но город свой знала, обожала и восхваляла даже тогда, когда признавала и убогость дворов, и 'разворовку' кольцевой дороги, и замызганность домов-памятников.

Она и в институте, то есть в академии теперь, вечно вступала в споры о сравнительных достоинствах двух столиц. И всегда выходило как-то, что Петербург — лучше. И с Анастасией они нашли общий язык, любя в компаниях подначивать друг друга на предмет, чей город лучше.

А вот Витька её недолюбливал. После его посёлка, как он проговорился однажды, подвыпив, все эти споры столичных кажутся дурью и жлобством. Посмотрели бы, на чём Россия стоит, так сразу бы примолкли.

В общем, при нём они в подобные дискурсы о столицах не вступали. А там уж и не до них стало — ссора с Витей, диплом, поиск работы…

Сегодня Маринка была, конечно, не та весёлая студентка. То есть весёлой она осталась. Но несколько раздалась, заимела мужа-чиновника и двух детей. Отстроила себе мощную дачу. 'Не домик на Рублёвке, — объявила она, когда показывала ей свой участок, ещё не подозревая, что Анастасия как раз на Рублёвке и живет. — Но тоже ничего. Денег у нас не как у олигархов, но ведь и строим сами. А если не дура, то и для себя кусочек отгрызёшь…'

Но главное, теперь у бывшей сокурсницы имелись более чем уверенные связи в петербургских важных кругах. Как хозяйственных, так и административных. Что было весьма полезно Насте, привезшей сюда небольшую команду телевизионщиков, чтобы сделать передачу об императорском фарфоре. Конечно, с Петровским, директором Эрмитажа, Анастасия сама созвонилась. Но чтобы хорошо 'полить', как выражался её оператор, не только музей, но и прочие интересные места в Петербурге, помощь Маринки могла оказаться не лишней.

Например, желательно было бы попасть на Пушкинский завод. А с тем как раз у Серебрякова были какие-то трения. И ведущей с той же фамилией было бы неглупо подстраховаться в мэрии. Хотя формально ничего общего два субъекта — один управляющий, другой хозяйствующий — не имели.

Хотя, кажется, и трения у Вити с прежним руководством существовали…

А ещё необходимо было, чтобы Маринка по-настоящему, поближе свела её с директором Эрмитажа. Тот сидел, по мнению Анастасии, на золоте, но не мог или не хотел запустить его в дело.

Вернее, ему нельзя было запускать в дело никакое из сокровищ музея. Но на них, сочла Настя, вполне можно заработать, не только не пуская их в оборот, но и даже не трогая их с места.

Блестящая идея эта пришла ей в голову, когда она в рамках подготовки передачи в первый же день в Питере явилась осматривать фарфоровые коллекции Эрмитажа. Долго и задумчиво разглядывала она сервизы императорских фамилий, пускаясь мыслями в прошлое, где эти тарелки и блюдца были не предметами хранения, а столовой посудой. И её, посуду эту, касались руками императоры Александры и Николаи, её трогали руки приглашённых к царскому столу вельмож и знаменитых генералов, ею любовались иностранные послы и гости…

А ведь кто-то эту посуду делал. Точно так же, как Витя.

А почему бы ему такую и не сделать? Договориться с тем же, например, Эрмитажем о том, чтобы произвести полные, аутентичные копии императорских столовых — или чайных, неважно! — наборов. Поставить все вензеля, все клейма. И начать продавать! Определённый процент — как авторское ройялти — музею. Остальное — себе.

Хотя нет, неинтересно, прыгнула мысль дальше. Кому нужны тысячи императорских сервизов! Будет та же история, что с гэдээровской 'Мадонной': хорошо, но так много, что среди понимающих стало кичем. Признаком дурного тона. Разве только с той разницей, что не будет теперь советских туристов, раскупающих сервизы эти десятками.

Не-ет, подумала Анастасия дальше, надо подойти к делу иначе.

Их Рублёвка — заповедник для богатых. Тут кичатся друг перед другом домами и машинами, лошадьми и обустройством. Ежели вбросить сюда десяток сервизов, не больше… Но в виде полнейшей копии царских… и со штампом Эрмитажа, что они таковой копией являются. И что произведено их десяток, и больше производиться не будет ни при каких обстоятельствах…

Вот это, пожалуй, вызовет интерес! Это ж фактически таким признаком статуса будет, что ой-ёй-ёй! Особенно, если в прессе раззвонить… ба! да в её же передаче! Да сервиз номер один президенту подарить. Для приёмов важных гостей, конечно. Канцлера Германии, к примеру…

Да, тут никакой кризис будет не страшен.

Десяток сервизов по очень, очень многу тысяч долларов — это вполне выведет 'Серебряковский фарфор' в топ!

Стойте!

Постойте-ка, пришла в голову новая мысль. Она ведь как подумала в начале: почему бы Серебрякову такую не сделать? А спросим по-другому: а почему бы Серебряковой такое не сделать? Что ей мешает?

Договориться с Петровским, директором, можно через Маринку. Пусть поможет со связями, приведёт к нему с рекомендациями необходимыми. Быстренько создать фирму — что она, не работала в бизнесе? И разместить заказ… у того же Серебрякова!

Денег найдём! С помощью той же Мар — в 'Петробизнесбанке'. И пусть доля ей с того капает: золотой человечек, сколько раз в студенческие годы помогала-выручала!

И тут же выпрыгнула из глубин мозга мысль-шантажистка: но только чтобы духу той мымры рядом с ним больше не было! А то — вон, Пушкинским заказ отдам…

* * *

Настя сидела прямо на полу на кухне. Вокруг неё народ тоже разнообразно и изобретательно сидел: кухня едва вмещала всех желающих, а весь центр общения постепенно переместился именно сюда.

Здесь же, неслышно ступая, тёрлись то об одни, то о другие ноги два нахальных кота — рыжий и серый.

Вообще, это было нечто чудовищное — весь этот вечер! Это какое-то феерическое количество разговоров на разные темы. Причём с чисто питерской грацией они ничем не заканчивались. Как ниоткуда, казалось, и не начинались. Просто висел разговор в воздухе. Как струйка сигаретного дыма. И постепенно растворился. Но кто-то уже выпускал новое сизое облачко…

Пили вино. Удивительно, но оно так же не кончалось, как и разговоры. Вроде бы никого не обделяли, всем наливали — не в стаканы, их было всего два, — а в чайные кружки. И никто не пропускал своей очереди, пил то, что было налито. Но вино появлялось снова, а кружки пустели только затем, чтобы снова наполниться.

Пели. Господи, сколько лет Настя не пела! И не эти 'ромашки' с 'лютиками', символ пьяного застолья, а нормальные песни. Визбора, Окуджавы, Ады Якушевой. Но и Шнура, чтобы не забывала, где находится. А сколько лет не слушала нормальных ребят с гитарами! Чтобы был астматический перебор струн. Чтобы простой, не поставленный голос мычал что-то нежное о любви — или, наоборот, чтобы хрипло орал про дождь, царапающийся по оконному стеклу… Чтобы вдруг, подпевая, включались девчоночьи голоса, и с ними самые смешные и немудрящие слова кухонного барда вдруг обретали некий высший, светлый смысл…

Отчего ушло это всё? Почему она это потеряла? — ведь было же, было это и у неё раньше! И в студенческие годы, и потом!

Работала? — так вон та же Маринка тоже не дома сидела. А! — это она, Анастасия, сидела дома! Была занята собой. Управлением прислугой. Своими нафантазированными горестями. Донимала того же Витьку то требованиями вести куда-нибудь веселиться, то тягучими выяснениями, кто из них что не тем тоном сказал…

Надо же, вместо того, чтобы позитивно и оптимистично выстраивать свою жизнь, уцепилась за рождение ребёнка, как за спасительную соломинку! Максимка хороший… но он пришёл в этот мир уже немножко поздно. И ничего не помог исправить…

И вдруг Анастасия устыдилась этой мысли. А та ладошка, что с размаху припечатала всю эту пляску хищных огоньков? Он исправил по меньшей мере одно, маленький Максимка, — он не позволил победить непоправимому!

И Настя вдруг в порыве откровенности шёпотом — чтобы не мешать очередному бардовскому самовыражению — поведала Маринке, что чуть не порезала себе вены и не ушла на тот свет.

Маринка посмотрела на неё победительно.

— Фигня это, подруга! Пройденный этап! Я вообще себя за уши из-под поезда вытащила! А на обратном пути с железной дороги встретила такого человека, что те страдания мне, прежние, слёзками на детском утреннике показались. Когда бантик развяжется.

— Что, оказался такой страшный? — Настя поняла, конечно, что имела в виду бывшая однокурсница.

Та захихикала:

— Ага! Ужасный! Я тебе не берусь даже рассказать, что он со мной вытворяет в постели. А в жизни… Цветы до сих пор каждый вечер носит. Хоть по одному, а дарит…

— Врёшь! — сделала Анастасия большие глаза.

— Нет! Не вру. Преувеличиваю. Немножко. Да не всё ли равно — его приход для меня всё равно, что цветок в подарок. Ты-то со своим как? Надеюсь, бросила? Девушка ты вон крепкая, румяная…

Настя пожала плечами:

— Нет, не бросила. Он — меня…

Самое смешное, что ты его знаешь, — добавила она, помолчав.

Это вино всё-таки очень действует на управление болтливостью, запоздало подумалось ещё.

Сокурсница хмыкнула.

— Так вот от кого ты Серебрякова…

Но в тонкости вдаваться не пожелала:

— Ну и плюнь! Мы тебе — хочешь? — здесь хорошего мужичка подберём. Солидного, богатого…

Аня вздохнула:

— Не могу. Люблю его!

Потом улыбнулась и чокнулась с подружкой остатками вина:

— Впрочем, лирику в сторону. Ты когда сведёшь меня с Петровским? Но учти — надо так, чтобы он заинтересованно меня выслушал…

Х.13.

Виктор вышел на балкон. Внизу желтел овал Чистых прудов. Вокруг мерцала сонная Москва. Лишь неутомимые сполохи рекламы по-немецки скрупулёзно высвечивали по буквам название какого-то банка.

Какого — было не видно, слишком большой угол. Виктор знал когда-то, что там написано, а теперь забыл. Главное — не этого гадёныша Владимирского, и ладно.

Нехорошо, конечно, получилось с Наташкой. Не надо было её выставлять прямо среди ночи. Но — не сдержался, чёрт!

Но ей и самой не надо было так себя вести. Что бы там ни было с Анастасией.

Настя, да…

Без неё тут пусто.

А помнишь ли ты ещё наши Чистые пруды, девочка? Остались ли они в твоей жизни тем, чем навсегда осталась для меня ты — светлой чис?той снегурочкой в том январе, короткой радостью, промелькнувшей в напряжённых буднях звёздочкой?

Помнишь, — было?.. Кино. Прогулка Улыбка. Смех. И тёмный двор, и сладкий снег.

Господи, кажется, я говорю стихами?

И тепло глаз под пушистой шапкой. И нежное прикосновение губ, и ласка робкая, несмелая, и от того трогательная до слёз. Помнишь дядьку пьяненького, так позавидовавшего мне: 'Ишь ты, красивую какую нашел'

Это был наш день, и наши Пруды, и наша Москва, и…

А я ведь именно тогда полюбил тебя, девочка.

Оказывается, полюбил.

И так долго этого не понимал. Ну да, ну, познакомился с девочкой. Точнее, познакомили. Ну, договорились, почти на автомате, ещё разок увидеться. Ну, сходили в кино. Потом завернули в 'Что делать'. Единственный душевный ресторанчик, что оставался тогда в Москве. После того, как 'Звёздочку' на Пятницкой закрыли.

Ну, сразу же увлёк первокурсницу, видно было.

А оказалось, что большей романтики и большей нежности в его жизни никогда и не было!

Но понял это не сразу. Ушло в долговременную память, как всё самое важное и ценное. А теперь, спустя годы, перед глазами встают до боли зримые, реальные до самых мельчайших подробностей картины из прошлого. Словно призраки обретают плоть. И вновь перед глазами встают тот вечер, и тот город, и тот трамвай, где ты приложила к окну свою ладошку, проща?ясь со мной. И я был так счастливо полон тобой…

Нет, веско проговорило что-то циническое внутри. Не столько ею ты был полон, сколько тем шампанским, а потом и коньяком, что принял в 'Что делать'. И собою. Студент-бизнесмен, как же. Способный купить всё спиртное в этом ресторане. А завтра заработать столько же. И явно закруживший голову девочке маленькой…

Потом не раз проезжал мимо этого места. Уже когда закончил академию и начал работать. А Настя осталась там учиться, и их дороги, казалось, разошлись. И если бы не та встреча на 'Баррикадной', то, быть может, разошлись бы навсегда…

И тем не менее в этом месте я почему-то всегда вспоминал тебя, девочка. Хотя не с тобою одной бывал здесь.

Ну почему, почему судьба принесла мне ненужную — в общем-то, очередную — Наталью тогда, когда глухота моя к тебе, проклятье моё, начала уже проходить?

Помнишь, кино. Странно, мы вышли из кинотеатра близкими, почти родными людьми. Словно растворилось что-то стоящее меж?ду нами, и мы уже не знали никого ближе друг другу, кроме нас самих. Что с нами сделало это кино…

Помнишь, как безоглядно мы бросились друг в друга?

Странно устроен мир. Почему тогда, когда никого не было у нас… Когда для меня, заброшенного далеко от родины, не было ближе и любимее тебя, а для тебя, одинокой в большом городе после большо?го горя, вдруг ближе всех оказался я… почему мы, две щепки в бурлящем потоке жизни прибившиеся друг к другу, двое нашедших в другом такое необходимое тепло, -

— почему мы потеряли друг друга?

Знаешь, мне больно сейчас. Та боль расставания, что от?ступила перед новым приключением и новой надеждой на будущее, вернулась с памятью. Ну почему ты сама не появляешься? Ты же знаешь, я не могу… не могу теперь подойти к тебе первым…

Обида твоя, наверное, не прошла, и ты живёшь с ней? Эта проклятая глухота… И немота, когда я не нашёл слов, которые вернули бы твою улыбку, вернули бы те?бя. Сказали бы тебе, что не было никого дороже тебя…

Не было. В этом городе… И в том вечере. В тихих полусле?пых домишках ещё не расфуфыренной, как сегодня, Москвы. В том медленном снеге, медленном шаге, и тёмном дворе… В том несмелом тепле между нами, в том холоде ночи застывшей Москва-реки, в той ласке и робости. Не было… Не было.

И что — сегодня для меня это стало чужим? Всё это будет наполовину? А та половина, которая живёт в ней, в Насте, — будет принадлежать чужому мужику, с которым она рано или поздно разделит постель? И своё — моё, моё! — тело? А то и душу, заменив в ней меня!

Я глухой и немой, только не великий немой, а просто великий дурак. Где ты сейчас, девочка? Чем ты живёшь, как ты живёшь? Может, уже нашла кого-то зрячего и неж?ного? Как мне вернуть тебя? Ведь я не могу подойти к тебе пер…

Стоп! Почему не могу? Почему первым? Ведь звала же она меня к этому психотерапевту! Звала с его помощью всё склеить! Да, пусть после первого сеанса ты отверг это вмешательство постороннего в свою жизнь. Но ведь не поздно всё переиграть! Вот он, повод, ничего не говоря, не оправдываясь жалко и не принимая позу побитого пса, снова вступить в контакт с женой. А если тот доктор окажется на самом деле серьёзным — может, не поздно будет и всё вернуть?

Или поздно?

И Виктор почти бросился в свой кабинет, чтобы найти визитную карточку врача.

13.

— Виктор Николаевич, звонит представитель фирмы 'Фарфор Императорского Дома', очень просит соединить с вами, — звонок секретарши прошёл по 'особому' каналу. Его по распоряжению босса специально зарезервировали для суперважных звонков. Которым разрешалось отрывать его от самых важных дел или переговоров.

Что там, Евгения кнопки перепутала, что ли? Какие, на хрен, коммерческие предложения по этому каналу? Сашка на что, гендиректор?

— Я посоветовала им дать предложения письмом на адрес генерального директора, — начала оправдываться Женька. — Ещё вчера. Александр Викторович его изучил и велел переадресовать письмо вам. Посмотрите, пожалуйста, оно стоит под грифом 'Особо важно' в утренней сводке. А теперь они звонят и спрашивают, какая реакция. Говорят, что хотели бы сделать предложение вам, прежде чем обращаться к Алибекову.

Хм, а ребята в курсе ситуации, оказывается!

А в сводку он действительно не посмотрел, балда! Ну да, с утра этот звонок из Воронежа о наезде на тамошнюю сеть… С ритма сбили, снова все мозги на Владимирского, поганца этого, переключили…

— Ладно, не дуйся, — хмуро сказал Виктор. — Соедини…

Голос в трубке был солидный, с долей вальяжной бархатистости. Уверенный в себе директор преуспевающей фирмы, не иначе.

— Виктор Николаевич? — полувопросом осведомился 'директор'. — Меня зовут Александр Евгеньевич, я гендиректор фирмы 'Фарфор Императорского Дома'.

'Ну?' — мысленно произнес Серебряков. Что-то он не слышал ничего о такой фирме. Щипачи какие-нибудь по-мелкому… С такими-то претенциозными названиями.

— Думаю, вы нас ещё не знаете, хотя вот волею судеб оказались мы на одном рынке. Мы относительно недавно образовались, на базе одной неплохой, как нам кажется, идейки. Причем, как думается, идейки, которую нам было бы выгоднее разрабатывать вместе с вами. Как с фирмой, имеющей многолетние традиции на рынке. Вот, хотелось бы договориться с вами о встрече, чтобы обсудить детально…

— У меня есть гендиректор, — сухо отрезал Серебряков. — Подайте ему предложения. Если он сочтет их полезными, договаривайтесь с ним.

Трубка хмыкнула.

— Видите ли, Виктор Николаевич, с ним мы уже навели контакты…

Ах, Сашка, подлец, и не доложил! Ах да, ведь он сам не прочитал письмо…

— …которые обе стороны нашли вполне перспективными.

Какой-нибудь из советских чиновников, обретших себя в новом бизнесе. Больно уж гладко да ровно выговаривает!

— Именно Александр Николаевич посоветовал обратиться к вам напрямую, сославшись перед вашим любезным секретарём на своё согласие.

Брови Серебрякова невольно поползли вверх. Во даёт директор! Он уже распоряжается — подключать кого-то к нему напрямую, или нет! А по телефону об этом ему доложить — слабо было?

Или это сигнал того, что всё уже, 'сливает' Сашка? Дистрибьюторская сеть рушится, обороты сокращаются, — всё, конченный человек Серебряков, пора на стороне местечко высматривать?

Как он их всё-таки разбаловал, работничков!..

— …устроит?

— Что? — чёрт, отвлекся. — Повторите последнюю фразу…

Пожалуй, слишком жёсткими получились эти слова. Ну да ладно, не он к ним пришёл, а они к нему…

— Я только лишь спросил, какое время вас бы устроило и какой день, — не смутился собеседник. — Мой шеф хотела бы предложить завтра, в 10 утра, в нашем офисе. Но она готова с удовольствием подстроиться и под ваше расписание…

Баба ещё к тому же! Что она может предложить ему интересного в бизнесе, который он пропахал весь с самого начала?

Не, ну что это такое! — начал раздражаться Виктор. Какой-то нелепый звонок, его уже нагло приглашают в свой офис, а разговор ведут так, что ни хрена не ясно, о чём, собственно, речь!?

— Послушайте, э-э…

— Александр Евгеньевич, — любезно напомнила трубка.

— …Александр Евгеньевич… Спасибо, конечно, за приглашение. Но не кажется ли вам, что стоило, может, хотя бы в двух словах рассказать, о чём идет речь? Прежде чем приглашать к себе меня? — яд сам собой выплеснулся в голос.

— Ах, простите, — не изменил любезности незримый Александр Евгеньевич. — Я забыл, что вы ещё не видели нашего письма. Странно, Александр Николаевич уверял меня, что вы его непременно прочтёте…

Вот пёс, да он ещё и издевается!

— Речь шла о том, что наша фирма готова была бы разместить на вашем предприятии довольно высокотехнологичный заказ. С соответствующей доплатой за технологичность и качество, конечно. Мой шеф считает, что вы наиболее в состоянии выполнить наш заказ качественно и со вкусом. А это как раз — основные наши требования.

— Объём какой заказа? — осведомился Виктор.

— Ну, для начала… — собеседник сделал паузу, но видно было, что лишь для подчеркивания эффекта. Неужто нашелся кто-то, кто поможет ему перестоять, продержаться эти несколько недель? Пока он не отразит эти наезды Владимирского? Сколько там и чего? Тысчонки две сервизиков, долларов по триста хотя бы — уже это было бы замечательно! Молодец, Сашка, правильно их на меня перенаправил!

— …десятка два столовых сервизов, — докончил голос в трубке.

Что-о?!? Нет, положительно убью и Сашку, и Женьку! Да за такие шутки!..

— Простите, Виктор Николаевич, — после лёгкой паузы продолжил телефонный собеседник. — Мой шеф предупредила, что объёмы могут показаться вам мизерными. Она просила передать вам…

Передать?!

— …что, несмотря на небольшое количество, объём заказа в ценовом выражении может быть для вас достаточно интересен. Хотя мы, конечно, прежде всего хотели бы получить от вас калькуляцию в соответствии с нашим техническим заданием, и уже от неё танцевать…

Ох, стервецы!

— Боюсь, меня это не устроит, — холодно произнес Виктор. — Я мелочами не занимаюсь. Всего доброго.

— Жаль, — протянул голос. — Анастасия Сергеевна будет очень расстроена, если нам придется обратиться на Пушкинский завод…

— Кто такая Анастасия Сергеевна? — уже раздражённо спросил Серебряков.

— Как, разве я не сказал? — до предела искренне удивился собеседник. — Анастасия Сергеевна Серебрякова. Владелица нашей фирмы…

* * *

Засеял, гад, поле! Психотерапевт хренов!

Но что-то он тогда важное сказал…

Цельность! Цельность, он говорил!

Вы, Виктор, говорил он, сильны. И красивы этой своей силой. Но несмотря на все ваши успехи в жизни и в бизнесе, этой силе не хватает цельности. Что больше всего и демонстрируют ваши отношения с женщинами. Этот комплекс…

Комплекс, он сказал? Да, так и сказал — 'комплекс'!

Комплекс по отношению к женщинам, комплекс отношения к ним, как к игрушкам, показывает другой, глубоко запрятанный в вас…

В нём, Викторе Серебрякове запрятанный! А ведь прав, с-сабака! Комплекс 'недоигранности', 'недоласканности' в детстве.

Вы всё ещё доигрываете своё детское прошлое — только живыми игрушками. А живые — они живые. И тоже всегда немного играют и вами. Они требуют от вас трат души, сил, времени. Трат жизни, в конечном итоге. И потому сила, мощь ваша расходуется зря, расходуется на прохождение тупиков. На очередное получение впечатлений, которые давно испытаны и даже приелись. Вы шарите по жизни растопыренными пальцами… когда ваша сила могла бы свернуть горы, будучи сконцентрирована в единой хватке.

Не говоря уже о том, что иногда пальцы могут сжиматься во всё сокрушающий кулак!..

Да, но…

'…Und immer lockt das Weib', - сказал один немецкий поэт. 'И вечно женщина влечёт…'

И что мне с этим делать?

* * *

— Антон Геннадьевич, мне нужна помощь…

Что-о? Я не поверил своим ушам. Железному Серебрякову нужна помощь?

— Я весь к вашим услугам, Виктор Николаевич, — ответил я как мог предупредительней.

— Разрешите подойти к вам? — вот ведь так и остаётся у него это неистребимое военное: 'разрешите'!

— Когда вам удобнее?

— Ну… — он замялся. — В общем, не принципиально. Но мне самому хотелось бы поскорее. Знаете, как перекат в реке — хочется поскорее преодолеть, чтобы спокойно плыть дальше…

Эге, что-то серьёзное! Какие поэтические сравнения!

— Виктор Николаевич, приходите в любой момент. Лишь бы у меня не было приёма. Вот, скажем, в 13–20 вас устроит?

Он помолчал. Возможно, вспоминал, нет ли чего-то назначенного на это время. Потом решительно произнёс:

— Хорошо. В тринадцать двадцать я у вас.

…За две минуты до назначенного срока за окнами прошуршал его серебристый 'Мерседес'. Люблю людей точных, хотя… По нынешней-то Москве… Каюсь, сам уже стал бояться назначать точное время. Где влипнешь в пробку, предсказать стало положительно невозможно!

Но здесь, на Рублёвке, попроще. Хотя тоже стало напряжённо. Иногда приходится нагло ехать по правой обочине…

Серебряков выглядел несколько осунувшимся, угнетённым. Что, интересно, произошло? Неприятности по работе? Или, как я в глубине своей души надеялся, мысли о том, как наладить мир в семье, покоя не дают?

— Антон… разрешите без отчества? Начну без обиняков, — решительно произнёс мой посетитель. — Мне нужно, чтобы вы помирили меня с Настей.

Пальцы рук сами собой сцепились.

Так-так-так… Не совладал с неожиданностью.

Хотя должен был ожидать. Всё, в общем, к тому и шло.

Настя себя нашла. Нашла в профессии, в жизни. Муж же её, скорее, себя подрастерял. По крайней мере, внешне.

Что ж, потенциалы их несколько выровнялись. У одной стало больше дел в жизни и уверенности в себе. У другого — меньше апломба и самоуверенности.

— Я боюсь… — мне показалось, что он поперхнулся или это было? Впрочем, я тоже готов был поперхнуться. 'Железный' Серебряков боится!

— Я боюсь, — повторил он настойчивее, словно распробовав это слово на вкус, — что не сумею найти нужные слова… чтобы вернуть её. Я просто даже не знаю, что ей сказать. А каяться не хочу. Стыдно.

— Каяться?

— Да! За всё прочее… В общем, тоже. К тому же — уже раскаялся. Наталью… ну, эту. Выгнал. К тому же, как выяснилось, она оказалась казачком засланным. Креатурой Владимирского.

Ох ты, господи!

Я чуть не подпрыгнул. Как здорово это облегчает дело! Пусть это немногое изменит в реальности. Но зато это очень много способно изменить в восприятии апостериори. Анастасия, конечно, любит своего мужа. И простила бы его без дальнейших условий. Но на памяти долго — если не навсегда — оставался бы чёрный след. Как это было? — 'он же предал меня!' 'Я не собираюсь его прощать!' А теперь всё значительно легче! Теперь муж — не предатель, добровольно покинувший родные пенаты ради чужого женского тела… а жертва сложной интриги хитрого и коварного врага. Да, жертва, не сумевшая распознать вражеские ковы — но тем больше к ней сострадания.

А от сострадания в женском сердце — полшага до прощения.

— Но не это главное, — трудно продолжал между тем Серебряков. — Я понял одну вещь. Врать не буду, прежней ослепительной страсти у меня к Насте нет. Но, знаете, Антон, зато появилось твёрдое и чёткое, как на плацу, осознание. Настоящей ровной тяги к ней. Именно как к жене. Не потому, что у меня сейчас тяжёлый период… и в делах неудачно… а она в телевидении такая блестящая. И фирму открыла. Это неважно. Меня много раз валили с ног, но я всегда поднимался. В другом дело.

Он помолчал. Потом тихо произнёс:

— Но без неё мне, оказывается, пусто…

* * *

Виктор решительно толкнул массивную, с виду довольно крепкую дверь. Шагнул внутрь.

В кабинете стоял полумрак, обычный полумрак от закрытых полосками жалюзи окон.

Всё, как тогда. Когда он тут был в первый раз.

Один из их психических приёмчиков, что ли, вдруг с неясным раздражением взъелся мыслью Виктор. Полумрак, тишина, негромкая мелодия на грани осознания звука… 'Расслабьтесь, пациент…'

Он подавил в себе раздражение.

А Антон уже шёл к нему из-за стола, улыбаясь и протягивая руку.

— Я рад, — просто сказал он. — Заходите, заходите, вот стул, садитесь.

Виктор уже чувствовал себя на редкость неуютно.

'Зачем я позвонил, — подумал он раздражённо. — Психотерррапевт, блин… Сейчас ещё унижайся!'

Антон, словно почувствовав его состояние, глянул цепко, но дружелюбно, с каким-то тёплым участием. Кашлянул примирительно.

— Я рад вас видеть, Виктор, — повторил он. — Не смущайтесь и не кляните себя за свой звонок. Я действительно хочу помочь вам. Вашей семье. Даже так — именно вашей семье.

— Почему? — автоматически спросил Виктор. — Анастасия вам заплатила? — словно бес за язык дёрнул.

Врач развел руками:

— Это одно из условий лечения. Дело даже не в плате за труд. Нужна привязка, понимаете? Вы ведь привыкли — и умеете — требовать результата за свои деньги, не так ли? А здесь, в этом кабинете, заказчика и исполнителя нет. Мы оба должны работать на результат. И без вашей сознательной помощи я ничего не смогу добиться. А что может быть сознательнее и эффективнее, нежели работа по возврату собственных вложений?

Если это и звучало цинично, то психотерапевт вполне отчётливо это сознавал. И, пожалуй, специально демонстрировал. Впрочем, любое дело цинично, если его творить с расчетом на результат. В конце концов, и влюбляемся мы, рассчитывая не на безответные мечтания, а на вполне осязаемый, вполне себе биологический секс.

Да, любовь…

Виктор попытался улыбнуться. Он по-прежнему чувствовал себя очень неуютно, и не был уверен в своих дальнейших действиях.

— Начну без обиняков, — наконец, решительно произнёс он. — Мне нужно, чтобы вы помирили меня с Настей.

Но я боюсь… — он чуть поперхнулся, — что не сумею найти нужные слова… чтобы вернуть её. Я просто даже не знаю, что ей сказать. А каяться не хочу. Стыдно.

— Каяться?

— Да! За всё прочее… В общем, тоже. Я много думал над тогдашними вашими словами… Многое передумал. Но… Не очень представляю себе, как можно… склеить, что ли… — помялся, подыскивая слово.

— Всё равно после склеивания трещины останутся? — понял Антон. — Да, пожалуй. Вам же это знакомо, вы же фарфором занимаетесь. Там действительно уже не склеить чашку, если она разбилась. Но, понимаете…

Психотерапевт слегка прищурился, отчего около глаз обозначились лёгкие морщинки.

— Любовь — это не фарфор. Хотя часто её с ним сравнивают. Тот — глина. Слепил, обжёг, покрасил — и всё. Акт его творения закончился.

А семья — это категория живая. Акт её творения — не свадьба. И даже не рождение ребёнка. Её можно и нужно творить постоянно, пока живёшь. Она — живая. Как живая, она может получить рану. Даже раны. Иногда они бывают смертельными. Но…

Он снова остро взглянул на Виктора.

— Но если они не смертельны, то могут срастись. Зарубцеваться. Подчас так, что даже шрама не останется.

Шрам остаётся всегда, хотел возразить ему Виктор.

Он криво усмехнулся, вспомнив:

— Даже если оторвало ногу?

Доктор хмыкнул.

— А семья — не тело, — пожал он плечами. — Это дерево. У которого даже при отпиленной верхушке может рядом развиться новый ствол.

— Новый ствол… — невольно поморщился Виктор. И сам поразился, сколько желчи прозвучало в этих словах. Да что он, в самом деле! Какой там новый ствол! Раздобревшая после родов жена, бывшая ещё недавно весёлой девчонкой. А до того вечно чем-то недовольная брюзга. А чего ей нужно, непонятно. Канары? Бери Канары! Бери своих подружек и летите. Он даже не думает о тамошних плейбоях — плевать ему на них! Норковые манто? Да запросто! Вон, поехали на Рождество на рынок, настоящих деревенских солёных огурчиков купить — а по пути завернули в магазин, шубку купили! В конце концов, для этого он и зарабатывает! Он ведь старается! И благодаря ему это сегодня вполне возможно: на ходу, по пути за огурцами — хоть шубку тебе купить, хоть кольцо с бриллиантом…

Одно тогда удержало от окончательного решения — сын. Оказывается, он ему очень нужен. Этот кусочек бессмысленного мяса. Который, однако, так смотрит своими чистыми глазками, так тянется к отцу! И так доверчиво лежит в руках, когда его опускают в воду в ванной!

От всей остальной любви осталась только жалкая привычка.

Антон некоторое время смотрел на него внимательно.

— Вам кажется, что ничего не осталось от прежней любви? — тихо спросил он.

А ведь не откажешь в понимании! Видать, действительно разбирается в своём деле.

Виктор развёл руками. Но промолчал.

Доктор помолчал тоже. Только вертел ручку в руках, внимательно разглядывая надпись 'Bic' на одной из её граней.

В детстве у Виктора была такая.

Словно удовлетворённый осмотром, психотерапевт кивнул и улыбнулся. Снова прищурился, глядя Виктору прямо в глаза:

— Но ведь вы хотите попробовать, не так ли?

А вдруг правда!? Ведь что-то же поменялось в Насте таким невероятным образом! Надоевшая своей обыденностью домохозяйка, все заботы которой, что вываливала она на мужа по вечерам, сводились к обсуждению происшествий с её подружками. Да к новым покупкам и управлению горничной. Эта почти ставшая бытовой клушей женщина вдруг столь разительно преобразилась! Восстановила физическую форму, выскочила на экран телевизора… 'Фарфоровая королева', как же… А главное, занялась бизнесом, да не просто занялась… По сути, открыла новое направление в его, Виктора, деле! Да такое, которое начисто блокировало все эти поглощения Владимирского… Которое, по сути… Надо быть честным с самим собою, иначе тебе в бизнесе делать нечего… Которое, по сути, спасло его производство, его дело. Как там этот хрыч лысый, банкир этот, говорил? 'Мне всё равно некого будет пригласить на это дело, кроме вас, Виктор. Вы же его начинали, вы всё тут знаете. Просто теперь мы будем работать вместе'. Вместе, как же! Пытаясь забрать у меня контроль над тем, что я создавал годами! Беря меня наёмным директором на моё же предприятие! 'Ну, у вас же будет 25 процентов! Это же практически блокирующий пакет!' 'Практически'!

И тут жена. Жена, которая появляется и… И становится заказчиком! Даёт другой вариант! И что говорить — надежду… И время. Время подыскать новых дилеров, открыть новые точки. Невыгодно, конечно, через самостоятельных дилеров — лучше. Но уж коли так дело оборачивается… Коли надо снять с шеи удавку Владимирского…

А там… А там, с помощью новых заказов Насти выйти на зарубежных коллекционеров. На магазины для аристократов. И начать контригру с банком Владимирского. Купить долю, перепродать какому-нибудь злющему американцу. Нет, лучше Вилли. Чтобы он, как миноритарный акционер, вволю крови у врага попил… Или не дадут — иностранцу? Надо бы узнать поточнее, как там для миноритариев-нерезидентов в банковской сфере регулируется…

Очень хотелось выбраться на новую дорогу. И ключом от ворот на неё оказывалась Анастасия. Не Наташка, нет. Та что, та — потребитель. Потребительница. Хороша в своём деле. Наверное. Хороша в постели. Точно. Но в жизни — потребительница.

Настя было становилась такой же. Даже — стала. И потому — неинтересной. Но теперь изменилась. Изменила свою жизнь. С помощью вот этого психотерапевта? Да хоть бы и так. Пусть даже таким вот способом. Лишь бы этот Антон не оказался шарлатаном — разочарование будет просто невыносимым.

— Хочу, — неожиданно легко согласился Виктор. И сам удивился простоте принимаемого решения. — Если только это… возможно. Вашими методами. Я же нормальный. Психически здоровый, — попытался пошутить он.

Антон хмыкнул.

— А семья — это не вы, — сказал он неожиданно сухо. — И не Настя. И даже не вы с Настей. Семья — это ваше общее, которое стало уже над вами. Это — как дом, который не есть сумма четырёх стен и крыши. И даже не их произведение. Так что если в вашем здоровье нет причин сомневаться… Вашем и Анастасии, — поправился он. — То раз по семье пошли такие трещины, значит, это она болеет. И наша с вами общая задача — её вылечить.

— Дорого, наверное, стоит такое удовольствие? — помолчав, спросил Виктор.

Психотерапевт покачал головой, не отводя от него взгляда.

— Что значит — бизнесмен, — произнес он. — Муж зрелый и рассудительный.

Было непонятно: это такой сарказм?

— Нет, Виктор, — проговорил врач. — Плату вы разделите позже с Настей… когда помиритесь. Договор у меня заключён с ней, он действует… безотносительно даже этого случая. От вас же мне не нужно ничего, кроме…

Доктор помолчал, испытующе глядя на собеседника.

— Души! — веско закончил он.

Виктор удивлённо поднял брови. Вот еще Мефистофель психоделический нашелся!

— Именно так, — мягко сказал Антон, продолжая твёрдо глядеть на пациента тёмными глазами. — Я, конечно, не тот персонаж, о котором вы наверняка подумали…

Догадливый, второй раз констатировал Виктор.

— Но без вашей души, без вашего полного интеллектуального и духовного содействия — нам с этой задачей не справиться. Мы — я согласен со многим из того, что говорят о психотерапевтах, — немного родственны духовным лицам. Не тем служителям церкви, конечно, которые давно и успешно шарлатанствуют от её имени и под её покровом. А тем, которым верят на исповеди. Это ведь акт далеко не формальный — исповедь. Священник снимает грехи, фактически вешая их на свою душу. Он выступает от имени Господа, делая это, — но он ведь и предстаёт затем как бы поручителем… за того человека, которого облегчил от греха. И если не верить в это, то нельзя верить и его заверениям, что 'Бог простит'… или простил.

Психотерапевт тихонько рассмеялся.

— Вот только мы не от имени Бога выступаем. И не грехи снимаем. Мы действуем через науку, с помощью научных методов. А для этого нужен чёткий и верный анализ. Анализ души. Сознания. В котором важно всё. За нами не стоит бог, который примет то, что вы захотите скрыть. И простит. Или — не простит. Мы нуждаемся в доверии только для того, чтобы наладить с вашим же сознанием диалог друзей. Диалог соратников и союзников. Если хотите — бойцов, которым надо вместе пройти по тылам врага и выйти к своим.

И теперь представьте, что один из этих бойцов, разведчиков — ранен. И надо его найти, перевязать, вколоть промедол… Вы же были на войне, вы знаете, как это надо. Чтобы выйти всем вместе. И вынести всех своих…

Он вдруг взглянул остро.

— Я знаю дорогу к своим. У меня есть карта.

— Да, — ответил Виктор. Подумал:

— Вы будете командиром?

— Нет, — покачал головою Антон. — Командир — вы. Я — проводник. И выбирать — вам.

Но если вы выберете идти со мной, то пойдёте по пути, который предложу я…

* * *

Странная просьба.

Виктор ещё раз повертел слова психотерапевта в сознании. Действительно странная просьба.

'Вы, конечно, не выбросили ещё ключа от своего дома в Барвихе? — спросил доктор. — Прихватите, пожалуйста, с собой на следующий сеанс'.

Для чего?

Впрочем, зачем гадать. Для солдата гадание — самое последнее дело. Всё равно решает командир. А для бойца лишнее гадание — лишнее страдание. И для командира главное — избавить солдата от мук размышления. Воля солдата — это воля командира.

А его воля сейчас — идти за проводником.

И Виктор снова задавил в себе вредное для дела сомнение. Партия сказала: 'Надо!' — комсомол ответил: 'Есть!'

…Он выложил ключ перед психотерапевтом. И вопросительно посмотрел на него.

Антон на взгляд не ответил. Он попросту смахнул ключ в ящик своего стола.

Что это может значить?

— Итак, господин Серебряков, — начал врач официально, но в то же время дружелюбно. — Если позволите, я предложу небольшой тест. Для того чтобы понять, на какой стадии мы находимся и как нам двигаться дальше.

Он помолчал, постукивая пальцами по крышке стола.

Сидел он не как начальник — по ту сторону. Пододвинул стул поближе к Виктору, и они оказались как бы за одной барной стойкой. Не хватало только бармена и коньяка.

— Насколько я знаю, — продолжил Антон, — вы сейчас с вашей женой живёте раздельно. Вы в Москве, она — на Рублёвке. Ключ, что вы мне отдали — от дома на Рублёвке, где в данный момент проживает она. Так?

— Так, — недоумённо подтвердил Виктор.

— Это ключ отныне — уже не ваш, — объявил доктор. — Вопросы собственности — не моя компетенция, вы их как-нибудь отрегулируете сами. Но с психологической точки зрения этот дом — уже не ваш. У вас есть дом в Москве, где вы живёте… жили… с другой женщиной. На Рублёвке отныне осталась женщина, для вас уже чужая.

Поэтому, при всём моём уважении к вам, у вас может быть только одна дверь. Только одна собственная дверь.

'Это тест', - напомнил себе Виктор. Всё это звучит возмутительно, но это всего лишь тест.

— Итак, — продолжил Антон Геннадьевич. — Ваша собственная дверь с этого момента будет для вас закрыта. Она — бывшая. Теперь — чужая. А это значит, что ключ в этом ящике — ничей. Следовательно, я могу спокойно передать его любому другому мужчине. Возможно, кто-то захочет его взять. Скажу по секрету, согласие вашей бывшей жены на это получено.

— Что-о!? — только теперь до Виктора дошёл смысл сказанного. Кто-то чужой будет вместо него входить в его дом, к его жене, его ребёнку! Может быть, даже этот докторишка! Вон с каким удовольствием бросил ключ в свой ящик. И она… Она! 'Согласие получено'! Что за эксперимент, вашу гвардию?! Он будет к ней входить, ей, возможно, будет лучше с ним… Или с любым другим типом, кто войдёт через его, Серебрякова Виктора… нет, уже не его!…дверь. А он… он в это время будет совсем в другом месте!?

Тёмные глаза врача смотрели, казалось, в самую его душу.

Не отдавая себе отчёта в том, что делает, Виктор начал подниматься с места. Он ещё не решил, что предпримет. Просто возьмёт ключ и уйдёт. Уедет в свой дом, к своей жене… или сначала даст этому… психоаналитику… в морду.

Начал подниматься и… замер.

'Этот… психоаналитик' улыбался.

Улыбался облегчённо, искренне.

Виктор так и застыл в нелепой позе полуприподнявшегося со стула человека.

Потом громко выдохнул. Снова опустился на сиденье.

Нда-а…

Тест.

Ах, паршивец какой! Врачишка хренов! Разыграл!

И то — какая, к чёрту, 'чужая женщина'! Да кто у него дом отберёт? Он же в собственности! В его собственности!

Но разыграл, разыграл!

Виктор ухмыльнулся.

Врач, все так же ясно улыбаясь, открыл ящик стола, порылся там, и протянул пациенту ключ.

— Можете прикрепить его обратно к связке, Виктор, — мягко сказал он. — Вы, я вижу, сами всё поняли. Реакция ваша, хотя вы и знали, что это всего-навсего тест, проверка… эксперимент, если хотите… Знали, и тем не менее не смогли совладать с собой, когда возник риск утраты…

Антон лукаво прищурился.

— …вот только пока неясно — чего: любимой жены или любимого дома. Впрочем, шучу. Так вот, вы сами видите по собственной реакции, что Анастасия вам дорога. Ну, по крайней мере, душа ваша не отделила ещё вас от неё. Что означает: семья ваша вам небезразлична, и нынешнее её положение может быть исправлено.

Внутри Виктора словно лопнула какая-то струнка. В груди разлилась странная горечь, глаза увлажнились. Вот так запросто!

— А теперь, — продолжил психоаналитик, — представьте себе картину, в которой вы входите на порог своего дома, и там вас встречает жена. Зажмурьтесь и постарайтесь это увидеть!

Виктор неосознанно повертел ключ в руке. Потом зажал в кулаке и прикрыл глаза.

Глупо, конечно. Какие-то фокусы у массовика-затейника в парке культуры. Но…

Перед ним, в светлом луче солнца, стояла прекрасная женщина.

У неё были ввалившиеся глаза. Это понятно: ведь она так тяжело носила ребенка. Не девчонка ведь уже. А потом трудно рожала, хоть и в специальной клинике. И мастит этот, или как там его… У неё были прекрасные ввалившиеся глаза!

У неё была расплывшаяся фигура. Закономерно: она накопила кучу строительных веществ для роста и питания малыша. У неё была прекрасная расплывшаяся фигура!

Раздалась и подвисла грудь — ведь она кормит сама. Вычитала, что именно собственное молоко матери даёт ребенку повышенный иммунитет против болезней. И гарантирует правильное развитие и силу. А их мальчик должен быть сильным. Это была самая прекрасная подвисшая грудь!

А глаза! Такие чистые и необыкновенно серые. Спокойные и глубокие. Добрые и понимающие.

И волосы. Те, которые когда-то были столь длинными, что он, шаля, закрывал ими её лоно, а потом потихоньку, мучая и заводя обоих сладкой негою, отводил их в стороны… едва ли не по одному… словно снова и снова снимая с неё одежду… Они, короткие теперь, те волосы, они сильно изменили её — но это всё те же прекрасные волосы той прекрасной женщины!

У Виктора защемило в груди. Он помотал головой, отгоняя видение.

Экстрасенс чёртов! Внушил он это, что ли?

Или — нет?

Ведь когда-то именно такая — изменившаяся после родов жена вызывала раздражение. Как это могло быть? Теперь он не понимал этого.

Виктор разжал кулак. Ключ выпал. Глухо стукнулся о покрытие пола.

Оба — пациент и врач — некоторое время смотрели на него.

— Ну что, — спросил затем Антон. — Попробуете подобрать его так, чтобы уже не выпустить?

* * *

Я проводил Виктора обещанием стать его посредником в прямых переговорах с Анастасией о восстановлении отношений. Договорились встретиться назавтра в тихом ресторане на Никитской, чтобы обговорить все детали и согласовать примерно, что нужно будет ему сказать своей жене.

Затем я позвонил Насте. И сказал, что курс терапии, на который у нас с нею был подписан контракт, практически закончен. Остался лишь один сеанс, и я хочу пригласить провести его в ресторане, отмечая окончание процесса излечения и её выздоровление.

Сначала она испугалась — словно ей было страшно отпустить руку, помогавшую ей идти. Но затем дала себя убедить, что отныне она в состоянии шагать дальше сама.

Её вопрос:

— А как же теперь с Витей?.. — я лихо пресёк непарируемым утверждением, что она теперь более чем готова с ним разговаривать на равных. А прощать его или не прощать — тут психотерапевт на свою совесть ни того, ни другого варианта принять не может.

Больше времени занял процесс объяснения ей, как найти тот маленький ресторанчик на Никитской, где я уже заказал столик номер восемь.

А потом я до конца вечера рисовал на экране подобие открытки с надписью всего лишь в несколько слов, которую завтра должен был вручить официант посетителям за восьмым столиком. Всего-то должно было стоять на ней:

'А сейчас скажите друг другу: 'Теперь я знаю точно: я люблю тебя!'

Долго провозился.

Ну, плохо я владею 'фотошопом'!

Х.14.

Их заметил экипаж автомобиля ППС, проезжавший поздним вечером по одной из улиц Северного Тушина. Совершенно голую женщину и группу подростков. Задержанные и по горячим следам тут же допрошенные подростки стояли на своём: ничего с женщиной они не делали, встретили её уже в таком и якобы хотели довести до милиции. Повторная работа по их задержанию заставила малолетних сластолюбцев оставить версию о своём альтруизме. Но в главном они оставались тверды. Женщину они встретили в таком именно виде. А дальше она сама шла смирно, куда ведут.

Сама потерпевшая, укрытая милицейским бушлатом, в полной прострации сидела на заднем сидении 'УАЗика'. Лишь медленно водила головою из стороны в сторону.

— Да она обдолбанная! — вынес своё заключение старший патруля. И распорядился везти всех в отдел. Он заметил, конечно, блеск вожделения в глазах водителя и двух своих патрульных. Но будучи человеком уже зрелым, имеющим взрослую дочь, показал кулак одному из подчинённых и твёрдо приказал ехать.

В отделе ничего нового для прояснения этой истории сделать не удалось. Дежурный только выматерился, приказав вызвать 'неотложку' и отправить потерпевшую в больницу. Обдолбанная или просто больная — но ему не улыбалось докладывать утром про труп в 'обезьяннике'. А что там произойдёт дальше с неадекватной дамой — один лишь Бог весть.

Так у экипажа ППС второй раз 'обломилось'…

Потом оба, и старший патруля, и дежурный по отделу немало раз сердечно поблагодарили себя за правильное отношение к женщине.

Когда выяснилось, кто она…

14

Виктор уже извёлся, сидя за столом и глядя на вход в ресторан. Ни психотерапевта, ни жены не было. Уже полчаса после назначенного времени встречи.

Антону он дозвонился. Тот сослался на срочный вызов и извинился: не придёт.

Телефон Насти не отвечал.

Вообще говоря, опоздания не были для неё характерны. Не то чтобы она была пунктуальна по-немецки… Но для российских менталитетов — вполне достаточно. И уж если опаздывала, то всегда отзванивалась и извинялась. Потому Виктор чем дальше, тем больше не находил себе места. К принесённому официантом шампанскому он даже не притронулся.

Официант тоже вёл себя не совсем обычно. Пару раз Виктор ловил на себе его взгляды. Вопрошающие какие-то, что ли… Хотя понятно: столик заказан на три персоны. А пришёл один. И тот явно нервничает.

Серебряков позвонил домой. Горничная твёрдо уверила, что хозяйка выехала. Да, на машине. Да, сказала, что в Москву. Нет, куда и к кому — не поделилась.

В квартире на Чистых прудах тоже никто не отвечал. Слабая надежда, что, может, жена завернула туда взять какие-то из своих вещей, не оправдалась.

Голос Антона, когда ещё через двадцать минут Виктор снова позвонил ему, звучал уже озадаченно. Нет, он тоже не знает, где его жена. Нет, она ему ничего не говорила. Да, он знает — она предупреждала, — что поедет на общую встречу. Ни про какие другие планы не говорила. Может, что с телефоном? А по городу — пробки…

Выждав ещё двадцать пять минут, Виктор встал из-за стола. Подозвал официанта, расплатился.

Уже на выходе, в дверях, тот нагнал его. Извинившись, передал листок. На нём была изображена картинка с изображением целующейся пары на фоне моря и пальм, а также значилась надпись: 'А сейчас скажите друг другу: 'Теперь я знаю точно: я люблю тебя!'

На скулах Серебрякова заиграли желваки. Очередная штучка этого психолога!

Официант, как бы извиняясь, развёл руками.

* * *

— Подъезжай к трём к нашему месту, разговор есть.

Тон Ларисы был на редкость императивен. Наталья удивилась. Прежде чем так приказывать, не хило было бы сперва спросить, нет ли у неё важных дел на данное время. А они были.

Ей надо встретиться с Татьяной, своей адвокатессой. Когда-то они неплохо отсудили дачный участок в посёлке композиторов около Снегирей. С тех пор поддерживали контакт. Взаимная польза: Татьяна была решительна и, что называется, вхожа. Потому чаще всего дела выигрывала. Чаще всего — по примирению сторон. С компенсацией.

Теперь Наталья намеревалась обсудить с нею, как бы компенсировать уже практически неизбежное расставание с Серебряковым. Значительным приростом материальных и денежных ценностей.

Шансы на успех были. Наталья немало узнала за это время о делах, деньгах и самом Серебрякове. Не станет он сутяжничать.

Эх, с ним бы не судиться, а жить… Да клуша эта всё портит, жена его. Невооружённым глазом видно было, как ещё до той ссоры он всё больше думает о ней. А не о Наталье.

— Случилось что? А то у меня встреча намечена, — промямлила она.

— Пока нет, — по-прежнему приказным тоном уронила Лариска. — Но должно. И нам надо это обсудить. Переложи свою встречу.

На месте встречи подруга сразу пригласила Наталью в свою машину и приказала водителю двигаться в сторону Новой Риги. Вопросы о причине таких действий проигнорировала. Что-то секретное?

Ехали не то чтобы молча. Болтали о разных пустяках. Неважных.

Выехав за город, миновав Красногорск и лукойловскую заправку, остановились на обочине. Здесь Лариса отправила водителя 'пособирать грибы, а то у нас тут будут девичьи секреты'.

— Дело важное, — пояснила она, когда женщины остались одни. — А тут надёжно: видеокамер нет, для прослушки надо останавливаться. А остановившихся мы сразу засечём.

После паузы добавила:

— Если кто остановится, немедленно говорим о том, что тебе нужно для публикации текста о Владимирском…

Хм… Это уже стало положительно интриговать, мелькнуло у Натальи.

Дело, как следовало из тихого, но почти горячечного по экспрессивности рассказа подруги, состояло в следующем.

С недавних пор у ларискиного 'папика' явно начались неприятности. Некоторое время он отказывался давать по ним пояснения жене, но после одного удачного ночного нажима раскололся.

По его словам, служба безопасности — да и он сам — стали отмечать какое-то непривычно плотное внимание к бизнесу Владимирского. Вроде бы ничего особенного, никакой системы. Но у некоторых подконтрольных компаний обнаружились проблемы. То кто-то связался с поставщиком, а на том, как оказалось, какой-то фальшак висел. И теперь УБЭП страшно приспичило проверить не только поставщика, но заодно и подконтрольную банкиру структуру. И вцепились плотно, никакими взятками не оторвёшь. То в каком-то отделении недостаточно хорошо клиента проверили, а тот обналичку гнал, а об этом не доложили. Теперь трясут отделение. То кто-то с кем-то не расплатился, дело дошло до суда — а в качестве соответчика опять структура СМС фигурирует.

И всё, вроде бы, в берегах, за рамки обычного мусора при ведении крупного бизнеса не выходит, но… Но почему-то на сей раз за каждым проколом следуют проверки за проверками. И ссылаются при этом проверяющие на ужесточившиеся требования. Борьба с коррупцией. А налоговики вообще взбесились. На пару подконтрольных Владимирскому компаний с государственным участием вообще Счётная палата наехала. А проверять правильность лицензий на программное обеспечение вдруг вместо милиции из управления 'К' приезжают. А тем такая мелочь уж вовсе не с руки — у них вон по мобильникам знатный выхлоп идёт…

И опять же: в каждом случае ничего настораживающего. Суверенная демократия. 'Питерзские' гайки закручивают, всё понятно. Не видно системы, не возникает ощущения государственного 'наезда'. И в то же время — возникает. Но самое главное — информация поступившая. Слил один друг дома, человек, в комплекс на Ильинке и Старой площади вхожий, разговорчик, что уловил краем уха. Будто непростой это интерес к делам Владимирского. Будто бы прошёл сигнал по нему на самый верх. Нехорошенький такой сигнал. Причём из Германии. Чуть ли не от бывшей жены.

Подробности информатору доступны не были. А попытки самого Владимирского обратиться по своим каналам к тем самым 'верхам' успеха не имели. Откуда пошёл накат, никто не знал. Или не говорил.

— Зато я знаю, — хрипло, сдавленно произнесла Лариска. — Это Серебряков. Муж этой сучки…

Наталья сделала большие глаза. Причём совершенно искренне.

— Брось, — после секундного размышления сказала она. — Не те у него масштабы. Он мужик основательный, не отнять… — против воли горло перехватило. — Но я-то его знаю. Мелковат он, чтобы Счётную палату поднять. Тем более — ФСБ. Какие-то приятели у него есть, но… Генпрокуратуру разве. Там у него дружок. Или с прокуратуры тоже наехали?

Лариса подумала.

— Нет, с прокуратуры ничего. Может, пока…

— А что Германия? — поинтересовалась Наталья. — Что, может, старуха телегу какую накатала? Может, сына требует?

— Да неизвестно, понимаешь, — пожала плечами подруга. — Владимирский послал туда уже людей. Но мало времени прошло. Ничего ещё не успели нарыть. Немцы молчат. Старуха тоже в отказе, ничего, говорит, не знаю. Ну, и мой говорит: правда, скорее всего. Не может она о его бизнесе ничего знать. И время прошло, да и не… В общем, не пускал он её к делам-то, на фиг нужно было!

Известна лишь официальная информация. В дом, где эта жила, какие-то курды забрались… то ли ещё кто, из этих, чёрных. Ограбили бабульку, что-то там вынесли. А на выходе их полиция и приняла. Там у них быстро, у немцев. В общем, бытовуха, мелкий криминал. Мой по этому поводу даже не заморачивается. Слетаю, говорит, на днях, разберусь. Дом-то ему принадлежит, ему с полицией там формальности улаживать. Или, говорит, адвоката там найму, если некогда будет. В общем, говорит, если что и пришло от немцев, то только сигнал, что бывшую жену известного банкира обнесли. По Берёзе могли что-то поднять — так у него с тем давно все дела кончились…

Лариса втянула в себя воздух сквозь стиснутые зубы.

— Не в этом дело. Я задницей чую — серебряковские это дела. А то и жёнушки его. Вишь, тоже в 'фарфоровые королевы' выбивается, — лицо подруги исказил самый настоящий пароксизм ненависти.

В принципе, тут её Наталья понимала. И не понимала. Лариска, конечно, не из тех барышень, что жертвенно переносят обиды. Бойцового характера женщина — её подруга, не отнять. И не унять. Если возьмётся кого-то грызть.

А с другой стороны, чего бы уж и не уняться? Подумаешь, повздорили две тётки возле магазина. Так трепетно лелеять до сих пор ту обиду? Нет, не понимала Наталья. Если уж на то пошло, у неё гораздо больше причин для ненависти. У неё уже, можно сказать, схапанного мужика увели. Причём важного мужика, на которого она уже не интрижку любовную ради подруги строила, а настоящие планы на жизнь. Раздумывала уже, как бы эту самую подружку убедить, чтобы воздействовала на своего 'папика'. Чтобы тот остановил этот маховик наездов на бизнес Серебрякова. Ей, может, в ближайшее время самой от этого бизнеса кормиться…

А теперь что? Поссорились. И не просто — выставил он её. Обидно. И на душе что-то свербит. Теперь, когда он сам не звонит и на её звонки не отвечает, как-то неожиданно пусто стало. Не то чтобы этот мужчина так уж задел какие-то совсем тайные струны её души… чтобы она втюрилась, как девчонка… Но чего ещё желать в этом мире? — ладный, богатый, перспективный. Любовник отменный. И надолго хватит — не старикашка лысый. По идее, на него многие должны бросаться, как на этого, на Бохорова. Хоть Серебряков, в отличие от того, не тусуется напропалую.

В общем, вполне себе представляла Наташка дальнейшую семейную свою жизнь с этим мужчиною. А вот поди ж ты! Сорвался. И ладно б молодая стерва какая отбила. Нашлись бы методы и с тою разобраться, и этого вернуть. А то на пустом месте! Или заподозрил он чего? Что она информацию о нём сливает? Да вроде не должен был. Не прокалывалась она, в документах не рылась, ничего такого особого не делала. С Лариской встречались редко, осторожно, только в салоне.

А может, права Ларка? — к жене он воротиться решил? Погулял, дескать, и аюшки! У подружки нюх в этих вопросах, тут ей можно доверять. Да и ссора тогда с ничего началась. Подумаешь, посмеялась над какой-то там безделушкой бывшей — ну, почти бывшей — жены…

Тогда вдвойне обидно. Получается, что не умеешь ты, Наташка, мужиками управлять! Грош тебе цена, Наташка!

Поэтому, в общем, готова она была поддержать новую каверзу в войне Лариски против Серебряковой. А похоже, именно ради этого та и позвала в эту конспиративную поездку. А ежели Серебрякова каким-то образом уберётся с её пути — ей, Наталье, лучше будет. К ней вернётся Виктор, никуда не денется. Когда у таких бизнесменов, как Серебряков, проблемы, они склонны бывают, помучившись, на всё плюнуть и жизнь сызнова начать. С новой женщиной, в частности. А тут она, Наталья. Надо лишь как-нибудь подкатиться к нему. Раскаянно и покаянно.

— В общем, так, подруга, — прямо и строго глядя прямо в глаза, сказала Лариса. — Есть у меня план. Как нейтрализовать эту сучку. И вообще, и по твоим делам тоже. И тут нам с тобою обеим надо поработать…

План Наталью ошеломил. Своей примитивной и оттого вдвойне действенной жестокостью. И восхитил. Жестокою же завершённостью. Этакое классическое злодейство в духе старых мастеров. Мастериц. О которых она готовила и редактировала материалы в журнал. Медичи, Бланки Кастильские и тому подобное.

Подстава. Сначала — обыкновенная подстава на дороге.

Есть у меня бандюки знакомые, организуют, — заверила Лариса. Подставлять умеют — пальчики оближешь! Под милицию работают. Там же на месте дамочку упакуют. Либо заманят в свою машину, либо втолкнут туда.

А там — дело техники. Введут препарат, подавляющий волю, — есть такой, обещали уже поставить. И на квартирку. Есть одна на примете, на Новопесчаной улице. Договорились там ребята о съёме. От чужого имени, понятно.

И уж здесь опустим стерву по полной, — хищно осклабилась Лариса. По приказу будет перед бандюками голой танцевать. А потом им отдаваться. Обслуживать. А мы это дело на камеру заснимем. Угадай, кому избранные кадры отправим?

И всё будет в ажуре, подруга! Дамочка на психику слабая — установили наши безопасники, что ходит к психиатру. Стресс снимает. От того, что муж её бросил. А после того, как он её окончательно бросит, поглядев на её оргии, она и вовсе с катушек съедет. Или повесится.

И муж её в наши руки попадёт. Безо всякого шантажа — что мы, уголовники, что ли? Просто с такими кадриками жены в интернете о каком самостоятельном бизнесе можно мечтать? От такого партнёра любой бегом побежит!

Тут уж и ты, подруга, не теряйся. Хватай его, пока он в ауте будет. Устроим твою судьбу, не волнуйся…

Некоторое время Наталья сидела, забыв закрыть рот. Да-а… Это было круто. Действительно, Цезарь Борджиа и Лаврентий Берия в одном флаконе!

— А я-то там для чего? — наконец, спросила она. — Моя какая роль?

— Да роль простая, — со вкусом ответила гордая своим планом Лариса. — По сути, бандюков контролировать. Я отсюда, ты — на квартире. Я координирую сам захват. Отсюда. Как только они докладывают, что всё в ажуре, я докладываю тебе. Ты же дожидаешься их на месте. Как приезжают, звонишь мне, что всё в порядке. Ну, и смотришь там, чтобы ничего они с ней не сделали до моего приезда. И по месту решаешь вопросы, если вдруг. А я сразу выдвигаюсь в сторону Сокола.

Оно же и алиби хорошее, ежели что не так у них на дороге будет. Мы с тобой просто решили вечер провести, тортик с коньячком покушать. Вот ты меня и ждёшь…

* * *

Телефон в кармане Виктора жизнерадостно запел. 'Нам нет преград ни в море, ни на суше!..'

Кто-то внешний. На своих у него по отдельной мелодии запасено.

— Серебряков Виктор Николаевич? — официальным голосом осведомились в трубке.

— Да.

Сердце нехорошо ёкнуло.

— Это вас из ГИБДД беспокоят. Машина 'Мерседес' четыреста сорок шестой госномер — ваша?

— Да.

Вообще-то на ней ездила Настя, но записан автомобиль был на него.

Та-ак…

— Она вскрытая. Стоит на улице Нижние Мнёвники, на пересечении с Главмосстроя. Знаете, где это?

— Главмосстроя — это что? — автоматически уточнил Виктор.

— Проезд там, — терпеливо ответила трубка. — Где рынок. Светофор. Подъезжайте, забирайте.

Виктор успел ещё спросить:

— Вскрыта — что значит?

Гаишник усмехнулся.

— То и значит. Стоит вскрытая. Механических повреждений не видно. Следов крови, насилия нет. Похоже, угоняли вашу машинку, Виктор Николаевич. Да что-то помешало. Так что забирайте поскорее, пока ещё кто-то не увёл…

* * *

Вообще-то с самого начала было ощущение какой-то тяжести внутри. Ожидания, что что-то пойдёт не так.

Но это я уже позднее сообразил. А тогда просто радовался, что непростая работа практически завершена. Что подопечным моим осталось выполнить уже последнее врачебное предписание.

Хотя, объективно говоря, мог я себе и внушить то чувство. После того, как Виктор сообщил о происшедшем. Потому что, отдавай я себе действительно отчёт… В общем, постарался бы я как-то присутствовать на месте событий…

* * *

Настя даже не успела понять, как так получилось, что она сама чуть ли не села в машину к этим бандитам.

Хотя как было понять, что это — бандиты? Вдруг перегородили путь, вышли из автомобиля, постучали корочками с гербами по стеклу двери: 'Что же вы, гражданочка, оперативную машину подрезаете?' А дальше посыпалось: произвела столкновение, с места ДТП попыталась скрыться, на сигналы остановиться не реагировала. Да вы трезвы ли, гражданочка? Выйдите-ка из машины. Сейчас будем вызвать ГАИ, а вы пока посмотрите, что наделали…

Это было как гипноз. Наваждение. Почему она им поверила? Вышла, как дурра. Пошла смотреть их машину. Собиралась набрать телефон Виктора, вызвать ГИБДД. Не сделала. Взяла сумочку с мобильником с собой. Но пока нащупывала его, ноги будто сами привели к милицейскому, как тогда казалось, автомобилю. А там… открылась задняя дверь, мгновение — и Настя уже сидела на заднем сиденье меж двух мужчин, и ей споро застёгивали наручники на руках…

* * *

На душе у Ларисы пел хор Пятницкого. Наконец-то ненавистная врагиня поймана! И уже в надёжном месте! А скоро будет вовсе унижена и выброшена из жизни, как ненужная тряпка! Хлам! Тампон использованный!

…Когда она поднимала дверь гаража, в дверях дома появился Лёнька. Вот ещё нелёгкая принесла! Сейчас что-нибудь попросит ещё…

— Слышь, Ларис, — отчего-то басом произнёс пасынок. — Ты куда собралась?

— На кудыкину гору, — огрызнулась мачеха. Беззлобно, впрочем. Настроение было отличным. — Тебе-то что?

— Подбрось до Тушино, а? — просительно проныл Лёнька. — Мне к Питу надо, диски забрать. Он обещал мне к отъезду…

— На электричке скатаешься, — беззаботно промурлыкала Лариса, садясь в машину. — А у меня дела. Некогда.

— Тебе жалко, что ли? — уже по-настоящему заныл мальчишка. — Ты же знаешь, отец не разрешает мне одному в Москву ездить. А здесь — край как надо! Мне ж улетать завтра, а диски нужны. Где я их в Швейцарии-то возьму? А обратно меня Петькин отец доставит. После работы. Он обещал.

Спорить Ларисе не хотелось. Как и везти куда-то этого урода. Но и скандала нового — тоже не хотелось. Владимирский недавно специально просил, чтобы они помирились. Настоятельно просил, надо сказать. И она обещала. А стервец этот даже поцеловал её в щёчку. Так что в семье царили внешне мир и благорастворение воздухов. И не хотелось это рушить из-за мелочи.

А Лёнька, паршивец, стоит как раз на выезде, в дверях гаража. Всё равно не отстанет. Может, и впрямь бросить его до Тушки? Тем более что по пути почти — оттуда два шага до Сокола. А заодно и алиби. Дополнительное. Куда, дескать, уезжали вечером такого-то? Да пасынка отвозила к приятелю…

Лариса стиснула зубы. Типун тебе, как говорится… До этого не дойдёт. Ничего эта гадесса не вспомнит. А вспомнит, так не расскажет. О таком, что придумала для неё Лариса, не рассказывают…

Но всё равно — помеха ей этот уродец нескладный.

Во! Отец его пусть откажет!

Лариса сказала твёрдо:

— Да ладно, могу и довезти. Но мне скандал с твоим отцом не нужен. Он запретил, а я тебя возьму? Охота была связываться…

— Фигня вопрос! — обрадовано воскликнул пасынок. — Я у него уже спрашивал. Он сказал, что одному ни-ни, а если, дескать, Лариса довезёт… Подожди, я ему позвоню.

— Пап, — через несколько секунд сказал он в трубку. — Меня Лариса согласна в город отвезти. Разрешишь?

И передал мобильник мачехе.

Судя по голосу, Владимирский был не в духе. И, если можно так сказать, 'не в действительности'.

— Слушай, птенчик, — отстранённо проговорил он. На заднем фоне были слышны резкие голоса. — Сделай там, чего он просит, хорошо? Пригляди там…

И отключился.

Лариса сморщила носик. Чёрт с ним.

— Давай, — сказала она. — Только быстро. И учти: ты мне должен!

— Ладно уж, — примирительно протянул Леонид. — Сочтёмся. Всё ж одна семья.

Показалось ей или нет, что он ухмыльнулся? Впрочем, могло и показаться: садился он назад — чтобы, как пояснил, не пристёгиваться, — так что не сильно там что-то и разглядишь, в зеркале заднего вида…

Добрались быстро — против ожидания, кольцевая на самом медленном обычно её участке — от Минки до Волоколамки — сегодня двигалась прилично. Всегда бы так. Сразу за постом ушли налево, там чуток попетляли между холмов, свернули во двор — Лёнька показывал, — протиснулись между стоящих машин…

— Здесь, — сдавленно произнёс пасынок, возясь в сумке. — Вот этот подъезд. Погоди, ща код уточню…

Лариса обернулась, поторопить его… и тут её в лицо брызнула струя газа.

* * *

'Мерседес' гаишники передали, что называется, с рук на руки. Проверили документы, получили тысячу в благодарность и отбыли.

Автомобиль был не вскрыт. Он был не закрыт. Никто в нём ничего не тронул. На заднем сиденье валялась какая-то книжка. Ну да, настина — очередные советы по выращиванию младенцев. Из магнитолы торчал диск. Нехарактерно: обычно она слушала радио. Видно, нажала на кнопку зачем-то. Или случайно.

Стальным кулаком воли уминая растущий страх в душе, Виктор внимательно осмотрел машину. Гайцы были не совсем правы, что повреждений нет. На заднем правом крыле красовалась потёртость. На внешний взгляд совершенно невинная — мало ли за что может случайно задеть водитель. Особенно в тесных от автомобилей московских дворах. Но Виктор-то знал, какой чистюлей, если можно так выразиться, была в этом отношении Настя. Как переживала за малейшую царапину и как быстро поднимала страховщиков, чтобы быстрее сделать ремонт. Конечно, могло быть и так, что жена уже начала оформление нового ремонта, посадив царапину относительно недавно, но…

Но вкупе с гнетущим чувством, что случилась беда, это означало нечто другое.

Подстава. Лёгкое касание чужого автомобиля, лучше всего из 'мёртвой зоны' справа-сзади. Или даже без касания — просто когда жертву остановят, один из нападающих быстро проведёт по крылу наждачкой. А дальше дело техники, как раскрутить лоха на бабки.

И всё было бы в рамках — пусть криминального бизнеса, но в рамках… Если бы не два обстоятельства. Настя прекрасно знала, как работают подставщики. Не раз читала, не раз они это дело обсуждали. И знала, как действовать: немедленно звонить в ГАИ, а машину не покидать. Окон не открывать. Немедленно звонить мужу. То, что звонков не было, означало, что каким-то образом преступники сумели пресечь соответствующие попытки. Это первое. Второе — что никого не было на месте. Прежде всего — самой Насти. А также — милиции. То есть окружающие-проезжающие никакого криминала не заметили, милицию не вызвали. Милиция заинтересовалась только уже брошенной машиной.

А значит, схема нейтрализации Насти отработана была чисто и профессионально. И это уже не подстава.

Это похищение.

* * *

Когда Виктор позвонил и сказал, что Анастасию похитили, я испытал мгновенное облегчение. Сродни узнаванию. Всё-таки — нет, была, была эта тяжесть на душе. И тут вдруг стало понятно, отчего. И ясно, что делать дальше.

— Известно — кто? — спросил я. — Требования предъявляли?

— Ни черта! — взвинчено ответил Серебряков.

— Милиция?

— А смысл? — резко бросил он. — Исчезла жена только что, требований нет, предъяв никто не кидал. Может, скажут, к любовнику ускакала…

Шутка получилась двусмысленной. В тех обстоятельствах, которые мы пытались преодолеть. Мы оба это поняли, и повисла не слишком светлая пауза.

— В общем, звонил я друзьям, — проговорил Виктор. — Обещали помочь. Вы-то, Антон, не в курсе, куда и зачем она могла направляться?

Ещё бы! Направлялась-то она известно куда, о чём я Виктору и сказал. А вот что прервало её путь, непонятно.

— Эта встреча была очень важна для неё, Виктор, — добавил я. — На ней вы оба должны были и понять, и признать, что любите друг друга…

— Да, я в курсе, — прямо видно было через телефонный эфир, как он криво усмехается. — Передали мне записку…

— Это к тому, — торопливо продолжил я, — что она едва ли могла передумать и свернуть с пути к вам по собственной воле. А коли так, то оно к лучшему…

Трубка издала удивлённое хмыканье.

— Да, — подтвердил я. — Я постараюсь по энергоинформационному следу найти, где она и у кого. Когда стресс, это даже лучше получается. Почтового адреса не обещаю, но с точностью до квартала я её местоположение определю. А если повезёт…

Случается такое, непосредственно глазами реципиента можно окружающее увидеть. Но не всегда получается, сложно очень. Это фактически надо в чужой мозг внедриться, а у того ведь свои 'блокираторы' на подобного рода воздействие стоят. Так что фразу я решил не оканчивать.

— В общем, работайте пока с друзьями, а я позвоню. Да, — вспомнил. — И всё же позвоните в милицию. Звонки по 02 фиксируются. По крайней мере, опергруппу вызовут, и той уже не отвертеться будет. А то и с самого начала команду на план-перехват дадут…

Серебряков ещё раз хмыкнул.

— Да какой там перехват. Знаю я, кто это сделал…

* * *

Это мог быть только Владимирский! Эта падла, эта сука! Не вышло у него с партнёрами серебряковскими… Пусть вышло, но не со всеми. А главное — не с ним, не с Виктором! С ним не вышло! А тут ещё Настя помогла на ноги приподняться. Даже презентацию устроила, с телевидением. С дарением сервиза любимому артисту Броневому и — не показанным в эфире — главе телекомпании, оно ж генеральный продюсер. Сразу пришло несколько заказов. Так что прибыль даже у него, у Серебрякова, оказалась небольшой, но весьма вкусной. И Виктор стеснялся пока спросить, сколько же там у Насти нарисовалось…

Но он проверял специально: заказов на подобные сервизы от банка Владимирского или аффилированных с ним структур не поступало. Впрочем, у этого гада такая развесистая империя, что чёрт ногу сломит в попытках разобраться, кто там что и что там кто.

Впрочем, теперь кому надо — разбираются. Пошли в дело тихоновы 'бумахки', как тот поведал. Сначала немцы хотели их зажать, по словам казака. Ведь удобнейшее средство давления на одного из крупных российских банкиров. И — вербовки. Что тоже немаловажно, хоть и сотрудничает ныне Германия с Россиею. Но шила в мешке утаить при таких обстоятельствах не удалось. Либо совместное расследование, донесли до них, либо большая пресса кричит о попустительстве русской мафии со стороны немецких спецслужб…

Предпочла, в общем, та сторона передать документы. Прекрасно известные на этой. Правда, не всем. Как не все были бы рады, узнав, что 'бумахкам' этим взрывоопасным дан ход. Но тут уж так: единой элиты в России больше нет, а когда есть несколько групп — есть между ними и конкуренция. Называемая демократией.

Словом, договорились: немцы копают связи Владимирского в Европе, русские — у себя.

Тихон предположил тоже, что за похищением Насти стоит нечистоплотный банкир. Но велел пока не дёргаться, вызывать милицию, объявлять человека в розыск и вообще — действовать официальным путём. Делу не повредит, пояснил он, а процессуальная база лишней не будет. Да и кто его знает — может, и в самом деле какой старательный участковый заметит на своей земле что-то не то…

* * *

Мобильник у неё отобрали сразу. Вообще сумочку отобрали. Обшарили и тело. Один, который сидел справа. Причём дал волю рукам довольно похотливо, животное. Залез в бюстгальтер, под юбку. Настя исхитрилась укусить его за плечо, но кожаная милицейская куртка не поддалась зубам. Целилась она, правда, откусить ухо, но бандит был быстр, успел увернуться. Но и за плечо прихватила она его всё равно чувствительно, судя по тому, как тот скривился и зашипел от боли. В ответ дал Анастасии пощёчину.

— Уймись, Бочка, — веско посоветовал другой бандюган — теперь Настя не сомневалась, что это не милиция, а именно бандиты. — До заказчика велено в сохранности довезти.

— Так она, тварь, кусается, — пожаловался первый. — Но так вроде чистая. Разве что в 'складках кожи' не проверил, — и гнусно захихикал.

Гоготнул и тот, что сидел слева.

— Пластырем ей рот закрой, вот и не будет, — подал голос водитель.

— В натуре, — разрешил тот, что сидел рядом с ним на переднем сиденье. Судя по всему, главный.

Настя пыталась сопротивляться, но усилия были напрасны. Уже через несколько секунд она могла только мычать, когда похотливые руки снова поползли по телу. Но это странным образом не деморализовало женщину, не напугало. А напротив, придало уверенности. От ненависти. От презрения и гадливости. Убить его, эту тварь, — вот чего ей хотелось сейчас больше всего!

И вырваться из ловушки.

К счастью, ехали не долго. Перемахнули через мостик, свернули на Карамышевскую набережную, оттуда налево и вскоре оказались на Проспекте Жукова. Почти родные места — сколь раз по нему в детстве и юности в Серебряный Бор купаться ездили…

На повороте на Зорге задержались, и Настя всё надеялась, что кто-то из водителей стоявших рядом машин заметит её, мягко говоря, стеснённое положение. Но, к большому сожалению, тонировка на окнах была слишком плотная. А дальше оказалось совсем рядом — сразу за Песчаной площадью. Вот только здесь уже Настя запуталась — машина запетляла по дворам, которые застроены были весьма причудливо. Два раза развернулись — и уже утеряла направление.

Ничего, зато хорошо запомнила лица бандитов. И этому, что справа, — точно не жить!..

* * *

Тихон подъехал довольно скоро. Не один — с мужиком облика такого… Как бы его охарактеризовать… Настолько неопределённого облика, что сразу ясно становилось, из какого он ведомства.

За то время, пока Виктор ждал, успел вызвонить милицию — прибыла на удивление быстро, — и друга из прокуратуры. А также предупредить своих, чтобы усилили меры безопасности по фирме и готовились к возможным приключениям. Что и как — объяснять не стал. Но попросил заодно передать сигнал опасности и на фирму Анастасии. Тому самому её директору с солидным голосом.

Опера осмотрели место происшествия. Следов особенных, как и надо было ожидать, не нашли. Оставили одного опрашивать окружающую среду на предмет, кто что случайно заметил, и отбыли, наказав Серебрякову немедленно ехать в отдел и писать заявление. На прокурорских они поглядывали искоса и работали корректно. Даже чуть показно.

Володя приехал не один, прихватил кого-то из подчинённых. Впрочем, делать им оказалось почти нечего — за исключением оказания психологического давления на ментов. Ещё бы! — человек в синей прокурорской форме с генерал-майорскими погонами был в их иерархии почти что заместителем архангела на Земле.

Заместитель архангела мрачно вздыхал — он любил Настю и, насколько это видно было при его статусе и выучке, не одобрял разрыва с нею своего друга. Почти разрыва. Теперь уже не разрыва. А потому он, несмотря на собственные вздохи, довольно уверенно пообещал кинуть на это дело кого возможно и 'густо пройтись' по делишкам Владимирского.

Тихон со своим сопровождающим переглянулись. Потом неприметный мужик отвёл зампрокурора в сторону и начал с ним негромко о чём-то переговариваться.

А Тишка подошёл к Серебрякову и сказал:

— Действовать будем так…

* * *

Наталья ещё раз глянула на надёжно прикованную к батарее соперницу и вышла вслед за главным из тех, кто её привёз, из комнаты.

— Тебя как зовут? — грубым, низким голосом спросил предводитель бандитов. Несмотря на то, что она сейчас была на их стороне, от этого голоса холодок страха словно гусеницей прополз по позвоночнику.

— Наталья, — ответила она как можно более сухо. Несмотря на то, что их интересы временно совпали, ничего общего с этими быками она иметь не желает. Что и хотела показать.

Предводитель шайки это, кажется, понял.

— Ну, а я — Корень, — буркнул он. И добавил:

— Пошли в кухню, перекусим. Где четверо, там и пятеро.

— Я не хочу, — качнула головою женщина.

— Ну, так выпьешь…

— Тем более, — отрезала она.

— Ну, как знаешь.

Показалось или нет, что в голосе вожака прозвучали металлические нотки?

Но в кухню пошла. Не на сучку же эту смотреть, сидя на диване напротив.

На столе уже красовалась бутылка водки. Рядом лежали колбаска, огурцы, хлеб.

'Типичный быдлячий обед' — вдруг с ненавистью подумала Наталья. Лицо её непроизвольно скривилось. Как раз протянувший руку к бутылке Корень быстро, но внимательно глянул на женщину.

Ничего. Перетерпит.

Разлили, выпили. Наталья продолжала независимо стоять в дверях, прислонившись к косяку. Глупо, но она не знала, что делать. Присесть с бандитами за один стол она не собиралась. Уйти в комнату и сидеть там, пялясь на похищенную жену Серебрякова, было ещё более глупо. Так и стояла, засунув руки в карман джинсов.

Бандиты выпили ещё по одной.

После этого их вожак прикрутил пробку обратно и проговорил:

— Харэ пока. Набираться не стоит. Подождём хозяйку. Надо быть огурцами, когда приедет. Вруби пока музыку, — скомандовал он, кивнув одному из своих, самому здоровому.

Тот начал искать что-то в эфире. Нашёл какую-то попсу.

Главный остро и недобро скосил глаза на Наталью.

— А девушка нам сейчас станцует.

Чего? — мысленно ахнула та. Нашёл подругу для танцев! Сам танцуй!

Это она и выговорила. Несмотря на внешнюю её решительность, в душу медленным чёрным дымом заполз страх.

— Ну, как хочешь, — миролюбиво осклабился бандит. — Мы тогда в картишки перекинемся.

Уфф, отлегло от сердца. Пошутили мы так, значит.

— На что забьёмся? — деловито осведомился самый молодой из шайки, тасуя колоду. — На долю в гонораре?

— Ну… — задумался Корень. — Мы ж так, от скуки. Развлечься. Шпилить на бабки сейчас — не в мазу. Давай, — он снова поднял свинцовый взгляд на Наталью, — вот на неё.

Все трое воззрились на женщину. Не сказать, чтобы раздевали глазами. Но неприятно очень посмотрели. Как на неодушевлённый предмет.

— Не смешно, — проговорила она, как бы понимая, что мужчины шутят. — Я лучшая подруга заказчицы. Без денег останетесь.

— А конкретно? — уточнил здоровый, пропустив её слова мимо ушей. — Кто выиграл — попишет?

— Ты, Валёк, думай, что говоришь! — покрутил пальцем у виска Корень. — Ты чё? Всё мирно. Мы ж свои. Ставлю, что она нам станцует.

— А проиграешь?

— Ну, я станцую, — ухмыльнулся вожак.

Бандиты заржали.

Наталья не знала, что делать. Уйти отсюда она не могла, пока не приедет Лариса. Хотя это было бы самым правильным — смыться от греха. Но — нельзя. Оставаться с этими зверями — опасно. А ведь они такие. Эти действительно могут… Проиграют человека в карты — и ножиком по горлу. Человеку. Чужому. Непричастному.

Гс-с-споди, как это получилось всё! Она, нормальная женщина из высшего общества… журналистка из хорошего издания. Что она тут делает? Как она оказалась в одной, можно сказать, лодке с бандитами?

И что теперь делать?

Оставалось только вести себя до предела независимо. Это ж урки. Это они её на слабину проверяют. Надо только не поддаваться — и всё будет в порядке.

Снова набрала номер Ларисы. Та — её защита и гарант.

Длинные гудки.

Наталья развернулась и ушла в комнату, где сидела похищенная.

Та встретила её злыми глазами, но ничего не сказала. Собственно, и захоти — не смогла бы. Рот её был залеплен скотчем. Но зыркнула, а затем отвернулась Серебрякова очень выразительно.

Наталья сделала вид, что её это не трогает.

Несколько минут прошли в тишине. Лишь слышно было изредка сопение со стороны батареи — жертва устраивалась поудобнее. Тяжело это — сидеть с прикованными сзади руками.

Наталья включила телевизор.

С кухни раздался взрыв хохота. Затем в дверь заглянул здоровый. Валёк, кажется.

— Слышь… Наталья. Пойдём. Корень зовёт. Базар есть.

Сердце ухнуло вниз. Но отказывать в просьбе было вроде не с чего.

То шутка была. Тупая. Бычья.

На деревянных ногах она пошла вслед за бандитом.

Её встретили глумливыми улыбками.

— Такое дело, Наташ, — проговорил Корень. — Выиграл я у этих лошариков.

Посмотрел на неё вроде даже добро:

— В общем, плясать тебе.

Наталья независимо дёрнула плечом:

— Мне-то с чего? Они проиграли, они пусть и пляшут.

Тягучим, но быстрым движением вожак вдруг оказался около неё. Ощерился.

— Ты, девка, базар фильтруй! Карточный долг платежом красен. Ты ж тему не отбила, когда мы тут договаривались. Стояла, слушала. Молчала. Молчание — знак согласия. А раз ты за меня вписалась, то давай. Делай теперь, о чём говорено. Давай, танцуй. Со мной.

— Не буду, — упрямо мотнула головой Наталья. — Во-первых, я не молчала. Во-вторых, я в ваши темы не вписывалась. Вы сами…

Договорить она не успела. В руке Корня словно сам собою образовался нож.

— Куда ты денешься, сучка, — яростно прошипел он. — Будешь. А не то я тебе на щеках такое нарисую, до конца жизни будешь только ночью на улицу выходить.

И остриё ножа действительно больно упёрлось ей в щёку.

— Ну? Медленно кивай. Только медленно, чтобы самой не пописаться…

Против воли у Натальи возникла ассоциация: то же слово, но с другим ударением. Потому что от ужаса ей друг захотелось именно этого. Она с трудом справилась с организмом. И медленно, осторожно кивнула.

* * *

Сразу войти в состояние управляемого сна некоторое время не удавалось. Я был слишком взбудоражен надвинувшимися событиями, чтобы пригасить, заглушить внутренний диалог.

Но вскоре привычная дисциплина эксперимента взяла верх. Недолгое зависание над самим собою… перестроение тонкой структуры… — и малый импульс человеческого сознания умчался в глубины гигантского вселенского 'интернета'.

Вот только 'гугля' здесь нет. Запрос-ответ невозможен. Вселенная — тот самый 'мозг', а в нём те самые 'аксоны'. Вот только связи между нейронами находятся в постоянном движении и изменении. Нужно поэтому очень цепко и аккуратно продвигаться по хаотическому лабиринту неостановимо сплетающихся и расплетающихся энергоинформационных взаимодействий.

Но сегодня дело идёт относительно легко. С Виктором у меня контакт свежий и довольно крепкий. И потому 'аксон' такой жирненький, румяный. Немного кудрявый: уходят завихрения в стороны. Но это сейчас не мешает.

А как приблизишься к сгустку, что можно идентифицировать с Виктором Николаевичем Серебряковым, бизнесменом и фарфоровым королём, тут уж и по лабиринту не надо ползать. Свои уже канальчики, широкополосные. Очень удобная у нас Вселенная. Взял из неё, что нужно, остальное задвинул в сторону, чтобы под ногами не путалась, и работаешь. А ниточку какую надо проследить — потянешь за неё. И из мятущегося, пульсирующего на краю сознания облака скатывается к тебе нужная деталь. Точнее, целый блок. Ибо и деталь эта своими связями обросла, их за собою тащит…

Итак, что у нас есть? Серебряков. В данный момент наиболее сильная связь тянется от него к жене. Если этот сгусток — жена. Да?

Чуть перестроился, потянул щупальце. Да, Анастасия. Привкус нашего с нею энергоинформационного взаимодействия не спутаешь. Характерный.

Так. Всосём… Ну, плохо ей. Как и следовало ожидать. Страшно и досадно.

И обидно.

И злобно. Так, это по отношению к кому? Ага, нечто отдельное от её прежних связей. Ранее по жизни не встречавшееся.

Внедримся и сюда… Да, не Юм. По интеллекту. Информационный и эмоциональный фон неглубокий, богатством цветов не отличается. Явные признаки сканирования инфопотоков по контурам, так сказать, материальным… Встречал я такое: обычно сугубо потребительское мурло отражает и воплощает здешнюю сущность там, внизу. Более глубоко в неё я, понятное дело, всунуться не могу — я ж не телепат. Но, по всей логике, это один из похитителей. Бандит какой-нибудь. Причём нанёсший Серебряковой какую-то персональную обиду.

Быстро выкинул 'проводок' к ней… нет, нормально, насилия не было. То большие следы оставляет. Понятно: какие-нибудь пошлые намёки, шутки скабрёзные. Вон как 'половой' контур у него светится. Бегает там волнишка сизая, крутится… Как бы с Настей моей чего не приключилось из-за этого. Выручать надо её поскорее.

Вот отсюда попробую ей помочь.

Конечно, не эгерегор я и не грабил лесом. Не расстреливал несчастных по темницам… Я обычный… уличный повеса… улыбающийся… хм… Не очень-то получается. Нет у меня тех сил. Не могу я чужую личность под свой контроль брать. Но и мы кое-что можем! Поприглушил я несколько энергетику этой 'сущности' бандитской. Хотя бы. Подзаглушил, подзасорил каналы. Аксончики частью пооборвал, частью попереключал. Не все, конечно, и не самые мощные. Всех — слишком много, а мощные мне не под силу. Не эгрегор я. Так, золото овса в цилиндр засыпаю. Но встречные лица парню этому улыбаться уже не будут. Во что это воплотится на земле, я не знаю, но растерянность, тормознутость и, так сказать, недостоверность реакций должны будут проявиться. И у его приятелей — тоже. Добавлю и им.

На данный момент четыре 'тела' вижу, тесно взаимодействующих и достаточно информационно похожих. Похитители. Одна сущность — помощнее. Лидер. Вожак. С его аксончиками тоже смысл есть повозиться. Пускай поугнетённее себя чувствует… Но…

Но! Пьют они там, что ли, заразы?! Волна такая общая по всем прокатывается. Тоже связи тормозит. Только, чёрт, не те, что мне надо. Закрываются от внешних импульсов, не дают 'проводочки' заплести-перепутать. Это либо медиумы такие мощные, либо… водка! Пьющие Юмы. Бухие Спинозы.

Ах, как прав был товарищ Горбачёв с его антиалкогольной кампанией!

Ну, ладно, что смогу, как говорится. А вот пятое тело рядом с ними — загадка. Вроде бы и связано энергетически и информационно с этим квартетом алкоголиков, а — фильтры защитные против них выстраивает. А другой энергетикой — розовой почему-то — к Серебряковой тянется. Лесбиянка, что ли?

А вот этот отросточек у нас куда идёт? — опаньки! К товарищу Серебрякову. Ровненький такой, жилистый… Мозолистый. И в стеночку упирающийся. Что с его стороны выстроена. А в стеночке той мои меточки видны… прямо аж потянуло к ней, как к родной. Ага! Это, стало быть, разлучница коварная, полюбовница подколодная…

С симпатиями к Серебряковой-жене? Да, любопытное коленце жизнь согнула…

Тут надо, впрочем, оговориться. 'Стеночки', 'проводочки', 'жилки', 'волны', цвета эти все — это не то, что на самом деле во Вселенной творится. Что на самом деле происходит, как выглядят эти информационные взаимодействия, мне совершенно не доступно. И никому, как полагаю. Ибо то, что воспринимает моя энергоинформационная ипостась там, в Космосе, — там, в Космосе и остаётся. А уже моё человеческое, биологическое сознание, подключаемое к той ипостаси, — оно уже само дешифрует те явления в знакомые ему, сознанию, картинки и ассоциации. Где-то по радио погоду для геологов передают — а по факту Юстас Алексу велит информацию на Гиммлера собрать. И некто Штирлиц рукою Максима Максимовича Исаева карикатуру на рейхсфюрера малюет. И что характерно — информационно все речь об одном и том же ведут…

В общем, что-то не так с девочкой. Но сведения важные: значит, в похищении жены любовница Серебрякова замешана.

Да, начудил мужик с бабами…

Даже завидно.

Перекину-ка через себя проводочек между обоими. Пусть в подсознании у них заведётся эта информация — о роли каждого в текущих событиях… Как сыграет, не знаю, но для Насти это ещё один маленький мосточек на волю.

Так, а вот эта связь к кому? Давняя связь. Жила весьма плотная. А на том конце…

А на том конце у нас нечто закуклившееся висит. Почти все корешки в собственный же 'родительский' сгусток и заворачиваются…

Мёртвый? Да нет, ерунда. Живое, видно. Но… Или напился мужик до бессознательного состояния? Пожалуй, не та и у пьяных энергетика. Те, наоборот, хаотические импульсы вокруг себя распространяют. И настолько запутываются в этой паутине 'аксонов', что начинают творить различные мелкие чудеса…

Наркоманы тоже другую реакцию показывают. Эти не распространяют, а вбирают в себя чужие сгустки. Им кажется, что они летают, а на самом деле… На самом деле летают через них, и их сущностью по пути питаются. Личность-то отключена, контроля и защиты нет.

И бессознательные другую картину дают.

Клиническая смерть? М-м… тоже нет.

Любопытно.

Но вот к этому сгустку 'пакеты' отправляются. От любовницы-похитительницы. Понятно. Ещё от кого-то — несколько сущностей. Одна посильнее. А от неё? А от неё… Ничего себе кружочек! — ещё к одной… а у той ха-ароший контакт с Серебряковым!

Ни фига себе!

Это как?

А! Вот оно что! Контактик-то мощный… но дружеским его не назовёшь. И как раз сейчас видно, как партайгеноссе Серебряков буквально яростью исходит по отношению к своему информационному визави. Этакие оранжевые кольца ненависти по структуре 'аксона' перебегают.

С противоположной стороны тоже не розовые цвета — или как там, между мужиками, голубые должны быть? Но синхронизации нет: с той стороны некая прерывная энергетика наличествует, а с этой, с серебряковской, — буквально лавина злая валится.

Это, надо полагать, враг, которого Серебряков полагает ответственным за похищение. Не нужно иметь семь пядей во лбу — кстати, сколько это в сантиметрах? — чтобы установить воплощение этой сущности на Земле. Господин Владимирский, эсквайр. Отбирающий у хорошего — хоть и с проблемами — человека его бизнес.

Неужто он дошёл до похищения жены конкурента? Да нет. Связь с жертвою присутствует, но совсем тонкая. То есть знает человек о наличии у оппонента жены, но это и всё. Ну, может, ещё какие дополнительные соображения — в бизнесе всё надо в визире держать. Но не концептуальные.

Не он, в общем, Настю воровал.

А кто? Любовница Серебрякова? А смысл? Да и канальчики от исполнителей не к ней тянутся… хотя они там где-то рядом. То есть тянутся, но другие. Сиюминутные, так сказать. Глубокий интерес от них — и от любовницы — к этой закукленной сущности идёт.

Вот только безответный.

Разум тут же перестроился: изобразил посылы информ-импульсов от меня к этой сущности в виде очереди из знаков вопроса. Смешно, ей-богу! — как в мультике. 'В стране невыученных уроков'. В континууме невыученных уроков, если точнее.

Итак, что я понял? Да ничего!

Кто украл женщину? Эти примитивы. Эти пасти. Желудки, непосредственно переходящие в половые органы. С ними ясно. Я даже сейчас попробую найти, где они сидят на Земле…

А кто заказал? Чью атаку отражать? Любовницы? Нет, не та энергетика. Не заказчица. Владимирский? Очевидно не он. Эта 'куколка'? А по ней не поймёшь ничего. В её реакции сейчас не войдёшь, не углубишься. Ибо нет их, реакций. Могла она заказать Анастасию?

Вообще говоря, сама геометрия связей говорит за это. 'Провода' и от похитителей, и от связанной с ними любовницы тянутся к ней. А от неё, возможно, они должны были бы идти к Владимирскому? Что-то там извивается от него к кому-то рядом, а от того — снова к 'куколке'. А ещё параллельно — к кому-то, к которому приходят импульсы от похитителей. Сложная, но, в принципе, реальная схема. Но не тот по ней инфообмен идёт, не той интенсивности! Если это и заказчики, то косвенные.

И что мне со всем этим делать?

А время уходит катастрофически. И важно, чтобы Серебряков не успел наделать глупостей. Вон рядом с ним некто маячит… ой, страшненький… Ой, в следах! Значит, внизу он или тоже бандит… чего стоит нынешнему русскому бизнесмену бандита для благородного дела нанять? Или из горячих точек выходец. Вон за его ниточкой целый ворох таких же сущностей потянулся. Обугленных местами.

Ну-ка пощупаем, кто он Виктору? Н-да… Нет, друг — однозначно. Но связи от него в другие стороны такие… мочалка какая-то. Не, туда я не ходец. Там и следственного комитета мало…

В общем, остаётся мне в реальности… хм, наоборот. Остаётся мне ЗДЕСЬ, вне реальности, немного. Попробовать посканировать сознание похитителей. На предмет, где они географически мою пациентку держат. И загрузить шум на входные каналы врагов четы Серебряковых. Чтобы состоянием угнетены были. И реакцией не остры. А его стыки с ними, напротив, расширю. Чтобы его воля хоть немного, но превалировала над их волею…

* * *

— Виктор, это Антон. Вот что удалось выяснить. Жена ваша содержится где-то на северо-западе Москвы. На ближнем — район Сокола, Песчаной площади. Держат четверо. С кем связаны, установить не удалось. Зато каким-то образом с ними связана ваша… подруга. Но она тоже — не заказчик. Исполнитель. Кто заказчик, сказать не могу. Данные противоречивые. Но одно точно: это вряд ли Владимирский…

— Спасибо, доктор. Только поздно. Мы уже поднимаемся. Тут и спросим…

* * *

— Борис Семёнович, — проговорил Виктор в трубку. — Серебряков. Да, тот самый. У меня к вам срочный разговор. Не телефонный. Если вкратце, то появились обстоятельства, заставляющие вернуться к тому разговору в РСПП… Можете меня принять? Прямо сейчас. Я бы подъехал с моим новым финансовым директором…

Не отказал банкир. Не мог не клюнуть. Виктор ни словом, ни интонацией не выдал, что в курсе происшедшего с его женой. Радуется, небось, старый спрут, ручки потирает. Серебряков сам на поклон идёт, на сделку!

Поартачился, правда, для виду, что, дескать, дела. Но на прямой вопрос: 'Так вы хотите, чтобы мой бизнес уже завтра достался не вам, а немцам, которым бывшая жена мои долги продаёт?' — ответил, как планировалось: 'Давайте ко мне в офис. На Новокузнецкой'.

Рванули сразу.

Тихон по пути позвонил кому-то, назвал адрес, сказал несколько загадочных слов и умолк.

На повороте с Пятницкой на Вишняковский приказал притормозить. Тут же в машину подсели два крупных, но неприметных бугая. В чёрно-синей униформе. 'Типа охрана', - пояснил Виктору друг.

Один из бугаёв передал Тихону папку. Второй протянул пакет, из которого тут же были извлечены очки и накладные усики с бородкой. Несмотря на напряжённость ситуации, Серебряков хмыкнул: этот театральный реквизит преобразил Тишку полностью. Теперь это был интеллигент высшей пробы, серьёзный и вдумчивый. Финансовый директор.

Виктор позвонил банкиру:

— Мы на подъезде. Фамилии охране нужны? С нами двое. Тоже охрана, да. Оружие?

Тихон кивнул.

— Есть. Не вопрос, сдадут. Они могут вообще не заходить, только до дверей проводят. Хорошо.

У входа в офис — точнее, это был представительский особняк, один из этих прелестных двухэтажных реликтов старой Москвы — их встретили тоже двое. Один представился помощником Владимирского, другой — начальником службы охраны. Извиняющимся тоном — впрочем, довольно фальшивым — последний попросил показать содержимое сумки и папки, что были на руках посетителей. Один из охранников в это время пошарил металлодетектором. Сопровождающим Виктора и Тихона было предложено, как и договорились, сдать оружие. Что те сделали безропотно. Впрочем, им предстояло всё равно ожидать в холле.

Визитёры же с сопровождающими поднялись на второй этаж по широкой мраморной лестнице. Окна были задрапированы бархатными занавесями старинной работы. На стенах висели картины — и явно не на Крымской набережной приобретённые. Роскошно жил банкир Владимирский. Не сравнить с простым кабинетом Серебрякова в двухэтажном строении на Шоссе Энтузиастов.

Владимирский встретил их, как родных. Радушие лилось таким потоком, что, казалось, он с трудом удерживается, чтобы не обнять своего недавнего врага. Впрочем, опытный глаз Серебрякова различил напряжение, которого банкиру до конца скрыть не удалось. Но оно и понятно: при такой игре с высочайшими ставками, что повёл этот хорёк, полную безмятежность не смог бы изобразить и народный артист. Виктор лишь надеялся, что самому ему удаётся достаточно убедительно скрыть свои истинные чувства и намерения. Впрочем, ему можно казаться напряжённым — в его-то нынешнем состоянии, которое и разыгрывалось перед Владимирским…

Расположились в креслах. Лишь начальник службы безопасности встал в дверях. Серебряков уловил мимолётную кислость на лице Тихона — тот, видно, рассчитывал, что охранник окажется поближе.

По-прежнему излучая доброжелательность высшего порядка, Владимирский предложил традиционные чай или кофе. Пока ждали, когда секретарша принесёт заказанное, обменивались ничего не значащими фразами про погоду, про замечательный офис банкира, про дела в 'большой' экономике. Против воли Виктор не мог не восхищаться самообладанием врага: тот вёл себя так, будто ничего не произошло. Будто не он только что распорядился выкрасть Настю, чтобы окончательно добить не только бизнес Серебрякова, но и его самого.

Наконец, когда всё стояло на столе, Владимирский предложил перейти к основной теме встречи.

— Да, вы правы, — согласился Виктор. — Вот о чём я хотел поговорить. И договориться. Вы, наверное, знаете, что моя жена…

— Простите, Виктор Николаевич, — перебил его Тихон в блестяще получавшемся у него образе этакого исполнительного менеджера высшего звена. — Я только отключу телефон… чтобы не мешал.

— Так вот, — продолжил Серебряков, пока Тихон доставал свой мобильник и нажимал на кнопку отключения. — Вы знаете, наверное, что моя жена начала собственный бизнес. Причём…

— Ой! — громко воскликнул Тихон, пытаясь поймать чашку — хорошего фарфора, как уже успел профессионально отметить Виктор, — которую случайно задел локтем, выкладывая телефон на край стола.

Чашка, как и положено, на его окрик внимания не обратила. И самоубийственно полетела со стола на лощёный старинный паркет. Тихон бросился за ней. Не успел. Поскользнулся на осколках, разлетающихся в пролитой жидкости. И сам упал, нелепо дёргая ногами и пытаясь одновременно отползти от угрожающей брюкам луже на полу. Наконец, ему далось встать на четвереньки… но тут почему-то упал начальник охраны Владимирского. Причём упал крайне неудачно — слышно было, как голова с треском соприкоснулась с паркетом. А потом ещё раз — когда Тихон добавил ударом в висок. Лишь левая нога дёрнулась… и мужчина замер в неподвижности.

Никто не успел отреагировать на это происшествие. Второй человек Владимирского — тот, что был представлен помощником со странной фамилией Загалатий — лишь начал приподниматься с кресла. В намерении то ли помочь незадачливому гостю, то ли отодвинуться от летящих брызг. Но так и замер в полуприсяде. А затем вновь откинулся в кресле, когда неожиданно быстро появившийся возле него Тихон плавным движением в грудину отбросил его назад. Ощущения помощника радостными, вероятно, не были — он согнулся в кресле и судорожно пытался то ли вдохнуть, то ли закашляться.

Владимирский двинуться с места вообще не успел. Трудно дёрнуться, когда шею твою сжимают чужие пальцы, а у глаза хищно маячит узкий, как шило, стилет. Который только что был обыкновенной ручкой.

— Тихо, кабанчик, — яростно прошептал Виктор, сдавливая горло врага ещё сильнее. — Не шевелись и молчи. Иначе до самого конца жизни будешь смотреть на мир одним глазом. Короткой жизни, — уточнил он. И, наклонившись через лысину банкира, заглянул тому в лицо.

Выражение того трудно было назвать восторженным. Но ошеломлённым — в полной мере.

Тихон уже стоял рядом. В руке его был вовсе не отключённый, как оказалось, телефон.

— Порядок, — сказал он негромко в трубку. — Приступаем к опросу.

И кивнул Виктору.

— К опоросу, понял, хряк? — проговорил Виктор всё так же сдавленно-яростно. Хватку на горле Владимирского, впрочем, ослабил. А то тот начал задыхаться и синеть. Ещё кондратий хватит. А он не нужен. Нужна информация.

— И ты будешь на все вопросы отвечать быстро, искренне и с большой готовностью к сотрудничеству. Вплоть до самопожертвования. Ты меня понял, урод? Если понял, кивни. Только медленно, а то насадишься глазиком на остриё…

Владимирский осторожно кивнул.

— Вопрос первый. Где моя жена?

— Какая жена?

Кулак с зажатой в нём ручкой-стилетом с размаху врезал Владимирскому по правому уху.

Банкир взвизгнул.

— Ответ неудовлетворительный, — сказал Серебряков. — Повторяю вопрос…

— Погоди, — остановил его Тихон. — Сейчас мы его оформим так, что он соловьём запоёт. Эй ты, — обратился он к Загалатию. — Отошёл? Идём-ка, поможешь мне.

Тот ощерился и произнёс матерное слово.

— Ответ неверный, — почти повторил слова Виктора Тихон и ударил ногой по голени матерщинника. Тот взвился, но рот его уже был зажат, и вместо вопля наружу пробилось лишь мычание.

Вялая попытка сопротивляться дальше была пересечена дополнительным ударом в пах. Загалатий погрузился в самые немилосердные ощущения.

— Больно, правда? — почти ласково проговорил Тихон. — А той девочке было ещё больнее. Ты ведь помнишь о ней, не так ли?

Оппонент не прореагировал.

— Помнишь, помнишь, я знаю, — пропел Тихон. — Только думаешь, что деньги решают всё. И ту проблему тоже решили. Но ты ошибаешься. Восстановили дело то. И следователь, которого ты так щедро подмазал, сильно раскаялся. И раскаяние его бездеятельным не было. Во всём сознался. Полностью оказал содействие следствию. И показания на тебя дал. Показания девочки мы тоже восстановили. Так что очень много зависит теперь от твоей готовности сотрудничать с нами. А не с этим уже фактически дохлым хряком, — кивнул он на Владимирского.

Поразительно, как мгновенно умеют бледнеть багровые только что лица!

— Ты меня понял, чмо? — всё так же спокойно, чуть ли не индифферентно спросил Тихон. — И альтернативы у тебя нет, вот что главное. Либо ты сейчас не дёргаешься и делаешь, что тебе велят. А потом даёшь правильные показания. Либо сюда приезжают рексы из прокуратуры, тебя вяжут и отправляют посидеть до опознания личности в одно нужное место. Вот только когда тебя опознают, личностью ты уже не будешь. А вот хозяин твой и его друзья-подельники будут знать, кто дал следствию показания об их делишках. Так что как ни крути, дружочек, по всем вариантам амба тебе настаёт. И вытащить из этого крындеца могу тебя только я. Но, конечно, не бесплатно. Ты ж у нас тоже бизнесмен, законы рынка знаешь. А такая услуга, как та, что я тебе сейчас могу оказать, стоит дорого. Очень дорого. Ты согласен? Считаю до одного.

Всё ещё мучающийся от боли помощник что-то промычал. Непонятное, но по интонации явно положительное.

— Вот и ладушки, — подытожил его мучитель. — Оплата начинается прямо сейчас. Ты нам поможешь закрыть этого козлика, — снова мотнул он головой в сторону Владимирского. — За это я окажу тебе содействие в твоём деле. Ты понял?

Загалатий едва заметно кивнул.

— Ты готов?

Ещё кивок.

— Вот и ладненько, — удовлетворённо заключил Тихон. — А то знаем мы эти дела. С Темзы у них выдачи нет. Нет, родимчик, у нас сейчас будет так, что никакая демократия не отмажет. Ну-ка, ты! — скомандовал он Загалатию. — Подойди к хозяину! Вот так… А теперь врежь ему от души. Как ту девочку тогда избивал.

Помощник повиновался. Удар получился, правда, так себе. Зато и Владимирский увернуться не мог. В уголке губы его появилась кровь.

— Итак, повторяю вопрос, — наклонился Тихон над банкиром, на всякий случай держа Загалатия за шиворот. — Где жена этого человека?

Владимирский судорожно скривил рот, переводя округлившиеся глаза с одного на другого. А за спиной нависал Серебряков, то сжимая, то приотпуская пальцы на его горле.

— Я… Я… Не знаю… — промямлил олигарх. — Я не понимаю… о чём речь…

— Костя, вдарь его сильнее, — скомандовал Тихон.

Тот исполнил приказ. Голова банкира откинулась назад, затем дёрнулась вперёд. Да так, что Виктор был вынужден отвести свой нож, чтобы на самом деле не высадить глаз человеку.

— Я, правда, ничего… Ничего не знаю, — почти возрыдал Владимирский. — Если б я знал, я бы сказал. Правда! Я не знаю…

Тихон задумался. Внимательно посмотрел на помощника банкира.

— А ты? Что ты знаешь о похищении Анастасии Серебряковой?

Тот удивился. Кажется, по-настоящему:

— Её похитили? Нет, через меня не проходило. Не знаю, правда! Может, Логовенко? — он мотнул головой в сторону всё ещё неподвижного начальника службы безопасности.

— В таком случае, этот жирдяй должен знать, — заключил Тихон, кивая на банкира. — Видимо, придётся им заняться всерьёз.

Он обернулся к Владимирскому.

— Что тебе отрезать первое, козёл? Ухо? Носик? Может, чего пониже? Чтобы молодой жене с тобой скучно стало? Виктор, давай-ка отодвинь его от стола. Сейчас мы займёмся полевой хирургией…

— Стойте, — прохрипел банкир. — Я скажу…

— Вот и умничка! — обрадовался Тихон. — Выкладывай!

Виктор ослабил хватку на горле готового исповедаться олигарха.

— Я этого не делал, — заявил тот, натужно дыша. — Но я, кажется, догадываюсь. Это моя жена. Лариса. Они что-то не поделили с… вашей женой, — поднял он глаза на Виктора. — И она хотела отомстить. Я видел, как они о чём-то сговаривались с Логовенко, — он скосил глаза к телу, лежащему у двери. — Но он мне сказал, что она у него просто попросила охранников для поездки на какое-то мероприятие. А я — нет. Я не…

Исповедь прервал мелодия из телефона Виктора. Он мгновенно выхватил трубку, перехватив нож в ту руку, что сжимала горло врага. Легче тому не стало: теперь бритвенной остроты лезвие упиралось ему в сонную артерию.

— Виктор, — прозвучало в мобильнике, — это я. Наталья. Твою жену похитили. Мы с нею вместе. Записывай адрес…

* * *

Один из Лёнькиных новых прихожан был биохимик. Самый настоящий: учился на втором курсе биофака МГУ. То есть переходил на второй курс. С сентября. Что-то умеючи рассказывал про психическую активность как производную функцию от альфа и гамма ритмов мозга. Леонид особо не вникал, но информацию к сведению принял. И вот теперь пригодилась. Вернее, раньше пригодилась, когда этого недавнего члена их секты озадачили поиском препарата, эту самую психику тормозящего. И подавляющего.

Тот нашёл. Что-то с незапоминаемым названием. Леонид и не запоминал. На то есть исполнители. А он — лидер.

Пусть даже это наркотик. Лариску не жалко.

Леонид позвонил Питу. Тот доложил, что все нужные в сборе. Есть две новенькие девки, которых сегодня намечено посвятить в адептессы.

Это удачно! В большой компании, да с девушками, снулый вид Лариски едва ли привлечёт внимание.

В общем, так и вышло. Утерявшую связь с действительностью мачеху с шутками втащили в подъезд, подняли на седьмой этаж, втолкнули в квартиру.

Последняя, на взгляд Леонида, выглядела, как надо. Гостиная была убрана чёрным — это его адепты как-то скинулись и купили ткани. Стояли готовые свечи. На полу, прямо по ковролину, чёрными же лентами была выложена пентаграмма. Перевёрнутая. По углам тоже были расположены свечи. Выглядело всё мрачно и торжественно.

Народ покуда тусовался на кухне, потягивая пивко. Леонид рыкнул, чтобы убрали. Не дело, дескать, перед церковной службою. Рыкнул больше для порядка. Чтобы показать новичкам, кто тут главный. Но когда паства, оправдываясь, быстро попрятала пиво в холодильник, Лёня испытал мгновенное и сладкое чувство полноты власти над людьми.

Теперь надо подготовить Лариску. О, Сатана, неужели настал тот сладкий час мести? За все унижения, за её высокомерие, за занятое место возле отца. За это томительное, мучительное желание её. Бабы, как нарочно, мало стеснявшейся своего пасынка в доме, словно умышленно разжигающей его страсть. Сколько раз представлял он именно её, лёжа в ванной и…

И вот теперь он с нею за всё расплатится!

Мачеха лежала на кушетке в маленькой комнате. Сергей, тот самый биохимик, уже достал и разложил на столе свои прибамбасы — ампулы и шприцы.

— Слушай… — начал он озабоченно.

— …те! — поправил его Леонид. — Не забывайся, неофит! Здесь мы уже в храме…

— Слушайте…

— …Мессир! — вновь исправил Леонид.

— Прошу прощения, мессир, — биохимик даже поклонился. Это было приятно. — Я не знаю, как на неё подействует препарат в таком состоянии. В смысле наложения одного на другое. Может, подождать, как очухается?

Леонид подумал.

— А твоя доза как быстро… вштырит?

— Ну-у… Минута, две…

— Хорошо, — распорядился Лёня. — Пит! Есть у тебя нормальный ремень кожаный? Руки ей за спиной свяжи пока… и ноги. А как прочухается и в себя начнёт приходить, вколи ей дурь свою, — повернулся он к Сергею. — А мы тем временем начнём мессу.

— Да, мессир, — почти хором ответили оба его адепта.

Чёрт возьми! Здорово!

* * *

— О, давай, Бочка, врубай музыку погромче, — приказал Корень. — Чичас нам девушка спляшет. А я что-то передумал танцевать…

Он сел на своё место. Постояв ещё несколько секунд, Наталья, глотая слёзы, начала ритмично качаться под какую-то бездарную попсу.

Бандиты оживились:

— Давай-давай, резче! Получше пляши.

Наталья задвигалась быстрее.

— Ну что, ещё одну шпилим? — деловито предложил Бочка. На бочку не очень похожий — напротив, самый худой из всех. — На что?

— Ну, — глянул главный на Наталью. — На неё же. Выиграю, так и быть — хорош. Девушка место знает теперь. Пусть поест с нами.

— А проиграешь?

— Ставь свои…

Бочка смерил Наталью неопределённым взглядом.

Та замерла.

— Ты танцуй, танцуй, — ласково поощрил её бандит.

И обернулся к главному:

— А я тогда ставлю, что она во время танца разденется. Стриптиз, во!

Наталья обмерла. Потом, не раздумывая, рванулась в прихожую. Но далеко убежать не успела. Послышался грохот откинутой табуретки, и сильная рука схватила её за волосы.

— К-куд-да-а? — протянул грозно четвёртый бандит, что до сих пор сидел молча. Зато сидел ближе всех к двери. — Пока не отыграют тебя — нишкни!

Наталью едва не волоком вернули на кухню. Тащили прямо за волосы, из-за чего она вынуждена была вцепиться руками в руки бандита.

— Привяжи её к ножке стола, — посоветовал главарь. — Вот и не убежит. Затомится, блин, дёргаться.

Все четверо сыто захохотали.

— Блин, — констатировал Бочка через минуту последовательного выдвигания ящиков и открывания дверей в шкафчиках кухни. — Ни верёвки, ни хрена! И как так люди живут, не поймёшь. Уроды просто, а не люди.

— Да хаза съёмная, вот тут и нет ни хрена, — догадался Корень. — Во, придумал, пацаны! Слышь, Валёк, ты их это, на одни наручники посади. Через трубу перекинь, и одну за левую, другую за правую. Пущай друг на друга потаращатся…

Наталья сглотнула. Потом с трудом проговорила:

— Вы охренели, мужики? Я ж на вашей стороне. В смысле — заказчица…

— Заказчица у нас другая, — отрезал главный. — Кто ты такая — ничего говорено не было. Сказал, что встретишь нас. А кто ты и что ты тут делать будешь — слова не было. Верно, мужики?

'Мужики' согласно проворчали.

— А тут ты вовсе куда-то намылилась. Может, сдать нас захотела. Захотела, да? — лицо бандита вдруг резко приблизилось к глазам Натальи. Рот ощерился. — Сдать, а?

Наталью пробила дрожь.

— Нет, я… Не хотела… Я… Нет!

Вожак довольно осклабился:

— Ну, вот и ладушки. Посидишь, успокоишься. Подумаешь, как тебе лучше. А мы пока разок ещё перекинемся. И молись, чтобы я выиграл. А то пацаны у меня нетерпеливые. Развлечься хотят. Им вон ту обещали. А хозяйка твоя не идёт никак. Так что они могут и с прислугой время скоротать…

Прислуга?..

Вот теперь Наталья окончательно ощутила себя летящей в пропасть. Лариска, гадина, видно, никак не оговорила её статус с этими отморозками. И те её то ли действительно за прислугу приняли, то ли им вообще всё равно. В смысле — 'развлекутся', а там — кто с них ответа потребует? Лариска? После всего, что тут произойдёт? Да никогда! Наоборот, после всего, что она запланировала, её пути с этими навсегда сойдутся. Вспомнилось, как Серебряков ей говорил, почему никогда не связывается с бандитами для разрешения споров в бизнесе: 'Потом не развяжешься'. Лариска, дура, этого, видать, не поняла. А расплачиваться ей, Наталье!

Так что она уже не сопротивлялась, когда её подвели к Серебряковой, освободили той левое запястье, а высвободившееся стальное полукружье замкнули на её руке.

— Посиди, — повторил главный бандит. — Недолго. Хотя… — задумчиво и картинно выпятил он нижнюю губу. — Тебе лучше, если я проиграю. А то придётся тебе тут сидеть. Вдруг ещё раз слинять захочешь…

Их оставили одних с Серебряковой.

Наталье не хотелось смотреть на неё. Не о чем разговаривать — хотя бы и взглядом. Вокруг была пустота и страх. Лариска, гадина, где она? Давно уж должна приехать. Выручить. Освободить от этих… ублюдков. А если нет? Что-то её задержало. Сорвалось? Может, вскрылось что-то? Может, уже милиция сюда едет? Хороша будет картина: похищенная жертва, четыре бандита и она, заместитель главного редактора известного журнала, танцующая голою перед ними… Срок! Тюрьма! А позору!..

И ведь не остановятся те отморозки на стриптизе. К бабке не ходи — трахнут её тут. Попишут, как они сказали. Или это у них так убийство обозначается?

Наталья не знала. Знала одно: бандюганы смоются, а всю кашу придётся расхлёбывать ей. Униженной, опозоренной. Изнасилованной. А главное — всё равно: соучастнице.

Вот теперь она взглянула на Серебрякову. Заполошенно, с острым ужасом в сердце. Надо же так влипнуть!

Та отвернулась.

Краем глаза Наталья заметила что-то… Важное. Боже, сумка! Её сумочка! А в ней телефон! Бандиты не дотумкали, не убрали подальше. Надо дотянуться, достать мобилу, позвонить! Кому? В милицию? Нет, исключено. О! Серебрякову! Он, поди, и не знает ещё ничего. А тут… Только адрес сказать!

Но сама Наталья до сумки дотянуться не могла. Разве что её визави в другом наручнике. Если ногой. С дивана смахнуть сумку, а там…

Серебрякова лишь презрительно усмехнулась в ответ — насколько это можно было видеть под скотчем. Не собиралась она помогать своей похитительнице. И похитительнице мужа.

— Дура, — прошипела Наталья ужасным голосом. — Тогда каюк тебе, поняла? Им не деньги нужны мужа твоего. Им тебя оттрахать заказали! Поняла? Опустить! И в интернет выложить! Чтоб вам обоим с мужем криздец пришёл! Поняла? Давай скорее, дотянись ногой. Пока эти не вернулись. Один шанс у тебя — чтобы я до Виктора дозвонилась!

Глаза Серебряковой потемнели. Она поняла. Ещё раз внимательно взглянула Наталье прямо в глаза.

Ничего хорошего не обещал этот взгляд. Но действовать соузница начала.

Вытянулась в сторону кушетки. Нет, рукой, как попыталась было, не достать. Ногой! Ногой… Есть! Ценой задранной до неприличия юбки. Но тут уж не до политесу.

Тихо, но быстро придвинула сумку к Наталье. Та одной рукой — долго, господи, мучительно долго! — нащупала, наконец! — достала телефон. Нажала 'восьмёрку' — тут он был, Серебряков, в 'горячих кнопках'…

Ответили мгновенно — и одного гудка не прозвучало.

— Виктор, — проговорила шёпотом Наталья, — это я. Твою жену похитили. Мы с нею вместе. Записывай адрес…

* * *

Немедленно рвануться с места Серебрякову помешал Тихон.

— Стой! — велел он, правильно уловив намерение Виктора. — Что?

— Нашлась! — выдохнул Виктор. — У Песчаной площади. Надо срочно…

— Погоди, — распорядился его друг. — Сначала надо тут всё зачистить. А то мы, видишь, немного наследили. Да и люди есть, у которых к этому, — он кивнул на Владимирского, — вопросы остались… И наследство его многим пригодится. А мне с того — процентик малый…

Виктор увидел, как мгновенно увлажнился затылок банкира. Вдобавок ко всему оказаться во власти наёмного киллера…

Это не самому таких нанимать.

Между тем Тихон обернулся к помощнику олигарха:

— Где у твоего хозяина оружие? Должно быть здесь, я знаю.

— В… — сглотнул тот. — В сейфе.

— Ключи?

— В кармане у него.

— Хорошо. Теперь ты поможешь мне. Медленно, не делая резких и в конечном итоге болезненных движений… Берёшь у него ключи и открываешь мне сейф. И без фокусов, я ведь рядом.

Помощник, страдая, доковылял до сейфа. Что-то Тишка задумал острое, с опаской подумал Серебряков. Но в бою надо драться бок о бок с соратником, а не анализировать, что тот задумал. Это Виктор понял ещё в Карабахе.

А тут был именно бой. И против них с Тихоном были враги. Лютые. Куда хуже тех недавних советских колхозников, что резали друг друга в горах от отчаяния и неверно понятой идеи национального освобождения.

Тихон загородил сейф. Что-то там делал. Но, чувствовалось, взглядом косил в комнату, контролируя окружающее.

Затем резко обернулся к Загалатию. Глаза его были острыми, как два скальпеля.

Тот явственно вздрогнул и стал медленно отступать. Тихон схватил его за шиворот. В другой руке был пистолет, заботливо обёрнутый одноразовой салфеткой.

— Не трепещи, мальчик, — проговорил казак. — Смерть не так страшна, как ты думаешь. Пук! — и ты тама, — он криво ощерился. — Так что не пукай тута…

Он выпустил воротник клерка.

— Слушай и запоминай свои показания, — сменив тон, деловито, с ужасающей вескостью, проговорил Ященко. — От того, насколько правильно ты это запомнишь и расскажешь, жизнь твоя зависеть будет. Понял? Понял?! — рявкнул он.

Сломленный Загалатий мелко закивал.

— Серебряков со своим помощником пришли к вам, чтобы спросить, не имеет ли отношения твой хозяин к похищению жены Серебрякова. Ты об этом ничего не знал, а банкир твой всё захотел спихнуть на начальника службы безопасности. Пока всё сходится, не так ли?

Загалатий снова кивнул. Под рукою Виктора стал дрожать Владимирский.

— Тогда между ними возникла ссора, — продолжал казак. — Дошло до рукоприкладства, и начальник охраны ударил твоего босса по лицу… Не волнуйся, сейчас всё тоже совпадёт. Помоги-ка мне, — кивнул он Виктору. — Вдвоём с Костей. Ты! — хлестнул он Загалатия окриком. — Помоги подтащить своего борова…

Вдвоём с повиновавшимся уже, как бандерлог удаву Каа, Виктор подтащил вяло перебиравшего ногами банкира к месту, где лежал начальник охраны.

— На колени его, — скомандовал Тихон.

Владимирский по-прежнему не сопротивлялся. Через пару секунд он уже склонился над бесчувственным телом своего сотрудника.

— Рот открой, — велел ему Ященко.

— Зачем? — на автомате спросил крупно уже дрожащий олигарх.

Вместо ответа получил несильный тычок дулом пистолета по зубам.

По идее, тут бы банкиру зубы замкнуть намертво — пистолет по соседству с ними навевает слишком однозначные ассоциации. Но то же наличие смертоносного оружия так близко от собственного организма весьма плохо влияет на процесс мышления.

Владимирский открыл рот.

Тут же Тихон схватил за запястье безвольную руку начальника охраны и нанёс ею удар тому по зубам.

Удар, конечно, не получился — какой уж там бокс тыльной стороною ладони уже нокаутированного. Но цели казак добился: на костяшках пальцев Логовенко появилась характерная ссадина. Порез от зубов.

Виктор не мог не восхищаться, как это ловко сделано.

— По-прежнему совпадает, правда, Костя? Теперь ты, — скомандовал Тихон уже Серебрякову. — Давай поменяемся. Ты контролируй этого любителя несовершеннолетних, а я пока займусь нашим большим другом.

Он словно загипнотизировал всех. Виктору показалось, что не только ему, но даже Владимирскому и Загалатию интересно посмотреть, что задумал этот человек.

'Этот человек' меж тем плавно переместился к банкиру, поднял его на ноги, всунул в вялую руку пистолет, поднял её, положил палец своей жертвы на спусковой крючок.

Виктор всё ещё ничего не понимал. Как, похоже, и остальные.

Тихон быстро выпрямился и основанием ладони плавно, но с импульсом пнул Владимирского по затылку.

Деревянным молотом обвалился выстрел.

— Ложись, — истошно завопил казак. — Он сейчас тут всех перестреляет!

Наверное, не столько от выстрела, сколько от этого заполошного вопля все попадали на пол.

Распахнулась дверь, в комнату влетела секретарша. Оценив картину — четверо мужиков лежат на полу, причём грудь одного быстро намокает красным, а ещё один, главный, стоит с пистолетом в руке и наводит оружие, кажется, прямо на неё, — женщина завизжала. Едва ли не в ультразвуковом диапазоне.

— На пол, дура! — яростно прорычал Тихон. — Он же тебя пристрелит!

И стал лихорадочно отползать.

По лестнице уже грохотали каблуки — на звук выстрела бежала охрана. Дверь едва не вылетела с петель, в комнату ворвались вместе люди банкира и 'охранники' его гостей. Замерли на мгновение в дверях…

— Скорее! — жалобно прокричал Ященко. — Здесь стрельба, убийство…

И тут Владимирский ещё раз нажал на спуск…

* * *

— Ничего личного, как говорится, — пояснил Тихон уже в машине, когда они, оставив свои данные прибывшему наряду, неслись по направлению к Песчаной площади вслед за завывающей сиреной милицейской машиной. — Получив нежданный удар сзади, неизбежно должен он был выстрелить. А выстрелив раз, обязан был выстрелить и в другой. Реакция у него должна была быть такая. Только патрон я ему один оставил, чего он не знал…

Виктор хмыкнул:

— Он мог попасть в кого угодно. В меня, например. У него же рука дрожала. И чё б ты тогда делал с неплановым трупом?

Его друг шмыгнул носом. Независимо этак:

— Да ладно… Чего я, не видел, куда ствол направлен? Там всё дело-то в десятой секунды. А тут человек в трансе. Нормально он должен был выстрелить.

Ну, а дальше мои ребята однозначно действовали. Один — тебя прикрывать бросился, как хозяина. Другой — на нападавшего. Местные не могли им не помочь. Хоть и против своего босса. Школа-то одна. Сначала нейтрализуй того, кто с оружием, а затем уж разбирайся…

В общем, нормально всё. Удобно он себе офис организовал. Прямо рядом с прокуратурой. Менты местные в бытовухе копошатся. А тут кабанчик наш — оба-на! — сразу в нужные руки попали. А через часок его вовсе в 'контору' заберут — по подследственности главных грехов банкирчика…

— Теперь бы Настю… — пробормотал Серебряков, почти его не слушая. Он выжимал из машины максимум возможного. Если бы не обстоятельства, такой ездой можно было бы только насладиться. Особенно, когда летели по осевой на Большом Каменном — сколь раз стоял здесь Виктор едва ли не часами, злобно чертыхаясь на 'избранных', что проносятся по специально выделенной для них полосе…

— Не боись, — успокоил его Тихон. — Туда уже СОБР выдвигается. Они обученные рексы, им это — семечки. Если правда то, что его баба всё организовала, то в исполнители она бандюков обычных нашла. Не иначе. О серьёзных уже информация прошла бы. Не девяностые. Все под кем-то ходят. А эти только при слове СОБР обкакаются…

Как-то из его уст это забавно прозвучало. По-детски. По-детсадовски.

— Не, им не до сопротивления будет, — продолжал Ященко. — Им бы лишние пару годков себе не примотать. Так что пока мы доедем, те уже тёпленькие на полу лежать будут. В позе звезды. Ножками попинываемой…

* * *

Когда Наталью снова привели на кухню, бандиты, похоже, нервничали.

— Где хозяйка? — в упор спросил старший. — По всем часам уже должна тут быть…

— Не знаю, — промямлила женщина. — Сама удивляюсь. Может, позвонить ей ещё раз?

— Давай, звони, — распорядился главарь. — Только смотри там. А то…

Наталья пожала плечами. Теперь ей было не так страшно. Серебряков непременно примчится за своей женой. Вместе с милицией. Надо только потянуть время.

— Щас, за трубкой в комнату схожу.

Это хорошо, что длинный этот невнимательный такой. Другой бы уже обратил внимание, что и сумочка, и трубка не на прежних местах лежат. Теперь есть возможность полностью замести следы того разговора.

Лариса снова не отвечала. Теперь аппарат её был 'выключен или находится вне зоны действия сети'. Нет, точно: что-то пошло не так. И самым умным было бы слинять отсюда по-тихому. А от показаний бандитов на неё можно будет потом отбиться. Знакомства есть, денег найдём…

Только как отсюда смыться? Один вон всё время за спиной маячит…

Надо тянуть время!

— Мальчики, а дайте мне тоже выпить, — проворковала Наталья. — Для храбрости. Как я понимаю, меня ведь вы снова проиграли?..

* * *

Сегодня месса была особенной. Пожалуй, такого подъёма духа Леонид не испытывал уже давно. Наверное, потому, что сам день нынче особый. Это не курицу обезглавить. И не кошку чёрную прирезать. Сегодня жертва покруче будет… человеческая!

Возможно, поэтому у него всё получалось на редкость внушительно и устрашающе. Словно сам Сатана действительно пришёл ему помочь.

Переодевшись в чёрный балахон первосвященника, с колпаком наподобие ку-клукс-клановского, закрывающим голову, Леонид самолично зажёг все свечи в превращённой в алтарь комнате. Стало торжественно и величественно.

В одиночестве он свершил молитву: вздел руки, потом развёл их в стороны и призвал Сатану обратить свой чёрный взгляд на служащих ему.

Затем вышел в холл, где ждали его участники мессы. Величественно махнул рукою, приглашая двух девушек-неофиток в дальнюю комнату. Там уже лежали прямо на столе заранее заготовленные чёрные накидки.

Девушки были забавные. Готки. Сами в чёрном, разукрашенные чёрным, с чёрными ногтями и губами. Но когда Лёнька велел им раздеваться, засмущались, несмотря на всю свою наносную 'готичность'. Пришлось рыкнуть устрашающе.

Да, это тоже было приятно! Наблюдать, как по твоему приказу, смущаясь, раздеваются девчонки, — было приятно. Как они, поглядывая друг на друга, постепенно остаются в джинсах и бюстгальтерах… потом в колготках и бюстгальтерах… потом в трусиках — чёрных, как же… и бюстгальтерах… Потом, после секундного колебания, и бюстгальтеры скользят вниз по рукам… и груди их словно распахивают круглые глаза с тёмными зрачками сосков… А ещё через полминуты эти две самочки стоят перед ним, их повелителем, совсем голыми и в смущении не знают, куда деть руки. И мессир велит им стать на колени, подаёт руку для поцелуя и самолично надевает на них чёрные накидки. Закрывающие всё. И не закрывающие ничего. Ибо крепятся они на теле лишь одной завязкой на шее…

Затем переодеваются парни. Это уже не так интересно, и Леонид проходит в комнату, где лежит его мачеха.

— Сатана с нею, — распоряжается он. — Вкалывай свою бяку, время…

Он внимательно следит за процессом. Когда тело женщины обмякает, возвращается к алтарю.

Служба начинается. Действительно, энергетика сегодня какая-то особенная. Ощущение, что здесь в этой квартире, оставленной уехавшими на дачу родителями и превращённой на время в церковь Сатаны, действительно сгустился дух Князя Тьмы. Не страшный сегодня. Даже благожелательный. Ожидающий.

Или это сам Леонид ожидает главного?

Аудитория уже тоже на взводе. Ритмические движения под низкочастотный рок настраивают тела и души на встречу с Повелителем. Замогильным голосом произносящиеся призывы 'Приди!' электризуют паству.

— Люцифер, господин тьмы! — восклицает первосвященник. — Услышь нас!.. Приди!

Его адепты, потихоньку ускоряя темп танца-молитвы, истово топчутся по кругу. Лишь на пентаграмму в центре никто не наступает. И вот, когда действо достигает достаточного накала, Леонид вздымает руки и кричит:

— Стойте! Я чувствую его! Он пришёл!

И опускается на колени.

Вслед за ним то же делают его верные.

— Спасибо, отче! — пылко восклицает первосвященник. — Ты с нами. А мы с тобой! Мы приготовили для тебя жертву.

Он делает знак Питу и Сергею. Оставив остальных молиться, они удаляются в ту комнату, где находится Лариса.

— Раздеть её! — распоряжается Леонид. Ах, этот сладкий миг полной власти! И над людьми, и над нею! От восторга у него едва не начинается эякуляция, когда парни в чёрном начинают расстёгивать на мачехе блузку…

Та не сопротивляется. Воля её подавлена, она, пожалуй, даже не осознаёт, что происходит. Лишь вялые, несинхронные движения рук показывают, что женщина воспринимает какую-то часть реальности. Наконец, она обнажена полностью. Неуверенные попытки спасти хотя бы трусики решительно пресекаются слугами Люцифера. И Леонида.

Лобок у мачехи, оказывается, чисто выбрит…

Женщину ставят на ноги.

— Лариса, — снова низким, замогильным голосом произносит Леонид. — Слышишь ли ты меня? Слышишь! Ты слышишь!

Это не вопрос, это приказ.

Мачеха обращает на него мутный взгляд. Отклоняет голову назад. Затем кивает.

— Я повелитель твой! Я Князь Тьмы! Ты — моя рабыня отныне!

Через несколько долгих секунд она снова кивает.

— На колени!

Она едва не падает. Фигуры в чёрном подхватывают её.

— Ты — моя! — торжественно произносит Леонид. — Повтори!

Снова несколько тягостных секунд.

— Я… твоя… — глухо проговаривает коленопреклонённая женщина.

— Ведите её за мной, — распоряжается первосвященник. — А там укладываёте звездой на пентаграмму.

Вход в большую комнату происходит торжественной. Приглушённый хард-рок звучит гимном исполнившейся воли.

Ларису укладывают в центр пентаграммы. Она рефлекторно пытается свести ноги, но их снова разводят по лучам перевёрнутой звезды. Лоно её, гладкое и словно воспалённое, призывно светился в мерцании свечей.

Леонид делает музыку громче.

— Люцифер, отец наш! — восклицает он. — Вот жертва тебе! Принимаешь ли ты её?!

Несколько секунд тишины. Если не считать басового ритма из динамиков.

И тут Леонида начинает колотить. Руки, ноги приходят в движение. Голова дёргается и продолжает дергаться всё быстрее и хаотичнее. Кажется, он сейчас упадёт. Сдавленный крик проливается вместе со слюной из-под стиснутых зубов:

— Д-да-а-а-а-а…

Кто-то ахает. Какая-то из готок. Остальные смотрят во все глаза. В первосвященника, кажется, действительно входит бес: его всё сильнее ломает и колотит. Он трясётся в ускоряющемся ритме. И вдруг резко замирает. Вместе с последним аккордом музыки.

Глухой голос раздаётся из-под капюшона:

— Я беру её…

Это не голос Леонида. Это голос словно самого сатаны…

Первосвященник подходит к жертве. Опускается на колени между её ногами. Накрывает её полой своего балахона.

И через минуту впавшим в транс адептам видно лишь ритмическое дёргание чёрной сутаны и непроизвольные движения ног жертвы…

* * *

Нет, СОБР ещё не ворвался в квартиру, когда они домчались до Песчаной. Задержали бойцов. Отчасти — из-за Серебрякова. Который доложил, как и положено, о неожиданном звонке Натальи.

В результате милицейскими головами был сделан — с их точки зрения, справедливый — вывод, что заложниц теперь не одна, а две. А потому потребовалось дополнительное время. Чтобы оценить новую ситуацию и вообще в целом подкорректировать план штурма. Или, что точнее, подождать такого развития событий, когда принятие любого дальнейшего решения будет иметь не персональный, а вынужденный характер.

Основной вопрос стоял так: надо ли вступать в переговоры — или эффективнее начать штурм внезапно. Расходились в оценке опасности. Похищение за выкуп — это одно. Тут можно договариваться. Да, собственно, этого все и желали. Пускай уже бизнесмены рядятся между собою, как и за какую сумму они уладят свои разногласия. А слуги закона затем получат свою толику малую. С одного — за то, что выручили. С другого — за то, что… Ну, тоже выручили. И не посадили.

Такой вариант был всем хорош. За одним недостатком. Повязанный на попытке убийства — или чистом убийстве, ежели потерпевший скончается, что врачи почти обещали, — олигарх Владимирский начисто отрицает своё участие ещё и в похищении человека. И незаконном лишении свободы. И судя по опыту общения с олигархами, дальше его позиции будут только укрепляться, а признательные показания — становиться всё более анемичными. Значит, тут дело тухлое. Потенциал договороспособности сторон — нулевой.

Остаётся похищение из мести. И тут всё сложно. Вторая заложница, информатор второго бизнесмена, имя заказчика не назвала. Данные пока ещё деморализованного банкира, что его жена о чём-то сговаривалась с им же исказнённым начальником охраны, дают оперативную ориентировку — но ничего более. Даже если за похищением стоит Лариса Владимирская, то неясно, кого она наняла, с какой целью и на каких условиях. А потому не представлялось возможным узнать, как была сформулирована задача для похитителей на случай, если обнаружится, что их уже 'ведут'. Будут ли они готовы сдаться, чтобы не рисковать своими жизнями. Либо наняты отморозки, наркоманы, безбашенные подростки. Которые будут сперва палить, а потом думать.

При этом невозможно спросить саму Ларису Владимирскую. Каковую обнаружить просто не удалось. На телефон не отвечала, дома не была, машину её ГАИ нигде не фиксировала. Проверяли данные с камер на дорогах и постах ДПС — к сожалению, не столь многих, как хотелось бы. Тоже пока ничего. Выехала с Рублёвки на МКАД. Затем свернула на Волоколамку. Всё.

Нет, с одной стороны, продуманность и гладкость захвата говорили в пользу того, что она — если это была она — наняла профессионалов. Которые умеют и проигрывать. С другой стороны, при таком недостатке надёжных данных рисковать никому не хотелось. Не жизнями заложников, конечно, — там уж как фишка ляжет. Но — своим положением. Знали, как оно подчас кисло оборачивается при неудаче. Особенно, если родственники жертвы — люди значительные. А здесь так и было. С точки зрения простого начальника отделения по тяжким и особо тяжким или начальника службы криминальной милиции… да даже и тех, кто принимает решения в ДБОПиТ, — данная ситуация представляла собою предельно опасную вещь. А именно: разборку между олигархами. Здесь все в итоге окажутся правы… кроме тех, кто непосредственные команды отдавал.

Поэтому когда на сцене появился один из этих самых 'олигархов', а за ним вскоре прибыли представители прокуратуры, всем стало немного легче. Ответственность, которую всегда почему-то любят возлагать на одни лишь податливые плечи МВД, теперь хоть немного, но падает и на других действующих лиц.

Тем более, когда муж похищенной сам вызвался в освободители, и ему никто не отказал. Конечно, ни оружия, ни особой воли ему никто не даст. Но если уж берётся сыграть роль приманки — то почему бы нет? Если что — его отговаривали…

План, который разработали Виктор с Тихоном, был незамысловат. На что и делался расчёт. Часто обыгрываемая в сериалах ситуация, когда в дверь ломится якобы заливаемый сосед снизу, настолько всем известна и приелась, что… может и сработать. Вряд ли бандюки будут ожидать, что милиция разыграет столь банальный вариант.

— Ты, главное, с самого начала не забудь, — наставлял друга Тихон. — Дверь открывается — сразу же рвёшь её наружу. Тут же толкаешь внутрь. И снова рвёшь наружу. Только быстро. Он тогда вылетит, как пробка…

— Ладно, не учи отца лапшу есть, — нервно отвечал Виктор. — Одну школу проходили. У Мироныча…

Миронычем прозвали в своё время их нового командира полка. Который, ещё когда они служили в армии, начал гонять своих подчинённых по программе едва ли не спецназа. Словно предвидя, как скоро перестройка превратится в перестрелку.

По тому времени внутренние войска имели свои мотострелковые части. На случай крупных проблем. А на случай мелких были комендантские роты в полках. И никакого, соответственно, спецназа. Только ОМСДОН. То есть дивизия особого назначения имени Дзержинского. Но что делалось там, солдаты прочих соединений ВВ, естественно, не знали. Парадный расчёт оттуда был у всех на глазах, а что там дальше…

Зато Мироныч пришёл в их полк аккурат откуда-то оттуда. И в качестве 'новой метлы' стал заводить свои порядки. В частности, в виде нового порядка боевой подготовки.

Шесть километров бегом только на зарядке — и в класс связи теперь не затихаришься, чтобы додремать, покуда молодые свои каблуки об асфальт стачивают. Да два часа зверской физподготовки днём. Да овладение элементами боевых единоборств — рукопашный бой, штыковая подготовка… Опять беготня — в противогазах и ОВЗК.

Сапёрные лопатки отточили до бритвенной остроты… Их тоже метать учились.

Надо признать, помогли потом уроки подполковника.

Правда, Тишка свои навыки после армии укреплял и развивал, а Виктор вон всё больше по тарелочкам… Зарядку-то редко делал — так, когда совесть совсем зубами заскрежещет. В тренажёрный зал ходил, правда. Но это так, для тонуса.

С другой стороны, вбитые при Мироныче основные приёмы рукопашного боя засели настолько глубоко, что уйти смогут только со смертью. Шаг вперёд, удар по голени ('не рвитесь вы бить по яйцам, всё равно не попадёте!'), руки крестовым захватом на руку противника сверху или снизу, проворот направо-вниз, который руки сами, автоматически, делают. Разворот на левой ноге. И соперник в полусогнутом положении перед тобою. А ты сзади него. И в состоянии подтянуть его руку к его же затылку. С соответствующими последствиями для суставной сумки.

В общем, с СОБРом за спиною Виктор ощущал себя вполне готовым к любому развитию событий. Хотя оружия ему не дали ('чего мы потом в прокуратуре писать будем?'), но ведь и роль его — только в начале дела. 'Как супостат вылетит, ты дверь так и держи. А сам в сторонку отступи. А то затопчут. А СОБР этого примет, тушку вниз бросит. И дальше их дело уже, в квартире'.

План с протечкой они модифицировали. После того, как к двери нужной квартиры тихонько пробрался оперативник и затем доложил, что бандюки развлекаются музыкой. Решили, что на децибелах и сыграют.

Позвонили в квартиру этажом ниже, показали корочки открывшему мужику, объяснили ситуацию и попросили о содействии. Тот выразил полную готовность. Предоставил Виктору свой халат и швабру.

Секунду Серебряков сосредотачивался, входя в роль. Затем начал стучать по трубе отопления и орать, чтобы сделали потише грёбанную музыку.

Бандиты, как и следовало, не отреагировали. Вряд ли они слышали, что там им орал этажом ниже любитель тишины.

Откровенно говоря, музыки здесь слышно и не было.

Тогда Виктор подолбил шваброй в потолок. Ноль реакции. Тоже понятно.

Следующее планомерное решение — познакомиться с меломанами непосредственно.

Сначала Виктор позвонил им в дверь. Потом постучал. Потом позвонил и постучал одновременно.

— Кто там? — глухо и грубо прозвучал голос из-за железной преграды.

— Ты чё, мужик, творишь, — громко, как мог, завопил Серебряков. — Ты чё, козёл, не слышишь ни хрена за музыкой своей? Там ребёнок заснуть не может, а ты тут бандуру свою на полную врубил! Пидор, блин, обдолбанный!.. Открывай, сука, не то я ща всех мусоров и всех спасателей вызову!

И снова вжал в стену кнопку звонка.

* * *

Когда раздался стук по трубе, на это не обратили внимания. Веселье было в разгаре. Державшиеся до того бандиты накатили по одной сначала с Натальей. Или лучше так: с Натальей сначала по одной. Ибо и пяти минут не прошло, как ей уже снова налили. Ну, и себе.

Нет, сказать, что они опьянели, было нельзя. К сожалению. Но подобрели определённо. И хоть усадили за стол её так, чтобы она не могла проскочить к двери мимо здорового Валька, но привязать-пристегнуть уже не грозились. И подвоха, видимо, не опасались.

Впрочем, Наталья имела достаточно опыта с мужчинами, чтобы с большой долей вероятности предполагать, какие там мысли бродят сейчас в этих мозгах.

Плохие мысли там бродят. Опасные. Для неё. И если Серебряков не появится или появится не вовремя, у неё будет повод пожалеть себя.

Она вспомнила, как когда-то одна из коллег, бывшая педагогиня, рассказывала ей неприятную историю. Настолько неприятную, что, несмотря на легкомысленный тон поначалу, в конце концов разрыдалась — а дело было на какой-то вечеринке, — и Наталье пришлось долго приводить её в порядок в ванной комнате.

Молодая дурочка, та на студенческой практике в южном лагере закрутила лёгкий флирт с местными 'гусарами'. Никого ни к чему не обязывающий. Да и кавалеры, несмотря на не всегда правильный русский язык, казались не дикими. Даже учились в каком-то вузе. И однажды очередное точение лясов закончилось приглашением на местную свадьбу. Какого-то друга местного друга. Ничего не подозревая, они с подружкою, такой же дурочкой, поехали в гости. В горное селение. И испытали там неожиданное и внезапное превращение. Из уважаемых подруг в личных домашних животных своих ухажёров. Которые и вытворяли с ними всё, что угодно было горячей горской душе. Включая передаривание друзьям.

И девчонки подчинялись. Ибо первоначальная робкая попытка непослушания была пресечена очень болезненно.

Причём всё происходило на глазах у местных женщин. Которые не то что не высказывали сочувствия, но относились к несчастным глупеньким доверчивым русским, как к какой-то швали. Как к собакам приблудным.

В общем, повезло, уже успокоившись, вздыхала подруга. Дальше в горы не продали. В рабыни. Поизгалявшись, поизломав, кавалеры отвезли их обратно в лагерь. Чуть ли не с прибаутками и обещаниями снова зайти. Предупредили, правда, чтобы язык держали за зубами. Не то их точно в горы продадут. И даже называли место.

Плохое то было место.

Наталью передёрнуло — уж слишком похожей могла обернуться и её история. Если Серебряков…

Ну, а пока она, как могла, тянула время.

Она, пожалуй, даже станцует с ними. Нет, не стриптиз, конечно. Так, нормальный танец. В паре. Но она хочет убедиться, что проигрыш её был честным. 'А то знаю я вас, — помахала она точёным ноготком перед лицом главаря. — Поддаётесь друг другу, лишь бы девушку раздеть'.

Она знала, что играет с огнём. Но играла. Другого выхода просто не было. Она как будто катилась на сёрфе по склону волны. Когда надо держать равновесие и чутко чувствовать грань, предел, после которого на неё обрушится пенный водоворот павшего гребня. После которого никакое искусство не поможет удержать это самое равновесие.

И тогда волна захлестнёт.

Вот только здесь она будет куда более жестока, нежели та, калифорнийская, где Наталья когда-то попробовала на вкус это ни с чем не сравнимое искусство.

Впрочем, нет, сравнимое. С искусством управления мужчинами. Вот такими, к примеру. По звериному склону натуры которых скользишь, как на доске, не давая грозному гребню яростно подмять тебя…

Стук в пол Наталья услышала, когда танцевала с главарём. Надо отдать должное — рук он пока не распускал.

Она остановилась.

— Стучат, — сделала большие глаза.

Четвёртый бандит, клички которого так ни разу и не прозвучало, прикрутил звук.

Стук шёл снизу.

— Соседи, мать их, — определил причину Корень. — Нам тоже раньше стучали. Пока не поговорил с ними слегонца. Теперь тихие…

Парни загыгыкали довольно. По виду Корня было понятно, каким 'аргументами' убедил он ближних своих…

— Может, прервёмся пока? — не без надежды предложила Наталья.

— Ну-ну! — воскликнул Валёк. — Только веселье начинается. Музыку потише сделаем…

— И вы, пацаны, каблуками не стучите, — добавил главный. — Давай, девка, пляшем дальше!

— Я есть хочу, — надула губки Наталья. И где этот Серебряков, в конце концов? Сколько времени уже прошло после её звонка!

Да и ладно, решила она с внезапным ожесточением. Поиграю ещё с фауной…

Звонок в дверь — даже по звуку ощущалось, какой он злой был, — раздался как раз, когда Корень усаживал её к себе на колени.

Бригадир сразу выключил звук. 'Тихо!' — прошипел он, смахивая Наталью в сторону.

— Бочка, поди, позырь, кто там, — приказал он. — Если что не так, тихо сюда. Отстёгиваем ту биксу и на прорыв. А вы все приготовились. Ты тоже, — персонально к Наталье.

— Да походу соседи, — оптимистично ответил Бочка. — Вона как нервно звонят.

— Ну вот и глянь! — рявкнул — впрочем, вполголоса — Корень. — Ежели соседи, разберись по-тихому. Денег дай там…

Через полминуты Бочка вернулся.

— В натуре сосед. В халате, — доложил он, повеселев. — Бухой, походу. Лается, бля, хуже тебя…

— Ну, так успокой его! — тихо вызверился старший. — Тока тихо, без лажи. Денег ему дай, пусть отвянет. Вот тебе стоха…

Ещё через пару секунд от дверей донеслась перебранка. Потом щёлкнул замок…

* * *

Виктор давил на звонок, пока за дверью снова не послышался голос. Хозяин его был настроен миролюбиво:

— Всё, всё уже, мужик! Прикрутили музыку, больше не будем…

— Кого ты мужиком назвал, чурка ты гнилая! — взревел Серебряков. — Ты кого так назвал, петух ты обтёрханный! Да я пайку хавал, когда тебе ещё в малолетке всей хатой вдували!

Как выгодно иногда, что за плечами твоими служба в ВВ! Пусть и не конвойником-охранником, а в элите, в боевых частях. Но лексика подопечных и там широко ходит.

По ту сторону двери, похоже, были несколько удивлены. По крайней мере, паузу для переваривания информации взяли заметную.

— Открывай, козёл, ты мне ща за мужика ответишь! — продолжал распоясываться Виктор. Он уже чуточку и сам поверил в свой образ полупьяного бывшего зэка, раздражённого постоянным шумом наверху.

Для бандита с той стороны получалось, видимо, тоже убедительно.

— Ладно, братан, — пробубнили из-за двери. — Погоди, решим вопрос. Не хотел я… — клацнул замок двери. — Я тебе денег…

Договорить покладистый нарушитель тишины не успел. Серебряков рванул дверь на себя — только бы ручка не вылетела! — тут же толкнул вперёд — почувствовал, как она ударила в нечто мягкое, — и снова на себя, со всей возможной резкостью.

Бандит, правда, не вылетел на лестницу, как предрекал Тихон. Дверь отпустил. Но пребывал на пороге в явной растерянности. Каковое состояние Виктор и прервал без всякого милосердия. Прыгнув прямо от двери, используя её как опору, и пробивая бандиту в грудь сразу двумя ногами.

Жаль, что туфли — не собровские берцы. Но мало оппоненту не показалось: с утробным всхлипом он впечатался в ребро тумбочки у противоположной стены коридора. И бескостой куклой осел на пол.

'Если пробил грудину — каюк ему' — без всякого сожаления отстранённо констатировал Виктор.

Где Настя? — это сейчас было важнее всего.

Но его уже отпихнули в сторону, и квартира наполнилась грохотом тяжёлых ботинок, криками 'Лежать, бля!' и звуками ударов чего-то жёсткого по чему-то мягкому. Как правило, погружение приклада в область печени ощущается очень болезненно. Что и подтверждали стоны и мат из кухни.

Но Серебрякова это уже не занимало. Через проём двери в комнате он увидел свою Настю.

А она смотрела на него. Быстро, но глубоко дышащего, по пояс голого, с лицом, на котором быстро сменяли друг друга беспокойство, облегчение, радость…

И она потянулась к нему…

А он бросился к ней.

Х.?

Собственно, так та история и завершилась.

Я имею в виду настоящую, главную историю. Историю ошибки. Семейного разлада, едва не закончившегося семейным распадом.

Виктор и Настя ещё имели серьёзный разговор. Может, и не один. Но я присутствовал при одном.

Нет, это не был, как называется, 'разбор полётов'. Или был — но не в традиционном понимании этого оборота. Наоборот, по моей просьбе клиенты вспоминали эпизоды, когда, несмотря на обстоятельства, несмотря на собственные ошибки, несмотря на вполне закономерную ревизию чувств, — когда через всё это проходила, прорывалась, проявлялась их любовь друг к другу. Стремление… Верность.

Да, именно верность! Ведь когда оказывается — должно было, и оказалось, — что Виктор не совершил… почти не совершил супружеской измены. А был частично загипнотизирован. Опутан. Подавлен чарами чужой женщины…

Я рассказал, как это бывает… как это было в их случае. Как некоторые психотехники действительно привлекают энергоинформационные силы Вселенной для того, чтобы наводить настоящие мороки.

Только Виктор ведь не покорился полностью! Он морокам этим противостоял и сопротивлялся… и в конечном итоге освободился. Сам, сам! Просто не сразу удалось…

В общем, оказалось, что не измена то была с его стороны. А, наоборот, борьба за семью.

Циничная психологическая уловка? Возможно. Но любовь — не стоит ли того?

Главное, что они мне поверили.

А с другой стороны, Виктор и в самом деле не собирался покушаться на свою семью. Для него это и в самом деле было поначалу лишь некое мимолётное приключение. Если бы не тот несчастный случайный звонок…

Или, наоборот, счастливый. Ибо раздался тогда, когда узелки на сетке, коею — без всякой мистики, по-женски умело — оплетали душу Виктора, не успели полностью завязаться. Не успели стянуться так, чтоб уж не распутать.

И Анастасия вела себя достойно. Не кинулась мстить мужу за измену. Отдав, например, постороннему мужчине своё тело. Не из любви, а так, ради 'адекватного ответа'. Не бросилась и к адвокатам — делить 'совместно нажитое'.

Нет, пережив приступ отчаяния, когда хотела просто уйти, уйти навсегда… господи, как играли желваки на потемневшем лице Виктора, когда он узнал о едва не удавшемся самоубийстве Насти!.. Пережив это, она начала бороться не за себя. А за семью. И даже когда начался её собственный путь к успеху — она и успех обратила на то, чтобы помочь мужу…

Так что разговор был, как уже сказано, большой, но не — тяжёлый. Скорее, это стало совместным выносом последнего мусора и построением планов на будущее.

Конечно, пережитое сильным ураганом прошло по семье Серебряковых. Как ураган, немало и погнуло. Но, как оказалось, не сломало главного — ствола. А листья что, листья новые распустятся. Зато тот же ураган вымел пыль и паутину, что неизбежно скапливаются в любой, в том числе и самой счастливой семье. Такова уж природа этого мира: в нём всегда появляется паутина. Особенно в уголках, куда редко заглядывают.

И души людские тут не исключение. Когда их долго не чистишь, там тоже собирается всякое…

Понятно, не всё это было сказано… и не так это было сказано на том, последнем для них, приёме у меня в кабинете. Но было главное: 'разбор полётов' показал не недостатки конструкции их семейного 'самолёта', а — героизм экипажа в ходе нештатной ситуации. Который требовал, получается, не трибунала, а вознаграждения.

Которым, думаю, Серебряковы и занялись с присущей им страстной обстоятельностью.

У других участников драмы дела обстояли похуже.

Банкиру Владимирскому удалось вывернуться из-под следствия. Против больших денег трудно выстоять. Да и адвокаты умело нашли нестыковки в версии событий на Новокузнецкой, которую выдали участники. Забыли, например, на предприятии Серебрякова вовремя документально провести Ященко Тихона Андреевича в качестве финансового директора. А действительное — по крайней мере, по доступным бумагам, — место работы в качестве главы частного охранного предприятия… Ну, скажем, у некоторых рождались сомнения по поводу его истинной роли во всех событиях…

Впрочем, убийство есть убийство, и логика адвокатов не могла отменить отпечатки пальцев на пистолете. Результаты судмедэкспертизы, правда, были несколько неоднозначны… Но об этом никто не узнал, а эксперт забыл.

Плюс негласное, но самое важное — те тихоновы 'бумахки', которыми кто-то его так старательно снабдил. И кому весьма важно было пресечь кое-какие направления в деятельности Владимирского. Точнее, захватить их под себя.

И этот 'кто-то' тоже отнюдь не был бездеятельным наблюдателем.

Я в эти дела, естественно, не совался, но какая-то необычная густота сообщений в прессе — о посаженных замминистрах финансов, о попавших под следствие генералах ФСБ, об убийствах банкиров — тоже говорила о многом. А потом вдруг круги на тёмной этой воде разошлись. Именно вдруг. Словно некие цели были достигнуты, а наученные делом 'Двух китов' участники не довели ситуацию до совсем уже не совместимых с компромиссом ран и повреждений. Нет, те, кто сел, не вышел. Но банкир Владимирский вскоре объявился. Бывший банкир. Ибо лицензию у его банка отобрали.

В бизнес Серебрякова — Серебряковых — разорённый олигарх больше не вмешивался. Собственно, не до того ему. По слухам, откупившись от тех, кто представлял государство, откупается он теперь от тех, кто представлял самих себя. От прежних партнёров, иначе говоря. Среди которых далеко не все ждут лишнего повода подставить другую щёку. А 'дело Владимирского' столь многих задело — косвенно, но крайне чувствительно, — что теперь, как говорят, немало народу тянется к нему, чтобы поделиться своею обидою…

И с семьёй у банкира дела не сложились. Или, точнее, — развалились. Жену его, Ларису, лечили. И уголовное дело против неё замяли. Ценой, конечно, крупного вклада Владимирского в рост благосостояния работников правоохранительной сферы. В итоге за всё пришлось отдуваться трём незадачливым бандитам. Которые, как выяснилось в ходе следствия, самостоятельно разработали и осуществили план похищения жены бизнесмена Серебрякова с целью получения выкупа.

Четвёртого бандита от ответственности освободили. По причинам медицинского характера. Паралич конечностей мало совместим с условиями пребывания в учреждениях Главного управления исполнения наказаний Минюста РФ. По странному совпадению — впрочем, бывают ли в информационной Вселенной странные совпадения? — им оказался тот бандит, что распускал руки в отношении Анастасии Серебряковой. Которого она обещала наказать. И которого, как получилось, наказал её муж. На глазах у жены. В стиле древних сказок. И современных боевиков.

Что ж, похоже, информационная Вселенная благоволит к моим подопечным…

Но жить в одной семье с изнасиловавшим её пасынком Лариса не смогла. Правда, и заявления на него не подала. Понятно, почему. И хоть парня благодаря этому от наказания избавили, лечиться пришлось и ему. Я консультировал. Но занимались парнем недолго — вскоре того отправили в Германию, к родной матери.

Таким образом, после душераздирающего — для посвящённых — процесса по дележу имущества Лариса покинула дом в Жуковке, сменила фамилию и куда-то переехала. Что с ней дальше стало — не знаю.

Подруге её Наталье пришлось, вероятно, хуже всех. За исключением убитых, парализованных и лишённых состояния. От уголовной ответственности спаслась и она — помогла, как ни странно, Анастасия Серебрякова, расписавшая роль Натальи как едва ли не главной своей спасительницы. Но журналистский мир узок даже в большой Москве. Там все друг друга знают, как максимум, через одного. Так что полностью шила в мешке утаить не удалось, и работу в элитном журнале ей пришлось оставить.

Куда после этого делась Наталья, я тоже не знаю. Правда, ходил один довольно мрачный слух, что её то ли пытались пристегнуть к 'делу Владимирского', где она попала в число загадочно исчезнувших, то ли, наоборот, — сплавили подальше. И ныне она живёт с каким-то бандитом в Питере, но… Чего не знаю, того не знаю.

Как и про Тихона Ященко. Этот просто пропал. И о его участии в развязке этой истории все как-то напрочь забыли. Сразу после того, как адвокаты 'отбили' Владимирского от обвинения в убийстве. Не стало такого человека и всё тут. Только Серебряков хитро усмехнулся, когда я напрямую спросил его о друге: 'Да на даче он живёт, доктор. Говорит, поднадоела ему работа в ЧОПе. А тут как раз в лотерею крупно выиграл. Джек-пот. Да старые долги по 'боевым' ему выплатили. Решил, говорит, пожить в своё удовольствие, книжку пописать в тишине'.

Представляю себе этот 'джек-пот', о котором почему-то молчала пресса… И этого писателя…

Ну, а я… Я продолжаю практику. Вот сейчас как раз одна прелюбопытнейшая история закручивается…

Content

Боур Ирина и др Слёзы Рублёвки

Боур Ирина, Пересвет Александр Слёзы Рублёвки