Дино Динаев

Учитель афганского

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

1. Когда солнце будет скручено,

2. и когда звезды облетят,

3. и когда горы сдвинутся с мест,

4. и когда десять месяцев беременные верблюдицы будут без присмотра,

5. и когда животные соберутся,

6. и когда моря перельются,

7. и когда души соединятся,

8. и когда зарытая живьем будет спрошена,

9. за какой грех она была убита

10. и когда свитки развернутся,

11. и когда небо будет сдернуто,

12. и когда ад будет разожжен,

13. и когда рай будет приближен, -

14. узнает душа, что она приготовила.

КОРАН. Сура 81.Скручивание.

1

«Отменен ЕГЭ по Православию. Официальные органы не склонны связывать это с многочисленными убийствами преподавателей-священников».

«Силовые структуры города-государства Москвы опровергли слухи о случаях коллективного людоедства в одной из префектур».

«Несмотря на участившиеся случаи беременности старшеклассниц, Министерство образования настаивает на повышение возраста учащихся начальной школы до 23-х лет».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Дополнительное занятие

Зима в этом году начиналась вяло. Снег шел, словно по долгу службы. Выпадал и сразу таял. Город уныло блестел мокрым асфальтом. Так подкатил Новый год, ничем не предвещаемый, не хрустящий снежком, не пахнущий апельсинами. Обычный день в череде других.

В преддверии непраздничного праздника двое старшеклассников, вернее, будущих выпускников, нехотя направлялись на дополнительное задание, которое классный руководитель проводила дома.

— Убили бы ее что ли, — в сердцах вырвалось у Равиля.

— Кого? — Елка, поднимающийся по лестнице первым, даже остановился, так что Равиль, чтобы не упереться в него, тоже должен был встать.

Подростки прислонились к перилам. Им было по 17 лет, но Равиль выглядел старше. Коренастый, крупные руки. Елка смотрелся более инфантильно, но безусые мальчишечьи лица выдавали обоих.

— Анну Ильиничну! Кого же еще?

— А чего?

— А ты считаешь нормальным таскаться к ней на каникулах?

— Не хочешь, не ходи.

— Тогда двойку поставит, и из школы выпрут.

— Вот видишь. Тогда иди и занимайся! Разнылся.

— Да кто ноет?

Они лениво попрепирались. На самом деле, им не хотелось ни препираться, ни сидеть в душной квартире классного руководителя. Новый год на носу. Вери Кристмасс опять же. Рождество. (Примеч. Согласно постановлению правительства Рождество праздновалось по католическому календарю).

Но делать нечего. Выпускной класс диктует свои правила. Подростки, пихаясь, поплелись дальше по лестнице.

Класснуха жила на 4-м этаже. Этажом ниже открылась дверь, крытая облезлой филенкой. Сейчас такие только у законченных алкашей. И вышел такой же облезлый мужик. Непознаваемого, как и у всех алкашей возраста. Уныло длинный, сутулый, словно он не мог достойно носить свой рост. И абсолютно седой. В руке у него было помятое мусорное ведро, и он крайне неудачно влез перед ними на лестницу.

Он стал взбираться по ней с такой натугой, словно альпинист на Эверест. Из груди наружу прорывалось сиплое дыхание, как будто внутри скрывался еще один человек и пытался продышаться сквозь собственное дыхание длинного.

Его шатало по всей ширине лестницы, от него разило маразматическими запахами спирта и застарелой закуски, и обгонять его было западло. Подростки решили перекурить. Все, что угодно лишь бы не тащиться за ходячим ароматизатором.

Длинный дотащил задницу до лестничной площадки и к удивлению пацанов прошаркал к нужной им квартире. А они то думали, что во всей вселенной никому кроме них старая карга не нужна.

— К класснухе поперся, двоечник! — подростки прыснули.

Они курили, обильно сплевывая на пол. Удовольствие прервала синявка лет шести. Одетая в донельзя грязное пальтишко, давно потерявшее цвет, она вдумчиво ковыряла в носу, пристально разглядывая пацанов. Глаза были словно оловянные, неподвижные и тоже обесцвеченные.

— Чего уставилась? — окрикнул ее Елка. — Вали отсюда!

— Вы все умрете, — невнятно произнесла она.

— Чего?!

Синявка, разом потеряв к ним интерес, запрыгала по лестнице на одной ноге.

— Подъезд уродов! — сказал Елка, и Равиль с ним согласился.

Длинный дотащился до двери и нажал на звонок, дребезг которого иногда снился пацанам в кошмарных снах. Изнутри прошаркали ответные шаги, дверь со скрипом разлепилась, выпуская наружу хорошо поставленный голос, заставивший пацанов скривиться как от зубной боли.

— Стасик, дорогой, здравствуйте!

В ответ тихий голос с сильными просительными нотками.

— Теть Ань. Червонец. Отдам, честное слово.

— Стасик, дорогой, мне, конечно, не жалко, но вы еще с прошлого раза мне должны остались.

— Все отдам!

— Ну, хорошо. Только учтите, это в последний раз.

— Наверняка губы поджала! — сплюнул Елка. — Как она меня достала! Грохнули бы ее прямо сейчас, и заниматься бы не пришлось!

Старуху должен был убить Сохраб.

Кто же еще? Джавад убивал только девушек, перед эти насилуя их. Феридун и Вахид отличные стрелки, но устраивать стрельбу в центре города неудачная мысль. Незаслуженно повезло старухе, Сохраб лично перережет ее хлипкую шею. Квартиру они потом оформят. Точнее, квартира уже на оформлении. Она уже продана, и даже перепродана.

Сумиты, не таясь, подъехали к дому. Мочить бабушку по месту никто не собирался. Она должна была сама выйти, сесть в машину. И исчезнуть, как ослиная моча на солнце.

Сохраб поднялся в квартиру. Сумиты знали, что старуха живет одна. Бандит позвонил, с той стороны затопали сухие ножки, и дверь без задержки распахнулась. Простота хуже воровства.

Старушка уставилась на незнакомого мужчину сквозь очки. Надо будет снять, а то на выходе лезвие может уткнуться в дужку.

— Вам кого?

— Тэбя!

Сохраб втолкнул ее широкой, словно лопата пятерней. Шагнул следом, захлопывая дверь.

— Что вы делаете?

Он подтолкнул ее.

— Пэрэоденься! Гости поедыш.

Войдя в комнату, Сумит неожиданно для себя обнаружил еще двух нежданных свидетелей. Дети.

— Сидет тихо! — прикрикнул Сохраб.

— А че ты орешь? — спокойно спросил Елка и, обращаясь к учительнице, спросил. — Это что ваш родственник?

В женщине взыграл педагог.

— Нельзя так разговаривать с взрослыми, Елков!

Она поняла, что представления не имеет, что это за тип без спросу ввалился в ее квартиру.

— А вы кто? Что вам надо?

— Одэвайс, с нам поедиш.

— Что, в зоопарке день открытых дверей? — встрял Елка.

Сохраб сверкнул на него черными очами.

— Заткнис, а!

— Сам заткнись!

— Ты ишак!

Сохраб обошел стол с намерением вытащить пацана из-за стола.

Равиль, доселе молчавший, поднялся. Квадратные плечи, крупные кулаки, смелый взгляд. Сумит пожалел, что нож и пистолет остались в машине, он положил бы пацанов прямо здесь. То, что они еще дети, никакого значения не имело. Они не дети, а бараны, которых надо прирезать. Вернее, барашки. Сохраб ухмыльнулся.

— Зачем сорится, дарагой? Мы все поедим гости.

— Никуда мы с тобой не поедем. Вали отсюда подобру-поздорову, — вдумчиво произнес Равиль.

Он никогда не кричал. Даже перед драками, в которых был большой мастак, сначала расставлял все по полочкам, выяснял, кто и за что должен получить, а уже потом бил так, что мало не казалось.

— Зачем грубиш?

Сумит по блатной привычке остановился напротив Равиля. Взрослый сильный мужик, плечи под гладкой кожаной курткой. От него так и веяло опасностью.

Прочувствовав момент, Анна Ильинична прошептала:

— Прекратите, здесь же дети. Немедленно уходите из моего дома!

От бабки противно пахло нафталином.

— Молчи, женщына! — сумит небрежно взял старушку за лицо и отодвинул.

Елка возмущенно взвизгнул, а Равиль визжать не стал и вообще не стал терять времени, базар был окончен, и дал сумиту с правой. Удар не профессиональный, таким человека надолго из строя не вывести, но, учитывая, что Равиль до 15 лет наравне с взрослыми вкалывал в деревне, довольно болезненный.

Голова сумита мотнулась, расплескивая слюни.

— Вали отсюда! — повторил Равиль.

Елка с самым решительным видом возвышался рядом с другом. Сумит с ненавистью глянул на них обоих.

— Оборзел, да?

Анна Ильинична решительно заслонила своим сухоньким телом мальчишек.

— Я сейчас вызову милицию.

Бандит остыл. Лишний шум ему действительно ни к чему. У него словно вынули стержень. Он расслабился.

Сохраб широко осклабился, изо рта пахнуло чесноком.

— Ладно, потом пагаварим, да!

Он развернулся и, ругнувшись по — сумитски, вышел, остервенело хлопнув дверью.

Подростки в восторге повалились на стулья, с ликованием обсуждая произошедшее. Жить им оставалось несколько минут от силы.

Стас Бушуев выпускал из подъезда кота. Кот был пугливый и наружу не шел. Проходивший мимо сумит грубо отпихнул Стаса, так что тот чуть не влип в стену.

— Ишак! — Сохраб пригрозил ему развернутой пятерней, но бить не стал, нечего силы тратить на эту мразь.

Стас придержал дверь и увидел, как сумит подошел к катафалку джипа и гортанно переговаривается с соплеменниками. Потом один из сидящих не таясь, передал ему пистолет.

Стас со всех ног бросился бежать по лестнице. Почти сразу задохнулся. Ценой титанических усилий ему удалось добраться до второго этажа, когда внизу хлопнула дверь. Бандиты уже в подъезде!

Он предпринял последний рывок, в которые слились оставшиеся два этажа и инфаркт, и вдавил кнопку звонка.

Анна Ильинична открывать не спешила. Невыносимо долго шла к двери, смотрела в глазок. Стас глянул в пролет. Сумиты находились всего парой этажей ниже.

— Стасик, вам чего?

Соседка открывать не спешила.

— Вызывайте милицию, вас убивать будут! — прошептал Стас, прижав губы к косяку.

Он бы и сам вызвал, если б у него был телефон. Но тот остался в прошлой жизни.

— Что случилось?

— Не тупите, тетя Ань, звоните в милицию!

— Зачем милиция?

Стас оглянулся на голос. Он опоздал. Два сумита уже ступили на лестничную площадку. Сухроб прятал руку с оружием за спиной. Джавад шел за ним без оружия, но это никого не могло обмануть. Полы длинного кожаного плаща предательски оттопыривались.

Стас ничего не успел предпринять, как Анна Ильинична открыла дверь. За ее спиной возвышались два пацана. На лицах улыбки, сразу исчезнувшие при виде вернувшихся сумитов. Стас видел только их большие округлившиеся глаза, которые им тут всем и закроют.

Сухроб выволакивал из-за спины пистолет. Жить им оставалось секунды, особенно Стасу, оказавшемуся первым на линии огня.

Он развернулся всем корпусом и дал ногой в живот Сухробу. Удар получился, опыт не пропьешь, как говаривал старшина Шуст, этот удар ставивший. Сумит не улетел назад, тогда бы это был не удар, а толчок. Бандит кувыркнулся в воздухе, врезавшись в площадку грудью и лицом практически на том же месте, на котором стоял.

Надо бы по-хорошему выбить у него оружие, пока он оглушен, но времени на это не было совершенно. Джавад без задержки выметнул из плаща нож. Наверняка там имелся еще и пистолет, но сумит схватил первое попавшееся в руку оружие.

По всему его нисколько не удивило неожиданное сопротивление со стороны видимого алкаша. Стаса это всегда восхищало в сумитах. Их нельзя было удивить, как нельзя удивить человека, в любой момент ожидавшего подлянки.

Джавад наотмашь махнул ножом, пуганул. Но Стас был пуганный, с ходу вошел в клинч и ударил ребром ладони в горло и, не давая опомниться коленом в корпус. Чего-то там хрустнуло. При идеальном раскладе это должны быть ребра, а не мениск.

Одной рукой блокируя нож, он схватил обмякшего сумита за горло и оглянулся, ища, обо что бы уронить.

И тут волосы зашевелились у него на голове. Полоумные пацаны высыпали на площадку. Если до этого были все шансы закончить с противником по-тихому как учили, то теперь шансы стремительно улетучились.

Недовырубленный Сухроб поднялся, наставляя на пацанов пистолет. У Стаса не оставалось другого выхода, как отпустить Джавада и налететь на Сухроба сзади, выламывая руку в обратную сторону с одновременным многократным нажатием курка.

Он и забыл, как громко звучат выстрелы в закрытом помещении. Стас три раза выстрелил в Сухроба, потом еще два в Джавада.

Наступившая тишина была оглушительной. Казалось, что у и пацанов и у старой соседки один и те же взятые на прокат глаза. Огромные и неподвижные.

— Запритесь в квартире, вызывайте милицию и никого кроме них не впускайте! — велел Стас, и тут же внизу хлопнула дверь. — Черт! Они быстро реагируют!

— Стасик, как же так? — немного в нос спросила Анна Ильинична.

Стас уже бежал по лестнице. На ходу вынул обойму, вставил обратно. 2 патрона там оставалось точно. Больше ему выстрелить все равно не дадут.

На уровне второго этажа он столкнулся с взвизгнувшей девчонкой. У него возникло очень нехорошее предчувствие. Межэтажный пролет как назло имел большое окно. Почему назло? Выглянув, он увидел, как двое сумитов, и не думавших заходить в опасный подъезд, целят снизу из автоматов. И целят гораздо выше.

— Черт! — выругался Стас, уразумев, в кого целят бандиты.

Стоят, небось, все трое, прижав лица к окошку. И что тут у нас интересного происходит? Это же как кино. Никого здесь убить не могут.

Он дал ногой в окно, потом добавил, убирая наиболее крупные осколки. Сумиты громко матерились внизу, до конца не разобравшись в ситуации. Мало ли кто стрелял. У брата не выдержали нервы, вот и стрельнул. В противном случае, трюк Стасу бы не удался. Это тебе не Голливуд.

Джип был качественный, большой, крыша чуть ниже второго этажа. Стас оттолкнулся от рамы и приземлился на нее. Худой, а крыша со скрипом промялась.

— Ты чего делаешь, коз-ол? — сумиты поначалу стали орать, и это вкупе тоже их погубило.

Надо было сразу стрелять. А так пока орали, пока задирали стволы.

Стас, продолжая движение, развернулся и сделал два выстрела. Феридун и Вахид, отличные стрелки, могущие попасть белке в глаз, если бы они водились у них в Суметии, были убиты один за другим, не успев сделать ни единого выстрела в ответ. Феридуна Стас уложил наповал. Вахид еще успел закричать, но полученное ранение тоже оказалось смертельным.

Стас спрыгнул с крыши, проверил машину, забрал оружие у убитых. Потом сел на крыльцо и стал дожидаться милицию.

Шипилин

Дело вел следователь прокуратуры Олег Шипилин. Ему исполнился 21 год, и он был самым молодым среди своих коллег. Стаса под конвоем привели в комнату для допросов и усадили на прикрученный табурет. Шипилин свинтил с ручки золотой колпачок и стал записывать ответы.

— Фамилия. Имя. Отчество.

— Бушуев Станислав Александрович.

— Национальность? Простите. Этот пункт отменен. Возраст.

— 48 лет.

— Гражданство.

— Россия. Без права проживания в Москве.

— Прописка.

— Столичный проспект 57. Квартира 218.

— Семейное положение.

— Разведен.

— Дети.

— Дочь.

— Возраст.

— 15. Нет, уже 16 лет.

Шипилин искоса глянул на допрашиваемого.

— Что же вы не знаете, сколько лет вашей дочери?

— Мы давно не живем вместе.

— Вы знаете, почему вы здесь?

— Четыре двухсотых.

— Простите. Каких?

— Меня обвиняют в убийстве.

— Двух и более лиц. По этой статье предусмотрено наказание вплоть до пожизненного.

— Я защищался.

— Откуда у вас оружие?

— Я взял его у врагов.

— Свидетели утверждают обратное, — Шипилин пододвинул к себе пару листков с крупными корявыми буквами. — Вот Саттар Заде и Масуд Шоджай пишут, что вы первым напали.

— Сумиты? Откуда они там взялись? Всех вроде прибил.

— Перестань строить из себя героя, дядя, ведь сядешь и сядешь надолго.

— Ничего я не строю, — пожал плечами Стас, на протяжении всего допроса ведший себя спокойно и уравновешенно, чем покорил Шипилина. — Говорю, как есть. В нашем дворе сумиты не проживали никогда. Разве что в самом начале Переселения. Теперь в такую дыру их не заманишь ни за какие коврижки.

— Не переселения, а дружеского слияния, — автоматически поправил Шипилин.

На этом собственно первый допрос был завершен. Осталось дождаться официального заключения судмедэкспертизы. Стас без слов подписал протокол, признав факт убийства.

— В СИЗО сейчас одни сумиты, я приказал содержать вас отдельно.

— Спасибо, Олег Игоревич.

— Извините, я не представился, — Шипилин осекся. — А откуда вы узнали мое имя?

Вошел караульный и ответа он не услышал. Не в этот раз.

Согласно приказу полномочного представителя Президента России по Алгинскому округу трехзвездного генерала Маркуса Ховарда все рабочие документы следственного отдела прокуратуры должны были переводиться в цифровой вид и отправляться на сервер в областной центр, в данном случае, в Загору.

Для аппаратуры был освобожден кабинет на первом этаже. Шипилин по одному отправляя листы в сканер, беря их из тощей папки. Внимание привлекла биографическая справка. Вернее фотография на ней. Была она древняя, выцветшая и даже еще черно-белая. Когда ж тебя снимали? В прошлом веке.

На снимке был Станислав Бушуев, но узнать его было сложно. Был он гораздо моложе, вряд ли ему было больше тогда, чем Шипилину сейчас. Одет в топорщащийся странноватого вида батник с помятыми безликими погончиками. Сквозь распахнутый ворот выглядывает майка в крупную продольную полоску. На голове притулилась смешная панамка с опущенными краями.

Стас безмятежно улыбался, словно находился на прогулке в летнем парке.

В углу снимка виднелась надпись, сделанная торопливой рукой: «Кабул.1980 год».

Интересно, где это, подумал Шипилин.

2

«1 миллиард долларов потрачено в городе-государстве Москве на стерилизацию бездомных животных. Правительство с пониманием отнеслось к просьбе министра здравоохранения по увеличению сметы затрат».

«В процессе дружеского слияния народов до 80 процентов трудоспособного населения Суметии переместилось в среднюю полосу России (без Москвы). Обратное перемещение бывшего коренного населения по большей части игнорируется, даже, несмотря на всеобъемлющую разъяснительную кампанию».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Для обработки поступающей информации в Загоре был построен специализированный центр, тщательно охраняемый миротворческим контингентом НАТО.

Цифровой поток по Станиславу Бушуеву, обвиняемому в убийстве двух и более человек, был разбит на ряд ключевых слов. Мощный сервер, прожорливости которого не было конца, сразу вычленил упоминание об Афганистане, как теме, относящейся к 1 группе по степени важности.

Сервер перевел информацию в ряд безликих тизеров и сбросил в передающий канал, напрямую подключенный к круглосуточно функционирующему спутниковому ретранслятору.

Массивная груда металла, нашпигованная мощной телеметрической аппаратурой, с раскинувшимися в стороны солнечными батареями, похожими на крылья гигантской стрекозы, неподвижно висела на космической орбите на высоте 15 тысяч километров над поверхностью Земли. Приняв сигнал и даже не соизволив прожевать, она вальнула его дальше по цепочке сателлитов. Почти мгновенно информация поступила в Пентагон, где опять-таки без участия человека была «примерена» к нескольким каталогам по степени заинтересованности, зависящей от количества запросов.

Если бы выяснилось, что данные факты никого не интересуют, их бы сбросили на накопительные диски, где они благополучно пропылились до истечения срока годности магнитного слоя. Но обрабатывающий сервер выловил из потока ключевое слово. Доли секунды ушли на идентификацию. Информация была признана интересующей. Сервер ответно эякулировал ряд тизеров. Следуя по цепочке сателлитов в обратном порядке, сигнал вернулся в Загору. Он был немедленно отпечатан на принтере и, имея вид конкретного задания, передан в аналитический отдел.

На следующий день, когда Стаса привели в комнату для допросов, его ждал не знакомый уже Шипилин, а хлыщ неопределенного возраста с холеным нездешним лицом, одетый в штатский костюм, видно, на короткое время заменивший военную форму.

— Меня зовут Джош Келлер. Я сотрудник торгового представительства миротворческих сил в Загоре. У меня к вам несколько вопросов, мистер Бушуев, — американец произносил слова без видимых ошибок, но с каким-то странным подмяукиванием.

— Я в торговле ничего не понимаю.

— Очень смешно, — заметил Келлер, даже не улыбнувшись. — И будьте любезны добавлять «сэр».

Ему сорок лет, определил Стас. Даже возможно больше, и он его одногодок.

— Слушаюсь, сэр.

— Ну, зачем вы так? Это всего лишь форма вежливого обращения. Вы ведь хотите, чтобы с вами общались вежливо?

В словах прозвучала скрытая угроза.

— Вы догадываетесь о цели нашей встречи?

— Нет, сэр.

— Вы совершили убийство первой степени и получите пожизненный приговор.

— Мне уже следователь говорил, сэр.

— Это прискорбно.

Он помолчал, давая Стасу осмыслить этот факт. Можно подумать, если бы сейчас Стас, тетя Аня и два пацана лежали в гробах, это было бы менее прискорбно.

— В юриспруденции существует такой термин как сделка с правосудием. При удачном раскладе вы получаете минимальный срок, а возможно отделаетесь условным наказанием.

— Что мне придется для этого сделать? Родину продать? Так ее продали до меня. Сэр.

Сейчас вскочит и заорет, прикинул Стас. Не угадал. Келлер закурил, не предложив ему сигареты. Сделал затяжку, не отрывая взгляда бульдожьих цепких глаз.

— Зря вы так себя ведете. Ваше поведение лежит крайне далеко от ваших интересов. Вы что хотите, чтобы я сейчас встал и ушел? Думаете, отдельная камера отдана вам в аренду навечно? Это при общей переполненности и вы сами знаете кем? Вам интересно, сколько вы протянете в одной камере вместе с бандой сумитских головорезов?

— Очень недолго.

— Вы оптимист. Вы там вообще нисколько не протянете.

— Особенно, если вы им подскажете, за что я здесь.

— У вас есть понимание момента. И одновременно полное его неприятие. Но это особенности менталитета. Вы должны знать, куда вы вернетесь после нашего разговора, целиком и полностью зависит от ваших ответов. Так что, я спрашиваю?

Стас пожал плечами.

— Вы воевали в Афганистане?

Иногда информация спрессовывается до невероятных размеров. Стасу достаточно было услышать «Афганистан», чтобы получить мощный информационный удар. Как он не дернулся? Кровь, пот, ужас, неизбывная печаль и тоска. Это из области эмоций. Свист пуль, вой мин, вой раненных, это из области акустики. А есть еще запах. Сгоревшего пороха и мяса, крови, ран. Все это разом погребло Стаса. Еле вынырнул.

— Это было давно. Я уже все забыл.

— Не надо мне врать, мистер. Вы уложили четверых отпетых гангстеров, для нейтрализации которых понадобился бы целый взвод спецназа. Хотя, что я говорю. Вы ведь спецназ и есть. Джелалабадский батальон специального назначения, если я не ошибаюсь.

— Я был солдатом.

— Как вы попали в Афганистан?

— После призыва учебная часть в Чирчике под Ташкентом. Потом Афган.

— Какие перед вами ставили задачи в Афганистане?

— Задачи спецназа укладываются в три слова: облет, налет, засада.

— Пожалуйста, подробнее.

— Во время облета облетали территорию, останавливали все, что движется, проверяли на наличие оружия. Налет производили на склады, кишлаки. Обычно налеты делали по наводке и исключительно в дневное время. Засада — дело другое. Обычно в ночь, ждали и потрошили караван. Тоже по наводке.

— Вы были ранены?

— Контужен в Герате.

Дух воин так себе. Драться в рукопашную не любил. Но однажды в Герате они нарвались конкретно. Тогда взвод Стаса в составе десантно-штурмовой группы сбросили прямиком на головы духов. «Вертушки» — вертолеты «Ми-8» выполнили зависание, они с них и посыпались. Но тут не повезло — сами угодили в засаду. Дух — он хоть и неумелый воин, но коварный и беспощадный. Стал изо всех углов лупить. Дружка Стаса закадычного Алешку Студенцова тогда убило, а самого Стаса контузило. Многих тогда положили.

— Зачем вам все это? Вы сейчас про Афган больше моего знаете.

— Во время службы бывали на Ниджрау?

— Приходилось, век бы его не видеть.

— Сможете показать на карте? — в этом месте впервые за все время в голосе Келлера проскользнул неподдельный интерес, хотя чувства «торгпред» скрывал профессионально.

— Смогу.

В этом месте Келлер его удивил. Он достал из кейса не электронный планшет и даже не ноутбук или там Ай-Пот, а бумажный(!), сложенный вчетверо вощеный лист. Карта.

Стас ткнул в один из перевалов на Гиндукуше к северу от Кабула.

— Точнее. Отметьте это место крестом.

Келлер протянул ручку. Вощеная бумага сопротивлялась нанесению каких-либо помет вообще. И было видно, что американец с трудом дожидается окончания процедуры. Едва Стас закончил, Келлер выхватил карту и впился в нее глазами.

— Окей. Отдельную камеру вы уже заработали.

Келлер вышел в коридор, на ходу доставая сотовый телефон. Торопился доложиться. Вместо него вошел конвойный.

Шипилин

Услышав сзади низкий противный клаксон, Шипилин поспешно свернул к обочине. Мимо пронесся RG-31. Сверху у пулемета торчала голова наводчика. Олег выждал положенную минуту и тронулся с места.

Выяснилась интересная деталь. Хоть дело Бушуева и забрал к себе следственный комитет миротворческих сил, следственные действия остались в компетенции Шипилина. Теперь он ехал проводить обыск на квартире обвиняемого.

Приехав, он сначала поднялся на место происшествия. На полу два меловых силуэта. Подтеки. Никто и не думал ничего убирать. ЖЭКи упразднены.

Он спустился, сорвал пломбу с опечатанной квартиры, открыл принесенным ключом, вошел. При соответствующем разрешении МС, он мог проводить обыск без понятых. Сейчас у него такое разрешение имелось. В обязанности ему вменялось найти все, что имело отношение к терроризму. Причем на взрывчатку и оружие квартира была уже проверена. Ему оставалось отыскать подрывную литературу.

Объектом исследований становился древний сервант, забитый книгами. Шипулин прошелся взглядом по корешкам. Сразу вычленил и достал Коран. За владением им полагался штраф, но как водится, многие стали его дома держать. Особенности менталитета. Если что-то запрещено, надо в пику это делать.

Остальная литература интереса следственных органов вызвать не могла. Старые книжки в потрепанных обложках.

Он вышел на кухню, и ему бросилась в глаза стопка листов, прикрывающая банку с питьевой водой, отпечатанных на принтере и скрепленных стиплером.

На титуле название «Плачущее ущелье. События года восемьсот девяносто девятого или Проклятие рода Халифа ибн Ходжамуллы».

Бумага захватанная, старая. Много раз ее Бушуев с банки снимал, когда воду в чайник наливал.

Неожиданно тренькнул звонок. Шипилин достал пистолет и пошел открывать. Из протокола первичного допроса он знал, что к подследственному никто никогда не приходил.

— Кто там? — спросил он, остановившись сбоку от двери и не спеша заглянуть в глазок.

— Милиция!

Узнав голос, он спрятал оружие и уже без опаски распахнул дверь. Светлана Вернигор, следователь из соседнего отдела, улыбнулась.

— Вот так встреча. А ты что тут делаешь?

— Задание на обыск от миротворцев.

— Опа, и у меня то же самое задание.

— Что ж так бывает.

Это действительно бывало. Канцелярия МС работала не лучшим образом. На это все жаловались.

— Может, пустишь в квартиру?

— Конечно, заходи.

Он посторонился. Они знали друг друга, здоровались, но не более того. Светлана Вернигор была славной девушкой. Светловолосая, светлокожая, ясноглазая. Она улыбалась при встречах, старалась завести разговор, отчего Олег всегда чувствовал неловкость и терялся. У него была напряженка в общении с девушками, что вызвало бы массу насмешек при любом другом, но Шипилин, молчаливый как индеец-гурон и крепкий как гранитная скала, мало располагал к насмешкам.

Был лишь единственный случай с одним оперативником из соседнего отдела, тогда все кончилось сломанным носом, и этого строгого парня навсегда оставили в покое даже самые завзятые шутники.

Светлана прошлась по комнате.

— Нашел что-нибудь?

— Коран и еще вот это, — он протянул ей принтированную стопку.

— «Плачущее ущелье»?

Она села на тахту и стала читать. Лицо ее приобрело озабоченное выражение, но даже оно девушке шло. Или освещение удачно попало?

— Это же интересно! На, читай! — она сунула ему первый прочитанный ею лист.

Так как мебели в комнате больше не имелось, Шипилин опустился на ту же тахту, но в некотором удалении от девушки, и сделал вид, что читает. На некоторое время в комнате был слышно только шуршание бумажных листов.

Все текущие дела отошли куда-то на задний план. Форменная юбка обтянула девичьи бедра, вид был потрясающий, так что он залюбовался.

Из материалов уголовного дела

(в дальнейшем передано в дипмиссию миротворческих сил).

Том 1.

«Плачущее ущелье.

События года восемьсот девяносто девятого

или Проклятие рода Халифа ибн Ходжамуллы.

Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

В месяце рамазане года восемьсот девяносто девятого я стал государем Кабульского удела на шестнадцатом году жизни.

Область Кабула относится к четвертому климату, она находится посредине обитаемой земли. На восток от нее лежат Ламганат, Пуршавар, Хаштнагар и некоторые области Хиндустана. К западу находится горная страна, в которую входит Карнуд и Гур — теперь в этих горах обитают и ютятся племена Хазаре и Никудери.

К северу от Кабула лежат области Кундуза и Андар-Аба, отделенные от него горами Хиндукуша, к югу — Фармул, Нага и Банну.

Кабульская область лежит посредине между Хиндустаном и Хорасаном — это очень хороший торговый рынок. Каждый год в Кабул пригоняют до десяти тысяч коней. Из нижнего Хиндустана приводят караваны до двадцати тысяч купцов.

Из Хиндустана доставляют рабов, белые ткани, сахар, сахарный песок и лекарственные зелья. В Кабуле можно найти товары из Хорасана, Ирака, Рума и Чина.

В Кабульской области четырнадцать туманов. В Самарканде, Бухаре и в нашем краю маленькие области, подчиненные столице какой-нибудь большой области, называются туман.

Проклятием нашего рода является туман Ниджрау. Он находится в горах северо-восточнее Кабула. Горы позади Ниджрау сплошь населены кафирами. Это глухая, уединенная местность, пользуящаяся дурной славой. Жители Ниджрау — винопийцы, безмолитвенники, не знают страха перед грехом и подобны язычникам.

Благоверному мусульманину туда дороги нет, ибо там ему не прожить и дня. Убив благоверного, язычники употребляют тело его в пищу. Это страшные люди, вернее будет сказано, звери в обличье людском.

В этих краях водится птица луче, эту птицу называют еще „букаламун“. От головы до хвоста она пяти-шести разных цветов и переливается, как шея у голубя, а величиной она будет с горную куропатку. По-видимому, это хиндустанская куропатка.

Жители этой страны из уст в уста передают зловещий рассказ о том, что всякий раз появление букаламуна указывает на скорую смерть первому ее увидевшему.

В горах Ниджрау находится долина Хаваа. В нее можно попасть только через Черное ущелье. Это странное место, хотя Хаваа, где во множестве растет виноград, гранаты, урюк, айва, персики, миндаль, орехи, где под развесистыми чинарами протекает чистый ручей Ак-су, и кажется настоящим раем.

Здесь нет рыбы и фазанов, и вообще, нет никакой живности, и даже кафиры остерегаются показываться здесь, ибо место это считается проклятым, и проклятию этому нет числа веков и, может быть, даже тысяч лет.

Мой отец Халиф ибн Ходжамулла, презрев предупреждения своего мурида, как-то остановился в этих местах на ночь. С ним была сотня нукеров во главе с беком Раннахаром, и это он опрометчиво посчитал надежной защитой от древнего проклятия.

С Халифом путешествовал его родной брат султан Нугзар мирза из Герата и жена султана красавица Гульбадан-беким. Султан тоже отговаривал Халифа от опасной затеи, но отец его не послушал.

Слуги разбили пестрые шатры и развели костры, на которых жарили принесенных с собою перепелов. Странная тишина установилась вокруг, не было слышно ни пения птиц, ни даже ветра.

— Смотрите, что за дивная птица! — воскликнул султан, указывая на внезапно появившегося букаламуна.

Чело Халифа поразило раздумье, и чтобы заглушить черные мысли, он велел подать золотистое вино араташи, привезенное из Дара-и-Нура.

Гулянье затянулось до поздней ночи, и чем больше было выпито вина, тем жарче поглядывал Халиф на красавицу беким. Нугзар заметил страстные взгляды, и крепкое вино ударило ему в голову.

Он схватился за кинжал, но подоспевшие нукеры повалили султана наземь. Расвирепевший Халиф велел немедля казнить Нугзара. Царский палач по имени Аликпер уготовил султану страшную участь: обладая недюжинной силой, он поднял несчастного и ударом о колено с хрустом сломал ему спину, точно вязанку хвороста, после чего бросил умирать свою жертву долгой мучительной смертью.

Но гнев Халифа на этом не успокоился, и он отдал не пожелавшую покориться Беким Раннахару. Бек надругался над Гульбадан и словно кость изголодавшимся псам, бросил женщину своим нукерам.

Ночь огласилась страшным криком. То несчастная женщина, вырвавшись из лап своих мучителей, кинулась в бурные воды Ак-су, которые понесли ее прямиком в Черное ущелье.

— Пусть дьявол возьмет ваши черные души! — таковы были последние слова Беким перед тем, как она скрылась навеки.

Вослед ей бросились нукеры, но вдруг ночь сделалась непроглядной, как если бы все ослепли. Со стороны ущелья внезапно донесся горький надрывный плач. Ночь наполнилась шорохом приближающейся смерти.

О последовавшем кровавом ужасе мурид пишет так: „Ручей приобрел цвет смолы, а Черное ущелье стало таковым навеки, ибо нукеры, пытавшиеся запалить факелы и осветить неведомых врагов, были сразу жестоко ими растерзаны: у них вырвали глаза, а самих выпотрошили наподобие кроличьих тушек. Чудом выжившие лишились разума, а маска невыносимого ужаса навсегда застыла на их лицах“.

Халиф окружил свой шатер тремя рядами вооруженных до зубов нукеров и стал ждать утра. Всю ночь смерть кругами ходила вокруг живого кольца. Рвущий душу плач доносился со всех сторон.

То тут, то там из рядов вырывался живой человек, чтобы спустя секунду быть брошенным обратно — с оторванными конечностями, почти разорванным пополам.

Никому ни разу не довелось увидеть безжалостное отродье, убивающее в темноте и наполняющее ночь тоскливым хватающим за душу плачем.

Когда забрезжило утро, в живых оставалось не более десятка людей. Не более десятка из более чем сотни нукеров и стольких же слуг.

Другой бы после такой адовой ночи думать забыл бы о Плачущем ущелье, но Халиф оказался упрям.

Мало того, вскоре он вернулся в Хаваа, приведя с собою несколько сотен строителей из кочевых узбеков, и повелел возвести на месте трагедии гигантский минарет.

Кочевники мерли как мухи от голода и непосильного труда, от которого их не освобождали ни днем, ни ночью. Иногда на строителей нападал беспощадный мор, уносивший всех поголовно, но Халиф присылал все новых рабов, захватываемых в специально для этого предпринимаемых походах.

Дело спорилось. Я был еще слишком мал тогда, чтобы знать подробности, но люди шепотом рассказывали о неимоверной высоте минарета, а также и о нескольких гигантских каменных идолах, что тоже якобы возводил отец.

По идее мурида гиганты должны были защищать постройку от проклятия Беким и вызванного им к жизни дьявола.

Особый страх на меня, малыша, нагоняли рассказы о Плачущем ущелье. Со времен трагедии никому еще не удалось возжечь в нем факел, и все грузы перемещались в абсолютной темноте. Кочевники рассказывали, что в его непроницаемой темени таится много жутких загадок, и много безвинных рабов затерялось (или было украдено) в этом страшном ущелье.

Так или иначе, строительство было близко к завершению, когда новая напасть объявилась в Проклятой долине — туман. Побывавший в нем человек долго не жил. Однажды в него угодил Халиф, после чего в одночасье слег. Он мучился несколько недель, его рвало извивающимися живыми червями. Когда Халиф, наконец, умер, то весь иссох словно мумия.

Проклятие поразило и весь наш род. Мой старший брат сошел с ума, и я вынужден был пожизненно заточить его в темницу. Он утверждал, что получил письмо Гульбадан беким, написанное ею уже после собственной смерти.

В письме она якобы писала про неотвратимую кару, ибо Халиф пошел против Всеотца, решив попасть в райские кущи посредством своего чудовищного минарета, а не как обычные люди — путем молитв и праведной жизни.

Тем самым, он презрел основополагающий закон всей нашей жизни, отошел из-под святой сени Всеотца, и дьявол завладел его душой и телом.

Письмо послужило поводом для смуты, когда бек Раннахар во главе семи сотен нукеров захватил Герат. Я немедленно выступил из Кабула, но бек перехитрил меня. Когда я разбил его войско, он постыдно бежал и подло похитил мою сестру. Сладострастный распутник сделал ее своей наложницей и увез с собою в Хиндустан. Больше я не видел ее никогда.

Наконец, чтобы снять проклятие с нашего рода, я принял решение. По моему приказу тысячи нукеров разыскали оставшихся в живых строителей греховного минарета и ослепили их. Проводникам же, единственно знавших местоположение Плачущего ущелья, а также путь в самом ущелье, я велел отсечь головы.

Будучи же уверен, что после выполнения моего приказа теперь уже никто из моих современников не найдет проклятого места, я заклинаю всеми святыми потомков, которые будут жить даже спустя столетия после нас: что бы ни случилось, какую бы награду вам ни сулили, если вы не хотите потерять свою бессмертную душу, не ходите в долину Хаваа.

Во имя Аллаха всемилостивого, милосердного!

Года восемьсот девяносто девятого.

Султан Хусейн мирза».

— Тебе сколько лет, Шипилин? — неожиданно спросила Светлана.

— Двадцать три.

— Ты сюда прямо из миротворческого полицейского колледжа, наверное.

— Я наш колледж окончил. Не люблю миротворцев.

— Их никто не любит. Временная необходимость, слышал? Ты считаешь, что тех людей в долине убили дети?

До него не сразу дошло, что она говорит про рукопись.

— Почему именно дети?

— Неупокоенные души убитых и замученных детей. Как страшно.

— Это всего лишь древняя легенда, — сказал он.

— Что-то мне не по себе. Мне надо к потерпевшему зайти тут недалеко, не мог бы ты меня проводить?

— Конечно.

Шипилин поймал себя на том, что ему хочется оставаться с ней подольше. К Светлане его явно тянуло, и если бы не его природная косноязычность, он бы давно с ней заговорил. А тут надо же. Случай свел их вместе.

3

«Министерство торговли официально опровергло слухи о взаимосвязи увеличения числа тяжких преступлений со снятием ограничений на продажу автоматического оружия в России (без Москвы)».

«Член совета по правам человека ООН с одобрением отнесся к легализации тяжелых наркотиков в России (без Москвы)».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

На следующий день допрос продолжился. Келлер выудил из кейса Коран и стопку листов, скрепленных стиплером.

— Это нашли в вашей квартире при обыске. Как вы можете это объяснить.

— Теперь вы меня оштрафуете?

— Зачем вам Коран?

— Сожалею, что не читал его до войны. Многих ошибок удалось бы избежать. Восток дело тонкое.

— А про Плачущее ущелье вам зачем знать? — Келлер потряс стопкой принтированных листов.

— Интересно стало. Что это за места, где пришлось повоевать. Я и скачал с Интернета. Я так понял, вас тоже интересует Плачущее ущелье?

— Возможно. Ну и что вы поняли из всего этого?

— Запутанная история, — признался Стас.

— Вам виднее. Вы же были в самом ущелье.

— Ничего особенного. Реальные духи были гораздо опаснее.

Стас сказал не всю правду. Правда заключалась в том, что местные испытывали суеверный ужас перед Ниджрау. Им так и не удалось найти проводников. Опорный пункт оказался тоже несчастливый. Люди там гибли, как мухи. Плохое место. Вот он и скачал. Когда у него еще был компьютер. Много чего было, пока ничего не стало. Эти слова можно было вынести в пролог его биографии.

— Разведка не обнаружила ущелье в указанном вами районе, — сообщил Келлер.

— Быстро у вас вертушки сработали.

— Что, простите?

— Вертолеты. Или это был самолет?

— Сателлит.

— По одному вашему звонку спутник сдернули с орбиты? Мой знакомый рассказывал в свое время, что для этого требуется куча разрешительных бумаг.

— Он американец?

— Нет, русский.

— Вот поэтому мы контролируем весь мир, — Келлер пристально посмотрел на него. — Откуда вы знаете английский язык? Последние реплики я сказал по-английски, а вы все поняли без видимых затруднений. В вашем деле этого нет.

— В школе учил.

— Вы были способным учеником. Скажите что-нибудь по-английски!

— Я не могу.

— Но вы же все понимаете?

— Все. Но говорить не могу.

— Как это у вас получается?

— Не знаю.

Стас на самом деле и сам не знал. Он даже не заметил, когда Келлер перешел на английский. Разве что характерное подмяукивание исчезло, и он заговорил чисто. Понятное дело, родной язык.

Стас почувствовал дискомфорт. Такое у него уже случалось в Афгане, когда он вдруг стал понимать дари.

Но все это отмазки. С ним что-то было не то. Но после Афгана у многих крыша поехала конкретно. Многие спились, кто сел на иглу. Кто в бандиты ушел и здорово поднаторел на этом. Вот у него способность появилась к языкам. После возвращения он был словно пьяный и свой новый талант воспринял как данность.

Келлер что-то заподозрил, цепкий был америкашка. Далее допрос стал напоминать некий хитрый тест. Келлер показывал ему абстрактные рисунки и просил сказать, что он видит. На листах были в беспорядке намалеваны черные линии, и вообразить можно было что угодно.

— Вы можете говорить о чем-нибудь другом, кроме водки и закуски? — возмутился Келлер.

Хотя возмутился, конечно, чересчур сказано. Был он спокоен, как стог сена.

— Перейдем к заданию посложнее.

На этот раз Келлер открывать рисунок не стал, положил лист рисунком книзу.

— Что здесь нарисовано?

— А я откуда знаю?

— Включите воображение, мистер.

— Опять будет водка.

— Тогда назовите любое слово.

— Машина!

— Почему машина?

— А я почем знаю? Вы же сказали, любое слово. Тем более под ваши абстракции все что угодно подойдет.

— Не любое. На этот раз это была не абстракция.

Келлер перевернул лист. На нем был изображен автомобиль. Естественно, «Форд».

— Давно это у вас?

— Что именно?

— Прекратите, мистер. Давно у вас эта способность?

— Какая способность? О чем вы?

— Видеть то, что не видят другие.

— Я угадал, вот все. Нет никакой способности. Если бы была, я бы давно уже был в другом месте.

— Где бы вы были?

— Ясно не в тюрьме. Кино «Экстрасенс» видели? Там все про это сказано. Он в казино выигрывал помалу и на это жил.

— Фильм кончился плохо. Его убили. Так что вы поступили умно, решив не высовываться.

— Да никак я не поступал!

— Встать! — рявкнул вдруг Келлер.

Стас встал, впрочем, Джош поднялся следом. Он оказался ниже, но коренастее.

— Вы проходили службу в 12 взводе. Давно вы видели своих сослуживцев?

— После дембеля никого не видел. Как-нибудь соберемся. Но я не уверен. Про Афган немодно вспоминать. А сейчас еще и официально запрещено.

— Правильно сомневаетесь. Что, опять угадали?

— Что угадал?

Тогда Келлер отчеканил, глядя ему в глаза:

— 12-го взвода больше нет. Вы единственный, кто остался в живых.

— Что за ерунда? У нас всего трое погибших было.

— Садитесь.

Келлер подвинул к нему стопку листов. Стас с замирающим сердцем понял, что это ксерокопии свидетельств о смерти.

— Что все это значит? Этого не может быть!

— С теми, кто был в Плачущем ущелье, может быть что угодно. Некоторые из ваших сослуживцев разбогатели. Сильно разбогатели. Стали долларовыми миллионерами. Но потом все равно умерли. Кто разбился в машине, у кого нашли неоперабельный рак 4-й стадии.

— Миллионеры? Кто-то из наших стал миллионером?

— Романов, Гулько, Федоров, — прочитал Келлер в блокноте.

— Романов?

Сказать, что Стас был удивлен, ничего не сказать. Романов по жизни был раздолбаем. Хоть про покойников и не говорят плохо. Его не ухлопали лишь чудом. И на те миллионер. Был.

Келлер назвал три фамилии. У них конечно не последний взвод был в полку, но кузницей миллионеров точно стать не мог. И что значит, все умерли? Прошли горнило войны, ад на земле и небесах. И полегли скопом дома.

— Значит, я теперь один остался? И именно поэтому вы обратились ко мне? Как единственно уцелевшему, кто был в Плачущем ущелье?

— Вы быстро схватываете.

— Что вам от меня нужно?

— В указанном вами месте никакого ущелья не обнаружено.

— Плохо искали.

— Или плохо показали. Я уполномочен заявить вам, мистер Бушуев, что если вы проведете наших сотрудников к Плачущему ущелью, все обвинения с вас будут сняты. Мало того, вы получите денежное вознаграждение.

— Нет.

— Почему?

— Есть места, куда возвращаться противопоказано.

— Не торопитесь, у меня есть материалы, посмотрев которые, я уверен, вы будете более конструктивны.

— Сомневаюсь.

— Когда вы женились?

— Какое это имеет значение? Я разведен.

— Почему?

— Это было давно. Забыл.

— Придется вспомнить.

Хорошо бы наоборот забыть.

Он женился на первой девушке, с которой переспал. Как выяснилось спустя несколько лет, это было трагической ошибкой. Марина училась в педагогическом училище, ей было семнадцать лет, и Стас не мог на нее спокойно смотреть, сразу возбуждаясь до неприличия, едва глянув на ровные ножки под короткой синей форменной юбкой.

После близости их отношения разительно изменились, а он остолоп этого не заметил. Он и раньше слышал от других пацанов, что у девок после секса крыша едет, но у Марины башню снесло конкретно. Она повсюду преследовала его, грозя повеситься, если ему вздумается ее бросить.

Однако, что у других были лишь кратковременным помешательством, у Марины и не думало проходить. Они поженились, Маринка родила Светку и, пока они не разбежались, своей ревностью превратила жизнь Стаса в кромешный ад.

Келлер достал из кейса ноутбук, включил и развернул экраном к Стасу.

На экране возникло изображение комнаты, почти точной копии той, где находились сейчас они. Уже потом Стас прикинул, что это могла быть та же самая комната. Когда американцам что-нибудь нужно, они готовы носом землю рыть. За сутки успели все. И обыск провести, и показания записать.

За столом на его месте сидела некая девица в обтягивающих брючках и короткой кожаной куртке, распахнутой таким образом, что полностью открывала вид на тонкий пуловер, а тот в свою очередь открывал секрет, что лифчика под ним нет, обнаруживая волнующие округлости и два крупных кругляша на месте сосков.

В лице и голосе девушки было что-то до боли знакомое. Стас с изумлением понял, что воочию зрит Маринку, только моложе. Лет 16. Боже, это же Светка. Его дочь. Сколько же он ее не видел. Хорошо вовремя узнал, а то был грех, стал возбуждаться.

И одевается по минимуму. Вся в мать. Маринка тоже частенько выходила к гостям в одной короткой футболке. То есть, вообще, в одной. Ибо трусиков под ней не обнаруживалось. Когда она наклонялась или наоборот потягивалась, друзья обеими руками за члены держались. Что уж теперь? Сам на этом погорел. Маринка по жизни всегда была дурная и сексуальная.

В последнее время они со Светкой общались крайне редко и только по телефону, он звонил от тети Маши. Она как-то спросила его:

— Пап, а ты когда ты первый раз с девочкой стал дружить? Ну что б целоваться и все такое?

— А с чего это ты все спросила? — он понял, что вопрос звучит несколько бестактно, и поправился. — Нет, ты, конечно, имеешь право это знать.

— Ну, так скажи, — напирала она.

— Это было в школе. Она была моей одноклассницей, мы вместе учились в десятом классе.

— Вы целовались?

— Целовались.

— Сколько раз?

— Пару раз, наверное. Сначала на вечере каком-то праздничном, новый год вроде был. Потом, кажется, гуляли мы с ней то ли в парке, то ли в кино шли.

— А сколько тебе было лет?

— Считай сама: тогда в школе учились 10 лет, а не 14 как сейчас, плюс в первый класс я пошел в восемь лет. Восемнадцать лет получается.

— Поздно уже, — вздохнула она.

— Ничего не поздно, — возразил он.

Надо бы девчонке с мамой на эту щекотливую тему поговорить. Он представил себе Маринку с ее необузданным отношением к сексу. Нет, лучше не надо.

Стас понял, что должен сказать что-то педагогичное, раз разговор пошел на такие важные темы и нравоучительно произнес:

— Понимаешь, любовь это чистое чувство. Среди подростков принято как-то опошлять его. Это неправильно. Не надо искать в нем исключительно какой-то нехороший скабрезный смысл.

— Понимаю, — серьезно ответила она. — Пап, а если вот мой знакомый мальчик приглашает меня к себе в гости, когда дома никого нет, я не должна искать в этом, как ты говоришь, скабрезный смысл?

«А Бог его знает, что у этого сорванца на уме?» — подумал Стас. Вернее, что на уме, это ясно как божий день. Вот только не ясно, пойдет ли он в достижении своих ясных как божий день целей до конца, вот в чем вопрос.

Но отступать от своей воспитательной линии Стас тоже не мог.

— Но может быть, ты преувеличиваешь, и он хочет лишь послушать музыку, посмотреть и обсудить какой-нибудь видеофильм.

— Моей подружке ее знакомый тоже так говорил.

— Ну и что? — враз севшим голосом спросил Стас.

— А то. Когда она пришла к нему, то он положил ее на диван и стал, как маленький сосать ее грудь. А потом снял с нее трусы и…

— Слушай, тут тете Маше надо позвонить, — жалобно попросил Стас.

— Я тебе не досказала, — капризно сказала она. — Ты слышал про «последний дюйм»?

— Рассказ такой есть.

— Да нет, я про песню. Там есть такие слова: «Последний дюйм — незримая граница. Последний дюйм — и стану я твоей». Мы с девочками поспорили — про дефлорацию это или нет. Я хотела услышать твое мнение, ты ведь мой папа. У кого мне еще спросить?

— Логично, — согласился Стас. — Но тут действительно тете Маше надо сделать срочный звонок. Пока.

Он положил трубку и потер горящее лицо.

«Шустрые пацаны нынче пошли», — с невольным уважением подумал он тогда. Последний дюйм, етит вертит.

Он прислушался, о чем там рассказывает его такая взрослая дочь.

— Я маму не виню. Она просто запуталась.

В тот день мама потащила меня в гастроном и стала набирать дорогие продукты. Сервелата сырокопченого взяла целую палку, несколько кило помидор и огурцов, и это в ноябре, когда к ним и летом было не подступиться. Все так дорого.

Она объяснила, что хочет Асрамчику праздник сделать. Асрам это ее новый хахаль. Он на рынке овощами торгует.

Я спросила, откуда у нее деньги. Оказалось, что это те деньги, что мы на юбку мне отложили. Она сказала, что придется потерпеть, походить в старой. Добавила, что я и без новой юбки без кавалеров не останусь.

У нее это была больная тема. Боялась без кавалеров остаться.

Она сказала, что Асрамчик не нарадуется, какая красивая у меня дочь. А еще мама сказала, что мы не должны ударить в грязь лицом. Асрамчик друга обещал привести. Наверное, смотрины хочет сделать, предложение готовиться сделать. А там глядишь, и за свадебку.

Напрасно я предупреждала, что сумиты на русских никогда не женятся. Я так мечтала об этой юбке, уже два вечера пропустила в школе, потому что не в чем идти.

Мама стала кричать, что Асрамчик не такой и обещал на ней жениться. Он ей уже месяц обещает. Когда я ей об этом напомнила, ее как с цепи сорвало. Она обозвала меня паршивой девчонкой. Сказала, что все это пропаганда недоделанного папочки. Что он ей завидует, спит и видит ее всеми брошенной и покинутой. А у нее вон какой видный жених, бизнесмен. Тоже мне, жених. Пузатый и плешивый.

Стол мы накрыли шикарный, как в ресторане. Потом пришел Асрам и привел с собой парня лет восемнадцати, что помогал ему таскать фрукты. Он сказал, что его зовут Парвиз.

— Барвиз? — спросила я.

— Пэ! — неожиданно закричал он и крикнул несколько раз. — Пэ! Пэ!

Да она у нас дура непутевая, сказала мама. Она вела себя как девушка на выданье, поворачивалась то одним боком, то другим и, давая рассмотреть себя со всех сторон. Она пригласила гостей к столу, а когда я хотела тоже присесть, вытолкала из-за стола. А ведь там было столько всего вкусного. Салат из свежих овощей, сервелат. Я пока крошила, слюной изошла, но ни кусочка не съела, терпела. Думала, вот сядем за стол.

Мама сказала, чтобы я шла уроки учить. Нечего с взрослыми сидеть. Гулянка затянулась далеко за полночь. Пьяные гости разговаривали все громче, так что я все слышала. Асрам спросил у Парвиза:

— За сколько я тебе должен?

— За два месяца.

— Хочешь эту бабу в счет долга?

— Она же старая.

— А дочку будешь?

— Можно.

Парвиз сказал маме.

— Он на твоей дочке хочет жениться.

Похоже, мама была уже никакая и ничего не соображала. Вскоре она поскреблась в дверь. Доченька, ты не спишь?

Я предупредила, что раздетая. Один из сумитов сказал, что одеваться и не надо. Парвиз хищно скользнул внутрь.

— Давай по-быстрому, я второй, — сказал Асрам.

— Давай знакомиться, — предложил мне Парвиз.

— Знакомились уже.

— А мы по-другому будем знакомиться.

Я так испугалась. В комнате у меня висела тяжелая чеканка, папин подарок, я ее схватила и Парвизу по башке. То есть по голове. Он сразу отключился.

Грохоту было, но никто ничего не услышал. Я больше не могла здесь оставаться. Быстро собрала кое-какие вещи. Когда я выглянула, мама липла к Асраму со словами:

— Только не уходи, а то я повешусь.

На что он только отпихивался и говорил, чтобы вешалась, только отстала.

Я тихонько в дверь. Три дня перекантовалась у подруги. Домой я больше не вернусь. Уже не знала, что делать, куда идти, но сегодня в школе меня вызвали к директрисе, а там была еще одна женщина из дипмиссиии миротворческих сил. Теперь я живу в общежитии.

— Папа у меня все в порядке, ты не волнуйся, — неожиданно произнесла она прямо в камеру.

Три дня. Три дня его дочь ютилась у чужих людей! Стас сжал кулаки.

— Я так понял, судьба моей дочери зависит от моего решения? — глухо произнес он.

— Судьба вашей дочери зависит от решения суда. Иск к матери инициирован дипмиссией миротворческих сил. Мы не могли пройти мимо столь вопиющих фактов.

— Не надо словоблудия.

— Словоблудие это, чем занимаетесь вы, мистер Бушуев. Возьмите себя в руки, вы же солдат. Ваша дочь получит жилье и пенсию. Но у нее нет матери. Хотите лишить ее еще и отца?

— Зачем вам нужно в Плачущее ущелье?

— Вот это уже деловой разговор.

4

«Тренер сборной России по футболу приговорен к десяти годам лишения свободы за проигрыш в стыковом матче за выход в финал чемпионата мира среди государств 2-го разряда».

«Зима ожидается на 1–2 градуса холоднее предыдущей, когда мороз на территории России (вместе с Москвой) доходили до -50, сообщает Институт глобального похолодания (бывший Институт глобального потепления).»

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Пропавший самолет

Джош Келлер предупредил, что для продолжения разговора необходимо подписать некоторые официальные бумаги. Это оказалась подписка о неразглашении. Нарушителю подписки грозило 10 лет тюрьмы плюс лишение родительских прав.

— Мы должны подстраховаться, — пояснил Келлер.

Стас беспрекословно подписал все и спросил:

— Теперь вы можете сказать, зачем вам нужно в Плачущее ущелье?

— Теперь можно. В Афганистане потерпел катастрофу транспортный «Боинг» с важным правительственным грузом. По нашим сведениям, он упал в Хаваа.

— Что за ерунда? Не авария, а то, что вы не можете его найти при ваших технических возможностях!

— Самолет был поврежден.

— Кем?

— Вы задаете слишком много вопросов, мистер! Это вас не касается. Вы всего лишь проводник.

— Но мне надо как можно подробнее знать, что искать. От этого зависит успех экспедиции.

— Искать надо самолет.

— Нет, так не пойдет. Или вы мне рассказываете все интересующие меня подробности, или экспедиции не будет.

Келлер внимательно посмотрел на него.

— Зачем вам лишняя информация? Хотите удовлетворить любопытство?

— Я свое решение высказал.

Келлер хлопнул по столу ладонью.

— Учитывая местный менталитет, мы предполагали нечто подобное.

Келлер подвинул к себе айпот, нажал несколько клавиш.

— Вы что с ума там посходили? На борту правительственный груз! Какие к черту пассажиры? — донесся их динамиков искаженный голос.

— Командир пропавшего корабля Пол Леслет, — пояснил Келлер. — Изображения нет, это запись радиопереговоров.

— Что там тянет диспетчер? — раздался голос еще одного человека. — Хочет, чтобы нас тут разнесли вдребезги?

— Второй пилот Джеф Прайс, — снова пояснил Келлер. — Слушайте, мы от вас ничего скрывать не намерены.

Ага, кроме характера самого груза, подумал Стас.

— Вы что с ума там посходили? На борту правительственный груз! Какие к черту пассажиры? — прорычал в микрофон Пол Леслет.

— Что там тянет диспетчер? — спросил Джеф Прайс. — Хочет, чтобы нас тут разнесли вдребезги?

Исламабад горел. Одна половина неба было багровой от отсвета пожарищ, другая половина черной от дыма. Резня, по рассказам, была жуткой. Сингхи ночью вырезали северный блокпост, проникнув, таким образом, в зеленую, наиболее охраняемую зону столицы Пакистана. Всех, кто здесь жил, они считали врагами. Автоматического оружия они не применяли, только ножи и штыки.

Все, кто смог давно сбежал. Одинокий застывший у кромки аэродрома «Боинг» представляет собой огромную беззащитную мишень. Аэропорт опустел еще несколько часов назад.

— Не понимаю, чего мы ждем? — спросил Прайс.

— Но ты то хоть помолчи, Джеф. Ты же хорошо понимаешь, что мы преодолели тысячи миль не для того, чтобы улететь порожняком.

Пилот это понимал. Позади была бессонная ночь в болтанке над Атлантикой, и вот они здесь.

— Но ведь обещанного груза нет? — все-таки забросил он пробный шар. — В контракте же указано, что груз будет ждать нас в аэропорту. В случае чего, мы всегда сможем на это сослаться.

— Скажешь это Тейлору. Перед тем, как отправить нас сюда, босс лично беседовал со мной и предупредил, что, не дай Бог, если что случится с грузом, мы будем уволены вчерашним днем, и в будущем он лично сделает все, чтобы ни одна из компаний не доверила нам не только штурвал, но даже велосипедный руль. И хватит об этом. И без тебя тошно.

Вновь загорелся сигнал вызова. Леслет чертыхнулся и включил связь.

— Кто там еще?

— Привет, парни. Говорит майор Марш Рассел из охраны посольства.

Леслет вздохнул с облегчением.

— Здорово, Марш. Ты наверняка насчет груза? Тащи скорее сюда свою задницу. Тебе разве не говорили, что сингхи скоро будут здесь и отрежут нам всем яйца.

— Я не насчет груза.

— Не понято. Какого черта?

— Я хочу, чтобы вы вывезли мою жену из этого ада.

Леслет послал мысленный вопль в эфир.

— Я очень сожалею, Марш, но мы не можем нарушить приказ Вашингтона не брать пассажиров.

— Послушайте меня, сэр, а потом уже решайте, как вам быть. Моя жена ждет ребенка. Она уже должна была родить, я сам отвез ее в клинику, но потом, когда началась вся эта заваруха, я сказал себе: э нет, Дженни не будет рожать в таком бедламе. Я велел врачам сделать все, чтобы задержать роды, и теперь, когда я разговариваю с тобой, она без сил сидит рядом со мной на подоконнике, потому что в этом сраном пакистанском аэропорту нет даже кресел!

— Не кипятись, Марш, и не ори.

— Извини, капитан. Я вторые сутки глаз не сомкнул, так что меня должен понять. И еще. Мы женаты двенадцать лет, и у нас до сих пор не было детей. Врач сказал, что эта беременность единственная возможность, которая больше никогда не представится. Я хочу, чтобы моей жене ничего не угрожало, и она благополучно родила мне дочурку в нашем госпитале в Берне, а не в этом гадюшнике, из которого при первых залпах сбежали все более или менее стоящие врачи.

Леслет вопросительно посмотрел на Прайса. Тот лишь развел руками.

— Хорошо, Марш, — сказал Пол. — Веди свою Дженни на борт, мы доставим ее в Европу осторожно, словно китайский фарфоровый сервиз.

— Спасибо, капитан, — с чувством произнес майор.

Вскоре на поле появился юркий открытый джип.

— Иди встреть пассажиров, Джеф, — велел Леслет.

— Подумай, Пол, что ты делаешь. Тейлор нам башку скрутит, если узнает, что мы кого-то возили.

— Я сказал, иди, встреть пассажиров.

— Тебе виднее, Пол. Но в случае разбирательства, если таковое последует, учти, что я к этому не имею никакого отношения, и все решения принимал ты лично, а я только подчинялся тебе.

— Я это учту, Джеф.

Прайс прошел через пустой салон в хвост самолета, открыл люк и спустил откидную лестницу. Из джипа показался высокий мужчина в форме и помог спуститься женщине. Даже с высоты люка Джеф разглядел ее огромный живот.

Рассел вынул из джипа чемодан и передал Джефу. Пилот демонстративно грубо стал задвигать багаж между кресел.

— Давайте поднимайтесь! — раздраженно поторопил Прайс. — И уберите машину, сэр, пока ее кто не увидел.

— Я сейчас уеду.

— А вы разве с нами не летите? — удивился Джеф, он как-то об этом не подумал.

— Мне надо вернуться.

После этого они на некоторое время забыли о нем. Майор гладил руки женщины и что-то шептал ей на ушко. Воркуют как голубки, раздраженно подумал Джеф. Он не отвернулся и продолжал возвышаться над ними живым напоминанием, что надо бы поторопиться.

В наушнике раздался голос капитана.

— Что ты там застрял, Джеф? Звонили из аэропорта, груз прибыл.

— Заканчивайте! — закричал Прайс. — Поднимайтесь, мэм, а вы, сэр, немедленно уезжайте.

Он помог женщине подняться в салон и сказал:

— Пассажиров у нас нет, так что можете выбирать любое кресло, которое вам больше понравится.

Он заметил, что она выбрала то, из которого было лучше видно отъезжающую машину. У Джефа вызвало новый приступ раздражения то, что майор далеко не уехал, остановив машину у здания аэропорта, темнеющего проемами выбитых стекол.

Спустя несколько минут на армейском грузовике, задрапированном пятнистым тентом, прибыл груз. Сопровождал груз взвод морских пехотинцев.

Командовал пехотинцами майор, единственный из всех без каски, бритый налысо, в узких солнцезащитных очках. Кевларовый жилет, надетый на голое тело, не скрывал могучих мышц. Судя по всему, мужчина был силен как слон.

— Майор Фред Карвер, — представился он, подойдя к Джефу.

— Вы задержались, майор, — высказал недовольство пилот.

— Была небольшая непредвиденная остановка, пилот, — Карвер улыбнулся, улыбка получилась зловещей, создавалось ощущение, что меж тонких как лезвия бритвы губ вот-вот высунется жалящий змеиный язык, Джефу даже сделалось не по себе. — Открывай свою колымагу и показывай куда грузить. И поживей.

Джеф сразу понял кто тут первый номер, и поторопился передать командиру, чтобы он готовил к погрузке кормовой люк. Створы разошлись в стороны, пропуская аппарель.

Солдаты освободили машину, и оставшийся в одиночестве водитель загнал грузовик вовнутрь. Едва машина встала на место, как выдвинувшиеся из пола зацепы жестко зафиксировали ее.

Джеф подошел к ней, чтобы проверить крепеж, и мимоходом заглянул под тент.

Взгляду открылся трехтонный контейнер, ничем не выделяющийся из сотен подобных, которыми был забит транспортный терминал аэропорта, когда начался массовый отток посольств и дипломатических миссий из Исламабада. Вызывало интерес разве что количество всевозможных пломб. Их было чересчур много.

Неожиданно для Джефа рядом с ним возник Карвер, грубо вырвал тент из рук и буквально зашвырнул на место.

— Не лезь не в свое дело, пилот, — процедил майор и больно ткнул Джефа в грудь запечатанным конвертом. — Здесь ваш маршрут, пароли и согласованные коридоры. Отклоняться от него нельзя ни в коем случае, если вы, конечно, хотите еще пожить на этом свете.

Когда Джеф хотел открыть пакет, офицер остановил его:

— Откроешь в воздухе, пилот. Иди заводи свою колымагу.

Джеф вернулся в рубку и отдал пакет капитану. Солдаты отошли чуть в сторону и расположились прямо на летном поле.

— По-моему, они ждут, пока мы улетим, — сказал Джеф. — Этот Карвер просто псих. Интересно, из какой психушки он сбежал.

— А мне не интересно. Нам лучше поторопиться хотя бы для того, чтобы побыстрее взглянуть на эту секретную карту. Надеюсь, что нам не предложено лететь в Сибирь?

— На контейнере полно пломб. Я заметил, даты не совпадают. Похоже, его неоднократно вскрывали.

— Это не наше дело.

Они запустили двигатели и вырулили на опустевшую рулежку. Аэропорт словно вымер. Через минуту они были в воздухе.

— Черт подери! — вскричал Леслет, вскрыв конверт.

— Что случилось?

— Нам предписано лететь через Ниджрау, а это северный Афганистан. Штабным крысам невдомек, что там идет война между талибами и правительственными войсками.

— Будем надеяться, что им все же удалось согласовать маршрут.

— Мы можем надеяться на что угодно, только согласятся ли с этим талибы, вот в чем вопрос.

«Боинг» набрал тридцать тысяч футов и лег на заданный курс.

— Пока не перелетели границу, пойду, познакомлюсь с пассажиркой, — сказал Леслет, передавая штурвал.

Он пошел в салон. Женщина сидела у самой кабины.

— Капитан, сколько нам лететь? — напряженным голосом спросила она.

Он внутренне улыбнулся, ведь они только что взлетели.

— Зовите меня, Пол, Дженни. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо. Но Донна может попроситься в любой момент.

— Донна?

— Так мы решили назвать нашу девочку, — она осторожно огладила живот.

— Хорошее имя. Мы долетим скоро, но сейчас вам лучше отдохнуть. Постарайтесь заснуть.

Он укрыл ее пледом и прошел в багажный отсек.

Грузовик молчаливо возвышался на специальной подставке. Неизвестно почему, но вид его показался Леслету мрачным.

Капитан обошел груз кругом, но не нашел ничего примечательного. Наоборот. Он не встречал более никчемного груза. Захватанный, грязный, многократно вскрытый контейнер напоминал пользованную вокзальную шлюху.

Похоже, груз изрядно попутешествовал и нигде не был принят, во всяком случае, полностью. Пол нашел и еще кое-что интересное. В одном месте борт был прошит тремя или четырьмя пулями. Скорее всего, из пулемета.

Горячие денечки настали в Исламабаде.

Леслет пожал плечами, проверил крепеж и вернулся в кабину.

— Как дела? — поинтересовался он у второго пилота.

— Я только что связывался с летающим радаром, — доложил Прайс. — Над Ниджрау сильная облачность.

— Спасибо, Джеф, ты всегда умел приободрить. Как Афганистан?

— Минуту назад перелетели границу, пока тихо.

Он опустился в кресло и сверил показания приборов. Самолет шел на автопилоте.

Ему показалось, что альтиметр несколько раз подмигнул световым табло, и он наклонился к нему.

Процесс созерцания прервала загоревшаяся кнопка вызова, сделанного Дженни.

— Иди, посмотри, что хочет наша пассажирка.

Когда Прайс ушел, Леслет глянул вперед и ахнул.

«Боинг» шел над полосой сплошной облачности. Ни одного просвета. Пол снял показания радара и альтиметра. Ему опять показалось, что последний барахлит.

Он наклонился и постучал по шкале пальцем. Застывшая на тридцати тысячах, стрелка отлипла со своего места и стремительно ринулась вниз.

— Черт! — выругался Леслет и взял штурвал на себя.

Надрывно завыли турбины, пол накренился, но падение показаний высотомера не уменьшилось. По нему выходило, что они вот-вот должны врезаться в землю. А ведь Ниджрау горы.

Распахнулась дверь и вцепившийся в косяк, чтобы не упасть, Прайс крикнул:

— Какого черта, капитан? Если вы не прекратите свои упражнения, то мы превратимся в летающий родильный дом.

Леслет выровнял машину.

— Мы едва не врезались, — пояснил он.

— Куда, в облако?

— Перестаньте смотреть на меня как на сумасшедшего!

— А куда мне в таком случае смотреть? Может быть, на альтиметр? На нем как было тридцать тысяч, так и осталось, ничего не изменилось.

— Конечно, не изменилось, я ведь поднял машину! Давай не будем об этом, Джеф. Не доставай меня.

Прайс недовольно уселся в кресло второго пилота.

— Давайте, я немного поведу.

Леслет молча передал ему управление и откинулся в кресле. В рубке повисла напряженная тишина.

— Извини, Джеф. Я погорячился.

— С кем не бывает, — обиженно ответил тот.

Леслет отвернулся к боковому окну и устало смежил глаза. Когда он через секунду, повинуюсь неведомому импульсу, открыл их, то внизу из слоя облаков выглядывал человек.

Он прикинул его размеры. Гораздо выше человеческого роста. До него футов 300, а видно лицо. Неживое, высеченное из черного сверкающего материала. Черты лица при этом выполнены схематично и грубо и вызывали ассоциации со скульптурами острова Пасхи.

Но все равно, статуя не была столь огромна, чтобы оказаться на такой высоте. Или?

Леслет вгляделся и тот час увидел то, искал. Разбросанные в облаках темные пятна. Они шли над Гиндукушем! Под ними горы. Эшелон облачности круто полез вверх.

Не успел командир корабля осмыслить этот факт, и чем он им может грозить, как на радарах тревожно забилась одинокая точка. Она быстро приближались.

— Цель одиночная, скоростная, — доложил Прайс. — Похоже на истребитель.

— Передай ему код на этот участок.

Пилот повернул к нему бледное лицо.

— Он не требует кодов.

— Не понял.

— Похоже, он атакует!

— Вы хотите сказать, что ваш транспорт сбил ваш же истребитель? — опешил Стас. — Вы действительно ничего от меня не скрываете.

— Факт атаки не подтвержден, — ответил Келлер. — Слышали когда-нибудь про Хаваа?

— Небо по сумитски. Иногда так называли Проклятую долину. Но вообще-то это имя нарицательное, так могли назвать что угодно.

— Ни черта это не нарицательное, потому что самолет полетел над этой проклятой долиной и больше уже его никто не видел.

— Не знаю, смогу ли я вам помочь.

— Вы объездили весь северо-восток Афганистана. Ниджрау вы знаете, как пять пальцев. Так вот: вы проводите спасательную экспедицию в Хаваа, и независимо от того, живы или нет члены экипажа пропавшего «Боинга», цел или полностью погиб груз, получаете сто тысяч долларов. Плюс к этому прекращение судебного преследования. Ну и естественно, довольствие и все транспортные расходы берет на себя правительство Соединенных Штатов.

— Прежде чем принимать ответственные решения, я хотел бы поговорить о пропавшем самолете более подробно.

— Это ваше право. Что вас интересует?

— Что за груз он вез?

— Вообще-то это секретная информация, не подлежащая разглашению. Скажем так, в контейнере дипломатическая почта, попадание которой в чужие руки была бы крайне нежелательным.

— Пилот говорил, что видел следы, как-будто контейнер неоднократно вскрывали.

— Что касается контейнера, то его загружали в миссии в Карачи, так что по прибытии в Исламабад вполне могли вскрыть, чтобы проверить комплектность, после чего запечатали вновь. Существует возможность, что в столичной миссии доложили какие-то документы. Для дальнейшей разработки это не имеет никакого значения. Еще вопросы есть?

— Есть. Вы записали все внутренние радиопереговоры пилотов. И при таком раскладе не можете указать точное место аварии?

— Это так. Мы не можем с достаточной точностью утверждать, когда и где «Боинг» пересек границу Афганистана, а также и то, сколько он успел пролететь над его территорией. Единственное что у нас есть, это название.

— Хаваа, — проговорил Стас.

— Да, проклятая долина. Местоположение ее также неизвестно. У нас нет проводника, которым мы могли бы воспользоваться. Аборигены либо на самом деле не знают, где находится так называемое Плачущее ущелье, либо лгут, что не знают. Вы должны быть благодарны суевериям аборигенов, ведь в противном случае вы до скончания своей жизни гнили бы в тюрьме.

На следующее утро заключенный СИЗО № 1 Станислав Бушуев был передан старшему уорент-офицеру 5 класса Гарри Карадайну. Американец был в штатском. Квадратные плечи, малоподвижное лицо. Чувствовалось, тертый калач. Он говорил по-английски, Стас отвечал по-русски.

— Мне сказали, ты понимаешь по-английски, хотя в твоей карточке про это ни слова, — проговорил он. — Окей. Я буду сопровождать тебя. Еще мне сказали, ты завалил четверых. Я хотел тебя предупредить, чтобы ты выкинул глупые мысли из головы. Я сам в свое время уложил пять человек.

— Шесть.

Кадык на шее офицера непроизвольно дернулся.

— Окей. Шестой сдох в госпитале. Читаешь мои мысли?

— Нет.

— И не вздумай, а то испугаешься, сынок.

Не буду, папа, подумал Стас.

— Как насчет моей просьбы встретиться с дочерью?

— Отказано, — с удовольствием проговорил Карадайн. — Самолет через час.

5

Шипилин

В выходной у Олега по плану был банный день.

Постельное белье он отнес в прачечную, а нательное загрузил в стиральную машину и, лежа на диване, курил.

У него из головы не шел этот странный афганец.

Зазвонил телефон.

Олег притушил сигарету и прошлепал босыми ногами к аппарату в прихожке.

— Привет, — сказала Вернигор. — Чем занимаешься?

— Да так, — он искоса глянул на агонизирующую стиралку.

— Ты знаешь, что нашего афганца американцы забрали из СИЗО и вывезли в аэропорт?

— Да и плевать.

— Ты неисправим, Шипилин. Правильно про тебя говорят, что ты нелюдим.

Тренькнул дверной звонок.

— Подожди, звонят, — сказал Олег и, несмотря на протестующий возглас, положил трубку.

Слева от двери висела кобура с «Глоком» и, прежде чем открыть дверь, Олег расстегнул ее и вдел руку в рукоять, только после этого щелкнул замком.

На площадке никого не было. Олег защелкнул кобуру и закурил, не закрывая двери. Дым кольцами потянуло наружу.

«Поймаю, уши надеру», — произнес Олег в пустоту.

На угрозу откликнулась лишь стиральная машина, перестав грохотать на весь подьезд. Пора было полоскать.

Олег захлопнул дверь и, увидя снятую телефонную трубку, вспомнил о Вернигор. Откровенно говоря, он думал, что она давно бросила трубку, но не угадал.

— Что случилось? Милый, с тобой все в порядке? — воскликнула она с неподдельной тревогой.

— Зачем звонила? — спросил он.

— В последнее время у тебя не бывает такого чувства, что за тобой следят?

— Нет, — оборвал ее Шипилин, послав мысленный вопль.

Мало ли кто может следить? А также и слушать? Служба собственной безопасности. Или секретные службы миротворцев. Совсем необязательно кричать об этом на весь белый свет.

— Все? — спросил Олег.

— Все. Знаешь, я никак не могу тебя понять.

— Мне некогда, — сказал он и положил трубку.

Он вспомнил все сказанное Светланой и удивился, что она назвала его «милый». Он со вниманием осмотрел свое лицо в зеркале. Волевые скулы, твердый взгляд. Что она нашла в нем милого? Не поймешь этих женщин.

Ташкент

Ташкент изменился.

То есть, хотя сам древний город и остался вроде тем же, но изменилось содержание. Что сразу бросилось в глаза, так это то, что население стало мононациональным, неузбеки практически отсутствовали.

Стас стоял у непривычно тихого аэропорта, в котором самолеты садились не чаще раза в двое суток, и с интересом, даже с жадностью, оглядывал окрестности. Он одновременно и узнавал и не узнавал эти памятные места.

Их привезли сюда в марте восьмидесятого, и тогда все поле было забито огромными транспортниками, а площадь перед аэропортом дымилась от выхлопов мощных «Уралов», в которые батальон грузился повзводно.

За погрузкой наблюдали многочисленные зеваки, среди которых преобладали женщины в длинных платьях и шелковых цветастых штанах по щиколодку. Но среди них мелькнула вдруг импозантная пара двух русоголовых девчушек в блузках с разрезами до пупка, одетыми на голое тело.

Сейчас же такой вольности не наблюдалось. Остались только строго одетые узбечки, лица которых были почти полностью скрыты темными платками. Нередка была и паранджа.

Их встречал мужчина в костюме, назвавшийся сотрудником отдела печати и культуры Генерального консульства США в Ташкенте Клаудио Рейна.

— Самолет в Кабул завтра. С этими варварами совершенно невозможно договориться. Отсутствие миротворческих сил явно не способствует прогрессу.

Он был прав. Мусульманские страны единственные не признавали миротворцев НАТО. Исключая те, куда те вошли без приглашения.

Он отвез их в отель «Узбекистон» и уехал, посоветовав никуда не отлучаться.

— А поесть? — недоумевал Стас. — В тюрьме сейчас обед. Макароны.

Карадайн зверски глянул на него, но стал звонить в доставку. Здесь его ждал первый облом. Их явно не хотели понимать. После бесплотных переговоров офицер швырнул трубку.

Стас сказал, что рядом с отелем можно поесть без проблем.

— Макдональдс? — оживился Карадайн.

— Узбекский Макдональдс, — поправил Стас.

Стас знал одно местечко, где в свое время готовили изумительный лагман, оно располагалось в двух шагах от отеля.

В Ташкенте изменилось многое, а лагманная осталась на месте. Они шли вдоль прилавка, а с той стороны прямо при них подростки не старше пятнадцати лет, одетые в белоснежные рубахи, готовили еду.

Бритый налысо парень наматывал прямо на руку связку сырой лапши, а потом начинал жонглировать ею. Лапша удлинялась, становясь прямой и гладкой. Когда она достигала нужной длины и толщины, парень ловко обрезал ее о край казана и бросал в уже кипящую пряную баранью шурпу. Через пять минут лагман был готов.

В окончательном виде блюдо подавалось в глубоких чашках, посыпанный укропом и петрушкой.

Спутники и не заметили, как умяли по внушительной порции. Пища была тяжелой и сытной.

— А где здесь Кока-кола продается? — спросил офицер.

— Будет тебе кока.

И они завернули в чайхану.

Чайханщик, мальчик лет двенадцати, горстями насыпал в цветастые чайники заварку и заливал кипятком. После чего наливал чай в пиалу, чтобы сразу впрыснуть обратно в чайник. Процесс приготовления чая на этом заканчивался, а чайник вместе с использованной пиалой вручался посетителю.

В чайхане не было столиков, только дощатый помост, на который все лезли, предварительно разувшись, и садились на корточки.

Однако в восьмидесятом столики были, подумал Стас. Увиденное легло в схему, подтверждающую дальнейшее удаление местной жизни от светских норм.

Гарри разместился с трудом. Хотя ноги его имели неплохую растяжку, было видно, что пить чай в таких условиях ему приходится редко. Американец отхлебнул из пиалы и скривился.

— Что за гадость?

— Пей, — успокоил Стас. — Настоящий зеленый чай. Здесь другого не подают.

В кармане Гарри пискнул мобильный телефон. Звонил Рейна.

— Где вы прохлаждаетесь?

— Обедаем.

— В следующий раз будете обедать в ресторане отеля. Срочно возвращайтесь.

— А что случилось?

— Пока ничего, но будет лучше, если мы будем держаться места проживания. Есть сведения, что собирается дождь.

На кодовом языке это означало, что возникла непредвиденная опасность.

Чума в Ташкенте

Анатолий Борисович Чума являлся личностью неординарной, его в России мечтал убить каждый второй, а каждый первый при этом с удовольствием бы присутствовал. После прихода миротворческих сил он курировал Новую Приватизацию и способствовал принятию драконовского Трудового Закона.

Американцы оценили его, быстро превратив в олигарха. Свои кровные Чума держал на территории государств 1 категории.

Конкурировать по мощи с Анатолием Борисовичем мог только Баобаб, но тот решил подмять под себя правительство Москвы, был подорван в своем лимузине, чудом остался жив. Зачем ему такие сложности? Пускай деньги рискуют.

По данным журнала «Форбс» его состояние оценивалось в три миллиарда долларов. При удачном раскладе можно было добавить еще миллиард. Именно на столько тянуло новое дело.

Правда, в случае неудачи грозил полный крах (в силу того, что в деле оказались очень большие люди, как то Председатель международного валютного фонда Михаэль Жанвье и верховный комиссар Интерпола Уэйн Блан), но в силу всех принятых мер, неудача представлялась вещью столь же нереальной, как и летающая тарелка.

Представилась возможность во второй раз обуть всю страну. И не только в ботинки.

И Чума пошел на это, пока не понял, что обули его самого.

Операция была изумительно простой. Настоящий верняк.

Будучи советником Президента по западным кредитам Чума три дня безрезультатно просидел в Женеве. Его разбирал нервный смех, когда он видел прямые репортажи российского телевидения, где диктор был заснят на фоне Европейского банка реконструкции и развития.

Ведущий «Времени» спрашивал с придыханием:

— Ну что, дали кредит?

На что диктор отвечал:

— Еще нет. Но комиссия заседает.

Глупцы. Эти деньги при любом раскладе никогда бы в страну не поступили, так как были давно поделены. Рутина.

Вернувшись после многочасового заседания, Чума прошел в свой номер в «Пале Рояль». Не успел он снять пиджак и ослабить галстук, как раздался телефонный звонок.

Чума снял трубку и услышал голос Жанвье.

— Если вы не против, то мы могли бы отужинать вместе.

В переводе с дипломатического языка это фраза означала, что им надо поговорить без протокола.

Чума сразу согласился, хотя его всегда немного коробило, что приходится говорить о делах во время еды. Поесть Анатолий Борисович предпочитал не отвлекаясь. Нежное розовое мясо креветок любило белое вино, но никак не болтологию.

Договорились встретиться в ресторане на первом этаже. Когда Чума спустился, метрдотель проводил его в отдельный кабинет, вернее, зал, отделанный зеркалами в викторианском стиле.

Жанвье уже ждал его. Они выпили белого вина, и когда подали салаты, он сразу приступил к делу:

— Мы решили выделить вам кредиты, — сказал он.

— Это не новость.

— Дело в том, что мы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО решили выделить вам кредит.

— С чего бы это? Поняли, что Евросоюз без России нонсенс, а ваш «еуро» не больше, чем фантик. В Европе давно нет природных ископаемых, руд, металлов, золота нет. Нет энергоносителей, нефть и газ у шейхов. Откажутся принимать фантики, получите новый мировой кризис. Вернее, новый виток старого. Ваши биржи это мыльные пузыри. Реального продукта нет, сплошные спекуляции на макулатуре.

— А ваши? — одернул его Жанвье. — Смешно слышать столько грубости от человека, на родине которого стоят чужие танки.

— Повышения процентных ставок мы от вас не потребуем, — продолжил Жанвье. — Но это будет не совсем обычная финансовая операция. Вся ее необычность заключается в том, что вы этих денег не получите.

Кто бы сомневался, подумал Чума.

— Не понимаю вас. Вы только что сказали, что вы выделите нам кредиты.

— Кредиты мы выделим, деньги будут отправлены, но в Россию они поступить не должны. Сейчас я вам все обьясню. Мы оформим транш на 4 миллиарда долларов. Все пройдет чисто официальным путем. Все документы будут оформлены, и сумма будет присоединена к уже имеющемуся долгу России. Но вся интрига будет заключаться в том, что деньги в государственный банк не поступят.

— А куда же они денутся?

— Двадцать пять процентов получите лично вы, а остальные вернутся обратно в МВФ.

Чума потрясено промолчал.

Его не тронула прямота Жанвье. Финансы вообще не терпят околичностей, а в МВФ работают настоящие акулы.

Анатолий Борисович просек, что комиссар хочет лично срубить кучу бабла.

Чуму потрясла сама сумма — миллиард. Сорвав куш, можно было вообще отойти от дел и уйти на дно. Сумма была столь ощутимой, что позволяло навсегда забыть обо всей этой суете под названием «бизнес». Чуме надоело, что его именем на родине уже пугают детей. Неприятно, ей Богу. Все воруют, а ополчились на него одного.

Баобаб из-за ерундового нефтепровода целую республику выжег, но про него все равно меньше говорят. Может быть, правы журналюги, что в России рыжих не любят.

— Почему вы обратились именно ко мне? — спросил Чума.

— Вы являетесь президентом холдинга «Россия Тотал Торг». Мы, в свою очередь, проведем транш через банковскую структуру этой системы, вам будет легче вывести деньги из-под контроля государства.

— С такой большой суммой это будет сделать нелегко.

— Мы упростим нашу задачу, — с хитрой миной произнес Жанвье. — Кредит будет передан в наличных деньгах.

— 4 миллиарда наличкой! — опешил Чума. — Это невозможно! Целый контейнер денег!

— Да, целый контейнер, — согласился Жанвье. — И чертовски большой.

Транш оформили с большой помпой.

Пресса полнилась эйфорией, устроив публичное семяизвержение.

Чума угрызений совести не почувствовал. Он знал, что этих денег не получит никто даже без его вмешательства. Из Смольного никто домой не уходил сутками, ночами повсеместно горел свет, все боялись упустить большой куш.

Надо было срочно действовать, пока транш не разорвала на клочья стая этих прожорливых пираний, и он поехал в Кургузовку.

Кортеж из бронированных «Мерседесов», ничем не уступающих кортежу премьер-министра, устремился по правительственному шоссе. Гаишники по обочинам, вытянувшись в струну, отдавали честь. Все было как всегда.

Чума смежил веки, заново переживая события последних дней. Не успел он вернуться из Женевы с победным известием, как ему позвонили из администрации президента и сообщили безрадостное известие, что он выводится из состава правительства. Кургузов пронюхал что-то и стремился обрезать ему крылья, не подозревая, что делать это нужно было раньше.

При переводе у него не отобрали ничего: ни правительственного кортежа, ни особняка. Более того, оставили даже охрану, в которой он оперативно сменил начальника, назначив своего доверенного человека: майора ГРУ Александра Ивановича Бузаева.

Майор ехал с ним в одной машине. По пути он связался с президентской охраной, у него были все знакомые в бывшем Четвертом управлении, и когда они подьехали, то их пропустили без слов.

Кортеж проехал по саду и остановился у следующего, внутреннего, кордона. Дальше Чума пошел один.

У клумбы с цветами стояла дочь Кургузова Татьяна. Чуть поодаль в гамаке расположился ее муженек.

Увидев Анатолия Борисовича, Татьяна неподдельно обрадовалась. Чума приблизился, взял ее за руку и поцеловал. При этом он заметил, что гамак стремительно опустил, муженек предусмотрительно скрылся. Но если бы ему вздумалось прямо тут пялить старую любовницу, он бы только стоял и посмеивался. Абсолютный ноль. Даже отрицательная величина.

— Я так соскучилась, — сказала Татьяна.

— Я тоже. Обустроюсь на новом месте, и мы обязательно встретимся, — он достал из кармана бархатную коробочку и передал ей.

Когда она открыла ее, то увидела утопленную в уютном гнездышке колечко с ярким, невероятно чистым бриллиантом.

— Какая красота!

— Коллекционная вещь. Раньше принадлежала принцессе Диане. Купил ее по случаю на благотворительном аукционе Сотбис. Где Борис Николаевич?

— Папа на корте.

— Играет? — удивился он. — Ему же врачи запретили.

— Нет, только смотрит. В последнее время с ним что-то происходит. Ты что-то должен предпринять, Толя. На папу хандра напала. Ничего его не интересует, все время сидит в своем кресле и смотрит на всех с непонятной тоской. Так нельзя себя вести в настоящий момент. Думе необходимо все время давать понять, кто хозяин в стране.

Чума, соглашаясь, покивал головой, а сам подумал: «Глупая девочка. Мы уже давно не хозяева в своей стране. Ты никак не поймешь, что твой отец просто постарел, и ему нет никакого дела до всех этих аппаратных игр и политических интриг. В его возрасте о душе пора подумать. Впрочем, может, он о ней и задумался. Кто знает, что у Папы на уме?»

А каким он был!

Чума вспомнил последний съезд Единой партии, где он присутствовал еще как молодежный лидер. Тогда он испытал настоящий шок, когда в огромном колонном зале, вместимшим в себя многотысячную толпу не последних людей в новой Росии, Папа вдруг встал и заявил в лицо всей этой толпе, что они скопище воров, и что он не намерен оставаться более в партии.

После чего шмякнул квадратным кулаком об трибуну и пошел сквозь возмущенно гудящий зал. Чуму еще поразило, что он ни разу не оглянулся.

Анатолий Борисыч был уверен, что Папа кончился, но уже через месяц в страну вполне легитимно вошли миротворческие силы НАТО. Армия была распущена, Единая партия тоже. Впрочем, своей распущенностью она славилась и раньше. Чума усмехнулся.

А Папа всплыл как дерьмо в проруби на самый верх!

Но это было давно. Сейчас, глядя на сидящего в кресле президента, он думал лишь об одном, как же тот постарел!

Это было его любимое кресло, и охрана таскала его за президентом по всей Кургузовке. Рядом замерла медсестра.

— Чего встал, садись, раз пришел, — сказал Кургузов своим скрипучим голосом, скрипу в нем в последнее время становилось все больше. — По делу или просто так зашел?

— Проведать зашел. Как ваше здоровье?

— Здоровье… — загибать президент всегда любил, а сейчас загнул с особым удовольствием.

— Как игра?

На корте разминались начальник личной охраны президента и Перцев, прихлебатель из новой волны, умудривший завалить все дела, которые ему поручали. Тот сделал вид, что слишком занят игрой и Чуму не заметил.

— Игра хорошая, да игроки… — Кургузов применил более крепкий синоним к слову «никудышные». — Ты что пришел? Говори, а то сейчас я на процедуры ухожу.

— Я хотел поговорить насчет транша МВФ. Надо оформить некоторые формальности, — сказал Чума, а про себя подумал. — Мне нужна твоя подпись, старый осел.

Кургузов сделал жест, к нему тотчас подошел секретарь с толстой кожаной папкой и вынул из нее мелованный лист. Президент на лист даже не взглянул.

— Ему, — сказал он, указав пальцем на Чуму.

Анатолий Борисович взял лист и увидел, что это бланк указа, только без текста. Внизу стояла размашистая подпись Кургузова и его личная печать.

Героя что ли себе присвоить?

Президент встал, покачнулся, но был сразу поддержан медсестрой. Маленькими шажками он ушел с корта. Секретарь предупредил:

— Как напишите, зарегистрируйте, пожалуйста, в канцелярии.

Едва президент покинул корт, как теннисисты с облегчением забросили игру. Перцев подошел и стал вытираться полотенцем. От него сильно воняло потом.

— Правду Папа сказал, теннисист ты хреновый, — заметил Чума и, не оборачиваясь, ушел.

Транш пришел в «РТТ» в понедельник.

Кабинет директора располагался в пентхаусе тридцатиэтажного небоскреба. Чума приехал на работу в десять часов и в сопровождении свиты поднялся к себе. Фаина Сергеевна предупредила его о текущих делах. Секретаршу Чума подобрал из пожилых и везде переводил за собой, когда менял посты. Не доверял молодым, все они слабы на передок и думают только об одном, если им вовремя подложить подходящего самца, продадут с потрохами.

Диппочта прибыла перед самым обедом.

Два курьера в сопровождении охраны принесли два объемистых белых «дипломата» с документацией.

— Где контейнер? — поинтересовался Чума.

— На Петербургской правительственной таможне под охраной группы «Альфа».

Чума поставил несколько подписей, удостоверяющих получение, тем временем, из канцелярии принесли гербовую печать.

Выпроводив всех из кабинета, открыл чемоданы. В одном из них лежали документы, предназначенные лично ему. Как и договаривались, транш был разбит на две неравные части: миллиард и три миллиарда.

Его миллиард, готовый к употреблению. Анатолий Борисыч чуть не кончил.

Чума вызвал к себе Бузаева и вручил ему документы на получение груза.

— Заберете груз, мою расписку оставите. Потом отвезете контейнер в Пулково и передадите Бельцову.

Это был командир личного борта Чумы.

По плану, согласованному до мельчайших подробностей, груз должен был следовать через Исламабад, где Бельцов должен был передать контейнер майору Карверу и его людям. Далее в Европу, там Чуме отпиливалась четверть.

После принятия груза Бузаев позвонил хозяину.

— Видны следы вскрытия. Также, судя по маркировке, груз шел через Москву.

— Ты с ума сошел! Какая Москва? Это закрытый город!

Слова соответствовали действительности. В современную Москву трудно было проникнуть, а еще труднее выбраться из нее. Глубоко эшелонированная граница, наземные и воздушные патрули, стреляющие без предупреждения во все, что движется.

Чума позвонил Жанвье.

— Решили меня кинуть? Что вас привело в Москву? Москалям решили отстегнуть мои денежки?

— Что за жаргон, дорогой Чума? Никто вас кидать, как вы грубо изволили выразиться, не собирается. В Москве наоборот мы кое-что доложили.

— Что?

— Это вас не касается! Выполняйте свои обязательства, а мы выполним свои.

Надутый индюк! Со времени ввода миротворцев НАТО в Россию, с европейцами стало невозможно разговаривать.

Делать нечего, он занялся документацией, оглядев кабинет в поисках лучшего места для чемоданов с финансовой отчетностью.

Хотя в кабинете имелся сейф, лучшее место нашлось под выступающей из стены розеткой. Поставив под нее чемоданы, он достал очень полезную коробочку и, установив поверх розетки, выдернул из нее металлизированную полоску.

Два вещества внутри перемешались и вступили между собой в вяло текущую реакцию. Чума положил на коробку руку, и ему почудилось тепло, но это было всего лишь результатом самовнушения, а не реальностью.

«Еще рано», — усмехнулся он.

В час ночи его разбудил телефонный звонок его заместителя:

— У нас пожар! Горит последний этаж!

— Сейчас буду.

— Что случилось? — спросонья спросила жена.

— Ерунда, ошиблись номером.

Согласно прессе, Чума прибыл к центральному офису только около семи часов утра.

Все так прекрасно начиналось, но провалилось вообще классно. Когда самолет был уже в воздушном пространстве Пакистана, в столице вспыхнула заваруха с сингхами, и Бельцов был вынужден тянуть до Каракаса.

Дальше им удалось взять ситуацию под контроль: Карвер прибыл в Каракас и принял груз там. Имелись сведения, что его удалось благополучно перевезти в Исламабад и погрузить на специальный самолет.

Потом произошла катастрофа, вылетевший самолет пропал, и как неотвратимое следствие, на Чуму стали жать из МВФ. Их не интересовало, что деньги он вроде бы передал, это была не их забота.

Прошел месяц после пропажи самолета, запах гари из вновь отремонтированного кабинета выветрился почти полностью, и все стало подзабываться, но, войдя однажды поутру в кабинет, он увидел светящийся зрак факса, получившего срочное сообщение. Чума отпер приемник специальным ключом, выполненным в единственном экземпляре.

Факс был от Блана. Комиссар Интерпола писал:

«Анатоль. На то, чтобы вернуть деньги, у тебя ровно месяц.1 февраля сессия МВФ, вся сумма должны быть в банке».

Чума в панике обхватил голову руками. Хоть требование не подкрепилось никакими угрозами, он понял, что жить ему осталось ровно месяц. Очень серьезные люди оказались замешаны, чтобы он мог дотянуть о пенсии.

В этот момент он даже решил, что вся операция с пропавшими деньгами с самого начала была большой подставой. Может, и денег никаких не было?

Потом он дочитал факс. В нем Блан сообщал, что у Интерпола появились сведения, что высокие чины из миротворческих сил заинтересовались пропавшим самолетом и даже, возможно, снарядили экспедицию. Есть косвенные доказательства, что кладоискатели уже в Ташкенте и вот-вот официально выедут в Афганистан.

Чума чуть не застонал. Две тонны долларов в обычном морском контейнере, полностью готовые к употреблению. Им наплевать, кто их найдет, деньги не пахнут и будут исправно служить любому.

Чума вызвал секретаршу и приказал:

— Фаина Сергеевна, велите Александрову, управляющему администрации президента, немедленно заняться подготовкой к официальному визиту правительственной делегации в Узбекистан.

— На какую дату визита ориентироваться?

— На завтра. И вот еще. Соедините меня по правительственной связи с президентом Узбекистана господином Иргашевым. И дайте правительственную же телеграмму заместителю министра финансов Шустову.

Секретарша немного замялась.

— Что-то не так? — спросил Чума.

— Анатолий Борисович, вы ведь выведены из состава правительства.

— Выполняйте, — махнул рукой Чума. — В случае чего, пусть обжалуют мои приказы у Президента.

— Не посмеют, — улыбнулась Фаина Сергеевна.

— Я тоже так думаю.

Ташкентский аэропорт находился в черте города.

Когда правительственный «Ту-154» приземлился, за его иллюминаторами шел дождь. Температура была плюсовая, и это под Новый год.

Под дождем уныло мокли три мрачных «зима» и наспех собранная толпа встречающих с трехцветными, звездно-полосатыми и зелеными флажками в руках. Чума перекинул через руку плащ, взял дипломат и прошел к выходу, опередив нескольких сопровождавших его министров и их заместителей.

Бульдог (он же премьер-министр Краузе, но из-за бульдожьей мощной шеи его никто иначе и не называл) проводил его внимательным взглядом, но окликать не стал. По складу характера этот человек никогда не принимал быстрых решений, он любил обсасывать факты со всех сторон, а уж потом вцепляться мертвой хваткой.

К тому же, премьером он стал недавно и еще не знал расклада сил. Видно, что он несколько опасался трогать Чуму, но тот знал, что едва тот оглядится, то в правительственных самолетах ему больше не летать.

Но это ему было не важно. Важно было провернуть дело, а дальше только его и видели.

Чума увидел Шустова, едва стюардесса открыла входной люк. Иван Алексеевич стоял чуть в стороне от встречающих, но и чуть впереди. Прямо за ним стоял новый «Мерседес» С-класса.

С узбекским замминистра Чума познакомился в Швеции, когда проводил там свой отпуск. На свою яхту он его, конечно, не пригласил, но в ресторане они чудесно посидели пару вечеров.

Шустов был человеком дела и этим напоминал Чуме его самого. Такие люди не теряли времени на политическое словоблудие, они делали деньги. А деньги в бурное время можно делать на чем угодно. Даже на саксауле. В этом Чума убедился, когда Шустов привез его в свой дом.

Он насчитывал три этажа и два подьезда. Был крыт черепицей, привезенной из Ниццы. Архитектор итальянец. Полное ощущение, что дом целиком привезен «маде ин оттуда».

Они устроились в уютном зале, крытом иранскими коврами, и Шустов разлил французский коньяк. На закуску молчаливая служанка подала свежие персики, виноград и абрикосы. Персики были такие спелые, что кожура на них лопалась. Они исходили соком и пряным запахом.

— Сейчас плов будет, уважаемый Анатолий Борисович, — радушно сказал Шустов. — По местным обычаям, плов начинают готовить только после прихода гостей, но сегодня я распорядился ускорить эту процедуру.

Чума поблагодарил за прием, пригубил коньяку и попросил разрешения приступить к делу.

— Обещаю сделать все, что смогу, — сказал Шустов.

— Надо закрыть выезд из страны в Афганистан.

Шустов надолго задумался. Он не спросил, зачем это нужно Чуме, было видно, что он в уме просчитывает разные варианты, как можно осуществить его просьбу. Настоящие деловые люди никогда не задают лишних вопросов.

— Это будет сложно сделать, — проговорил он, наконец.

— Я из Москвы позвонил Иргашеву и договорился о встрече тет-а-тет. Составишь протекцию?

— Встречу мы организуем, здесь проблем не будет. Но только тебе это ничего не даст.

— Ты думаешь, мне не удастся уговорить президента? Я мог бы предложить ему кредит, скажем, на несколько сот миллионов долларов.

— Кредитдело хорошее, — согласился Шустов. — Но вы там, в Москве плохо разбираетесь в специфике восточной политики. По-вашему, кто вершит здесь все дела? Президент? Черта с два!

— В таком случае, кто? Организуй мне встречу с ним.

— Это не так просто сделать. Во всяком случае, гораздо сложнее, чем организовать встречу с президентом.

— Он что, из спецслужб?

— Он служит не этим службам, а тем, — Шустов показал пальцем в потолок. — Мурид. Мудрец, по-вашему. Колдун. Маг. Называй это как хочешь. Его фамилия Кулахметов. Иргашев ни одно решение не принимает без его одобрения. Тут как-то англичане спутниковую телефонную связь хотели наладить, для нас практически бесплатно, даже деньги вдобавок предлагали, частные инвестиции сулили, но мурид сказал, что это нарушит покой духов, и Иргашев проект похерил.

— Так мне нужно встретиться с муридом. Где я его могу найти?

— Это проще простого, и искать его не надо. Только вся соль не в этом.

— А в чем же?

— Дело в том, что мурид встречается только с теми людьми, с которыми хочет встретиться.

— Ну, хоть известно, где он живет?

— Это не тайна, его дом в шестнадцати километрах от Ташкента.

— Так поехали.

Шустов уговаривал его, уповая на то, что и вечер на дворе, и льет, как из ведра, ни в какую.

— Сначала дело, — твердо заявил Чума.

Пока ехали, совсем стемнело, а дождь стал еще плотнее. Но когда в свете фар возник покрытый трещинами дувал дома мурида, дождь как по команде стих.

— Вот и не верь после этого в силу мурида, — произнес Шустов.

Они выбрались из машины и подошли к неказистым воротам, обитым ржавыми железными лентами. На стук вышел толстый лысый узбек.

— Что надо? — добродушно спросил он.

— Нам надо встретиться с досточтимым муридом, — по-восточному велеречиво ответил Шустов, чувствовалось, что человек долго живет на юге. — Этот человек специально приехал для этого из России.

Чума передал узбеку лакированную визитку.

— Жди тута, — строго сказал тот и исчез.

Его долго не было. Он вернулся тогда, когда Чума был уверен, что тот давно умер и даже похоронен.

Узбек протянул визитку, залитую непонятным остро пахучим сиропом, от которого бумага радужно полиняла.

— Мурид сказал, что он с шайтанами и ашдаха не разговаривает, — таким же добродушным тоном сказал толстяк и с грохотом закрыл ворота.

— Что он сказал? — не понял Чума.

— Нам лучше убраться, — заторопился вдруг Шустов, но они не успели укрыться в машине, как пошел дождь, и они вымокли до нитки.

— Шайтан — это что? Черт? — спросил Чума.

— Ага. А ашдаха — ведьма. Мурид сказал, что он с чертями и ведьмами не разговаривает.

— Что за бред? — обиженно спросил Чума. — Может, он еще переменит решение.

— Я забыл тебе сказать, — странным тоном проговорил Шустов. — Мурид своих решений никогда не меняет.

С этого момента замминистра стал относиться к Чуме с подчеркнутой холодностью.

«Да, восток — дело тонкое», — подумал Анатолий Борисович.

6

Красотка Ширин

Чума уже знал, что Гарри Карадайн и Станислав Бушуев находятся в Ташкенте, и позвонил по правительственной связи Бузаеву.

— Александр Иванович, нет ли новостей от наших друзей?

— Они оказались чересчур резвыми. Со дня на день должны получить разрешение на выезд.

Чума ругнулся.

— Почему так быстро?

— Оформлением в ОВИРе занимается некто Рахмет Сабиров. Походу, американцы крепко взялись за него.

— Что про него известно?

— 42 года. Холост. По нашей линии на него ничего нет.

— На него нельзя нажать?

— Трудно об этом судить из Москвы.

— Александр Иванович, мне нужен кто-нибудь из местной резидентуры, на которого можно положиться? Ну, ты понял.

— Понял, — спокойно произнес Бузаев, у Чумы даже мурашки побежали по коже от его спокойного голоса, он вспомнил, что его подчиненный работал в ГРУ, а там работают особые люди. — Я свяжусь кое с кем. Вас найдут.

И он отключился.

После размолвки с Шустовым, которая возникла после совместного посещения ими мурида, Чума остановился в российском консульстве вместе со всей делегацией. Ему предоставили две просторные комнаты на втором этаже.

Чума не успел переодеться, как зазвонил мобильный. Он взял его с некоторой опаской.

— Анатолий Борисович? — спросил приятный мужской голос с неуловимым акцентом. — Я звоню вам по поручению Александра Ивановича.

Быстро, подумал Чума.

— У меня есть к вам небольшое дело.

— Это не по телефону. Вы сейчас свободны? В таком случае, доедете на метро до остановки «Центральный парк культуры и отдыха». Потом дойдете до фонтанов. Я к вам подойду.

— Как вы меня узнаете?

— Анатолий Борисович, вас знают все. Не надо преуменьшать собственную популярность.

Чума сделал все так, как от него требовали. В душе зрел почти детективный зуд. Дело в том, что еще на заре его комсомольской деятельности, когда он являлся членом райкома комсомола и смог организовать свою первую фирму, так вот тогда старый обкомовец, помнивший еще наркома Луначарского, наказал ему строго настрого:

— Никогда не нарушай закон и не дай тебе Бог связаться с теми, кто его нарушает. Воровать можно и нужно по закону.

Чума запомнил эти слова, превратившиеся для него в аксиому, вылитую в свинце и навсегда впаянную ему в мозг. На самом деле, законодательство представляло собой настоящее решето, и его можно было, не только не нарушая, обойти, но и пролезть сквозь его безразмерные ячейки.

Чума так и делал. Ведь если бы проверить законность всех его без исключений операций, включая сдачу бутылок в раннем детстве в Козловске, то никому не удалость бы найти ничего предрассудительного.

Теперь он этому золотому правилу изменил. Лишь жесточайший цейтнот заставил его пойти на это.

Ощущение было новым. В душе возник бодрящий холодок. Чума чересчур хорошо представлял себе, какого сорта люди выходят с ним на связь.

Чуму слегка удивило метро: неглубокое, не имеющее экскалаторов, к поездам можно было спуститься непосредственно по лестнице, словно в рядовой подземный переход. Данная особенность была продиктована тем, что город находился в сейсмически активной зоне. Ташкент трясло с завидной периодичностью.

Один-два балла здесь были нередки. Правда, до землетрясения семидесятого года, практически стершего город с лица земли, дела, слава Богу, не доходило.

«Прознает что-нибудь Баобаб, точно устроит землетрясение», — подумал Чума и суеверно сплюнул через плечо. Баобабу тектоническую бомбу достать, как два паспорта иметь.

Выйдя на станции ЦПКИО, Чума поднялся наверх и сразу услышал веселый шум фонтанов. И это двадцать девятого декабря.

Впрочем, от декабря было одно название. Ночной дождь кончился. Асфальт сразу высох, и дорожные туфли директора ЕЭС покрылись пылью.

Плюс восемнадцать, наверное. Или все двадцать.

Когда Чума подошел к длинной алее из фонтанов, в кармане тренькнул мобильный.

— Анатолий Борисович, что вы там прохлаждаетесь? Выходите к дороге.

Не успел он приблизиться к бордюру, как рядом тормознула черная «БМВ». Дверца, клацнув, открылась, а сидящий за рулем мужчина показал на сиденье рядом с собой. Он был абсолютно лыс, как Юл Бринер, одет в цветастую рубаху, не скрывающую могучих рельефных мускулов. На шее висела цепочка с металлическими брелками.

Чума сел, и машина поехала вкруг парка. Он заметил, что вода в парковых озерцах имеет глиняно-желтый цвет.

— С кем имею честь? — спросил Чума.

— Называйте меня Иван Иванович. Я вас слушаю.

— Хорошо, перейдем сразу к делу. Есть один человек, который, скажем так, чересчур ретиво исполняет свои служебные обязанности. Нельзя ли его… притормозить?

— Имя. Должность.

— ОВИР. Его фамилия Сабиров. Он занимается оформлением выезда в южном направлении: Пакистан, Афганистан, Иран.

— Тридцать тысяч.

Чума предусмотрел такой поворот, и деньги у него были с собой.

— Давайте, — «Иван Иванович» остановил машину, взял деньги, сразу пересчитал. — Я сейчас выйду, а вы езжайте прямо по проспекту Рашидова. К вам подсядут.

И он вышел из машины. Пока Чума выбирался со своей стороны и обходил иномарку, «Иван Иванович» как сквозь землю провалился, хотя скрыться было решительно негде. Обочина была гола, ни кустика.

Доехав до бывшего музея Ленина, Чума увидел голосующую на обочине женщину. По местной моде на ней было длинное черное пальто до пят, лицо почти полностью скрыто темным платком.

Еще до полной остановки женщина открыла дверь и плюхнулась на сиденье рядом.

— Привет, красавчик, — развязно сказала она, сразу освобождаясь от платка.

У нее оказалось по-мужскому грубое лицо: узкие как лезвия, недовольно поджатые губы, большой нос с горбинкой, глубоко посаженные мелкие глаза.

Что было особенно неприятно Чуме в подобного типа женщинах, так это то, что все они без исключения считали себя красавицами и вели себя с потрясающим бесстыдством и бестактностью.

«Красотка» без стеснения поизучала его своими мышиными глазками. По ходу она расстегнула пальто и закинула одну ногу за другую, видно решив окончательно сразить его своей красотой.

Ноги были кривые как у кавалериста со стажем.

Женщина с интересом поизучала произведенный ею эффект и жеманно сказала:

— А по телеку ты не такой урод как на самом деле.

— Давайте лучше перейдем к делу, — сказал Чума, он с трудом сдерживал себя, от женщины пахло как от рядового бомжа, к тому же она, надеясь перешибить запашок, вылила на себя чересчур много дешевого одеколона, и директор чувствовал, что еще немного, и его стошнит.

— Кого надо убрать?

— Я не говорил убрать. Скажем, припугнуть.

— Говори имя, и где его можно найти. За все уплочено.

Чума сказал, стараясь дышать исключительно в открытое окно.

— Мы могли бы встретиться потом, после дела, — промурлыкала женщина. — Если у тебя, конечно, найдутся бабки, чтобы заплатить за удовольствие. Меня зовут Ширин, милый.

Она попросила притормозить, что он выполнил с большой охотой.

Остановившись на площади Независимости, украшенной памятником, напоминающим гигантский микрофон, и открыв дверцы, он проветривал машину, когда рядом очутился «Иван Иванович». Он молча опустился в водительское кресло и умчался.

А Чума еще четверть часа ловил такси.

ОВИР располагался в старом обветшалом здании с отваливающейся по фронтону штукатуркой.

Подвозивший Ширин частник остановился и потребовал свой законный сом.

— Красавчик, может, встретимся вечерком, — промурлыкала она, по-привычке бегая глазами из стороны в сторону.

— У меня для этого жена есть, — возразил водитель, молодой черноусый парень.

— Ах ты, скотина! — закричала Ширин, швыряя деньги, настроение женщины сразу и бесповоротно испортилось. — Все вы свиньи! У вас на уме только одно!

Когда она вышла из машины, то на глазах ее были мелкие злые слезки.

— Скоты, сволочи, — бормотала она.

Заметив плачущую женщину, остановился пожилой прохожий и заботливо спросил:

— Что с вами? Что случилось? Успокойтесь, пожалуста. Не надо так расстраиваться.

Ширин нервно выдернула руку и буквально завизжала:

— Не смей меня лапать, скот!

— Что с вами? — изумился пожилой. — Я ведь только спросил.

— Иди, иди! Спросил он! — издевательски повторила Ширин. — Старый, а все туда же. О душе бы лучше подумал, дедушка, ведь тебе помирать скоро.

Ошеломленный прохожий что-то пролепетал и бросился наутек, нашаривая в кармане валидол.

— Чеши-чеши, импотент! — зло крикнула вслед Ширин.

Она вошла в здание и, узнав по висящему на стене табло номер кабинета Сабирова, а также этаж, второй, направилась прямиком туда. Шаги ее были резкими и нервными, но не суетливыми. Маленькие слезки она деловито обтерла рукавом. Ей заплатили за работу, и ее надо было сделать.

На втором этаже находилось несколько кабинетов. Перед теми, которые оформляли документы на выезд в Россию, томились в молчаливых очередях терпеливые замученные бюрократической казуистикой люди, выгнанные из своих квартир, и еще не знающие, что ждет их на исторической родине, но которым некуда было больше податься.

Перед кабинетом Сабирова никого не было, Ширин, толкнув дверь, вошла.

Сабиров, полный, красиво седеющий мужчина в роговых очках, сидел за столом. Он пригласил вошедшую женщину сесть, но она осталась стоять.

Кабинет не имел никаких изысков, но был чисто прибран, светел, тихо наигрывало радио. Несмотря на всю простоту, на Ширин он произвел неизгладимое впечатление.

Сидят тут в чистом, музычку слушают, а она, можно сказать, святая женщина вынуждена шататься по грязным улицам и на каждом шагу выслушивать похабные предложения. Из ее глаз опять брызнули слезы.

Сабиров выскочил из-за стола, подошел и торопливо усадил на стоящий у стены диван. От чиновника шел запах чистого тела и хорошего ненавязчивого дезодоранта. Слезы Ширин сразу высохли. От злости.

Сабиров тем временем вновь вскочил и кому-то позвонил. Ширин во все глаза поедала взглядом его белоснежную рубашку, словно выбирая цель.

Сабиров вернулся и опять сел рядом с ней. Открылась дверь, и вошел еще один мужчина, наверное, одногодок и друг Сабирова. В руке у него был стакан с чаем, он протянул его Ширин, но она не взяла, тогда он поставил его на стол и сел рядом.

— Что случилось? — спросил он.

— Надо помочь женщине, — ответил Сабиров. — Видишь, что с ней творится. Видно совсем жизнь довела.

— Вечно ты, Рахмет, на себя все тащишь. Направил бы ее в соцобеспечение. Ни сам покоя не знаешь, ни другим не даешь. Уже и ночью ко мне приходишь советоваться, я от тебя в другой дом перееду, так и знай.

Но им уже было не суждено расстаться никогда.

Ширин порывисто встала, отошла к дальней стенке, а когда обернулась, то рука у нее оказалась длиннее на пистолет с навернутым глушителем.

Она стала стрелять и выпустила, не останавливаясь, шестнадцать пуль. Руки и ноги мужчин дергались из стороны в сторону, заставляя диван истошно скрипеть, на пол с громким плеском лилась кровь и моча. Жертвы в полном молчании разевали рты, словно рыбы, выброшенные на берег.

Уже первые выстрелы были смертельны, но мужчины перестали дергаться только тогда, когда она перестала стрелять. Ширин подошла и сняла с Сабирова очки, висящие на одной дужке, чудом уцелевшие в бойне.

Они их надела и, напевая мотивчик, звучавший по радио, умиротворенная вышла из комнаты.

Чума проснулся оттого, что в его комнате в посольстве зажгли свет. Директор заслонился от слишком ярких лучей и спросил:

— Кто здесь? Сколько время?

— Два ночи, — ответил знакомый мурлыкающий женский голосок.

— Не может быть! — воскликнул директор, узрев сидящую с гордым видом в кресле Ширин. — Как ты прошла через охрану? Зачем ты здесь? Тебя кто-нибудь видел?

— Привет, милый, — проворковала она. — Ты меня ждал? Я знаю, что ждал. Иди к мамочке, — она простерла к нему руки, не дождавшись, сказала. — Ну ладно, я сама к тебе приду.

Когда она присела на краешек кровати, директор шарахнулся от нее на другую сторону.

— Я принесла тебе подарок, — Ширин протянула ему сабировские очки. — Гляди, какие хорошие. Ты солидный человек, у тебя должны быть очки. Люди тебя уважать будут, скажут: «Он умный, потому что книги съели его глаза.»

— В порядке у меня глаза, — возмутился директор. — Никто их у меня не ел. Убирайся отсюда, пока я не вызвал охрану.

— А что ты им скажешь, милый? Что я убила двух ни в чем не повинных людей по твоему навету?

— Клевета! Ни про какие убийства я и знать не знаю. А завтра, вообще, возвращаюсь в Питер.

— Правильно, милый. Только мы вернемся вместе.

— Как вместе?

— Я долго думала и решила подарить тебе мою невинность. Только ты должен будешь на мне жениться. Но я решила, что ты меня достоин.

— Достоин? Что за бред? К тому же я женат.

— Та женщина тебя не любит. Она тебя обманывает. Пока ты решаешь судьбы страны, она спит с собственным псом.

— Нет у меня никакого пса!

— Врешь, есть. У Ивана Ивановича есть на тебя досье, там даже фотографии есть.

Директор понял, что имеет дело с настоящей сумасшедшей, и решил не спорить с ней, сделав робкое движение в сторону кнопки вызова прислуги.

— Давай покурим, — душевно предложила Ширин.

— Конечно. У меня есть хорошие сигареты. Настоящие американские. Не подделка.

— Зачем нам эта мура? У меня есть папиросы. Я тебе их сейчас сама набью.

Ширин достала беломорину, освободила от табака, собственноручно набила принесенным с собою чарсом и обслюнявила.

— Кури, милый, — она протянула «бычок» директору, а когда тот еще более отполз от нее, незатейливо вынула из кармана пистолет. — Ну же, милый.

Директор вынужден был подчиниться и взял папиросу, дурно пахнущую своей не слишком чистоплотной хозяйкой и влажную от слюней.

— Ты не затягивайся, — она подтолкнула пистолетом его руку с сигаретой.

Однако когда директор набрал в рот сладко пахнущего дыма, Ширин ткнула его дулом под ложечку. Чума мгновенно задохнулся и инстинктивно глубоко вздохнул.

Поначалу ему показалось, что ему влили сироп. Внутри сделалось сладко и до такой степени пусто, словно он раздулся размером с железнодорожную цистерну.

— А ты еще разочек, милый, — промурлыкала Ширин, ее голос показался директору нежнее пения райской птички.

Он уже с жадностью сунул в рот обслюнявленный окурок и делал затяжку за затяжкой.

Потолок комнаты стремительно улетел в небеса, а сама комната приобрела размеры Красной площади. Сидящая перед ним женщина пульсировала. Она то растягивалась на несколько километров вверх, то ужималась до размеров булавочной головки.

— Как же я в нее попаду? — подумал директор раздеваясь.

Потом он на некоторое время отключился, втечение которого ему показалось, что его проволокли через мельничные жернова. Когда пришел в себя, обнаружил себя сидящим на кровати в одной рубашке, без трусов. В паху было противно холодно, сыро и почему-то грязно.

— Где же ты? — спросил он. — Иди сюда.

— А все уже кончилось, милый, — проворковала Ширин.

— Как кончилось? — директор задумчиво поскреб под крыльцом, он ничего не помнил, в памяти остались лишь грохочущие мельничные жернова, ничего себе секс! — Иди сюда, говорю!

Он хотел схватить женщину, но протянутая рука вдруг улетела куда-то в межзвездное пространство. Из того же пространства в глаз прилетела рукоятка пистолета.

Боль была даже приятна, но глаз почему-то закрылся и не хотел больше открываться.

Чума захныкал.

— Все меня обижают. Чертом называют, а ведь я хороший, братцы. Я ведь всех вас люблю.

Хлопнула дверь.

— Ширин, любимая! — крикнул директор, но ему никто не ответил. — Все меня бросили. А я ведь серьезно. Я и жениться могу.

Покачиваясь, он посидел еще немного, пока в голову ему не пришла гениальная мысль.

— Пойду, к муриду сьезжу, — решил он. — Самое время.

Директор спустился вниз, где в дворике седые от ночной свежести стыли правительственные «зимы». Чума обошел их, и ему сразу повезло. В одной из машин в гнезде торчали ключи.

Директор сел, запустил мотор и с развевающимися трехцветными и звездно-полосатыми флажками на бампере подъехал к проходной. Охранник осветил его фонариком и сразу узнал:

— Анатолий Борисович, а куда… — и застыл с открытым ртом, потому что бывший советник Президента находился в машине в одной распущенной рубашке без трусов и босой.

— Открывайте ворота немедленно, — высокопарно приказал Чума. — У меня важная правительственная встреча. Я должен увидеться с этим долбанным муридом.

Охранника хватило только на то, чтобы поднести ко рту рацию и выдавить:

— Михалыч, открывай главные ворота.

С гордым видом директор выехал.

— Коля, а почему без сопровождения? — спросил по рации диспетчер.

— Какое к черту сопровождение! — заорал охранник. — Он же без трусов.

— Кто без трусов?

— Конь в пальто!

— В пальто и без трусов? Не понял.

— Да пошел ты!

Чума тем временем катил по ночному городу. После двенадцати освещение выключали, но на небе сияла огромная круглолицая луна, освещая все вокруг словно второе солнце.

Чудесное действие папиросы продолжалось. Дорога пульсировала, то, собираясь в гармошку, то, вытягиваясь в нить.

— Очень, понимаешь, трудно ехать, — разговаривал Чума сам с собой. — Надо все-таки стр-рр-роить дороги как в Р-россии. Они хоть не растягиваются.

Город заканчивался резко. Сразу за зданием автовокзала в стиле модерн начиналась ровная как сковорода степь, изредка поросшая высохшим бурьяном, в лунном свете казавшимся седым.

Вылетев на скорости в степь, Чума испытал волшебное чувство: ему казалось, что он воспарил. Земля осталась далеко внизу, а у безотказного «зима» вдруг отросли крылья, позволяющие нестись ему с бешеной скоростью над мельтешащей внизу землей.

Сам себе он казался ангелом: безгрешным и невинным.

Резные ворота выросли внезапно. Чуме показалось, что машина затормозила сама собой, а не въехала бампером и заглохла.

Директор открыл дверцу, как оказалось, это было единственным препятствием, удерживающим его в вертикальном положении, выпал наружу и на четвереньках двинулся к воротам.

Он полз вдоль деревянного забора с аляповато разукрашенными наличниками, пока не уткнулся головой в роскошные дубовые ворота, покрытые медным листом с чеканкой, изображающей русалку с обширными телесами.

Он постучал, не исключено, что головой.

Воротина со страшным скрипом приоткрылась, и открывшая их дородная женщина рывком поставила директора на ноги.

— Вам кого? — строго спросила она.

— Примите друж-жскую российскую делегацию, — с немалым трудом смог произнести директор.

— Проходь, — так же строго произнесла вахтерша.

Директор, пошатнувшись, шагнул вовнутрь.

Он оказался в саду, освещенном слабым расплывчатым светом немногочисленных фонарей. По-ночному молчаливые кроны деревьев висели в воздухе мрачными пятнами. До лужаек свет не доходил вовсе.

В глубине сада возвышался абсолютно белый, словно светящийся изнутри дом, к которому вела песчаная дорожка, но стоило директору на нее ступить, как рядом в кустах залаяли собаки. Лай показался директору ненатуральным.

— Цыц, вы! — прикрикнула вахтерша, и лай сразу сменился мяуканьем.

— Там что, люди? — не понял директор.

— Нет, не люди, — спокойно ответила женщина. — Ты иди, а то время кончится, и мурид тебя опять не примет.

Директор хотел еще что-то спросить, но тут песок зашевелился у него под ногами, и он сразу забыл обо всех своих вопросах. Чума вприпрыжку побежал к дому.

Песок продолжал бугриться под ногами, мало того, директор почувствовал жгучие укусы в босые ноги. Подскакивая от боли, Чума припустил уже изо всех сил.

Сад вдруг ожил. Зашумели кусты, будто по ним прошел слон, кто-то зашевелился на деревьях, перепрыгивая с ветки на ветку, роняя на землю гнилую труху и сухие ветки.

Добежав до крыльца, Чума должен был неминуемо врезаться в дверь, если бы та вдруг не распахнулась, и директор не растянулся на полу носом вперед.

Оглянувшись, он увидел, что дорожку стремительно прочерчивают крохотные извивающиеся тела. Поначалу, ему показалось, что это змеи. Потом он понял, что ошибся.

— Черви, — простонал он.

— Не черви, а пиявки, — поправили его. — Обычные песчаные пиявки.

Чума огляделся, ища невидимого собеседника. Комната, в которой он оказался, была абсолютно пустой, если не считать висевших на стенах зеркал, задрапированных тканью, и остановленных напольных часов с боем. Наверх вело сразу три спиральных лестницы.

У подножия одной из лестниц стоял человек, одетый в цветастый шелковый халат, распахнутый на волосатой груди. Растительность столь щедро разрослась на незнакомце, что забиралась даже на шею, до самого подбородка.

Лицо встречающего поблескивало в свете одинокой рампы без абажура. Когда Чума подошел поближе, то понял причину столь странной иллюминации.

Дело в том, что и лицо незнакомца покрывал слой очень коротко постриженных волос. Лишь в глазных ямках, куда машинка не могла добраться, волос был длинный, и глазки хитро проблескивали, как сквозь заросли.

— Разрешите представиться, мурид, — сказал хозяин. — Как добрались, Анатолий Борисович?

Поначалу, директор не знал, с чего и начать, стоял и ел глазами легендарную личность. Потом его прорвало.

— Уважаемый мурид, позвольте от имени российского народа…

Его прервал самый отвратительный визг, который ему когда-либо доводилось слышать, внезапно донесшийся с улицы. Мурид подскочил к двери и швырнул в темноту палкой, крича:

— Заткнитесь вы, презренные обезьяны! Я на вас в суд подам! — потом он вернулся к Чуме и продолжил уже спокойно. — Я про тебя все знаю.

— Все? — севшим голосом спросил директор.

Мурид, не мигая, смотрел на него черными глазами, в которых вдруг растворились зрачки.

— У тебя есть враг, — сказал он.

— Баобаб?

— Баобабу сейчас не до тебя. Он подумал, что Папа помрет, и очень не вовремя развернул кипучую деятельность по выдвижению Нового Папы, а Старый возьми и не помри. Теперь он не в шутку осерчал и обложил Баобаба по всем фронтам, его счета арестованы, за границу не пускают. Сидит теперича Баобабушка в своей скромной квартирке площадью с футбольное поле и от досады писает в потолок. Хотел офис свой двадцатиэтажный в центре Питера подорвать в отвлекающих, естественно, целях, да все без толку: Папу уже не сбить с курса, а курс этот прямиком по Баобабовским яйцам. Так что Баобабу не до тебя сейчас, — мурид помолчал и продолжил совсем в другой тональности. — А все-таки много ты для народа сделал. Можно сказать, себя не жалея. Тебе этот миллиард на блюдечке должны были принести. А что получается? Ты, оказывается, еще три должен.

— А что делать? Мне, как всегда, не везет. Нет в жизни правды.

— Если нет правды, то существует месть.

— Не понял.

— Когда я говорил о враге, то я имел в виду врага коллективного. Вся эта экспедиция в Плачущее ущелье и есть твой коллективный враг. Они хотят заграбастать не чьи-то там бесхозные деньги, и даже не деньги МВФ, это твои личные деньги. Ведь именно ты, рискуя всем кровью нажитым, провез груз по всей Европе и Азии. А теперь заявляются эти туристы, жадные до чужого добра. Эти деньги не должны никому достаться.

— А ведь верно. Я и сам об этом думал, но не знаю, как сделать так, чтобы мои денежки не достались этим ублюдкам-американцам.

— Американцы-ублюдки! — мурид с довольным видом просмаковал слова, потом вновь посерьезнел. — Надо использовать Баобабовский опыт, который для достижения своих целей стравливает между собой разные группы людей: белых с неграми, обрезанных с необрезанными — не суть важно кого. Баобаб, безусловно, гнус и паразит, чего нельзя, безусловно, утверждать про тебя. Ты могучий мозг. Такую Новую приватизацию провел, ужас. Я хотел сказать, блеск. А теперь к делу. Раз уж ты не смог америкашек в Ташкенте остановить, надо их остановить в Афгане.

— Но как?

— Свяжись с Иван Иванычем. Есть у него хорошая девушка Ширин. Пусть едет в Кабул, там у Иван Иваныча должны быть подвязки. Эту экспедицию надо остановить. И не просто остановить, а остановить окончательно. Бесповоротно. Они должны исчезнуть.

— Не имею права больше задерживать историческую личность, — завершил свою речь мурид. — Иди по дорожке, пока пиявки дремлют.

Чума торопливо направился по тропинке, но необычное зрелище заставило его обернуться. Кусты шумно раздвинулись, выпуская двух совершенно обнаженных женщин с ошейниками и поводками. Они подбежали на четвереньках к стоящему на крыльце муриду и стали тереться о его ноги, повизгивая и полаивая словно собаки.

Мурид заметил взгляд Чумы и строго прикрикнул:

— Не задерживайся! Сейчас пиявки беситься начнут.

Знакомые змейки быстро прочертили песок, следом на Чуму обрушились первые жгучие укусы. Директор припустил по дорожке к выходу.

Пиявки, тем временем, вообще озверели. Видно разглядев, что Чума одет в одну лишь рубаху, они выскакивали из песка и пытались допрыгнуть до частей тела директора, более не прикрытых одеждой.

Подскакивая вместе с проклятыми попрыгуньями, Чума кое-как добрался до ворот.

— До свидания, Анатоль Борисыч, — чересчур уж радушно пожелала дородная привратница, используя для пожатия обьект, уже облюбованный пиявками, да так, что директор взвился на месте.

7

Мурид, брат мой.

Стас оставался один в номере, когда зазвонил телефон.

Карадайна не было. Хотя он ничего никогда не объяснял, что-то у него не получалось с визами.

Телефон продолжал по-домашнему трезвонить. Солнце празднично играло на дрожащих колокольчиках, лучи кузнечиками весело скакали по комнате.

— Алло, — сказал Стас, взяв трубку, и мгновение ему казалось, что он слышит на том конце органную музыку.

— Салам малейкум, усто. Здесь Кулахметов.

— Вы ошиблись номером.

— Нет. Ты ведь показываешь дорогу неверным, значит, ты их учитель. Усто.

Когда он упомянул неверных, Стас и вспомнил его. Вернее, как Гарри его крыл, называя варваром и мошенником.

— Мурид?

— Узнал, рахмат. Нам необходимо встретиться и поговорить о важном.

— Приезжайте. Вы знаете, где мы остановились.

— Это невозможно. Мне нельзя выходить за начитанный круг. Брат мой Раннахар строит козни и все время подтачивает его, и ежечасно читая молитвы, я укрепляю круг. Лучше ты приезжай, усто.

Стаса пронзило чувство опасности. Одновременно, очень хотелось поехать, но отлучаться из гостиницы было строжайше запрещено: Карадайн каждый день ездил в консульство и в любой момент мог привезти разрешение на выезд.

Мурид словно читал его мысли, а может, действительно читал, кто его знает, успокоил:

— Ему сегодня не подпишут, не беспокойся, усто. Нам надо торопиться, ибо небо уже цветет красным. Приезжай, усто. Это нужно всем нам, в том числе и тебе, клянусь. Я так давно ждал этой встречи.

— Я тут всего несколько дней, — заметил Стас, которого насторожило столь щедрое изъявление чувств совершенно незнакомого человека.

— Это здесь не при чем. Я жду всю жизнь.

— Это долго, — иронично заметил Стас. — Что же вы меня сразу по приезду не пригласили?

— Не мог, — веско сказал мурид. — Не совпадало число.

— Какое число?

— Я обо все расскажу, усто, только с глазу на глаз. Все, мне пора, ибо круг истончился.

В трубке замолчали, вместо гудков опять проиграл орган.

Не успел Стас положить трубку, как в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Стас.

— Дервиш, — донеслось из-за двери. — Меня прислал мурид, да продлит Всеотец его годы.

Куда ты лезешь, одернул себя Стас. Ты же знаешь, как это бывает. Нож в сердце, неопознанный покойник в арыке. С другой стороны, раз ввязался в эту бодягу, то надо идти. В противном случае сидел бы на полном пансионе в тюрьме до скончания дней.

Стас решительно подошел и открыл дверь. За ней стоял старик, одетый в лохмотья: кургузый пиджак, из-под которого выглядывала рубаха, изодранные на коленях и внизу штаны, ботинки, рассохшиеся от старости, с отслаивающейся подошвой.

— Нам надо торопиться, — напомнил дервиш.

— Я знаю, круг истончился, — иронически заметил Стас, но дервиш отнесся к его словам крайне серьезно.

— Да, усто. Пойдемте, арба внизу.

Так мы еще и на арбе поедем, послал мысленный вопль Стас.

Когда они вышли, Стас заозирался, ища экзотический вид транспорта, но не обнаружил. На гостиничной парковке выстроились в шеренгу автомобили, среди которых выделялся бронированный правительственный «Мерседес», огромный как танк и такой же непрошибаемый.

Дервиш, как ни в чем не бывало, подошел, отпер его и полез внутрь. Стас ускорил шаг и забрался с другой стороны.

— Ты же говорил: арба?

— Шайтан-арба, — дервиш нажал на газ, «Мерседес» спазматически дернулся и неловко въехал в бордюр, потеряв колпак с колеса.

— Давно за рулем? — поинтересовался Стас, наблюдая, как тяжелую машину швыряет от одного края дороги к другому, благо машин было мало, в Алге давно бы уже приложили.

— Первый день.

— Как первый?

— Я на войне на танке ездил. Водитель на «тридцать четверке».

— Похоже, — заметил Стас и пристегнулся. — Как же ты за руль сел?

— Мурид попросил. Тебя ведь тоже мурид попросил?

— Тоже. Слушай, а что он за человек?

— Он не человек.

— А кто же? Бог?

— Не богохульствуй, усто.

— Извини.

— Нашему старцу тысяча лет, он бессмертный. Он прилетел к нам из другого мира. Корабль его разбился еще при Улугбеке, тогда еще погибли знаменитые самаркандские дынные поля. Не слышал об этих дынях? Как же, в газетах об этом писали. В тридцатых годах нынешнего уже века, когда стали рыть канал, эти дыни из-под песка достали и ели их, а ведь больше тысячи лет прошло.

— Мурид рассказывал про своего брата Раннахара.

— Это исчадие ада, мучитель и злодей мурида на протяжении всей его бесконечной жизни.

— Что же он от него не избавится?

— Разве ты не знаешь? Это всем известно.

— Я приезжий. Приехал из России.

— Хочешь сказать, что там про мурида не знают? — недоверчиво спросил дервиш.

— Хоть это и прискорбно звучит, но нет.

— Совсем не знают?

Стас подтвердил.

— Как же вы там живете? Кто же за вас молится?

— Есть кому.

Миротворцы прямо-таки культивировали католических священников, а те и рады. Размножались почкованием.

— Они не настоящие, — уверенно заявил дервиш. — Бог их не слышит.

— Есть такая гипотеза. Так что ты про Раннахара хотел рассказать?

— Ничего не хотел, — отрезал дервиш. — Не обижайся, усто. Вот если бы ты, не приведи Боже, был неизлечимо болен, что ж ты каждому встречному поперечному стал бы это сообщать?

— Не стал бы.

— Вот тебе мурид пусть сам про Раннахара и рассказывает.

Вскоре они подъехали к старому глиняному дувалу.

— Иди, тебя ждут, — подтолкнул дервиш. — Мне туда нельзя. Я тут буду, сколько потребуется.

Стас подошел к старым воротам, и те сразу распахнулись: его, действительно, ждали.

Толстый лысый узбек, весь какой-то шарообразный, поприветствовал его и повел по бахче, засаженной по-осеннему пожелтевшими кустами. У забора торчали несколько облетевших деревьев, казавшихся от этого убогими.

Везде царило запустение и уныние.

Вместо дома одноэтажная глиняная мазанка. Приведший его узбек открыл дверь и сделал приглашающий жест.

Стас, преодолев внезапно охватившую его робость, шагнул вовнутрь. Возникло ощущение упругого сопротивления, внезапно возникшего и так же внезапно исчезнувшего. Дом его узнал и впустил.

Сразу за дверью располагалась комната.

На возвышении в центре комнаты находилась кошма с седалищем, чья более чем метровая ширина делал еще более заметной тщедушность человека, сидящего на ней.

Он был стар, изможден и худ, и казалось, дремал, завернувшись в бесформенный светлый балахон. Рядом лежал длинный деревянный посох. Перед стариком находилась кошма пониже и поуже, с брошенным на нее свитком.

Стас ничего не успел сказать, так как единственное окно вдруг заслонилось темным, и донесся скрип, как если бы по стеклу провели острым предметом.

Хоть все это сильно отдавало постановочным моментом, Стас вздрогнул.

— Он не может сюда войти, — сказал мурид, открыв глаза. — Пока я жив. Прости меня, усто. Я не мог раньше вмешаться. Ибо Небесный апокриф строго предупреждает, что число должно совпадать с числом в Коране в Суре 11 «Худ», а в нем сказано: «Пример для обоих партий — слепой, глухой и зрячий, слышащий. Разве сравнятся они в примере? Неужели вы не опомнитесь?» Слепой, глухой, зрячий, слышащий — всего четыре. Вы здесь четыре дня, число сравнялось. Я могу говорить. Сядь, усто.

Стас присел на кошму рядом со свитком.

— Это тебе, возьми сразу, чтобы не забыть, — предупредил мурид. — Там, куда ты пойдешь, тебе не поможет никакое оружие, ибо оружие не делает человека сильнее. Шейх Гильмулла прошел все известные обитаемые земли с одним лишь посохом. Вот с этим, — мурид указал на посох. — Шейх говорил, что всякая надежда на оружие делает человека слабже, ибо если человек невооружен, то ему не на что надеяться кроме себя. В этом свитке откровение Гильмуллы о Плачущем ущелье.

— Почему вы думаете, что это должно нас заинтересовать? Мало ли, зачем мы едем в Афганистан?

— Я знаю. Шейх предупреждает, что те, что плачут, придут только тогда, когда люди захотят возвести черный минарет и попасть посредством его в эдем, пойдя тем самым против воли Всеотца. Ибо в Суре 3 «Семейство Имрана» сказано: «Или вы думали, что войдете в рай, когда Аллах еще не узнал тех, которые усердствовали из вас, и узнал терпеливых?»

— Документ древний, — оценил Стас. — Прошло столько лет, плачущие, кто бы они ни были, скорее всего, давно мертвы.

— Плачущие не могут умереть, потому что они сама смерть. В той же суре 3 «Семейство Имрана» сказано: «Вы желали смерти прежде, чем встретили ее. Вы ее уже УВИДЕЛИ, в то время как смотрели.»

— А что там еще написано? — саркастически спросил Стас.

— Там ничего дальше не написано, апокриф дошел до нас наполовину уничтоженным. Мой братец постарался.

— Раннахар? — спросил Стас и увидел, как старец вздрогнул и закрыл лицо руками. — Что с вами?

— Он украл мою жизнь. С рождения у нас идет борьба не на жизнь, а на смерть.

— Разве нельзя ничего предпринять? Он где?

— Так близко, что ближе некуда. Он во мне.

Стас опасливо посмотрел на старца.

— Я не сошел с ума, не беспокойся, усто. И я говорю правду. Мы с Раннахаром неразделимы с детства. Я тебе расскажу, а ты можешь верить или нет — дело твое.

Дело в том, что род Халифа мой род, потому как Ходжамулла, о котором пишет Гильмулла в апокрифе о Плачущем ущелье, мой пращур. Проклятие рода легло и на меня.

Мать родила нас, когда никого не было вокруг. «У меня двое близняшек!» — воскликнула она и укутала нас с братом в кусок полотна. Однако стоило развернуть полотно, как все увидели, что ребенок один. От радости в доме от рождения ребенка не осталось и следа. Такое уже случалось, что женщины рожали двойню, а второй ребенок потом исчезал. В таком случае новорожденного умерщвляли. Лишь однажды ребенок остался, но дорос лишь до того момента, как смог держать оружие и убил всех вокруг, включая собственную мать, пока сам не был убит. Случай произошел очень давно, когда живы были люди, помнящие Раннахара. Именно они и заметили поразительное сходство. Проклятый Раннахар мстил нашему роду, рождаясь с каждым мальчиком.

Сколько существует род Ходжабуллы, столько и существуют легенды о злыднях в нашем роду. Только нашей вины здесь нет. Мы не виноваты, что дьявол подбрасывает своего детеныша именно к нам.

Едва мы узнаем, что ребенок порченный, мы сразу убиваем его еще в младенчестве. Сколько детей было умерщвлено за сотни лет!

— Какое невежество!

— Нет, это защита. Однажды, одна из матерей пощадила порченного, и Раннахар прожил в его облике до сорока лет. Все это время в тайне от всех он мучил и убивал людей. Число их достигло тысячи человек!

— Простите, а как же вы?

— Род решил дать бой, а местом боя выбрали мою душу. Было известно, что если молиться и днем и ночью, то Раннахар не сможет победить. С тех пор уже девяносто лет я ежечасно молюсь и днем и ночью. Но силы мои на исходе.

Пока я справляюсь с Раннахаром, но я стар, и когда я умру, то с моей смертью Раннахар освободится, тогда он устремится по вашему следу.

До этого времени вам, чтобы уцелеть, надо найти Черный минарет. В апокрифе сказано — в нем спасение. В Кабуле остерегайся начальника полиции Браина, это страшный человек. Добраться до запретного минарета его давнишняя мечта. Он уверил себя, что минарет дает силу и неуязвимость.

— Мне не нужно ни то ни другое.

— Как знать. Сейчас не нужно, потом может понадобиться, — смысл этих слов Стас понял гораздо позже.

Окно опять заслонилось темным, и тонкий голос проблеял:

— Мурид, где ты? Пусти меня.

— Я иду, брат мой. Усто, наше время истекло. Ступай. Наступил час молитв.

Стас не заставил себя упрашивать. Компания сумасшедшего старца напрягала. К тому же он не знал точно, где постановка, а где реальность. Посему он поспешил на улицу.

Но что делать с подаренным свитком. Не через границу же тащить?

— Где у вас тут почта? — спросил он у дервиша.

8

Назад в афганистан

Афганская земля имеет веселенький песочный оттенок, хотя должна быть серой от горя. Здесь повоевали все кому не лень, начиная от чопорных англичан в толстых твидовых френчах, и заканчивая русскими восемнадцатилетними пацанами, только что после школы, в своих смешных панамках, приведенных сюда умирать дряхлыми правителями.

Стас весь сжался в кресле. При посадке у него чуть не случился нервный срыв, когда он понял, что самолет не отстреливает при маневре тепловых ракет для обмана «стингеров».

— С тобой все нормально? — спросил Карадайн.

Устав ждать разрешения, американцы поступили проще. В аэропорту Ташкента совершил посадку транзитный «Боинг», и они без каких-либо документов покинули страну, восседая на лавке в грузовом отсеке.

Стас только помотал головой:

— Сейчас это пройдет.

Аэропорт изменился мало. Только вдоль заградительной полосы и рва стояла чужая военная техника мышастого цвета. Впрочем, многое узнаваемо по Алге. Например, БТР RG-31.

Здание международного аэропорта тоже было построено при Стасе. Только теперь на нем висел портрет американского президента, и имелась надпись «сафАр бахАйр».

Прохождение таможни не вызвало никаких осложнений. Багажа у них не было. Досматривать нечего. Они предъявили международные паспорта. Карадайн заплатил 2 доллара пошлины, и их без задержки пропустили.

На аэропортовской площади с побитым пулями отделением «Афганистан банка» они взяли такси. Бело-желтую «Тойоту» с правым рулем, по таксе в 1 доллар.

Гарри назвал конечной целью пути отель «Спинзар», хотя Стас был уверен, что они поедут в расположение боевой части. Но что-то офицер не спешил к своим. Стасу закралось сомнение, что они находятся здесь официально, и все их формальности согласованы. Впрочем, вскоре он обо всем забыл, словно вернувшись в свою молодость.

Они ехали по дороге в город, с которой даже памятник советскому самолету не убрали.

Но когда въехали в город, Стас понял, что его время ушло безвозвратно.

Они угодили в сплошной поток иномарок, в котором выделялись желтые такси и синие микроавтобусы. Толпы разношерстного народа на тротуарах и проезжей части. И все это месиво двигалось без светофоров и без какого-либо намека на правила дорожного движения.

Водила беспрерывно дудел, пару раз пересек поперек сплошные потоки транспорта, а один раз вовсе поехал по встречной полосе, а регулировщика в форме, сделавшего замечание, не колеблясь, послал куда подальше.

Всего лишь пару раз едва не врезавшись, они добрались до центра, где недалеко от высотки Минсвязи с главпочтамтом стояло шестиэтажное бело-зеленое здание. Отель «Спинзар». Стас понимал по пуштунски. Отель «Серебро».

Внутри все цивильно, кондиционеры, персонал говорит по-английски. Сняли номер за 80 долларов на 3-м этаже. Над кнопкой лифта обнаружился плакат «No weapons, please», на котором советский «калаш», штатовская М-16 и пистолет неизвестного производителя перечёркнуты жирной красной линией.

«Господи, что я здесь делаю?» — подумал Стас. — «Мне оказалось мало уже однажды перенесенного ада».

Вездесущая пыль. Туфрак.

Он вспомнил, как проезжали представительство ООН в Шерпуре. Он не помнил, там ли оно располагалось раньше, но в память запало, как они уходили, а еще не старый полный мужчина жал им руки и широко по-восточному улыбался.

— Может, мне с вами поехать? — словно в шутку все спрашивал он.

Наджиб (тогда он еще был Наджибом, это уже потом, когда талибы стали громить правительственные войска, оставленные без поддержки союзным правительством, а ведь эксперты предупреждали, что Наджиб удержится у власти, если ему немного помочь оружием, деньгами, и прикроет, таким образом, южные границы, но люди в Кремле и пальцем не пошевелили, а теперь мы имеем то, что имеем, и кинутые войска дрогнули, и когда стало ясно, что все кончено, в последней надежде спастись Наджиб стал Наджибулой, но это уже ничего не могло изменить) так вот, Наджиб сказал тогда:

— В случае чего, вон там, в ООН спрячусь.

И он действительно прятался там много месяцев, пока не ворвались талибы. И целый месяц пухлое тело бывшего президента висело на воротах представительства ООН, а ооновцы ровным счетом ничего не предприняли, чтобы снять его и похоронить. Трусливые собаки! Стас и не заметил, как стал ругаться на местный манер.

— Чего зубами скрипишь? — спросил Карадайн. — Полное ощущение, что вижу рождение Рэмбо. Я отлучусь ненадолго. Надо ли говорить, что из номера тебе выходить нельзя. Для твоей же безопасности.

Генералу с. Уошберну, штаб МС НАТО.

КГБ Узбекистана. Ташкент.

Гражданин США, сотрудник отдела печати и культуры Генерального консульства США в Ташкенте Клаудио Рейна скончался 20 января от острой сердечной недостаточности. На теле многочисленные гематомы, следы трех внутривенных инъекций. Вскрытие не проводилось. По взаимной договоренности тело было передано американской стороне.

С уважением и надеждой на дальнейшее сотрудничество

генерал-майор Г. Гулямходжаев.

Стас быстро шел по шумным переполненным улицам известным только ему маршрутом. Ориентировался с трудом, хотя этой дорогой во время войны проходил не единожды, но многие ориентиры исчезли за новыми постройками.

С майором Царандоя, афганской госбезопасности, Ахмедом Нуреддином Стас познакомился в восемьдесят шестом. Это был черный год для советских военно-воздушных сил. Если до этого наши вертолеты были хозяевами афганского неба, рыская там, где им вздумается и, гоняясь даже за одиночными целями, то в восемьдесят шестом у моджахедов появились стингеры.

Из всего парка бронированными были только МИ-24,а МИ-8 вообще не имели брони, и их стали сбивать пачками. Всего за один этот черный год моджахеды сбили около пятисот самолетов и вертолетов.

И самое страшное, что они почти всегда успевали добраться до подбитой машины первыми. Что они вытворяли с ранеными, уму непостижимо. В этом древнем народе обнаружилась невиданная копившаяся веками жестокость, хотя сами они это жестокостью не считали. Они резали людей также как скот, потому что врагов людьми не считали.

За время службы Стас такого насмотрелся, что в его восприятии понятие «смерть» полностью девальвировалось, ибо сама по себе смерть была не страшна. Непереносимо страшным становилось то, что предшествовало ей, и когда людей, вернее, то, что из них сотворяли моджахеды, отправляли в союз в закрытых запаянных гробах, сопровождая строжайшим приказом не вскрывать.

Чтобы не сойти с ума, он и к чарсу пристрастился, потому что водка уже не брала.

По первости он даже прошел мимо нужного дома и оказался на Чикен-стрит. Цыплячьей улице, своеобразный афганский Арбат. В его время его не было, но Чараи Торабаз — старое название сохранилось. Он снова свернул с Чикен-стрит, уже по номерам нашел нужный дом и постучал в дощатую дверь. С той стороны раздались мягкие шаги, и хозяин голосом, который, казалось, ничуть не изменился, и который Стас сразу узнал, спросил:

— Кто там?

Стас ответил на языке дари:

— Хозяин, мука не нужна? Хорошая мука и дешево отдам.

Последовала пауза, потом Нуреддин спросил:

— Что за мука?

— С той стороны Пянджа. Открывай скорее.

Загремела щеколда, дверь открылась. И Стас понял, что от былого осведомителя остался неизменным лишь голос. Ахмед всегда следил за собой, выливая на себя литры одеколона. Теперь же в проеме стоял бородатый неухоженный дед. Не дав ему опомниться, Стас зашел и прикрыл за собой дверь.

— Шурави? — изумленно выдавил Ахмед.

— Узнал? А ты изменился.

Лицо Нуретдина, всегда гладко брившегося «подаренными» Стасом бритвами, украшала широкая черная борода. Ахмед огладил ее и сказал:

— Когда талибы заняли город, всем дали ровно неделю, чтобы отпустили бороду. Тех, кто ослушался, убили.

— Талибов давно прогнали далеко на юг. Сейчас здесь американцы.

— Он трусы. Сидят в «зеленой зоне». Шурави были воины, а американцы бывают лишь наездами. Шурави ходили с автоматом на ремне, американцы боятся собственной тени, а когда идут на базар за сигаретами устраивают целые военные операции.

Они зашли в комнату, в которой Нуреддин сразу задернул картонные шторки на окнах, и продолжили разговор уже там.

— Как ты живешь? Чем занимаешься? — спросил Стас.

— Я теперь водонос. Воду продаю на Чикен-стрит. На чеки, которые ты мне оставил, я купил холодильник. Бросаю в воду лед, у нас сейчас жарко, берут хорошо. А ты почему вернулся, шурави?

— Коммерция, — туманно ответил Стас, но Нуреддин тоже был не лыком шит: сделал вид, что поверил. — Про Браина что-нибудь знаешь?

— Полковник афганской полиции. Это страшный человек, зверь. У него особняк в Шерпуре. Люди мимо ходить боятся. Говорят, он там устроил пыточную камеру, живет на крови. А сколько женщин погубил! Забирает себе любую, потом ее находят мертвой в зеленке. И все молчат, потому что быстро язык отрежут. Ему все тут платят. Что за времена пошли! — Ахмед поцокал языком. — Помнишь, я говорил тебе о своей мечте уехать в Европу? Мечтатель! Вместо этого пришли талибы. Не знаю, где держали этих зверей, в каких клетках, но лютовали они страшно. Вид человека, одетого по-светски, и особенно, женщины без паранджи приводил их в бешенство. Вместо воды в арыках текла кровь. Изнасилованных и убитых потом целыми арбами свозили в общие могилы. Но войти в здание ООН талибы все-таки поостереглись, опасаясь международного скандала. Наджиб мог там сколько угодно просидеть. Говорят, Горби каждый день телеграммы слал, просил забрать, а тот даже не ответил, сволочь. Прости, шурави, тебе, наверное, неприятно, что я так говорю о твоем правителе?

— У нас о нем еще хуже говорят, — успокоил Стас. — Правда, он уже бывший правитель.

— Все меняется, — философски заметил Нуреддин и продолжил свой рассказ о последних днях президента. — Потом с Наджибом связался Браин и попросил его выйти из миссии якобы для уточнения некоторых сведений. Он дал честное слово, что Наджибу ничего не грозит. Знал бы президент, что стоит честное слово маньяка и убийцы! Когда Наджиб вышел, следом вышла и его жена. Талибы сразу их арестовали и увезли. Целые сутки они зверски пытали обоих, не давая умереть специальными уколами. Утром они привезли их и повесили на воротах миссии. Американцы еще прямой выпуск новостей отсюда делали.

Перед глазами Стаса стоял пухлый улыбающийся мужчина, указывая пальцем на миссию ООН: «Вон там, у ооновцев спрячусь».

Снова Стас подумал: зачем он вернулся? Прошлое ворочалось в нем, кололо острыми неудобными углами. Он очень кстати вспомнил, зачем пришел к отставному агенту.

— У меня есть к тебе дело, о котором ты должен сразу забыть, как только я уйду. Слышал о Проклятой долине?

— Хаваа? Это плохое место.

— Как туда лучше добраться? Чтоб без приключений.

— Однако я думал, что ты лучше меня знаешь мою страну, ведь ты объездил ее вдоль и поперек.

Надо же, как уел. Объездил. До сих пор не может простить.

— Особо «ездить» мне не давали. Ты ведь знаешь, южнее Ниджрау свирепствовали две банды: Доброго Максуда и Начар-шаха, то есть Плохого шаха. Если Начар-шах не знал жалости к своим врагам, сразу отрезая им головы, независимо кто был перед ним: солдат или женщина медсестра, то Добрый Максуд быстро никого не убивал. Как-то он захватил капитана Смирнова из автобата, отрезал ему руки-ноги так коротко, чтобы нельзя было использовать протезы, лишил гениталий, а потом аккуратно залечил раны и подбросил к воротам воинской части. У него специалист даже был свой по пыткам по имени Аликпер. Когда я сопровождал несчастного калеку до аэропорта, он все шесть часов пути уговаривал пристрелить его.

— Успокойся, шурави, — всревоженно проговорил Нуретдин, видя его взволнованность. — Война давно закончилась.

— Иногда мне кажется, что она никогда не кончится. Ладно, это все сантименты. Так ты скажешь, где мне искать? Кто-нибудь же должен знать расположение Хаваа, ведь не может же быть, что никто туда не ходил!

— Я слышал, что жители пригорья часто пасут отары в тех местах. Тебе лучше направиться туда.

— Конкретнее.

— Съезди в Мазари. Если жители что знают, то расскажут, только в горы не суйся: кафиры хоть и не воюют, но веры им никакой нет. Кстати, ты говорил о капитане Смирнове. Это не тот, что служил в Шестой автоколонне?

— Вроде. А что, это важно?

— Шестая слыла спецавтоколонной, Царандою никогда не доверяли ее сопровождать. А ведь ходила она, припоминается, на секретный спецобьект в Ниджрау или у подножия Ниджрау. Такие большие грузовики, груженные железными морскими контейнерами. Что было в них? Никто не знает. Контейнера никогда не привозили обратно, даже пустыми.

Стас помнил эти могучие «Уралы» со всегда молчаливыми водителями. Колонна шла за колонной в сторону гор, и везли они не оружие и не горючку, они действительно что-то строили там.

Что? И имеет ли это отношение к Хаваа?

Стас нутром чувствовал, что имеет. Все связано в этой таинственной истории.

— У тебя есть верный человек в Мазари?

— В Мазари нет, но недалеко от Мазари есть кишлак Ашамлык. Там живет Гюлли. Еще со времен войны он выполнял мои мелкие поручения. В частности следил за Начар-шахом.

— Странное название для кишлака. Оно переводится как еда.

— Там живут одни кафиры неверующие. Еще одна просьба: моего имени не упоминай.

— Чего ты так боишься?

— В Ниджрау полно соглядатаев Браина. Если он узнает про меня, мне конец.

— Что ему там понадобилось? Ниджрау далеко от Кабула.

— То же, что и тебе, шурави. Власть и могущество. Черный минарет. Я угадал? Тот, кто найдет его, будет править миром.

— Неужели ты веришь в эти сказки? — уязвленно произнес Стас, быстро его раскололи, на раз, помешались все на этом Плачущем ущелье.

— По ходу, ты сам тоже веришь. Иначе ты бы не вернулся. Позволь мне заметить, что Шестая спецколонна находилась в непосредственном подчинении КГБ. Что, там тоже заинтересовались?

— КГБ давно уже нет тоже.

— Да? А обьект, который они возводили до сих пор в Ниджрау. Или даже в Хаваа? В Проклятой долине!

— Что ты эти хочешь сказать?

— Они могли законсервировать объект, а теперь он вам снова понадобился. Зря только ты в это полез, шурави.

— Законсервированный объект? Откуда ты такие слова знаешь? — Стас посмотрел на Нуреддина с невольным уважением.

— Я ведь в Москве учился. В университете. Только не доучился, война началась.

— Надо же. Столько с тобой знаком, а этого не знал.

— Не до этого было. Война.

— Ну ладно, спасибо за консультацию, профессор. Хочу попросить об одной услуге. О том, о чем мы говорили, естественно молчок. Это в твоих же интересах.

— Есть оружие, — предложил Ахмед. — Пистолет, автомат?

— Не оружие делает человека сильнее, — нравоучительно произнес Стас.

— Ты стал мудрее, шурави, — уважительно произнес Ахмед.

Они попрощались, Стас вышел проулок, затем на Чикен-стрит. Вокруг бурлила толпа. Стаса толкнули, он инстинктивно увернулся — и увидел быстро скользнувший под локтем метал. Нож! Его пытались зарезать. Незаметно и непритязательно. А что, он надеялся на приветственные речи и букет ромашек?

Увидев, что попытка не удалась, прочь уходил закутанный в халат мужчина, стараясь затеряться в толпе, но его выдала напряженная спина.

— Эй, уважаемый, — окликнул Стас на дари, но мужчина не отреагировал. — Погодите-ка минутку.

Стас последовал за ним, и мужчина, отбросив конспирацию, побежал. Стас бросился за ним.

Мужчина свернул с Чикен-стрит в первый же проулок. Людей здесь почти не было. Это могла быть ловушка, но Стас пропустил тревожную мысль мимо. Мужчина бегал быстро, но Стас, обладая более длинными ногами, вскоре его нагнал. Поняв, что уйти не удасться, мужчина остановился и развернулся к нему лицом.

Совершенно одни они замерли между дувалов. Противнику было лет 30–35. Кряжистый. Злые глаза-буравчики.

— Куда же вы, бача? — сказал Стас. — Невежливо удирать от собеседника.

— Не разговаривай со мной, собака! — гаркнул мужчина. — Ты не афганец, кафир!

— А что, разве ты беседуешь только с афганцами? Это ведь против Всеотца.

— Заткнись, не трожь имя Всеотца. Кроме талибов все неверные, — мужчина достал досель скрываемый в рукаве нож, и, глядя прямо в глаза Стаса, облизал широкое лезвие, оставляя влажный след. — Ты умрешь, кафир.

— Значит, ты талиб.

Стаса всегда бесили зловещие шутки моджахедов. Подобным образом они издевались над пленными пацанами, грызли лезвия зубами, играли с отражениями на отточенных клинках, и лишь насытившись страхом своих жертв, совсем мальчишек, которым не суждено было стать мужчинами, безжалостно резали их.

— Вкусно? — поинтересовался Стас. — Сейчас ты у меня его заглотишь.

Они кинулись навстречу друг другу одновременно. Стас хотел перехватить нож, но с первого раза это ему не удалось. Зато на боку у него появилась широкая прореха, хотя до тела талиб не достал.

Мужчина заухмылялся.

— Тебе конец, — проговорил он. — Я отрежу тебе голову и брошу в арык с дерьмом.

Стас перестал церемониться и дал ему с ноги. Талиб отлетел к дувалу, но добить себя не дал, пару раз пластанув воздух хищно блеснувшим лезвием. Судя по всему, это был опытный воин.

Стас не ожидал, что в таком положении талиб осмелится атаковать, но тот вдруг поменял хват и кинулся на него. Каким-то чудом Стасу удалось поймать кончик рукава, и он со всей силы продернул талиба вперед, не забыв поймать при этом на бедро.

Мужчина перелетел через Стаса и со всего маху с лязгом обрушился наземь. И опять Стасу не удалось добить его, потому что талиб схватился за него и увлек за собой.

Как Стас ни старался, ему не удалось удержаться на ногах. Тридцать лет назад он бы устоял, но это было тридцать лет назад.

Сцепившись, они покатились по земле. Стасу удалось сразу выбить нож, но прикончить «ученика» никак не получалось.

Пару раз он захватил голову талиба, намереваясь сломать шею или придушить, но тот выскальзывал словно намыленный. Скорее всего, это был какой-то вид борьбы, Стасу незнакомый.

А вообще, талиб дрался в обычной восточной манере: царапался, кусался и старался выдавить глаза.

Стас немного пригасил его пыл, пару раз приложив затылком об асфальт, потом опять зажал шею между сомкнутыми коленями и стал додавливать.

Талиб тонко завизжал и опять вывернулся, подлюга. Хотя хват был такой, что у него едва уши не оторвались. Причитая, он быстро побежал на четвериньках, а потом поднялся и кинулся наутек.

Ушел, зло подумал Стас. Старый я стал, что ли?

Он вернулся к Нуреддину и велел срочно уходить:

— Я не уверен, что следили именно за тобой, может, и за мной, хотя слежки я не заметил. Этот человек из Талибана, — сказал он. — Мне не удалось его нейтрализовать. На всякий случай, тебе надо уехать из Кабула.

Ахмед принял известие стоически.

— Я тебе предупреждал, что Плачущее ущелье несет только неприятности.

Стас успел вернуться до Карадайна. Офицер прибыл спустя всего полчаса после него.

— Собирайся.

— А чего собираться? У меня и вещей нет.

В номер ввалился полностью экипированный боец американской армии. Он внес продолговатый рюкзак, видно тяжелый.

— Капрал Дэвид Кейбл.

— Иди к машине и пусть сержант Бакстер принесет мой рюкзак, — приказал Карадайн.

Бен Бакстер оказался ярко рыжим и веснушчатым. Принеся и оставив еще один рюкзак, он тоже вышел, а они стали одеваться.

Стас получил стандартную экипировку вооруженных сил США. Бронежилет, состоящий из кевларового жилета с отделяемыми горловиной и паховой защитой, а также из съемных титановых пластин, каску из многослойного кевлара-23 в матерчатом чехле с очками ночного видения AN/PVS-7, переговорное радиоустройство, камуфлированную униформу, ботинки, для условий пустыни камуфлированные в бежевый цвет, наколенники и налокотники.

Карадайн получил точно такой же комплект, плюс карабин М4 калибра 5,56 — миллиметра, являющийся компактным вариантом автоматической винтовки М16А2 с выдвижным четырехпозиционным прикладом.

— Вам оружие не положено, — пояснил офицер.

Стас не стал беспокоить его утверждением, что в горы соваться без оружия может лишь идиот. Они оба об этом были прекрасно осведомлены.

Но еще больше он удивился, когда они вышли. В Афганистане темнеет мгновенно. Вот и сейчас на улице была ночь, словно кто выключателем щелкнул. Но не это тронуло его до глубины души.

У отеля стоял «Хамви» — тот же «Хаммер», только модифицированный для боевых условий. Кое-где бронированный, пулемет на крыше. Любят америкашки пулеметы на крыше. Видно кино насмотрелись про броневики в 18-м году. Хотя Стас, как специалист, первым выстрелом снял бы именно пулеметчика, торчащего пугалом сверху. Ну, да не в этом дело.

— Где прикрытие? — поинтересовался он.

— Когда будет необходимо, мы всегда успеем ее вызвать, — ответил Карадайн.

— А если не успеем? — неожиданно для себя Стас произнес по-английски.

Офицер внимательно посмотрел на него.

— Где ты так выучил язык?

— У нас сейчас обязаловка. В Алге американцев больше, чем русских.

— Не морочь мне голову, Стейси. Ты шпаришь без акцента. Опять твои штучки? Должен тебя предупредить, — Карадайн погладил автомат.

— Кто-то слишком умный, а у кого-то есть автомат, — с наслаждением сказал Стас на чужом языке.

— Вот именно. Я солдат, Стейси. Ты тоже солдат. Во всяком случае, был когда-то. Ты знаешь, что такое приказ. Мне поручено найти самолет, и если ты попытаешься мне помешать, то я тебя пристрелю. Ясно излагаю?

Стас не стал ничего говорить этому дуболому. Судя по всему, их пристрелят гораздо раньше. Он вспомнил случай со времен своей войны. На отдаленной базе было принято ездить за водой с взводом солдат в сопровождении БТР. Приехал гавнюк из штаба, сказал, что это чересчур расточительно. Посылать за бочкой воды столько людей. На следующий день поехали двое солдатиков на «Урале». Духи легко отловили их, изнасиловали и отрезали головы.

В машине он познакомился с еще тремя представителями их чрезвычайно скромной для военного времени группой.

Один оказался из местных. В белой рубахе и штанах. На голове шляпа с опущенными полами, на ногах разбитые ботинки.

— Что, ботинки не дали? — спросил Стас на дари.

— Видно, посчитали грязного араба недостойным. Где ты научился нашему языку?

— На войне.

Афганца звали Мехди. Он оказался родом с Мазари, в Ашамлыке не был, но там оставалось недалеко.

Мастер — сержант Эдди Фарклоу был молчалив, не ответив на приветствие. Стас подумал, что парень трусит перед боевым выездом, но не уловил флюидов страха. Парень был сосредоточен, и остальных для него не существовало. Уже потом он узнал, что Эдди снайпер, и такое состояние для него нормально.

Последним членом их группы оказался штаб-сержант Ричард Канн. Удивительно красивый негр, похожий на персонажа фантастического боевика. Просто неземное лицо.

— Поехали, девочки, а то всех кавалеров расхватают, — поторопил Карадайн.

Повинуясь команде, Кейбл включил GPRS. На мониторе загорелись слова: «Связь со спутником установлена.»

— Так, посмотрим, что тут у нас? — пальцы Дэвида забегали по клавиатуре.

Кан, уже занявший свое привычное место водителя, дал полный газ, и Хамви понесся по ночным улицам. Слышался только мелодичный голос навигатора:

— Направо. За арыком налево. Теперь вниз!

Внезапно перед ними возникла какая-то незапланированная стройка. Кучи мусора, растянутее поперек дороги вервия, видимые лишь с расстояния в один метр. Кан вывернул руль, каким-то чудом заставив «Хамви» вписаться в узкую щель между дувалами.

Мотор заглох, и в тишине все услышали утробный звук провернувшейся хорошо смазанной цепи.

— Гони! — крикнули Карадайн со Стасом одновременно.

В армии не принято задавать много вопросов. С одновременно взревевшим мотором Канн вдавил педаль газа.

Стронувшаяся машина открыла вид на дувал, который впрочем, существовал недолго. Ахнула так, мало не показалось, и дувал атрофировался до глиняных брызг.

Фугас, профессионально определил Стас. Проявились и преследователи. БМП «M2 Bradley». Роликовая цепь исправно подавала снаряды в «Бушмастер» калибра 25 миллиметров. Все смешалось. Выстрелы, крики, Карадайн безуспешно пытался связаться со своими.

— База! Я Путник! Меня обстреляли! Прикажите патрулю немедленно прекратить огонь!

Неизвестно, что подействовало, приказ базы или бешеная езда Канна, но броневик скоро отстал. GPRS перешел со скороговорки на обычную речь.

Они вырвались.

— Что это было? — спросил Стас.

— Попали в зону проведения операции, — буркнул Карадайн.

— А разве их проводят ночью?

— Их могут проводить когда-угодно.

Но что-то тут не клеилось. Наверное, об этом подумали все. Во всяком случае, на планшете это место было бы помечено как запретное, и навигатор не должен был вывести их прямиком на точку. Однако если б они не крикнули, если бы Канн не вдавил. Стас и сам не знал, чего он вздумал орать. Он никогда не слышал, как перезаряжается «Бушмастер», но в этот момент словно ножом резануло по нервам.

Было у него такое после возвращения. Пил на кухне чай, и вдруг воробей, подлец, с крыши как прыснул. Стас и не заметил, как оказался на полу среди битой посуды. Рефлекс, господа.

На обочине продолжали мелькать убогие лачуги, но они носили разрозненный характер. Из города они ушли.

Вскоре иссякли и лачуги. Хамви несся по разбитой дороге, с обеих сторон которой тянулись густо разросшиеся кусты — «зеленка».

Перед Стасом возникла картинка такой ясности, будто она имела место не позднее вчерашнего дня: он сидит на раскаленной броне, а рядом громко шумит горный ручей. Несмотря на жару, вода в нем ледяная словно из морозильника. В воде снуют мелкие рыбешки, но есть их нельзя, отравишься. В ручье громко, словно таежный медведь плещется Студенцов. В воздухе висит запах пыли и мака, видно где-то недалеко расположилась подпольная плантация.

А потом начинает игриво петь эта маленькая птичка: «Пит-пиль-дык. Пит-пильдык.»

Канн продолжал молча давить на газ, и некоторое время в кабине царили лишь воспоминания.

— Как нам добраться до твоего Мазари? — спросил Карадайн у Мехди.

— Есть две дороги, одна из которых гораздо короче, но короткая дорога не всегда самая близкая. Будет безопаснее воспользоваться Старой дорогой. Я покажу.

Они ехали до тех пор, пока на востоке, над самой землей, не возникла бледная еще полоска. Светало.

— Рик, тормози, — приказал Карадайн. — Доставайте тент, маскируйте машину. Ночью рядом с Мазари может быть опасно.

— Тут на Старой дороге кяриз есть, — подсказал Мехди.

— Колодец на Старой дороге? — повторил за ним Стас. — Так вот ты куда нас привел!

— А что? — подозрительно спросил Карадайн.

— У нас тут в восемьдесят девятом взвод спецназа пропал. Ни трупов, ни вообще никаких следов. Долго их искали, так ничего и не нашли.

— Не вздумай нас пугать своими страшилками.

— Какие уж тут страшилки?

— Всем спать! — приказал офицер. — Фарклоу дежурный. Через час его сменит Дэвид. Подьем через два часа. Если хотите выспаться, торопитесь.

В рюкзаке кроме спального мешка обнаружился продовольственный паек, но Стас есть не стал. Только попил сока из пакетика. Мехди лег отдельно, подложив суму по голову.

Перед сном к Стасу подошел Дэвид. Было видно, что парня распирает.

— Говорят, ты был на войне, Стейси? А я никогда не был. Только на Гранаде, но разве это война. Кубинцы сутки, правда, держались, но мы подтянули артиллерию — и все. Мы там с Беном были. Хороший остров. Там самые лучшие проститутки, чуть-чуть похуже, чем на Кубе.

— Ты и на Кубе был?

— Ага, в заливе свиней. Нет, шучу, конечно. Я там отпуск проводил. Представляешь, шикарная мулатка, живот которой можно облизывать вместо мороженного, всего пятнадцать баксов стоит.

— Представляю.

— Ни черта ты не представляешь! А какой там поганый ром. Меня так с него мутило. Но девочки…

— Дэвид, ты когда-нибудь можешь не говорить о девочках?

— Я о них не только не говорить — не думать не могу.

— Тяжелый случай.

— Ты и не представляешь, насколько тяжелый. Я один раз в Гамбурге попал в квартал красных фонарей. Там в каждой витрине сидит полуголая красотка. Пятьдесят марок — и она твоя. Так я из квартала до утра выбраться не мог. Все вроде, сделал свое дело, но нет — каждая следующая девочка в витрине кажется симпатичнее предыдущей. Что тут поделаешь. Шестьсот марок оставил.

— Гигант. Высушенный Геракл.

— А кто это?

Стас вспомнил, что американцы знают этого античного героя под другим именем, и поправился:

— Геркулес.

— А ты хорошо шпаришь по-английски.

— У меня были хорошие учителя.

— У тебя есть семья? Дети?

— Дочь шестнадцати лет.

— Моей пятнадцать! — обрадовался Дэвид, видно парень любил поболтать. — А я по восемь месяцев в году в командировках, а иногда и все десять. Когда я ее вижу? На день благодаренья? Кому она задаст свои вопросы? Этим парням, что норовят затащить ее в свою машину с орущим магнитофоном? Эти научат, как же, не сомневайся.

— Но мать-то есть.

— Есть, но ей нет до Маргарет никакого дела. Карьера и шейпинг — это единственные две вещи в мире, которые ее интересуют. Я вынужден лезть в такие дебри. Маргарет крупная девочка, и я заметил, что она не носит лифчик. Я ей и сказал: «Маргарет, у тебя уже большие сиськи, тебе надо одевать эти… как у мамы». Так она меня на смех подняла. Оказывается, она чудесно осведомлена про лифчики, но у них модно ходить без них.

— Так и сказал? — Спросил Стас, давясь смехом. — У тебя большие сиськи?

— А что тут смешного? Как я еще должен был сказать девке с большими сиськами, что у нее большие сиськи?

— Резонно. Может, тебе не надо было вообще лезть со своими советами особенно в таких специфических вещах? Мой начальник в Кабуле говаривал: «Женщина — боец особый. Начиная с того, что команду „ложись“ неправильно выполняет и, кончая тем, что раз в месяц может тебя укусить ни за что ни про что».

— А что же я, по-твоему, должен был молчать как рыба? Я приехал на побывку на неделю, вижу взрослую дочь от силы пятнадцать минут в день, пока она еще не в колледже или не со своими подружками — я же должен хоть что-то сказать, хоть какую-то глупость.

— Имеешь полное право. Только не ори, а то людям спать мешаешь.

— Извини. Не понимаю, что со мной творится? Давай выпьем, я угощаю.

— В боевом выходе не пью и тебе не советую.

— Если бы кто сказал раньше, что русский откажется выпить!

В это время между Карадайном и сержантом Бакстером тоже случился разговор.

— Вы сказали не всю правду, сэр, — сказал Бен.

— Объясните ваши слова, Бакстер.

— Вы упомянули, что из-за отсутствия проводника мы не могли организовать экспедицию раньше, но ведь это неправда.

— Неужели? — Карадайн поднял одну бровь.

— Проводника нашли. Это был один парень из пуштунов. И экспедиция была. Восемнадцать парней на двух боевых машинах пехоты. Они выехали из Кабула неделю назад. Вы не считаете, сэр, что за это время до Луны можно было доехать?

Карадайн встал к нему вплотную и произнес:

— Откуда ты знаешь про пропавшую экспедицию, сынок?

— Оттуда, откуда и вы, — спокойно произнес Бен. — От генерала Найчеза Уошберна. Перед отъездом он вызвал меня и сказал, что считает, что в группе правду о группе лейтенанта Броуди должны знать двое. На всякий случай. Выбор пал на меня.

Карадайн успокоился и произнес:

— Значит, так тому и быть.

— Почему вы все-таки не рассказали про Броуди русскому?

— Потому что ему совсем не нужно это знать. Еще вопросы есть?

— Он был бы последним дураком, если бы после такого рассказа согласился с нами идти, — Бен осклабился.

Стас был уверен, что не заснет, раньше бы никогда не заснул, но стоило ему залезть в спальник, пахнущий свежим паралоном, и закрыть глаза, как он разом отрубился. И еще храпел. Старый он стал.

Когда его тронули за плечо, ему показалось, что это произошло через секунду. Над ним возвышался Дэвид.

— Что случилось? — спросил Стас, в ответ тот молча поманил его за собой.

Стас с сожалением выбрался из нагретого мешка, и воздух по контрасту показался ему ледяным.

— Ты чего не спишь? — спросил Стас.

— На дежурство заступил, решил осмотреться и вот, — Дэвид указал вперед.

В предутреннем, но все еще довольно густом сумраке Стас различил фигуры американцев, возвышающихся рядом с лежащим Мехди. Все вроде было так же, как и в тот момент, когда афганец только улегся, подложив суму под голову. Одна нога подогнута, голова расслаблено откинута вбок.

И только нож, вбитый в сердце по самую рукоятку, портил картину.

Выяснилось, что отсутствует Карадайн.

— Куда он делся? — спросил Бен у Эдди, дежурившего первым.

— Он не ложился. Вокруг лагеря все ходил, потом когда затих, я думал, что он тоже лег.

— Думал он! А если б и нас как этого афганца?

— Я за ним не следил!

— А за чем ты следил? За собственными шарами? Чтоб не укатились ненароком?

Бакстер вцепился в ворот Эдди, у него на руках повис Дэвид, а того, в свою очередь, держал Канн.

— Прекратить! — раздался зычный голос сзади. — Чего разорались? Вас слышно на милю. Разведчики, фак вашу мать.

Карадайн подошел к ним и, глядя на их вытянутые лица, спросил:

— Что смотрите на меня? Я не зомби, уверяю вас. Я обычный уорент-офицер американской армии.

— Мехди убит.

Карадайн растолкал их, наклонился над трупом, бегло оглядел, потом резко встал.

— И единственное, на что у вас хватило ума, это то, что я пришил араба и сбежал в пустыню, видно решив стать отшельником и замолить этот страшный грех?

Он наклонился и рывком выдернул нож. Булькнув, выплеснулась кровь.

— М-9! Нож от винтовки М-16. Я мог бы обыскать сейчас всех вас, но думаю, это ничего не даст. Даю сто очков, что все ваше оружие по штату у вас на месте.

— Я скажу больше, — холодным тоном проговорил Карадайн, едва приоткрывая с силой сомкнутые челюсти. — Если бы это было необходимо для дела, я, не колеблясь ни секунды, пришил бы этого араба, нисколько от вас не таясь. Мне глубоко безразлично, если кто-то из вас решил прирезать его из одной только расовой ненависти, или даже просто из-за того, что он плохо пахнул. Я не позволю из-за такой ерунды, как этот мертвый араб, срывать операцию, находящуюся под личным контролем генерала Найчеза Уошберна. Тот, кто думает иначе, может высказать свое мнение перед тем, как получить от меня пулю в лоб.

Добровольцев не нашлось.

Стас попросил у Канна лопату и пошел копать могилу. Вскоре к нему присоединился Дэвид.

— Не верю я нашему Бешеному Гарри, — сказал американец. — В управлении про него разное болтают. Может, он талибам продался?

— Для этого он чересчур исполнителен и помешан на дисциплине.

9

Старая дорога

Безжалостное солнце освещало почти лунный пейзаж. Ровная как стол пустыня с горами на горизонте. Канн вильнул, инстинктивно объезжая лежащий посредине дороги предмет. Колесо.

Притормозив, вернулись задним ходом и оглядели его, не вылезая из кабины. «Нокиа Хаккапелитта».

Спустя сотню метров им встретилось второе колесо, точная копия первого. Похоже, кто-то запаски потерял.

Нет, с запаской не сходилось, ведь она должна бы присутствовать в единственном числе. Или две машины разом запаски посеяли?

На самом деле знак был нехороший. Про старую дорогу рассказывали всякое. Место здесь было странное, причем настолько, что будь иная возможность, Стас объехал бы его за версту. Место здесь было гиблое, вот и весь сказ.

— Машина! — воскликнул Дэвид. — Талибы! Назад!

Канн резко ударил по тормозам и тут же дал задний ход, заставив колеса буксовать в обратном направлении, издавая противный вой.

— Остынь, парень, — Карадайн, не отрывая глаз от бинокля, положил ему руку на плечо. — Сдается мне, эта машина никуда не поедет.

Перед тем как приблизиться, они внимательно рассмотрели машину через оптику, удостоверившись, что рядом с косо зарывшимся в дорогу автомобилем никого нет.

— «Хаммер», — констатировал Эдди.

Машина была сильно повреждена, причем характер повреждений вызывал много вопросов. «Хаммер» не сожгли, подбив из базуки, не прострелили из пушки или пулемета, но исковеркан он был с чудовищной силой.

У него не было ни одного колеса. Мало того, вся подвеска попросту рассыпалась на составляющие, раскиданные в радиусе десятков метров. Возникало ощущение о мощном ударе, разбившим машину на запчасти.

Кузов изрядно поменял геометрию, больше напоминая ромб, что впрочем, было неудивительно, если учитывать силу удара.

Исчезли все двери «хаммера», как, впрочем, и стекла. Машина темнела пустыми глазницами на месте окон и дверей, ее словно выпотрошили.

Удостоверившись в отсутствии «растяжек», они полезли вовнутрь, но ничего интересного не обнаружили. Следов экипажа не было никаких, как и следов, свидетельствовавших о его гибели.

— Она уже тут миллион лет валяется, — с видом знатока заметил Дэвид, но Эдди его опроверг.

— В этой машине использована система противоскольжения «ТоркТрак 5».

— Ну и что?

— Дело в том, сэр, что «хаммер» стал устанавливать такие системы только в конце прошлого года. Я ездил летом на последней модели, и «ТТ. 5» еще не было.

— Что это значит? — спросил Дэвид и сам ответил. — Значит, мы не единственные бравые парни, парящиеся в этой пустыне? Сэр, что вы скажете на это?

— Я ничего не обязан вам говорить, капрал, — глаза Карадайна сделались мертвее, чем обычно. — Не мне вам говорить о дисциплине. Всем сесть в машину! Нам надо торопиться доехать в Мазари дотемна.

Он повернулся и пошел к машине.

— А вы нам все-таки не ответили, сэр, — громко сказал Эдди. — Сколько групп здесь действует? И что конкретно случилось с предыдущей группой? А тут некоторые обвиняют меня, что я проспал тот момент, когда прикончили араба, а может я и не виноват?

— Что ты этим хочешь сказать? — резко повернулся офицер.

— Не люблю тайны, — развязно улыбнулся Эдди. — Мы здесь не единственная группа, ведь так? Скажите как есть. Здесь слабонервных дамочек нет.

Карадайн подошел к нему вплотную и процедил:

— Нет, говоришь, сынок? А мне кажется, что я как раз сейчас вижу перед собой одну.

Эдди дернулся, но дуло 9-ти миллиметрового кольта, сунутое ему под ребра, помешало свободе маневра.

— Мне глубоко безразлично, кто и в каком количестве здесь погиб, — прошипел Карадайн. — Повторяю, я получил приказ лично от командующего, и я его выполню в любом случае. Еще не было в моей биографии такого случая, чтобы я не выполнил приказ. Причем, если ты мне будешь мешать, я выполню его без тебя. Тебя все ясно, сынок?

Эдди сдавленно кивнул.

— Лезь в машину. Это касается всех, — офицер ушел к «Хамви» не оглядываясь, оставив пунцового Эдди за спиной, теперь он мог его не бояться, парень был сломлен.

Классная работа, подумал Стас.

— Ну, теперь за выполнение приказа я спокоен, — тихо, чтобы никто не слышал, пошутил Дэвид.

— Это, смотря какого приказа.

— Не понял.

— Видишь ли, приказы, который получил ты, и который получил уорент-офицер, могут и не совпадать, — пояснил Стас. — Слышал о высшей необходимости?

— Это что пропаганда? — ухмыльнулся Дэвид.

Вскоре они подъехали к кяризу. Система подземных оросительных каналов в Афганистане была развита как ни в какой другой стране мира. Ходы могли тянуться на десятки километров. Причем, не обязательно узкие. Стас видел такие, в которых две машины могли разъехаться.

У них в расположении был кяриз, они его от греха щебнем завалили.

Желая узнать, есть ли внизу вода, и если есть, то какая, американцы достали из багажника десятилитровую флягу и стали приделывать к ней веревку. Дело было хлопотное, так как фляга ручек не имела.

Стас решил поразмяться и отошел от них на порядочное расстояние. Его внимание привлек одиноко лежащий крупный валун. Он достиг его, но стоило ему обогнуть его, как он замер, не в силах сделать даже шаг.

За валуном пряталось три истлевших трупа. Стас шумно сглотнул.

Все трое в остатках полусгнившего камуфляжа, на ногах кроссовки. Двое лежат ногами друг к другу с автоматами в руках. Они защищали третьего, связиста, видно так и погибшего во время сеанса связи.

У него на разбитый череп остались надеты наушники.

В руке радиста пистолет, рядом россыпь гильз. Видно палил, не прекращая передачу, а потом застрелился.

А двоих убили. Весь скелет цел, кроме черепа. Затылочная часть выломана и торчит.

А череп радиста не тронут. Может быть, потому что мозг был разрушен?

Стас припустил обратно к машине, крича, что есть мочи.

Пока он гулял, американцы успели пристроить веревку к фляжке, и, обмотав ее конец за запястье, Дэвид закинул сосуд в кяриз и начал травить.

— Что это длинный развопился? — пренебрежительно проговорил он, и в тот же момент веревку так сильно дернули снизу, что он упал на колени.

Эдди и Канн бросились к упавшему Дэвиду, но, несмотря на все их усилия, следующий рывок протащил Дэвида почти да самых стенок колодца.

Здесь Дэвиду удалось подняться и даже немного вытянуть веревку. При этом он почувствовал на ней странную вибрацию.

Теперь он разобрал, что именно кричит Стас.

— Рубите веревку!

— Боже, по веревке что-то лезет! — простонал Дэвид.

Эдди среагировал мгновенно. Выхватив нож, он перерезал трос. Сильный рывок, который должен был утащить Дэвида, унес лишь обрывок веревки.

Карадайн выхватил из разгрузки гранату, выдернул чеку, и набросил на колодец, словно мяч в баскетбольное кольцо. Все попадали на землю, но взрыв получился приглушенным, гранаты взорвались внутри замкнутого пространства.

Подбежал Стас и спросил:

— Все целы?

Дэвид удивился сам себе:

— Зачем мы туда полезли? Ума не приложу. Вода у нас есть.

Браин

Дом Браина кичился богатством.

Персидские ковры на полу. На стенах, словно на складе гроздьями раритетные сабли и мушкеты шестнадцатого века. На парчовом достархане фрукты, огромные лепешки, жареная баранина.

Если бананы, лайма, клубника были уложены в хрустальные вазы из королевского сервиза эпохи Людовика Четырнадцатого, то мясо возлежало в блюдах из чистого золота.

На диване, обтянутом бизоньей шкурой, сидела девушка лет пятнадцати, настоящая восточная красавица, крутобедрая, черноокая. Ее звали Зульфара, она была девственницей и принадлежала к древнему афганскому роду.

Внешний вид Браина никак не вязался с окружающим великолепием. Он был столь малого роста, что еще немного и его можно было отнести к карликам. Морщинистое лицо тянуло лет на 60. Браин налил французского вина полувековой выдержки в хрустальный кубок и протянул девушке.

Вошел слуга. Так как девушка была без паранджи, то он смотрел в пол. Он так и простоял, пока господин сам его не заметил.

— Чего тебе? — сквозь зубы спросил Браин.

— Хозяин, там пришел Карвер.

Браин сразу позабыл про девушку и приказал:

— Проведи его в кабинет! — потом он обернулся и ласково улыбнулся Зульфаре. — Я скоро вернусь, милая.

Когда он вышел, и девушка поднесла бокал ко рту, зубы ее громко застучали о хрусталь. Только теперь стало ясно, что она панически боится этого мальчика со стариковским лицом.

Браин зашел в кабинет, являющийся полной противоположностью богатству убранства предыдущего зала, и больше напоминающий комнату для допросов. Сходство усиливали голые стены и мебель в единственном числе: стол и стул.

Браин уселся и тотчас вышколенная охрана ввела Фреда Карвера. Теперь он был в штатском, но черные очки остались. По жесту хозяина охрана удалилась.

— Приступим сразу к делу, — сказал Карвер. — Все готово. Пароли, пропуска. Я помогу вам отыскать Плачущее ущелье, а вы за это отдадите мне самолет, который там сел.

— Что в самолете? — жадно спросил Браин с загоревшимися глазами.

— Документы, бумаги, — пренебрежительно проговорил Карвер. — Презренная вещь по вашим понятиям. Вам это ни за что здесь не продать. Да и зачем? Когда вы найдете золотое стадо!

Легенда о Золотом стаде была одной из тех, что манили в Проклятую долину многочисленных любителей легкой наживы. Шутка ли? Как гласят древние летописи, пастух Махмуд, несмотря на запрет, привел в Хаваа свое стадо. Аллах наказал его, обратив в золото вместе со скотом.

Браин сам активно культивировал среди подчиненных рассказы о золотом стаде. Никто не должен был знать его истинных целей. Глупцы жаждали лишь золота, даже не подозревая о таящейся в Черном минарете силе. Тот, кто отыщет Черный минарет, станет владыкой мира. Он был фанатиком Черного минарета, он знал больше кого-то бы то ни было о нем и его предназначении, и он один заплатил неподъемную цену за свои знания. Стоило ему подумать об этом, как кулаки его непроизвольно сжались, а из горла едва не вырвался стон.

Но Браин быстро взял себя в руки и заметил собеседнику:

— Вы смелый человек. Ничего от меня не скрываете.

— Я не самоубийца и поэтому подстраховался. Те люди, что стоят за мной, знают о вас. Не в ваших интересах отказываться от сотрудничества. Золотое стадо ищут столетия, кто сказал, что вам повезет?

— Допустим, я соглашусь. Что дальше?

— Дальше надо будет устранить конкурентов.

— Вы ничего не говорили о конкурентах!

— Когда речь идет о золоте, они всегда появляются.

— Кто такие?

— Американцы. Но проводником у них русский. Он воевал здесь в прошлом. Все они должны исчезнуть.

Хитрец хочет загрести жар чужими руками, подумал Браин. Он бы давно отвел Карвера в пыточную, но пока тот был полезен. Пропуска это хорошо. А уже потом, когда найдут ущелье, можно будет и побаловаться.

О том, что некие американцы выехали в Ниджрау, он уже знал. Сведения о том, что кто-то интересуется Хаваа, донесли ему в первую очередь. Топтуну удалось подслушать и разговор Стаса с Нуреддином. Предатель дал ему имя своего соглядатая по имени Гюлли.

Вот и славно. Гюлли давно уже у Браина «в гостях». Сидит в подвале, ждет не дождется, чтобы проводить их в священную долину Хаваа. Теперь глупый американец доставил ему пароли в запретную зону. Отлично.

И они договорились. Кобра и гюрза.

Он вернулся в зал.

— Пойдем, милая, у меня есть, что показать тебе, — проворковал он.

Он повел ее в спальню, где сразу запрокинул на кровать. Девушка лежала навзничь, закрыв глаза, в полной неподвижности, словно мертвая. Браин шарил дрожащими руками по пышным гладким грудям, по твердым бедрам. Раздвинув ноги, просунул руку между ними.

Девушка не вызвала в нем возбуждения, мало того, она не вызывала никаких чувств. Браин почувствовал отчаяние, сразу перешедшее во всегдашнее раздражение, но теперь у него было оружие бороться с ним. Оружие в прямом смысле.

Снизу под балдахином был припрятана «Пиранья», никогда не дававшая осечки. Браин освободил ее устрашающие зубья от ножен, и вид блеснувшей стали в миг привел его в чувство.

Возбуждение его росло, и ему стало тесно в рамках одежды, тогда Браин разорвал ее на себе и девушке. Зульфара увидела нож, рот ее открылся в беззвучном крике. Браин прикоснулся безжалостной сталью до нежного горла и сильно вдавил до позвоночного столба.

Щеря рот, он уворачивался от брызг крови, и в этот момент любовь его стала безграничной.

Утром в зеленке нашли очередной обезображенный труп.

— Вы не находите, господа, что наша машина слегка попахивает? — спросил Дэвид. — Рик, признавайся, когда ты в последний раз принимал душ?

— Ты тоже не орхидеями пахнешь, — огрызнулся Канн.

Стасу было не до безобидной перепалки, он следил, чтобы стоящий у него под ногами ранец не слишком трясло.

Осматривая погибших, они обнаружили упаковку пластида и решили взять с собой. Детонаторы нашлись у радиста.

— Нечего добру пропадать, — заметил Карадайн.

Стасу сделалось весело. Вполне вероятно, что американец использовал национальный идиоматический оборот, но Стас «услышал» все именно так.

Против высказался только Дэвид.

— У нас и так гранат хватает, — заявил он. — Рик тряхнет посильнее на кочках, и будем ущелье искать уже на небесах.

У Стаса возникла уверенность, что придет время, и он у них задницу будет целовать за то, что они взяли эту взрывчатку.

Браин собрал разношерстную группу. Кроме проводника, 8 пуштунов, Карвер и Ширин. Браин был против женщины, но американец сказал, что она будет полезна, ему рекомендовали его боссы, и это не обсуждается. Будет еще один лишний повод его убить. Они грузились на вертолет МИ-24.

— Откуда у вас «Хайд»? — спросил Карвер.

— Подарок шурави, — сказал Браин. — Куда лететь?

— Сядем километрах в трех от Мазари.

— Почему не в самом Мазари?

— По моим расчетам наши конкуренты как раз должен быть там. Не хотелось бы спугнуть.

— Ничего не выйдет. Если они прибыли в Мазари, они уже покойники.

— Почему?

— Потому что, будучи там в прошлый раз, я оставил мактаб в засаде. В плен они брать никого не будут, это лучшие мои люди.

— Так свяжитесь с ними скорее, и прикажите не трогать шурави!

Браин жестом попросил пилота наушник и микрофон. Через некоторое время вернул, криво ухмыльнувшись:

— Уже поздно.

— Это еще почему?

— Бой в Мазари уже идет!

Мазари был брошен. Вещь для Афганистана вполне обыденная. Стоит кишлак, а людей нет. В бытность еще первой войны, Стас во время рейдов часто попадал в такие. Обычно ничего хорошего это не предвещало.

Они некоторое время с расстояния изучали пустое село.

— Пуст как великая мексиканская пустыня! — заявил Дэвид.

— Приказ будет такой, — решил Карадайн. — Канн с «Хамви» остается. Мы идем в пешем порядке. Всем смотреть в оба.

— Может, автомат дадите? — заканючил Стас.

В ответ Карадайн сунул ему рюкзак с пластитом.

— Ну, это на хрена тащить? В машине бы полежал, никуда не делся!

— Выполнять приказ!

Я вам не солдат, хотел, но не сказал Стас. Обстановка военная, могут не так истолковать и пристрелить.

Впереди шел Бен Бакстер, за ним Дэвид Кейбл, Карадайн в центре, за ним Стас. Эдди Фарклоу замыкал. Цепочка растянулась меж дувалов. Улочка была глиняная, но утоптанная до твердости камня. Пыль. Стас почувствовал себя 18-ти летним, но одышка вернула с небес на землю. Хотелось пить, но чтобы снять рюкзак, надо было освободиться еще и от пластита. Да и отстать от группы ему бы никто не позволил. Однако в молодости он рекорды ставил, на спор целый день мог не пить.

Шедший первым Бакстер резко присел. Его маневр повторила вся группа. Из-за угла донесся самый неуместный в этом забытом богом месте звук: цоканье каблучков.

— Что там, сержант? — спросил Карадайн по рации.

Бен заглянул за дувал.

— Осел, сэр!

На улице неспешно вышел ишак. Цокая копытами, прошествовал мимо группы и пошел себе дальше.

— Он нас сосчитал, это талибский шпион! — сказал Дэвид.

— Отставить, капрал! Сержант, продолжать движение!

Улица завернула, сразу после поворота Фарклоу сказал:

— Вижу движение.

Офицер поднял руку, и все замерли на своих местах.

— Где они? Сколько их?

— В метрах тридцати сзади. Мне стрелять?

— На ваше усмотрение, сержант.

Снайпер развернулся и сразу хлопнул выстрел. Сзади за одним из дувалов кто-то свалился, и одновременно грянула целая канонада. Стас представления не имел, как талибы подкрались, а уже потом понял, что они не подкрадывались, а все это время сидели и ждали, пока они сами к ним придут.

С деревянным стуком рядом что-то упало. Это оказалась граната.

— Граната! — закричал Стас.

Он взвился над дувалом и, неимоверным усилием перегнувшись в воздухе, словно кошка ушел на ту сторону. Там стоял стол с медным кумганом, плошки, чашки. Он по ходу смел все это, устремляясь вглубь двора.

В спину толкнула масса вязкого жаркого воздуха. Стас свалился, сразу вскочил и побежал.

В дувале зияла дыра, в которую полезла чумазая фигура. Стас едва не саданул его, чем попало, но понял, что это Фарклоу. Он плюхнулся пузом наземь и тотчас в дыру устремились разношерстно одетые вооруженные черти.

Тут воочию Стас увидел работу снайпера. Без суеты и излишнего дерганья сержант хладнокровно уложил всех талибов, сунувшихся следом через проем. Он проделал это со столь впечатляющей точностью и беспощадностью, с какой иной бьет разбегающихся из угла тараканов: один удар один таракан, один патрон один труп.

Через минуту он сложил еще один дувал, из покойников.

По идее здесь можно было продержаться, но мимо с криком промчался Дэвид. Еще дальше Бакстер уже сигал через дувал в соседний двор.

— Эдди, отходим! — крикнул Стас.

— Где офицер?

В ответ в наушниках раздался голос Карадайна.

— Я в соседнем от вас дворе. Здесь полно чертей, — оттуда действительно доносилась пальба. — Отходим к задней стене. Меня обходят.

Только после этого снайпер поднялся, и они со Стасом переместились к заднему дувалу и перелезли через него. Там уже были Бен и Дэвид. В соседнем дворе грохнули взрывы.

— Не стоять! Отходим! — раздался по рации приказ командира, похоже, он один устроил всю эту артиллерию.

Стас зауважал его. Один отвлек на себя такую кучу, а голос спокойный, как на учениях.

Выполняя приказ, они побежали вглубь двора.

Фарклоу остался прикрывать, посылая пулю за пулей через дувал. Судя по тому, что снайпер не стал бы стрелять, куда попало, положение было аховое.

— Длинный, бросай рюкзак! Пуля попадет, одна жопа останется! — крикнул Дэвид.

Стас и сам подумывал об этом.

У стены мазанки были сложены мотыги, лопаты, какие-то железки. Стас скинул рюкзак, достал взрыватель.

— Ты что охренел? Тут пластита целый пуд! — заорал американец, хотя Стас и сильно сомневался, что тот знал такую экзотическую весовую категорию.

Вкрутив взрыватель, он захлопнул рюкзак и пристроил под кучей. Железки должна были послужить дополнительным поражающим элементом.

— Длинный, уходим! — мимо пятился Фарклоу, посылая назад пулю за пулей, в ответ неслись проклятия.

Им удалось беспрепятственно проникнуть в соседний двор, где наконец-то группа воссоединилась. Карадайн пробился к ним, уже не имея ни единой гранаты, да и патроны почти все расстрелял. По существу один этот парень стоил целого взвода. Настоящий убийца. Он щерил зубы на черном покрытом пылью и копотью лице.

На этот удача группы была исчерпана. В этом дворе их окончательно зажали. Видно засадная группа сидела сразу за дувалом и не давала высунуть головы. Они были вынуждены укрыться в мазанке, если это можно было назвать укрытием, но ничего другого не оставалось.

Со стороны прилетела граната, но с недолетом. От взрыва обрушилась кровля и частично стена. И наступила тишина.

Карадайн смог связаться с Канном.

— Что там у вас? Я запросил поддержку.

— Когда они будут?

— Не раньше, чем через 20 минут.

— Через 20 минут я за нас и ломаного гроша не дам!

Талибы прекратили беспорядочную стрельбу, но стоило шевельнуться, как свистели пули. Похоже, они подтягивали силы.

— Шурави, сдавайся! — раздался крик на ломаном английском. — Отрежь голову своему офицеру и иди сюда!

— Русские не сдаются! — крикнул Дэвид.

— Чего орешь! — одернул его Стас. — Кругом люди спят.

Стрельба совсем прекратилась.

— Чего они ждут? — спросил Эдди. — Почему не штурмуют? Моя винтовочка заждалась.

— А чего им задницу рвать? — пояснил Стас. — Сейчас подтянут пулеметы и расстреляют прямо сквозь стены!

— Может, Эдди голову отрежем? — предложил Дэвид. — У него голова самая большая. Скажем, что он был офицером. Откуда им знать?

— Я тебе самому отрежу! — пригрозил Фарклоу.

— Заткнитесь вы там! — прикрикнул Карадайн. — Ни черта из-за вас не слышу! Канн, что видишь?

— Их тут как тараканов! За западным забором человек 10 у самого забора! Готовят что-то.

В тишине из-за дувала донеслись тихие голоса переговаривающихся талибов.

— Держи-ка! — Карадайн сунул автомат Стасу, позаимствовал у Дэвида гранату, выдернул чеку и знакомым движением забросил за дувал. — Всем укрыться!

Из-за дувала взметнулся пылевой клин, раздались пронзительные заячьи крики раненых.

Когда дым рассеялся, во дворе лежала чья-то нога в галоше, а из-за забора доносился заунывный вой.

— Сейчас начнется, — предупредил Стас.

И, действительно, началось.

Грянул залп, и дом прошил целый сонм пуль. С каждой залетевшей пулей в дом проникал новый лучик, и вскоре он стал напоминать планетарий.

Бакстер ругался страшным голосом, залитый хлопковым маслом с головы до ног. Над ним пробили курдюк с этим ценным продуктом.

Нападавшие впервые за все время применили гранатометы, но пока гранаты пролетали сквозь дом и рвались где-то на соседней улице. Видно, у них был никудышный корректировщик.

Однако скоро полоса везения должна была закончиться. Заряды падали все ближе.

Прижимаясь к полу, Стас подполз к офицеру и показал мигающий светодиодом радиопереключатель.

— Где взрывчатка? — спросил Карадайн.

— В соседнем дворе.

— При детонации нам не уцелеть.

— Там, во дворе есть кяриз. Можно попробовать в нем укрыться.

Офицер забрал у Стаса переключатель.

— Слушай мою команду! По одному укрываемся в кяризе! Первый Дэвид, Фарклоу, Стейси, Бакстер. Я замыкающий. Кто не хочет оглохнуть, открыть пасти. Канн откопаешь нас. Мы будем в колодце.

Кяризы бывают разные. От метра до нескольких десятков метров. А все равно загибаться. Они метнулись к колодцу, ныряли туда, не глядя, ни на что по большому счету не рассчитывая.

Стас тоже прыгнул ногами вперед. Повезло, что глубина оказалась всего пару метров. Он сразу попал ногами кому-то на кумпол. Мат-перемат. Сверху обрушилась массивная колода, Карадайн.

— Всем приготовиться! Включаю! — офицер даванул кнопку.

Детонатор негромко щелкнул, а потом кусок неба, видимый из колодца, вспыхнул как миллион бенгальских огней.

Исчез звук. Исчез сам воздух. Мир прекратил существовать, слившись в одну общую беззвучную вспышку.

Стены кяриза зашатались и неумолимо сомкнулись. Было не страшно, даже уютно. Стас пытался кричать, но голос звучал неприятно, будто кто-то пытался крякать внутри головы.

Как прилетели «Ф-16» и разогнали оставшихся талибов, они пропустили, хоть их и завалило так, самую малость. Канн потом с пеной у рта рассказывал, что соседний двор, волею Стаса оказавшийся в эпицентре взрыва, попросту исчез в гигантской воронке. А в самом Мазари не уцелело ни одного дома, ни одного дувала. Растворились.

А из них по большому счету никто не пострадал, исключая повсеместную легкую контузию.

10

«Государственная телерадиокомпания НатоТВ решила прекратить вещание в России спортивных программ».

«Бесплатное образование в России свести к английскому языку — 2 часа в неделю. Труд — 8 часов».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Сомнение Шипилина

Олег часто получал письма. Обычно их подкидывали в ящик и содержали они предупреждения о всякого рода неприятных событиях, которые могут произойти лично с ним и с некоторыми наиболее интимными частями его тела, если он не прекратит сотрудничать с миротворцами НАТО, которые в листовках иначе как оккупантами не назывались.

Но чтобы заказное! Это превосходило все общепринятые нормы морали. Олег отправился на почту, где ему вручили казенный жесткий конверт с гербовой печатью суверенного Узбекистана. Когда Шипилин вскрыл конверт, на руки выпал желтый лист, покрытый причудливой арабской вязью.

С арабским у Шипилина была напряженка, но на листе сверху было начертано карандашом. «Олег Иванович, будучи проездом в Ташкенте получил в подарок древний документ о Плачущем ущелье. Так как вернуться мне, наверное, уже не получится, отправляю его вам, так как больше некому. Бушуев».

Опять это Плачущее ущелье! Что ж оно все плачет и плачет.

Шипилин задумчиво потер письмо. Однако. Бумага оставила впечатление некоей неоднородной субстанции. Некие чешуйки. Да и бумага ли это.

Чем черт не шутит, Олег решил отнести ее экспертам. Странное дело Станислава Бушуева не шло из головы. То, что подследственного забрали американцы, он знал. Но чтоб в Ташкент увезти! Может, это как-то связано с Проклятым ущельем?

Дежурный эксперт Снигирев Иван Иванович был личностью неординарной во всем, начиная с того, что фамилия его писалась через «и». Дело в том, что он никогда не имел собственного мнения и легко поддавался на оказываемое давление. Так что стать жертвой Шипилина он был обречен. К тому же, у него наметился довольно мощный склероз, но начальство терпело и это: человеку оставался год до пенсии, что ж его на улицу гнать? И это свойство тоже полезное. Эксперт сразу бы забыл о письме.

— Олег, вы многого хотите, — слабо возразил Снигирев, перед тем как взять документ. — Думаете, у меня совсем нет работы. Все требуют, у всех все срочное. Давайте ваши бумаги.

Олег передал ему письмо.

— Где вы взяли такую бумагу?

— А что?

— По большому счету это не бумага вовсе. Я был как-то в краеведческом музее в Душанбе и видел там нечто похожее. Та бумага была изготовлена не из дерева, а из хлопка. К тому же ее возраст исчислялся пятью столетиями. Оставляйте, сделаю все, что смогу.

Олегу душа не лежала расставаться с письмом. Возникла нехорошая уверенность, что если он оставит его, то не увидит никогда.

— Только будьте осторожны.

— Да что с ним может случиться? — не выдержал Снигирев.

Олег почувствовал угрызение совести за то, что он грузит своими проблемами человека, про которого знает, что тот отказать не сможет. У него даже возникло желание немедля забрать письмо обратно, но он не успел.

Дверь в лабораторию энергично распахнулась, впуская Генри Гота, куратора следственного отдела из состава миротворческих сил. У этого парня был потрясающий нюх на те места, где его меньше всего хотели бы видеть. Первым в лабораторию ворвался резкий запах мятной отдушки, следом он вошел сам. Крупноголовый практически лысый, весь чистый аки ангел, над лысиной нимб разве что не светится.

— Что тут у вас? — произнес он с характерным мяукивающим акцентом, похоже, эти парни из МС вообще не умели кричать, даже подавая команду на расстрел, они говорили бы (а не орали), вместо «Пли!» «Пли-из!».

— Мы проводим срочную экспертизу.

— Санкция следователя есть? Дайте сюда ваши бумаги.

Дело пахло керосином. Если выяснится, что санкции нет, Гот сделает все от него зависящее, чтобы представить их, по крайней мере, государственными преступниками.

Снигирев, не отличавшийся героизмом, позеленел. Руки истерично гладили папирус. Было видно, что эксперт до последнего надеется, что Гот отвернется, и он тогда сможет проглотить документ.

— Давайте, не осложняйте себе положение!

Куда уж больше? Эксперт готовился умереть.

Гот жадно протянул руку к рукописи, и в тот же момент, Олег, не меняясь в лице, слегка тюкнул его в солнечное сплетение. Гот попытался вдохнуть, но легче было поднять машину без домкрата, побелел и присел, где стоял.

— Что вы наделали, Олег Владимирович! — проблеял Снигирев. — Вы ж его убили!

— Никто никого не убивал. Мистеру просто стало плохо.

Олег взял Гота под мышки, вытащил в коридор и усадил на стул.

Дверь соседнего кабинета открылась, лейтенант Карнаухов уставился на них как на привидения. Олег молча посмотрел в ответ.

— П-понятно, — сказал Карнаухов, он слегка заикался, и прикрыл дверь.

Олег шел по улице, наблюдая идущую впереди женщину. У нее была чудесная фигура и изящные ножки в гладких сапожках.

Почувствовав взгляд, женщина обернулась, и Олег с удивлением обнаружил, что это не кто иная как Светлана Вернигор.

— Привет, — сказала она. — Закончил дежурство?

Олег кивнул. Девушка тотчас пристроилась рядом с ним, хотя он ее об этом не просил.

— Ты сейчас куда? — спросила Светлана.

— Домой, — буркнул он.

— Я хочу к тебе в гости, — без обиняков заявила она.

Олег представил незаправляемую в течение года койку и гору окурков в полулитровых стеклянных банках, расставленных как попало по двум имеющимся комнатам плюс кухня с давно немытой посудой плюс балкон, куда он год не выходил.

— Я тебя не приглашаю, — грубо сказал он.

— Спасибо, что не отказал. Ну почему ты такой, Олег?

Он сразу спросил какой, но она не уточнила.

Некоторое время они шли молча. Олег всегда возвращался домой пешком, ибо не к кому было особо спешить, да и для поддержания физической формы это было неплохим упражнением.

Идя рядом со Светланой, Шипилин вспомнил, что Генри Гот является ее воздыхателем, а возможно даже женихом, хотя миротворцы редко заводили серьезные шашни с местными. Инструкция у них имеется на этот счет. Он чувствовал себя не в своей тарелке и только и ждал момента, когда Светлана, наконец, отстанет от него.

Вечерело. Снежок приятно похрумкивал под их шагами. Светлана неожиданно засмеялась.

— Ты чего? — опешил он.

— Мы похожи на молодую семейную пару на прогулке.

«Насмехается», — подумал Шипилин. — «Какая-то странная. Ей нравится надо мной насмехаться».

Он настолько увлекся этим своим «открытием», что когда купил мороженное, то оказалось, что купил только одно.

— А мне? — спросила Вернигор и, увидев его вытянувшееся лицо, опять засмеялась.

Тогда он отдал ей свою порцию, но когда он вернулся к киоску, то его любимый сливочный пломбир уже кончился.

— Возьми любое другое. Кимс, например. Он с орехами, — посоветовала девушка.

— Зачем? — искренне изумился он. — Если нет любимого сорта, зачем себя заставлять есть что-то другое?

— А ты с девушками, которые тебе не нравятся, тоже обходишься как с мороженым? В смысле, не гуляешь с ними? — она схватила его за руку, заглянула в глаза и воскликнула. — А вот ты и попался! Значит, я тебе нравлюсь, раз ты пошел со мной!

— Вообще-то, ты сама пошла, — он понял, что сказал что-то не то, когда увидел, как тень набежала на лицо девушки, но молчала она недолго, в глазах ее опять запрыгали бесенята, и она спросила:

— Слушай, Олежек, что ж мне с тобой таким делать?

— Ничего не надо со мной делать!

— Но я же не могу мороженое одна есть. Это будет несправедливо по отношению к тебе.

Шипилин торопливо полез в карман за мелочью. Хрен с ним, куплю любое, подумал он. Лишь бы отстала.

— Так не годится, — возразила она. — Я не приму от тебя таких жертв. Разделим мое мороженое по-братски.

Она погрузила в пломбир остренькие зубки, застывший шоколад лопнул, открывая вид на ослепительно белую мякоть, настолько аппетитную, что у Шипилина свело скулы: все-таки сказалось, что это его любимое мороженое.

Он взял брикетик из рук девушки и стал придирчиво его осматривать на предмет остатков губной помады, щедро нанесенной на пухлые губки девушки и частично перенесенной на мороженное.

— Можешь не опасаться, помада сьедобная, — невинно подсказала Светлана. — Чтобы целоваться было удобнее.

При этих словах он едва не поперхнулся, а она не преминула воспользоваться моментом и подтолкнула его. Мороженное аккурат угодило ему в нос и щеку.

Девушка довольно засмеялась, и смех ее стал еще громче, когда он стал пальцем переправлять кусочки шоколада со щеки в рот.

— У тебя, что платка нет?

У него были платки. До тех пор, пока ему не надоело их стирать.

— А я пришла, — сказала она просто. — Тут моя тетя живет. Я к ней сегодня в гости напросилась. Пока, Шипилин.

Она протянула руку, но когда он протянул свою пятерню, Светлана ее не отпустила.

Олегу сразу припомнился случай на институтской дискотеке, когда один амбал таким образом вцепился в предоставленную им для рядового пожатия руку и вознамерился выставить его на посмешище, протащив по всему дансингу.

Знатная тогда случилась драка. Помнится, он амбалу руку едва не оторвал.

Теперь же он покорно поплелся за девушкой.

Они поднимались в абсолютно темном, без единой горящей лампочки, лифте. Когда поднялись, Вернигор сказала:

— Знаешь, я боялась, что когда лифт приедет, и двери распахнутся, то тебя внутри не окажется. Ты исчезнешь как призрак.

Когда она нажала на звонок, Олег почувствовал неожиданную робость.

— Может быть, в другой раз. Я неодет.

— Ты же не голый, — возразила она.

Дверь открыла миловидная женщина, чем-то неуловимо похожая на Вернигор.

— Ой, Светочка.

— Здравствуйте, тетя Оля, — поздоровалась Светлана. — Мы не опоздали?

Они прошли в прихожую, где женщина приветливо глянула на него.

— Ну-ка, представляй своего кавалера.

— Это наш знаменитый Шипилин собственной персоной.

— Тот самый? — всплеснула женщина руками. — Очень приятно. Ольга Сергеевна.

Олег был несказанно удивлен тем, что его скромная персона вызывает столь необоснованный интерес. Когда их пригласили в комнату, он слегка притормозил Вернигор за руку и шепотом спросил:

— Что ты там про меня наболтала?

— Сказала, что ты Фантомаса поймал, — засмеялась она.

В комнате, где их усадили рядышком на самое почетное место на диван, находился и отпрыск лет двенадцати, двоюродный брат Светы по имени Коля.

— А у вас пистолет есть? — сразу спросил Коля, за что удостоился укоризненного взгляда матери.

— Сейчас все будет готово, и за стол сядем, — сказала Ольга Сергеевна.

— Тетя Оля, это я виновата. Я думала, мы дольше добираться будем, а мы быстро дошли.

Олег не знал, что и думать. Он никак не мог решить, сердиться или нет на Светлану за ее выходку. Вообще-то, он считал, что это не совсем порядочно с ее стороны. Выходит, как если б он сам в гости напросился. А он и в столовой мог поесть. К тому же, Ольга Сергеевна, глянув на них, окончательно его добила, неожиданно заметив:

— А хорошая пара из вас получится.

Родственницы засмеялись одинаковым смехом.

— Мойте руки и на кухню, — шутливо приказала Ольга Сергеевна.

Когда она вышла, Олег тихо спросил у Светы:

— Может мне лучше слинять?

— Иди мой руки, Шипилин, — делая строгий вид, повторила она.

Провожать вызвался Коля. Когда Шипилин снял пиджак, мальчишка с восхищением узрел табельный пистолет в кобуре.

— Ух, ты, — вырвалось у него. — А вы Калмыка с этим пистолетом брали?

— А ты откуда знаешь?

— Тетя Света про вас все время рассказывает. Жалеет вас.

— Что???

— Говорит, что вы сирота. Приглядеть за вами некому.

— Запомни, Коля, сирота бывает в пять лет, но никак не в двадцать четыре. В двадцать четыре ты уже мужчина.

— А в 12 лет бывает сирота?

— А что такое?

— У меня папу убили.

В глазах пацаненка возникла взрослая грусть. Олег сразу оценил и отсутствие хозяина дома, и фотографию в рамочке, увидев которую сразу почувствовал неладное. Погладил пацаненка по голове, чувствуя, какая же хрупкая эта штука, вихрастая детская головка.

В коридоре он перехватил Свету с салатом в руке и, извинившись, спросил, что случилось с хозяином дома.

— Убит при Марше.

Имелся в виду Марш миротворцев, когда 309 колонн вошли и рассекли территорию России на сектора контроля.

— Он что был военным?

— Нет, инженер. Вышел к трассе с протестующим плакатом, а миротворцы стали стрелять из пулеметов. Ты, что не знал, что во время Марша погибло много людей? Только, пожалуйста, при тете ни слова, а то она опять плакать будет.

Они посидели на кухне, где давно не пивший Олег изрядно захмелел. Коля бегом носил ему из комнаты все новые рисунки, на которых преобладали киборги в космосе. Мальчишка бредил новой голливудской эпопеей.

Наконец, пришло время откланяться.

Когда они вышли на улицу, он хотел высказать ряд справедливых претензий, в частности касающихся того, что нельзя без предупреждения приглашать в гости, но все гневные слова вылетели у него из головы, когда она взяла его под руку и доверчиво прижалась.

— Проводишь меня, а то я хоть и в милиции работаю, изрядная трусиха.

Наверное, он действительно выпил лишнего, поэтому согласился.

Они поймали машину и поехали в новые квартала. Во время езды Олега окончательно развезло, и когда они прощались в подьезде, стены плясали вокруг него кадриль.

Он хотел пожать девушке руку, но та вдруг чмокнула его в щеку и, грустно спросив: «Ну почему ты такой, Шипилин?» умчалась на лифте.

Олег добрался до дома таким уставшим, каким не был даже во время институтского первенства по боксу. Так может утомить только общение с женщиной. Кому может и приятно, а ему все равно, что вагон разгрузить.

Он проснулся в пять утра, обнаружив себя вместо постели на кухне. Рука его сжимала кружку с давно остывшим чаем.

Он жадно допил ее, испытывая чувство, как если бы в горле до этого изрядно поработали наждаком, загасил свет и пошел спать.

До начала рабочего дня оставалось два часа.

Гюлли

Группа двигалась по утоптанной до крепости камня улочке, вплотную прижимаясь к дувалу. Впереди сержант Бакстер, за ним Кейбл, Канн, Карадайн, Стас. Фарклоу шел последним, слегка поотстав. Снайпер как всегда замыкал.

Улица была пустынна, но в Афганистане ни в чем нельзя быть уверенным. Особенно после предыдущей заварушки.

У одной из наиболее убогих саманок сидел белый как лунь старик. Так как переводчика теперь у них не было, за такового выступил Стас.

— Как называется ваш кишлак? — спросил он.

— Мой кишлак не имеет названия, — ответил старик. — Что название? Ничто, туфрак.

— Отсюда далеко до Ашамлыка?

— Этого тебе никто не скажет. Ни один кишлак в Ниджрау не носит названий.

— Может, тогда ты скажешь, как мне найти человека по имени Гюлли?

— Никогда не слышал этого имени. А кто это? — старик хитро глянул на него. — Твой брат?

— Ты очень догадлив, — пробормотал Стас, усаживаясь рядом с ним. — Нам нужен проводник.

— Мы никуда не уходим из кишлака. У нас и тут еды хватает.

— Где же вы пасете свои отары? Тоже в кишлаке?

— Почему в кишлаке? В горах.

— В таком случае, ты может, знаешь, где находится Плачущее ущелье?

Старик сделал попытку резко встать, но Стас удержал его, ласково обняв за плечи.

— Я помогу тебе ответить, — доверительно сказал он. — Ты конечно никогда не слышал о таком месте. Ведь, верно?

— Ничего не знаю, клянусь!

— Врешь! — убежденно произнес Стас по-русски, употребив к тому же гораздо более емкий глагол, но старик понял и весь затрясся. — Не бойся, я тебе ничего не сделаю. Я могу остановиться у тебя на ночь?

— Я бы с удовольствием приютил тебя, но дом мой мал, к тому же у меня живут пятеро моих сыновей со своими семьями, но если ты пройдешь дальше по этой улице, то увидишь дом с серыми стенами, хозяин его Нуга Гирей даст тебе ночлег.

— Что-то не похоже на обычное восточное гостеприимство, — заметил Стас. — Но и на том спасибо.

Оставив в покое дедка, пошли дальше. По пути миновали площадь с одинокой чинарой и двумя молчаливыми женщинами в паранджах, надраивающими большой чугунный котел.

Дом из серой глины увидели издалека. За покосившейся калиткой хмурая женщина, занятая стиркой в помятом медном тазу, посмотрела на нежданных гостей бессмысленным взглядом.

— Хозяин дома? — спросил Стас, но женщина не ответила.

На голос со скрипом открылась дверь в мазанку. На пороге стоял, как понял Стас, сам Нуга Гирей. Пузатый добродушный мужчина. Стас поздоровался и попросился переночевать, пообещав расплатиться долларами. Карадайн платит!

Мужичок оживился, залопотал. Крикнул жене, чтобы готовила чай.

— Нам бы умыться.

Продолжая радушно лопотать и прижимать к пухлым грудям ладошки, Гирей подвел путников к одинокой деревяшке, торчащей посредине пыльного двора, с висящим на крючке кумганом с узким горлом, полным ледяной воды.

Стас умывался последним, когда американцы уже скрылись в мазанке. Освободившись от амуниции, он разделся по пояс и повернулся к Гирею, намереваясь попросить его полить, но тот куда-то исчез, а вместо него стояла и улыбалась ослепительной улыбкой девчушка лет пятнадцати, с черными волосами, заплетенными в тысячу косичек, со сросшимися круто изогнутыми бровями. Ему и раньше случалось встречать обалденно красивых афганок.

На девушке было надето цветное шелковое платье и цветные же штанишки, короткие и открывающие по-женски гладкие лодыжки.

— Тебя как зовут? — спросил Стас.

— Лейза.

— А у меня такие же брови как у тебя, — он провел пальцем у себя.

В ответ она схватила его руку и провела его пальцем уже у себя. Прикосновение о колкие и одновременно нежные девичьи волоски стало самым сексуальным за всю прожитую Стасом жизнь. Даже если б Лейза запустила ему руку в штаны, он не получил бы большего удовольствия.

По восточным меркам девушка была вполне взрослой и могла быть замужем года три.

— Полей воды, — попросил Стас.

Некоторое время он шумно плескался и ухал. «Однако вода не успела даже нагреться», — заметил он и, не одеваясь, кинулся в дом.

Американцы вместе с Гиреем сидели на кошме. Чай был налит в огромные пиалы. Дэвид как раз подносил ее ко рту. Стас успел ее выбить.

— Ты что, сдурел? — возмутился тот.

— Я не хотел, чтобы вы пили без меня! — произнес Стас, уподобляясь Атосу из «Трех мушкетеров».

— Потрудитесь объясниться, мистер, — прорычал Карадайн.

Более вероятно, что он произнес нечто другое. Например, какого хрена! Но Стас «услышал» именно так.

— Нас ждали, — коротко пояснил он. — Воду специально принесли из арыка. Дедка подсадили. Даже те две бабы у чинары, чтобы мы не дай бог, мимо не прошли. И бабы ли это? Правда, Гирей?

— Я не понимаю о чем ты, шурави? — выдавил Гирей.

— А откуда ты знаешь, что я шурави?

— Это правда? — Карадайн повернулся к Гирею.

— Клянусь Аллахом, ни о чем таком я не думал! — горячо заверил Гирей. — Вы мои гости! Вам нечего опасаться, Аллахом клянусь! Могу на Коране поклясться!

— Он Аллахом поклялся! — неуверенно возразил Дэвид.

— Тогда наливай и пей, — милостливо разрешил Стас.

— Слушайте, мистер, — побагровел офицер.

Однако Стас продолжил:

— Что же ты не пьешь, Дэвид?

— Я заразился паранойей от тебя, — парировал тот. — Теперь мне тоже повсюду мерещатся враги.

— Это не паранойя, — возразил Стас спокойным тоном, будто ведя беседу в парке. — Дело в том, мой дорогой американский друг, что клятва именем Аллаха, хоть на священном Коране, данная неверным, клятвой не считается! Я понимаю, вам этого в Вест-Пойнте не преподавали.

Все-таки офицерские погоны просто так не дают, как успел Карадайн подсечь метнувшегося в сторону Гирея, одному богу известно.

— Так он на самом деле нас всех чуть не отравил, сука! — заорал Дэвид. — Фак твою мать! Дайте мне его!

Бакстер и Канн держали афганца, а Дэвид поднес к нему одну из пиал, еще чудом не разлившихся в потасовке.

— Аллах вас всех покарает! Вы все мертвецы! — рычал Гирей, отворачивая голову от подносимой отравы.

Стас вторично за короткий период выбил пиалу.

— Нет, ты точно сдурел, Длинный! — возмутился Дэвид. — Больше яду не осталось.

— Он еще не сказал, где Гюлли.

— Думаешь, скажет? — Бакстер с сомнением посмотрел на плюющегося пленника.

— Скажет, — ответил Карадайн.

Стас пошел одеваться. Почувствовав движение за спиной, обернулся.

— Лейза? Ты почему не убежала?

Она молча смотрела на него. У Стаса возникло странное чувство стыда, что она видит его соски.

— Чего уставилась? Женщине не подобает так смотреть.

— Ты хитрый, шурави. Тебя не убьют. А друзей твоих убьют всех.

Из палатки донесся крик.

— Уходи, тебе здесь делать нечего?

— А тебе?

— Что делать, я на это подписался. Судьба у меня всю жизнь по этим пескам мотаться, как Сухову. Давай чеши!

Он хлопнул в ладоши, девочка прыснула, только щиколотки замелькали. Только они и открыты, а как сексуально.

Вернувшись в мазанку, он застал Гирея сидящим на земле, а американцы стояли над ним. Карадайн успел вколоть ему сыворотку, но Гирей молчал. Это было мало того, что странно. Это было невозможно. После такого укола люди болтают без умолку. А этот молчал. Партизан.

— Можно сделать еще укол, но он тогда умрет, — сказал Карадайн. — Похоже на антиблокаду, но мне с таким сталкиваться еще не приходилось.

— Скажешь, где Гюлли? — Дэвид склонился над пленником. — Он не скажет.

— Скажет.

Все посмотрели на Стаса.

— Это интересно, мистер, — произнес офицер. — Только желательно действовать быстрее, не нравится мне гостеприимство этого кишлака.

— Куда тащить? — деловито поинтересовался Дэвид.

— Он хороший, он сам пойдет.

Что за день такой? Одни цитаты. Подумал Стас.

Он помог Гирею подняться и дальше тот на самом деле пошел сам.

— Очень тяжело будет внушить страх человеку, который ничего не боится, — заметил офицер. — Если пытки, то я против. Во-первых, это бесполезно.

— Нет, — коротко ответил Стас.

— Без пыток? И он скажет все? Ставлю все, что угодно.

— Автомат! Вы дадите мне автомат!

Они подошли к площади с одинокой чинарой. Женщины уже отдраили котел и даже поставили на огонь.

— Шурпа закипает, — прошептал Канн.

— Стейси, ты же не палач! — Дэвид схватил его за руку, Стас оттолкнул.

— Нужна веревка!

Американцы застыли, и только Фарклоу достал из рюкзака моток прочного нейлонового шнура.

— Котел маленький, можно будет привязать за ноги и башкой его туда опустить.

Стас промолчал.

Приняв это за согласие, снайпер сначала застегнул руки пленника за спиной пластиковыми наручниками, затем, приладив к его ногам веревку, закинул другой конец за сук и подвесил Гирея над котлом.

— Начинаю травить.

Громко молясь, Гирей начал вползать головой в бурлящее варево.

— Остановись! — велел Стас.

— Зачем? Все равно этот ублюдок ничего не скажет.

— Скажет. Опусти его на землю.

Снайпер глянул на офицера, и дождался от него едва приметного знака. Стас не понял какого и долгую секунду не был уверен, куда он опустит свою жертву, наземь или в «шурпу».

Гирей с быстротой молнии скользнул вниз и с глухим стуком упал на землю.

Стас спросил:

— Он кричит и молится. Вы, верно, думает, что от страха?

— А от чего же еще? — сказал Дэвид, выглядевший довольно бледно. — Я бы боялся. Ну, ты и зверюга, Длинный.

— Я заметил, что когда ты относишься ко мне нормально, то называешь Стейси, а когда херово как сейчас, то Длинный. Но не в этом суть. Гирей хочет, чтобы считали, что он боится. На самом деле он радуется! Молитвы читаешь, думаешь, Аллах заберет в рай? Смерть от руки кафира почетна, и погибший отправляется туда прямиком. Так ведь? Так.

— Какая разница, кто куда отправится? Прекрати! — тихо сказал Канн.

— Не скажи, для него большая. Уже через минуту он бы разгуливал по райским кущам, а сладкоголосые пэри ласкали бы его вечно, — Стас сделал паузу и жестко добавил. — Нет, дорогой Гирей. Дорога тебе прямиком в ад! Ты обречен на вечные муки!

Гирей замер, перестав молиться.

— Что же ты остановился? — деланно удивился Стас. — Ты тоже заметил, что веревку привязали не там? Ну-ка ребята, накиньте ему петлю на шею! — так помогать ему никто не спешил, он сделал все сам, потом взялся за полученный веревочный ошейник и потряс, приговаривая. — Ну что, скотина, сейчас будешь говорить? Ты ведь знаешь, что удавленники в рай не попадают. Тамок тебя ждет. На веки вечные. Вешай его, Эдди!

Но не успел снайпер подойти, как Гирей каким-то чудом выскользнул из рук Стаса, опять напомнив Стасу о неизвестном ему способе борьбы, но, не имея возможности прорваться сквозь частокол обступивших его людей, он покатился по земле, раздирая щеки ногтями.

Карадайн прекратил это безобразие, опять схватив за шкирку и приложив как следует к горячему котлу.

— Где Гюлли?

Гирей отнял руки от лица и глухо проговорил:

— У меня дома в яме.

Как они не нашли ее, ведь практически на ней умывались. Когда скинули в сторону старый фанерный лист, сидящий на глубине трех метров толстый шарообразный сверкающий потной лысиной человек поднял голову на шум.

— Сержант Бакстер, предайте Стейси автомат! — рявкнул Карадайн, заставив всех вздрогнуть.

Шипилина хотят убить

Олег заявился к Снигиреву с утра. Эксперт разговаривал по телефону с начлабом, но все равно нашел время, чтобы, оторвав трубку от уха, бросить:

— Для вас есть очень интересные вещи. Очень. Подождите минутку, я только закончу с Нестеровым.

По всему чувствовалось, что Снигирев готов сообщить нечто важное. Он был радостно возбужден, на лице играл румянец, от избытка чувств эксперт даже подмигнул Олегу.

Закончив разговор, он не успел положить трубку, как раздался новый звонок.

— Что такое у них с утра? — недовольно пробормотал Снигирев. — Не дают поговорить. Сговорились что ли?

Когда он послушал, на лице возникло удивленное выражение.

— Вас, — сказал он, передавая трубку. — Какая-то женщина.

Олег взял трубку, и когда женщина заговорила, он поначалу решил, что это Светлана, но оказалось, Ольга Сергеевна.

— Нам надо встретиться, — сказала она.

Олег глянул на часы и профессионально отметил время. Пять минут девятого.

— Что случилось? — спросил он. — У вас все нормально?

— Ничего не случилось, но у меня к вам серьезный разговор. Мы не могли бы сейчас встретиться?

— Это не совсем удобно. У меня сейчас срочное дело. Нельзя ли перенести на вечер. Или нет. Давайте встретимся в обеденный перерыв, — Олег решил, что не уступит несмотря ни на что.

— Это касается Светы.

— Светы? — при упоминании этого имени вся неуступчивость Олега куда-то делась. — Приходите, я закажу вам пропуск.

— Я уже приехала. Вы не могли бы выйти на улицу? Это ненадолго, прошу вас.

— Хорошо, — Олег положил трубку. — Иван Иванович…

— Я все понял, — Снигирев скромно потупил глаза. — Шерше ля фам. Конечно, идите. Я потерплю полчасика, зато потом держитесь. Такого вы еще не слышали. Откуда у вас эта странная рукопись, дорогой мой?

— А что с ней?

— Идите, идите, еще успеем наговориться. У нас намечается долгий и чрезвычайно занимательный разговор.

Когда Шипилин вышел на улицу, и к нему подошла Ольга Сергеевна, он поначалу ее не узнал. Она изменилась разительно. Место вчерашней веселой хозяйки заняла серьезная одетая в строгий темный костюм женщина со скорбно поджатыми губами.

— Что с вами произошло? — спросил Олег.

— Со мной ничего. Я хотела поговорить с вами о Свете. Давайте немного отойдем, я не хочу, чтобы она увидела нас вместе и узнала о том, что я вам сейчас скажу.

— А что вы хотите мне сказать?

— Пожалуйста, не заводитесь, Олег. Я не хочу, что с самого начала разговор пошел в неправильном русле. Я желаю вам обоим только счастья. Дайте закурить.

Шипилин протянул пачку «Примы». Женщина глубоко, по-мужски, затянулась, при этом на лице разом обнажились незамеченные ранее Олегом морщины.

— Мне трудно говорить, но не сказать этого я позволить себе не могу. Я не спала всю ночь, обдумывая все те слова, что сейчас услышите вы.

Шипилин мысленно поторопил ее. Снигирев ждал его, и ему в любой момент могло надоесть это занятие, и он мог уйти по своим многочисленным делам. Ищи-свищи его потом. Олег кожей чувствовал, что тянуть с долготерпением эксперта нельзя. К тому же он совершенно не понимал, что хотела от него эта женщина, и ситуация начинала его тяготить.

— Света мне как дочь, — продолжала тем временем Ольга Сергеевна. — Так получилось, что Галя, ее мать, не смогла бросить службу, а я тогда не работала и взялась присмотреть за малышкой. Даже в больнице пришлось с ней полежать.

— Ольга Сергеевна, — взмолился Олег, — извините ради Бога, меня там люди ждут.

— Простите, простите, — словно опомнилась та. — Я не хотела вас задерживать. Я только хотела сказать вам, что Света, конечно, взрослая женщина, и сама может решать с кем ей встречаться, но я вас прошу, Олег, оставьте ее в покое.

— Почему? — опешил он.

«Такая красивая пара», — вспомнил он ее вчерашние слова и подытожил, что женщины непредсказуемы.

— Понимаете, это ее первая серьезная влюбленность. Она все уши прожужжала о вас, сплошные восторги. Я разбираюсь в людях и могу утверждать, что это не любовь, а что-то вроде обоготворения ученицами своего учителя. Это все преходяще, понимаете? Света сущий ребенок, она совершенно не разбирается ни в людях, ни в жизни, и я не хочу, чтобы она потом испытала горькое разочарование. Посудите сами, вы же взрослый человек, разве вы являетесь тем самым идеальным героем, которого она себе нафантазировала?

«Она все врет», — неожиданно понял Олег. Даже не понял, ощутил.

— А ведь это не основная причина, которая привела вас сюда? — резко спросил он.

— Почему вы так решили?

— Иначе вы не мучились бы всю ночь и не примчались сюда в восемь утра. Для подобных размышлений тема должна быть более серьезной, нежели мысли о влюбленности вашей племянницы. Ей уже за 20. Что у нее никого не было?

— И какая должна быть тема? — горько усмехнулась она.

— Например, собственная жизнь. Я знаю, вам трудно об этом говорить, но вы начали сами. Дело в том, что, потеряв мужа, вы возненавидели миротворцев, и теперь все, кто сотрудничает с ними, для вас предатели — так?

— А что если так? — спросила она с вызовом, он вызов спокойно принял.

— В таком случае, Ольга Сергеевна, должен вам заметить, что, придя ко мне, вы меньше всего думали о Свете, а если и думали, то не совсем лестно для нее. Сейчас я объясню почему. Во-первых: вы не доверяете своей любимой племяннице, считая ее не способной на серьезные чувства, или скажем испытания. Тем самым вы ставите ее гораздо ниже по жизненной шкале, нежели себя. Вы то сами достойно пережили обрушившуюся на вас катастрофу. Почему же тогда вы считаете, что Света слабее и глупее вас?

— Господи, откуда вы можете знать, что я пережила? — воскликнула она. — Я же чуть не тронулась. Даже сейчас, садясь за стол, я иногда По-привычке ставлю на стол лишний прибор.

— Простите, — повторил Олег.

Она с трудом успокоилась.

— Ничего, уже прошло. Раньше было невмоготу, а теперь я уже свыклась с мыслью о том, что буду всегда одна. Но я не хочу, чтобы мою судьбу повторила Света.

— В каком смысле? — опешил Шипилин.

— Люди продолжают гибнуть, Олег, вы должны об этом знать!

— Ольга Сергеевна, пожалуйста, тише!

— Извините. Вы знаете, сколько людей погибло у вас в Управлении с момента ввода миротворцев?

— Их убили бандиты!

— Которых так и не нашли! На самом деле убираются неугодные и недовольные!

Шипилин об этом никогда не думал, но сейчас прикинул, что потерь действительно многовато.

— Вы думаете, это миротворцы?

— Миротворцы, — она горестно усмехнулась.

Он заявил со всей решимостью:

— Я не сказал, что во-вторых.

— И что же?

— Меня не убьют.

Она остановилась, внимательно посмотрела на него, улыбка тронула ее губы, и она быстро поцеловала его в щеку.

— Вы на меня не обиделись? — спросила она.

— Помилуй бог, за что? Это вы меня простите за то, что вас чуть ли не эгоисткой назвал. Не знаю, как это у меня вырвалось.

— Совсем еще мальчик, — вновь улыбнулась она. — Ну что ж, живите своим умом. Проводите меня до остановки. А вас невозможно сбить с толку, потому что у вас железная логика. Миша точно такой был.

Олег проводил женщину на автобус, когда вернулся, у крыльца курил Гот. Обычно здесь было полно народу, но стоило выйти куратору, крыльцо одномоментно опустело.

— Вы опоздали на работу, мистер, — процедил американец.

— Я уже отметился в электронном турникете, — злорадно пояснил Шипилин.

Надо же, столько ругали железяку, такие деньги выкинули, а полезная вещь оказалась. Теперь пришить опоздание куратору не удастся. На память пришли строки инструкции:

«При многократном нарушении дисциплины, куда входят и опоздания, работник подлежит увольнению с постановкой на учет в штаб МС как неблагонадежный элемент».

— Пройдемте в кабинет, — без интонаций проговорил куратор.

— Мне к эксперту надо.

— Согласно инструкции вы должны беспрекословно выполнять указания куратора.

Надо же, какое сложное слово выучил. Беспрекословно.

— А к эксперту вы успеете, — ехидно усмехнулся Гот.

Пришлось подчиниться.

В кабинете куратора, несмотря на зиму молотил кондиционер, и воздух был ледяной, словно американец боялся испортиться. Насколько помнил Шипилин, во всех кабинетах миротворцев круглогодично и круглосуточно работали кондиционеры. Циркуляция воздуха снаружи была перекрыта, точно они не хотели дышать одним воздухом с аборигенами. Как выразился бы Шипилинский контингент: западло.

Гот ткнул Шипилину пальцем на стул, сам опустился в роскошное кожаное седалище по другую сторону черного, словно уголь стола с мерцающим айпотом в спящем режиме.

— Мы предлагаем вам сотрудничество, мистер.

— Я и так сотрудничаю. Бандитов ловлю.

— Не надо так шутить. Наш разговор записывается.

— Какие уж тут шутки? На днях была перестрелка, у нас даже машину прострелили.

— Хватит! — Гот хлопнул по столу раскрытой ладонью, даже айпот возмущенно мигнул и проснулся. — Вы вчера сильно провинились.

— А что вчера? — Шипилин сделал невинные глаза.

— Вы посягнули на миротворца!

— Не было этого!

В глазах у Гота мелькнуло злорадство. Обстановка ему жутко нравилась. Обычно, подчиненным это ничего хорошего не сулило.

— Прочитайте это!

Он толкнул к нему скрепленные стиплером листы. Да так ловко это проделал, что листы прокатились почти три метра. Шипилин думал, что такие трюки им только с пивными кружками удаются. Олег прочитал, и даже в ледяной атмосфере чужого кабинета ему сделалось невыносимо жарко.

На верху лежала объяснительная лейтенанта Карнаухова, в которой он описывает вчерашние события, причем, даже те, что произошли за двумя парами дверей от него, и которые он видеть никак не мог. Ведь в момент, когда Шипилин ударил Гота, они находились в лаборатории, а Карнаухов у себя в кабинете оперов.

Вот если бы Снигирев написал, тогда ясно. Шипилин полистал, но объяснительной эксперта, как ни странно не нашел. Ведь дед должен был самый первый его сдать. Неувязочка вышла. Вместо этого шли акты экспертизы, сделанной почему-то в Загоре, в штабе МС. Не ближний свет, в область мотаться. Снимки фингала на торсе куратора во всех немыслимых ракурсах. Да так много, что казалось, что это разные, и у куратора живого места на теле нет.

Шипилин с отвращением оттолкнул от себя листы.

— Как вы Карнаухова на это подписали? — вырвалось у него.

Нормальный парень был. Прав, Ольга Сергеевна, с ними со всеми что-то происходит.

— Он такой смешной. А когда волнуется, заикается еще сильнее. Мычал у меня в кабинете, рукой махал, я ему сказал: «Лучше напишите, мистер». Он и написал.

— Вам нравится унижать людей?

— Люди есть объект для работы.

Шипилин поймал себя на том, что сидит со сжатыми кулаками. Один раз он так сидел (еще в школе, в классе), а здоровяк Бугров трепал языком, трепал, издевался над ним. До тех пор, пока Шипилин не встал и без базара так врезал, что Бугров до самой доски катился, не хуже кураторских листов. До сих пор на вечер встречи выпускников не ходит, когда Олег там.

— Не переживайте так, мистер.

Куратор как заправский бармен метнул еще один испачканный лист.

«Договор о сотрудничестве.

Я, Шипилин О. И., обязуюсь сообщать представителям штаба МС НАТО о следующих событиях, происходящих в УВД г. Алги:

1. разговоры провокационного характера о миротворцах.

2. саботаж приказов чиновников из числа миротворцев.

3. наличие гомосексуалистов среди коллег.»

— Стучать на своих это понятно, но вот последний пункт вызывает вопросы. С какой целью вас это интересует? Хотите найти сексуального партнера.

Если Шипилин хотел вывести Гота из себя, это ему не удалось ни в коей мере. У куратора, словно у вампира, напившегося парной крови, было чудесное настроение.

— Сексуальная ориентация у меня традиционная, — ухмыльнулся он. — Так вы подписываете?

— Нет.

Гот не выглядел удивленным.

— А дам вам время до обеда. Вы сами ко мне придете. Или придут за вами. Посягательство на жизнь миротворца серьезное преступление.

— Расстреляете?

— Ну, зачем вы так? — Гот вытянул губы трубочкой, постучал пальчиками друг о дружку, падре. — Вашу судьбу решит суд.

— Или бандитский нож из-за угла.

— Что вы имели в виду? — Гот поддался к нему. — Можете повторить?

— А вы пленку перемотайте и послушайте.

Шипилин рывком отодвинул стул и пошел к двери. Куратор бросил ему в спину:

— Вы вернетесь, мистер, я это знаю точно.

Когда, наконец, после всех перипетий и спустя почти два часа позже срока, который запланировал, Шипилин попал в лабораторию, то застал в ней завлаба Нестерова.

— Где Снигирев?

— Увезли. Ты что ничего не знаешь?

— Что случилось?

— Сердечный приступ, — ответил врач.

— Он же на сердце никогда не жаловался.

— Это ничего еще не значит, — завлаб оглянулся и продолжил уже тише. — Ты что, действительно ничего не знаешь?

— Я был немного занят. А что я должен знать?

— Сам я не видел, к сожалению, но говорят, Гот на него наехал. Орал в голос, ногами топал, в лицо жвачку ему бросил. Ну, Иван Иваныч и не выдержал.

В комнате витал резкий запах медикаментов. По столу раскатились опустошенные ампулы из-под уколов, ватки со следами крови.

Остро припомнилась ехидная улыбка Гота, когда он говорил об эксперте, что тот не сможет его принять. Он уже тогда знал! Да что ж за нелюди такие. За океаном их в бочках выращивают, что ли как растения.

Шипилин опустился на корточки. То, что он искал, лежало на виду, облепленное пылью и волосами. Он взял его в руки.

Покидая лабораторию, он олицетворял собой ярость.

Гота он нашел на первом этаже разговаривающим со Светланой Вернигор. Куратор слыл любвеобильным и всегда усердно увивался возле девушек. Случались от него и залеты, тогда сотрудниц втихую увольняли. С миротворцами сориться себе дороже.

Приближаясь, Олег уловил последнюю фразу:

— Я хорошо отношусь к людям, Светочка, и также и думаю о них. По долгу службы забочусь об их духовном уровне. Это замечательный фильм, Светочка, вы должны его посмотреть. Билеты на сегодняшний вечер. Очень дорогие места, так называемые, для влюбленных.

Мяукая, Гот сделал попытку приобнять девушку, однако рука застряла где-то на полпути, и Олег молча вернул ее на место.

— В чем дело, мистер? — выразил недовольство Гот.

— Олег, что с тобой? — изменившись в лице, испуганно проговорила Света.

— Со мной ничего. Я хотел с куратором поговорить.

Гот понял его по-своему.

— Я же сказал, что вы вернетесь. Пройдемте в кабинет.

Он размашисто пошел вперед. Шипилин за ним. Следом увязалась и Вернигор.

— Олег, с тобой действительно все нормально? — спросила она уже в кабинете.

— Светочка, выйдите, пожалуйста. Нам надо делать бизнес, — Гот по-прежнему ничего не понимал.

Ну, взволнован немного человек, но эти аборигены вообще странные. Он в свое время такую же подписку в колледже давал, так даже не покраснел. Бизнес есть бизнес. Необразованная нация, одним словом.

Гот сел в свое огромное седалище, по пути ткнув пальцем на стул. Тот был один, но ничего, женщина постоит. Однако Шипилин, не останавливаясь, прошагал мимо стула и навис над куратором.

— Так говоришь, о людях ты заботишься? — спросил он. — Хотелось бы уточнить, о каких. И орать ты, оказывается, можешь. И старых людей запугивать. Где тебя этому учили? В твоем миротворческом корпусе? Что ж. Человека ты до реанимации довел, долг свой миротворческий выполнил. Может, тебе пора домой убираться? Гоу хоум? Я тебя сюда не звал.

Гот онемел от такой наглости, потом его прорвало. Он не кричал, он шипел.

— Вы отдаете себе отчет, мистер, что только что сейчас сказали? За одно это, вы можете надолго отправиться в тюрьму. Закон 7–8 о миротворцах!

— Ну, зачем же вы так превратно толкуете мои слова. Я всего лишь хотел вам помочь. Вы на свидание с девушкой идете, оказываете так сказать честь местным аборигенам, а как же свежее дыхание. Жвачку вы ведь одному старому варвару в лицо залепили. Это надо исправить.

Гот успел только что-то предостерегающе каркнуть. Каркуша нашелся.

Олег схватил левой рукой поперек челюсти, разжал. Гот дернулся, но видать слабо тренировался, а варвар был чересчур силен даже по местным меркам.

В другой руке у Олега оказался большой ком жвачки б.у. с прилипшими волосами и мелким мусором, и он вложил его куратору в пасть, после чего сжал Готу нос, намертво перекрывая доступ кислорода.

— Жуй, скотина, — велел он. — Глотай. Не то «скорую» тебе уже придется вызывать, но она тебе не поможет.

Гот, задыхаясь, зажевал быстро-быстро. Бегом вернувшаяся Светлана повисла у Олега на руках, и он был вынужден их разжать, но для Гота было уже поздно: жвачку он успел сожрать.

— Что ты наделал! — воскликнула Света. — Ты все испортил, Шипилин. Ты все испортил.

Гот выхватил из кармана сотовый.

— Ты поедешь военны турма! — боже, какой у него прорезался акцент.

Шипилин двинулся на него, Гот даже сделался меньше на своем седалище, скорее всего, частично уехал под стол.

Между ними встряла Вернигор. Толкая сжатыми кулачками в грудь Шипилина, она вытолкала его в дверь. Он видел только ее оглушенное горем лицо, потом дверь захлопнулась, и щелкнул замок.

Шипилин дернул за ручку с такой силой, что она едва не осталась у него в руках. Раздался предостерегающий окрик, его попытались оттащить. Вскоре на нем повисли трое, включая начальника отдела подполковника Зажарского. Подполковника Шипилин хорошо знал и уважал, и возможно только это предотвратило большую драку.

— С ума сошли, лейтенант? — вскричал Зажарский, но Шипилин неотрывно смотрел на запертую дверь, словно желая запомнить каждый узор филенчатой двери.

Он отвел Шипилина в его кабинет и оставил под присмотром двух коллег. Тот впал в ступор, никого не видел и не слышал. Перед глазами была лишь захлопнувшаяся дверь. Он сжимал и разжимал кулаки. В душе у него возникла пустота.

Когда Света вытолкнула Шипилина, она закрыла дверь на защелку. Теперь ее можно было отомкнуть только изнутри. Самое страшное, что она знала, зачем она так сделала и от охватившего ее ужаса на некоторое время, словно потеряла сознание. При этом она сохранила способность передвигаться с открытыми глазами, и даже села на стул, на который куратор указал пальцем.

Сам он не садился. Расхаживал по кабинету и сокрушился вслух.

— Как работать, Света? Нам очен тяжелоу. Нас не понимайт.

— Что будет с Олегом? — помертвевшими губами спросила она.

Гот принял сокрушенный вид.

— Я обязан сигнализироват. Один звонок энд Загора, и приедут милитари. Военный.

— Не надо никуда звонить, — тихо попросила она.

— Это от меня не зависит.

— Я для вас все сделаю.

Она думала, что он кинется на нее после этих слов. Многое она слышала от подружек про этого жеребца. Но он метнулся в сторону, плюхнулся в кресло, задрав ноги.

— Все? — деловито уточнил он.

Снова вскочил. Порывисто подошел, положил ладонь ей на затылок, погладил. Он специально встал так, чтобы ширинка оказалась напротив ее лица. Сильный запах отдушки перебил шлейф застарелой мочевины.

— Ты ошен красивый вумен.

В голове у нее словно в вакууме переваливались совершенно неадекватные ситуации мысли. Она подумала, почему вдруг у него прорезался этот дикий акцент. Ведь он всегда говорил довольно чисто, и всегда кичился этим.

Продолжая гладить ее, куратор уставился задумчивым взглядом в окно, а другой рукой расстегивал ширинку.

— Ошен-ошен велл!

Она отпихнула его и встала.

— Я так не могу!

— Тогда я звонить Загора!

— Я не об этом. Надо сначала сходить в ресторан, ну должна быть прелюдия!

Куратор глянул на вялый член. Эрекции не было.

— Прелюдия, окэй! — сказал он. — Мы не животный, мы цивиль раса!

Шипилин подумал, что, пожалуй, самое плохое за сегодня с ним уже произошло.

Но он был неправ.

День, не задавшись с самого начала, не задался и дальше.

Когда Олег позвонил в больницу, намереваясь узнать о самочувствии Снигирева, с больным разговаривать ему запретили, тот находился в реанимации.

Весь день Олега донимали звонки. Звонили нынешние и бывшие коллеги. Слухи о скандале дошли до начальника УВД.

— Большую вы глупость совершили, лейтенант, — пророкотал в трубке начальствующий рык. — Если Гот оформит официальный запрос на твою выдачу, мы должны будет передать тебя миротворцам.

— Да я все понимаю.

— Ничего ты не понимаешь, пацан. Они же тебя в Загору, на опорную базу повезут! — и начальник так шмякнул своей трубкой, что наверняка расколол.

К концу рабочего дня он был выжат словно лимон. Когда пришел наконец черед идти домой, он вышел на крыльцо управления, закурил и не почувствовал вкуса сигареты. Вторая пачка за день.

Днем он пытался дозвониться до Вернигор, но она не захотела с ним разговаривать. Шипилин остро чувствовал вину перед ней.

Он видел, как Гот под ручку со Светой сели в «Форд» куратора и отъехали.

Олег отшвырнул сигаретину и направился к остановке.

На остановке было много народа, и Олег встал чуть в стороне. Погода портилась на глазах, небо потемнело от снеговых туч, стала накрапывать ледяная крупка.

Олег поднял воротник куртки и вместе с другими, оставшимися за пределами остановки, запоздало двинулся под защиту крыши.

Народу набилось как сельди в банку.

Олег упирался что есть сил, но набежавшая толпа сдвинула даже его, притиснув к прозрачной перегородке.

В этот момент все и произошло.

И как Олег углядел киллера? То ли прочел что-то в глазах окружающих, то ли сработало чисто милицейское чутье. Обернулся и увидел сквозь прозрачный пластик, как стоящий снаружи мужчина довольно отталкивающей наружности, лицо все в прыщах, поднял и уставил на него пистолет.

Единственной его ошибкой стало то, что киллер подошел слишком близко. Шипилин дал ему с правой прямо через перегородку. Задел то ли руку, то ли оружие, но прицел сбил. В ту же секунду Олег вышел сквозь перегородку сам.

В это трудно было поверить, потому что пластик делали в России, то есть с расчетом на то, что его будут пробовать разбить ломом. Однако Шипилин прошел через бронированный пластик, как если бы он был не прочнее папиросной бумаги.

Не мешкая, он обрушил на противника удар в корпус. Видно тот был в бронежилете, и ощущение последовало такое, как если бы Шипилин угодил рукой в дверную ручку. Однако удар был такой силы, что киллера буквально смело.

Повалившись, киллер успел поднять пистолет. Выстрел и страшный удар ногой, сломавший бандиту руку, слились воедино. Пуля, пролетевшая в опасной близости, отозвалась колоколами в голове у Шипилина, с задетого уха брызнула кровь.

Не обращая внимания на хлещущую кровь, Шипилин наступил бандиту на искалеченную руку и крикнул:

— Кто тебя нанял? Говори! Убью!

После чего достал табельный пистолет и выстрелил ему в ухо. Когда брызнула кровь, он подумал, что слегка промахнулся, и действительно угробил. Но нет. Башка была цела. А так получилось: ухо за ухо.

— Не убивай, я все скажу! Мы зовем его американец, — в ужасе затараторил несостоявшийся киллер. — Он у вас где-то в ментовке работает.

— И часто он вам звонит? Многих ты уже положил?

— Век свободы не видать, в первый раз подписался!

— Так я тебе и поверил.

Шипилин вздернул бандита на ноги и с хрустом надел на него наручники.

11

«Американский союз за равенство прав мужчин и женщин сообщает, что его борьба увенчалась успехом. Теперь пенсионный возраст женщин России будет равен мужскому и составит 70 лет».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Пробуждение зверя

Иван Иванович Снигирев умирал.

Эксперт лежал голый, укрытый лишь простынью, в отдельной палате, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких. В эту палату помещали только крайне тяжелых больных, практически, без надежды на то, что они выйдут из комы.

Посетителей к нему не пускали, да и не было желающих глядеть на столь явное приближение смерти. Лишь однажды к нему провели жену, маленькую седую женщину, и некоторое время она смотрела на умирающего сквозь герметичную прозрачную перегородку.

Супруг казался спокойным, даже счастливым, приобретя невиданную для него степенность. Дело в том, что, дожив до преклонных лет, он все еще оставался мальчишкой, увлекающимся, особо не разбиравшимся ни в одежде, ни в прическах, ни в людях, ходившего с вечно торчащими вихрами, только седыми. Теперь же он лежал солидно и уверенно, словно показывая своим видом, что игрушки закончились, как и его земной путь.

Знали бы вы, люди, что творилось перед его внутренним взором. Ни одному смертному это не дано.

Поначалу умирать было больно.

Эксперта словно тащили сквозь узкую горловину со стенами из битого стекла. Многочисленные раны покрыли его тело, и Снигирев истек кровью.

Как ни странно, но после этого стало легко. Эксперт сделался невесомым и неосязаемым. Поднеся руку к лицу, он не увидел ее. Теперь у него не было бренного тела, и никто не мог ему помешать размышлять.

Утверждается, что перед смертью перед взором человека проходит вся его жизнь, теперь Снигирев убедился, что это не так.

В памяти возник только вчерашний вечер, как будто кто-то решил, что именно тогда произошло наиболее важное событие, достойное упоминания в этот неотвратимый для каждого момент.

Снигирев вспомнил, как, придя, домой после работы, когда еще был жив (как смешно это звучит, он бы даже посмеялся, если б у него было чем), он забрал странное письмо, что дал ему молодой оперативник, и поднялся к соседу с шестого этажа.

Сосед у него был замечательный, умница, профессор Гарри Эгонович Сенинг из филиала планового, из обрусевших немцев. Это был крупный мужчина с обширной лысиной, своей округлостью и всегдашней веселостью напоминающий сказочного эльфа с берегов Рейна.

Снигирев познакомился с ним недавно и обращался к нему чрезвычайно редко и только по очень важным вопросам. Само же знакомство случилось по инициативе Сенинга, когда на профессора наехали отморозки из банды Калмыка и поставили на счетчик.

У эксперта двое бывших однокурсников служили в РУБОПЕ, и они по-быстрому отвадили кредиторов. Сенинг с благодарностью потом признался, когда они хорошо посидели в ресторане, что совсем опустил руки и уже готов был покончить с собой.

Снигирев лишь кивнул, припоминая сквозь винный туман, что речь шла о сумме поистине астрономической. Профессор был далеко не прост. Имеет целый парк шикарных иномарок, трехэтажный коттедж в Приморском, где даже голая земля стоит сотни тысяч долларов, в отпуск ездит исключительно зимой, приезжая с таким ярким загаром, который и не во всякое лето получишь.

Ничего удивительного. В последнее время много появилось такого люду, занятого на таинственных невнятных должностях, но живущих на широкую ногу даже по европейским нормам. К этому уже привыкли, и никто не спрашивал, кто же они на самом деле.

Что же касается Сенинга, то Снигирев допускал, что профессор давно наплевал на свой зачахший институт и вполне мог работать на солидную фирму, имеющую прямой выход на зарубеж. Миротворцы успешно крышевали подобного рода предприятия, а натовские генералы делали целые состояния.

Голова у мужика золотая. Сам все время посмеивается и советы вроде дает, шутя, но проблему высвечивает словно рентгеном, видя всю подноготную даже в, казалось бы, благородных поступках, и от этого немного циник, но это болезнь всех умных людей. К тому же он циник, не радующийся своим едким наблюдениям, а казалось бы удивляющийся им и даже возмущающийся.

В этом месте в видениях эксперта наметились некоторые различия по сравнению с действительными событиями, случившимися вчера.

Сенинг взял манускрипт, внимательно рассмотрел на свет, осторожно помял, поднес к своему миниатюрному розовому носику.

— Раритет, — уверенно заявил он. — Хлопок, вручную обработанный специальным образом. Видите неоднородность цвета? Слюной пропитано человеческой. Была такая манера в недалеком прошлом, рабов заставляли жевать стебли хлопка, пережевывая их в однородную массу. Больше сказать не могу, не специалист.

Не хрена себе, не специалист, подумал эксперт. С ходу определил.

— Возраст манускрипта не можете определить, хотя бы приблизительно?

— А на ваш взгляд, когда он мог быть изготовлен? — хитро прищурился профессор.

Снигирев еще раз глянул на документ и сказал:

— Средние века. Восемнадцатый век.

— Умно, — кивнул Сенинг. — Но неверно.

— Почему?

— Вы шли от неверной предпосылки. Вы ведь на дату в конце посмотрели — тысяча четырехсотый год. Это по лунному календарю, к которому, чтобы получить юлианский, надо приплюсовать еще три столетия. Но все ваши умозаключения относятся к тексту, бумага же была изготовлена гораздо раньше.

— На сколько?

— Бумага, вернее материал, так как древесиной здесь и не пахнет, так вот этот материал гораздо примитивнее текста, то есть он изготовлен примерно на пару тысячелетий раньше.

— Две тысячи лет! — воскликнул эксперт. — Не может быть.

— Четвертый век до нашей эры. А может, 300–350 лет до того как, — профессор тут же возразил сам себе. — Нелогично получается. Зачем и самое главное, где хранить чистые листы такую уйму времени? В тайниках? Что у них в 18 веке напряженка была с бумагой? Нонсенс.

Он подошел к модулю, включающему в себя компьютер, сканер и высокоскоростной оптический порт с доступом во всемирную сеть. После нажатия кнопки верхняя часть модуля легко приподнялась. Профессор аккуратно уложил на стеклянное ложе раритет и нажал кнопку. Крышка плавно опустилась. В щель заструился зеленый свет, аппарат не замедлил загудеть.

Полученные данные профессор тут же отправил по электронной почте в институт.

— У меня самые мощные компьютеры в России, — похвалился он. — Такие стоят только на Интернет — серверах.

Здесь память эксперта сделала еще один поворот, вернувшись к действительно произошедшим событиям, потому что когда Сенинг продолжил колдовать с компьютером, то на дисплее возникла медленно вращающаяся копия манускрипта в проекции 3D. По краю экрана заструились цифры.

Компьютер пытался читать текст во всех направлениях в поисках возможного шифрованного сообщения.

Снигирев помнил следующие слова профессора и сыграл на опережение, сказав:

— Смотрите, края манускрипта как неровно обрезаны. Я бы ввел в анализ еще и геометрические параметры листа. Может быть, это тоже имеет какое-то значение.

И неожиданно столкнулся с хитрющим взглядом профессора, словно говорящего: «Ну-ну, чем ты еще хочешь удивить, используя свою память о вчерашнем дне?» У Снигирева даже сложилось мнение на грани уверенности, что Сенинг махнет рукой и скажет:

— Да брось ты, мы же оба знаем, что это все уже было вчера. Просто над нами кто-то проводит свой не слишком тактичный эксперимент. Почему не тактичный? Потому что над умирающими не шутят.

Но вместо этого Сенинг согласился с ним:

— Возможно. Обратите внимание еще на одну закономерность. Написание слов на каждой строке разное. Ширина и высота букв, даже интервалы. Все меняется от строки к строке и подчиняется некоему ритмическому закону.

Снигирев промолчал, но прекрасно сознавал, что профессор говорит правду, и последующий анализ это только подтвердит. Край листа, вроде неровно обрезанный, на самом деле следовал строгим математическим законам, и с помощью длиннющих формул, что спустя какое-то время выдаст компьютер, они будут привязаны к начертанным символам.

— Я вот о чем подумал, — размышлял профессор, проанализировав полученные данные. — Если написание слов и край листа подчиняется общим законам, то можно попробовать сгладить края и посмотреть, что получится с текстом.

— С какой целью?

— В таком случае можно будет установить, когда произошло деформирование листа. До написания на нем текста или после.

После внесенной коррекции символы ощутимо видоизменились, исчез ряд лакун, но все равно оставались легкочитаемы.

— Боковые грани мы учли, займемся верхним и нижним, — возбуждено потер профессор руками. — Чувствую, что мы на верном пути.

По картинке прокатилась еще одна волна, оставляя после себя почти полную абракадабру, в которой даже компьютер, бегло знающий древнеарабский, мало, что смог разобрать.

— Откровенно говоря, я ожидал большего, — сокрушенно заметил Сенинг.

— Вы забыли про еще одну составляющую, — проговорил Снигирев, слова дались с неожиданным трудом, словно он говорил, опустив голову в воду. — Толщина бумаги. Она неодинакова.

— Точно! — воскликнул Сенинг. — Интеграл по толщине! Правильнее будет сказано, по высоте.

Пальцы профессора вновь забегали по клавиатуре. Процессор загудел от нагрузки, и по экрану пошла третья, последняя волна. То, что она последняя стало ясно, когда в тексте остались одни прямые.

— Передайте своему Шипилину, — скрипучим голосом произнес Сенинг, — что он напрасно ищет своего корреспондента. Эти письма никто не писал. Эти письма вообще не были никогда написаны. Они были смоделированы.

Эксперт решил сыграть ва-банк.

— Уважаемый Гарри Эгонович, а откуда вам известно про Шипилина? — спросил он. — Этой фамилии я вам не называл. И почему, интересно мне знать, вы называете рукопись письмами?

— Да никакая это не рукопись! — раздраженно воскликнул Сенинг. — Это Послание. Неужели непонятно?

— Непонятно. С чего вы так решили? Вы знаете древнеарабский?

— Он знает, — Сенинг ткнул в компьютер.

— Шипилин сказал мне, что это рукопись легенды о Проклятой долине.

— Для Послания выбрана форма, наиболее понятная людям. Кто же виноват, что они настолько тупы, что больше до них ничего не доходит?

— А что вы себя к людям уже не относите? — издевательски уточнил Снигирев.

— Иван Иванович, бросьте придираться к словам, — махнул рукой профессор. — Не суть важно. Вас должно больше волновать, что Послание послано, благополучно получено и забыто на века. Люди на него благополучно наплевали, как и на все в этом чрезвычайно запущенном мире.

— А что мы, по-вашему, должны были делать? — опешил Снигирев от такого напора.

— Думать, Иван Иванович. Ду-мать. А то привыкли по любому поводу глотки рвать. Видите ли, государство создано для подавления нищих богатыми. Ни хрена подобного! Убери милицию на один день и скажи, что никого ни за что наказывать не будут, да вы же за двадцать четыре часа все тут разнесете и грызть друг дружку будете. Вы же государство создали для защиты от самих себя. Ходите в цивильных пиджаках, как культурный человек помогаете бабке дорогу перейти, а потом приходите на аэродром, садитесь на бомбовоз и таких же бабок сотнями накрываете. Вы же, как были зверьми, так ими и остались.

— Что это вы так на людей обижены?

— Я констатирую факты. Человечество не доросло до того, чтобы себя спасти. Вы и государство создали, чтобы отгородиться от всего непонятного и поэтому пугающего. Вы не готовы к тому, чтобы воспринимать некоторые вещи такими, какие они есть.

— Например, какие?

— Например, собственную сущность. Свою животную сущность.

— Человек это коллективное животное. Это еще Карл Маркс говорил.

— Доннер веттер! Опять двадцать пять!

Профессор сел за компьютер и отправил полученные данные по электронной почте.

— Полученные нами данные это предел для моей домашней лаборатории. В институте больше наколдуют.

— Как думаете, кто, как вы сказали, смоделировал это Послание?

— Кто бы это ни был, мы находимся с ним в равном положении. Мы представления не имеем, кто он или что он. Он точно также ничего не знает о нас. В противном случае, он не пытался бы достучаться до нас столь изощренным способом.

Некоторое время Снигирев переваривал услышанное, потом произнес:

— Сказочник вы, Гарри Эгонович. Ранее за вами не наблюдалось подобного грешка.

— Мы редко говорили на уровне душ.

— Вы хотите сказать, по душам? — похолодел Снигирев, вспомнив по свое теперешнее плачевное состояние.

— Называйте, как хотите. Кто он или что оно, мы не знаем, но он пытается нас предупредить. Не зная наших способов кодировки, он сделал информативной саму форму документа.

— Раз он был такой продвинутый, что ж он рабов заставил хлопок жевать?

— Пути господа неисповедимы.

— Еще можно сказать, что тайна сия велика есть, — поддел Снигирев.

В это время тренькнул сигнал прибывшей почты. Чтобы не читать с экрана, Сенинг отправил сообщение на принтер, тот ожил и выплюнул отпечатанный лист.

Профессор быстро прочитал (однако, вчера он читал дольше) и сунул лист Снигиреву. Полученный текст больше напоминал заклинание.

— Дух и оболочка разъединены. Когда дух спит, есть Носитель. Когда Носитель убил тело, духу не вернуться.

— И это тоже было на том же листе? — не поверил Снигирев. — Удивительно.

— Это как раз неудивительно. Вы что шифровок никогда не читали?

— Не приходилось.

— Там еще куча всяких смыслов. В институте сейчас работают над этим. Но эти слова проходят рефреном.

— Какой-то криминал. Кто-то кого-то убил.

— Тело убили, а дух остался. И знаете где?

— В Проклятой долине Хаваа!

— Точно! Кстати, насчет бумаги мы тоже узнали.

Бумагу изготовили умельцы из войска Македонского в 330 году до нашей эры. В это время македонцы покорили Центральную Азию. Фактически это произошло после знаменитой битвы при Гавгамелах 1 октября 331 года до нашей эры между войсками Александра Македонского и персидской армией Дария III. Кстати в персидской армии помимо персов были солдаты из Бактрии и Согдиана — потомки нынешних афганцев.

— Ну и что?

— А то, что Бактрия и Согдиана была у ног Александра Македонского. Именно он основал Александрию Арохозийскую (нынешний Кандагар), чтобы утвердить свое господство на этих территориях. По его приказу 10 тысяч македонских воинов женились на афганках.

До сих пор в деревнях Памира, на севере Афганистана с гордостью показывают светлолицых детей с зелеными глазами, в жилах которых течет кровь солдат Александра Македонского. И в горном Пакистане встречаются светлолицые местные жители.

Однако не сразу гордые воины Согдиана и Бактрии подчинились новому владыке. Из равнин после первого похода Александра они ушли в горы, откуда продолжали сопротивление. Об этом говорят и горные фортификационные сооружения, которым около 2330 лет. Александр громил их, оставляя везде идолов Греко-буддийской религии, которую пытался насадить.

Александр сделал своих солдат скалолазами. Я думаю, что именно во время штурмов горных цитаделей, Александр и попал в долину Хаваа. И его люди оставили там часть снаряжения и бумаги. И именно ему мы должны быть благодарны, что сейчас держим этот лист в руках.

— Вполне реалистичное объяснение.

— Реалистичное? — Сенинг глянул на него из бровей. — А вас не напрягает, что македонцы позорно бежали их Хаваа, бросив все снаряжение, а сам Александр почти сразу скончался. И произошло это 13 июня 323 года до нашей эры.

— Это как-то связано с нашим документом?

— Кто знает. Тело мертво, а духу некуда вернуться. Доброта кончается там, где задевают твои личные интересы. Это сказал не я.

В этот момент события окончательно пошли в разрез с реально произошедшими накануне событиями.

За дверью на лестничную площадку кто-то поскребся, а потом вдруг тихо и горестно заплакал.

Хотя звук был совсем не угрожающий, а скорее даже жалостный, лицо Сенинга исказила маска невыносимого ужаса, и профессор, натыкаясь спиной на мебель, стал пятиться от двери.

— Прячься, это Носители!

Сильный удар сорвал дверь с одной петли, на долгую секунду она провисла на нижней опоре, потом плашмя упала внутрь квартиры, и в комнату ворвался торжествующий вой.

Медсестра протянула врачу моток энцефалограммы и сказала:

— Перед самой смертью мозг проявил невиданную активность. Видите эти пики?

— Теперь уже все равно. Гипоксия уже всю подкорку сьела, — махнул рукой реаниматор и задернул тело простыней.

Объект специального назначения

Продвижение давалось тяжело. Постоянно работающий вентилятор не успевал охлаждать перегретый двигатель.

Дорога петляла меж нависающих круч, то, ныряя в низину, то, взмывая вверх. Перепады встречались большей частью небольшие, но попадались и такие, что «Хамви» полз вверх почти вертикально.

Настроение у людей было тревожное. Тут и там в «зеленке» словно скелеты мелькали остовы брошенных разукомплектованных грузовиков, автоцистерн, танков с сорванными башнями, с распущенными по земле траками, бронетранспортеров с разорванными почерневшими бортами.

Техника вросла глубоко в землю остатками сгнивших от времени колес и гусениц, и казалось, что машины прорастают из земли диковатыми железными бутонами.

Наметанным взглядом Стас определил, что в свое время советские военачальники и афганские моджахеды превратили это место в настоящую бойню. Саланг-2.

Духи охотились за колоннами, вертушки охотились за духами. Адская круговерть.

А потом зеленка внезапно кончилась. Не стало видно и подбитой техники. Вместо нее по обеим сторонам дороги не менее чем на сто метров потянулась обугленная земля.

Похоже на приказ сто один за подписью генерала Данюка. Кишлаки, расположенные к дорогам ближе расстояния прямого выстрела, должны уничтожаться. На эвакуацию из обреченных поселений давалось сутки.

Учитывая, что радио практически отсутствовало, многие жители остались в неведении относительно грядущей зачистки, так что о грозящей опасности, случалось, узнавали перед своей гибелью, ведь снабженные громкоговорителями агитмашины двигались непосредственно перед огнеметчиками.

И грянул вселенский костер. Стасу случалось видеть исполнителей «сто первого»-полубезумных от увиденного, а то и вовсе сумасшедших, обколотых, обкуренных, убегающих в горы от пережитого ужаса, где их уже поджидал Аликпер.

Боже, что вытворял этот палач, уму непостижимо. Бушуев поставил своей целью изловить нелюдя, на долгое время это стало его идеей фикс, по его инициативе и Нуреддин был подключен к операции. Они в буквальном смысле шли по трупам, по трупам СВОИХ, с ходу узнавая в изуродованных телах и лицах, усталых от мук, неповторимую руку вселенского палача.

Стас все время пытался представить себе Аликпера. По его понятиям он не должен был походить на обычного человека. Обычный человек такого сотворить не может по определению.

Фактически же, о палаче не было никаких данных, было лишь известно, что он родом из западного Пакистана.

Аликпер не давал продыху в своем кровавом конвейере, точно также не знали продыху в своем поиске и они: Бушуев, спецгруппа лейтенанта Семеняки и Нуретдин, которого семенякинцы, на дух не переносящие ЛЮБЫХ афганцев, в издевку прозвали «Зублетдинов».

И они почти настигли Аликпера, это случилось на самой границе с Пакистаном. Стас до самой смерти не забудет страшные в своей растерянности лица спецназовцев, их мат, обычно всесильный, но оказавшийся вдруг беспомощным, чтобы передать все их отношение к Данюку, чьим самодурским приказом они были остановлены в последний момент.

Они бы и не остановились, и Бушуев как старший по званию не сделал бы и попытки их остановить, но из-под облаков грозной тенью вывалился вдруг «Хайд» да грянул таким залпом, что землю кинуло из-под ног вверх и вбок.

Аликпер, сволочь, ушел и не попрощался.

— Ты о чем задумался? — добродушно спросил Дэвид.

— О женщинах, — зло ответил Стас.

— В таком случае я им не завидую.

«Хамви», натужно ревя двигателем, вполз на очередную возвышенность, и людям открылось сюрреалистичное видение. Несколько компактно расположенных модулей и вышек жались к отвесной стене Ниджрау. Гора возвышалась практически отвесно. Можно было бы утверждать, что ее словно ножом обрезало, если бы не неровности среза, кишащего обломками камней.

— Назад! — коротко и властно бросил Карадайн.

Канн дал полный назад, и машина послушно скатилась обратно по склону.

— Что это за база? — припер Карадайн Гюлли к борту. — Почему ее нет на карте?

— Ее построили шурави. Мы сюда не ходим.

Карадайн толкнул проводника вверх по склону, заставив идти впереди. На вершине залегли и стали изучать странный объект.

Забор из колючей проволоки повален во многих местах и функций своих давно не выполнял. Внутри параллельно друг другу располагались пара мрачных продолговатых модуля, над одним из них возвышалась прямоугольная труба.

Из наблюдательных вышек уцелела одна, другие давно сгнили и теперь были представлены грудами истлевшего стройматериала. Это явно был не налет. Время. И обвалы. Какому идиоту вздумалось строить рядом со скалами? И сейчас упавшие валуны валялись повсюду. Несколько дыр имелись непосредственно в модуле.

Стас понял, что воочию наблюдает бесславный конец спецобьекта, что строила секретная шестая колонна.

— Эдди и Рик в разведку! — приказал Карадайн.

— Я пойду, — заявил Стас, он не вопрошал, а ставил в известность, и офицер промолчал.

После того как Фарклоу обшарил скалу через оптику, подтвердив, что там чисто, они спустились к объекту.

Было душно, видно скалы образовывали мертвую зону для ветров. Кроме их шагов ничто не нарушало тишину.

Они по очереди перешли через удачно легшую на «колючку» бетонную плиту с торчащей паутиной арматуры и ступили на внутреннюю территорию базы.

Пока один перемещался, двое прикрывали. По модулям, по подступающим скалам прыгали алые зайчики прицелов.

Вскоре они добрались до модуля.

— Что тут написано? — тихо спросил Эдди.

На стене висела стандартная табличка с выцветшей местами краской и остатками разбившегося стекла. Белые буквы на некогда зеленом, а сейчас практически полностью выцветшем фоне гласили: «В/ч 922–673.Режимный объект». И ниже: «Ответственный за противопожарную безопасность генерал-майор Данюк Ф. У.»

— Сейчас проверим, девочки, как у них обстоят дела с противопожарной безопасностью, — заявил Эдди. — Я первый, Стейси за мной, Рик замыкающий. Смотреть в оба!

И нырнул в приоткрытую дверь. Стас, без паузы, за ним следом, Канн тоже не задержался.

В модуле их встретило полнейшее запустение. Повсюду следы срочной эвакуации. Полы зияли дырами, как если бы с них в поспешности срывали оборудование вместе с крепежом. Повсюду бесхозные пустые ящики. Видно, их принесли для того чтобы упаковать увозимое оборудование, но они то ли оказались лишними, то ли что-то помешало погрузке, но их бросили за ненадобностью.

В нескольких местах на полу и на стенах обнаружились темные обширные пятна непонятной природы.

— Сыро здесь, — заметил Канн, тронув покрытую плесенью стену. — Как в могиле. На улице гораздо приятнее.

Не задерживаясь, они перебрались в соседний модуль. В отличие от первого он был далеко не пуст. Почти все пространство занимала довольно сложная конструкция из вертикальных металлических штанг, укрепленных в глубоких пазах на потолке и на полу.

Местами сохранившиеся грозно изогнутые острые крюки указывали на то, что это остатки когда-то действовавшего конвейера. Он перегораживал модуль надвое и уходил в рассекающую стену щель.

Когда-то уходил. Теперь ход был залит застывшим цементом, под ним натекла целая окаменевшая куча. В самой щели застряли сразу несколько крюков и штанг, заблокировав отверстие намертво.

На стене рядом просматривалось очередное темное пятно, причем часть брызг попала на саму щель, застыв причудливыми неопрятного вида сосульками.

— Что там у вас? — раздался в наушниках голос Карадайна.

— Тут ход в стене, но он забетонирован, сэр.

— Что находится за стеной, выяснили?

— Там скала! — воскликнул Стас.

А про себя он подумал, а не то ли самое за ним ущелье.

— Сзади! — крикнул Эдди. — За конвейером!

Конвейер образовывал сплошную завесу, и некоторое время Стасу тоже виделось за ним движение. Слабо колыхнулся крюк.

Потом послышались шаги. Знакомые шаги каблучков, и на открытое пространство выбрался осел. Полное ощущение, что тот же самый, что встретился им в кишлаке.

— Осел, девочки, — сказал Канн, поднимаясь. — Тут полно ослов, как вы могли заметить.

Осел шагнул к ним, и тогда Стас поднял автомат и выстрелил.

Максудшах имел свои глаза и уши в Мазари, так что про разгром отряда Браина ему донесли сразу. Поражение врага вызвало острую радость, которую притупило лишь чувство подозрительности, что соперник слишком близко подобрался к Ниджрау. Максудшах погрузил свой небольшой отряд на «Урал» с кунгом, сам с доверенными людьми сел на джип.

Пока американцы не убрались, он в кишлак не сунулся, но его доверенным людям удалось под шумок захватить двух боевиков Браина. Этих собак приволокли на аркане и швырнули ему под ноги. Чтобы выбить из них остатки самообладания, моджахеды прыгали на них ногами, перешучивались и громко смеялись. Особенно старался Пакча, старик в громадных чуреках с загнутыми кверху носками. Чуреки все время спадывали у него с ноги, что вызывало новый взрыв смеха.

Максуд прекратил избиение, оглядел окровавленных пленных и покачал головой:

— Вижу толка от вас в этом деле мало. Сюда бы моего верного Аликпера, он бы развязал им языки. В отличие от вас, он выпускал кровь не всю сразу, а по капле, и так аккуратно, что даже не пачкал одежду, за которой всегда очень следил. Пытка продолжалась так долго, что душа неверных умирала раньше их тел.

По его команде к нему подвели того, что помоложе, талибу не исполнилось еще и двадцати, и Максуд обратился к нему:

— Как твое имя?

— Фархад.

— Ты знаешь, как меня зовут? — Максуд притворно вздохнул. — Раньше меня каждая собака знала. Я Добрый Максуд. Ты красивый, у тебя могли быть красивые дети.

Талиба затрясло от ужаса, хотя если бы кто их видел со стороны, ничего бы не заподозрил. Старший учил молодого уму-разуму. Старому умирать, молодому жить. Должен же он передать свой бесценный жизненный опыт. Но восток дело тонкое, как говаривал товарищ Сухов. (Кстати, эта поговорка была входу среди ограниченного контингента советских войск, в котором Бушуеву довелось служить). Не всегда молодые живут долго, а старые злобные развалины тянут и тянут, вырезая на корню целые семьи и даже рода.

Максуд подождал, смакуя ужас приговоренного, и степенно продолжил.

— Тебе повезло, Фархад, вскоре ты предстанешь перед очами Аллаха. Правда, ты должен заслужить такую честь, и ты ее заслужишь, можешь не сомневаться, ибо смерть твоя будет ужасна. Мало того, она будет омерзительна, — он указал на ведро. — Порошок, что туда брошен, это истолченный глаз букаламуна. В умеренных дозах это лекарство, ибо даже одна песчинка его хорошее слабительное. Я решил не жалеть его для тебя и высыпал все, что у меня было. Ты будешь ходить под себя собственными кишками и сдохнешь как собака в куче своих нечистот. Пакча, приступай!

— Держите его, — вежливо попросил старик в чуреках с загнутыми носками.

Молоденький талиб кинулся в сторону, но был схвачен и опрокинут на спину. Ему разжали рот и глубоко в горло ввели воронку. Пакча щедро плеснул в нее полведра.

В воронке возник водоворот, обильно сдобренный масляной черной пеной, и подвижный словно ртуть раствор с бульканьем устремился талибу в разверзшееся горло, несчастному зажали нос и заставили глотать. Пакча долил остатки, потом отбросил ненужное ведро. С чувством выполненного долга моджахеды молча поднялись.

Талиб схватился за вспучившийся живот, тонко завизжал и покатился по земле. Глаза его вылезали из орбит от жуткой разрывающей изнутри боли. Силы его иссякли, и через некоторое время он, постанывая, неподвижно лежал на земле.

Сильная судорога внезапно сотрясла его тело, и штаны вмиг намокли до самого низа. Моджахеды захохотали и дурашливо зажали себе носы.

Экзекуция продолжалась долгих полчаса. Под конец талиб уже не кричал. Иссохшееся, с провалившимся ртом, его лицо напоминало лицо старика. Вытянувшись, он лежал, до неузнаваемости вымазанный кровью и нечистотами.

Над ним тучей вились большие зеленый мухи, но умирающий на них не обращал никакого внимания. Живот его был пуст, то есть, пуст абсолютно. Существовал только тонкий слой кожи, облепивший кости позвоночника.

В невероятной муке талиб умер.

Другой талиб стал раскачиваться, потом упал на колени и начал целовать ноги Максудшаху.

— Я все скажу. Только не убивай.

— Где Браин?

— Он нашел Проклятую долину. Я покажу, я все покажу!

— Торопитесь, собаки! — прикрикнул Максудшах. — Неверные не должны далеко уйти. Помните о Золотом стаде, которое ждет вас в Проклятой долине. Каждый унесет золота столько, сколько сможет.

Потайной ход.

Полевой командир Максудшах по прозвищу Добрый Максуд давно охотился за теми, кто знал дорогу в Плачущее ущелье. Его, от одного имени, которого совсем недавно в ужасе дрожали враги, бесила сама мысль о том, что пока он бил смертным боем шурави, пришедших на его родину с оружием в руках, какие-то сопляки-талибы исподволь вооружались под защитой пакистанской границы, чтобы потом загнать его — героя священной войны джихад в неприступные горы, словно какого-то паршивого букаламуна.

Из многотысячного отряда Максудшаха остались лишь тридцать восемь человек, да и тем надо было платить. Кроме этого, платить надо было проводникам, водоносам и поставщикам еды. Новые времена пришли на священную землю Ниджрау, и никто не хотел больше кормить воинов джихада бесплатно.

Мысль завладеть Золотым стадом Махмуда пришла как нельзя кстати. Максудшах никогда не верил этим глупым россказням о проклятии древней долины, о Плачущих, и Черный минарет был ему тоже не нужен. Ему нужно было золото, много золота, чтобы купить новых солдат, оружия и вернуть себе былую славу и величие.

В жизни Доброго Максуда имела место только одна слабость, ею была его ненависть к прислужнику талибов Браину. Издревне говорится: воин не должен ненавидеть своих врагов, он должен их убивать. Максуд был настоящим воином, но ничего не мог с собой поделать. Браин, этот выскочка, имел все: власть, деньги, женщин, с которыми мог почти в открытую вытворять все, что ему заблагорассудится.

Максудшах знавал его отца, сумасшедшего Фатыха, завистливого, подозрительного, злобного типа, постоянно подверженного депрессии, и удавившегося в процессе одного из приступов. Сынок был ничем не лучше.

Максуд был наслышан о его «подвигах» в Кабуле и повсеместно осуждал неоправданную жестокость, хотя сам погубил людей, особенно женского пола немеряно — и молоденьких медсестер из захваченных советских госпиталей, и местных красавиц, посмевших сбросить паранджу. Особенно, ему запомнился празднично разукрашенный агитационный караван «Баглан», который его люди тепленьким захватили в Файзабаде, на правом берегу Кокчи.

Какие там были голосистые красавицы! На протяжении нескольких дней он имел одних лишь девствениц, а других в это время заставлял оглашать место райского удовольствия своим незабываемым пением.

Когда пыл у красавиц утихал, он прилюдно отдавал одну из них своим нукерам и после многократного насилия умерщвлял. Зато, какая у остальных просыпалась вдруг любовь к нему! Они делали все, испуская стоны от страсти, они выгибались всем телом, словно кошки в мартовскую пору, они забывали само понятие о словах «стыд» и «целомудрие».

Они ошибочно полагали, что это их спасет, но никого еще не спасло бесстыдство. Они забыли об Аллахе, и поэтому все умерли. Аликпер тогда словно обезумел, и никто из женщин не умер одинаковой смертью, это был настоящий спектакль. Они здорово повеселились тогда, хорошее было время.

С той поры утекло немало воды. У него оставалось всего тридцать восемь бойцов, включая его самого, и не было верного, дорогого его сердцу, Аликпера, который сгинул во время заварушки совсем недалеко отсюда в «зеленке».

Тогда шурави, которые никогда не умели драться по правилам, загнали его отряд в подземелье, а когда Максуд уже был уверен, что они ушли, вдруг подогнали пару бензовозов, спустили следом море бензина, а потом подожгли.

Ничего не оставалось, как вылезать обратно и принимать бой. Их тогда здорово достали «Хайды», даже стингеры не помогли.

Но что было, то было. Влекомый мыслями о былом величии, Максуд, словно волк ходил по Ниджрау, поджигал дома, убивал и грабил, но вокруг была такая нищета, что их и убивать было противно.

И вот теперь подвернулась немыслимая удача. По словам пленного, Браин взял с собой совсем немного людей. Не хотел делиться, собака. И теперь появилась отличная возможность поквитаться с ним.

Он совместит приятное с полезным: убьет Браина и получит золото. Похоже, прежние времена возвращаются. Максуд усмехнулся.

Выбор Шипилина.

Несостоявшегося киллера звали Николай Огурцов. Кличка Прыщ. Он специализировался на грабежах, так что может так статься, что на убийство действительно пошел впервые. Во всяком случае, Шипилину сильно повезло, что его ликвидацию не поручили более подготовленному кадру.

Приведя его в Управление, он взял его показания под протокол, включая запись на магнитофон. Потом позвонил Зажарскому.

— Николай Петрович, у меня есть показания свидетеля, что Генри Гот является заказчиком убийств сотрудников правоохранительных органов.

— Какие показания? Вы с ума сошли? Кто свидетель?

— Некто Николай Огурцов.

— Его показаниям можно доверять?

— Взят с поличным при попытке убийства.

— Сейчас буду.

Он появился через несколько минут, запыхавшийся, с тяжелой одышкой.

— Ты меня до инфаркта сегодня доведешь, Шипилин.

— При чем здесь я?

— Ладно. Давай, что там наколдовал.

Надев очки, стал читать. Лишь прочитав, перевел дух.

— Ты знаешь, что это такое, Шипилин? Это бомба. Как долго я мечтал вставить фитиля этим америкосам, да повода не было. Вовремя этот огурец подвернулся. Определяй его в СИЗО, документы мне, сам поеду в прокуратуру. Съем свои погоны, если санкцию на арест Гота не выбью.

— Могут быть сложности, Николай Петрович, — предупредил Шипилин. — Свидетель утверждает, что таких случаев было множество, и миротворцы их прикрывали. Они используют уголовников для защиты своих интересов.

— Ничего не хочу слышать! Теорию заговора только тут мне не приплетай. А этого лысого борова я за решетку упеку. Там ему и место.

— Николай Петрович, они своего не посадят.

— Что ты предлагаешь?

— Сбросить документы в сеть, сделать их достоянием общественности. Это не даст им возможности замолчать факты.

— Такое вопиющее преступление я и сам замолчать не дам. Или у тебя другие мысли, Шипилин? Деньжат решил срубить на скандале? С журналюгами договорился!

— Некогда мне было. В меня стреляли.

Олег не понимал, за что на него подполковник так накинулся.

— Ладно, не обижайся. Но я все-таки сделаю по-своему.

Зажарский вызвал служебную машину и уехал. Машина была черная, а снег шел белый. Картинка получилась черно-белая. Снег сразу таял, и машина ползла по темным проплешинам.

Он позвонил Зажарскому по сотовому, с трудом выждав час. Подполковник откликнулся сразу. Правда, матом. Раньше при подчиненных он не ругался никогда, и слыл среди офицеров самым интеллигентным. Но тут его прорвало.

— Что случилось? — спросил Шипилин.

— Приеду, расскажу. Это не телефонный разговор. Борька, не гони!

Борис был личным водителем Зажарского.

— Борис все время на встречку вылетает! — пояснил Зажарский. — Вот и сейчас! Грузовик…

И связь пропала. Сердце Шипилина ухнуло в ледяную прорубь. Он кинулся к компьютеру, выдирая из кармана флешку, куда на всякий случай отсканировал показания киллера. Ведь знал же, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет! Подставил старого человека!

Компьютер как назло долго грузился. Высветилась надпись «Отдаленный компьютер не отвечает. Попробуйте соединиться позже».

Шипилин ахнул по столу кулаком, едва не стряхнув девайс. Как не вовремя.

Кстати, о времени. Сколько у него есть? Связь прекратилась только что. Значит, полчаса, не больше. Черт! Ведь отсчет пошел не с того момента, как…Черт, об этом не думать. Мысли метались. Шипилин лишь один раз испытал подобную панику. Когда в первый раз угодил под настоящим обстрел. Укуренный, обколотый богатый юнец устроил бойню на площади Свободы. Сначала давил людей кабриолетом, затем остановился и добивал из «Спрингфилда». Когда его все-таки завалили, из карманов сыпались доллары, и он лежал в долларах и крови.

Так сколько у него все же осталось. Да ничего него не осталось. Как только Зажарский засветил документы, время его и пошло!

Снаружи завизжали тормоза. Это они!

Шипилин подскочил к двери и запер. Потом снова подсел к компьютеру. Стул показался неудобным, словно зубоврачебное кресло. Да, скорее же ты.

По коридору уже бухали шаги. Остановились у двери. Ручка дернулась. Потом грубо постучали.

Шипилин вскочил и прижался к стене сбоку от двери, как учили. Только учили защищаться от бандитов, а тут в Управлении такое творится!

В дверь загрохотали. Шипилин вынул ПМ и глянул на монитор. «Удаленный компьютер не доступен»!

— Лейтенант, отворяй ворота!

Шипилин онемел, узнав знакомый голос. Торопливо сунул пистолет в кобуру и открыл. В кабинет ворвался Зажарский, живой и невредимый. От возбуждения проскочил кабинет и уставился в окно.

— Что случилось? Почему вы не отвечали?

— В низину попали, а там радиотень.

Шипилин перевел дух.

— Что по нашему делу?

— Ничего. У меня документы отказались принимать.

— Не может быть.

— Адама нет. Замы на совещании. Секретарша сказала оставить в канцелярии. Вот им! Шиш!

Генри Гот блаженствовал. Они со Светланой Вернигор находились в мультиплексе, он куратор на экран даже не глядел. Он шарил по телу девушки, больно мял ее груди. Ведь ей было больно! Она вскрикивала, а он испытывал жгучее наслаждение. Хотел руку ей под юбку засунуть, но форменная юбка оказалась слишком узка. До чего же тугие бедра у аборигенов!

Он привстал и тыкал эрегированным членом ей в лицо. Она отворачивалась, он целовал ее в щечку, пахнущую духами и уже отчасти его мочевиной, и снова приподнимался, продолжая фрикции.

И в этот момент раздался звонок.

— Извини, бэби!

Он хотел отключить трубку, но, увидев, что звонит Джош Келлер, с ходу отмел эту идею. Келлер числился сотрудником торгового представительства миротворческих сил в Загоре, а на самом деле курировал кураторов МВД в Алге. Главный куратор!

— Что с объектом? — отрывисто спросил Келлер, объектом они именовали этого русского медведя Шипилина.

— Он приказал долго жить, сэр.

— Он жив и здоров! Кому ты поручил это дело, идиот?

— Как жив? Мне посоветовали надежного человека.

Гот слишком поздно заметил, что сидит со спущенными штанами, мало того, со сдувшимся членом, вяло свисающим между ног. Хоть в зале было и темно, ему показалось, что девушка издевательски улыбается.

Несмотря на всю свою крутость, Генри Гот был очень мнительным. Ради самоутверждения он и сбежал в Россию, когда страна совершенно неожиданно оказалась без правительства. Шутка ли Президент, премьер-министр вместе со всем министерским кабинетом вошли в правление крупнейших мировых финансовых структур. Из Москвы начался массовый отъезд. За правительством потянулись бизнесмены, у многих оказался бизнес за границей. Чтобы избежать беспорядков, бывшую столицу пришлось закрыть. Из своих источников Гот знал, что там херово. Продукты не завозят. Мародерство.

Он торопливо натянул штаны. Член был мокрый. Обписался он от похоти, похоже. Трусы сразу отсырели.

Но главной цели своей он все же достиг. Он же в Россию девственником приехал. И это в 29 лет. Почти в 30. Уже здесь на месте он испортил 18 женщин. Когда он кончил в первый раз, он едва не спятил от восторга. Но уже после десятой красотки он взял себя в руки, и среди кураторов стал отзываться о красоте аборигенов весьма критично.

Но Светлана Вернигор его по-настоящему заводила. Джош как всегда все испортил. Сыграл роль злой бабушки. Это надо произносить с ударением на втором слоге. БабУУшка.

Когда он торопливо делал фрикции Марине прямо в дежурке, вошла одна такая бабУшка. Она грела ведрами и грохотала шваброй. Уборщица. У него сразу упал. Да и черт бы с ней. У него таких Марин потом десять было, если бы не дурацкий рефлекс, во время оргазма смотреть назад, проверяя, нет ли там пресловутой бабУшки.

Рефлекс закрепился. Теперь он не мог спокойно кончить, все казалось, что старуха в синем халате стоит у него за спиной.

Но в случае со Светланой Вернигор все будет по-другому. В этот момент он будет смотреть ей прямо в ее широко открытые невинные глаза. Он будет смаковать каждый момент, толчками вталкивая в нее свое семя.

— Ну и что с того, что объект жив, сэр? Он ничего не знает.

— Ты так думаешь? Он взял твоего недоделанного киллера, кретин! Сейчас он сидит у вас в карцере в Управлении!

— В КПЗ, — автоматически поправил Гот.

— Мне плевать, как это правильно называется! Важно, что он дал показания, и старый пердун имел наглость явиться с ними к своему генералу. Благодари Бога, что у меня с ним налажен хороший контакт, документов у старика не взяли. Этот старик твоя проблема!

— Что мне делать?

— Делай, что хочешь, запугай его, но чтобы документы он тебе отдал. Ну и киллер должен замолчать.

— Как замолчать?

— Мне тебя учить, сынок?

— Но я никогда этого не делал!

— Все когда-нибудь делается в первый раз. Ты об этом должен знать, столько девушек женщинами сделал.

— Откуда вы об этом?

— Я знаю про каждый твой шаг, сынок. Если молчу, это еще ничего не значит. У меня даже осело несколько жалоб, которым я в любой момент могу дать ход. И, клянусь Богом, я это сделаю без колебаний, если моей заднице что-нибудь будет угрожать!

Гот выключил телефон и сказал Светлане:

— Извини, бэби, секса сегодня не будет.

Карадайн идет напролом.

Внутри помещения взрыв произвел омерзительное воздействие, причем не только на Стаса, который был уже единожды контужен. Людям повезло, что все осколки принял на себя конвейер.

— Что там у вас? — обеспокоенно отозвался в наушниках Карадайн.

Может, он и давно надрывался, только никто его не слышал.

— Осел рванул, — доложил Рик. — Вышел из-за укрытия, весь обвешанный взрывчаткой, Стейси его и уложил наповал.

— Что ж вы его так подпустили?

— Тут полно ослов, сэр. Что ж на каждого обращать внимание?

— Ладно. Все целы?

— Более или менее.

— Оставайтесь на месте, мы сейчас будем.

Стас чувствовал зуд нетерпения. Они теряли слишком много времени.

— Что это? — спросил Дэвид, указывая пальцем на место подрыва несчастного ишака.

В этом месте в полу зияла дыра. Там была пустота.

При свете фонаря неглубоко, в паре метров, мелькнула земля. Стас закрепил трос на одном из уцелевших крюков, и, несмотря на протестующие возгласы, скользнул вниз. Внизу было холодно и темно. Пригодился ПНВ, закрепленный на шлеме. В зеленоватой подсветке ход уходил вдаль. Получалось, что те, кто забетонировал ущелье наверху, не знал о нижнем ходе.

Он сделал еще одну находку, которая обрадовала его гораздо меньше, чем открытие резервного тоннеля. Между валунами застрял порванный чувяк. Тот, кто его оставил, слишком неосторожно ступил, а потом не стал доставать испорченную обувку.

Стас вытащил галош и осторожно понюхал. Запах мог быть и получше.

Браин опережает нас, понял он. Наверняка, гад узнал о втором ходе, и чтобы открыть его, ему не пришлось разворачивать весь пол.

Стас закинул галош подальше, решив не говорить американцам о конкурентах. Если б он знал, что вслед за Браином прошла и банда Доброго Максуда!

Когда Стас выбрался, его встретил Карадайн.

— Что там?

— Похоже, мы нашли второй ход, но машину придется оставить.

— Не придется.

Карадайн приказал пригнать «Хамви».

Машина хорошая, спору нет, но как ее протащить, вот в чем вопрос. Вездеход естественно не прошел в дверь барака, и Канн разрезал жестяную стену модуля гидравлическими ножницами.

Тот еще тип, начал вдруг искать свои куда-то в запарке сунутые перчатки, заявив, что не любит пачкать руки, а тем более, потом ходить с перепачканными руками.

Канн сел за руль, машина буксанула на ступенях, тогда они дружно помогли ей пропихнуться внутрь, изрядно исцарапав машине бока о торчащие острые края стены.

— Не тормозите, девочки! — прикрикнул Карадайн. — Ход внизу еще уже.

Канн выписал по бараку замысловатую петлю и, не останавливаясь, ринулся вниз. «Хамви» загромыхал в темноте, как набитый железками рюкзак, потом лопнула фара, ударившись о стену, и стало еще темнее. Все пребывали в полной уверенности, что негр убился.

— Девчонки! — приглушенно раздался голос Канна. — Такси отправляется. Кому в Проклятую долину, прошу садиться.

Они спустились и едва разместились, Канн дал газ, и «Хамви» козлом запрыгал по валунам.

— Как бы колеса не поотлетали, — спокойно заметил Эдди.

— Колеса, черт бы с ними, — с готовностью откликнулся Дэвид. — Меня сейчас больше волнуют мои шары, — он привстал, удерживаясь рукой за высокий кронштейн, но на очередном бугре не удержался и приложился лбом об него же. — Нет, ребята. Я лучше пешком. Мне мой геморрой дороже.

И как накаркал. Ход был не приспособлен для проезда, и хоть и имел ширину большую, чем ширина «Хамви», но искривления и торчащие из земляной стены большие валуны все время цепляли за борта, и вездеход периодически застревал. Им пришлось вылезти через заднюю аппарель и толкать.

Далее ход расширялся, и между боками машины и стенами появились солидные просветы, но никто не торопился залезать обратно. Они цепочкой шли по ходу, чуть поотстав от машины и по возможности оглядывая стены.

Если в самом начале путешествия они были сложены из валунов, то спустя какое-то время материал непостижимым образом изменился. Валуны оплыли, потеряли форму, тягуче вытянулись в длину, больше напоминая окаменевшие безразмерные кишки.

Они двигались, не останавливаясь и не передыхая, около двух часов, когда Канн, все время ехавший впереди, остановился, а потом и заглушил мотор.

— Воздухом тянет, — пояснил он нагнавшим спутникам. — Выход рядом.

— Вряд ли, — отмел предположение Стас. — Свет был бы виден, не ночь же. Здесь что-то другое.

Он и сам чувствовал в застывшем, и, казалось бы, загустевшем слое воздуха неясные поползновения, будто кто-то невидимый осторожно прикасался кончиками пальцев к лицу.

Стас прошел вперед и почти сразу наткнулся на разлом.

— Здесь трещина в стене, — крикнул он.

Фонарь высветил проем, слишком узкий, чтобы в него мог пролезть человек. Лишь на потолке в нем имелось почти круглое отверстие, похожее на колодец. Оно было такой ширины, что упитанные американцы в него вряд ли бы поместились. А Стас бы поместился. Если б ему пришло в голову туда полезть, уж больно колодец напоминал искусственно вырытый, а уж от ловушки его было ничем не отличить.

Если бы, скажем, наверху колодца притаился дух, он мог дождаться, пока Стас заберется в колодец во весь рост и замрет, прижав сжатые узкими стенками колодца руки к бокам, после чего он бы вполне мог прострелить его по всей длине, начиная с головы и до самой задницы.

— Холодом тянет, — Эдди сунул руку в жерло. — Как из преисподней.

Это было еще мягко сказано. Воздух был ледяной, и в нем витал незнакомый, но очень тяжелый смрад.

— Пойду на разведку, — нехотя сказал Стас. — Никто не хочет меня отговорить?

— В бой не ввязывайся, сынок, — сказал офицер. — В случае засады немедленно назад.

— В случае засады это будет не трудно, — согласился Стас. — Мне еще свинца добавят для скорости.

Чтобы не задевать за узкие края, он разделся до пояса. Автомат тоже пришлось оставить.

— Трусы можешь не снимать, — подколол Дэвид.

Под отверстие подогнали машину, Стас влез на башенку и дальше, в дыру. Вытянув руки, он попытался нащупать края отверстия, но затея успехом не увенчалась.

— Поднимайте выше, — сказал он, и голос в тесном ходе прозвучал как в гробу.

— Куда уж выше? Тебя даже не видно, — возразили ему, но все же стали проталкивать дальше.

Руки его моментально замерзли, в колодце было холодно как в холодильнике. «Как там Длинный? Он же без рубашки», — успел подумать Дэвид, и в этот момент движение вперед прекратилось.

— Ты чего?

— Кажись, застрял, — спокойно заметил Стас. — Тут в одном месте горловина совсем узкая. К тому же ход поворачивает. Тащите назад, — голос его доносился глухо, как из могилы.

Легко сказать. Он забрался так глубоко, что они едва до ботинок доставали.

— Не беспокойся, Стейси, — крикнул Канн. — На крайний случай, мы тебя к машине подцепим.

— Я тебя самого подцеплю, — пригрозил Стас. — Вверх толкайте!

— То вверх, то вниз, тебя не поймешь, — проворчал Дэвид.

Стас заерзал в дыре всем телом словно уж и вдруг поднялся сразу на полметра. Дэвид даже испугался, на миг ему показалось, что Длинного схватила какая-то тварь наверху.

На самом деле, лаз внутри делал поворот почти под прямым углом, и Стасу удалось дотянуться до этого места. Он подтянулся и лежал на горизонтальной поверхности.

Дальше он полз. Впрочем, далеко ползти не пришлось, и уже через несколько метров голова его высунулась наружу. Он выбрался на открытое пространство. Каска с ПНВ осталась внизу, так что он вынул зажигалку из кармана и попытался осмотреться.

Промозглый ветер дул ровно как в аэродинамической трубе, издавая давящий низкий гул, и все время сбивал слабое пламя. Единственное, что удалось рассмотреть, это то, что Стас находится в еще одном тоннеле, по размерам в несколько раз превосходящем нижний.

Стас попробовал пройти хотя бы сколько-нибудь, держась на стену, но пару раз так сильно споткнулся, что едва не остался без ног. Пол в этом месте был превращен в свалку, заваленный гнилыми скользкими бревнами и камнями, сырыми расплывшимися кулями с неизвестным, но явно мерзким содержанием, издававшим зловоние, рваньем непонятного происхождения и прочим мусором.

Он поднял первый попавший под руку предмет, им оказался расколотый глиняный кумган, и тотчас услышал треск рвущейся паутины. Стас опустился на корточки и пошарил еще. Так и есть. Паутина обнаружилась еще в двух-трех местах, прочная и чрезвычайно сухая.

Нагревшаяся зажигалка обожгла руку, он загасил ее, оказавшись в полной темноте.

Стас опасливо отошел от стен, с которых в любой момент могла спрыгнуть фаланга. Правда, ему не доводилось слышать, чтобы пауки жили в пещерах, но надо признать, что и в пещерах ему не доводилось особо путешествовать, особенно в таких. Так, мелкие рейды в «зеленку» по выкуриванию душманов из нор.

Ему мучительно захотелось вернуться к ходу и спуститься вниз, в тепло, к знакомым лицам, тем более, ведь формально свою миссию он выполнил: установил, что наверху нет засады.

Он заставил себя пройти метров пятьдесят по тоннелю. И почти сразу уткнулся в огромный, в рост человека, валун. Держась за него рукой, обошел и встал как вкопанный. Темнота стала вязкой и, видно, от напряжения в глазах стала мерцать.

Стас почувствовал всей кожей, что его изучают. Он протянул руку в темноту, чувствуя, что она вот-вот на кого-то наткнется, и ему тотчас показалось, что кто-то неслышно отшагнул.

Стас остро понял, что его дело десятое, и надо возвращаться. Но стоило ему двинуться, как что-то незримо двинулось вместе с ним. Рефлекторно он ускорил шаги, неизвестный повторил маневр.

Стас резко остановился. Что бы оно ни было, оно замерло тоже.

Он продолжил движение, но ему сразу показалось, что он чересчур долго возвращается. Свою ошибку он понял, когда наткнулся на валун, которого раньше не было. Оказывается, в темноте он прошел мимо лаза. Надо было возвращаться, то есть идти навстречу опасности.

Делать нечего, он вынул из ножен на ноге десантный нож, хоть какое-то оружие, и пошел обратно. Ветер тотчас с низким грозным гулом уперся в него, словно стараясь запереть здесь навсегда.

Чтобы вновь не промахнуться, Стас опустился на корточки и пополз, исследуя почву руками.

Руки провалились в трещину, но обрадовано нырнувший следом, Стас сразу уперся в преграду. Это было не то отверстие.

В следующий раз ошибка оказалась гораздо опаснее: сунувшись в очередной открывшийся лаз, он успел скрыться в нем целиком, где оказался в неожиданном тупике. На долгие несколько секунд он застрял вверх ногами, но каким-то чудом ему удалось вытолкнуть тело из ловушки, упираясь в стенки руками и помогая себе ногами.

Когда он выбрался, ему почудилось, что нечто, приблизившееся за это время вплотную, резко отпрянуло назад. Возможно, это были шакалы. Хотя они бы давно дали о себе знать своим утробным воем. Выли твари мерзко, словно людоед из сказки. Да и откуда шакалам взяться в забетонированной пещере?

— Дэвид, Гарри, где вы? — крикнул Стас, презрев условности.

Человеческий голос показался ему самым райским звуком на свете. Стас кинулся, ориентируясь на него, нашаривая руками отверстие, а когда нашарил, без затей нырнул головой вниз. Что-то ему не понравилось гостеприимство верхней пещеры. Не задерживаясь ни на мгновение, он пролетел через знакомую горловину, и словно торпеда вылетел наружу, успев крикнуть:

— Держите меня!

Американцы стояли прямо под отверстием, он врезался в них и сбил словно кегли.

Когда все, чертыхаясь, поднялись, Дэвид сказал:

— Предлагаю оштрафовать Стейси на пятьсот баксов. Он нас чуть не угробил, — и тут же вскрикнул. — Что это на тебе?

Голый торс Стаса был весь в паутине. Причем, она была не спутана, а ровными кругами намотана на него.

— Это не смертельно, — усмехнулся Стас, на самом деле ему было не до смеха, он даже предположить не мог, как паутина попала на него, ведь он ничего не чувствовал. Значит, пока он слепым истуканом бродил в темноте, нечто крутилось вокруг него, наматывая слой за слоем. Поброди Стас подольше, еще неизвестно, чем бы все кончилось.

Стас счищал с себя липкие трескучие нити, когда рядом остановился Гюлли и спросил:

— Так ты догадался, где ты был?

Откровенно говоря, Стас до этого не разрешал себе делать каких-либо смелых предположений, но слова бачи сняли табу, и он сказал:

— Там наверху были…

— Плаксы, — коротко досказал Гюлли, и глаза его недобро сверкнули. — Над нами Плачущее ущелье.

Стас задержался у темного лаза, и ему даже показалось, что он слышит далекий печальный плач, но, скорее всего, это был ветер, неистовствующий наверху.

12

«Россия сделал еще один шаг по пути к принятым в цивилизованном обществе нормам морали, разрешив официальные браки между геями. Причем права в этом вопросе уравнены в регионах, как с большинством христианского населения, так и с населением с преимуществом мусульман».

Миниблоги с сайта Алга. РФ

Каменный идол

Моджахеды Максуда еще плутали в середине тоннеля, оскальзываясь на сырых камнях, а американцы еще даже не подозревали о существовании подземелья, когда небольшой отряд талибов достиг выхода. Карвер с Ширин на всякий случай заняли удобную позицию в тылу, а восемь пуштунов, почти мальчишек, несмотря на редкий черный пух на щеках, нерешительно замерли, толкаясь и стараясь вытолкнуть наружу своего соседа.

— Бараны! Чего встали? — Браин растолкал их по сторонам, талибы в ответ жались к стенам, чтобы случайно не вывалиться в расщелину, сквозь которую лился тусклый свет садящегося солнца.

Косые лучи упирались в темный приземистый силуэт, застывший напротив выхода и отбрасывающий мрачную тень.

Браин почувствовал робость, но увидя, что это все лишь статуя, закричал с мгновенно вспыхнувшим гневом:

— Каменного истукана испугались, болваны! Любой шакал храбрее вас всех вместе взятых! Вперед!

Выход располагался в русле высохшей реки. Талибы оказались в небольшой впадине, берег с несколькими буйно разросшимися чинарами возвышался над ними. Не было ни ветерка, и листья деревьев висели мертво.

За другим берегом, оставшимся за спиной, неприступно вздымались отвесные утесы Ниджрау. До них было километра два, если не больше.

Гюлли указал на покрытое трещинами русло и проговорил:

— Это все, что осталось от некогда бурной Аксу. Если идти по ней все время вниз, то попадешь прямиком в Хаваа. Лагерь же великого Ходжамуллы располагался за теми чинарами.

В метре от входа, словно предупреждение незваным гостям, возвышалась статуя в два роста взрослого человека. Пропорции она имела явно не человечьи. Лицо с вытянутыми до плеч мочками ушей занимало треть фигуры. Руки были такой длины, что упирались в землю.

— Здесь какие-то знаки, хозяин! — крикнул Кайдар, верный помощник и правая рука Браина.

Браин подошел.

На каменной груди идола были нацарапаны потемневшие от времени фигуры. Отправной точкой являлась уменьшенная до размеров пальца копия самого истукана, далее шла извилистая линия, должно быть изображавшая русло, на которой с некоторым интервалом поочередно располагались несколько групп фигур.

Первой была показана группа примитивно изображенных животных: овец, коней и буйволов, рядом с которыми был выцарапан также и человек с флейтой у рта.

После этого русло делало еще одну петлю и упиралось в несколько разрозненных фигур, в очертаниях которых Браин с изумлением узнал самолет, а еще чуть дальше композицию замыкала фигура, от одного взгляда на которую у Браина сладко заныло сердце.

— Черный минарет, — раздался благоговейный шепот со всех сторон.

Да, это был он. Рисунок был покрыт черным лаком, и лишь на самом верху минарета имелась светлая щель, как если бы на вершине минарета отворилась дверь, из которой лился свет.

— Тысячу афганей тому, кто первым доберется до минарета, — проговорил Браин, и ученики Аллаха радостно загалдели.

Теперь талибов не надо было даже подгонять, и они наперегонки зашагали вдоль русла.

— Кайдар, где Карвер? — спросил Браин.

Помощник указал на пещеру и жестом показал, что американец покуривает чарс. Это была уже наглость, если в пещере Браин терпел, то теперь все его раздражение вылилось наружу. По его команде талибы выволокли из пещеры обкурившихся до полного бессилия Карвера вместе с его неразлучной подружкой Ширин, и, отняв наркотики, бросили зелье в тут же разожженный костер.

Некоторое время Браин колебался, не бросить ли следом и сладкую парочку, сделав костер побольше, но потом решил, что не к спеху. Пусть сначала найдут самолет. Наплевать на слова американца. Он найдет, кому продать документы. Когда он будет править миром, доллары ему тоже понадобятся.

— Вы посягнули на мою собственность, — заявил Карвер истукану, он был совершенно невменяем.

— Это твой самолет? — Браин ткнул в рисунок.

Карвер поднял непослушную голову и с непонимание уставился в идола.

— А кто это? — спросил он, лишь спустя какое-то время на него снизошло откровение, и он видно принял идола за живого человека, мало того, за офицера. — Разрешите представиться, Фредди Карвер, майор американской армии. Или лейтенант? Ничего не помню.

— Идиот.

Браин порывисто зашагал по берегу. Кайдар и остальные талибы бросились следом.

Карвер, оставшийся безмятежно лежать, спросил у Ширин, почившей рядом в той же самой позе, в которой ее оставили вытащившие из пещеры талибы, неожиданно трезвым голосом:

— Как думаешь, может нам стоит послать этих фанатиков подальше и двигать своим путем? Лучшего момента не найти. Дальше они будут следить за каждым нашим шагом.

— Нам лучше идти вместе с ними для подстраховки. В случае нападения Плакс, пусть они лучше жрут чернозадых, а мы успеем ретироваться. Они будут вместо наживки, — Ширин криво улыбнулась, показав остренькие зубки.

— Ну, ты и стерва.

— Я знаю.

К тому времени талибы почти полностью скрылись за поворотом реки. Лишь Гюлли сбавил шаг и оглянулся. Карвер и Ширин встали и направились следом.

По пути Карвер поднялся к чинарам и попытался оглядеться, но у него ничего не вышло. Его взору предстала лишь ближняя часть долины, поросшая жухлой гнилостного цвета травой, с проблескивающими многочисленными болотцами, и все это абсолютно замершее, недвижимое, выцветшее, словно на старой фотографии.

Видение вызвало у Карвера какой-то дискомфорт: бывалому вояке довелось побывать наемником во многих гнусных местах Африки и Малайзии, но еще никогда он не наблюдал столь откровенно неживых пейзажей.

Гюлли присоединился к нему, отер пот с круглого лоснящегося лица:

— Вот такая она, Хаваа, — проговорил он. — Для кого-то Проклятая долина, а иным, Священная.

— Заканчивай свои проповеди, они на меня не действуют, — сказал Карвер.

— Это не проповеди, это жизнь. Посмотри на этих людей. Они все обречены.

— Мне глубоко начхать на это. Пусть они позаботятся о своей жизни сами. А почему ты со мной заговорил?

— Посмотри на этих людей вокруг, — повторил Гюлли. — Все они здесь благодаря тебе.

— Ты хочешь сказать, что я привел их в ловушку? Твои дружки поблизости? Они следят за нами да? Я не из пугливых. Пусть они только покажутся.

— Мои хозяева хотят предложить тебе сделку.

— Кто твои хозяева?

— Люди называют их Хранителями, и хоть это не совсем точный перевод, но смысл верный.

— Перевод? Они что иностранцы? Русские?

— Иностранцы вы. Хранители-хозяева долины, — в голосе Гюлли неожиданно зазвучала сталь. — Все эти люди, которых ты привел, обречены и скоро умрут, но Хранителям этого мало. Им нужно еще еды.

— Еды? — голос Карвера даже сел от внезапной догадки. — А Хранители и Плаксы — это случайно не одно и то же?

Гюлли спал с лица и энергично отрицательно затряс головой, будто стряхивая наваждение.

— Мне подозрительно, что ты так сразу передо мной разоткровеничался, — проговорил Карвер. — Не хочешь ли ты каким-либо образом подставить меня, ослиная твоя рожа? И не благоразумнее ли будет для меня передать наш разговор Браину, и он первым пустит тебя на шашлык?

— Если тебя это утешит перед смертью, то можешь идти. Но ты ведь не пойдешь, потому что хорошо понимаешь, что без нашей помощи тебе не выжить. Сзади идут моджахеды, так что ход назад тебе тоже закрыт. Ты нуждаешься в Хранителях так же, как и они в тебе.

— Складно говоришь. Считай, что я тебе поверил. Что я в таком случае должен делать?

— Пока ничего. Только не отходи далеко от талибов.

— Боитесь, что убегу?

— Хранители не испытывают чувств: ни страха, ни жалости, ни каких бы то ни было еще. Причина в другом: в последнее время Плаксы стали охотиться чересчур далеко от пещеры, и если они нападут на тебя, тогда тебя уже ничто не спасет, — Гюлли снова отер обильный пот, хотя было и не так уж жарко. — На этом все. Я устал и должен идти. Ко мне не подходи. Когда будет нужно, я сам подойду.

— Что было надо этому вонючему козлу? — спросила Ширин, когда проводник ушел.

— А твое какое дело? — огрызнулся Карвер.

— Слушай, а ты случайно не голубой? Я не хочу выходить замуж за голубого, так и знай!

Карвер в сердцах послал назойливую даму подальше и зашагал за талибами поначалу поверху, но когда ему надоело спотыкаться о кочки и вылезшие тут и там корневища чинар, то, как и все спустился в русло. Несколько столетий назад оно было гладко вылизано ушедшей в никуда рекой, и идти по нему было легко.

Многочисленные повороты сменяли друг друга, и конца им не было, ни краю. Талибы ползли в двадцати шагах впереди. Карвер видел их мокрые рубахи, да и сам был не лучше. Особую брезгливость у него вызывала Ширин: от нее разило так, что от коня, наверное, пахло бы лучше. Редкие грязные волосы облепили череп, на длинном остром носу висела капля. Карвер понял, что еще немного демонстрации такого рода экспоната из музея уродов и его стошнит.

Его утешала мысль, что вскоре у него будет много денег, и тогда можно будет послать всех этих придурков к черту, а если не послать, то шлепнуть, что еще лучше. Так получалось, что чужая смерть всегда отдаляла его собственную, поэтому он убивал всегда с легкостью.

Талибы неожиданно быстро вымотались, наверное, сказался переход под землей, и за очередным поворотом повылезали на берег и попадали на привал. В русле никто не остался, потому что его покрывали такие извилистые глубокие трещины, что казалось, что дно вот-вот обвалится вниз.

Местами оно зыбко колыхалось, сказывалась чрезмерная обводненность. Неглубоко под руслом располагалось подземное болото.

Карвер упал сначала на руки, потом перевернулся на спину, чувствуя, как острые иссохшиеся травинки колют спину сквозь куртку.

Рядом с ним, тяжело топоча, прошествовал Гюлли, шепнув:

— Уже скоро. На, возьми, — и на землю шлепнулся крохотный бумажный сверток.

Карвер сдернул с голову бейсболку и набросил на него, после чего сверток аккуратно перекочевал к нему в карман.

Желая рассмотреть передачу, американец встал и медленно направился выше по берегу. С ним рядом тотчас возник Кайдар.

— Ты куда, американо?

— Мне надо отлить, — развязно улыбнулся Карвер. — Тут женщины, понимаешь. Неудобно стоять с расстегнутыми штанами.

— Где ты здесь видишь женщин, американо? Ты считаешь эту неверную женщиной?

— Почему ты называешь ее неверной, ведь она такая же мусульманка, как и вы?

— Мусульмане во всем мире только одни — талибы. Все остальные неверные, — презрительно процедил Кайдар сквозь зубы. — Они даже хуже тех, кто верит в крест. Мы их всех перережем.

— Много народа придется перерезать, — заметил Карвер. — У нас в Америке, считай, все негры мусульмане. Кстати, ты разрешишь мне все-таки сходить за бугор?

— Иди. Если не вернешься через три минуты, мои люди будут стрелять на поражение.

— Я успею, — с достоинством произнес Карвер.

Скрывшись за взгорком, он спешно развернул сверток. В нем оказалась завернута миниатюрная папироска, а на внутренней стороне свертка было написано: «Закури, но сделай не больше одной затяжки. Когда все начнется, сделаешь вторую затяжку, и стадо тебя не тронет».

Карвер торопливо сунул бычок в рот, достал зажигалку из кармана штанов и щелкнул, выпуская узкое пламя.

— Что значит, стадо тебя не тронет? — возмутился он. — Если оно золотое, то оно и так ни хрена никого не тронет. И почему только одну затяжку? А остальное что, оставлять? Такие фокусы со стариной Фредди не проходят.

Он поджег папиросину и, поднеся ко рту, сделал глубокую затяжку. Постоял, ожидая кайфа. Вопреки ожиданиям, голова не поехала вкруговую, и ему не сделалось беспричинно хорошо.

Карвер выругался, ведь он знал, что с одной ничего не получится. Тогда он затянулся во второй раз.

«Может, я уже под кумаром, и ничего не чую?» — спросил он себя. Не похоже, что так.

И он, плюнув на все предостережения, сунул папироску в рот, делая третью затяжку, четвертую, пятую и так до тех пор, пока не докурил бычок до самых губ.

Вкус напоминал табак, только с ароматический добавкой. В общем, несолидный вкус, дамская штучка.

Выглянувший следом Кайдар увидел Карвера, как ни в чем не бывало поливающего окрестности и поющего некую песню без слов. Все было бы ничего, а к песням лысого талиб уже привык, но ему вдруг почудилось вдоль знаменитой лысины некое мерцание. Впрочем, оно быстро исчезло.

— Эй, американо! — крикнул Кайдар. — Три минуты кончились!

— Иду! — и Карвер, действительно, пошел, причем, не прерывая своего занятия.

— Ай, шайтан! — Кайдар отскочил, боясь забрызгаться.

— Подьем! — прикрикнул Браин. — Выходи строиться, шакалы! Разлеглись как ослицы на солнцепеке!

Талибы споро выстроились в цепочку и, громко переговариваясь, продолжили свой путь. Карвер вклинился в середку, прямо перед ним не замедлила влезть Ширин.

Спустя какое-то время, не имея больше сил лицезреть вид ее кривых ног, он вышел из цепочки и вновь полез на косогор.

— Американо, одна минута, — раздался притворно ласковый голос.

«Придет время, я тебе покажу одну минуту», — злобно подумал Карвер. — «Я тебя заставлю мочиться в собственный зад».

Он вскарабкался наверх и замер, пораженный. Перед ним было все белым бело от тумана. Карвер вытянул руку, и она погрузилась в густую взвесь, понемногу теряя очертания, пальцев не было видно совсем.

Тотчас из глубин тумана прямо на Карвера началось стремительное движение, сопровождаемое шелестом разворачиваемых металлических лент.

— Карвер!

Он вздрогнул от неожиданного окрика и отдернул руку.

— Советую тебе не испытывать моего терпения, — сказал Кайдар, появляясь из-за пригорка. — Еще раз покинешь строй, покинешь и этот мир. Ясно излагаю?

— Пожалуй, я, действительно, больше не буду отходить от вас, — согласился он.

— Вот и славно. Я всегда знал, что когда дело касается собственной шкуры, американцы тупы не настолько, как кажется.

Карвер вернулся на свое место позади прыгающей задницы кривоногой спутницы. И в этот момент началось.

В воздухе повис громкий рокот, как если бы по железной плите тащили танк с заклиненными гусеницами. Источник находился не дальше мили от них и быстро приближался, двигаясь по руслу вслед за ними.

— Плаксы! — раздался дикий вопль, чтобы тут же оборваться вместе с пистолетным хлопком, и над толпой царственно возник Браин с еще дымящимся оружием.

— Заткнитесь все! — крикнул он, перекрикивая шум толпы. — Мне плевать, кто там гонится за нами, и я бы мог прямо сейчас дать чудищу бой и всыпать ему как следует, но моя цель — минарет. Поэтому мы сейчас быстро и организованно совершим марш-бросок. Только если кто думает, что марш-бросок это бег во все лопатки и в разные стороны, то сразу почувствует разницу, когда умрет вслед за предыдущим трусом.

Талибы со страхом вернулись в строй, и опять Карвер с ненавистью обнаружил перед собой мерзкую задницу Ширин. «Видно судьба сдохнуть с такой противной шлюхой перед глазами», — обреченно решил он.

Рокот не ослабевал ни на секунду. Что бы ни было его источником, оно быстро приближалось, и, судя по всему, в течение ближайшей четверти часа должно было их нагнать.

И опять что-то произошло. Все перекрыл вновь возникший шум, и прошло довольно много времени, пока Карвер понял, что шум издает его голова.

Она вдруг резко надулась на манер воздушного шара, касаясь самих небес. После чего из-за отсутствия шеи, которая не замедлила превратиться в нитку, стала опасно клониться вбок и даже упала на плечо. Голова сделалась легкой и невесомой, иначе и быть не могло: шар все-таки.

Карвер, несколько удивляясь такой метаморфозе, стал возвращать голову на место, одновременно ужимая до нормальных размеров. Через некоторое время это ему удалось. Бегущие вокруг талибы кричали, не переставая, но до Карвера не доносилось ни звука. Похоже, как если бы он голову и ужал, но ушей на ней так и не появилось.

Прыгающая перед ним хромой козой, Ширин тоже подверглась чудесному изменению. Именно чудесному. Ноги женщины вдруг выпрямились, как если бы ей наступили на носки, а потом дернули кверху.

Ягодицы вздулись двумя пышными булками, которые Карвер готов был съесть даже без масла.

— На этот раз точно докурился, — понял Карвер. — Чтоб начала нравиться такая тварь, это точно край.

Редкие волосы превратились в роскошную львиную гриву, водопадом рассыпавшуюся по плечам.

— Ширин! — крикнул Карвер. — Ко мне!

Женщина обернулась, и он увидел, как меняется ее лицо. Косые глазки уступили место двум игривым огромным голубым глазищам, лицо округлилось, приобрело гладкость, стало румяным, заиграло ямочками.

Губы, это надо было видеть. Губы стали ярко красными и пухлыми, причем, особую пухлость обрели по центру, превратив весь рот в зовущую яркую розочку.

На красотке, теперь язык не повернулся бы назвать ее Ширин, кофточка трещала под напором двух торчащих, бесстыдно торчащих грудей.

Как Карвер хотел ее, боже мой. Он был даже согласен, чтобы его убили, только дали закончить.

Талибы, выскочив за очередной поворот, остановились и вразнобой закричали. Было от чего.

Они достигли своего, ибо за поворотом Махмуд пас свое стадо, и был он, в полном согласии с легендой, из золота.

Во всяком случае, статуя пастуха, восседающего на камне, выполненная в натуральную величину, была сделана из материала, очень похожего на золото, он жарко полыхал на солнце с такой силой, что на него было больно смотреть. Причем камень, на котором очень естественно примостился пастух, был выполнен не скульптором, а самой природой, это был обычный камень. В руке золотой пастух держал флейту.

Все его стадо паслось чуть дальше. Многочисленные золотые овцы и ослицы разбрелись по руслу. Лишь один буйвол выбрался на берег и замер, наклонив голову, увенчанную метровыми рогами, к траве, да так и окаменев. Вернее, превратившись в золото.

Талибы с ходу рассыпались во все стороны, быстро разбирая статуи, и даже вопли Браина уже ничего не могли решить. Одни старались разбить статуи, другие тащили их целиком.

Оставшийся перед пастухом в одиночестве, Карвер наклонился к самому лицу скульптуры, и вдруг увидел в щелях в толстом слое золота дрожащие бегающие глаза.

— Помогите, — раздался из-под брони умоляющий голос. — Освободите меня. Я больше не могу. Тело мое устало, кости искривились безвозвратно, спина болит немилосердно, я чувствую, как из нее вырастает горб. Хранители не дают мне умереть и кормят через щель. Помогите или убейте, ради Всеотца!

Карвера отвлек от него легкой толчок, и, оглянувшись, он увидел рядом давешнюю красотку. Она покачивалась перед ним, покусывая кончики прядей цвета спелой пшеницы, а груди покачивались тоже, только слегка отставая от покачивания ее тела и бесстыдно вылезая в расстегнутую рубаху. Бестыдница, в ней было все бесстыдно.

Он схватил красотку за руку и потащил наверх, к буйволу, про которого талибы как-то забыли, занятые более мелкой фауной. По пути он умудрился ее потерять, и очутился за золотой спиной буйвола уже один.

— Эй, где ты там? — крикнул он, начав снимать штаны, да и запутавшись в них.

Красотка тотчас со смехом отозвалась, перепрыгнув через врытые в землю массивные золотые рога, и с ходу опустилась перед ним на колени. Одним движением она сдернула с него штаны и воскликнула:

— Какой богатырский кутаг у господина!

Названный ею кутаг буквально выпрыгнул у него из трусов и ткнулся ей в спелые губы. Она приоткрыла их и с готовностью впустила.

Она охаживала кудаг по всей длине, вертя на верхушке остреньким язычком, словно пропеллером, и покусывая у основания.

Карвер схватил женщину за волосы и, притянув к себе, заставил заглотить кутаг целиком. Красотка только смеялась и начала стягивать с себя рубашку, потом бриджи и трусы.

Карвер опустил руки и мял пышные груди красотки, одновременно пожирая взглядом покачивающийся из стороны в сторону рельефный, словно состоящий из двух лун, зад прелестницы.

Он уже ничего не соображал. А терпеть уже больше вообще не мог. Поэтому когда он все-таки вынул кутаг изо рта красотки, то слегка запоздал и забрызгал ей лицо.

— Какая горячая! — засмеялась она.

Не отвлекаясь, он развернул ее и вошел сзади. Когда он увидел ее качающийся зад и ложбинку на гладкой спине, то распалился еще больше. Глаза вылезли из орбит, изо рта вырвалось мычание.

Неожиданные вопли, исторгшиеся из десятков глоток одновременно, донеслись от места основного стойбища. Рокот сделался оглушающим, и, выглянув из-за буйвола, Карвер увидел его источник.

По руслу реки волоком двигался давешний каменный идол, а две его опущенные руки оставляли за собою две глубокие борозды. Приблизившись, он неподвижно замер в десятке шагов от кричащих талибов, словно всю жизнь здесь и стоял, а факт его движения был всего лишь кошмарным сном.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы Браин не поднял пистолет и, не послушав предостерегающих окриков своих подчиненных, не выстрелил. Несмотря на то, что пуля лишь чиркнула по каменной груди, не причинив вреда, это имело разительной эффект.

Идол с громким скрипом оторвал руку от земли и указал на Махмуда. Пастух просунул губы в оставленную узкую щель на золотой маске и, коснувшись флейты, заиграл.

Первыми задвигались овцы. Они подбегали к талибам, поначалу слишком занятых идолом, чтобы видеть новую надвигающуюся сзади опасность, и словно клешнями откусывали у них руки, ноги.

Воздух огласился воплями боли, и первые брызги крови окропили ссохшуюся землю.

Следом на талибов обрушились ослицы. Они сбивали их с ног копытами и затаптывали.

Талибы открыли беспорядочный огонь, но пули лишь вышибали из золотых боков нарядные искры.

С громким вздохом буйвол, за которым укрывался Карвер, пришел в движение и ушел к руслу.

— Стой! Куда? — крикнул Карвер, не прерывая своего занятия.

Ему не было никакого дела до какой-то там бойни, главное было испытать наслаждение в очередной раз. Он уже сбился со счета, сколько раз ему это удалось.

Красотка только переворачивалась перед ним, то этим боком, то другим, лишь периодически вынимая кутаг на короткое время, чтобы дать ему возможность выплеснуть на себя очередную порцию.

Верный Кайдар, сколотив около себя десяток наиболее обученных бойцов, бросился выводить Браина.

У них оказалось несколько гранатометов, из которых они вышибали сквозные дыры в туловищах овец и ослиц, и им удалось забежать на берег и дальше, вниз, в долину.

Браин цепко схватил Кайдара за плечо и прокричал с перекошенным лицом:

— Карвер! Где Карвер?

— Остался внизу! — прокричал Кайдар в ответ.

— Иди и убей его! — приказал Браин.

— Он и так обречен. Мы еле вырвались, мой господин, нам надо бежать.

Браин направил на помощника пистолет и произнес:

— Я приказываю тебе вернуться, раб!

Кайдар скрипнул зубами, но делать нечего, он полез на кручу обратно. С той стороны доносились лишь крики агонизирующих, бойня подходила к концу.

Занятый своим, Карвер не видел, как Кайдар вновь появился на взгорке и стал целить ему в спину из автомата. Внезапно ноги талиба оторвались от земли, и он взмыл в воздух. Из груди появились и стали быстро вылезать два дымящихся от крови рога.

Подкравшийся буйвол стоял неподвижно, равнодушно наблюдая, как талиб сползает по рогам все ниже.

Кайдар заплакал, руки его медленно разошлись в разные стороны, и видно случайно, ведь талиб был практически мертв, он нажал на курок, тогда подскочившая ослица с хрустом откусила ему нижнюю половину тела.

Бойня достигла своего апогея. На поле остались лежать одни громко стонущие раненные, между которыми медленно бродили овцы. Обычно они попарно брали талиба за ноги и разрывали надвое.

Ослицы, оглашая всю округу привычным для животных этого вида, истошным отрывистым ревом, откусывали людям головы, а потом ударом копыт отписывали их далеко в долину.

Действуя таким образом, они не оставили ни одного живого человека. Словно довольствуясь увиденной картиной, Идол развернулся и с тем же рокотом покатил обратно.

Пастух, оказывается, все время побоища не прекращавший играть, замолчал. В тот же миг животные замерли, кто, где стоял, снова превратившись в бездушные статуи.

Произошла еще одна ужасная вещь. Во всяком случае, для Карвера.

Он увидел, что та красотка, которую он так все время пламенно любил, есть никто иной, как кривоногая Ширин.

Спасение рядового Генри Гота

Подполковника Зажарского для Гота нашел Карнаухов, хотя по инструкции этим должен был заниматься дежурный. Но грех было не воспользоваться услужливостью парня. Он рвал и метал, преданно заглядывая в глаза Генри. И всего то надо было не надавить (упаси Господь), всего лишь объяснить в красках, что будет с парнем, если он не подпишет бумаги на Шипилина.

Зажарского Гот не любил. Будучи умным начитанным человеком, тот стремился подчеркнуть это в общении с куратором, и при нем забывалось, кто из них дикий абориген, а кто носитель цивилизованности. Стиралась разница. Он не нравился Генри и чисто внешне, напоминая техасского фермера. Кряжистый, крупные руки скотовода, рассудительная речь.

И тем приятнее было с ним работать, а точнее, ломать.

Для начала Гот показал ему донос Карнаухова и снимки зверских побоев. Зажарский надолго вчитался, осторожно переворачивая страницы заскорузлыми пальцами. Поначалу куратор думал, что старый медведь боится повредить их, потом на ум пришло неожиданное сравнение, что тот не дотрагивается до страниц, словно они измазаны в дерьме.

Наконец Зажарский закончил читать, снял очки, откинулся на спинку стула. И все нарочито замедленно. Ну, чисто скотовод.

— Что вы обо всем этом думаете? — поинтересовался Генри, хотя на самом деле, ему было глубоко наплевать, что думает один абориген о деле другого аборигена.

— Почему вы не даете этому ход? Судя по всему, дело идет о серьезном преступлении.

Генри так и не понял, издевается тот над ним или говорит серьезно. За это он его и не любил. Мелькнула идея сознаться, что он даст делу ход только после того, как отночует девушку Шипилина без презерватива, накачает ее спермой по самые уши и устроит золотой дождь. Кстати, все это можно заснять на видео и показать медведю, упрятав в камеру понадежнее. Обоим медведям. Старому и молодому. Генри вспомнил, что вызвал старого пердуна отнюдь не из желания похвастаться, как он трахает его соплеменниц.

— Где документы? — спросил он.

— Вот! — дед указал на лежащее перед ним дело об избиении куратора.

— Не притворяйтесь, что не поняли о каком деле идет речь. С чем вы сегодня ездили к генералу Адамову. Адамов приказал передать его мне.

— Не понимаю, о чем вы?

Гот нарочито вздохнул.

— Вы сколько лет отдали службе, сэр?

— 22.

— Награды имеете?

— У меня 8 медалей и 2 ордена.

— Ордена за что?

— За участие в антитеррористических операциях. Имею ранение.

— Антитеррористические операции это благородно. Зачем же вы говорите неправду? Можете не отвечать, вы выгораживаете Шипилина.

— Я никого не выгораживаю, потому что в деле, о котором вы спрашиваете, говорится о покушении на сотрудника милиции и о том, что заказчик преступления находится в этих стенах.

— Я сниму с вас погоны, подполковник и уволю без пенсии.

Зажарский побагровел.

— Это не вам решать! Мои погоны кровью заработаны.

— Не знаю и не хочу знать, чем здесь у вас погоны зарабатывают. Вы трус!

Зажарский резко встал, уронив стул.

— За такие слова я мог бы вызвать вас на офицерский суд чести, но не вызову, потому что вы не офицер.

— Я могу показать удостоверение офицера, — услужливо проговорил Гот.

— Я подаю в отставку!

— Ваше право. Вы ведь старый человек. У нас в Америке даже генералы сдают кросс. Вы сможете пробежать хотя бы сто метров, подполковник?

— Вы что издеваетесь над моим возрастом? Вы тоже когда-нибудь состаритесь.

— Издеваюсь? Помилуй бог!

— Нам не о чем больше разговаривать!

Зажарский направился к двери и неожиданно обнаружил, что та заперта.

— Извините, ради Бога, сэр, это я закрыл, — потупился Гот.

Он достал из кармана связку и, поигрывая ею, подошел. Стоило Зажарскому отвлечься на связку, как он расчетливо ударил старого человека носком туфли в коленную чашечку.

Зажарский громко вскрикнул и грузно упал на колени. Если бы он был лет на 20 моложе, он бы сразу вскочил обратно, но теперь он мог лишь смотреть на возвышающегося над ним молодого ярого соперника.

Гот бил старика долго. Сначала кулаком по лицу. Не мог отказать себе в удовольствии. Его лицо было слишком умным, и особый кайф было врезать по нему кулаком. Американец и врезал. Раз, другой, третий.

Старый пердун стал заваливаться, тогда Гот заботливо придержал его свободной рукой. Кожа у подполковника оказалась неприятно холодной и влажной, а ухо толстое и с трудом гнущееся.

Поначалу куратор особо не разбирал, куда бьет, зато потом стал выцеливать каждый удар. Заметив, что старик болезненно реагирует на удары в район глаз и бровей, он бил туда. Попробовал дать по зубам, но сразу выбил вставную челюсть, да ив старческих слюнях перепачкался.

Неизвестно, сколько бы он обрабатывал старику лицо, если бы тот неожиданно не кашлянул в него кровью. Плевок угодил на белоснежную рубашку. Гот с негодованием отшвырнул старика. Тот ударился головой об пол, породив вокруг головы ореол из рубиновых капель.

Гот подумал, не переусердствовал ли он, но мысль сразу затерялась на периферии сознания, когда он увидел, что пятно на сорочке расплылось до неприличных размеров. У куратора в кабинете имелась запасная, и он часто принимал душ в течение дня. Привычка, над которой потешались аборигены. Варвары.

Куратора снял рубашку, оголив мускулистый потный торс и оставшись доволен своим физическим состоянием. Закинув испорченную сорочку в платяной шкаф, он застегивал новую, когда увидел, что старик лезет рукой во внутренний карман. Пистолет! Мелькнула истошная мысль. Гот подбежал и, так получилось, с разбегу со всего маху приложил допрашиваемого ногой в голову. Ну, чисто пенальти в соккер забил!

Старик кувыркнулся на бок, голова с неживым стуком ударилась сначала об стену, потом об пол. Гот подскочил, полез в карман. Пистолета не обнаружил, лишь пузырек с нитроглицерином.

— Бич! — он швырнул пилюлю в лицо старику.

Тот даже не отвернулся, продолжая смотреть одним глазом. Второй был залит кровью.

— Чего уставился? — спросил Гот. — Где документы, старый идиот? Сейчас отдохну, и будет тебе второй акт!

— За меня отомстят, — произнес старик.

Куратор расхохотался. Оказывается, он был сильно напряжен, теперь нервы отпустили. Он был чрезвычайно доволен собой. Да плевать на эти документы, зато как он приложил этого умника!

Смех его резко оборвался, когда смотрящий на него глаз подернулся мутной пленкой, остекленел. Кожа куратора покрылась мурашками, он словно впитал в себя чужую смерть.

Надо бы отвернуться, но мертвый глаз не отпускал, высвечивал его словно прожектор.

Вечерняя молитва

Моджахеды молились.

Несмотря на то, что это были матерые волки, долго воевавшие и погубившие немало людей, среди которых были не столько солдаты, но и женщины, старики и дети, несмотря на все это, они были верующими, глубоко набожными людьми.

Самое нелепое, что они считали своими врагами людей, тоже верующих в Аллаха. И моджахеды и талибы дрались насмерть, чтобы отстоять свое право называться наиболее верными последователями Всеотца.

Мужчины расстелили коврики, которые всегда носили в сумах рядом с патронами, и припали к ним ниц.

Максуд молился в самом первом ряду, напротив муллы, зычно выкрикивающего слова молитвы.

Вечерело, и в застоялом воздухе прощально скользили лучи скрывающегося за утесами солнца. Это была последняя, пятая, молитва за день.

Среди моджахедов затерялся маленький тщедушный пуштун по имени Илаир. Вся его семья погибла еще в войну с шурави, и единственное, что помогло пуштуну выстоять, это была вера в Бога.

Всякий раз во время молитвы он испытывал настоящий религиозный экстаз. Напевные слова муллы входили ему в голову точно невидимые никому солнечные лучи. Они пронзали все его тело: сердце, живот, достигали кончиков рук и ног, заставляя его светиться, словно вселенская лампа. На душе тоже становилось светло и покойно: в такие моменты пуштуну казалось, что вся его семья рядом с ним.

На этот раз что-то было не так. Илаир почувствовал смутное беспокойство. Душа его, готовая как всегда взмыть вослед молитве, вдруг отяжелела, наполнившись сомнениями точно камнями, а потом и вовсе уперлась в нечто в небесах, словно Проклятая долина была накрыта сверху гигантской крышкой.

Пуштун вспомнил, как любил в детстве говорить старшему брату, раздавленному впоследствии русским танком вместе с остальной семьей внутри старенького дома, где они все пытались спастись, контуженным шурави-танкистом:

— Наш мир это большой казан с пловом, а небо это закрытая сверху крышка.

Как он смеялся тогда, и как давно это было.

Сказанные когда-то слова приобрели особый смысл, и ему вдруг показалось, что люди на самом деле находятся в некоем гигантском казане, и кто-то только и ждет момента, чтобы приготовить из них удобоваримое блюдо.

Мулла закончил читать, характерным движением огладив бородку, и моджахеды поднялись с колен.

Максуд, сопровождаемый Саламом и Покчой, подошел к истукану, рассматривая план.

— Они направились к моему золоту, — безапеляционно заявил он, сразу представив дело так, чтобы никто ни капли не усомнился в его неотьемлимых правах на золото, и указал на план кинжалом. — Они идут по руслу, глупые бараны. Мы же сделаем так, — острое лезвие звучно чиркнуло по каменной груди, оставляя сверкающую царапину и напрямую соединяя две соседние извилины русла. — Срежем путь и встретим их там, где они нас не ждут.

Моджахеды, привыкшие за много лет непрерывной войны сначала с шурави, потом с талибами, к походной жизни, не предполагавшей долгих сборов, споро собрались, водрузив на себя автоматы, пулеметы, гранатометы, мешки с гранатами и крупнокалиберными патронами и, перевалив за берег, быстро углубились в долину.

Они были слишком заняты, чтобы обратить внимание на заунывный скрип, с которым голова каменного истукана повернулась книзу, и он посмотрел на свежую царапину на своей груди. Видно он остался недоволен увиденным, так как каменная рука тяжело оторвалась от грунта, после чего была поднесена к груди и затерла след максудовского кинжала, сопровождая действие шумом мельничных жерновов. Сделав дело, истукан уронил руку в прежнее положение, не делая даже попытки ослабить последовавший удар.

— Что это? — испуганно вскинулись замыкающие колонну, но, так и не заметив источника непонятного звука, решили, что с громоздящихся высей Ниджрау сорвалась одинокая глыба.

Ощутимо посумрачнело, но все еще было достаточно светло.

Моджахеды по привычке, выработанной еще с войны с шурави, шли нога в ногу. Получившаяся цепочка имела такую длину, что последний в ней не видел первого, а первый последнего.

Идти было легко. Земля подпружинивала, все кочки имели округлые верхушки, словно были облизаны. Частенько попадали лужицы дурно пахнущей гнилью воды, повсюду рос камыш, заросли которого становились все выше, все гуще.

Идущие не были равны по силе и выносливости, поэтому и так длинная цепочка со временем растянулась безо всякой меры. Слабейшие отставали, постепенно смещаясь в конец.

Уроженец Кундуза, державшийся поначалу середины отряда, изрядно подустал, в результате чего был обойден остальными бойцами и поплелся последним. Ему было не по себе в незнакомой местности, да еще такой, да еще вечером, когда тени становились все длиннее, а свету все меньше. Он изо всех сил старался не отстать, но сил не хватало, и расстояние до отряда все увеличивалочь, и вскоре достигло границ видимости в темном загустевшем воздухе.

Замыкающие уже давно исчезли вдали среди высоких в рост человека камышей, а кундузцу было до них еще идти и идти. Вдобавок, ему попала колючка внутрь башмака, не давая и шагу шагнуть, и он был вынужден остановиться.

Когда кундузец дрожащими руками снял башмак и вытряхнул мусор, то увидел, что остался совершенно один.

— Эй, подожди! — крикнул он и заспешил следом, но был остановлен подозрительным шумом в камышах.

Кундузец перехватил автомат, облизал пересохшие губы, и дулом раздвинул закачавшиеся камыши.

— Какой красавец! — губы кундузца расплылись в улыбке.

Он поставил автомат на предохранитель, повесил за спину, потом достал из кармана кусок лепешки и протянул внутрь кустарника.

— Не бойся, дурачок, на, ешь.

Прямо ему в лицо метнулась темная молния, и через мгновение на землю со стуком упала рука, единственно уцелевшая от всего тела, бьющаяся в судорогах и по-прежнему сжимающая краюху.

— Где этот чокнутый кундузец? — вопросил идущий последним коренастый сильный моджахед. — Если он думает, что мы будем его ждать, то глубоко ошибается. Лепешка за брюхом не ходит.

В этот момент он услышал быстро нагоняющий его шум.

— Ага, наш друг пожаловал! — усмехнулся он, но, оглянувшись, ничего не заметил.

Когда же он захотел продолжить путь, то с непониманием обнаружил, что не может сделать ни шагу.

— Что за ерунда! Эй, Ират!

Внезапно сильный рывок свалил его наземь. Он увидел, как его быстро тащат за ноги. Через секунду ужас обуял его, когда он увидел, что его собственные ноги волокут рядом с лицом. Следом он увидел на обочине тропы и свои руки, быстро оставшиеся позади.

Он захотел закричать от невыносимой боли, но изо рта его вышла лишь черная кровь.

Ират остановился и спросил у шагавшего рядом:

— А где здоровяк? Он же за нами шел.

Тот как-то странно медленно повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Ират с каким-то содроганием увидел темное пятно на плече собеседника и спросил:

— Что это у тебя?

Тот медленно повернул голову, словно боясь вспугнуть собственную судьбу, но едва он оглянулся, как Плакса вошел ему прямо сквозь лицо и вышел через затылок.

Весь забрызганный содержимым чужого черепа, оглохший от ужаса, парализованный от страха, Ират остался стоять.

Плакса выбрался из-под останков и внимательно поглядел на него. Несколько секунд он выбирал, в какое место ему вцепиться, потом вдруг зевнул и вперевалку направился в камыши. Сьев троих, он был сегодня сыт.

Появился посланец Максуда, собиравший отставших бойцов.

— Что у тебя? — спросил он. — Где остальные?

— Они не вернутся, — одеревеневшими губами произнес Ират. — Они никогда не вернутся.

— Максуд их из-под земли достанет, — уверенно заявил посланец. — Не было еще такого, чтобы кому-то удавалось от него сбежать. Поторапливайся, мы разбили лагерь, а беглецами займемся завтра.

13

Американцы приехали

Американцы выбрались в долину, когда уже совсем стемнело, и на чистом, без единого облачка, небе выдавились мириады звезд, среди которых отчетливо выделялся млечный путь, разливший свое вечное молоко поперек всего небосвода.

Сразу стало ясно, что «Хамви» в щель не пройдет. Стас хотел предложить оставить машину в пещере, но потом злорадно решил посмотреть, как американцы выйдут из положения.

— Уложим на бок и в таком положении протащим, — предложил Канн.

— Хватит ли сил? Нас всего пятеро, — усомнился Эдди.

— Машина снабжена автовытяжкой. Сейчас только гляну, куда можно подцепиться, — Кан открыл лючок, расположенный под самым бампером.

Там оказался барабан с накрученным тросом. Трос был снабжен крюком. Кан взял конец и полез наружу.

— Здесь какая-то статуя свободы! — раздался его приглушенный голос. — Сейчас закреплю трос.

Он появился снова и сразу взялся за борт, командуя:

— Роняйте машину!

Общими усилиями они машину запрокинули. Кан включил аккумулятор, и барабанчик завертелся, накручивая на себя трос. Тот натянулся, снаружи раздался треск, трос провис, потом натянулся, и «Хамви», раздирая многострадальный бок, подался вперед.

Им пришлось только подправлять машину в нужном направлении. Вскоре «Хамви» выкарабкался носом наружу. Они опять поднаперли и опрокинули на колеса.

Канн проверил подвеску.

— Все цело вроде!

Стас почувствовал себя немного уязвленным. Ничего, решил он. Посмотрим на вас в деле. Он был уверен, что такая возможность вскоре представится.

— Что там? — спросил Стас, указывая на темнеющую груду.

— Статуя свалилась, — небрежно махнул Канн рукой.

В это время тишину прорезал механический голос GPRS.

— Прямо. Через 800 метров направо.

— Есть устойчивый сигнал, сэр! — доложил Дэвид. — Прибор чует нашу лошадку.

Неужто самолет? Подумал Стас. Как просто.

— Поехали ребята.

— Не зря ведь тащили, — подумал Стас, разглядывая окрестности через ПНВ, фары они включать не стали.

Едва машина скрылась, упавший идол задвигался, загребая руками и пытаясь подняться. Земля рушилась под негнущимися каменными ладонями, и попытка не удалась.

Истукан на мгновение замер, после чего завибрировал с такой частотой, что поверхность его приобрела размытые очертания. Тотчас стоящие на берегу чинары отреагировали на воздействие, расщепившись надвое, словно от удара молнии, а свод пещеры с протяжным стоном сомкнулся с полом. Частота продолжала возрастать, и грунт около статуи «пополз». Песок потек подобно воде и вскоре обнажил под истуканом механизм, все детали которого были выполнены из скальных пород. Каменные шестерни с рокотом закрутились, выдвигая каменные же блоки, те в свою очередь уперлись в упавшего истукана. Вернув статую на место, механизм мгновенно скрылся в земле, как будто его и не было.

Все вернулось на круги своя, только выхода из ущелья больше не существовало.

Они поняли, что едут не туда, когда оказались перед своеобразной развилкой. Бывшее русло в этом месте разделялось надвое. Кан сразу свернул направо и тотчас уткнулся в непроходимый завал из поваленных и сгнивших деревьев.

— Как там сигнал, капрал?

— Сигнал пропал!

Пользуясь передышкой, Рик сразу выключил мотор, после чего на них обрушилась абсолютная тишина. Не было слышно даже ветра, лишь пощелкивал остывающий двигатель.

— Что за хрень? Дэвид, что там со спутником?

— Похоже, ушел в радиотень, сэр.

— Что за бред? Спутник стационарный, он все время должен быть над Ниджрау.

— По показаниям приборов, «Селеста» снялась с орбиты восемь минут назад и в настоящее время покинула пределы досягаемости.

— Вы можете ответить, когда связь возобновится?

— Никак нет, сэр. Такое случалось над этим районом и раньше. Пентагон объясняет это сбоем в компьютерной связи. Каждый раз, в зависимости от сложности неполадок, их устранение занимало разное время.

— И каков самый неблагоприятный исход?

— Боюсь, придется ждать до утра, сэр.

Карадайн оглядел солдат и приказал:

— Отбой. Дежурят Эдди, Дэвид — по очереди, по два часа. Рик отдыхает, ему еще машину завтра вести, а вы можете потом и в кузове продрыхнуть.

Американцы поснимали шлемы, жилеты и вскоре спали как убитые в своих спальных мешках, даже полковник. Гюлли для верности приковали наручниками к колесу.

Стас поднялся на взгорок к Эдди. Снайпер, использовав павшую листву и сухие ветки, так искусно замаскировался, что его не было видно с двух метров. Перед ним, утопленная в песок, лежала винтовка.

— Здорово ты закопался, — сказал Стас. — И где так учат?

— В форте Бенинга, в Джорджии. А ты чего не спишь?

— Не хочется что-то. У меня в рейдах всегда что-то со сном случалось. Вроде сплю, а отдыха нет никакого, только хуже. Становлюсь словно пьяный. Так что мне легче не спать.

— У меня тоже так один раз было. После Первого. Казалось бы, ерунда, я и раньше удивлялся, почему нас в форте специально готовили к первому подстреленному, ведь его и в прицел толком не видишь, я, например, своего уложил с двухсот ярдов, но все мое непонимание кончилось, когда человек с простреленной головой стал являться мне во сне на протяжении нескольких недель подряд. Видишь ли, когда кого-то убиваешь, ты убиваешь что-то в себе, какую-то частичку. В моем представлении, это как длинный коридор с горящими лампами. Каждая лампа — человек, после убийства она гаснет. И вот наступает такой момент, когда тухнет последняя оставшаяся лампа, и ты сходишь с ума.

Стас не показал, что его задели слова Эдди. Парень был странный, что и говорить. Любил, усевшись в позу лотоса, смотреть на закат, была у снайпера такая нехорошая манера замаливать грехи за убиенных им людей.

Нехорошая надо сказать привычка. Стас насмотрелся таких в Афгане: ходит такой тихоня, домашний мальчик, тоскует, а потом вдруг застрелит на дежурстве лучшего друга и сам следом застрелится или, что гораздо хуже для него, подастся в горы к душманам.

Не понимает, дурашка, что он для них враг непрощаемый. Тут уж если повезет, то убьют его сразу, а уж если не повезет — уж лучше бы он тогда вовсе не рождался, ибо не рожден человек для таких мук.

Они помолчали. Стас тщетно пытался всмотреться через ПНВ в раскинувшуюся спящую долину.

— Я все думаю про Гирея, и чем больше я думаю, тем подозрительнее мне кажется этот тип. Как, по-твоему, почему он согласился нам помочь? — спросил Эдди.

— Ничего странного. По мусульманскому обычаю удавленники в рай не попадают, вот он и раскололся. Семеняка всегда так делал и меня научил. Ты бы видел, какие у него непримиримые кололись, которые никаких пыток не боялись, а стоило только веревку показать, скисали как дети.

— Эти предрассудки я понять могу. Одно я не могу понять, зачем Гирею рай?

— Ты что-то не то говоришь, — заметил Стас, которому интонация снайпера показалась какой-то странной, этот парень не нравился ему все сильнее, похоже он начинал заговариваться. — Рай нужен всем. К твоему сведению, мусульманский рай гораздо лучше христианского. В нем пьют вино и развлекаются с пэри.

— А кто это?

— Это вроде шикарных шлюх, каких на земле не сыщешь, — и, вспомнив Дэвида, уточнил. — Разве что на Кубе.

— Ты рассказываешь завлекательные вещи, я пожалуй готов последовать в этот твой рай, но когда я говорил, что Гирею рай не нужен, я имел в виду, что этому мерзавцу рай не нужен, потому что он ему не светит в любом случае, — Эдди быстро глянул на него и произнес. — Он ведь неверующий.

А ведь снайпер прав, подумал Стас. На фига Гирею рай, если он в бога не верит. Постой, постой. Мысли его устремились в новом направлении.

— А может, он испугался не рая? — спросил он. — Чего ему его бояться, если он туда все равно не попадет. Может, он испугался ада? Как сказано в Библии: «И ад следовал за ним.»

— Ты так говоришь, как-будто сам не боишься ада. По-моему, все его боятся.

— А что толку его бояться, если спецназ все время только туда и направляют? У меня дружок был Алешка Студенцов, так тот даже стишок выдумал.

Стасу не пришлось делать усилия, чтобы его припомнить. По-существу, он его и не забывал. Даже под душем читал, бывало.

«Патроны, табак,

Бронежилет, автомат.

У спецназа особый блат.

Никаких задержек на пути в ад!»

Эдди забормотал стихи про себя. Лицо его посуровело.

— А ты знаешь, я ведь отправил на тот свет двести восемнадцать человек, — вдруг признался он.

— Я тоже воевал.

— Это другое, — видя, что Стас собирается присоединиться к остальным, Эдди задержал его. — Поспи тут, я тебе свой спальник отдам. Подкладка стопроцентная шерсть.

Стас уступил откровенной мольбе и устроился на склоне. Вместо колыбельной он засыпал под бормотание Эдди: «…Никаких задержек на пути в ад!» Теперь повторами замучает, подумал Стас. Был у них такой во взводе — Андрюха. Так тот бывало…

Ему казалось, что он закрыл глаза на секунду, но когда проснулся, то вокруг был светло. Вернее, белым бело от стлавшегося по земле густого тумана.

— Эдди! — позвал Стас, но снайпер не отозвался.

Стас спустился по склону и прошел некоторое расстояние, пока до него не дошло, что вместо того, чтобы спуститься в бывшее русло, он оказался по другую сторону от него, в долине.

Он сразу заблудился и не представлял, где находится их бывший лагерь. Кругом плыли одинаковые тяжелые на вид белые клубы тумана.

Внезапно он услышал в его глубине тихий смешок.

— Кто там? — крикнул он. — Дэвид! Офицер! Где вы?

Опять засмеялись. И сразу стало ясно, что смех женский. Даже, девичий. Скорее всего, смеялась девочка-подросток.

— Девочка, ты кто? — спросил Стас. — Помоги мне выбраться!

Некоторое время девочка не отзывалась. Стас так и представил себе ее, приставившую ко рту кулачок, чтобы не засмеяться, и давящуюся от смеха.

— Девочка, иди сюда! Я тебе Бояку подарю!

Он вынул игрушку из нагрудного кармана, где всегда носил, и протянул куда-то в туман.

— Ой, какой красивый, — раздался голос прямо у него за плечами, и Стас резко повернулся.

— Где ты? Как тебя зовут?

Из тумана на него смотрело лицо — одно лицо, без тела.

— Меня зовут Донна, — сказал призрак, и тотчас раздался оглушающий трубный рев, какой издают обычно крупные теплоходы на реке в навигацию.

От неожиданно сильной боли в ушах Стас сжал их ладонями.

В мгновение ока все исчезло. Он лежал в спальнике, а Эдди обеспокоено тряс его за плечо.

— Что с тобой? Ты кричишь во сне.

— Кошмар приснился. Скоро вставать?

— Вообще-то скоро. Можешь полежать пока.

— А ты что, Дэвида не будил?

— Спать что-то не хочется ни капли.

Эдди повернул к нему лицо, и Стас увидел, что лоб его прорезан новой глубокой складкой. И, похоже, что эта складка угнездилась там навсегда.

Карта Браина

Их оставалось всего восемь человек. Семь молодых талибов и Браин, их предводитель. Для начала, Браин дал волю своему всегдашнему раздражению. Ученики Всеотца позорно бежали, испугавшись оживших статуй. У него как-то выветрилось из головы, как он сам сидел, съежившись и, чувствуя текущую по штанине теплую струйку, и наверняка погиб бы, если не самоотверженность Кайдара. Откровенно говоря, он забыл и о самом убитом Кайдаре. Что значит чья-то жизнь на его великом пути к Черному минарету?

В переводе с древнеарабского минарет значит маяк. Великий Черный Маяк укажет ему путь к славе и могуществу.

— Подлые трусы! — кричал Браин. — Вы достойны только того, чтобы вас жрали золотые овцы! Почему вы не умерли, поганцы? Почему вы так печетесь о своих толстых курдюках, набитых дерьмом?

Талибы, большинство которых составляли мальчишки шестнадцати-семнадцати лет, а самому младшему — Мустафе, только исполнилось четырнадцать, безропотно сносили удары камчи — еще одной неразлучницы Браина.

В мактабе привыкли к вечным побоям, считалось, что таким образом душа готовится к вознесению в рай. Хотя было совершенно непонятно, почему Всеотец должен любить побитых.

Наконец Браин угомонился.

— Слушайте меня, шакалы, — устало сказал он, вытирая обильный праведный пот. — Прежде всего, вы показали, что недостойны, жить на белом свете, поэтому вы не заслуживаете того, чтобы я вас вел дальше. Пошли вон отсюда.

Талибы на мгновение замерли, чтобы потом кинуться и целовать сапоги своему предводителю. В этом жесте отчаяния слилось два всепоглощающих чувства: страх и любовь. Страх остаться одним в Проклятой долине и любовь к своему властителю, сделавшаяся неотьемлимой с малых лет еще со времен военных лагерей в Пакистане.

Браин дал вволю полизать свои запыленные сапоги, подставляя их то одним боком, то другим, потом снисходительно сказал:

— Я прощаю вас, но отныне ваши жизни принадлежат мне. Теперь вы должны будете готовы умереть по первому моему требованию, даже если мне просто захочется посмотреть на цвет вашей крови.

В это время Карвер с Ширин находились на солидном удалении от талибов. Карвер уже успел вернуться на место побоища и подсобрать кое-какую разбросанную амуницию и оружие. Зрелище, открывшееся им, оказалось не для слабонервных. Под массивными цельнозолотыми копытами застывших животных лежали полураздавленные тела, многие были обезглавленны, причем головы были разбросаны по всему руслу, некоторые повисли на близстоящих чинарах.

Ширин непрерывно тошнило, не обращая внимания на это, Карвер навьючил чертову бабу оружием и сумками с пищей почище мулла. Теперь он из кустов сухого тростника наблюдал за беснующимся Браином в цейсовский бинокль Кайдара.

— Что там происходит? — спросила Ширин.

— Спектакль, — ответил Карвер. — Сначала они ему сапоги целовали, но вот-вот перейдут к заднице. Ого!

— Что, начали?

Но он промолчал, потому что увидел, как Браин с ловкостью фокусника достал из кармана и развернул обширный светлый лист.

Браин достал из-за пазухи старый, со многими сгибами, пергамент.

— Не знаю, почему я еще вожусь с вами, а тем более показываю вам то, что дадено мне в помощь самим Всеотцом, хвала ему во веки веков. Эта карта не просто карта, ибо она начертана рукой незабвенного Хазар Гильмуллы.

Пергамент был когда-то цветным, теперь же весь выцвел, и краска, нанесеная на буйволиную кожу, во многих местах осыпалась. На карте было отчетливо видно русло Аксу, но в нем отсутствовало золотое стадо, так как оно появилось позднее.

Скорее всего, карта была еще тех времен, когда река была жива.

Истукан тоже был нарисован, правда, несколько в другом месте, у самых скал Ниджрау, указанных в карте черной сплошной линией.

Лагерь Ходжамуллы был показан в виде остроконечного шатра с двумя скрещенными саблями над ним. Башня Минарета громоздилась в самом углу карты, и, судя по расположению, до нее было идти и идти. Рядом с минаретом была сделана надпись: «В Минарет без ключа Гильмуллы не ходи».

От надписи стрелка указывала на скалы Ниджрау, замыкающие долину с другой стороны. В этом месте стоял крестик.

Скорее всего, ранее имелась и надпись, поясняющая, что есть сей крест, но наибольшему разрушительному воздействию времени карта подверглась именно в этом месте. По сущесту, здесь был край карты, взлохматившийся и весь черный от многих рук. Вполне может статься, что это был и не край, просто карта порвалась на сгибе, и остальная часть была со временем утеряна. Кто знает.

На полпути между лагерем Ходжамуллы и Минаретом имелось изображение человеческой головы, украшенное надписью: «Третий Идол».

Браин вертел карту и так и этак, но второго идола так и не нашел, без долгих размышлений решив, что тот остался на утерянной части карты.

— Пойдем сразу к минарету, — надменно заявил он, он вел себя так, будто уже стал королем мира. — По прямой здесь не более дня пути.

— А как же ключ Гильмуллы? — робко поинтересовался Мустафа и тотчас был наказан жгучим ударом камчи.

— Тому ключ не нужен, у кого есть гранатомет.

Не мешкая, талибы отправились в путь. Браин, ориентируясь на русло Аксу и примерное расположение лагеря Ходжамуллы, указывал направление. Его все удивляло, что он не видит Минарета. Он был уверен, что тот при его титанической высоте должен быть виден с любой точки долины.

Если его не видно, то какой же он высоты? Или люди все врут о его подавляющих размерах?

Поднявшееся в зенит солнце обрушило в долину всю свою огнедышащую мощь. Если с утра под ноги попадались отдельные лужицы, то теперь лишь хрустел сухой камыш.

Местами высокий камыш стоял стеной, отвердевшими листами рассекая руки талибов почище дамасской стали, и вскоре все они украсились кровоточащими порезами.

Карвер следовал от талибов на некотором удалении. Впрочем, он и не отпускал их далеко, чтобы не упустить из виду окончательно, что в этих зарослях было бы немудрено.

В самом начале пути, когда находились еще в русле Аксу, Ширин пристала к нему с вопросами, куда они уходят от золота, и зачем им все эти фанатики.

— А что, я этих золотых ишаков должен на себе нести? — вскинулся Карвер.

Не объяснять же ей, что в «Боинге» кроме баксов имеется еще и техника, способная их вывезти. Насколько он помнил, грузовик стоял на специальном амортизационном столе и должен был уцелеть.

На спине женщины был закреплен бурдюк с водой, и Карвер частенько прикладывался к нему. Ширин вся изнылась.

Действительно, Карвер несколько ее перегрузил. Кроме упомянутого бурдюка, на женщине болтался вместительный рюкзак с лепешками и вяленым мясом. В руках Ширин имелась сумка с автоматом, парой пистолетов и патронами к ним.

Сам Карвер нес гранатомет «Вампир» и подсумок с гранатами. На шее висел автомат, мотаясь из стороны в сторону и грозя перетереть могучую жилистую шею. Пистолет на поясе и нож в ножнах Карвер не считал. За многие годы наемничества у него сложилось твердое убеждение, что он родился вместе с ними.

Ширин выматывалась на глазах, и, превозмогая брезгливость, Карвер подбадривал ее, похлопывая ладонью по заднице и стараясь проделывать это таким образом, чтобы пальцы оказывались у нее между ног. После этого кобылка некоторое время бежала резво, но потом опять сдавала.

— Что это? — испуганно спросила Ширин, указавая на торчащий сухой ствол с содранной корой.

— Похоже, как если бы какая-то тварь точила когти.

— Господи, Плакса!

Карвер кивнул.

— Ничего у нас есть кое-что для встречи со зверюгой, — он мотнул рукой с «Вампиром». — Кумулятивный заряд с этой штуки пробивает танковую броню.

— Но Плаксы заколдованы. Их нельзя убить!

— Никакая заколдованная тварь не может быть хуже танка, запомни это, утверждаю это как специалист, сжегший кучу танков, и чужих, и своих. Так что я думаю, Плаксы ничем особенным меня не удивят.

Карвер внезапно остановил Ширин, шедшую уже с полным безразличием ко всему вокруг, включая похлопывания по заднице.

— Что-то наши дружки разорались, — заметил Карвер.

Со стороны ушедших вперед талибов раздавались крики, среди которых выделялось «Салам».

— С кем это они там здороваются? — не понял Карвер.

Они прибавили шагу, и вскоре приблизились настолько, что стали слышать даже разговоры талибов. Карвер осторожно отвел в сторону заросли, прикрывающие небольшую вытоптанную талибами поляну и не смог сдержать себя.

— Ни черта себе! — вырвалось у него.

14

Никаких проблем для Генри Гота

Вода в раковине заалела, едва Гот сунул туда натруженные руки. Холодная вода приятно остужала саднящие на костяшках кулаки. Сколько же он не дрался? В ушах стоял пронзительный голос младшего брата Кори:

— Мама, мама, а Генри опять скунса убил!

Чертов предатель!

Гот улыбнулся. Душу приятно грела мысль, что он опять оказался сильнее, как и в случае с младшим братом, которому он при случае всегда отвешивал тумака. Естественно, когда мама не видела.

Совершенное убийство вызвало в нем возбуждение, сейчас бы эту податливую шипилинскую самку, но некогда. Надо сначала заняться трупом.

На шум открываемой двери он торопливо сунул разбитую руку в карман, но вошедший сотрудник не обратил на это внимания, лишь вежливо поздоровался и пошел по своим делам.

Генри довольно осклабился, вспомнив инструктаж перед командировкой.

— Вы всегда должны помнить, что перед вами люди второго сорта, ведите себя вежливо.

Выйдя в коридор, он позвонил Джошу Келлеру.

— Старик отдал концы.

— Какой старик?

— Не хочу называть фамилию. Тот, который к генералу ездил.

— Вы с ума сошли, Гот!

— Но теперь он точно не проговорится.

— Вы с ума сошли! — повторил Келлер. — Документы у вас?

— Еще нет.

— Что значит, еще нет? Вы что совсем идиот? Вы не понимаете, каким скандалом это попахивает?

— Никто ничего не видел. Надо незаметно вывезти труп и все.

— Не хочу знать никаких подробностей! Но если вы проколетесь, впереди своей задницы я выставлю вашу!

Кажется, я это уже слышал, подумал куратор.

Он вошел в свой кабинет и внутренне содрогнулся. Труп казался громоздким как шкаф. Он занимал все пространство комнаты. И он начинал попахивать.

Нет, это нервы. Не может он так рано начать подгнивать. Разве что старик что-то съел газообразующее.

Гот включил кондишен на полную мощь и, тщательно заперев, поспешно покинул кабинет. Он физически не мог там находиться.

До конца смены он перемещался из кабинета в кабинет. День казался бесконечным. В обед он ничего не смог есть, все осталось на подносе. Он, давясь, пил кока-колу из банки, когда в столовую вошел грузный офицер, и глаза куратора едва не вылезли из орбит, потому что это был Зажарский.

Пока он понял, что ошибся, кока непринужденно лилась в не то горло, и он чудовищно подавился. Он утробно закашлял, его вырвало прямо на поднос.

По пути в туалет он испачкал стены, а в туалете, куда он с большим трудом все же добрался, вырвал раковину из стены, повиснув на ней без сил. Вода залила пол и частично вытекла в коридор.

На вопли явился сантехник. С всегдашнего похмелья, все аборигены считали за честь нажираться вечером накануне рабочего дня. Окатив непередаваемым выхлопом, сантехник наградил куратора зверским взглядом, словно он был виноват, что ему так херово, отключил воду и прекратил потоп.

— Вы убили! — послышалось куратору, и он запротестовал.

— О чем вы?

— Вы залили! Кто за ремонт платить будет?

— Я представитель миротворческих сил!

— Значит, никто.

И хмурый сантехник ушел. Куратор не сделал попытки его остановить, хотя мог уволить в 24 часа вместе с мастером.

К нему пару раз подходил Шипилин, спрашивал про Зажарского. Его так и подмывало сказать, что подполковник лежит за запертой дверью и пускает газы, но он сказал, что представления не имеет.

Он сходил к Светлане Вернигор, но она каждый раз под благовидным предлогом ускользала от него. Ничего, тем слаще будет встреча в постели. Возможно, это случится уже сегодня, надо только быстрее избавиться от покойника. Покойник раздражал. Как не вовремя.

Наконец бесконечный день закончился. У местных была дурная привычка задерживаться после работы, но с приходом миротворцев были установлены жесткие границы рабочего дня. Ровно в пять в здании УВД остались только дежурные. Капитан Матвеев на вахте и дежурная опергруппа в специальном помещении.

Патруль НАТО прибыл спустя четверть часа. Вот что значит цивилизованность. Аборигенам еще долго учиться, чтобы достичь такого порядка.

На стандартном RG-174 приехали трое: сержант 1 класса Лэндон Конви, сержант Клаудио Олсен и капрал Брайан Джиббс. Гот приказал взять мешок и следовать за ним.

Несмотря на то, что, проходя через вахту, куратор пытался прикрыть телом мешок, он естественно попал Матвееву на глаза. Гот засуетился и сказал, что мусор надо вывезти, хоть капитан ни о чем и не спрашивал.

Они вошли в кабинет, где стало вонять еще сильнее. Миротворцы разом утратили румянец, особенно побледнел капрал, который был моложе всех.

— Надо прибраться здесь, — сказал Гот, больше никто не произнес ни слова, хотя всем было не по себе.

Не каждый день приходится упаковывать свежего покойника. Ничего, они с этим справились. Погрузили труп в пакет, застегнули молнию. И куратор сразу понял, что пакет им не вынести при любом раскладе. Покойник задеревенел, сделавшись еще более громоздким. Сразу становилось ясно, что в пакете труп.

— Русский все поймет, сэр, — подтвердил его опасения Конви.

— Я знаю, — раздражено оборвал его куратор. — Неужели вы решили, что я не подумал об этом, сержант?

Он приказал отнести мешок в соседний кабинет, от которого у него был ключ, потом позвонил на вахту и велел Матвееву подняться. Ерундовая процедура, но он неожиданно столкнулся с трудностями при ее исполнении.

— Покидать вахту запрещено инструкцией, — доложил капитан. — Выполнить ваш приказ не могу.

— Вы что с ума сошли, капитан? Отказываетесь выполнять приказ офицера миротворческих сил НАТО?

— Прошу прошения, сэр, это не возможно. Инструкция утверждена штабом МС в Загоре.

«Сэр» прозвучало издевательски как «осел».

— Я пришлю вам на подмену сержанта Олсена, — предпринял куратор последнюю попытку.

— Сержант не включен в штат УВД и находиться здесь не может.

— Это всего на пять минут! — тщетно упрашивал куратор, а сам подумал, что я несу, на месте русского я бы давно послал такого просителя, это же полиция, здесь всегда четко прописаны права и обязанности.

— Я могу позвать кого-нибудь из оперативников.

Да они просекут ситуацию на раз, всполошился куратор.

— Никого звать не надо!

— А разве вы уже не хотите видеть меня в своем кабинете? — поддел дежурный.

— Уже нет! — он так шваркнул трубкой, что едва не расколол аппарат.

Что он наделал? Он все испортил? Если в начале была надежда пронести труп, ничего не объясняя, мало ли кто там, в мешке, то теперь капитан естественно обратит на это внимание. Завтра же об этом станет известно всему управлению.

Как же им вынести чертов мешок? Распилить труп? Куратор представил расстеленные пакеты на полу своего кабинета, вжиканье пил, треск костей. Его покоробило. В ушах опять зазвучало:

— Мама, Генри скунса убил!

Положение казалось безвыходным. Труп не мог здесь лежать вечно. Он уже разлагался. Наверное, уже в коридоре слышно.

Постой, а зачем его вообще выносить? Куратор хлопнул себя по лбу. Он выглянул в окно. Третий этаж, внизу бетонные отмостки. Ничего, покойнику не больно.

Он позвал патрульных и велел открывать окна. Едва растворили рамы, в комнату хлынул морозный воздух. Сразу стало ясно, как они успели пропахнуть трупным запахом, после этого наружный воздух казался хрустально чистым.

Подтащили тяжело провисший мешок и не без задержки перевалили через подоконник. Через секунду он ухнул об бетон. Куратор выглянул наружу и огляделся, напряженно прислушиваясь.

Мешок при падении порвался, но на шум никто не выглянул. На стороне миротворцев сыграла ранняя темнота. Напротив УВД было гостиница, и куратору почудилось, что в одном из окон дернулась занавеска. Но, скорее всего, показалось.

— Гоу, нам надо скорее забрать его! — поторопил он.

Неприятности на этом не кончились. Когда проходили через вахту, Матвеев обратил внимание, что на этот раз они идут без мешка.

— Вы же документы собирались выносить? — делано удивился он, по его хитрому лицу видно было, что парень е чем-то догадывается.

В принципе, это были его проблемы, что он там что-то у себя навоображал. Можно было заткнуть русского, сказав, что это не его дело и указав на подобающее ему место. Днем раньше Гот так бы и поступил, но оказалось, что он выведен из равновесия гораздо сильнее, чем могло показаться. Гот не успел себя проконтролировать, как оказался у вахты и стал что-то мямлить.

Друзья-миротворцы тоже были вынуждены остановиться и напряженно взирали то на коллегу, то на дежурного. Не понимая ни слова, что нес Гот, они нутром чуяли, что несет он не то. Самое печальное, что и капитан почти ничего не понимал, потому что куратор начал говорить с чудовищным акцентом, вдобавок, разбавляя речь сербскими оборотами. Он некоторое время служил в оккупированной Сербии и в самый неподходящий момент об этом вспомнил.

— Я не понимаю, — пытался остановить он словоизвержение, и в этот момент зазвонил телефон.

Гот разом умолк и уставился на аппарат, точно это был оживший покойник.

Капитан извинился и взял трубку. Говорила женщина. Скорее, даже старуха. Именно такого рода старушенции способны вызвать целый обвал событий, в результате которых молодые отправляются на тот свет целыми сонмами.

Матвеев сначала говорил спокойно, потом стал бросать на миротворцев подозрительные взгляды. Его ошибка заключалась в том, что все звонки писались на допотопный магнитофон, для чего была включена громкая связь. Так что миротворцы слышали все то, что слышал и он, слово в слово. И если патрульные не поняли ни слова, то прозревший куратор понял все.

— Милиция? Я сейчас такое видела! Только сейчас из здания напротив на 3-м этаже выкинули труп!

— Вы уверены?

— Я пока еще не слепая. Он был в мешке, а потом он порвался, и из него рука торчит. Я и сейчас его вижу! Вижу!

— Ваше имя, фамилия? Адрес?

— Так я вам и сказала. Я говорю из гостиницы на Юбилейной!

— Это не напротив 3-го комплекса?

— А что у вас много гостиниц в городе?

Капитан поднял взгляд и уткнулся в вытаращенные глаза куратора. УВД находилось в здании 3-го комплекса. Как ни тривиально это звучит, дальнейшие события произошли одновременно. Капитан потянулся рукой к селектору включения громкой связи с дежурной опергруппой, а куратор стал проталкивать в окошко руку с показавшимся ему непомерно тяжелым пистолетом.

Капитан рефлекторно дернулся назад, но откинувшийся стул уперся спинкой в стену. Куратор даванул на курок и сразу в панике еще раз, потому что ему показалось, что первый раз он промахнулся. На самом деле он попал оба раза.

Вокруг головы дежурного возник венец из сгустков крови и мозгового вещества, с белеющими вкрапления костей. Пули раздробили ему правую скулу и вынесли затылок. Несмотря на это крови почти не было. Что-то с журчанием полилось. Куратор думал, что кровь, оказалось, мочевина.

Гот поверну к коллегам белое лицо.

— У меня не было другого выхода! — повторил он несколько раз.

Первым опомнился Конви.

— Сэр, нам надо убираться отсюда! Выстрел могли слышать.

— Но труп. И еще тот на улице! — возмутился куратор.

— Сейчас не время, сэр. Все разбирательства потом. Сейчас нам надо укрыться на базе.

— Какая база? Мне здесь работать, сержант! Немедленно убрать все это!

Конви послал мысленный вопль, оставшийся без отклика, и приказал капралу принести еще мешок, для дежурного.

Они погрузили туда труп, при этом из головы убитого что-то выпало, но разбираться не было времени. Дверь вахты оказалась чересчур узка, чтобы вынести тело, тогда они положили его на пол и выволокли. Потом снова подняли.

Они вчетвером несли тело по коридору, когда прямо на них вышел дежурный оперативник. Пистолет в наплечной кобуре. Руки вытирает. Он только что посетил туалет, и непонятная возня на вахте привлекла его внимание.

Куратор замахал свободной рукой:

— Все в порядке! Мы выносить мусор.

Снова в нем проклюнулся акцент.

— Я вижу, что мусора выносите, — проговорил оперативник, не глядя на куратора.

Тот оглянулся и на некоторое время потерял способность вообще что-либо говорить. Видно, чертов мешок порвался, когда они волокли его через дверь, и теперь из дежурки тянулся широкий кровавый след.

Плакса

Проснувшись по утру и помолившись, моджахеды стали собираться в путь.

— Беглецами займемся на обратном пути, — сказал Максуд. — Сейчас мне нужно золото. Оно уже близко, осталось не больше часа хода. Мы будем купаться в золоте. Повторяю, каждый получит столько золота, сколько сможет унести.

Моджахеды сматывали грязные одеяла, служившие им постелями, и складывали их в перекидные сумы. Лишь один Ират сидел неподвижно, вперив взгляд в близкие заросли.

— Расселся тут, — Салех, походя, пнул его. — Чего застыл? Собирайся! Или ждешь кого?

— Он вернется, — словно сомнамбула проговорил Ират.

— Кто вернется?

— Он проголодается и вернется. Он уже проголодался!

— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Салех.

Моджахеды в большинстве своем уже собрались и, повесив сумы на плечи, стали сбиваться в группы, громко переговариваясь и решая кому за кем идти.

Салех нагнулся за своей поклажей, и в это время боковым зрением увидел неясное движение в кустах. Не распрямляясь, он поднял голову, наблюдая, как из кустов выходит кот, худой, с лысой, без единой шерстинки, кожей.

— Киль, киль! — позвал Салех.

Животное, по всей видимости, было совсем не пугано, потому безбоязненно подошло и позволило взять себя на руки. Поглаживая лысую кожу, оказавшуюся неожиданно грубой, Салех повернулся и столкнулся с полным ужаса взглядом Ирата.

Указывая на кота пальцем, он тщился что-то произнести, но слова его не хотели слетать с парализованного страхом языка.

В это время плакса повернул голову к Салеху и мягко, почти нежно, ткнулся ему мордой в грудь. Челюсти его разошлись словно на шарнирах, открывая два ряда кинжальных, черных от старой крови, зубов.

Плакса произвел первый укус. Салех громко застонал от неожиданной боли и, посмотрев вниз, увидел, как плакса шумно поедает его еще бьющееся сердце.

Все обернулись на крики и от увиденного кошмара застыли на месте. Салех упал ничком, тотчас у него из спины, из-под лопатки, показалась окровавленная голова плаксы. Плакса с интересом разглядывал людей, похоже, выбирая следующую жертву.

— Что вы смотрите на него? — громогласно крикнул Максуд. — Стреляйте!

Первым выстрелил высокий дехканин, сразу сделавшись следующей жертвой.

Плакса дернулся в его сторону, а потом вдруг шумно изрыгнул некую плотную массу, при этом у него возникло такое выражение, словно он и сам не подозревал об этой своей способности: порождать нечто из себя.

Белый сгусток, похожий на кусок сырого хлопка, упал на Длинного и тотчас раскрылся в обширную мелкоячеистую паутину. В мгновение ока Длинный был опутан ею с ног до головы.

Плакса коряво дернул головой, следом дернулась нить, конец которой оставался у него во рту, и паутина резко сложилась. Раздался хруст ломаемых костей, ноги Длинного торчали у него из подмышек. Сами руки от приложенного к ним неимоверного усилия проломили ребра и вдавились внутрь туловища. Потом тело сложилось в поясе — спина к тазу — и порвалось, словно лист бумаги сразу в нескольких местах.

Тут все словно опомнились и стали стрелять. Тело Салеха, в котором скрывался плакса, превратилось в кровавую кашу. Тогда плакса выбрался из него и побежал прямо на людей.

Прямые попадания все время сбивали его с ног, но каждый раз он упрямо поднимался и продолжал движение. При этом на нем самом не оставалось даже царапины.

Нагнав другого несчастного, плакса сбил его с ног и стал есть, на этот раз с ног. Таких воплей еще не слышали небеса. Умирающий был жив до того момента, пока плакса, покончив с ногами, не взялся за таз.

Взрыв гранаты скрыл ужасную картину. Когда осела пыль, то от мужчины оставался лишь торс. Позади была воронка. Внезапно грязь на дне воронки зашевелилась, раздвинулась, и из нее вновь показалась заостренная морда.

Едва выбравшись, плакса опять кинулся на людей. Тут началась настоящая паника.

Отталкивая друг друга, моджахеды бросились наутек. Плакса сбивал с ног последнего, ел его, причем продолжал свою жуткую трапезу только до тех пор, пока жертва подавала признаки жизни, после чего гнался за следующим.

Он ел только живых! Он не любил мертвечины.

Сожрав пятерых, плакса угомонился. Усевшись на тропинке, он умывался словно настоящий кот. Остановившиеся вслед за ним и шумно переводящие дух, люди смотрели на него с ужасом.

Не замечая произведенного эффекта, плакса не спеша, заковылял обратно в свои заросли.

В этот момент у многих впервые мелькнула мысль, что все они обречены, потому что проголодавшийся плакса все равно вернется. Он будет преследовать их до тех пор, пока не сожрет их всех.

Единственный вопрос был, как скоро это случится.

В первый раз Плакса вернулся через пятнадцать минут.

Люди шли, вытянувшись цепочкой, когда из конца колонны донеслись истошные крики. Не сговариваясь, люди побежали прочь. У них не было определенной цели, и они мчались, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этих жутких криков.

Бежавший последним, хромой моджахед кричал не переставая, протягивая к убегавшим собратьям ссохшиеся стариковские руки, но никто и не думал ему помогать. Через секунду хромой уже превратился в кусок бьющегося в конвульсиях окровавленного мяса.

Плакса устремился за следующим. Им оказался молодой, очень худой парень из Баграма. Силы его быстро иссякли, тогда он в отчаянии остановился и, вскинув винтовку, стал садить в медленно трусившего к нему плаксу заряд за зарядом.

Плакса жалобно запричитал, словно не понимая, за что в него все время стреляют и делают больно. Зачарованный плачем, баграмец опустил винтовку, и в тот же миг плакса выкинул сеть.

Едва она коснулась человека, тварь дернула ее на себя, выдергивая из баграмца изрядный фрагмент туловища, расположенный между грудиной и пахом.

Баграмец сделал несколько шагов, и внутренние органы сыпались из него словно елочные игрушки с елки, после чего упал замертво.

Плакса сразу потерял к нему интерес и устремился за следующим.

Трое родных братьев из Чарикара, решив умереть с честью, присели в ряд и открыли безостановочную пальбу. Все заволок пороховой дым, на какое-то время возникло обманчивое впечатление, что им удалось остановить исчадие ада, но в следующую секунду плакса пересек полосу сплошных разрывов и, разозлившись, прошел сразу сквозь всех троих, в бешеном темпе выгрызая мясо и кости.

Чарикарцы упали синхронно, словно один человек, соединенные общим зловещим отверстием. Плакса прогрыз тоннель во всех троих.

Потом он встал.

Уцелевшие люди тоже остановились, в отчаянии посылая ему проклятия и призывая кару небесную. Многие просто плакали, не имея сил даже проклинать адово существо.

Плакса прислушался к их плачу, остроносая морда приобрела скорбное выражение, и он присоединил свой плач к плачу людей.

Тогда моджахеды, не выдержав столь изощренной пытки, стали стрелять. В основном стрельба была не прицельной, но несколько пуль угодили в плаксу.

Тот резко оборвал плач и словно побитая собака затрусил под прикрытие кустов.

У людей возникла надежда, что он не вернется, или, во всяком случае, что это произойдет не так скоро, и они успеют спастись.

Закинув оружие за плечи, мужчины устремились прочь.

Колонны больше не было, ибо никто больше не хотел оказаться последним. Возникла драка, кончившаяся выстрелами, и позади бегущих остались лежать несколько трупов. Никто даже не замедлил шаг.

Максуд, возглавивший отряд с самого первого появления плаксы, не прекращал движения даже тогда, когда случалось очередное нападение. Благодаря такой тактике, ему удалось немного оторваться от бегущих.

Иногда, когда заросли тростника обрывались небольшими вытоптанными полянами, он видел вдалеке полоску белого тумана. Максуд понял, что если успеет до него добраться, то у него появится шанс уцелеть.

Не прошло и пяти минут после второго нападения, как плакса вернулся снова. Причем это была та же самая особь, а не другая. Многим даже запомнилось характерное выражение на вымазанной кровью морде — то ли недоумения, то ли обиды, словно плакса был разумным существом.

Кто его знает, может, так оно и было. Только это был другой разум — разрушительный и беспощадный.

Опять раздались крики и беспорядочная стрельба.

— Не останавливаться! — приказал Максуд своим приближенным, мог бы и не торопить, Салам и Покча сняв мешающую обувку, бежали за ним след в след.

Через минуту другую крики смолкли, как и перестрелка, свидетельствуя о том, что плакса в очередной раз насытился.

Затишье продолжалось недолго. Через несколько минут все повторилось как в кошмарном сне.

Поле боя скрыли заросли тростника, приглушив звуки стрельбы.

Максуд, Салам и Покча, оторвавшись от основной массы, не задерживаясь, бежали, слыша только дыхание друг друга. Босые ноги вязко причмокивали в жиже, выдавливаемой из-под многочисленных корневищ.

Моджахеды на ходу срывали с себя оружие и швыряли в стороны, уже поняв, что преследующее их порождение ада земным оружием не взять.

Как ни странно, но у этих довольно набожных людей не возникло и тени намека на то, чтобы попробовать воздействовать на тварь словом божьим и молитвой. Вся их вера напрочь выветрилась из их голов, как у взрослеющих детей разом выветривается вера в детские сказки.

Звуки все новых схваток доносились каждые пять минут. Плакса возвращался и уходил, сопровождаемый все новыми криками и стрельбой. Стрельба с каждым разом становилась все реже, все слабее.

Максуд насчитал шесть раз, после чего шум сзади стих окончательно, и понял, что отряда больше нет.

— Быстрее, до тумана уже рукой подать! — крикнул он. — В нем наше спасение!

Из последних сил они устремились вперед, к застывшей в нескольких стах метрах впереди белой полоске. Из оружия у Максуда оставалась только его знаменитая сабля, у Салама и Покчи по маленькому ножу — «пчах».

Они бежали, слыша теперь только стук собственных сердец. Как они хотели жить, жить любой ценой, и неважно за чей счет.

Заросли за их спинами предостерегающе шумели, то плакса, быстро приближаясь, устремился за ними, видно чуя, что кто — то еще может уцелеть, и не желавший с этим смириться.

Их разделяло не более пятидесяти шагов, когда люди, крича, чтобы придать себе силы, сделали последнее усилие и с головой окунулись в туман.

Их сразу обволокла тишина.

Максуд, а следом и приближенные остановились и прислушались. Заросли сразу перестали шуметь, и никто более не преследовал людей. Они обрадовано переглянулись, едва видя друг друга в белой дымке.

— Воистину Всеотец знает, кого спасает, — проговорил Максуд, но не успел он этого произнести, как туман прорезал пронзительный рев.

Самолет

Огромный «Боинг» просматривался как на ладони.

Он был почти целый, если не считать смятого разорванного брюха, которым он пропахал по долине добрый километр и раскиданные далеко по сторонам элероны и турбины. Заглядевшись, Кан едва не ухнул их всех в разверзшийся неожиданно обрыв, но вовремя взял влево.

«Хамви» со всего маху въехал в землистый берег и заглох. Они посыпались с него словно спелый горох. Причем вперед никто не упал, все упали вбок, а офицер даже умудрился назад.

— Что за черт! — вырвалось у него. — Рик, похоже, ты свинтил на ночь глаза, а поутру забыл их одеть обратно, раз не заметил такую ямищу!

Ямища открылась впечатлительная. Целый пласт старого русла обрушился на метров восемнадцать вниз. Дело понятное, были грунтовые воды, потом ушли, вот дно и не выдержало.

Хорошо, что самолет сел на километр дальше.

— Смотрите! — Дэвид указал рукой вниз.

Там, в земляном завале отчетливо просматривался скелет, причудливо деформированный, с огромным горбом, рядом лежала деревянная палочка — пастушья дудочка.

— Может, это кто из экипажа?

— Вряд ли, — ответил полковник. — Ты видел когда-нибудь горбатого пилота?

Они освободили машину и, объехав завал поверху, продолжили движение. Никто из них не обернулся, а зря. Движение машины вызвало небольшой оползень, после чего новый пласт обрушился вниз, обнажив вид на обломанный при обвале рог.

Рог был золотой.

Все получилось даже слишком просто.

Пока где-то там, в долине духи колошматили талибов (или наоборот, талибы — духов), самолет преподнесли им как на блюдечке.

Стас похлопал по сверкающему холодящему руку борту.

Вблизи стало ясно, что самолет подвергся гораздо более сильным разрушениям, чем казалось вначале. Мало того, что он сел на брюхо, причем с первого раза ему сбросить скорость не удалось, и он несколько раз подскочил, прикладываясь к земле под разными углами, отчего его нижняя часть приобрела непривычную угловатость. Так бедолагу угораздило еще и с чем-то столкнуться нос к носу, отчего половина кабины отсутствовала, снесенная напрочь, и в дыру свисало пилотское кресло с разорванными ремнями.

«Кто это был?» — подумал Стас. Леслет или Прайс, кто из них двоих?

На борту, ближе к хвосту, тоже имелась отметина. От удара металл промялся глубоко вовнутрь, зияя содранной краской.

Рик с Эдди изобразили живую пирамиду, и Дэвид запрыгнул на крыло. Здоров черт и ловок.

Пройдя по крылу к наружному люку, он раскупорил его, уверенно орудуя тесаком, и скрылся в тамбуре. Некоторое время изнутри доносилось приглушенное позвякивание, то Дэвид пробирался сквозь многочисленные завалы, бывшие некогда внутренним убранством салона.

«Как там женщина? Она, конечно же, не имела никаких шансов уцелеть», — подумал Стас и вздрогнул.

Внутри самолета вдруг завыл генератор, и в задней части «Боинга» возникла, быстро расширяясь, щель. Широкий створ пришел было в плавное движение, но почти сразу произошел сбой, аппарель поначалу застряла, а потом, внезапно потеряв опору, рухнула вниз, со всего маху грянувшись оземь.

В долине повис тягучий стон.

Стас почему-то оглянулся, но древняя долина осталась равнодушна к происходящему, и скалы Ниджрау, взявшие ее в кольцо, продолжали безучастно взирать на нее так же, как и тысячи лет до этого.

Внутри грузового отсека царил хаос. На полу валялись деревянные брусья, остатки скамей, обломки алюминиевых подпорок и битые стекла. Грузовик был погребен под целой грудой мусора. Видно, он собрал все, что оказалось плохо закрепленным и, вследствие этого, стало мотаться по отсеку в момент посадки.

Американцы первым делом занялись машиной, а Стас прошел в салон. Его больше интересовали пассажиры.

Идти было тяжело, потому что приходилось протискиваться сквозь множество завалов, слившихся в один общий сплошной завал. Металлические части превратились в опасные обрезки.

Рискуя порезаться, Стас кое-как проделал проход и пролез в центральную часть салона, в которой было свободнее, потому что все ее некогда содержимое было сметено при падении назад.

Он сразу увидел лежащий на полу раскрытый чемодан. Из него высыпались большей частью женские платья, среди которых ярким розовым пятном выделялась детская распашонка.

Бедная Донна, тебе не суждено было родиться, приникнуть к материнской груди, узнать ласку и услышать колыбельную. Этот, превратившийся в рухлядь, аллюминиевый монстр — это все, что уготовила тебе злая судьба.

Стас постоял над ворохом одежды, словно над могилой. У него самого была дочь, и он воспринял чужую трагедию очень близко к сердцу.

И майор погиб ни за грош. Думая, что, помогая бандитам, он спасет свою дочь, Марш, по-существу, сам и погубил ее. Кровавая каша унесла всех с собой: и его жену, и нерожденное дитя, и уж совершенно безвинных пилотов. Как говорится, у каждого свой рай. В том смысле, что каждому свое.

Стас вспомнил мелово белое лицо, впаянное в туман, и поспешил отогнать страшное видение.

В кабине, от которой уцелела только половина, все было забрызгано кровью, словно в ней какое-то время бил фонтан из крови. Скорее всего, пилот поранился, вылетая на всем ходу сквозь разбитый фонарь.

Странно, что не осталось никаких следов от женщины.

Внезапно прямо перед кабиной вверх ударил поток черной земли, и полоса старого русла шириной не менее двадцати метров ухнула вниз.

Кабина «Боинга» зашлась ходуном. В салоне все повалилось, заваливая ход, с таким трудом проделанный Стасом. Сам он еле удержался на ногах. Когда землетрясение улеглось, выбраться можно было только путем Дэвида.

Стас распахнул люк и спрыгнул на крыло. Подойдя к краю и убедившись, что до земли не менее четырех метров, с удовольствием спрыгнул вниз. Приземлившись, остался проверкой доволен. Все-таки он был еще в форме.

Услышав шаги, обернулся. За его спиной стоял Дэвид. В руке он держал пистолет.

— Ты чего, ковбой? — спросил Стас и хотел пройти.

— Стой, где стоишь, — пистолет глянул ему разверзшимся жерлом прямо в лицо. — Извини, Длинный, я выполняю приказ.

Несмотря на полную экипировку, бронежилет и каску, Стас почувствовал себя голым. Автомат на груди висит, но хрен дотянешься. Вишь как пасет. Стережет каждое движение.

Стас внимательно посмотрел американцу в лицо. Оно было спокойно и даже буднично.

— Что-то незаметно, что ты особенно переживаешь из-за этого, — заметил он.

— Мы профессионалы, Длинный, и, похоже, наша вечеринка началась. Признайся, ты ведь знал, что везет самолет.

— Что-то сегодня меня не тянет на откровения, — сказал Стас, покосившись через плечо на обрыв, тот показался ему бездонным, это было не одно и то же, что с самолетного крыла макакой скакать, здесь высота была, по-крайней, мере в пять раз больше.

— Сделаем вид, Длинный, что ты ничего не знаешь, и устраним несправедливость. Там деньги, три миллиарда долларов.

— Не многовато ли будет? Сможете ли одни унести? Может мне, как доброму самаритянину, вам помочь?

— Очень не хочется тебя огорчать, но грузовик уцелел. Рик посмотрит двигатель и можно ехать. Без тебя.

— А мне что пешком идти? Далековато до Рашен границ, боюсь мозоли натереть.

— Брось паясничать, приятель. Ты ведь сам хотел нас убить. Не так?

Стас смотрел на этого спокойного полноватого парня и не мог отделаться от чувства, что разговаривает не со знакомым ему американским парнем по имени Дэвид, а с кем-то другим, лишь по недоразумению принявшим его облик.

— А я тебя недооценил, — серьезно сказал Стас. — Ну и какой приказ получил ты, «приятель»?

— Теперь я могу сказать. Этот груз не должен вернуться в старушку Европу. Он должен бесследно исчезнуть в одной старой, пропахшей нафталином, «ужасной» долине.

— А ты шутишь, значит еще не все потеряно, — Стас сделал попытку пошевелиться, только попытку.

— Стоять! Не вздумай заговаривать мне зубы. Я не промахнусь.

— Почему ты хочешь уничтожить такую кучу денег?

— Мне лично все равно, чьи это деньги и куда их везти, но какие-то парни в Лэнгли решили крепко поймать вашего Рыжего на крючок. Если он будет должен такие баксы, то это будет сделать легко. Москву мы уже на себя переписали, теперь дело за вами. Хотя лично мне, вы все по барабану.

— Юридически это не деньги Рыжего или Лысого. То, что вы творите, все равно когда-нибудь всплывет.

— Ты хочешь меня усовестить? — недоуменно поднял бровь Дэвид.

Вот сучонок, подумал Стас.

— Упаси Аллах. Вы нация жирных. Когда я вижу ваших толстух, которые обожают надевать на свои необъятные задницы шорты размером с дирижабль, я больше, чем уверен, что наши проблемы вам как-то по барабану.

— А при чем здесь наши толстухи?

Но Стаса продолжало нести. У него оставался единственный шанс завести этого надутого парня, который возомнил себя вершителем судеб целых стран и континентов. А там, глядишь, у вершителя и рука дрогнет.

На память Стасу пришли слова покойного Алешки Студенцова: «Если в тебя будут целить в упор, знай, что целят обычно в центр груди, так что если в момент выстрела дернуться чуть влево, то имеешь все шансы увести жизненно важные органы из-под пули».

В данной ситуации совет не подходил. Враг целил в голову.

— Я тебя понимаю, друг мой Дэвид. Дочка ждет, жена. У меня тоже дочь, как-никак мы с тобой родственные души, если ты конечно не забыл. Но моя дочь так же, впрочем, как и моя жизнь, конечно же, не идет ни в какое сравнение с твоей. Да и страна подкачала. Вон вы как свою любите, даже в сортирах флаги подымаете. Так что скорее выполняй свое задание и беги докладывай. Последняя командировка у тебя удачной получается. Там, глядишь, и премиальные выпишут. Вон ты какой у нас исполнительный. Ловко ты с невооруженным человеком управился.

Грянул выстрел.

Стас так и не понял, успел он дернуться или нет, а если успел, то в какую сторону.

Его обожгла жгучая боль, и он полетел в темноту и вниз, вниз, вниз.

Третий идол

Они смеялись, и это еще слабо сказано.

Талибы закатывались от смеха. Видно дало о себе знать нервное напряжение, требующее безотлагательной разрядки. Иначе их поведение было труднообьяснимым, потому что открывшееся им сооружение вряд ли располагало к такой реакции.

Оно меньше всего было смешным, скорее странным, чересчур замороченным.

По-существу, это был идол, только необычный, более напоминающий некий механизм, порожденный болезненным воображением сумасшедшего абстракциониста.

Сама фигура из черного эбонита была больше первого идола и имела метров пять в высоту. Характерно вытянутое лицо, безглазое, с носом, разрезающим лицо пополам по всей длине, и насупленными бровями занимало практически всю фигуру. Туловище почти отсутствовало, но руки. В общем-то, руки и вызвали смех.

Они были непропорционально большие. Две руки диаметром никак не менее полутора метров каждая и длиной всю сотню лежали на земле, разведенные в стороны на сто восемьдесят градусов. Идол словно собирался обнять пришедших, что и вызвало так удивившие Карвера крики «Салам!» — «Привет!».

По всей длине из них, причудливо изгибаясь, торчали заостренные шипы и серпы с острыми, как бритва острыми кромками.

Туловище идола до самого верха по-змеиному обвивала сверкающая металлическая лента, выполненная плоскостью параллельно земле.

Талибы веселились от души. Молоденький Фархад влез на серпантин и стал ловко карабкаться вверх, на ходу оборачиваясь и корча уморительные рожицы, чем вызвал небывалый смех.

Талибы покатились по земле.

Карвер, обозревающий все картину в бинокль, изрек:

— Что-то не нравится мне этот ржавый плуг.

В это время Фархад, добравшись до глаз идола и войдя в раж, окатил их мочой. Эбонит как-то странно срезонировал, и в воздухе завис тихий, но грозный гул. В нем явно звучали предостерегающие нотки, но никто их не услышал.

Новый взрыв смеха вызвал жест Браина, выстрелом из кольта, отбившего у идола кусок носа. Талибы последовали примеру предводителя и обрушили на статую град пуль.

Пули чиркали по эбониту, высекая брызги искр и откалывая от него куски. Идол быстро покрылся щербинами. Предостерегающий гул стал громче, перекрывая даже шум выстрелов.

Заинтересовавшись этим явлением и прекратив стрельбу, талибы подошли к идолу поближе, заодно намереваясь изучить плоды своих попаданий более подробно.

В этот момент, гул перешел в настоящий скрежет, будто натужно заработал некий механизм, давно не действовавший и изрядно заржавевший.

Серпантин пришел в стремительное движение. Фархад как раз висел на одной из лент, и она сразу показалась у него из тыльной стороны ладоней. В мгновение ока лишившись рук, паренек закричал и полетел вниз, но на землю не упал, попав сразу на несколько нижних рукавов. Через секунду почти весь жуткий серпантин был заполнен фрагментами человеческого тела, мча их наверх словно на эскалаторе.

Руки идола дернулись и стали быстро смыкаться. При этом они начали вращаться, а украшавшие их шипы вонзились в землю, вспахивая ее почище плуга. Частота вращения все увеличивалась, пока не достигла такой величины, что крутящиеся с бешеной скоростью шипы не слились в зловещий нимб.

Талибы с криками побежали, но бежать им было далеко, целую сотню шагов, да еще по неровной местности, покрытой кочками и сухой травой, и чтобы их преодолеть, им понадобилось бы не менее полуминуты, у них же не было и десяти секунд.

— Фак! — заорал Карвер, поняв, что они с Ширин тоже находятся в зоне досягаемости смертоносных рук.

Забыв о женщине, он рванулся прочь от катящегося на него ревущего плуга, Ширин последовала за ним. Женщина визжала от страха и пыталась схватить Карвера за руку, но полковник яростно отпихивал ее.

Шум гигантской косилки быстро нагонял их, он уже был рядом, даже чуть впереди.

Карвер, взревев, сделал последний решающий рывок, уже видя обострившимся боковым зрением рубящие воздух шипы. Он умудрился проскочить между ними и рухнуть на траву, рядом упала Ширин, и в тот же миг с многотонным металлическим стуком руки идола сомкнулись.

Вверх взлетели какие-то лохмотья и ошметки, и крик талибов прервался на высокой ноте. Наступила тишина.

Лежа на траве, Карвер прикурил сигару и сказал, ни к кому особо не обращаясь, не считать же эту кривоногую макаку за собеседника:

— Кто бы мог подумать, что эту сигару мог курить уже кто-то другой.

Гигантские руки опять пришли в движение, чтобы вернуться на место, для встречи следующих путников. Шипы на этот раз крутились как-то нехотя.

Когда они окончательно остановились, в одной из вымоин зашевелилась накиданная жухлая трава вперемешку с грязью, и показалась чумазая голова.

— Воистину Всеотец знает, кого спасает, — не успел Браин это произнести, как был выволочен наружу крепкой рукой полковника.

Талиб некоторое время поизучал лица непрошенных визитеров, а потом с негодованием воскликнул:

— Как ты смеешь до меня дотрагиваться, неверный? Меня дважды спас Всеотец, я его избранник.

Карвер отвесил ему чувствительную затрещину, а когда Браин отшатнулся — еще и пинка. Талиб, скуля, запрокинулся на землю.

— Хочешь, чтобы я еще раз до тебя дотронулся?

Талиб покачал головой.

— Где карта, выродок? Хочешь сказать, что не понимаешь по-английски? — Карвер быстро обшарил пленного, но ничего не нашел. — Говори, где карта!

Браин показал на голову.

— Ты хочешь, чтобы я вскрыл тебе черепушку? — догадался полковник.

— Я ее запомнил. А сама карта погибла там, у идола.

— Ты знаешь, где самолет? Ты проведешь меня к нему?

Браин понял, что американцу ничего не известно об его истинных намерениях и быстро кивнул.

— Не вздумай меня обмануть.

Талиб искренне замотал головой, словно недоумевая, как на него могли возвести такую напраслину. Чего-чего, а врать на востоке всегда умели.

И Карвер поверил. Он завязал талибу руки за спиной, а на шею надел сыромятный ошейник.

— Всегда хотел иметь злую собаку, — доверительно признался американец.

Браин смиренно промолчал. Он то знал, что когда они найдут черный минарет, гринго уже ничто не поможет.

Баглан

Салам и Покча испуганно переглянулись, спрашивая друг у друга:

— Что это было?

Максуд промолчал.

Эхо неожиданно прозвучавшего вопля постепенно затихло, и белесые клубы тумана продолжали плыть вокруг, как ни в чем не бывало.

— Я что-то слышу, — тихо сказал Покча. — Там.

Он указал рукой. С той стороны, действительно, раздавался ритмичный монотонно повторяющийся шум. Короткое время Максуд колебался, куда им двигаться, то ли на шум, то ли от него. Потом он решил, что, плутая в тумане, они могут случайно вернуться к поджидающему их снаружи плаксе, поэтому надежнее иметь какой-нибудь ориентир.

Они двинулись на шум. С каждым пройденным шагом шум становился все отчетливее, слышались отдельные громкие хлопки.

В разрыве тумана они вышли на дорожную колею.

Вновь воздух прорезал знакомый рев, но теперь они сразу поняли, что он означает. Где-то рядом, скрытый туманом, стоял грузовик и подавал сигналы, скорее всего, он сбился с пути и старался привлечь к себе внимание.

— Люди! Спасите! Мы здесь! — закричали они вразнобой. — Сюда!

Но никто не откликнулся.

— Они нас не слышат, — в отчаянии произнес Салам. — Как только туман рассется, они уедут, и нам конец. Плакса этого только и ждет.

— Что же мы стоим? — спросил Покча. — Надо идти!

— Воистину!

Салам и Покча с энтузиазмом двинулись по дороге, даже не спросив себя, откуда она здесь взялась. Уже через пять минут они не знали, где находятся. — Заблудились, о господи, — заныл Покча, никогда не отличавшийся твердостью духа.

— Заткнись, трус! — оборвал его Максуд, стоявший с каменным лицом. — Там что-то есть.

Он указал вперед.

Туман сгустился, что-то темное, обьемное было в нем.

Когда они подошли ближе, из тумана неожиданно выступил продолговатый мрачный корпус барбухайки. Тентованный грузовик. Разукрашенный. На тенте надписи на дари и пуштунском «Да здравствует демократическая республика Афганистан».

— Хвала Аллаху! Люди, мы здесь! — закричал Покча, но, как и в первый раз никто не отозвался.

В полном молчании со стороны неведомых хозяев они обошли барбухайку. Она была чрезвычайно запущена даже для Афганистана, где ни в грош не ставили уход за техникой. Скаты спущены, диски погнуты, кузов в бородатой ржавчине. В кабине из-за плесени не видно стекол.

— Машина давно брошена. Кто же тогда подавал сигналы? — спросил Покча дрожащим голосом, но ему никто не ответил.

За первой машиной приткнулась вторая, такая же разукрашенная. Третья. Четвертая. Все барбухайки размалеванные. Похоже на агитационную колонну. Много их таких сновали по Ниджрау в свое время, пока их не поставили на место.

Максуд почувствовал себя неуютно. Хотя напоминание об истерзанном «Баглане» должно было вызвать лишь удовлетворение. Но что-то не вызывало.

С одной из барбухаек приглашающе свешивался веревочный трап. Рыжий от плесени.

— Салам, вперед! — скомандовал Максуд, но в него вцепился Покча и торопливо зашептал:

— Не надо туда подниматься, хозяин. Это шайтан-арба. Надо уходить отсюда.

— Вперед, трус! — скомандовал Максуд, и чтобы команда прозвучала доходчивей, невзначай взялся за ручку сабли.

— Вай-вай, хозяин! Маймул съел твой разум, ты гонишь нас на смерть, так и знай! — запричитал Покча, но, увидев уже вынутую из ножен саблю, подчинился грубой силе и полез наверх, цепляясь за ступени дрожащими от страха руками.

Кузов оказался столь же запущен, как и все остальное. На грязном полу груды мусора, настолько слежавшегося, что он кажется единым целым.

— Покча, что там?

— Мусор.

— Посмотри получше. Салам, проверь следующую барбухайку. Я посмотрю ту, что за ней.

Они разошлись.

Покча искусно изобразил, что с готовностью выполняет команду, но на самом деле он с самого начала решил дать деру.

Он хорошо слышал Максуда, пробующего открыть дверь кабины одной из барбухаек. Наконец, она поддалась, Максуд поднялся в кабину, и все затихло.

Салам тем временем влез по скрипучему борту еще на одну из машин. Выждав, как ему показалось, достаточно, Покча заботливо снял галоши и прокрался обратно к лестнице.

Он неожиданно натолкнулся взглядом на длинный светлое пятно на полу, словно совсем недавно здесь что-то лежало.

Саламу тем временем удалось разгрести мусор перед входом в кабинку и даже открыть дверь с полностью выбитыми стеклами. В кабине не оказалось ни одного целого прибора. Руль вырван с мясом, а панель заросла диковатого вида травами, напоминающих распущенные женские волосы.

— Уж, не в аду ли побывала эта барбухайка? — суеверно подумал Салам, и словно услышав его мысли, кто-то шагнул к нему из тумана.

Салам обернулся, в дверях неподвижно стояла девушка. Черноокая, стройная, с быстрым пронзительным взглядом, одетая в просторные белые одежды.

— Ты кто? — осипшим от неожиданности голосом спросил Салам.

— Лейла! — она ответила вызывающе громко и звонко.

— Ты что тут делаешь, Лейла?

— А ты что тут делаешь?

— Нехорошо не отвечать на вопросы старших, ханум. Что за развратная на тебе одежда?

— Саван!

— Нехорошие у тебя шутки, девочка. И почему ты без паранджи?

— Еще чего?

— А вот я тебя сейчас поймаю и всыплю розог, — вспылил Салам.

— Давай я тебе лучше спою, — предложила Лейла. — Аликперу нравилось, как я пела.

Салам хотел еще поговорить, но вся его охота куда-то пропала, когда он увидел, что под просторным одеянием девушки все время происходит многочисленное движение. Что-то все время ползало там. Потом он увидел расползающихся во все стороны по полу червей и понял что.

— Не надо мне петь, Лейла. Я, пожалуй, пойду.

— А я спою.

Она распахнула рот, в котором зубы были вырваны вместе с деснами, при этом не донеслось ни звука, но в уши Саламу словно воткнули по спице.

— Прекрати! — крикнул он. — Кто бы ты ни была, я тебе не сделал зла!

— А если хорошо вспомнить? — зло засмеялась она. — Не ты ли был среди тех восьмерых, что имели меня в кузове? Теперь ты мой законный супруг, потому что тебе я досталась невинной. А потом ты ржал вместе со всеми, как жеребец, наблюдая, как Аликпер убивает меня. Вспомни, вспомни!

— Нет! — закричал он. — Меня там не было. Ты путаешь!

— Я тебе еще спою.

Она вновь открыла рот, после чего, так же как и в первый раз не донеслось ни звука, но боль в ушах сделалась невыносимой.

— Прекрати! — Салам упал на колени. — Пощади!

Металл кабины завибрировал. Салам вопил, не переставая, и так же, не переставая из его рта, ушей, носа хлестала кровь.

Потом череп его, не выдержав распирающего изнутри давления, попросту взорвался, и безголовый труп мешковато повалился к ногам призрака.

— Я знала, что тебе понравится, муженек, — довольно заявила Лейла.

Торопливо шагающий с заботливо прижатыми к груди галошами Покча вышел на нее из тумана. Девица указала на него неестественно длинным перстом и пронзительно завизжала. Покча оглох и выронил драгоценные галоши. Он сжал руками уши, и ему удалось спасти слух. Так что когда он разжал руки, он даже услышал некое позвякивание. Лейла исчезло, но не успел бача порадоваться сему факту и рвануть со всех ног, когда увидел, что не может этого сделать из-за стоящей на пути женщины.

Она молча и недобро смотрела на него, небрежно поигрывая трехметровой толстой цепью, на конце которого имелся устрашающего вида крюк с надписью «Баглан» на зловеще посверкивающем серпе, причем, проделывала это так легко, словно в руках у нее была не цепь весом не менее центнера, а веер из павлиньего пера.

В общем-то, этого недоноска убили чересчур громко для его незаметного существования на этой земле.

Покчу парализовало от страха, и он застыл, прижав галоши к груди и безучастно наблюдая отвесно опускающуюся ему на голову цепь.

В следующую секунду женщина обрушила на него свое сокрушительное орудие, разрубив до самого пола.

Максуд не знал, что с его приспешниками уже покончено. Дело в том, что уже довольно долгое время он слышал вдалеке неясное, но очень приятное пение, и пытался установить, откуда оно доносилось.

Наконец он остановился перед красивыми навесными дверями на кузове барбухайки с надписью: «Новые женщины Афганистана!» и, толкнув их, вошел.

Кузов был полон красивых молодых женщин, которые, заметив его, окружили плотным кольцом. Он пытался оттолкнуть их, но не смог, потому что тела под одеждой словно состояли из отдельных фрагментов, не позволяющих как следует упереться и распадающихся при малейшем усилии.

— Пошли прочь! — крикнул он и, выхватив саблю, начал прорубаться к выходу.

В нос ударил запах невыносимой гнили. Женщины хватались прямо за клинок, и когда он рубил им пальцы, то никто не кричал.

Максуд понял, что сходит с ума. В следующее мгновение саблю вырвали у него из рук. Его повалили на пол, неприятно скользкий, покрытый слизью, и сорвали штаны.

Какая-то старуха прорвалась вперед и жадно схватилась обеими руками за кутаг.

— Я первая! — закричала она и оседлала его.

Максуд заерзал по полу, стараясь увернуться от мерзкой старухи, но у него ничего не вышло, и кутаг угодил во что-то холодное и одновременно разлагающееся. И еще он увидел, что вокруг одни старухи. Несколько десятков страшных трясущихся старух, и они устанавливают на него очередь.

15

Геройский сержант Бен Бакстер

Когда Дэвид показался из-за самолета, Карадайн первым делом спросил его, где Стейси.

— Сбежал, — пожал плечами Дэвид. — Ему взбрело в голову, что мы хотим его убить.

— И чтобы окончательно разубедить его в этом, ты и стрелял? — спросил офицер, сверля его подозрительным взглядом.

— Стрелял он, а не я. Парень совсем выжил из ума. В конце концов, деньги он уже получил, а доберется он или нет обратно, это его проблемы.

— Ладно, сейчас не до него. Выходи на связь, нам пора запрашивать вертолет.

Дэвид развернул на «Хамвике» «тарелку», запитал компьютер и ввел код. На дисплее запульсировала синусоида внешнего источника.

— «Селеста» вышла на связь, сэр, — доложил он.

— Передай, что груз у нас, и мы готовы к приему вертолета.

Дэвид набрал текст, передал его и вскоре получил ответ.

— Они засекли наши координаты, сэр. Вертолет находится на промежуточной базе по ту сторону Ниджрау и через полчаса будет здесь.

— Отлично сработано, капрал, — Карадайн прошелся, разминая затекшие ноги.

Дэвид зачехлил «тарелку», выключил питание и спросил:

— А где ребята? Они по-прежнему колдуют с грузовиком, сэр?

— Да, иначе у нас возникнут сложности при погрузке, и придется разбирать потолок.

— Не придется.

— Не понял вас, капрал, — Карадайн оглянулся и увидел, как его подчиненный хладнокровно выцеливает его в голову. — Вы с ума сошли?

— Нет, с ума сошли вы. А я делаю то, что должен.

— Ну, тогда стреляй, сынок, — проговорил Карадайн. — Сдохнешь в военной тюрьме.

— Это ты сдохнешь, потому что давно позабыл про приказ.

— Мой приказ: доставить деньги правительству любой ценой. Любой. И я его выполняю. Тебе, кстати, было приказано то же самое.

— Ошибаешься. Тем дальше мы ввязываемся в эту кашу, тем больше я убеждаюсь, что приказы, полученные нами, не совпадают.

— Ты убил Стейси! — крикнул Карадайн.

— Можешь орать сколько угодно, но тебе никто не поможет.

Дэвид медленно отвел боек назад, и офицер без задержки отбыл бы в лучший мир, если бы обоих вдруг не накрыл грохот неожиданно вылетевшего из-за «Боинга» «Ирокеза». В открытом проеме маячила чья-то голова.

Пользуясь секундным замешательством подчиненного, офицер нырнул под крыло, а Дэвид воскликнул:

— Какого черта так рано? Это не могут быть они!

«Ирокез» шел на бреющем, едва не сталкиваясь с собственной тенью, без устали скачущей по усыпанной тростником и небольшими лужами долине.

— Нам повезло, — сказал капитан Рэй Уолстон.

— Это еще слабо сказано, — поддержал его штурман Дэниел Куэйд. — Опережаем график на полчаса. Арабы даже опомниться не успеют, как мы примем груз и будем таковы.

— Ты думаешь, здесь есть арабы? Говорят, они боятся этого места как черт ладана.

— Арабы есть везде. Они плодятся как тараканы, так что, скорее всего даже здесь есть пара кишлаков, о которых ничего не известно в штабе, — Куэйд оглянулся и спросил: — Может быть, позовем нашего дружка?

— Нечего здесь делать этому оборванцу. Вот они удивятся, когда увидят нас так скоро.

— Удивляться некогда, им бы поскорее смыться.

— Почему?

— Думаете, им приятно торчать в этом проклятом месте?

— Вот уж не думал, Дэни, что ты веришь в эти предрассудки.

— А я и не верю, — штурман демонстративно заложил один палец за другой. — Теперь я ничего не боюсь.

Они засмеялись.

— Иди, проверь нашего придурка и дай ему пару долларов за то, что он указал нам базу так близко от долины, — сказал Уолстон.

Дэни привстал, но Гюлли поднялся ему навстречу. Толстяк миролюбиво улыбался.

— О, наш проводник явился! — дурашливо воскликнул Рэй. — Позволь от имени командования поблагодарить тебя и наградить кое-какой суммой.

Уолстон усиленно вспоминал, есть ли у него монеты по одному доллару.

Он полез в карман и уже ничего не мог предпринять, когда туземец чрезвычайно ловко и быстро вынул у него из кобуры пистолет калибра 9 миллиметров, наставил ему в голову и спустил курок, после чего затылок отлетел с нее скорее, чем празднично блестящая пробка слетает с открываемой бутылки шампанского. Дэни вывалился в проем и полетел навстречу гостеприимно распахнувшей объятия земле Афганистана.

— Какого черта! — заорал Куэйд, забрызганный с ног до головы и не имеющий возможности бросить штурвал.

Толстяк перевел оружие на него и выпустил все остающиеся в магазине пули.

Дэвид увидел, как приближающийся чоппер несколько раз опасно вильнул в воздухе, после чего стабилизировался, наставляя на него 19-ти зарядную батарею неуправляемых ракет калибра 70 миллиметров. Существовала надежда, что это всего лишь угроза, но когда первые ракеты снялись с пилонов, всякие сомнения отпали.

Дэвид ринулся прочь от самолета, стремясь затеряться в подступающих вплотную тростниках.

— Всем уходить из «Боинга»! — закричал офицер.

Из салона успел выскочить только снайпер, и тотчас корпус самолета пробили первые ракеты, одна из которых напрочь оторвала крыло. Грянули разрывы, и самолет загорелся.

— Баки сейчас рванут! — закричал Фарклоу. — Там Бен остался!

Вертолет, сделав боевой разворот, пошел в новую атаку. Теперь он задействовал стрелково-пушечный комплекс М6 °C.

Цепь разрывов взрыла землю точно плугом, стремительно собираясь пересечься с уже вовсю полыхающим «Боингом».

И в этот самый неблагоприятный момент внутри «Боинга» взвыл автомобильный мотор, и из салона стремглав выскочил грузовик. Едва коснувшись грунта, он устремился вглубь долины, прыгая на всех кочках и закладывая немыслимые виражи.

«Ирокез» устремился за ним, превратившись в источник сплошного смертоносного огня.

Вся картина скрылась из вида в тот момент, когда самолет взорвался. Он взрывался не единожды. У Карадайна даже сложилось впечатление, что каждый бак взрывается по нескольку раз.

Наконец «Боинг» угомонился, превратившись в кучу искореженных пышущих жаром запчастей. Изрядно помятому «Хамви» снова досталось. Его опрокинуло и засыпало землей по самый верх.

— Там же Канн! — истошно подумал Карадайн.

Он влез в кабину через верхний люк, который теперь стал боковым. Изнутри донесся стон. Канн был жив. От серьезных увечий его спас надетый шлем.

Гюлли, который тоже оставался в машине под присмотром водителя, повезло меньше: сорванной с машины тарелкой спутниковой связи толстяка развалило пополам.

С помощью подошедшего Фарклоу они вытащили обоих, затем вернули «Хамви» на колеса.

— Вроде цел, но точнее выяснится, когда поедем, — сказал Канн и захохотал, он был контужен.

Мотор завелся со второго раза, и они выехали на берег, возвышающийся над старым руслом. Им предстала пустынная долина. Не было ни вертолета, ни грузовика. Лишь в тростниках пролегала колея, оставленная тяжелыми колесами машины.

— Бен кинул нас! — вырвалось у Фарклоу. — Три тонны долларов!

— Ничего еще не кончено, сынок, — возразил Карадайн. — Ничего не кончено.

Алгинские менты не сдаются

В квартире начальника Главка генерал-лейтенанта Олега Степановича Адамова неурочный телефонный звонок раздался в 7 вечера. Звонил начальник УВД полковник Карпин.

— У нас ЧП. Есть жертвы. Подполковник Зажарский убит.

— Как убит?!

— Капитан Матвеев застрелен. Среди погибших миротворцы.

— Стоп. Это не по телефону. Сейчас буду лично.

— Машина за вами уже выслана.

Едва Адамов услышал про жертвы среди миротворцев, как у него от ужаса свело живот.

— Что там? — спросила Катерина.

Его молодая жена. Она на 30 лет моложе, ему 55, и он вынужден подсесть на виагру.

— Ерунда, киса. Текучка.

Пока не позвонил приехавший водитель, генерал успел 3 раза сходить в туалет. На нервной почве его прошиб понос.

Адамов надел мундир с множеством наградных планок. Надо же, в задержаниях не участвовал, в горячие точки никогда не ездил (чур меня), а, сколько всего наросло. Целый иконостас.

— Что там у вас? — строго спросил он у водителя, спустившись, но тот ничего не знал.

Несмотря на внеурочное время, здание УВД светилось множеством окон, в которых были видны снующие фигуры. Перед подъездом застыл RG-174. Какой-то он был нестандартный. Потом стало ясно, что с него сняли все четыре колеса. Адамова самую малость затрясло, хоть он и был в зимней шинели.

За машиной, на ярко освещенном крыльце, возвышались некие сооружения. Адамов принял их за вынесенные с непонятной целью столы, а когда разглядел, что это на самом деле, позывы в туалет приобрели нестерпимый характер.

На четыре табурета, покрытых рассохшейся белой краской, были положены снятые двери, на которых в свою очередь покоились тела. Справа лежал подполковник Зажарский с неузнаваемым черным лицом. На нем был парадный мундир с орденами и медалями. Слева капитан Матвеев. Изуродованную щеку прикрывал белоснежный платок.

Адамов застыл на месте, но тут открылась дверь и, спустившийся навстречу Карпин, помог подняться. Генерал шел словно старик, едва переставляя задеревеневшие ноги.

— Как же так? Что тут у вас? — бормотал он.

Коридор, в котором он оказался, выглядел, как будто в нем начали делать ремонт. Исполосовали штукатурку, вскрыли и вывернули линолеум, а потом все это забросили. Сильно воняло гарью и кровью. В будке вахты зияли пулевые отверстия, под ногами зазвенели гильзы, захрустело битое стекло.

— Что у вас тут? Война? — обрел голос генерал.

— Пятеро раненных.

— Где миротворцы? — с надеждой спросил Адамов.

— Я их вам покажу.

Полковник подвел его к «нулевке». Там где хранились ведра и половые щетки, на полу, навзничь откинув головы, лежали трое в песочной форме, и даже беглого взгляда генералу хватило, чтобы понять, что они покойники, и катастрофа грянула.

— Вы пойдете под суд, полковник! — взвизгнул Адамов. — Я с вас погоны сниму!

— Они первыми открыли огонь. У нас есть свидетель.

— Какой к чертям свидетель?

— Пройдемте, — сухо произнес Карпин. — Это недалеко.

У соседней комнаты стоял часовой с автоматом. По приказу полковника он отомкнул навесной замок. Сидевший внутри человек в изорванной одежде, с обмотанными кровавыми тряпками ногой и рукой, в ужасе попытался отползти к дальней стене. Комната успела пропитаться смрадом.

— Кто это?

— Генри Гот. Куратор УВД от миротворческих сил.

— Вы что с ума все посходили? Освободить немедленно! — рявкнул генерал, успевши понять, что показать рвение единственно уцелевшему американцу это его шанс. — Вы его били? Как вы, мистер?

Но мистер только обалдело тряс головой. Шея была густо красного цвета.

— Успели предотвратить самосуд, — пояснил Карпин. — Из петли вынули.

— Лучше бы ты сам ее на себя надел!

— Не понял вас, товарищ генерал.

— Сейчас поймешь. Где мы можем поговорить?

Они заняли ближайший кабинет. Несмотря на жесткий цейтнот, Адамов сделал паузу, но короткую. Карпин держался с достоинством и казался абсолютно спокойным. Ну, вообще идиот.

— Вы кому-нибудь сообщали еще, кроме меня? — спросил Адамов.

— Нет. Но патрульные по инструкции отмечаются каждые полчаса. С момента перестрелки прошло 3 часа. Их уже должны хватиться.

— Час от часу не легче. Что вы намерены делать дальше?

— Заведем уголовное дело. Из прокураторы уже едут.

Адамов даже не стал на него орать. Он понял, что эти люди обречены. Вызовут F-16 и расстреляют к чертовой матери.

— Никто твоих протоколов читать не будет, полковник.

— Возможно. Но мы все равно их оформим.

Адамов тяжело вздохнул.

— Вы берете на себя большую ответственность. Я попытаюсь вам помочь. Сейчас я поеду в Главк, свяжусь с правительством Загорской области. Потом к полномочному представителю по Южноморскому округу. В общем, такая вот диспозиция.

Карпин со своим заместителем майором Мирошниковым проводили генерала да выхода.

— Он не вернется, — сказал Мирошников.

— Я знаю, — ответил Карпин. — Он скажет, что и не приезжал. Это обман зрения. Сделали то, что я просил?

— Гот совсем забыл русский язык.

— Запишите его признание на английском. Так даже лучше будет.

Мимо них бегом пронесся некто. Из зажатой под мышкой папки выпали листы, но он даже не остановился.

— Все следаки сбежали, — подтвердил майор.

— Никого не задерживать. Тут такое дело. Можно навсегда остаться. Каждый решает сам. Кстати, у тебя трое детей. Так что.

— Я уже решил. Давно.

— Прикажи вскрыть оружейную и раздать оружие и патроны.

— Уже.

— Мне что-нибудь оставили?

— А как же? Но твое оружие другое. Протоколы и записи допроса.

— Это не оружие, Вася. Это, наверное, уже завещание.

Они посмотрели друг на друга, а потом неожиданно крепко по-мужски пожали друг другу руки.

Один в долине.

Он очнулся на дне глубокой ямы.

— Надо же, как в древности вместе со всем снаряжением похоронили, — подумал Стас.

Он лежал с М16 в руках, в шлеме с ПНВ, в бронежилете с автоматом на груди. Под спиной уютно притулился рюкзак с провизией. Хоть сейчас в дальний путь.

Он был уверен, что ему бошку прострелили, но болел почему-то бок. Зверски. При кашле Стас выплевывал кровь, но пузырей не было. Значит, легкое не пробито, тоже хороший знак.

Он дотронулся рукой до бронежилета и угодил на мокрое. Хваленая техника, мать вашу! А при чем здесь техника. Сам же титановые пластины снял, они бы точно удар пули 7,62 выдержали.

И кто нам подсказал. Правильно, друг Дэвид. Мол, чего тяжесть лишнюю таскать. От осколков кевлар и так спасет. И сам показал пример, вынул съемные пластины. Потом наверняка обратно вставил, гадский папа. Когда никто не видел.

Стас расстегнул жилет, заголил рубашку и осмотрел рану, по сравнению с болью очень маленькой. Словно спичкой прижгли. Потом просунул руку назад, и палец сразу провалился в еще одно отверстие, а он провалился в еще одно небытие от всплеска боли.

Очнувшись повторно, он действовал более осторожно, залепив оба отверстия стерильным пластырем и сделав себе пару уколов: обезболивающего и антисептика. Обезболивающего остались еще четыре ампулы. Он заботливо переложил аптечку в глубину рюкзака и стал выбираться.

Яма, в которую его угораздило сверзиться, могла служить идеальной могилой, и выбираться из нее, как и изо всякой могилы, было тяжело.

Стас потратил на это не менее часа. Если учесть время, которое он находился в забытьи, то у американцев оставалась солидная фора, чтобы уйти из долины. Однако когда он все же выбрался и огляделся, то с удивлением обнаружил, что никто проклятую невезучую долину покидать и не думал, а, судя по двум колеям, оставленным грузовиком и «Хамви», машины, наоборот, устремились вглубь Хаваа.

То, что американцам за каким-то чертом понадобился черный минарет, Стас отмел сразу. Не такой они народ, чтобы рисковать за какие-то эфемерные минареты. Какого рожна? У них же баксы есть, три тонны тонн. Напрашивался другой вывод, а именно: кто-то прикарманил денежки (не будем говорить кто, хотя это Дэвид), а остальные не захотели оставаться с носом и погнались за ним.

В таком случае у него оставался шанс вернуть деньги. Стас еще сам толком не знал, кому он должен их вернуть, но знал, что эти деньги не принадлежат американцам, значит надо пойти и забрать их.

Идти поначалу было легко. Сухая утрамбованная земля слегка подпружинивала, колея четко указывала нужное направление. Дальше стало хуже.

Появилась трава, норовившая запутать ноги и уронить наземь. А сможет ли он подняться после этого — это вопрос. Растревоженный бок распух и разболелся немилосердно, и Стас был вынужден сделать второй укол промедола.

Он дал себе твердый зарок не использовать оставшиеся ампулы, по крайней мере, два часа, но через пять минут сделал себе еще укол, лишь только после этого боль отступила. Надолго ли?

При каждом шаге из-под травы выступала вода, похоже, что он шел по неглубокому болотцу. Его догадку подтвердили заросли камыша, в которых прошедшие машины оставили настоящую просеку.

Он задержался ненадолго, чтобы связать несколько стеблей вместе, потом сложил на получившуюся волокушу оружие, жилет, каску и рюкзак и впрягся в нее.

Стало легче, но ненадолго. Солнце пекло как в печи. Стас не уставал удивляться тому, сколько оно может находиться в зените. Оно было там, когда они еще ехали к самолету, и продолжало находиться до сих пор. Одно слово, проклятая долина.

Поначалу, когда он избавился от груды железа, ему действительно полегчало, и волокуши скользили легко, не хуже чем по снегу, но спустя всего пару сотен шагов ему уже так не казалось, наоборот, создалось устойчивое впечатление, которое крепло с каждым новым шагом, что он тащит за собой небольшой заглохший танк.

Он понял, что останавливаться нельзя ни в коем случае, иначе не сможет стронуть волокуши с места, и едва он это понял, как сразу же остановился. Размышляя, от чего бы стоило освободиться, он безоговорочно отмел оружие и боеприпасы, от которых нельзя было избавляться под страхом смерти, а наоборот-необходимо было холить и беречь. Оставался рюкзак.

Некоторое время он торопливо насыщался, вскрыв банку с тушенкой, потом решительно сбросил рюкзак на сторону, оставив лишь фляжку с водой. Отойдя ненамного, он вернулся и съел еще банку и выпил все соки из пакетиков, после чего с невыразимым сожалением вынужден был с вожделенным рюкзаком все же расстаться.

Пот застилал глаза. Сердце вопреки всем законам физиологии стучало в горле, рана пульсировала. Пульсации становились все обьемнее, занимая тело целиком. Он был весь сплошная рана.

Он поймал себя на том, что бессознательно колет себе укол. Хорошо, что это была последняя ампула, иначе вколол бы себе все.

Пульсации на время затихли, угнездившись в самой ране. Стас на некоторое время обрел возможность видеть нормально и с тревогой увидел на кустах вокруг следы крови.

Следов было много, похоже, как если бы кровь била фонтаном. У одного человека не может быть столько, значит, людей было много. И они умерли.

— Ничего, прорвемся, — прохрипел Стас, упрямо впрягаясь в волокушу.

Какое-то время он двигался посреди всего этого ужаса, напоминающего материализовавшийся кошмарный сон про мясобойню.

Он жадно допил воду из практически пустой фляжки.

Глаза стремительно теряли фокусировку, и он ничего не мог с этим поделать, все вокруг стало двоиться и даже троиться. Стоило ему двинуться, как он словно слепой котенок натыкался на обломанные заляпанные кровью кусты.

— Столько крови, а где же трупы? — подумал он и почти сразу увидел их, вернее, то, что от них осталось.

Большая неопрятная куча. Не различая жутких деталей, он бросился к лежащим там же сумкам и стал потрошить. Очень скоро нашел то, что искал. Моджахеды могли позабыть про патроны, но никогда не забывали про чарс.

Дрожащими руками набил гигантский косяк, расжег и торопливо стал глотать тошнотворно сладкий обжигающий дым.

В голове сделалось просторно, как в храме, и боль отступила.

Разверзшийся вокруг пейзаж тревоги уже не вызывал. Вообще ничего тревоги не вызывало. Он даже забыл, куда идет. В голове шумели приливы и отливы, там же бил небольшой церковный колокол. А может быть, даже большой.

Под эти непрерывные звоны, сквозь которые не имел шансов пробиться ни один реальный звук, он и вышел к «здоровающемуся» идолу. Вид распростертых рук, увенчанных серпами, показался Стасу безобиднее плюшевой игрушки, и он, не останавливаясь, направился к нему.

Еле передвигающий ноги в полубреду, изможденный сверх всяких человеческих сил, Стас не заметил, как огромные руки пришли в движение. Как и в первый раз, поначалу они раскручивались словно нехотя, но с каждой секундой все набирали обороты, пока не превратились в два смертоносных ревущих катка, с бешеной скоростью покативших навстречу друг другу.

Переставляя ноги с единственной целью, чтобы не упасть, Стас уже ничего не слышал, но что-то привлекло его внимание. Он повел взглядом чуть в сторону и с полным равнодушием лицезрел, как нечто ревущее, крутящееся и беспрерывно рубящее накатывало на него девятым валом.

Посмотрел в другую, та же картина. Лишь истукан в центре не двигался. Стас понял, там спасение. Самое удивительное, что он смог побежать. Это было даже большим чудом, как если бы черепаха полетела.

Когда до спасения оставалось всего ничего, фортуна плюнула ему в лицо. Обвивающие истукана от основания до самой макушки хищно блестящие металлические ленты пришли в движение, издавая хватающий за душу рев бензопилы «Дружба».

Стас давно бросил волокушу. У него не было ни бронежилета, ни каски с ПНВ, только автомат. Он на бегу сорвал его с плеча и пальнул. Первые пули пошли выше, но потом он приноровился к стрельбе на бегу, и струящаяся лента лопнула где-то в самом низу, после чего слезла со всей фигуры словно старая змеиная шкура, сброшенная удавом по весне.

Выронив автомат, Стас влез на идола и повис на длинном каменном носу (на семерых рос, одному достался), когда с тяжелым, сожалеющим об ускользнувшей жертве, ударом руки сомкнулись.

Постояв некоторое время в неподвижности, они вскоре, урча, покатились обратно. Стас спустился. Секунду назад целый автомат выглядел так, как бы мог выглядеть и он, если б не залез на статую, а именно, как будто внутри него взорвали полкило тротила.

Был бы бабой, заплакал бы, подумал Стас. Увидя торчащий из земли светлый лоскуток, он поднял его, надеясь, что это кисет с чарсом, однако это оказалась какая-то старая замызганная карта. Он сунул ее в карман и побрел с полным безразличием к направлению.

Действие чарса ослабло настолько, что он уже мог слышать. И первым звуком, который он распознал, были протяжные тоскливые гудки. Он не удивился, он уже ничему не удивлялся, и пошел, ориентируясь на них. Со временем те становились громче, и он понял, что взял верное направление.

В тростниках неожиданно жалобно замяукал котенок.

— Кис, кис! — позвал Стас, остановившись. — Иди-ка сюда.

Никто не вышел, но стоило ему пойти дальше, как жалобные звуки прозвучали снова.

— Бросьте животину мучить! — крикнул Стас в чащу, а потом сам удивился, кто это интересно тут еще есть кроме него, чтобы мучить божью тварь.

Он шел и все звал за собой кота. Мяуканье раздавалось все время слева, потом вдруг перешло направо. Кот (или кошка) его не обгоняли, бредя параллельным курсом в глубине зарослей.

Если поначалу Стас испытывал к нему вполне понятное сострадание, то теперь упрямый котяра начал вызывать раздражение.

— Да заткнись ты! — в сердцах выкрикнул Стас. — Нашел время орать. Я ведь не ору, иду, дыркой в боку свищу.

Кот прислушался к его словам, потом вдруг завопил особенно пронзительным ведьминым криком.

— Сатана! — ругнулся Стас, его слово было встречено с воодушевлением, теперь кот настоящие рулады выводил.

Стас уже временами даже видел сквозь редкий кустарник горбатую спину и хвост трубой. Кот приблизился и, наконец, вышел к нему. Это был драный очень худой кот, глаза его полыхнули неожиданной злобой, никак не вяжущейся с издаваемыми жалобными звуками.

— Ну и что скажешь? — Стас повернулся к нему.

— Мявк! — коротко ощерился Плакса.

— Это я понял. Что дальше?

Плакса вдруг попятился.

— Ты чего?

— Ф-ц-х! — Плакса надул шею словно кобра, что-то с ужасом выглядывая за спиной у Стаса.

Он обернулся. За ним возвышалась разукрашенная барбухайка. «Свободные женщины Афганистана»! И здесь эмансипация. Кота и след простыл. Машины испугался.

Стеной накатил туман, из которого лишь в общих чертах проступали мрачные очертания агитационной автоколонны «Баглан». Стас медленно побрел мимо заброшенных изуродованных машин.

Подобранной палкой он стучался в кабины и кузова, но откликнулись лишь в одной машине. С немалым трудом Стас распахнул дверь на одной из барбухаек. На полу в ней сидел человек в полосатом халате. Человек был настолько худ, что было непонятно, как он вообще еще жив. Из коротких рукавов торчали руки, как спички, а острые ребра рельефно проступали сквозь халат. С собой четкостью это происходило, когда человек сипло вдыхал. Был он абсолютно лыс, лишь у самых ушей виднелись островки белого стариковского пуха. Лицо из одних морщин, вместо рта дыра. На узловатой шее лихорадочно содрогался гигантский кадык.

— Я офицер советской… тьфу ты, российской армии. Бросьте мне лестницу, — попросил Стас, не имея возможности влезть к несчастному самому.

Старик, в котором уже никто не смог бы опознать Максуда, повернул голову и посмотрел на него, хотя смотреть уже не мог, потому что глаза у него вырвали эти ведьмы, что бесконечно насиловали его.

— Это не он! — прокаркал Максуд.

— Как это не он? — несказанно возмутился Стас. — Я это!

Но находящимся в машинах не было никакого дела до российских, а тем более, до советских офицеров. Завыли стартера, взревели моторы. Со скрежетом пробитых скатов автоколонна «Баглан» пришла в движение.

— Ах ты, старый пердун! — Стас швырнул вслед свою палку, пытался бежать, свалился.

Пока барахтался, силясь подняться, колонна окончательно скрылась в тумане, будто ее и не было.

Туман рвался на лоскутья и исчезал, а вместе с ним исчезала и дорога. Стас стоял в пустом русле давно высохшей реки.

Глиняное плато

Бен Бакстер ехал быстро. Степь стелилась под колеса ровно словно автострада, и небольшие болотца были слишком мелки, чтобы притормозить стремительный бег тяжелого четырехосного грузовика.

Когда в одном месте из кустов выбежала некая пестрая тварь, похожая на грязного бродячего кота, и стремглав устремилась за грузовиком, Бен лишь нажал посильнее на педаль и быстро оставил высунувшую от усердия язык кошару далеко позади.

Не останавливаясь, он связался по рации со своим собеседником.

— Где вы?

— Все получилось, как мы задумали? Окей. Тогда включи GPRS. Данные я еще в прошлый раз ввел. Удачи.

Бен включил навигатор и дальше уже ехал, повинуясь командам.

Грузовик вскоре оставил позади полосу кустарников и выехал на круто наклоненное древнее глиняное плато, словно катком укатанное до крепости камня. Не имеющее ни кустика, оно просматривалось насквозь. Бен сразу заметил застывшие человеческие фигуры и направился прямиком к ним.

Вскоре стало видно, что встречающих трое.

— Что за черт! — выругался Бен и, достав «кольт», угнездил его рядом с собой на сидении.

Машина остановилась, не доезжая до встречающих.

— Бен, что-то ты не рад встрече со старым другом! — воскликнул Карвер.

— Кто это с тобой, Фредди? Мы так не договаривались.

— Ширин со мной с самого начала, можешь ее не опасаться. А Браин покажет нам дорогу.

— Браин?

Бен, сунув пистолет за брючный ремень сзади, вышел из машины.

— Что-то не похож.

— Да черт с ним!

Карвер подошел к машину, распахнув тент, влез. Похлопал по контейнеру.

— Вот ты мой дорогой. Я уже успел соскучиться по тебе.

Посмотрел на пломбы.

— Вскрывали, падлы. У этих русских воруют все кому не лень. Надо проверить, что внутри.

— Времени нет. Замки на месте. Судя по весу, он не пустой.

— А ты крутой, — промурлыкала Ширин, подойдя к Бену и невзначай кладя ему руку на ширинку.

— Если ты не уберешь руку, тварь, я тебе ее оторву, — прорычал он, и она шарахнулась от него как от чумного.

— Грубиян.

— Мы не поместимся в кабину вчетвером, — сказал Бен.

— Не убивайте меня, я могу быть полезен, — взмолился Браин.

— Чем ты можешь быть нам полезен?

— Я знаю короткий путь из долины.

— Ты знаешь дорогу через перевал? — удивленно вскинул бровь Бен. — Врешь! Нет такой дороги.

— Есть дорога еще короче.

— Говори, где.

— Я скажу, а вы меня убьете. Нет, сначала возьмите меня с собой.

Некогда всесильного главаря связали и бросили в кузов словно дрова.

Майор включил первую передачу и рывком стронул с места, закладывая резкий вираж. Теперь грузовик ехал вверх по склону.

— Мальчики, что мы купим на наши деньги? — жеманно спросила Ширин.

Бен взглянул на нее таким ледяным взглядом, что она сразу ужалась на пару размеров.

— Почему бы нам не вышвырнуть эту образину, майор?

Карвер после паузы, в течение которой Ширин едва не описалась, был у нее такой атавизм, сохранившийся еще с детства, бросил сквозь зубы:

— Она нам еще понадобится.

При этом у него было отнюдь не лицо доброго самаритянина. Он тотчас напомнил женщине мясника, говорящего: «А эту курицу сегодня резать не будем. Зарежем ее завтра».

Ширин никогда хорошо не думала о мужчинах, они являлись для нее всего лишь грязными животными, и эти двое не были исключением. Они избавятся от нее при первой возможности.

— Чего щеришься, красотка? — Бен за волосы повернул ее лицом к себе.

— Отпусти, больно.

— Отпусти ее, Ричи, — благодушно сказал Карвер.

— Но эта мерзавка явно что-то задумала!

— Отпусти, я сказал!

Бен с негодованием разжал руку и увидел, что она сделалась сальной от давно немытых волос женщины.

— Что за дьявол! — вскрикнул Карвер.

Они опять ехали по навигатору, который на этот раз должен был вывести их к ущелью, но что-то там не срослось. Навигатор то тараторил как угорелый, то надолго замолкал.

Вскоре до них дошло, что они ездят по кругу. Несколько раз выезжали к руслу засохшей реки, один раз даже на свои собственные следы.

— Хаваа не выпускает нас! — благоговейно произнесла Ширин и чуть не получила от Бена.

— Какая-то хреновина сбивает навигатор. Возможно магнитная аномалия, — сказал Карвер. — Я с таким сталкивался в Африке. Там земля так и кишит рудами.

— Ну и что будем делать?

Вместо ответа майор нажал на тормоз.

— Что это?

Тяжелый грузовик застыл в засохшем русле. Грунт впереди дыбился горбом, и склон стал еще круче.

Скорее всего, грунтовые воды подмыли слой глины, и огромный пласт ушел в подземные пустоты.

Они могли видеть землю в разрезе. Почва напоминала слоеный пирог. В одном месте он надломился, выпуская наружу нечто абсолютно черного цвета. Словно из земли вымылся черный алмаз с гранью в несколько метров.

— Священный камень Кааба! — воскликнула Ширин. — Как в Мекке!

— В нем тоже есть дверь? — уточнил Карвер.

Черный Маяк

Стас, удобнее пристроив ноющий бок, лежал на спине на колкой траве. Бок, в общем-то, особо и не ныл, словно свыкнувшись с мыслью, что его все равно не послушают. Стас сунул травинку в рот, потом вновь осторожно приподнял голову.

«Хамви» был там.

Машина, постукивая остывающим мотором, укрывалась в неглубокой ложбине. Судя по этому постукиванию, двигатель выключили буквально минут пять назад.

Броневик Стас узрел сразу, едва оказался на равнине, усеянной низенькими холмами, напоминающими могильные курганы скифов, но по всему выходило, что самого Стаса узрели с машины еще раньше. Во всяком случае, рядом с вездеходом никого не было, попрятались.

— Эдди, кончай выцеливать меня! У меня всего одна голова, а я знаю, что ты не промахнешься! — крикнул Стас. — К тому же в меня сегодня уже стреляли.

С той стороны помедлили, потом донесся голос Карадайна:

— Выходи медленно! Только чтобы мы видели руки!

— Дэвид с вами? — на всякий случай уточнил Стас.

— Сбежал.

— Почему-то я так и думал. Тогда выхожу.

Стас поднялся. Напротив сердца мигнул светлячок прицела. Карадайн и Фарклоу подошли к нему с двух сторон.

— Вижу, на тебе новая дырка, — деловито заметил Эдди.

Стас вкратце рассказал, что с ним приключилось. По мере рассказа настороженность американцев сошла на нет, и они повесили автоматы за спину.

— Мне всегда не нравилась эта скотина из Мэна, — сказал Эдди. — Пару раз видел, как он выходил от генерала. Грешным делом, подумал, что он стучит на нас, а он, оказывается, не стучал, он просто решил нас всех угробить. Только не пойму, какого черта он решил уничтожить все деньги. Зачем все? Мы бы взяли, кто сколько сможет унести, а остальное жги на здоровье.

Офицер одарил его стальным взглядом, и Эдди поспешил сказать, что пошутил.

— Между нами не должно быть недомолвок, — начал Карадайн. — Какие твои планы, Стейси?

— Все зависит от того, в какую сторону вы направляетесь?

— Мы преследуем Бена Бакстера. Сержант смылся со всеми нашими денежками, — Эдди сообщил бы больше, в том числе, и свое личное мнение о происходящем, но снова осекся под бдительным взглядом начальства.

— Мы выполняем свое задание, — отрубил Карадайн. — Доставить груз.

— А разве расстрел вызванного вами же «Ирокеза» его еще не отменил?

— Его может отменить только генерал Уошберн при личной встрече. В противном случае, если по спутниковой связи мне позвонит пускай даже сам президент, я скажу ему: «Сэр, идите на хер!»

Некоторое время американцы выжидательное смотрели на него.

— Я еду с вами, — решил Стас.

— При одном условии, сынок. Оружия ты больше не получишь. К тому же, свой автомат ты не сберег.

— Пустым обещаниям и клятвам не обращать ствол на вас вы, конечно, не поверите? — они благоразумно промолчали, но он все прочитал по их красноречивым взглядам. — Я только хотел сказать, что выжить в данных условиях можно только сообща. Так вот, давайте выживать сообща.

Они продолжали молча возвышаться рядом с ним словно соляные столбы.

— Что стоим? — спросил Стас. — Поехали. Под лежачий камень портвейн не течет.

Они пошел первым, после небольшой паузы они присоединились к нему. «Не верят», — подумал Стас. — «И правильно делают».

Они ехали около двух часов.

Стасу было хреново. Рану растрясло, поднялась температура. Фарклоу предложил укольчик, но Стас отказался.

После «долины скифов» они попали в длинный распадок с глубокой колеей посредине, из которой Канн никак не мог вырулить. По обе стороны от них возвышались две каменистые гряды, полностью закрывавшие обзор, лучшего места для засады трудно было и пожелать, и если кто-нибудь бы догадался ее устроить, то их можно было перещелкать как тараканов раньше, чем бы они успели разинуть рот, чтобы крикнуть: «Убивают!»

Петляющий словно бешеный заяц распадок кончился, когда уже все уверовали, что этого не произойдет вовсе. Ошалевший от радости от долгожданной свободы, Канн едва их всех благополучно не угробил, потому что так нажал на акселератор, что они, действительно, едва не оказались в полностью свободном пространстве, сиречь, в пустоте.

Как оказалось, за распадком располагался лишь крохотный пятачок тверди, а за ним крутой обрыв.

Канн вжал тормоз, одновременно отжимая руль вправо. Колеса «Хамви» оторвались от земли, и он начал запрокидываться. Некоторое время они лицезрели у себя над головами зачаровывающую и зовущую к себе бездну.

Показалось, что прошло несколько эпох, прежде чем колеса со стуком вернулись на грешную землю. Они остались сидеть, онемевшие, не в состоянии произнести хоть слово.

Внизу взгляду открылось высохшее русло, гладкое словно стол. Метров через триста дно треснуло, предъявляю миру нечто чужеродное. Черное и маслянисто блестящее.

Остатки Черного минарета? Никто не произнес этого словосочетания, но вопрос витал в воздухе.

Обозревавший минарет через оптику винтовки, Эдди повел дулом книзу и внезапно застыл. Палец его плавно лег на спусковой крючок.

У Черного Минарета стоял угнанный грузовик.

— Никого, — разочарованно подтвердил Фарклоу. — Дверцы открыты, груз… Груз тоже на месте. Во всяком случае, контейнеры в кузове.

— Надо спускаться, пока Бакстер не очухался, — поторопил офицер.

— А как?

— Он ведь как-то проехал, значит должен быть спуск. Надо искать.

Спустя какое-то время они выехали на склон со следами свежего оползня.

— Это я называю плавный спуск, — сказал Канн. — Прошу отстегнуть привязные ремни. Они вам не помогут. При первой опасности сигайте за борт, может, уцелеете. В чем я лично сомневаюсь.

— Поменьше болтай, ботало, — недовольно оборвал его Карадайн (интересно, есть в английском слово «ботало», подумал Стас). — Чего встал, дави на железку.

Дело оказалось нелегким, хоть Канн оказался умелым водителем и умудрился организовать настоящее шоу на крутом неустойчивом склоне.

Глинистый склон обрушивался под колесами, и самое сложное было не загреметь вслед за оползнем вниз. Колеса, располагавшиеся выше по склону, норовили оторваться от земли, и в такие моменты Стас, офицер и снайпер ложились на борт, не давая броневику перевернуться.

Им это удавалось плохо, и чтобы не сверзиться в обрыв, превратившись в орущий в три глотки обреченный ком, Канн выправлял положение, беря слишком круто книзу. Маневр был чреват опасными последствиями, потому что «Хамви» чересчур разгонялся, несмотря на стоящие мертво колеса, и лишь поворотами руля Рику удавалось вновь затормозить.

У Стаса возникла уверенность, что, в конце концов, настанет такой момент, когда ему этот трюк не удастся и все. Аллах Акбар. Довольно слабым утешением станет то, что они преодолеют оставшиеся до дна метры в рекордно короткий промежуток времени.

Но на этот раз бог был на их стороне. Словно чувствуя приближение окончания трудного спуска, «Хамви» перестал запрокидываться. Ближе ко дну склон становился более пологим.

Наконец броневик, в последний раз натужно взревев мотором, сьехал вниз. Оглядывая пройденный путь, они сами не верили, что смогли его преодолеть.

— К минарету! — коротко бросил офицер, лицо которого осталось маловыразительным.

Казалось, удачный спуск его даже не обрадовал. Стас не помнил, чтобы Карадайн когда-нибудь смеялся. Полная атрофия лицевых мышц.

Несмотря на рельеф дна, не асфальт все-таки, полминуты понадобилось Канну, чтобы домчать до грузовика.

Как и предупреждал Фарклоу, он был пуст.

Дверцы машины были распахнуты с двух сторон, словно ее торопились покинуть. На спешку указывали и ключи в замке.

Эдди тотчас повернул их, но двигатель не заработал.

— Топливо на нуле, — разочаровано заметил снайпер.

То, что выступало из земли, действительно походило на верхушку минарета. Хотя сам купол отсутствовал, зато частично сохранилось невысокое ограждение на пузатых тускло отсвечивающих столбиках.

В стене минарета виднелась то ли трещина, то ли дверной проем. Когда Стас хотел рассмотреть лучше, неведомая сила взяла его за подбородок и отвернула в сторону.

— Куда сам Бен подевался? — спросил Стас.

— Я, кажется, знаю, куда, — Эдди посмотрел ему за спину, в сторону Черного Минарета, и на глаза его упала широкая тень.

Стас хотел оглянуться, но не смог. Да и не успел бы, наверное.

К вечеру у минарета появился и Дэвид. Вид брошенных машин чрезвычайно порадовал его. Тем сильнее было разочарование, когда выяснилось, что отсутствует горючка.

Дэвид привалился к радиатору грузовика и закурил. Только тут он подумал, а куда собственно все делись.

А потом он глянул в направлении минарета, и челюсть его отвисла.

Черный Минарет двигался. Казалось, что основание его ползло по грунту и словно гигантский пылесос всасывало в себя все подряд. На самом деле полоса земли под Дэвидом пришла в движение и широким песчаным языком втянулась внутрь.

Через секунду перед входом опять сиротливо стояли машины. Только машины.

Внутри

Стасу показалось, что прошло несколько часов с тех пор, как он оглянулся и увидел надвигающийся минарет. Потом неведомая сила потащила его внутрь, но на входе он застрял. Что-то там неправильное было с этим входом, точно минарет пытался заглотить больше, чем мог, а вход это дело контролировал и не допускал.

Бездну времени Стас провисел на входе, каждую секунду ожидая, что две взаимоисключающие силы разорвут его надвое (или на большее количество неравноценных частей).

Вместо этого кто-то дернул его за ноги, затаскивая еще глубже. Стало совсем темно, в животе возникла пустота от ожидания неминуемого падения, но падения не было.

Он почувствовал, что лежит на ровной, слегка вибрирующей поверхности. Рядом кто-то шумно дышал. Было темно.

— Кто здесь? — вырвалось у него, и он сам удивился, до какой степени у него может быть испуганный голос.

Светлее не стало, но окружающие предметы обозначили себя. Их было видно, словно в голове включили ПНВ.

Он увидел, что лежит навзничь со сложенными на груди руками в комнате, захламленной неизвестно чем. У стен возвышались массивные предметы, задрапированные темной тканью. Словно декорации в авангардистском театре.

Рядом в таких же позах лежали трое его спутников. Шумное дыхание, так перепугавшее его в начале, принадлежало снайперу.

Стас подошел к нему и осторожно дотронулся, спрашивая, как это принято у американцев:

— Ты в порядке?

Вместо ответа Фарклоу проговорил, не открывая крепко зажмуренных глаз:

— Мне нельзя здесь быть.

— Это почему же?

— Я убивал людей, я грешен.

— Что за бред? Ты может, глаза-то откроешь?

— Мне нельзя смотреть, он разозлится.

Подоспела помощь в виде оклемавшегося Карадайна.

— Встать! — гаркнул он. — Возьми себя в руки, сынок. Ты просто устал.

Эдди, наконец, открыл глаза, вид которых Стасу не понравился: бегающие, с кровяными белками.

— Голова болит, — пожаловался Фарклоу. — Он на меня давит.

— Да кто он?

Он указал пальцем в никуда. Или на все.

— Это пройдет, сынок. Ты, наверное, ударился об эту черную консервную банку.

На лице Люка возникло выражение испуга.

— Не говорите так о нем, сэр.

— О ком? — не понял офицер.

— О минарете. Он нас слушает.

— Хорошо, не буду. А теперь вставай, сынок. Нам надо выбираться отсюда.

Они встали и огляделись. Освещение (которого по большому счету и не было вовсе) оказалось чрезвычайно хитрым. Они видели вокруг себя, громоздкие штуки вокруг. Но что за ними? Если стены, потолок? Если есть, то какие и как далеко (высоко)? Ограниченная зрячесть. Или локальная слепота?

Канн пощупал один из окружающих предметов.

— Непонятный материал. На ощупь как ткань, но твердый как гранит.

— Так не бывает.

— Умели раньше вещи делать.

— Брось, Рик, — оборвал его офицер. — Древним и не снились подобные технологии.

— Что вы этим хотите сказать?

— Здесь все чересчур мудрено для дикарей в набедренных повязках. Включая и способ, которым мы попали сюда. Вернее, нас затащило.

— Вы думаете, здесь кто-то есть? Зачем мы им?

— Для экспериментов! Брось задавать дурацкие вопросы.

— Слушай, Эдди, — Стас попутался воззвать к голосу разума снайпера. — Посмотри на нас. Разве среди нас есть святые? Мы все солдаты. Все убивали. И что? О каких смертельных грехах ты говоришь? Какой бог? Третье тысяче распаковали, — и остановился, почувствовав теплый ласковый луч лазерного прицела на собственном лбу. — Что-то я разболтался сегодня.

— Прекратите вы там! — прикрикнул Карадайн. — Никто ничего не слышит?

Установилась тишина. Все напряженно прислушивались. На грани слышимости стал слышен голос. Или это было эхо их дыхания?

— Вроде зовут? — сомневаясь, произнес Канн.

— Куда? В ад? — с издевкой спросил офицер.

— Этого нам не узнать, пока мы не туда не пойдем, — сказал Эдди.

Пол вздрогнул.

— Что ты наделал? — вскричал Стас. — Что бы оно там ни было, оно прислушивается к нашим словам, а ты вольно-невольно согласился с его предложением. Надо было сразу отказаться. Мы не согласны!

Кажется, американцы тоже что-то кричали, но ничего не было слышно из-за громкого шума невидимых гигантских жерновов. Окружившие их громоздкие предметы разом провернулись вокруг. Пол с воем выдернулся из-под них. Они повалились словно кегли. И все закончилось.

— Чертов эскалатор! — украдкой выругался Стас, боясь быть услышанным снайпером и получить пулю, которую тот давно для него припас.

На первый взгляд они оставались все в той же комнате, с той лишь разницей, что в стене появились широкие ворота из светлого металла, похоже, из серебра.

Стас хотел подойти, но был остановлен взволнованным Эдди. Стас еще удивился, какие горячие у снайпера руки.

— Не ходи туда, мы все погибнем, если войдем.

— Может быть, там выход. Мы должны куда-то двигаться, потому что не можем вечно торчать на одном месте. У нас нет ни еды, ни воды, и мы сдохнем в любом случае, если даже не войдем туда, а будем сидеть и ждать.

— Зачем ждать, когда можно попросить.

— О чем это ты?

«Кто о чем, а вшивый о бане», — зло подумал Стас, а вслух сказал, старательно копируя интонацию полковника:

— Сейчас зайдем и попросим.

Он вежливо, но настойчиво отодвинул в сторону снайпера, потом то же самое проделал со створом ворот и вошел.

За дверью оказалась еще одна комната. Они продолжали видеть только то, что им разрешали. Из стен они видели только одну, но то, что они увидели, облегчения им не принесло.

Указанная стена состояла из прозрачных ячеек со стороной примерно метр, заполненных жирно блестящей прозрачной субстанцией, внутри которых смутно просматривались нечто, отдаленно напоминающие человеческие тела.

Пара ячеек была разбита, забрызгав соседние прозрачной консистенцией, засохшей причудливыми фистулами. На полу оказались такие же. Когда Стас случайно наступил на одно такое сооружение, то оно захрустело, словно вафля и рассыпался в труху.

— Кто интересно там внутри? — поинтересовался Карадайн. — Не знаешь, Стейси?

— А сейчас посмотрим, — заявил Канн.

Никто не успел его остановить, как негр двинул прикладом в одну из ячеек. Все оторопело уставились на треснувшее стекло, моля бога, чтобы этим все и закончилось. Однако через мгновение оно оглушительно лопнуло.

— Берегись! — вскричал офицер, и они попрыгали от опасного места в разные стороны.

Из открытой ячейки ударил бурный фонтан. В мгновение ока все содержимое ячейки оказалось на полу. Студнеобразная жидкость дергалась словно живая, внутри нее просматривались более темные сгустки, от которых всю массу пронзали нитеобразные отростки.

В глубине ячейки раздалось громкое сопение, хлюпанье, и наружу высунулась желтая мокрая голова. После это существо выскользнуло, словно рыба и со стуком упал на пол. Пошатываясь, оно поднялось на ноги, и они смогли его рассмотреть.

Существо имело рост порядка метр-девяноста, узкие плечи, две очень длинные руки и две ноги, но пальцев на каждой руке насчитывалось шесть, а на ноге — три. Причем, ноги больше походили на лапы, потому что не имели стоп. Существо было безволосое и желтокожее.

В лице было что-то птичье. В большей степени сходство было обусловлено формой челюстей, вытянутых вперед наподобие клюва. Клюв на конце был покрыт ороговелой кожей.

Пара глаз круглой формы не прикрывалась веками, но была защищена обильными рыжими ресницами толстыми как у коня. Под подбородком болтался просторный зоб.

Тварь постояла, потом в груди ее внезапно открылся розовый и влажный, словно внутренность улитки, клапан, с шумом втянувший внутрь воздух. Из этого же отвратительного отверстия донеслись режущие слух звуки, похожие на те, которые исторгла бы ворона, задумай она заговорить:

— Голод! Кушать!

Монстр, переставляя негнущиеся ноги, двинулся прямиком на них.

— Стреляйте! — крикнул Стас, до него не сразу дошло, что он и сам, пожалуй, мог пальнуть.

— Не стреляйте! — прямо-таки возопил Фарклоу и, видно, в недобрый для себя час, потому что существо, услыша голос, повернуло на снайпера.

— Стреляй же, идиот! — крикнул Стас и, наконец, сорвал с плеч винтовку.

Первая же очередь зацепила тварь и отбросила к стене, но она вновь поднялась и двинулась к снайперу, на этот раз гораздо быстрее, ноги ее дробью застучали по полу.

— Кушать! Его! — каркая, монстр замахнулся на Эдди клювом, и зоб его воинственно раздулся.

С полными ужаса глазами Фарклоу поднял винтовку и выстрелил. Пуля попала в центр лба существа. Тот дернул головой точно от пощечины, но движения не прекратил.

К этому времени стреляли уже все. Тварь разорвало на куски, но даже разорванное пополам она приподнялась на руках и снова проговорила:

— Его! Вкусный!

Они стояли и оторопело смотрели, как туловище неотвратимо приближается, прыгая по полу точно гигантская жаба и одновременно принюхиваясь грудным ноздре-ртом. В это время с громким треском остальные ячейки покрыла сеть трещин. То ли рикошетом зацепило, то ли об общей вибрации. Зазвенело выдавленное стекло. Из ячеек стали вываливаться все новые твари.

— Вы как хотите, мужики, а я побежал, — торопливо проговорил Стас.

Но побежали они все вместе.

Штурм Алгинского УВД

Операцию по штурму Алгинского УВД курировал полномочный представитель Президента России по Алгинскому округу трехзвездный генерал Маркус Ховард. Штаб-квартира генерала находилась в Лэнгли, и для оперативно-тактичекого руководства непосредственно на месте был вызван командир базы в Загоре бригадный генерал Тим Макбрайт.

Погрузка тяжелой техники заняла недопустимо долгое время, но теперь все было позади. Транспортные платформы с разведывательным батальоном танков Леопард Ц-2 были уже на подходе и должны были прибыть спустя сорок минут.

В воздухе барражировали вертолеты Сикорский МН-60К «Блэк Хок» из 160-го авиационного полка. Палубные самолеты Локхид S-3B «Викинг» с авианосца «Билл Клинтон» готовы были в любой момент нанести ракетно-бомбовый удар, но генерал Макбрайт медлил. В руках террористов находился заложник, и если бы при штурме пострадал гражданин США, его бы точно не наградили.

Светало. КП миротворцев был устроен на прямой видимости УВД, но на безопасном удалении. Макбрайт рассматривал вражеские позиции в лазерный дальномер.

Здание УВД горело, хоть террористам и удалось локализовать большинство возгораний. Из отдельных окон на различных этажах продолжали вырываться клубы черного дыма, оставляя на стенах языки жирной копоти.

Броневик RG-31, захваченный террористами и который они пытались использовать для ведения ответного огня, был сразу подожжен огнеметами, сгорел дотла, и теперь слабо чадил.

Перед броневиком лежало несколько тел, в число которых входил и не успевший убежать огнеметчик. Надо бы их вытащить, но Макбрайт опасался снайперов.

Ровно в 10 утра русские вышли на связь по захваченной у патрульных рации. Обязанности переводчика выполнял Джош Келлер.

— Вас вызывает глава террористов полковник Карпин.

— Что ему надо?

— Он готов отпустить заложника при условии, что мы прекратим огонь. После этого русские готовы сдаться.

— Наше условие, пусть немедленно отпустят Генри Гота!

— Он спрашивает, какие гарантии.

— Слово генерала американской армии!

— Они говорят, что при заложнике будут неопровержимые свидетельства, что он виновен в убийстве полковника Зажарского, а также то, что он имел связи в преступной среде, где заказывал убийства неугодных ему офицеров УВД. Они готовы обнародовать эти сведения через Интернет.

— Электронная связь нами блокирована, — тотчас доложил начальник электронной разведки.

— Отлично. Передайте им, что мы согласны на их условия и во всем разберемся. Виновные будут наказаны.

— Сэр, телевизионщики прибыли из НатоТВ. Просят разрешения на съемку.

— Приставьте к ним толкового офицера. По первому же требованию съемку прекратить.

Вместе дверей в УВД зияла дыра от прямого попадания из базуки. В ней возникла согбенная фигура Генри Гота.

— НатоТВ это снимает? — уточнил Макбрайт. — Пусть дадут заложника во всех подробностях.

Трогательно прижимая к груди папку, Гот заковылял сначала с крыльца, затем, обойдя чадящий броневик, к машущим ему миротворцам. Несмотря на то, что нога и рука его были обмотаны окровавленными бинтами, ранен он был легко. Он и сам не понимал, как остался жив.

Тогда в коридоре, когда они волокли труп капитана, и навстречу им вышел ничего не подозревающий оперативник, они бросили труп и накинулись на него вчетвером. Парнишка оказался шустрый, отбился, а потом выхватил пистолет и завалил капрала. Они тоже были вынуждены стрелять. Убить русского с ходу не удалось, укрывшись в туалете, он открыл ответный огонь. На выстрелы явились его коллеги, и разгорелся нешуточный бой. Гот участия в нем уже не принимал. Получив легкое ранение по касательной, он прикинулся мертвым, и пребывал в этом состоянии до тех пор, пока всех патрульных не перестреляли, а сам он не был вздернут крепкой рукой.

Оперативники обследовали все здание, сразу нашли труп подполковника Зажарского, следы крови в кабинете Гота и озверели. Для них все было ясно. Заботливо приладив веревку, куратора поставили на табурет, после чего прибежал Карпин и спас его. Правда, табуретку успели все же выбить, и Гот испытал напряженный момент, повиснув с высунутым языком.

Потом состоялся допрос. Был приведен из КПЗ Огурцов, и все раскрылось. Гот подписал все.

Потом был первый штурм. Вокруг все грохотало и горело. Им повезло, что чоппер выстрелил лишь раз, а то бы похоронил их всех в рухнувшем здании.

После боя состоялся короткий яростный спор, что делать с заложником. Карпин был за то, чтобы поверить американцам, и отпустить, его заместитель Гота отпускать не хотел, используя вместо живого щита.

Когда Гота вытащили из КПЗ и сняли наручники, он понял, что победил Карпин. Полковник дал ему папку с его собственными признательными показаниями и велел катиться.

Куратор заковылял прочь. Снова случился напряженный момент. В него целили с двух сторон. Папка жгла руки. Она ни за что не должна была попасть в руки командования. Хорошо бы залечь и изорвать листы в клочья, но русские предупредили, что в случае незапланированной остановки откроют огонь на поражение.

Наконец, он достиг первой линии мотопехотной части, где миротворцы укрыли его за наскоро установленными бетонными блоками.

— Заложник у нас, — доложил командир отделения.

— Отлично, — довольно потер руки Макбрайт. — Телевизионщики все сняли? Пусть сворачиваются. Больше никаких съемок. Настало время поработать авиации.

«Викинги» прилетели в тот момент, когда израненные бойцы УВД только потянулись из разгромленных дверей. Впереди с белым флагом шел сам полковник Карпин.

Сидящий за бетонными блоками Генри Гот от разрывов бомб подпрыгивал на целый метр, но не прекращал своего занятия. Он рвал в мелкие клочья свое уголовное дело.

Врата в вечность

В отличие от Стаса со спутниками Браин вел Карвера, Бакстера и Ширин вверх. Было неясно, насколько они успели подняться, и сколько осталось еще: лестница находилась внутри узкой каменной трубы, и люди могли видеть только один виток лестницы.

— Долго еще? Привал! — скомандовал офицер.

Ширин и Бен опустились рядом. Оба были залиты потом одинаково, но от женщины разило гораздо мощнее, как от коня.

— Отодвинься, свинья! — закричал Бен. — Ты мне воздух портишь.

Она глядела на него зверем. Майор знал, что ничем хорошим это не кончится.

— Откуда ты знаешь про минарет? — спросил Карвер у Браина. — Если секрет, то можешь не говорить, я просто так спросил, для поддержания разговора.

Браин помедлил, потом сказал:

— Я узнал про него еще в пятилетнем возрасте от своего деда, а он от своего. Он сказал: «В минарете живет джин. Найдешь минарет, джин исполнит любое желание». Всю жизнь я искал его. Как-то узнал, что у хана Истамбулы есть карта. Хан ни за какие деньги не хотел расставаться с ней. Что я ему только не предлагал. Гору золота, конюшню скакунов, все без толку. Узнав о том, что я собираюсь жениться и, желая унизить, хан сказал, что отдаст мне карту в обмен на невинность моей невесты, — Браин помолчал, потом проговорил с привычной для него злостью. — Мы были обручены с Шевруз с восьми лет, ей исполнилось пятнадцать, она была прекрасна как горный цветок, но я привел ее к хану. Не позволив мне уйти, он сначала заставил ее сосать свой грязный член, а потом то же самое сделали его нукеры.

— Она была шлюхой, все бабы шлюхи, — заявила Ширин.

— Она была невинной, но это ее не оправдывает! — выкрикнул Браин. — Она должна была умереть, я дал ей яд, но она им не воспользовалась. Сидела на полу, на ханском ковре, вся в чужом семени. Тогда я сам убил ее.

— Ты настоящий талибский герой! — сказал Бакстер. — А теперь встал и пошел.

Они продолжили путь. Им пришлось сделать еще пару привалов, прежде чем они достигли хода, пробитого в стене. Ход привел в их в просторный зал, продуваемый неожиданно сильным ветром.

Причиной сквозняка стали два щелевидных отверстия в противоположных стенах, выглянув в которые Бен взвился от ярости.

— Там наши же грузовики! Мы топчемся на одном месте! — Бакстер приставил пистолет к голове Браина. — Ты обещал провести нас через ущелье! Где обещанный проход?

Тот указал дрожащим пальцем вперед. В центре зала ровно отливало глубоким голубым цветом огромное зеркало. Секунду назад его не было.

Приблизившись, они увидели, что зеркало висит в пустоте, не касаясь пола. Они обошли его со всех сторон, но нигде не просматривалось даже намека на поддерживающее его в таком положении устройство.

Зеркало и с оборотной стороны имело такую же ровную, отливающую небесной синевой, поверхность. Правда, зеркалом его можно было назвать с большой натяжкой, потому что в нем ничего не отражалось.

— И куда же идти? — не понял Карвер.

Браин указал на зеркало.

— Приветствую вас, Врата Заветные, — громко обратился он к зеркалу.

Поверхность зеркала пронзили многочисленные сполохи.

— Скорее говорите, куда вы хотите попасть, — прошептал Браин.

От неожиданности Карвер произнес почему-то «Сайгон.»

На месте зеркала возникла старая дощатая дверь, со скрипом отворившаяся прямо на шумную городскую улицу, полную велосипедистов и машин. В комнату ворвался разноголосый говор, перемежаемый тонким треньканьем велосипедных звонков. Какой-то совсем маленький мальчик подошел, заинтересованный открывшимся видом чудной комнаты, полной закопченных людей, и стал поочередно рассматривать их, задумчиво ковыряя пальцем в носу.

— Лос-Анжелес! — возбужденно вскричал Карвер.-54-е шоссе.114-й… нет, лучше 140-й километр, сразу после развязки.

В нос ударил приятный хвойный аромат. Дверь на этот раз открылась прямо на дорогу, и проносящийся мимо на «форде» водитель едва не свернул себе шею от зрелища ангелов, взирающих на него из двери на небе.

— Ерунда! Это мы отрегулируем, — распалился Карвер. — Отодвинем дверь вниз на обочину и все дела. Там недалеко бензоколонка, я позвоню оттуда приятелю в Данхил, и он уже через полчаса будет на месте с фургоном. А сейчас пойдем за нашими денежками.

Однако Бен не торопился выполнять его требование, продолжая внимательно наблюдать за мчавшимися автомобилями. Потом он внезапно схватил Браина и потащил к порталу.

— Вперед, обезьяна! — приговаривал он. — Мы после вас.

Глаза Браина вылезли из орбит от ужаса, он истерично визжал. Стоя на четвериньках, он словно собака упирался в пол.

— Что-то не вижу особой радости, — недобро проговорил Бакстер. — Подставить нас вздумал, ублюдок!

Он швырнул талиба на пол и двинул ногой.

— Там нас ждет ловушка, — пояснил он Карверу. — Нас бы прихлопнули, едва мы туда бы сунулись.

— Это правда? — спросил Карвер у скулящего Браина. — Говори, иначе мы тебя туда засунем, как бы ты не сопротивлялся.

В глазах того появился ужас.

— Чтобы пройти через дверь, вам нужен ключ.

— Что за ключ? Где его взять? Поторопись с ответом, мое терпение не безгранично.

— Ключ находится у обнимающего истукана!

Карвер многозначительно посмотрел на Бена.

— Как ты думаешь, он не врет?

— Какая разница? Он нам больше не нужен. Все что знал, сказал.

Американцы ухватили талиба с двух сторон и потащили к сверкающему порталу. В последний момент, когда они уже готовились впихнуть Браина вовнутрь, тот заорал:

— Хотим видеть хозяев!

Мгновение назад сияющий небесной синевой, портал заслонился темным. Множество птицелюдей безуспешно пытались пролезть в него с той стороны, мешая друг другу и устраивая невообразимую давку.

Люди с этой стороны уставились на все это, разинув рты.

Наконец один из монстров вырвался из общей кучи-малы и, перешагнув порог, оказался в комнате.

— Пища, — каркнул он и, оглядев замерших людей, добавил: — Много.

И быстро пошел на них, угрожающе замахиваясь клювом. Люди бросились врассыпную. Щели, ведущие на улицу, оказались слишком узки, чтобы в них мог пролезть человек, но кроме них из комнаты имелось еще два выхода. Бакстер бросился в один, Карвер с неразлучной Ширин — в другой.

Браин как мог быстро пополз по коридору, по которому они пришли. Единственным его желанием было как можно быстрее достичь винтовой лестницы и съехать, скатиться по ней до самой земли и убраться подальше от этого места. Всю жизнь он добирался до черного минарета, но никогда и предположить не мог, что это будет так страшно.

Кто-то ласково взял его за ногу. Не чуя боли в покалеченной лодыжке, Браин попытался вырваться, но рука вцепилась намертво.

Талиб в ужасе оглянулся и увидел, как монстр заносит тяжелый клюв для удара.

— Вкусный, — каркнул он и ударил.

Мигом заалевший клюв вонзился в мясо, раздался мерзкий звук разрываемого мяса.

Птицечеловек дергал головой, и зоб его быстро наполнялся трепещущими кусками плоти. Когда для пищи уже не оставалось свободного места, он отвалился к стене и стал ее переваривать.

Браин, оставшийся без ноги, судорожно пополз по коридору, преследуемый множеством других оголодавших птицелюдей. Силы оставляли его, стены плыли в дрожащем мареве, но он не верил, что он великий Браин сейчас умрет как обычный человек. Мало того, его сожрут. Это невозможно! Даже когда его догнали, он этому не поверил.

16

Дэвид Кейбл идет домой

Дэвид очнулся рядом со своей погасшей сигаретой. Было темно и тихо. Невероятная усталость навалилась на него. Как же он устал от этих крысиных гонок. Генерал Уошберн сказал ему лично.

— Убей своих спутников, Дэвид, и деньги будут твои. Говорю это тебе как официальное лицо. Мы их по всем законам штат Вашингтон оформим на твое имя.

Он убил только русского. Вроде и не человек. А чего-то херово ему. Он до сих пор вспоминает, как русский пялился на него перед смертью. Издевался, гад. Знал, что взгляд жертвы навсегда остается со своим убийцей. Надо было еще раньше шлепнуть.

Ему почудился шорох.

— Кто здесь?

Никто не ответил.

Наплевать бы на все и домой в Штаты!

— Это твое желание? — раздалось вдруг.

— Кто здесь? Кто это говорит? — вскинулся Дэвид. — Выходи, сучонок!

Никто конечно не вышел. Да он бы его и не увидел. Темень, хоть глаз выколи.

Хорошо бы конечно. Пожелал и вот ты дома.

А вдруг?

Дэвид непроизвольно напрягся. Да нет же идиотизм. Не может быть, чтобы все было так просто. Это дикари верят во всю эту чушь с исполнением желаний.

А была, не была. Все равно никто не слышит.

— Я хочу… — он помедлил, потом выпалил. — Я хочу домой.

И тотчас ослепительная полоска, словно автогеном разрезала темноту. Полоса расширилась, округлилась, омывая нечто, смывая с него остатки ночи. Зеркало. Дэвид с опаской подошел. В зеркале ничего не отражалось. Одновременно оно было необыкновенной чистоты. Кусок вакуума в рамке.

— Куда вы хотите? — спросил голос.

— Литлрок, — назвал он. — Ивовая улица,86.

Зеркало растворилось, исчезло без следа, и он безоговорочно поверил в чудо, потому что в нескольких метрах от себя увидел знакомую и мирную до боли улицу.

Уже ничего не соображая от радости, он придвинулся вплотную к порталу. Похоже, в городе было еще рано, потому что на улице были видны лишь одинокие прохожие и малочисленные машины.

И тогда он перешагнул через порог и вошел в створ. Последовало короткое неприятное ощущение того же порядка, что испытываешь, когда справляешь нужду во сне. Излишняя жидкость выходит из тебя бесконечной струей, а облегчения нет, после чего ты и сам подспудно начинаешь понимать, что все это фальшивка, но остановиться не можешь.

Он быстро прогнал нехорошие предчувствия.

Улица была, что ни на есть настоящая. Ветер ласково касался щеки. Двери магазинов закрывались и открывались, исторгая мелодичный шум из подвешенных на них китайских колокольчиков.

И он пошел. Сначала по тротуару. Он жадно оглядывался по сторонам, но почему-то опасался посмотреть назад. У него возникло такое чувство, что с самого портала за ним кто-то следит. И еще он боялся спугнуть удачу.

Он стал очень суеверным, решив, что если он подвергнет недоверию действие чудесного зеркала, то кто-то могущественный может повернуть все вспять, и тогда вся эта сказка кончится.

Неожиданно одна из встречных женщин остановилась как вкопанная, уставившись на Дэвида, словно на привидение.

— Привет! — кивнул он, но она была парализована страхом, словно кролик, застывший перед удавом.

Он поспешил перейти на другую сторону, едва дождавшись, пока не будет машин.

Стоило ему пересечь дорогу, как тишину прорезал истошный автомобильный гудок и после него грохот.

«Не оглядывайся», — скомандовал себе Дэвид. — «Это тебя не касается. Полиция сейчас ни к чему. Документов у меня с собой нет, начнут докапываться, узнают про чудесное окно, потом остаток своей жизни проведешь в каком-нибудь секретной лаборатории».

Сзади собиралась толпа, кто-то кричал:

— Господи, что это за мерзость? Откуда она здесь взялась?

Дэвид только ускорил шаги. Ощущение нереальности происходящего стало поистине гнетущим.

Увидя на углу забегаловку с хвастливым названием «Запруда», где он любил во времена коротких отпусков пропустить стаканчик другой скотча, Дэвид без промедления зашел в тренькнувшую дверь.

Чарли был на месте.

— Слушаю вас, — повернулся он.

— Слава богу, а то я уж стал подозревать, что меня никто не узнает и все считают за привидение! — с облегчением вырвалось у Дэвида.

— Слушаю вас, — повторил Чарли.

— Двойной виски, — заказал Дэвид.

На лице бармена возникло выражение нетерпения:

— Что будете пить? Заказывайте.

У Дэвида еще при первых произнесенных им словах возникло ощущение, что он говорит словно в воду. Слова звучали глухо, вязли в невидимой преграде.

— Виски! — в отчаянии крикнул он, но его опять не услышали.

В этот момент тренькнула входная дверь, и вошедший начал с порога возбужденно делиться переполнявшими его впечатлениями:

— На улице такая авария! Представляешь, Чарли, машина вляпались в такое дерьмо! Господи, что это у вас? — в последнем восклицании прозвучала смесь испуга и негодования.

«Что?» — в отчаянии подумал Дэвид. — «Про меня говорят как о неодушевленном предмете?»

Словно прокаженный пряча лицо, он стремглав бросился вон из некогда любимого бара. Теперь он его ненавидел.

Двери заведения оказались вымазаны тягучей липкой массой, похожей на полузастывший клейстер.

— Дверь бы почистил, ублюдок! — крикнул он и тут же почувствовал, что граница, отсекающая его от реальности, стала еще толще.

Произнесенные слова умерли сразу у губ.

Он свернул на улицу, где располагался его дом.

Идти было трудно. Он еле передвигал ноги, неведомая сила тянула его назад. Дэвид понял, что пропал, но продолжал упрямо идти, неестественно наклонившись вперед всем телом.

Любой нормальный человек при таком наклоне давно бы упал, но он то был человек конченный, теперь он знал это.

Не надо было убивать русского. Не надо было слушать Уошберна. Много чего не надо было делать.

Незадолго до начала командировки генерал вызвал его к себе и сказал:

— У правительства есть для тебя предложение, сынок, от которого ты не сможешь отказаться. Да и не захочешь тоже. Впрочем, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться, теоретически, и, в таком случае, я расскажу, чем ты закончишь. Ты будешь ездить в самые длительные и самые опасные командировки в самые отдаленные и вонючие страны. В конце концов, тебя или убьют, или что еще хуже, сделают калекой, рабом инвалидной коляски. Твою жену во время твоих постоянных отлучек будет трахать с чувством, с толком, с расстановкой сосед, а потом вытирать свою жирную задницу полотенцем, о которое ты вытираешь лицо.

Он теперь знает, чего не надо было делать и в этот момент. Не надо было молчать. Надо было разораться, дать «любимчику Найчезу» в глаз, после чего благополучно вылететь из армии или даже сесть в военную тюрьму, но переступать через себя нельзя было ни в коем случае, потому что когда переступаешь через себя, ты становишься другим человеком, а тот, что был раньше, ходил в колледж в светлой рубашке и целовался с девочкой на заднем сидении отцовского автомобиля, он куда-то девается.

«Человек никогда не умирает сразу», — думал Дэвид, мысли текли вяло, и шаги его становились все более вялыми, он словно целиком увязал в густой обволакивающей смоле и брел к своему дому уже больше по инерции, а до знакомого крыльца оставалось уже совсем немного, еще пару шагов и его можно было бы увидеть из-за соседнего дома. С каждым предательством, с любым сознательно совершенным тобой гадким поступком умирает какая-то часть в тебе. Уже потом, когда ты находишь в себе кучу смертельных болячек и думаешь: «Боже, откуда у меня взялась эта напасть? У нас в роду отродясь не было ничего похожего!», оказывается, что первая больная клетка появилась у тебя еще в детстве, когда ты отнял монетку у более слабого.

И ты пожинаешь плоды урожая, который ты, в общем-то, никогда не сажал.

Дэвид понял, что когда генерал прошелся грязными армейскими башмаками по его самолюбию, он проверял его на наличие душевной гнили в организме, а когда понял, что этот парень гнилой насквозь, перешел к самой сути дела:

— Много людей побывало в Проклятой долине, но еще никто оттуда не вернулся. Поэтому ничего страшного не будет, если из всей экспедиции вернешься ты один. Согласись, это все равно большой процент.

И он согласился. Карман приятно грел чек с авансом, вернее, это тогда он думал, что это аванс, а на самом деле чек оказался пособием на смерть.

Он остановился, когда до дома оставалось всего двадцать шагов.

— Дайте мне хотя бы увидеть жену и дочь! Хотя бы увидеть! — взмолился он неведомо к кому.

Дэвид оглянулся и увидел, что вдоль всего пройденного им пути лежит толстый как бревно студнеобразный нарост. Он перегораживал дорогу с уже возникшей пробкой и пульсировал на тротуаре, и наиболее спешащие пешеходы опасливо перепрыгивали через него.

Нарост тысячами тягучих влажных нитей проникал в спину Дэвида, и он чувствовал, как они шевелятся там под кожей, и натягиваются, не давая ступить и шагу. Потом нарост дернулся по всей длине всем своим безобразно разросшимся телом и потащил его обратно. Дэвид не упал, а повис внутри нитей, как муха повисает в паутине. Ноги его волоклись по земле.

Его протащило по всем улицам, по которым он прошел, и, наконец, Дэвид увидел окно, через которое он попал в город. Оно висело в метре над землей, под завязку наполненное грязными пульсирующими щупальцами.

Дэвида подтащило к окну и втянуло вовнутрь.

Поначалу вокруг были только одни извивающиеся ощупывающие его щупальца, скользкие и податливые, он отпихивался от них, но они обхватили его и потащили по длинному темному коридору.

Коридор был не пуст. Вдоль всех стен стояла нескончаемая шеренга отталкивающего вида существ, напоминающих карликов, пораженных всевозможными видами уродств. Они имели огромные непропорционально разросшиеся головы с длинными нечесаными волосами, руки их были либо сросшимися вместе, либо ладони росли прямо из узких шкафообразных туловищ.

Дэвид остановился, и карлики стали подходить.

«Вот это я называю — платить за долги», — подумал Дэвид и закрыл глаза, но умер он далеко не сразу.

Генри Гот в действии

После расстрела Алгинского УВД уцелело всего 9 человек. Среди них не оказалось ни Карпина, ни его заместителя. Когда пехотинцы обыскали развалины, то нашли лишь 9 израненных милиционеров из рядового состава.

Генри Гот как настоящий патриот остался на боевом посту и помогал допрашивать арестованных. Один тяжелораненый вскоре умер, так что задержанных осталось всего 8.

Гот вел допросы со всей тщательностью, без скидки на ранения, ив скорее выяснил, что подполковник Карпин отправил домой всех сотрудников моложе 25 лет. Куратор радостно потер руки. Однако времени терять было нельзя, и он засел за бумаги. Вскоре дело было состряпано таким образом, что Олег Шипилин и Светлана Вернигор были представлены если не главными организаторами, то активистами террористов.

Генерал Макбрайт незамедлительно выдал ордер на арест.

Гот не колебался, с какой группой задержания ехать. Хоть Светлану Вернигор он по-своему любил, но поехал к Шипилину. У него была мечта, чтобы дурачок оказал сопротивление при аресте, и тогда его бы без проволочек превратили в дуршлаг.

Дверь он не открыл. Когда ее вынесли и ворвались внутрь, то застали отвратительную картину. В крохотной квартирке, страшненькой и запущенной, в подобного рода убогих жилищах жили разве что афроамериканцы, давно забывшие про работу на благо общества, так вот, в тесной кухне, заставленной полулитровыми банками с окурками, сидел Шипилин. На него были надеты трусы и майка, которые Гот видел разве что в довоенных фильмах с этим…Он забыл фамилию артиста, противный с усиками.

На столе стояла практически пустая бутылка водки, под столом каталась еще одна. Шипилин был мертвецки пьян, что и не мудрено. Из закуски присутствовал лишь черный хлеб и соль.

Русский повернул тяжелую голову на шум, недобро уставился на набившихся в коридор пехотинцев в полной амуниции, в шлемах, бронежилетах, с автоматами с оптическими прицелами. Вид нагнанной живой силы его ничуть не смутил.

— Явились? Я вас давно жду!

Он встал, пошатнувшись. И неожиданно со всей дури влепил капралу, стоявшему первым и явно не ожидавшим такой прыти. Как он его не убил, одному богу известно. Удар был такой силы, что оторвался ремешок на каске, а самого капрала пришлось госпитализировать. Да и кто ожидал, что от мертвецки пьяного человека в одних трусах и майке можно ожидать такой прыти.

Русского били долго. Мешала теснота кухни, тогда его выволокли в подъезд и допинывали уже там. Готу резко захотелось в туалет. Когда он мочился, руки его дрожали, и он писал мимо унитаза.

Потом он осознал, что находится в доме своего врага, и он написал мимо специально. Поливая стены под звуки доносившейся из коридора экзекуции, он неожиданно испытал оргазм.

Он и не думал останавливать избиение, но пехотинцы так устали, что остановились сами. Стены и пол были забрызганы кровью, сам русский напоминал кусок свежего мяса, но когда его тронули, застонал. Его сволокли с третьего этажа за ноги, и голова мячиком скакала по ступеням. Гот очень надеялся, что после этого он точно станет идиотом.

Задержание Светланы Вернигор происходило не столь драматично. Единственно, что когда девушка переодевалась и попросила солдат отвернуться, те ответили категоричным «нет».

— Мы любим русских женщин, — заржал один из пехотинцев афроамериканского происхождения.

Она переоделась под похотливыми взглядами и непрерывными сальными комментариями. Бог пожалел ее, английского она не знала.

Всех арестованных, среди которых были даже библиотекари, плотно набили в тюремный автобус с решетками на окнах и под сопровождением отправили в Загору.

Генри Гот не смог отправиться за ними сразу же. Бюрократическая волокита требовала присутствия его в Алге и подписания необходимых бумаг. Ведь он продолжал проходить как основной свидетель и одновременно пострадавший.

Но как только с формальностями было улажено, он словно гончая устремился в областной центр, а уж там он постарался, чтобы дело Светланы Вернигор и Олега Шипилина попало в его лично производство.

Спиритуарий

Карадайн, Канн, Стас и Фарклоу выскочили в те же ворота, в которые вошли. Они имели засов, который пришелся весьма кстати.

— Что это было? — спросил Канн.

Вместе этого Эдди проговорил:

— Где мы?

Комната была не та.

Одна из стен комнаты оказалась закрыта прозрачной перегородкой. За ней клубился то ли дым, то ли пар, в котором происходило интенсивное движение, и туман, подчиняясь ему, клубился то в одну сторону, то в другую.

— Надо двигать отсюда, — Карадайн подошел к стене.

В тот же момент с той стороны на стекло бросилось и прилипло нечто косматое, с выпученными глазами. Офицер отпрянул от неожиданности, но пока стекло выдержало. Надолго ли?

— Болезненная у него на вас реакция, сэр, — заметил Стас. — Должно быть, он не любит военных.

На перегородку стали прыгать многочисленные образования, напоминающие оторванные человечьи головы. Они роились и ползали друг по другу.

— Где же этот чертов выход? — закричал Стас.

Словно услышав его панегерик, на другой стене тотчас возникла дверь.

— Что ж ты раньше молчал, Стейси? — укорил его Канн. — Может, ты знаешь, куда нам дальше идти?

— Черт! — Стас хлопнул себя по лбу, именно в этот момент, ни секундой раньше, он вспомнил про карту. — Совсем забыл! — воскликнул он, разворачивая ее.

Вокруг него сгрудились американцы.

— Что это? Откуда?

— Долго рассказывать. Вот это выход! — он ткнул пальцем в схематичное изображение ворот, которые Браин называл не иначе как Врата заветные. — Рядом нарисован ключ. Без ключа сюда не пустят. А где нам его взять? Ага! Вот!

Он торжествующе ткнул в схематичное изображение обнимающего истукана. Знакомая штука.

— Ну что ж, теперь мы точно знаем куда идти, — Карадайн протянул руку за картой.

Стас демонстративно свернул ее и сунул в карман. Взгляд офицера заледенел. Стас нарочито его не заметил.

— Как это у вас говорится? Гоу!

Офицер досадливо распахнул дверь и вышел. За ним последовал Фарклоу. Канн собирался последовать за ними, но дверь с силой вырвало из рук негра и захлопнуло.

— Дырявые руки! — выругался Стас.

Он спешно открыл дверь. Еще одна комната. Пустая. Никаких следов спутников.

И с этого момента пути Стаса с Канном и офицера со снайпером разошлись.

Карвер и Ширин

Карвер был этому рад, что им удалось избавиться от Бакстера: он с самого начала решил быстрее добыть ключ и смыться вместе с денежками один.

Это оказалось не так просто сделать, потому что минарет продолжал выкидывать фокусы, и Карвер с Ширин оказались в помещении, забитом всевозможными контейнерами и емкостями.

Складировано было все столь разношерстно и безсистемно, что рядом с поленицей саксаула соседствовала бочка мазута, которую подпирала, в свою очередь, куча древесного угля.

Может, и бензин есть, подумал Карвер, и ему повезло. Он нашел початую бочку бензина, из которой наполнил стоящие тут же три канистры, две из которых заботливо отдал Ширин.

Что за чудесное место, араб не врал, исполняется любое твое желание. Достаточно только пожелать.

Найдя очередной коридор, Карвер без слов подтолкнул женщину вперед, благо одна рука оставалась свободной.

— Ты меня никогда не любил, — не замедлила захныкать она. — Тебе было нужно только мое прекрасное тело.

— Не обольщайся, не настолько оно и прекрасное, как тебе кажется.

— Я была самая красивая в кишлаке.

— Да? Какие же тогда все остальные? Должно быть, ваши мужики самые невезучие люди на свете.

Не обращая внимания на зверские взгляды женщины и поминутно ее подгоняя, Карвер открыл очередную дверь. И даже нес разу и понял, что оказался снаружи.

Ничего себе! Вот так удача!

Грузовик по-прежнему стоял у минарета, но кое-что изменилось. Рядом стоял «Хамви»!

Рука Карвера легла на рукоять кольта. Он совсем не радовался встрече с соплеменниками. Но никто не появился.

— Считайте, что вам крупно повезло!

Карвер успокоился, спрятал оружие и влил в баки бензин, отбросив опустевшие канистры, полез в кабину. Ширин, сопя, поторопилась забраться в кабину с другой стороны. Они поехали.

Карвер на ходу достал окурок сигары и прикурил.

— Жизнь несправедливая штука. Полная машина денег, а я вынужден курить бычки, — потом глянул на Ширин. — И проститутка только одна.

— Я честная женщина! — возмутилась она. — И ты обязан на мне жениться.

— С какой стати? Я не любитель шоу уродов.

Ширин с обиженным видом отвернулась к окну.

Они бы быстро нашли обнимающего истукана, если бы не туман. Внезапно грузовик накрыла полоса тумана столь густого, что создалось ощущение, что ветровое стекло покрасили белой краской. Температура резко упала. На зеркалах выступил иней. Потеряв ориентацию во мгле, которую не смогли прошить даже мощные противотуманные фары, Карвер не успел сбросить скорость, и машина с хода наехала на что-то, забуксовала и заглохла.

Сыпля проклятиями, американец завел мотор и дал газу. Машина поехала, но почему-то юзом, потом вдруг дернулась на одном месте, словно угодив в капкан, и опять заглохла.

Проклятиям Карвера на этот раз не было числа. Он открыл дверцу, чтобы выйти и глянуть, на что они напоролись в этом молоке, но именно в этот момент Ширин взбрело в голову вцепиться ему в руку.

— Милый, не ходи! Там кто-то есть!

— Да, пусти ты! Милого нашла!

Он вышел наружу и непроизвольно поежился. Туман был сырой и холодный. И еще он пах. Запах был очень тонким, но очень неприятным, в нем словно что-то подгнивало.

Карвер обошел машину и присвистнул. Похоже, как если бы задние колеса что-то намотали. Он попробовал сбить прилипшее пинками, но без особого успеха.

Когда он вернулся за инструментом, Ширин оцепенело застыла в кабине.

— В тумане кто-то есть, — шепотом произнесла она.

— Ага. И должен тебе сообщить по секрету, что это я.

Усердно трудясь, ему удалось освободить одно колесо. Внутри отвалившейся зловонной кучи что-то блеснуло. Чешуя. Каждая ячейка размером с ладонь, тяжелая, с острыми как бритва краями.

На рыбу что ли наехали? Американец задумчиво почесал в голове.

— Жалко? — спросил голос сзади.

Карвер взялся за рукоять пистолета и обернулся. У него за спиной стояла девочка лет шести. Голая. Худая, кожа да кости, выпирающий рахитичный живот, спутанные космы волос.

— Мне тоже его жалко, — продолжила девочка. — Носители красивые.

— Мне жаль. А ты кто?

— Меня зовут Донна.

— А ты здесь одна живешь?

— Одна. И еще носители.

— Кто?

— Носители. Они ходят вместе с туманом, а я хожу вместе с ними. Они меня кормят, они добрые.

— Ты могла бы поехать с нами.

— Носители меня не отпустят. Они ужасно сердятся, когда я хочу уйти.

— Ты не знаешь, далеко отсюда до обнимающего истукана?

— Нет. А вы не знаете? — Донна спросила в туман, казавшийся Карверу до этого пустым как пустыня Гоби, и оттуда совсем близко раздалось громкое фырканье, и целый сегмент тумана всколыхнулся. — Носители не признаются. Но знаешь, они просто так ничего не делают. Только за еду.

— А что они едят?

— Мясо.

— Кажется, у меня для них есть мясцо. Подожди-ка тут, Донна, — Карвер передернул затвор, подошел к кабине и приказал Ширин. — Ну-ка вылазь красавица, пришла твоя очередь.

Настоящий полковник

Карадайн был уверен в том, что свое исчезновение Стас подстроил сам. Едва дверь отсекла их друг от друга, офицер поспешил назад, но нашел лишь пустую комнату. Он выругался и готов был искать, пока бы не нашел предателя, но Фарклоу его остановил:

— Я вижу выход!

Действительно, вот она дверь. И «Хамви» стоит.

Черт с ним, с русским, подумал Карадайн. В общем-то, свое он сделал, в Проклятую долину их привел, самолет они нашли. И деться ему отсюда некуда без ключа. Стало быть, если он первым ключ найдет, то целиком продолжит контролировать ситуацию.

Положение было хуже, чем он предполагал. Грузовик исчез. Он же был без бензина!

Разгадка нашлась в виде опустошенных канистр. Офицер потряс их, и о чудо. Ублюдок так торопился, что слил не все. Оставалось мало, на дне, но если слить из всех канистр, на несколько километров хватит. Только бы рыжего догнать, а там он уже все остальное отдаст. И бензин и деньги.

Карадайн так и сделал. Пока они ехали по глубоко вдавленным следам преследуемого грузовика, Фарклоу не сказал ни слова. Молчал, держа неразлучную снайперку между колен.

У них было не слишком много бензина, но им повезло. Долго искать не пришлось.

Впереди они увидели лежащего ничком человека и подъехали.

Карадайн с Факлоу выбрались из машины и перевернули тело. На них глянуло мертвое лицо Фреда Карвера, на лбу которого зияло сквозное пулевое отверстие. В неуспевших закрыться от близкого выстрела глазах читалось немыслимое удивление. Он словно спрашивал:

— Как такое могло произойти? Я удивлен, парни.

— Кто это? — удивился снайпер.

— Майор Карвер. Уошберн показывал мне его фото. Он тоже охотился за денежным самолетом. Здорово, полковник. И ты здесь, — проговорил Карадайн. — Привет всем нашим. Значит, вы снюхались с рыжим, а потом наш дружок тебя завалил.

Он стал обыскивать труп, отчего Фарклоу всего передернуло, и он ушел. Ничего полезного Карадайну обнаружить не удалось. Тот, кто его обыскивал, произвел процедуру чрезвычайно тщательно. Если бы это не было идиотизмом, можно подумать, что баба обыскивала, прикинул Карадайн.

Услышав приближающиеся шаги, офицер оглянулся и тут же вскочил на ноги. Перед ним стоял Гюлли. Спокойно смотрел на него своим подчеркнуто тупым взглядом.

— Сдавайся, американец, — сказал толстяк. — Из Хаваа еще никто не уходил.

Они одновременно шагнули друг к другу, Гюлли вцепился ему в шею и стал валить, но, сыграв на встречном движении, Карадайн насадил его сердце на клинок.

Он вытирал нож об одежду убитого, и только это заставило поверить его в реальность происходящего. К нему приближался еще один здоровяк с лицом Гюлли.

— Сдавайся, американец.

На этот раз Карадайн противника застрелил. Радоваться было некогда, навстречу шли люди, и у всех у них было лицо Гюлли. Здоровяки приближались, и их одинаковые лица не выражали никаких эмоций.

— Сдавайся, американец, — монотонно донеслось с разных сторон. — Из Хаваа еще никто не уходил.

Карадайн поставил автомат на стрельбу короткими в 2 патрона очередями и стал валить их.

Вокруг были только оскаленные лица и цепкие руки, толстяки висли на нем, стараясь сбить с ног и затоптать.

Карадайн работал как в тире. Последних добивал уже прикладом.

Наконец наступило затишье. Вокруг лежала гора покойников, в центре оставался на ногах офицер, залитый как после кровавого душа.

— Эдди! Ты где? — крикнул он.

Вернувшись к машине, распахнул дверцу. Кабина была пуста, а в кузове стоял контейнер денег.

Враги

Стас с Канном вышли из минарета позже остальных, когда от обеих машин и след простыл.

Стас уселся на пустую канистру, зажимая раненый бок. Боль снова начинала пульсировать, а к температуре он давно привык. Будто всю жизнь с ней ходил.

Канн уселся напротив.

— Шурави, зачем ты вернулся? — спросил Рик. — Ты ведь был здесь? В Хаваа.

— С чего ты взял? — Стас покосился на прислоненную к канистре винтовку, а у Канна она лежала на коленях.

Тот осуждающе поцокал губами.

— Что, облажался?

— Ты чего, Рик?

— Ты был здесь, ушел живым в отличие от остальных. Твои желания сбылись ведь так. Врешь, сбываются желания всех, кто здесь побывал. Это все знают. Ты мог стать богатым, умным и сильным. А вместо этого ты вернулся.

— Кто ты?

— А ты подумай. Перчаточки ничего не напоминают? — он помахал ручками в полотняных перчатках, которые носил, практически не снимая.

— Я думал, ты их носишь, чтобы отпечатков не оставлять.

— Кому здесь нужны мои отпечатки? — хохотнул Канн. — А волосы? Видишь седые корни? Успели отрасти. Красить их здесь негде, извини. Мы ведь с тобой одного возраста, шурави.

— Шурави?!

— Доходит, наконец. С наслаждением жду момента, когда ты поймешь, чтобы двинуть тебя прикладом в зубы.

— Но почему?

— Хотя бы потому, что мне надоело корчить из себя американского черножопого. Ты не в курсе, что у жителей Кашмира иногда встречается очень темная кожа. Я пакистанец, дубина! Да не смотри ты так! Все равно не узнаешь. В царандое никогда не было моей фотографии. Но ты заочно мне много крови попортил. Тогда на границе ты бы точно меня прищучил, если не Данюк-паша. Но и что, что я немножко ваших пацанов резал, но генералу я был очень полезен. Он оружие Максуду грузовиками продавал. Бакшиш делал.

Стас уже не воспринимал, что он там рассказывает.

— Аликпер!

Как его и предупреждали, вскочив, он получил прикладом в голову и ненадолго отключился.

— Вы шурави так предсказуемы. Нельзя так транжирить свою ненависть, — нравоучительно продолжил Аликпер, ну чисто, разговор старых приятелей, когда один незлобиво поучает другого. — Ее надо копить, чтобы потом из врагов медленно ремни резать. Чтобы от мук они умирали совершенно безумными. Чтобы перед жизнью теряли еще и рассудок. Вот это я называю месть.

— Мехди ты убил?

— Я. Этот сын собаки обратил внимание, что я никогда не снимаю перчаток. В свое время он тоже воевал, даже я его вроде где-то видел, и он мог в любой момент некстати вспомнить про парня, который тоже не мог обходиться без перчаток.

— Кстати, почему?

— Микробов боюсь. Шучу. Я люблю, чтобы все выглядело красиво, а от солнца у меня на руках пигментация. Мелочь, а неприятно. Кстати, я и выгляжу намного моложе тебя. А ведь мы одногодки. Ветераны. А смотри, какой я молодой. Я буду жить долго.

Стас тяжело глянул на него и сказал, будто впечатывая слова в гранит:

— А ты знаешь, Аликпер, я рад нашей встрече. Долгие годы я ждал этого момента. Я поэтому и вернулся. Да, я был здесь. И сумел уцелеть. Кто знает, может, это и было мое заветное желание. Свернуть тебе шею.

— Силенок хватит, шурави? — криво усмехнулся палач. — Ты поступил опрометчиво, так сильно жаждая нашей встречи. Откровенно говоря, ты первый, кто захотел сделать это добровольно.

— Пытать будешь? — с пониманием уточнил Стас. — Зачем тебе тогда автомат. Случайно выстрелишь и лишишь себя смысла жизни.

— Я знал, что вы, шурави, только прикидываетесь глупыми. Вы хитрые.

Аликпер снял автомат с ног и поставил рядом. Стас ждал этого, но в полной мере воспользоваться не удалось. Он на это и не надеялся. Палач был начеку. Они одновременно бросились друг на друга и почти сразу отскочили, нарвавшись на взаимные удары. Аликпер вытер кровь с разбитого носа.

— Ты меня испачкал! — раздосадованно воскликнул он. — Это будет стоить тебе дополнительной пытки.

— Ты скоро собьешься со счета, — пообещал Стас.

— Ну-ну!

Аликпер неожиданно дал ему по ране. Хотя почему неожиданно? Если бы он был на костылях, тот первым делом выбил бы ему костыли. А то, что вы без ног, калека, это же хорошо. Пытка получится более качественной.

Стас охнул. В ребрах словно мина взорвалась, и повалился на сделавшихся ватными ногах. Беспощадная штука, болевой шок.

Аликпер ликующе кинулся добивать, но не тут то было. Бушуев ударом под колено заставил опуститься на грешную землю. Они сцепились. Палач сразу сделал своей целью рану, пытался воткнуть туда пальчик, Стас уворачивался. Одновременно, стараясь поймать бандита на прием. В партере палач растерял все свое преимущество.

Некоторое время они боролись, катаясь в поднятой пыли, и никто не мог взять верх. В конце концов, Аликпер угодил в захват стальных рук, и Стас стал подниматься, чтобы грохнуть палача оземь.

Аликпер внезапно перестал сопротивляться, словно смирившись с неизбежным и едва не обманув своей покорностью Стаса, но тот очень вовремя вспомнил о странных способах борьбы, уже наблюдаемых им ранее в Кабуле, и резко разжал руки.

Так что когда Аликпер совершил стремительный рывок, его резкость оказала ему дурную услугу, потому что не ощутив ожидаемого противодействия, он потерял равновесие и упал, наткнувшись на острое колено спецназовца.

Потом он наткнулся на носок правого ботинка, затем — левого, после чего игра в футбол продолжилась. Некоторое время Аликпер на ударах катался по земле то к минарету, то обратно, превратившись в кусок воющего мяса.

Стас остановился и отер дрожащими от перенапряжения руками пот и кровь со лба. Очертания минарета и Аликпера двоились и троились, давала о себе знать разбередившаяся рана.

При этом он оказался в опасной близости от палача, чем тот не преминул воспользоваться, вскочил и буквально разодрал ему рану. Сознание Стаса стало существовать отдельно от него.

Без всяких эмоций он наблюдал приближающегося Аликпера. Что-то все же заставило его вытянуть руку вперед. Каким-то чудом ему удалось сжать ее в кулак, и палач на всем движении на него наткнулся.

Аликпер откатился к самой стене минарета, но не ударился, потому что стена приподнялась, и минарет втянул его.

— Э, нет, я еще не закончил! — Стас нырнул следом.

Посредине комнаты висели, пылая небесным огнем, Врата Заветные. Стас рефлекторно отвлекся на открывшееся величественное зрелище и прозевал неожиданную атаку затаившегося до времени Аликпера. Они опять сцепились и покатились по направлению к висящему в воздухе порталу.

Аликпер царапался и даже попытался укусить, тогда Стас, сжав челюсти с мелкими как у хорька зубами, пару раз приложил врага об пол головой, заставив отказаться от столько неблагородной затеи.

Спецназовцу удалось бы добить его окончательно, если бы не неожиданное препятствие. Глянув на портал, Стас увидел тянущийся оттуда толстый и шершавый язык размером с обеденный стол.

Бушуев откатился в сторону, а воспользовавшийся паузой выскочил в дверь, откуда лился яркий дневной свет. Стас без задержки повторил его маневр. И чуть не погиб.

Невероятным образом, ведь не было никакого движения, они оказались на вершине настоящего минарета, башня которого находилась на высоте по-крайней мере ста метров. Лежащие внизу канистры выглядели крошечными.

Наверху дул ровный сильный ветер, и возникала твердая уверенность, что минарет качается и довольно ощутимо.

Враги застыли на узком, не больше двадцати сантиметров, карнизе, опоясывающем башню.

— Зря ты пришел на мою землю, неверный, — пригрозил Аликпер. — Теперь ты умрешь.

— У таких как ты нет своей земли, и верой ты зря прикрываешься, потому что Коран написан не для тех, чье место в аду.

Стас прижался спиной к гладкой стене и приставными шагами (шажочками) двинулся на палача, приговаривая:

— Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Ничего, я не гордый, я к тебе сам приду.

И грозный Аликпер дрогнул. Перебирая руками по стене, быстро пошел по карнизу прочь. Стас последовал за ним. Некоторое время враги в полном молчании передвигались на расстоянии двух-трех шагов друг от друга.

— Ты не устал? — перекричал Стас свист ветра. — Можешь сам прыгнуть вниз и отдохнуть пока летишь.

— Шайтан! — ругнулся палач, скрежеща зубами от бессильной ярости, вот если бы шурави был связан или ранен посильнее, тогда другое дело.

— Тебя не продует, Аликпер? — заботливым тоном продолжал Стас. — Может, все-таки прыгнешь?

Вскоре они достигли места, где одна из декоративных колон выступала из гладкой стены, занимая весь карниз по ширине.

Страх перед шурави оказался страшнее страха высоты, и Аликпер с ходу перекинул правую ногу за колонну, но с левой у него вышло хуже, и она застряла по эту сторону. Некоторое время он неприлично извивался, совершая движения, будто трахал проклятую колонну, потом сразу исчез по другую сторону препятствия.

Стас заторопился и совершил роковую ошибку, слишком резво последовав за ним. Едва ему стоило наступить на карниз с той стороны, как стоящий впритык к колонне Аликпер пихнул его вниз.

Долгую секунду Стас балансировал на одной ноге, чувствуя, как его неотвратимо клонит спиной назад, в пропасть. Все обернулось против него: рана, которой он тотчас зацепил за колонну и непроизвольно отдернулся и даже ветер, так изменивший направление, что казалось, что он дует прямо из стены.

Он преодолел все эти напасти, одним отчаянным рывком вернув себя к стене. Отчаянно прижавшись всем телом, он некоторое время приходил в себя, чувствуя, как мгновенно взмокшая от пота рубашка становится ледяной на стылом ветру.

— Мы умрем оба, шурави! — истерично захохотал палач. — Я не сойду с места, клянусь Аллахом! Голод и жажда убьют нас.

Не обращая особого внимания на истерические вопли, Стас стал прикидывать, как бы ему половчее захватить пакистанца за одежду, да и сбросить вниз. Кто его знает, может ему после этого удастся еще разок трюк по удержанию равновесия. А если нет — то нехай себе, но Аликперу он никак не может позволить умереть от голода. Размечтался. От размышлений его отвлек громкий шум, донесшийся снизу. От неожиданности Аликпер оборвал свои бессвязные вопли.

С громким рокотом в метрах трех ниже из минарета выталкивался очередной истукан из черного блестящего эбонита. Насупленные глаза уставились на людей. Во лбу его открылся люк, выпуская острый нацеленный на них рог. Его острие притягивало словно магнитом.

Истукан дернулся и ударил в стену точно тараном, при этом раздался шум, точно ударили в медный таз. Раскинув руки и выпучив глаза, Аликпер отлип от стены и начал проваливаться навстречу. Рискуя сверзиться сам, Стас наклонился и выудил его за шкирку, потом втащил на карниз рядом с собой.

Палач скулил и выл. Держа его за ворот, словно нашкодившего пса, Стас поволок пойманного обратно. Полностью сломленный, тот не сопротивлялся, и ему удалось благополучно втащить его внутрь. Понявший, что добыча ускользнула, идол испустил громкий вздох разочарования и был втянут обратно, заставив всю башню заколыхаться.

Стас сидел в комнате с Заветными Вратами рядом с туго спеленатым палачом. Теперь он позволил себе расслабиться, откинуться к стене и устало смежить веки. Чего он ждал? Уже ничего.

Смерть полковника

Эдди Фарклоу раздели донага и тщательно натерли маслом шестеро «Гюлли».

Следом два кузнеца внесли жаровню, металлические прутья, которые сразу поставили разогревать на огонь, молот и молотки.

Эдди следил за приготовлениями полными ужаса глазами. Один из истязателей, раскурив косяк с чарсом, дал ее снайперу со словами:

— Кури, и тебе будет не так больно.

Борясь с приступом тошноты, снайпер сделал всего одну затяжку и бессильно уронил вмиг потяжелевшую голову. Он понял, что его обманули. Боли меньше чувствовать он не стал, зато теперь не мог пошевелить даже пальцем.

Кузнецы докрасна разогрели прутья и, прикладывая к обугливающейся коже, стали ковать прямо на теле. Эдди не был способен даже кричать, хотя боль была ужасной, лишь мускулы на его теле рефлекторно дергались.

Кузнецы тем временем стали сооружать из прутьев металлический каркас. При этом они ворочали снайпера, словно бесчувственную вещь, и вскоре он был оплетен с головы до ног решетчатым саркофагом.

— Арматура готова, — констатировали нелюди. — Несите цемент.

Внесли грязное корыто с плещущимся раствором. На лицо Фарклоу положили мокрую тряпку, от которой он сразу стал задыхаться. Потом стали наваливать цемент.

Эдди почувствовал, как тело охватывает тяжелый холодный панцирь. Истязатели продолжали наращивать его и нарастили до такой степени, что когда вынули тряпку, закрывающую лицо, Люк увидел крошечный пятачок света где-то высоко вверху. Сердце его сжала тоска, он почувствовал себя так, словно находился на дне глубокого колодца, причем заточение его должно было продлиться вечно.

Карадайн, заняв место в машине, задраил все дверцы и верхний люк. Следы тех, кто напал и выкрал Фарклоу, хорошо отпечатались на песке. Уорент-офицер завел двигатель и поехал. Он ехал до тех пор, пока не нагнал «Гюлли» с тяжелым саркофагом на плечах.

Карадайн выбрался в верхний люк, занимая огневую позицию за пулеметом. Внезапно его накрыл белый вязкий туман.

Офицер услышал смешок и, оглянувшись, разглядел в стлавшемся вокруг молоке размытый силуэт маленькой нагой девочки.

— Ты такой неуклюжий, — заметила она и стремительно скрылась в тумане, он даже не успел поинтересоваться, откуда она здесь взялась.

Следом за девочкой прошмыгнула кривоногая женщина в черном пальто, на ходу дурашливо подхихикивающая.

— Неуклюжий он… Цирк уехал, а клоун остался!

«Гюлли» вытащили несчастного снайпера и поставили на взгорок, тягуче пропев:

— Заберите его, Хранители. Он ваш раб на веки вечные.

Раздался шум разворачиваемой металлической ленты, и из тумана выставилась плоская морда животного, отдаленно напоминающего змею, покрытую блестящей чешуей. Полностью она не просматривалась, но, судя по голове, тварь была размером с крупную анаконду.

Носитель обнюхал истошно кричащую жертву, потом толкнул, роняя статую на землю. Низ ее заделан не был, и босые ноги несчастного торчали наружу.

С пасти закапала слюна. Тварь высунула длинный трепещущий язык и стала лизать. Ноги Фарклоу окровянились. Он безуспешно пытался их поджать.

Карадайн, не выдержав вида ужасной пытки, открыл огонь. Он успел выпустить всего одну очередь, больше не позволила тварь. Вытянувшись в полете, словно гигантский воздушный змей, она одним прыжком покрыла расстояние до «Хамви». Офицер едва успел скользнуть в кабину, как монстр сбил пулеметную надстройку и обвился вокруг машины.

Карадайн, лежа на полу, наблюдал, как тело монстра запульсировало, словно сердечная мышца. Затем в люк плавно опустилась голова. Чудовище некоторое время смотрело офицеру в глаза.

От этого взгляда Гарри оцепенел. Рука судорожно искала ручку двери. Змей громко вздохнул и, распахивая пасть, опустился на офицера.

Бесконечную минуту, сопровождаемый истошными криками, «Хамви» содрогался. Конвульсии становились все слабее, пока окончательно не сошли на нет.

Возвращение полковника

Стены минарета завибрировали, вынуждая Стаса подняться на ноги.

— Только никуда не уходи, — сказал он связанному Аликперу. — Я вернусь.

Палач только скрипнул зубами, злобно сверкнув глазами. Не успел Стас подойти к щелевидному окну, за которым была пропасть, как с той стороны все свободное пространство заняло нечто лязгающее, безостановочно рубящее и раскидывающее теплый воздух, пропитанный вонью разогретого железа.

Стас поспешил укрыться за стеной, но сделал это недостаточно быстро, и пилот его заметил. Вертолет прекратил поступательное движение и завис напротив щели.

Стас сжался, стараясь внушить пилоту, что минарет пустует, по крайней мере, с эпохи саманидов.

Пилот не поверил. Со скрипом провернулась турель пулемета, и крупные, словно навозные мухи крупнокалиберные пули спаренного пулемета влетели внутрь. Стрельба получилась неприцельной, и они никого не задели.

Стас, отлеживающийся за спасительным буртиком и преждевременно уверовавший, что все страшное уже позади, понял, что не прав, когда в щель, распуская бенгальский огонь из хвостового оперения, пролетела противотанковая ракета и оглушительно рванула, унеся часть противоположной стены и открывая чудный вид на пропасть.

Стас схватил стонущего Аликпера и ссудил его вниз по лестнице. Сам улизнуть уже не успел.

Чудесный вид на пропасть не долго оставался свободным, заполнившись стрекотом и знакомым лязгом, после чего снизу наползли винты высматривающего цель вертолета. Пилот старался просунуть в образовавшуюся дыру турель пулемета. Это ему не удалось, тогда он отвел машину подальше и направил на стену ракетную установку.

В этот раз спецназовец на несколько секунд даже потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил себя лежащим на краю бездны, посеченный на спине комбез слегка дымился.

Стен более не существовало. Макушка минарета была срезана словно бритвой. Стас оказался на голом, обдуваемом всеми ветрами пятаке и безучастно смотрел на висящий напротив проклятый вертолет.

Гюлли некоторое время бесстрастно поизучал его реакцию, вернее, отсутствие оной, потом, не изменившись в лице, направил тяжелую машину прямо на него. Стас не двигался, хотя ветер от лопастей упрямо толкал его в пропасть. В мозгу билась единственная мысль, что Аликпер снова ускользнул от расплаты. И не сам ли он дьявол после этого.

Никто не обратил внимания, как из винтовой лестницы на площадку выдулось легкое невесомое белое облачко. Вертолет, не замедляя хода, полетел сквозь него. Это было ошибкой.

Раздался треск.

Лопасть вертолета, угодившая в туман, встала мертво, а сам корпус с глубоким нутряным скрипом провернулся вокруг оси. Стаса просто-напросто сдуло, и он повис над пропастью, ухватившись за остатки стены. Это его и спасло, когда вплотную над ним серпом прошло одно из оторванных лопастей.

Корпус неряшливо кувыркнулся в пропасть, разваливаясь, словно гнилой орех, лопасти веером полетели во все стороны.

Среди разлетающихся пращами осколков промелькнула фигура Гюлли, растерявшего былую бесстрастность и летящего с разинутым в ужасе ртом, но всю картину тотчас залил режуще белый огонь воспламенившихся баков.

Стас влез обратно на минарет.

Туман, несмотря на сильный ветер, некоторое время висел абсолютно неподвижно в двух шагах от Стаса, потом медленно рассеялся.

Внутри проступили крупные извивающиеся силуэты. Туман оказался полон живых существ. И даже слишком живых.

Стас опасливо отодвинулся, когда на расстоянии вытянутой руки на пол упал туго скрученный и покрытый чешуйчатой кожей баллон. Полежав неподвижно, он с шелестом развернулся в червя длиной не менее трех метров и толщиной в телеграфный столб.

Носитель враждебно выставил на Стаса выпуклые фасетчатые глаза и распахнул пасть, утыканную мелкими и острыми, словно зубья ножовки, клыками. Вокруг стоял незатихающий шелест все новых разворачивающихся тварей. Вскоре Стас стоял в окружении десятка подбирающихся все ближе монстров.

Спецназовец вынул ножик, годный разве что для чистки кожуры с яблок и отважно спросил:

— Что уставились? Пошли вон отсюда, уроды!

Носители синхронно зашатались, встав на кончики хвостов, словно гигантские кобры и разом издав шипение. Чувствовалось, что они вот-вот кинутся на него и разорвут. Стасу почему-то не было страшно, он уже всего отбоялся. Или в голове просто стали гаснуть лампы, о которых говорил несчастный Эдди Фарклоу.

Внезапно что-то врезалось в тварей сзади и расстроило их ряды. Монстры попадали на пол, свернулись в тубы и откатились в сторону.

Развернувшись у остатков стены в частокол мерзких извивающихся тел, твари опять громко зашипели. Перед ними оказался один носитель, непривычно крупный, он вдруг напал на них и разом откусил одному из собратьев голову.

Неподготовленные к такому повороту, твари опять свернулись в клубки. Снова возникший из ниоткуда туман накрыл их разом и втянул в себя. Видно, это было их транспортное средство.

Когда туман всосался обратно на винтовую лестницу, на площадке кроме Стаса остались еще три фигуры — Ширин, голая девочка лет шести и крупный носитель.

— А ты чего не уехал? — нахально спросил Стас у монстра. — Скатертью дорожка!

Носитель подкатил к нему и развернулся. Стас в ужасе отшатнулся.

У существа оказалось прозрачное брюхо, наполненное желтоватой жидкостью, в которой плавало человеческое тело в облепившей его мокрой одежде.

Стас узнал в нем уорент-офицера. Внезапно глаза утопленника открылись.

— Чего уставился? — спросил он, выпуская горсть пузырьков. — Не ждал?

— Ждал. Только…

— Знаю, только не в таком виде. Помнится, ты говорил, что приказы, получаемые нами, могут отличаться. Ты бы знал, сколько раз менялась установка.

— Кто ее менял?

— Откуда мне знать? Может, минарет. После всего увиденного легко верится, что он имеет влияние на весь остальной мир.

— Вы становитесь мистиком, сэр.

— Мне уже поздно кем-либо становиться.

— Простите.

— Ничего. Просто то, что ты видишь, это уже не я, а моя объемная голограмма, — носитель поднатужился и изрыгнул из себя сгусток. — Возьми, там ключ. Тебе надо торопиться, эти твари скоро вернутся.

Стас отыскал и очистил от слизи ключ.

По форме он напоминал эфес меча с тремя блестящими шнурами. Когда ключ лег ему в руку, он сразу почувствовал его тяжесть, даже свинец такого же объема столько бы не весил. Рукоять из холодного светлого металла облегала толстая упругая прокладка, сделанная под шестипалую кисть.

На конце ключ имел набалдашник пирамидальной формы с такими острыми гранями, что при малейшем соприкосновении они резали кожу как бритвой.

— Вы ведь не бросите женщину с ребенком? — спросила Ширин.

— А почему вы сами в пальто, а ребенок ваш голый?

— Это не ее ребенок, — уточнил Карвер. — Кстати, Ширин опасная женщина и уже убила одного американского полковника. На этот раз настоящего.

— Он хотел меня убить!

— А что это за девочка? — Стас наклонился к ней, та испуганно спряталась за Ширин.

— Не бойся, дочка, — сказала та резким голосом.

— Она тебе не дочь, — опять встрял офицер. — Что-то с ней не то. Я ее не чувствую. Тебя чувствую, твое тепло, даже Ширин чую, а ее нет.

— Ладно, потом разберемся. Сейчас нам надо идти.

Носитель свернулся и быстро подкатился к лестнице.

— Там Канн!

— Это не Канн. Его зовут Аликпер.

— Шпион? Может, убить его? — носитель зашипел, готовый обрушить на палача смертельный удар, но Стас поспешил остановить его.

— У меня для него есть кое-что пострашнее, — сказал он. — Говоришь, ключ может перенести в любую точку?

— Да. Тебе надо торопиться к грузовику и забрать деньги.

— Деньги подождут.

Стас взвалил Аликпера на плечо и, выставив вперед ключ, вошел в Заветные Врата. Ключ дернулся в руке словно живой, и его заостренная ручка вдруг вонзилась в руку подобно лезвию ножа.

Стас хотел отбросить его, но не тут то было. Длинные шнуры по-змеиному обвили его руку, превратив ее в одно целое с ключом.

Некоторое время Стас шел по длинному темному тоннелю. Углубившись, как ему казалось, достаточно, он усадил Аликпера у стены. Когда Стас вытер пот с лица, рука вся оказалась в паутине. Значит, он действительно был на месте.

Обрезав путы, он сказал:

— В общем так, Аликпер. Я тебя отпускаю.

— Как бы не так. Ты убьешь меня.

— Убивать я тебя не буду, но и живым не оставлю.

— Как это?

— А ты подумай. Правда, времени у тебя осталось немного. Ну, я пошел. Я бы сказал тебе «пока», но даже на том свете нам не суждено свидеться. Мы не встретимся больше никогда, и, знаешь, я не особенно переживаю из-за этого.

Стас шагнул в мерцающий портал, и тот сразу погас.

Не веря себе, Аликпер встал. Он свободен! Мало того, шурави оставил его живым. Всегда знал, что эти русские немного не в себе.

Аликпер зажег зажигалку, и улыбка сползла с его губ.

Стены, пол и даже потолок были усыпаны плаксами: крошечными, видно молодыми и поэтому лишенными кожи и розовыми, словно крысята, и огромными размером со слона. Плаксы так пронзительно глядели на него сотнями глаз, что Аликпер почувствовал себя голым.

— Господи, он притащил меня в Плачущее ущелье! — крикнул он, но его крик потонул во вселенском плаче.

Раннахар

Когда Стас вышел из портала у грузовика, то заметил вокруг многочисленные следы копыт. Новые враги со свежими силами ему были совсем ни к чему. Надо было торопиться.

Он завел грузовик и направил его в мерцающий напротив портал. Тот оказался несколько узковат, и грузовик изрядно ободрал борта о его края.

В следующее секунду машина выехала на открытую площадку на вершине минарета. С момента отъезда обстановка успела измениться, и все вокруг заволокло красноватой дымкой. Ширин с Донной забились в угол. Носитель стоял на кончике хвоста, тщетно вглядываясь в туман.

— Не узнаю консистенцию, — заметил Карадайн.

— Мурид умер, — ответил Стас. — Вот и вся консистенция. Раннахар уже на свободе, сбылось проклятие халифа. Бек со своими нукерами уже здесь. Я видел его следы у грузовика.

— Тебе надо уходить.

— А ты?

— Меня уже нет, забудь. Пошли, я тебя провожу.

Но проводить он не успел. Застучали копыта, и на площадку прямо с неба подобно стае крупных аляпистых птиц влетела сверкающая золотыми доспехами конница. Кони, вращая залитыми кровью глазами, замерли как вкопанные.

Человек, сидевший в центре отряда и чуть впереди, явно главарь, не имел доспехов. На нем был парчовый расцвеченный полумесяцами халат, шелковые штаны и отороченные золотой нитью чуреки с огромными загнутыми кверху носками.

Узкие глазки Раннахара хитро смотрели сквозь складки жирного лоснящегося лица, словно сквозь амбразуру. Гладко выбритое лицо украшала тонкая и длинная бородка.

— Здравствуй, брат мой! — воскликнул бек.

— Ты мне не брат! — отрезал Стас.

Он сделал незаметный шаг к кабине опрометчиво покинутого грузовика. Хотя у него и имелись сильные сомнения, что тот спасет его от ожившего призрака.

Тут бы ему и конец настал, если бы не Карадайн. Неизвестно, что на него нашло, возможно, он предпочел закончить жизнь самоубийством, чем существовать в прозрачном животе мерзкой твари. Носитель кинулся в ноги всадникам.

Те не стали нападать на него, предпочитая обегать со всех сторон. Причем заколдованные кони, словно пауки с одинаковой скоростью бежали под немыслимыми углами даже по стенам.

Стас впрыгнул в кабину и закричал:

— Девки, за мной!

Ширин и Донна полезли следом. Конь Раннахара встал на дыбы, пытаясь ударить их копытом. Стас со всего маха захлопнул дверцу, отсекая его словно бритвой. Конь зло заржал, а отсеченное копыто не замедлило превратиться в извивающуюся змею. Ширин, визжа от страха, вышвырнула ее вон.

— Держитесь! — Стас дал полный газ, и машина понеслась вперед, к зияющей пропасти.

Несколько всадников бросились наперерез и сбитые тут же покатились по капоту. Грузовик ехал по павшим коням, как по ухабам. В окно лезли усатые физиономии.

Они прорубились через месиво коней и нукеров и очутились на краю бездны. Вместо того чтобы остановиться, Стас подбавил еще газку.

— Разобьемся! — вцепилась ему в руку Ширин.

— Не разобьемся, — он выставил вперед руку с ключом, и прямо по ходу движения возник черный зев портала. Грузовик уперся в него бампером — и встал.

Из-под крутящихся на месте колес повалил дым. Нукеры быстро нагнали грузовик и, спешившись, полезли через кузов к кабине.

— Нас что-то не пускает! — крикнул Стас и осекся: он понял, что.

Донна сжалась в кресле. Плоскость портала повисла в кабине, перегораживая ее надвое узкой вскипающей полосой. Только Стас вместе с Ширин могли беспрепятственно погрузиться в нее, а девочка нет. По мере продвижения, плоскость неумолимым бульдозером отодвинула Донну до самой спинки кресла, а потом стала раздавливать.

Ширин дернула девочку за волосы и стала выпихивать в дверь.

— Что ты делаешь? — Стас хотел вмешаться, но сразу наткнулся на немигающий зрачок пистолета.

— Не дергайся, урус!

— Пустите меня! — пронзительно заверещала Донна. — Я хочу жить!

— Не может жить тот, кто единожды уже умер! — зашлась в истерике Ширин. — Пошла вон, проклятый оборотень!

И она выпихнула Донну наружу. Тотчас машину будто что-то отпустило, и она скакнула далеко вперед, в пропасть. Однако падения не последовало, грузовик словно вмерз в кусок черного непрозрачного янтаря.

Ширин оправила неизменное черное пальто и, как ни в чем не бывало, спросила:

— Что мы будем делать с нашими денежками? Я бы выбрала Багамы. Там такие пальмы.

В это время машина выскочила на свет и продолжила движение по шоссе, бугрящемуся свежими асфальтовыми заплатками, наложенными не особенно умело. По обочинам застыли осины.

— Где мы? Это же советский союз, дубина! — закричала Ширин, попутно обозвав Россию. — Ты что с ума сошел?

Она снова сунула руку за оружием, и чтобы не быть подстрелянным, Стас был вынужден выпихнуть женщину наружу.

Ей еще повезло, что она попала на мягкое место: шоферы-дальнобойщики частенько использовали его под нужник, поэтому земля была влажная и мягкая.

Женщина поднялась в обмокшем пальто, вся в вонючей грязи, потрясая вослед машине измазанными кулачками и в очередной раз убедившись в вероломности мужчин.

Чума

Зазвонил телефон, но Чума не торопился брать трубку, дожидаясь пока сработает автоответчик.

— Вы позвонили директору ООО…Депутату Государственной Думы…

— Алло! — прорвался веселый голос. — Меня зовут Станислав Бушуев. Я это…Деньги МВФ привез.

Весь лоск мигом слетел с директора, и он словно мопс колбасу схватил трубку, переключив связь на правительственную, не поддающуюся прослушиванию, линию.

— Алло! Алло! Я у аппарата! Кто вы? Как вы узнали про деньги? Вы где?

— Слишком много вопросов. Я в России.

— Как в России? Вы уже в стране? — возопил Чума, подумав, Боже, какой идиот.

— Мало того, я в шестидесяти километрах от города. Через час буду у вас. Готов сдать деньги. Скажите, где? Я могу в банк подъехать.

Сердце директора бешено забилось. Вот он миг удачи. Какой там удачи! Победы! Баобаб даст дуба от зависти. Конкуренцию хотел составить, импотент чертов, свою красотку жену кому только не подкладывает, лишь бы она к нему не приставала, а все списывает на свой финансовый гений, якобы забирающий все его силы. А теперь что скажешь? Где твой гений?

— Так куда мне ехать?

— Я все скажу. Перезвоните мне через четверть часа.

Чума лихорадочно сображал, куда бы понадежнее спрятать деньги. Может, в оффшорную зону? Калмык, дурак по виду и надежный как немецкий сейф насчет всего того, что касается денег, точнее, как их спереть из казны и поделить, еще никогда не подводил.

Чума взял трубку, даже стал набирать номер, когда в мембране неожиданно раздался голос:

— Не надо этого делать, Анатолий Борисович.

— Кто это говорит? — вскрикнул Чума от неожиданности. — Телефонистка?

— Не сходите с ума. Какая телефонистка? Это же ваш личный цифровой канал. Бузаев говорит, если вы еще не узнали.

— Александр Иванович? Вы меня напугали.

— И это вы называете «напугал»? Надеюсь, в дальнейшем это получится лучше.

— Александр Иванович, мне сейчас некогда, давайте завтра созвонимся. Мне нужно сделать срочный звонок.

— Вам никуда не надо звонить.

— Не понял.

— Вы много чего не поняли. Например, как я сейчас с вами разговариваю, ведь позвонить по этому номеру невозможно. Его просто нет.

— А как вы звоните?

— Анатолий Борисович, не будьте так наивны. Ваше богатство не зиждется на пустом месте. Вам ПОЗВОЛИЛИ его нажить.

— Кто позволил? Что за ерунда? Я в бизнесе с 15-ти лет!

— Вы хотите сказать, что достаточно? Ладно. Хватит заниматься пустословием. Тем более вы все равно никуда позвонить не сможете. Все ваши телефоны после звонка Бушуева надежно заблокированы. Но вы и сами никуда не позвоните. У нас столько компромата на вас, что сгоревшие два чемодана с документацией по траншу, установку таймера на которые записана на видео, покажется семечками.

Чума в ужасе сжал трубку.

— Фаина Сергеевна! — простонал он.

— Не надо так расстраиваться, Анатолий Борисович. Ничего страшного не произошло. Вы просто забудете о звонке этого парня и больше сегодня вообще не подойдете к аппарату, автоответчик, кстати, тоже отключите.

— На кого вы работаете? На НИХ?

— Не будем задавать лишних вопросов. Чудная погода сегодня. Вы живы, а это главное. А на кого работаю я, на кого вы БУДЕТЕ работать, разве это так уж важно?

Он остался сидеть с разом угасшей трубкой в руках. Похоже, всю линию обесточили. Даже, может АТС правительственную заблокировали.

Чума понял.

Теперь он никто. Червь на крючке. Как же надо было его ненавидеть, чтобы сотворить такое? Он вроде ничего плохого и не сделал.

Ошибка Стаса заключалась в недопустимой расслабленности при виде родных до слез березках, похрустывающем снежке, вырывающемся изо рта облачкам пара.

Когда мотор стал давиться от нехватки горючего, вместо того, чтобы оставить машину в укромном месте и пойти с ваучером к ближайшей заправке, он заехал туда на машине.

На окраине сознания царапнуло наблюдение, на заправке машин нет, но присутствуют пять или шесть заправщиков в фирменных синих комбезах. Все как на подбор крепкие молодые ребята. Коротко стриженные и побритые. Видно, хозяин их здорово пасет.

Один из крепышей вынул из колонки заправочный шланг и подошел. Стас с трудом выбрался из машины, но на этом силы его покинули, и он прислонился к борту.

Крепыш суетился. А что он там делает, я ведь не заплатил, подумал Стас. И почему он не обращает внимание на его вид. Раздетый дядька зимой с пулевым ранением наверняка тут не частый гость.

Но крепыш не заправлял машину. Открыв запор, он поливал бензином на борта, на контейнер.

— Не дергайся! — сзади ткнулся ствол.

Несмотря на смертельную усталость, рефлекс сработал незамедлительно. В руке был ключ от минарета. Только теперь он превратился в кинжал. Наличие эфеса, а еще больше длинный заостренный штырь, что нужно еще.

Видно нападавших убаюкал его измученный вид, и они не ожидали от доходяги такого финта. Он ушел в сторону и рубанул сначала по руке с пистолетом, второй отшатнулся, но он и его достал, поменяв на лету хват и ударив в грудь. Поначалу у него возникло нехорошее предчувствие, что противник в бронежилете, но лезвие издало хрустящий звук и ушло по самую рукоять.

Один уронил пистолет вместе с отрубленной кистью, второй шланг, забившийся, словно живой на асфальте.

Стас впрыгнул-вполз в кабину. Когда завел мотор, педаль газа была вдавлена до отказа. Грузовик взвыл на остатках бензина, исступленно завизжали покрышки. Выстрелов не было слышно, работали по-тихому, лобовое стекло покрылось красивым рассыпчатым узором.

Тихую идиллию испортил разлитый бензин. Сзади с треском лопнуло, и борта занялись открытым огнем.

Ехавшие по шоссе узрели картинку из фильмов ужасов. Полыхающий грузовик мчался на всех парах, а потом вдруг исчез, как-будто его и не было.

Не верь рыжим

Холод портала сбил пламя. Стас и сам не знал, с чего он решил внутри портала холодно. Каждый раз, когда он оказывался внутри, его охватывал озноб. Холод пробирал изнутри, словно остывали сами кости. Но на этот раз это сыграло на его стороне. Пламя загасло с легким хлопком, словно его и не было. Даже дыма не осталось.

Он не представлял, куда двигать дальше, поэтому вернулся. Проехав по своим следам, он остановил грузовик у черного минарета и выключил мотор. Некоторое время он слушал, как тот остывает и пощелкивает. Чуткое прислушивание дало свои плоды, и он сразу распознал подозрительный шорох, который не имел ни к нему, ни к машине никакого отношения. А это значит, что это было опасно. Теперь все, что не имело к нему отношения, таило в себе опасность. Бушуев против всех!

Из-за кургузой башенки минарета упала косая тень. Стрелять было не из чего и нечем, так что Стас изготовил ключ. Когда тень шевельнулась, он завел двигатель, одновременно задействовав ключ.

Портал полыхнул мгновенным холодом. В следующий миг Стас, словно фурия возник с другой стороны башенки, наезжая грузовиком на съеженную фигуру. Правда, фурией он оказался никудышной. Двигатель чихнул, да и заглох. Не мог же он вечно работать без бензина.

Грузовику не хватило пары метров, чтобы раздавить согбенную человеческую фигуру.

— Не стреляйте! — закричали на английском.

Голос был испуганный и дрожащий, и Стас не без труда узнал по нему Бена Бакстера.

— Сержант, вы живы? — крикнул он, открыв дверцу, но не торопясь выходить.

Неизвестно, что у него на уме.

— Кто это? Господи, Стейси! — Бен бросился к нему.

Автомат он перебросил на плечо и этим на некоторое время успокоил подозрительность Стаса. Он поспешил сблизиться, сокращая до минимума дистанцию. Теперь Бакстер не смог бы его застрелить, даже если бы захотел.

— Где остальные? — Бен цепко оглядел кабину и кузов.

— Похоже, мы уцелели лишь вдвоем.

— К этому все и шло. Вся наша экспедишен это большая авантюра.

Бен сунул руку в карман, Стас напрягся, но парень всего лишь полез за сигаретами. Господи, он тысячу лет не курил. Стас угостился, и, усевшись на полузаметенные древним песком камни, они задымили.

То, что рассказал Бен, было страшно и мерзко, но Стас ни ужаснулся, ни скривился от омерзения. Нечто подобное он и ожидал. Жадность, жестокость к себе подобным, наплевательское отношению ко всему без исключения. Человеческий фактор во всей своей неприглядности.

Когда Большие Боссы, вершащие судьбы всего человечества, устраивающие мировые кризисы, когда им это выгодно, решили подсадить Рыжего на крючок, им была безразлична дальнейшая судьба четырех миллиардов долларов наличными. Точнее, они должны были быть уничтоженными. Но слуги решили по-другому.

Слуги, в данном случае, спецслужбы заклятых друзей, России и НАТО. Это конечно хорошо и замечательно, что Большие Боссы думают о судьбах планеты, подминают под себя страны и континенты. Но деньги здесь при чем? По большому счету Большие Боссы умели делать деньги, а слуги деньги отнимать.

В данном случае и отнимать ничего бы не пришлось. Захватить контейнер, да и поделить.

Контейнер вели. Процесс отслеживался с обоих сторон. В Европе, в России, в долбанном Пакистане. Службы дублировали, дополняли друг друга, делясь информацией, предоставляя агентов и спецсредства. Никогда еще сотрудничество не достигало такого взаимопонимания.

Идиллия закончилась, когда слуги вышли на финишную прямую.

— Тут уж не до реверансов, извини! — закончил Бакстер. — Делиться никто не хочет. Никогда не забуду то удивленное выражение, с которым полковник Карвер встретил свинцовый бакшиш от Ширин. Она ему пулю влепила меж глаз! Слушай, Стейси, а что у вас такие агенты страшные? Обычно баб специально таких красоток выбирают, чтобы при виде нее член в спираль закручивался. А тут!

Вместо ответа Стас забрался в кузов.

— Ты чего? — поинтересовался Бен.

Вместо ответа Стас снял с борта прикрепленный лом и стал выворачивать замки.

— Ну, ты идиот, Стейси. Тут атомная бомба нужна, чтобы его вскрыть, — подначивал Бен. — Но ты не огорчайся. Есть у меня нужные люди. Что хочешь, вскроют. Надо только с помощью твоего ключа попасть в одно местечко в Сербии.

Стас убедился в его правоте, когда лом оставил лишь царапины на краске контейнера. Он в отчаянии отшвырнул бесполезную железяку. Внезапно ключ, заткнутый за ремнь, дрогнул. Он вынул его. Ключ тянуло к контейнеру точно магнитом.

— А что? Врата ведь ты открываешь! — заметил он.

Контейнер имел несколько систем запорных устройств. Внешняя цепочка фактурно выделялась на его поверхности. Стас приставил ключ острием и ответ руку для удара.

— Нет! Ты его поломаешь! Мы останемся тут навечно! — захлебнулся в крике Бен, чем еще больше убедил Стаса в правильности решения.

Он со всего маху саданул ключом. К звуку звонко зазвеневшей стали прибавился неприятный костный хруст. Словно изморозь мгновенной волной прошлась по замку, и он развалился точно трухлявый пень.

Бакстер с воем отпрыгнул в сторону. Из кузова летели искры и брызги расплавленного металла.

Если бы вокруг имелся хоть намек на растительность, пожара бы не миновать, но искры с шипением уходили в песок.

Кузница под открытым небом работал не менее пяти минут, и наступила тишина.

Бен выкопал лицо из песка и крикнул:

— Что, угробил ключ, придурок?

В ответ со страшным скрипом отворилась дверка контейнера. Бен с проклятиями полез наверх. Кузов оказался забит застывшими и еще дымящимися наплывами металла, а сама дверца оказалась толщиной в метр. Но Бен обо всем этом тотчас забыл. Он смотрел в контейнер.

Из проема торчали ноги. Обычные человеческие ноги в брюках и немного старомодных черных туфлях. В промежутке между туфлями и задравшимися брючинами виднелись серые носки.

Москоу

Еще до ввода войск НАТО, Стас откровенно побаивался Останкинской башни. Полукилометровая махина, похожая на поставленную стоймя вилку. Фундамента нет. Смешно называть фундаментом яму глубиной всего 5(!) метров под этаким колоссом. Башня держится лишь на натянутых внутри стальных тросах. Строгий конструкторский расчет. Стас не верил таким, и был уверен, что конструктор ошибся в запятой либо не учел один из факторов, и все это когда-нибудь рухнет.

Когда портал выплюнул их в Останкино, он убедился, что башня не рухнула, но это было еще страшнее. Было видно, что башня многократно горела. Некогда белые бока были черные от сажи. Скорее всего, стены под воздействием высоких температуру (или сверхвысоких, вон сколько всего внутри башни напихано, коммутационное оборудование десятков, если не сотен телефонных, телевизионных и радиокомпаний), так вот стены потеряли жесткость, и натянутые внутри многие сотни стальных тросов втянули внутрь надстройку.

Надстройка, включающая в себя ресторан «Седьмое небо», смотровую площадку и технологические помещения (в общем, армированный стеклобетонный барабан на самом верху), вся эта надстройка провалилась метров на сто вниз, уродливо деформируя и раздавливая несущую башню.

Зрелище было не для слабонервных. Всю махину перекосило, непонятно было, за счет чего она все еще удерживается стоймя, надстройка опасно кренилась к земле, с нее свисали железобетонные балки и разорванные части внутреннего интерьера.

Хотелось скорее удрать из этого места.

— Гоу, Стейси! — сказал Бен, он был того же мнения.

Оружие у американца Стас забрал, но тот не обиделся. Сказал, что поступил бы также. Хотя Стас был уверен, что не также. Пристрелил бы и всего делов. Парень был не прост. Известие, что из его соплеменников никого не остался в живых воспринял спокойно, даже слишком спокойно. И почему он был уверен, что Стас вернется? Скорее всего, располагал информацией, которой Стас не владеет. Впрочем, владение оружием компенсировала недостаток информации. Во всяком случае, временно.

Можно было сразу телепортироваться по месту назначения, но предварительно надо было заправиться. В минарете они нашли лишь крохи бензина. Указатель топлива сначала требовательно попискивал, а вскоре заныл на одной заупокойной ноте.

Заправку они нашли неподалеку. С тех пор, как страна превратилась в бензиново-газовый придаток Европы, отличительным признаком стало присутствие колонок на каждом углу.

Заправка с надписью «РашенПетролиум» встретила их рассыпанным, словно снег и хрустящим битым стеклом, распахнутыми дверьми подчистую разграбленного магазина и тишиной. Ни единого человека. Впрочем, как и вокруг. За все время они не встретили ни человека, ни машины. Хотя издалека доносился шум моторов. Кто его знает, может, из близлежащих домов все сбежали от падающей башни. Никто ж не знает, куда она рухнет.

— Тока нет. Нам не заправиться, — сказал Стас.

— Ерунда. У нас есть аккумулятор. Надо только найти полную колонку.

— А как мы ее найдем?

— Ищи тяжелый шланг. Значит, там бензин.

Вскоре таковая была найдена. Бен притащил удлинители. При подключении в колонке тяжело провернулись роторные насосы, и Стас услышал самый сладостный звук в своей жизни, когда в бак заплескало топливо.

— Ты незаменимый парень, Бен. Я тебе, пожалуй, выпишу премию.

Бакстер лишь ухмыльнулся. Стас еще более уверился в мысли, что к нему не надо поворачиваться спиной.

От тревожных мыслей его отвлек появившийся из-за машины неизвестный. Стас вскинул автомат, но успокоился. Неизвестный не был вооружен.

Он был в длинном шерстяном свитере и лыжной шапочке с цветным помпоном. В руке он держал узелок.

— Товарищ, а куда все подевались? — спросил Стас.

Товарищ ничего не сказал в ответ, он раскрыл пасть со щербатыми черными зубами и издал звериный рык. Размахнувшись, он запустил в них узелком. Только это не был никакой не узелок, а человеческая голова. Сначала, они решили, что ребенка, уж очень маленькая. Но это оказалась лишь часть головы. Неизвестный держал ее за неестественно оттянутое ухо. Наверное, он долго таскал ее, и ухо вытянулось как у осла.

Башка шмякнулась им под ноги, и пока они на нее уставились, людоед в пару прыжков преодолел отделяющее их расстояние. Тут бы Бену и конец, он стоял первым, но Стас вскинул автомат и снял людоеда одиночным. Так что на Бакстера свалился уже труп.

— Да что тут с ними такое произошло? — недоумевал Стас. — Ничего же не сообщали!

Он увидел, как на него смотрит Бен, и поправился.

— Извини, ерунду смолол.

Второй раз они материализовались на Кремлевской набережной. Москвы-реки не было видно из-за слоя плывущего по ней мусора. Да и не плыл он никуда. Река превратилась в стоячее болото.

На другой стороне бесновалась улюлюкающая толпа.

— Наркоманы, — предположил Бен. — Поехали отсюда.

Стас бы не торопился из-за несчастных укуренных, если бы не заметил пару раз блеснувшие вспышки на храме Христа спасителя. Возможно, снайперы.

Стас повернул с набережной на подъем, и грузовик исправно полез вдоль кремлевской стены, исписанной граффити, с зияющими проломами, в которых виднелись кучи щебня с той стороны. Все что осталось от внутренних построек. Стас стиснул зубы. На самом деле ему хотелось закрыть глаза и врезаться в стену. Чтобы остатки ее рухнули и похоронили его здесь.

— Не понимаю, зачем ты это делаешь? — подзуживал Бен. — Кому это надо?

Стас велел ему заткнуться.

Он остановился перед мавзолеем, и они полезли в кузов. Бен взял мумию за ноги, Стас за плечи. Мумия была невесомой, но задеревеневшей и нести ее было неудобно. Одежда приличная спереди имела разрез по всей длине сзади.

— Как мы его вниз спустим? — спросил Бен. — Давай сбросим, а потом подберем.

— Я тебя самого сброшу.

Стас спустился и принял мумию. Сам себе он напоминал коммуниста из одноименного фильма, когда тот в одиночку валил лес, в то время как куча лоботрясов дрыхла на печи.

— Надо с чего-то начинать! — сказал он больше себе, а может, только себе.

— Ну и что теперь? — напирал Бен. — Там куча драгоценностей из музея. Что, по музеям развезем?

— Ты прав, едем в алмазный фонд.

Бен испустил мысленный вопль.

— Слушай, отвези меня в любую цивилизованную страну! Я имею на это право как военнопленный!

— Ты сначала отработай как военнопленный то, что вы тут натворили, а потом посмотрим.

Алмазный фонд был разграблен и частично разрушен. Везде виднелись следы пуль и валялись истлевшие трупы. За богатство бились несколько группировок.

Драгоценности уместились в пару объемистых мешков, которые они отнесли в самый дальний подвал. В основном содержимое контейнера составляли доллары. Тюки долларов, обернутые в твердый целлофан.

— Ну и куда теперь? — снова спросил Бен. — Кому ты это собираешься отдать?

— Что это за деньги?

— Я же тебе говорил, это транш, переданный МВФ России.

— России и передадим.

— России?

— В Питер поедем. Там временное правительство.

— О, майн гот!

Перед тем как войти в портал, необходимо было передать машине некое ускорение. Стас выехал на спуск, машина пошла накатом.

И тут с невыносимым грохотом и нутряным скрежетом из реки полезло нечто.

— Монстро! — кричал Бен.

Раздвигая горы мусора, наружу полез лоснящийся темный горб. Это был не монстр, а рубка подводной лодки. Герб на борту был закрашен, но двуглавый орел просматривался сквозь слой краски.

На носу лодки растворились ноздри установок залпового огня. Стас поспешил задействовать ключ. Апокалептические картины сменились спасительной прохладой портала.

— В Питер мы не поедем. Мы едем домой, — решил Стас.

Дома

Алга выглядела непривычно пустынной. Не такой как Москва, но машин на Юбилейной было раз два и обчелся. Одиночные прохожие на заваленных неубираемым мусором тротуарах.

— Как у нас в Оклахоме, когда мусорщики бастуют, — прокомментировал Бен, но быстро увял под взглядом Стаса.

Бушуев свернул в родной двор, бросил Бену, чтобы сидел на месте, сам устремился наверх. На третьем этаже резко оборвал бег. На двери висела пломба и бумага, приклеенная скотчем.

— Стасик! — пролетом вверх замерла Анна Ильинична.

Старый учитель вглядывалась в него, словно боясь ошибиться.

— Тебя отпустили? Как ты изменился. Ты ранен? Идем ко мне, Стасик, я тебе сменю повязку. Воды, к сожалению, нет, чтобы искупаться.

— Я домой приехал, — поиграл желваками Стас. — Давно это? — он указал на опечатанную дверь.

— Как тебя увезли, так и опечатали. Но ничего не забрали, я смотрела.

— А как же Света?

— Кто?

— Света — моя дочь. Она должна была жить здесь!

— Нет, никого не было. Пойдем, Стасик, ты все расскажешь.

— Это будет сложно, — криво усмехнулся Стас. — Лучше вы расскажите, что у вас тут творится.

— Ты, что ничего не знаешь? — соседка сделал большие глаза. — Американцы напали на город. Тут такая стрельба была. Самолеты. Говорят, их тысячи постреляли.

— Так просто их не постреляешь. Они ушлые ребята. Да и кто бы это мог сделать?

— Милиция! Кто же еще! Говорят, что их всех убили!

— Как убили? — Стас только сейчас начал вникать в ее слова, а то занятый своим горем, американцы кинули его как ребенка, никто Свету и не думал заселять в его квартиру, она нужна была им как гарант, что он будет послушен.

Светка — заложник! Мелькнула всполошная мысль. Ожгла, затопила душу до самого дна сжигающим огнем.

— Всех убили. Там в центре одни развалины.

Стас подумал про Шипилина. Хороший парень, неужто головушку сложил.

— Что, расстроился?

— Был у меня знакомый там.

— Так может, он жив. Там списки рядом с бывшим УВД висят.

Разговор скомкали крики и возня во дворе. Когда Стас спустился, Бакстера месили четверо. Он вяло отпихивался, пытался влезть в кабину, его тащили оттуда за ноги.

Стас предостерегающе крикнул. Бандиты обернулись. Неприятные лица неопределенного возраста, бритые шишковатые черепа, довольно крупные, по идее, такие должны быть у ученых, а не у тех, кто привык арматурой орудовать.

Нападавшие не собирались прекращать избиение, тогда Стас не долго думая, въехал одному губастому в лицо прикладом. Тот рухнул как подкошенный, да неудачно, еще и на подножку головой угодил.

Трое других оставили, наконец, Бена, первый сунул руку за пазуху. Уж неизвестно, что у него там было, Стас не стал выяснять, с ходу вальнул его. Очередь выдал короткую, в 2 патрона. Первый в лоб, второй ушел уже по касательной, впиваясь в борт грузовика.

Двое мародеров кинулись наутек. Чтобы не оглядывались, Стас пальнул им под ноги. Только пятки засверкали.

— Что они хотели? — спросил он у присевшего на подножку и стонущего Бена.

— Деньги они хотели! — возмутился тот. — На нашем сейфе ни одного замка.

— Неправда. Я там все проволокой замотал. Егозой.

Это была правда. Колючку он нашел все в том же минарете. Искололся гарно, но мог бы еще сильнее, если бы не помогал себе ключом. В который раз убедился, что тот не так уж прост. И ключ, и меч в одном лице. Меч-кладенец. Он все резал как масло. Сталь, камень, бетон.

Центр города он не узнал. Хоть дома остались нетронутыми, кроме здания УВД, на месте которого высилась гора битого бетона и кирпича. Все вокруг было в следах гусениц тяжелых машин, истоптано, изломано. Пахло порохом как на поле битвы.

— Я совсем не знаю, что тут произошло, — поспешил откреститься Бен, поймав его взгляд. — И уж точно совершенно не при чем.

Вокруг развалин кучковались люди. Стас оставил машину с Беном на некотором удалении, но в зоне видимости, и подошел.

Щит с надписью «Их разыскивает милиция» уцелел, но теперь на нем были прикреплены листочки с рукописными списками. Убитые, раненые и пропавшие без вести. Люди молча толклись у стенда, тщетно надеясь узнать хоть какие-то сведения о своих близких.

Фамилию Шипилина Стас не нашел и уже собирался уходить, когда она маленькая седая женщина приколола на щит новый листок со словами «Прошу сообщить, если кто знает о судьбе Светланы Вернигор или Олега Шипилина».

Стас остановил ее.

— Вы тоже знали следователя Шипилина?

Она вцепилась в него как в свою последнюю надежду.

— Вы что-нибудь знаете про него? Света может быть с ним! Это моя племянница. Меня Ольга Сергеевна зовут. Скажите хоть что-нибудь. Она совсем еще девочка.

— К сожалению, я только что приехал и ничего не знаю. Если они ранены, они могут быть в госпитале.

В разговор встрял мужчина.

— Держи карман шире. В госпитале! Всех в Загору увезли, на базу миротворцев! Там у них тюрьма.

— Так надо туда обратиться!

— Ну, ты вообще! Так тебя и пустили. Это военная тюрьма.

— Что будет? — запричитала Ольга Сергеевна.

Глаза мужчины забегали.

— По закону военного времени.

— Сейчас же не война!

— А что же? Мир?

— Ладно тебе женщину стращать, — одернул паникера Стас, а женщину попытался наоборот успокоить. — Я съезжу в Загору.

— Та ты и съездил! — не отставал мужчина. — Трасса М5 закрыта. Повсюду блокпосты. Жителей Загоры в город обратно не впускают, не только таких чужаков как ты!

Стас послал его очень далеко, а когда тот пытался взбухнуть, сделал вид, что собирается дать ему в рыло. Разговор стал неизвестному понятен, и он счел за лучшее раствориться в толпе.

Ольга Сергеевна так до конца и не поверила ему.

— Вас же не пустят.

— А я попробую договориться, — сказал Стас. — Вначале, по-хорошему.

Вернувшись в машину, он сказал Бакстеру:

— Я еду в Загору.

— Насколько я знаю, там расквартирована 112-я мотопехотная бригада. Танки, артиллерия.

— Я же не воевать туда еду.

— Я знал, что тебя это не остановит. Но я то тут при чем? Можно, я останусь?

— Я об этом подумал.

Бен опасливо покосился на автомат за его плечами.

— Убивать тебя я не буду.

— Спасибо. В таком случае, закинь меня в Швейцарию! И денег не мешало бы.

Стас только глянул на него.

— Окей, я пошутил. Какие деньги? Но в Швейцарию ты меня закинешь?

— Гавно вопрос.

— Чего? — не понял Бен.

На этот раз портал показался им чем-то вроде натянутого через дорогу полотна. Они въехали в него, чтобы сразу выехать с другой стороны.

— Как называется этот кантон? — Бакстер крутился у дорожного указателя. — На каком языке это написано? О, это же кириллица!

— Поживешь пока здесь! — не терпящим пререкания голосом отрезал Стас. — Это в твоих интересах. Буду периодически наезжать и проверять. Не вздумай звонить. Я об этом узнаю и вернусь за тобой.

— Да понял я уже. Здесь хоть кто-нибудь живет?

— А тебе какая разница?

С легким хлопком, толкнувшим Бена на пару шагов назад, машина исчезла. Бакстер повернулся, почесал голову, изучая указатель «Идея. 2 километра» и поплелся к стоящим вдоль речушки деревянным избам.

17

Дембельский аккорд

По существу тюрьма на территории базы НАТО в Загоре представляла собой подземный бункер. Неглубокий, всего пару этажей. Три дня рыли котлован, месяц монтировали плиты. Еще столько же ушло на отделку. Затем все сооружение залили бетонной подушкой. И, опля. Новый Гуантанамо готов.

Поначалу в тюрьме содержали действительно ублюдков. Убийц, насильников, обычная уголовщина. Затем командиру базы генералу Тиму Макбрайту все это осточертело, и он спихнул криминальный сброд русским, в обычную тюрягу.

Сам же занялся, как он называл политическими. В большинстве своем это были болтуны, любители организовать несанкционированные митинги. А так как все митинги относились к несанкционированным, то и дураков попадалось немеряно.

Их долго не держали. Попинав для порядка, вколов слоновью дозу аминазина, выпускали в таком виде, со слюнями до колен, чтоб другим было неповадно.

Так как контингент был временный, то тюрьма большую часть времени пустовала. После штурма Алгинского УВД она забилась под завязку. Кроме непосредственных участников похватали тех, кто о произошедшем знал лишь по рассказам. В камерах сидели по тридцать человек вместо десяти. Из-за нехватки мест женщин и мужчин содержали вместе. Было несколько случаев изнасилования. Женщины клялись, что на них посягнули солдаты НАТО, но Макбрайт лучше их знал, что это проделки местных аборигенов. Как напьются, только держись. Кошку отдуют. Местный менталитет. Аборигены сидели на водке, как обитатели Гарлема на кокаине.

Казармы и административные учреждения располагались на поверхности. Трибунал находился тоже там. Поначалу арестантов таскали туда, но потом генерал приказал очистить одну из камер и перенести заседания туда.

Сидельцев пораспихали по соседним камерам. Где 30 человек, там и 35.

Сначала для осуждения и вынесения приговора требовалось до 3 — х заседаний. В тюрьме находилось 128 задержанных, из них 20 раненных, 9 при штурме,11 при задержании, требовавших ежедневного ухода, как-то смены повязок, анестезирующих уколов и лекарств. Все это налагало дополнительные не предусмотренные сметой расходы, о чем главбух не преминул напомнить генералу.

Тогда всю процедуру упростили. Теперь рассмотрение дел укладывалось в одно заседание. Процессуальные действия укладывались в читку протокола задержания, обвинительного заключения и собственно приговора. В день рассматривалось до 20 дел. Оправдательных приговоров не было. О чем может идти речь, что они были задержаны с оружием в руках. То, что они являлись сотрудниками правоохранительных органов, и ношение табельного оружия являлось их прерогативой, суд не волновало. По закону военного времени всем им полагалась сметанная казнь.

Освободили еще одну из камер, чтобы в экстренном порядке собрать в ней электрический стул из комплектов, присланных из штатов. Через него в первую очередь прогнали сидельцев из освобожденной камеры. Должно же им было чем-то отплатить за неудобства.

Качество подаваемого электричества было никудышное, так что пусковая аппаратура часто перегорала. В день успевали казнить не больше 2–3 человек, так что скопилась довольно внушительная очередь на тот свет.

Олег Шипилин числился 41-м в этом списке.

Но тут вмешался Генри Гот. Благодаря его стараниям Шипилин стал восьмым. В зависимости от функциональности пускорегулирующей аппаратуры он должен был угодить на электрический стул если не завтра, то на крайняк, через день. О чем Гот не преминул сообщить Светлане Вернигор.

Девушка находилась в камере, где кроме нее было еще 3 женщины и 31 мужик. Кондишен нет, дышать нечем. У раненых воняли повязки, которые отчасти перестали менять, когда поняли, что пациентов все равно ждет смерть.

При штурме УВД погибли 8 солдат НАТО. Со всеми почестями их направили в штаты в гробах, накрытых звездно-полосатыми полотнищами. Тим Макбрайт получил грандиозный втык за потери и поклялся, что все русские получат по заслугам. Среди арестованных находились татары, евреи, грузины, буряты и еще 15 национальностей, но для Макбрайта все они были русскими, а с русскими у него разговор был короткий.

Известие о приговоре Шипилина девушка восприняла без эмоций, чем неприятно поразила Гота.

— Ты разве не понимаешь? Его поджарят! — напирал он.

В ответ девушка пробормотала, что ей нечем дышать, и упала в обморок. Арестованные заволновались, и если бы не пехотинцы, ворвавшиеся в камеру с дубинами и автоматами, все закончилось бы не так благополучно.

Но и так все кончилось для куратора плачевно. Насмотревшись на измученную потную аборигенку, Гот понял, что она перестала его интересовать как женщина. Новость неожиданно успокоила его. Если до этого он играл в благородство, намереваясь любыми путями избавить девушку от казни, то теперь ему сделалось все равно. Его даже не мучили угрызения совести, что дело Светланы Вернигор состряпал целиком он. Ее даже не было в здании УВД в момент штурма. Но кого это волнует?

И вообще, кого-то волнует, что здесь происходит? Полная информационная блокада, никаких сообщений в местной прессе. Даже съемки заложника, сделанные НАТО-ТВ, были показаны исключительно в штатах, да и то мельком.

Местная армия распущена. Мобилизация отменена. Военные склады под охраной миротворцев.

Кто сможет вмешаться? Вернее, кто захочет вмешаться?

Первый приезд

Стас ехал вкруговую вокруг базы.

Американцы устроились капитально. Трехметровые бетонные столбы через каждые несколько шагов. На них «егоза» под током. За забором противотанковые «ежи», бетонные балки. Вышки с пулеметами. Внутри снуют юркие RG-31 со стрелками, торчащими в потолочных люках. Танки «Леопард». Эти стоят по несколько штук в ряд. Похоже, экипажа нет, но явно они где-то поблизости и готовы по тревоге в считанные минуты занять места согласно боевому распорядку.

Идеальное место, чтобы содержать в виде приманки Светлану Бушуеву. И Шипилин наверняка тоже здесь.

В ограждении было сделано несколько ворот, которые воротами могли считаться чисто условно. Бетонные блоки в шахматном порядке на дороге. Чтобы заехать пришлось бы попетлять. Пулеметное гнездо, защищенное мешками с песком. Да и пехоты не меньше отделения. Вооружены до зубов.

Было бы подозрительно, если бы неопознанный грузовик нарезал круги вокруг охраняемой базы. Стасу необходим был всего лишь один круг, чтобы провести рекогносцировку и определиться с количеством и качеством обороны, но ему не дали проехать и этого.

Юркий RG-31 суетливо выскочил из ворот базы, его даже занесло на повороте, и устремился за ним. Стас посмотрел в зеркало заднего вида. Может, не за ним?

— Транспорт стопед! — прокричали в мегафон.

Стас не собирался останавливаться и совсем не из-за того, что у него не было никаких документов на машины. Да и водительских прав тоже. Чутье говорило ему, что им не нужны его документы. Им нужен он.

В подтверждение прозвучали выстрелы. А ведь он даже скорости не успел прибавить!

Пулеметчик с крыши броневика слал длинные очереди. В зеркало заднего вида трассеры тянулись к нему словно горящие плети.

И дотянулись. Ударило гулко, как в барабан. Основной удар принял на себя контейнер. Его броне это не доставило особых неудобств. Борту повезло меньше. От него полетели длинные вылущенные щепы. Грузовик «раздевался» на ходу.

Стас, уже не таясь, вжал педаль газа. Грузовик, могуче зарычав, буквально выпрыгнул вперед. Сколько в нем было лошадей? 200? 300? Военная машинка, возможно модернизированная.

Сзади мчались уже 3 броневика. И соответственно молотили три пулемета. Контейнер скрежетал. Если бы не крепеж, его бы давно снесло вперед и замололо всю кабину. Но так он выполнял лишь роль паруса, правда, довольно неаккуратно. Машину швыряло по сторонам, а несколько раз она едва не перевернулась.

С той стороны сетки бежали солдаты, малоприцельно стреляли, но тяжелой техники еще не успели подогнать. Везение не могло длиться долго, надо было уходить от базы, и так он достаточно засветился. Только ведь появился и такая незадача.

Но уходить было некуда. С левой находилась база, а с правой тянулись дома, когда они заканчивались, начинался бетонный забор, которым натовцы закрыли все подъезды к базе.

RG-31 нагнали грузовик и теперь пытались проскочить вперед, к кабине. Стас кидал машину из стороны в сторону, не давая им этого сделать, и одновременно выглядывая улочку, куда можно было нырнуть.

Вот ведь влип.

Но гораздо худшее ждало его впереди. RG-31 отстали, но не успел он осмыслить этот факт, как грузовик выскочил перед ворота базы, и находившийся там пулемет влепил ему очередь в упор.

Как Стас не погиб, одному богу известно. Дистанция была убойной, а очередь бесконечной. Кабина оказалась на прямой видимости пулеметчика, и он вдосталь воспользовался этим, выстригая ее из мощной М60.

Машина словно попала под кислотный дождь, каждая капля которого пробивала ее насквозь. Хлестануло по капоту, левому, ближнему к блокпосту колесу, и левой водительской стороне кабины. Как раз где сидел Стас.

С капота полетели прикрывающие его стальные листы, ударила струя масла. Обороты мотора упали вдвое. Двигатель зачихал, выплевывая жирный дым, и машина задергалась. Но она ехала, даже, несмотря на колесо.

На этом виде грузовиков устанавливалась бескамерная резина. Амортизация достигалась за счет вкраплений кислорода непосредственно в резине. Такое колесо невозможно было прострелить и заставить лопнуть. Из него можно было вырывать целые фрагменты, он бы все равно крутилось и позволяло ехать. Но не в этот раз.

Пулемет вынес всю резину за раз. Машину клюнула носом, там, где диск коснулся асфальта, ударил фейерверк искр. Грузовик крутануло, и именно это спасло Стаса. Он упал на сиденье, уже оттуда наблюдая, как в дверце появляются все новые дыры, в которые мог пролезть кулак без опасности порезаться о края.

Грузовик продолжал вертеться. Стреляли уже со всех сторон, чуть ли не в ухо.

Идиот, что я делаю? Мысленно возопил Стас. Он пытался удрать, вместо того чтобы просто воспользоваться ключом. Он выронил его при падении, теперь достал. Для того чтобы он сработал, надо было сжать его крепче, ткнуть вперед и пожелать.

— Хаваа! — закричал он, ни на что другое не было ни времени, ни сил.

Стрельбу как сваркой отрезало. Грузовик еще пару раз крутанулся и застыл. Стас опасливо выглянул над ветровым стеклом, которого не было и в помине.

Перед ним возвышался заметаемый песком черный минарет.

Так как по населяемости окружающий ландшафт не уступал лунному, и опасаться было нечего, он занялся машиной. Для составления перечня повреждений ему бы понадобилась энциклопедия. Но и без подробного отчета становилось ясно, что машина дальше не поедет, даже на буксире. У нее отсутствовал капот вместе с двигателем, а также одно колесо. Бортов тоже не было, и контейнер гордо возвышался как на постаменте.

Как же они меня быстро вычислили, подумал Стас. Ничего ведь даже сделать не успел, только проехался мимо.

Потом он снова посмотрел на памятник контейнеру и хлопнул себя по лбу. Дурья башка! Конечно, они повесили на свой драгоценный груз маячок, а он лопухнулся, вылез на нем. Принимайте, американские тимуровцы, я ваш груз привез.

Тебе повезло, что действовали они по-дурацки. Опьянели, наверное, от такого подарка. А то бы втихую выдвинули снайпера, и тот снял его одним единственным выстрелом, добавив свежую зарубку на приклад.

Искать маячок он не стал. Тот мог быть где угодно. В контейнере, либо в самой машине. Спецы могли так заварить, машину пришлось бы разрезать, чтобы его извлечь.

Да и смысла нет. Эта машина все равно никуда не поедет. А если бы даже поехала, таскать с собой три тонны (весовые) баксов чревато последствиями. Может так статься, что его шлепнут, а денежки, несмотря на все его потуги, приберут.

В Хаваа же идеальное место для схрона. Кругом одни покойники, непритязательные по части денег. Маячок же отсюда никакая АВАКС не услышит. Еще Джош Келлер признался, а то бы на фига они его в проводники наняли.

Стас сидел на перевернутой пустой канистре и курил. На нем был кевларовый жилет. В карман заткнуты очки ночного видения AN/PVS-7. В ножнах стандартный штык-нож М9, способный перекусывать и пилить проволоку. За поясом 9-милиметровый пистолет.

Настало время совершить новую вылазку. Только на этот раз он будет действовать хитрее.

Вторая вылазка

Стала понятна еще одна истина. Зачем крутиться вокруг базы, ища способ проникнуть внутрь, если можно сразу попасть туда. Хотя разведка не прошла даром. Ведь для того чтобы попасть в какое-то место даже с помощью ключа Гильмуллы, необходимо было хотя бы это место себе хорошо представлять.

Насколько успел увидеть и запомнить Стас, неплохое место для десантирования находилось между двумя вышками, неподалеку от танкового парка. Он помнил, там было довольно многолюдно. Обязательной формы американцы не соблюдали. Хоть и зима, но теплая. Как привыкли в последнее время, без снега. Так что многие щеголяли даже без курток, перебегая из одного модуля в другой. Никто не обратит внимания на парня в жилете, на котором отнюдь не написано большими буквами, что он кевларовый. Тем более в вечернем сумраке. По его подсчетам, должно было стемнеть.

Однако стоило ему сжать в руке рукоять ключа и попасть на место, он понял, что ошибся. Вечер был, но не имелось даже намека на сумрак. База была освещена как днем. Мощные галогеновые фонари каждые 10 метров. Вдобавок прожектора на вышках и модулях. Над базой на низкой высоте прошел чоппер, вспахивая пространство мощным потоком света. Большой театр, да и только.

Единственно, в чем он не ошибся, бестолково шатающегося народа было много. Это тебе не советская армия, где отбой и точка. Галдеж, словно в ночном клубе. У некоторых в руке жестянки с пивом.

Стас материализовался немного неудачно, у самой «егозы». Его даже недовольно окликнули с вышки.

— Эй, идиот, куда прешь на проволоку. 1000 вольт, задницу подпалишь!

Но стоило ему отойти, как часовой потерял к нему интерес. Стас пошел вглубь базы, углубляясь между двумя модулями. На некоторое время он почувствовал себя человеком — невидимкой, никто не обращал на него внимания. Громкий оклик вернул его на землю.

— Эй, чувак, чего потерял?

Он медленно повернулся. На него смотрел крупный парень в разверзшейся куртке песочного цвета. На рукаве черная клякса с золотым орлом, что соответствовало званию «специалист», среднее звание между рядовым и капралом. На боку кобура, но в руках оружия нет.

— Ничего, — ответил Стас, продолжая идти.

А про себя подумал, отвали, придурок.

Но специалист отваливать не торопился, наоборот, заинтересовался.

— Куда ты ломишься? Ты из какого взвода?

— Из 12-го.

— Что-то я про такой не слышал.

Мало ли чего ты не слышал, пацан, подумал Стас. Специалист пошел за ним, и получилось, что Стас от него убегает. Какого черта? Он остановился. Специалист подошел вплотную.

— От тебя разит как от свиньи! У вас в 12-м все такие? — парню явно хотелось подраться.

Мимо прошла пара солдат, один оглянулся, но друг его поторопил, и они пошли себе дальше.

— Нет, я хочу знать, чувак! — парень перешел на повышенный тон, что было Стасу совершенно ни к чему.

Специалист оказался на расстояние шага, Стас одним шагом выбрал расстояние, ткнул пистолетом ему под бушлат и тихо проговорил:

— Тихо, приятель, спецоперация!

Парень дернулся назад, но Стас придержал его за бушлат и добавил:

— Еще двинешься, поедешь домой, обернутый флагом. Устраивает тебя такая диспозиция?

— Не устраивает, — парень шумно сглотнул.

— Отлично, значит, договоримся. Ты случаем, не из Оклахомы?

— Из Виржинии.

— Будешь меня слушать, увидишь свою Виржинию. Где вы содержите пленных.

— Каких пленных? Они в тюрьме, в русской зоне.

— Ты совсем не умеешь врать. Сейчас я тебя убью и пойду искать более покладистого «языка».

— Кого? — не понял специалист.

— Информатора. Сделаем еще одну попытку увидеть Виржинию и не умереть, — Стас вдавил пистолет под ребра так, что парень охнул. — Где у вас тут тюрьма, сука. Больше повторять не буду! Сдохни!

— Я все скажу! — торопливо выпалил парень. — Вход в бункер расположен рядом со штабом!

— Отлично, полбилета домой ты уже оплатил.

Стас на полушаге поменял диспозицию, теперь со специалистом они могли идти рядом. Двое друзей идут и разговаривают.

— Как тебя зовут?

— Питер? А тебя?

— Я на первом свидании не представляюсь. Давай веди, показывай свой бункер.

Так они прошли между двумя параллельно вытянутыми модулями, пересекли площадку с баскетбольными кольцами, и тут Стаса засвербело. Идти по вражеской базе и так неприятно, но тут прямо вывернуло. Он остановился и посмотрел на Питера.

— Тут недалеко осталось, — понял тот по-своему его остановку. — Пошли?

— Стоять! — велел Стас. — Где весь народ?

— Какой народ?

— Куда вдруг все подевались. Не поздно ведь. А на площадке ни одного нигера.

Питер дернулся, но Стас был начеку, дал ему рукояткой в печень. Когда тот согнулся, обыскал его в согбенном положении. Под рубашкой рука зацепила провода, он рванул, выволакивая на свет микрофоны на скотче. Подстава!

В лицо ударил прожектор, ослепляя и не позволяя увидеть бегущих людей. Он слышал только топот. Вытянул из-за пояса ключ, и тут же на руке повис Питер.

— Я держу его! — крикнул он.

Идиот, пистолет был в другой руке, и Стас без колебаний пустил его в ход. По ходу там был бронежилет, но ударило не слабо. Питер подпрыгнул, давая больше свободы для маневра. Стас направил пистолет ему на ноги и нажал курок три раза.

Солдаты были уже рядом. Стас отвернулся от них, вытягивая руку и сжимая ключ. В голове мелькнула паническая мысль, что он не успевает загадать, куда рвануть.

Минарет. Конечно же, минарет.

В Афганистане ночи холодные. Дневное тепло улетучивается мгновенно, специфика местной атмосферы. Чтобы согреться Стас забрался в минарет.

Он недоумевал, как же его быстро вычислили. И в первый раз и во второй. Понятное дело, что там камеры натыканы, но как они его разглядели и узнали. Что, перед каждой человек сидел и его пас. Ага, вот он.

Что-то тут не сходится. Два раза ему откровенно повезло, но провезет ли в третий. Хоть и говорят, бог троицу любит.

Стас хорошо понимал, что его не завалили только потому, что не хотели завалить. Но в третий раз командование, получившее втык за первые два раза, могло махнуть рукой и дать добро на его ликвидацию.

С другой стороны, может, они слишком хорошо думают про него и решат, что первых двух раз ему достаточно и больше он не сунется?

Стас помотал головой. Нет, они знают, что он не откажется от своей затеи. Они будут его ждать. Он на их месте изменил тактику. Теперь, когда они выяснили, что он не такой лох в военном деле как кажется, а еще хуже, они изменят тактику. Снайперы, парализующие заряды. А может и боевые, чтобы уложить его наверняка.

Значит, тактику придется изменить и ему. Он проверил снаряжение. В пистолете оставалось 5 патронов. Вполне достаточно, чтобы изменить мир.

Разведка боем

На базе тем временем тоже готовились. Генерал Макбрайт распекал Джоша Келлера, которому было поручено оперативно-тактическое руководство по захвату Бушуева.

В деловом быстром темпе генерал подверг Келлера обструкции, поставив в конце жирную точку.

— У нас есть электрический стул, подполковник. Если вы и на этот раз упустите русского, вы на него сядете. Я клянусь, вашу задницу поджарят и вымажут кетчупом.

Буравя взглядом вытянувшегося офицера, он приказал докладывать, что предпринято для поимки опасного преступника. Келлер подошел с указкой к подсвеченному планшету со схематическим изображением базы, носящей регистрационный номер EN5007.

— Всего 58 наземных построек. На крыше каждой размещен снайпер. Между зданиями патрули спецназа по 3–5 человек. Личный состав предупрежден и проинструктирован. Находится в боевой готовности. При появлении русского откроет огонь на поражение, что послужит сигналом для спецназа.

— Сколько человек всего задействовано?

— Как я уже говорил 58 снайперов и 120 рейнджеров спецназа. В резерве 10 снайперов и взвод морских пехотинцев. Чопперы находятся на поле и готовы взлететь в течение минуты после получения координат для нанесения удара. Разрешите спросить, сэр. Мы что будет наносить огневые удары на территории базы?

— Нет, мы будем плясать здесь качучу, подполковник! Я должен вас предупредить, если вы еще раз лажанетесь, я лично сниму у вас лилию с погон![1]

Стас не догадывался, что по его душу собрано столько серьезных людей, но решил подстраховаться. Для переноса на базу он выбрал место между двумя модулями, расположенное до баскетбольной площадки. Для переноса надо было представить что-то, а больше на базе он ничего не знал. Место неплохое, если сразу прижаться к стене модуля, то никто не сможет подкрасться незаметно.

В его планах было продолжить разведку с этого места, но когда он вынырнул между модулями, то понял, что место выбрано неудачно и все его планы полетели к черту. Здесь оказался патруль.

Нельзя сказать, что он на него напоролся, да и далековато до него было, он вынырнул в середине модуля, 3 солдата же стояли там, где модуль уже заканчивался. Он не успел заметить, были ли там другие солдаты, потому что патрульные закричали, загундосили в свои рации, и он счел за лучшее улизнуть обратно.

Когда он вынырнул у минарета, то испытал дискомфорт, оттого что по лицу что-то лилось. Вытер рукой. Кровь. Когда же его успело зацепить? Патруль же не стрелял. Он подлез на подножку покосившегося просевшего словно старый инвалид грузовика, чтобы глянуть в зеркало. И испытал настоящий шок.

Во лбу зияла обильно кровоточащая дыра. Прямое попадание должно было быть. Он понял, что произошло, и вкусил сладостный ужас. Пуля летела ему прямо в лобешник, но он исчез, когда она уже коснулась его черепушки, только кожу содрала.

Так метко одиночным мог стрелять только снайпер. И он сидел на крыше модуля напротив того места, где он притаился.

По-моему так, как сказал бы Вини-Пух.

Снайпер лежал на крыше, одетый в черную униформу, на голове шапочка с прорезями для глаз. Надо же, он чуть не прищучил русского. Их предупреждали насчет него, что способен резко двигаться. Но чтобы уйти с прицельной планки после выстрела! Снайпер был опытный, русский должен был стать 86-м. Ничего, он им станет. От Кросби еще никто не уходил.

Внезапно он почувствовал дискомфорт за спиной. В снайпере много звериного. Смерть ходит рядом с ним, и он привык чуять ее первым. Кросби резко оглянулся. В трех метрах позади возвышалась немая фигура, но он сразу узнал свою непораженную мишень.

Не тратя времени, чтобы развернуть длинноствольную снайперскую винтовку, Кросби схватил карабин, но подскочивший Стас выбил у него М4 из рук. Снайпер перекатом ушел в сторону и, вскакивая на ноги, выхватил нож. С ножом он обращаться умел. В Сербии одного урода кокнул, как барана зарезал.

Стас с самого начала решил действовать по-тихому, в руке у него тоже появился нож.

— Чего ты ждешь, дикарь? — спросил Кросби.

— Сейчас поглядим, кто дикарь! — ответил Стас на чистом английском.

Они сделали несколько выпадов, ножи заплясали в руках, издавая мелодичный звон при взаимных ударах. Снайпер вдруг понял, что русского не удержать, и его натурально подставили. Дикарь, дикарь, да он стоит целого прикрытия, которого ему не обеспечили. Снайпер тычком включил микрофон, болтающийся у самой шеи, решив связаться с командиром отделения и запросить помощи. Этого Стас допустить не мог. Поменяв хват, он ударил в узкий промежуток над горловиной бронежилета и ухом. Кросби не стало.

Покойник стал заваливаться, и чтобы он не сверзился с крыши, раньше времени не выдав его, Стас его придержал. И тотчас Кросби быстро задергался от нескольких попаданий, которые предназначались не ему.

Стрелял снайпер с соседней крыши. Он давно наблюдал за поединком, но не хотел зацепить коллегу. Теперь же было ясно, что Кросби конец, и он перестал его жалеть.

Получив пять пуль, Кросби перестал двигаться и полетел вниз навстречу гостеприимно распахнувшей объятия земле. Снайпер оторвал голову от прицела. На соседней крыше больше никого не оказалось, зато русский стоял в двух метрах от него.

Снайпер перекинул прицел на него, но не успел. Стас открыл огонь из позаимствованного у Кросби карабина калибра 5,56 миллиметра. С двух метров можно и не быть снайпером, чтобы не промахнуться.

С Джошем Келлером вышел на связь командир отделения и доложил, что его отделения больше нет.

— Русский прыгает по крышам, как саранча, сэр!

— Без паники, сержант! Сейчас спецназ поднимется на крышу!

Повернувшись, подполковник столкнулся с откровенно ненавидящим взглядом Макбрайта.

— Что все это означает?

Теперь придется все объяснять этому идиоту, подумал Келлер.

— Он использует портал, сэр, чтобы перемещаться с крыши на крышу.

— То есть вы хотите сказать, что с помощью этого факнутого портала он может летать и оказываться там, где ему вздумается? Хотите сказать, что он может оказаться прямо здесь, в штабе?

— Теоретически да, сэр. Но аналитики утверждают, что для перемещения нужно так или иначе знать, куда перемещаться.

— Мне плевать, что там говорят твои гребаные аналитики. Ты подставил под удар штаб миротворческой базы, кретин!

И в первую очередь твою задницу, старый осел, подумал Келлер. Сделать бы так, как докладывал Карадайн. Подвесить на тебя кило взрывчатки и взорвать. Чтобы только уши с ботинками уцелели.

— Немедленно, стянуть спецназ для защиты штаба! — приказал Макбрайт.

До подполковника не сразу дошло, чего он хочет.

— Сэр, это демаскирует наше расположение! Русский по перемещениям мобильных групп и стягиванию их к одной точке как по рельсам сюда дойдет!

— Молчать! Выполнять! Немедленно!

Каждое слово генерал произнес с восклицательным знаком. Келлер понял, что промедления он не потерпит. Или обосытся от злости или пристрелит его к чертовой матери.

Он включил микрофон и передал приказ мобильным группам стягиваться к зданию штаба.

Стас не считал, сколько снайперов он убил. Сбился после десятого. Да и некогда было считать. Не успевал он сцепиться с одним, как в него палили уже с нескольких крыш. Пришлось изворачиваться.

Наконец хаотичные тарзаньи прыжки прекратились. Он сделал несколько контрольных перемещений уже по земле, оказываясь поочередно то за гусеницами танка, то за мусорными баками.

Он остановился, когда понял, что окончательно обрубил концы.

Выла сирена, и по земле метались лучи прожекторов. С одной из вышек нервный пулеметчик садил очередь за очередью куда-то за сетку.

Мимо притаившегося Стаса пробежали несколько человек. Потом в том же направлении еще одна группа.

— Подтянулись, засранцы! Подполковник не потерпит опозданий! — прикрикнул старший.

Куда это они, заинтересовался Стас. Они инвентаризировал вооружение. Теперь он являлся владельцем карабина 5,56, разгрузки с пятью магазинами по 30 патронов к нему, двух пистолетов с запасными обоймами. Была еще снайперская винтовка, но куда с ней. Длинное дуло демаскировало, да и неудобно им ворочать. Пришлось оставить. С одного солдата удалось снять бронежилет с пристегнутой горловиной и паховой защитой. Правда, без титановых пластин.

Он сидел, скрючившись в узкой щели между секциями сборного модуля, и в таком же положении исчез, чтобы возникнуть в метрах двадцати дальше, по пути следования бегущих солдат. Такими «скачками» он двигался за ними до неприметного модуля, в котором он был уверен, располагалась столовая.

— Мы прибыли, — доложил старший по рации. — Понял, занимаем круговую оборону!

Да это штаб, с необыкновенной радостью понял Стас. Забегали, крысы, когда почуяли, как жареным запахло. Это тебе не беззащитных милиционеров танками давить.

Словно почуяв, что о них говорят, в стороне глухо заурчали моторы. Похоже, Леопарды. Мощная штука. Двигатель 1500 лошадиных сил. Вес 60 тонн. На него одного, пожалуй, многовато. И тонны бы хватило.

Он забыл, когда спал. Бок не болел, он онемел. Одновременно поднялась температура. К доктору бы сходить.

Дверь в «столовую» отворилась, выпуская какого-то чина.

— За неприкосновенность штаба головой отвечаете, — строго сказал он кому-то.

То, что доктор прописал, понял Стас.

— Господи, что за гребаная страна, — произнес Макбрайт, ему как раз принесли кофе с сахаром, а он его теперь не мог.

Так случилось, что это знаменательное выражение, которым Россию иноземные незваные гости награждали и до него, стали последними в его жизни.

Стас возник в проходе, ведущим к разложенным планшетам, вычленил начальствующую группу и быстрым шагом направился к ним. Вид у него был чрезвычайно деловой. В руках карабин.

— Генерал! — только успел произнести Келлер, когда, не доходя пары шагов до целой начальствующей группы, русский высадил в нее весь магазин.

Боже, кого он только не убил!

Первым конечно Макбрайта. Он так и отошел в мир иной с присущим ему брезгливым выражением лица. Начальника аналитической группы. Командира группы снайперов. От майора и выше.

Во все стороны только брызги полетели.

Келлер нырнул за металлическую подставку с монитором компьютера, крича в микрофон:

— Спецназ срочно в штаб!

Стас успел заменить магазин, когда спецназ ворвался в помещение. Стас ударил наискосок через весь зал, поразил нескольких операторов и рейнджеров, бегущих первыми, и тут автомат заело.

Келлер возблагодарил бога, что хоть раз американская техника подвела в нужный момент. Солдаты открыли шквальный огонь, уже не видно было ни черта в пороховом дыму, да и не только в пороховом, занялся сам модуль, изготовленный из легко воспламеняющихся материалов.

Стас нырнул за стол с планшетами. Келлер понял, что русский сидит спиной к нему, и достал пистолет, все это время остававшийся в кобуре. Выстрелить он не успел.

Спецназовцы выскочили в тесное пространство между планшетным столом, и как вставшая на хвост кобра перед ними вырос проклятый русский. В каждой руке по пистолету, из которых он уложил, по крайней мере, первых четверых солдат.

Когда кончились патроны, он швырнул их в наступавших, а первого набежавшего элементарно взял на бедро. Сержант перелетел через него и обрушился на компьютерный столик, который со всего маху въехал подполковнику в нос.

— Хватайте его, идиоты! У него патроны кончились! — закричал он, пытаясь закрыть открывшийся носовой раструб.

Но русский каким-то чудом вывернулся из кучи тел и перекатился через стол, что-то схватив с него. Келлер с ужасом увидел, что это айпот с записанной на него общей и подробной картой базы.

— Стреляйте, у него карта! — закричал он.

Стас сделал пару шагов по столам, в него попали, от бронежилета искры посыпались. Его сбило с ног, но он умудрился перевалить через мониторы и свалиться на соседний ряд.

Прикрываясь столами, он бежал не разгибаясь. Впереди был тупик, стена. Он выставил ключ и пожелал оказаться рядом с милым его сердцу афганским минаретом, но что-то не срослось. Свистели пули, лопались мониторы, и он не смог сосредоточиться. Его выбросило сразу за стеной на улице.

Было светло как днем, он был немедленно обнаружен. К тому же выскочил крайне неудачно, прямо под мчащийся танк, толкающий перед собой минные тралы. Он собирался закатать его в землю.

Он успел отскочить, упал. «Лео» резво разворачивался, это махина была способная при некоторых обстоятельствах догнать легковой автомобиль, а не только раненного измученного человека.

Стас дернулся из последних сил, выставляя ключ для перемещения, но тут «Леопард» наехал на его руку.

Стас решил, что все, хана. С такими ранами не выживают. Однако боли не было. Рука словно угодила в дыру в грохочущей тяге танка.

Танк продолжал двигаться, но рука и не думала утыкаться в препятствие, словно вдоль всей тяги железного монстра существовало обширное пустое пространство. «Лео» проскочил мимо, так и не нанеся Стасу никакого урона.

Странные несвойственные такой махине звуки вплелись в четкую как часы работу полуторатысячесильного мотора.

Обгоняя сам танк, с веселым звоном из его чрева посыпались траки. Гусеница, перерезанная в двух местах точно лазером, забилась под днище и заклинила ходовую.

«Лео» закрутило вокруг своей оси. Башня крутанулась, сшибая 132-милиммтровой гладкоствольной пушкой наставленные бочки. Автоматика дала сбой, либо наводчик, уже ничего не соображая, нажал на спуск, но орудие выстрелило, чего делать было уже нельзя, ствол был деформирован, и его разорвало, убив всех в радиусе нескольких десятков метров.

Но Стаса среди них не было. Он был уже далеко, в милом его сердцу Афганистане.

Не верь рыжим-2

В деревне под символическим названием «Идея», расположенной в 80 километрах от Алги, оставалось всего три жилых дома. У одного из них на кособокой черной от времени лавке сидел старик, одетый в овчинный полушубок и треух. Из-за непогоды (с утра моросил быстро растаявший снег) на ногах шерстяные носки и галоши. Носки дед носил, не снимая с лета. Запах был соответствующий грубой реальности.

Дед пребывал в полном одиночестве, когда на проселочной дороге, пришедшей из-за дождей и быстро таящих снегов в полную негодность, возникла кроткая и яростная, словно вспышка воронка. В центр лужи угодил гигантский плевок, через секунду все стихло. Можно было утверждать, что ничего и не было, если бы грязь не брызнула на лицо старика.

— Етю юху мать! — ругнулся дед, вытирая лицо рукавом зипуна.

— Здорово, отец!

Дед вздрогнул, оборачиваясь на голос. Рядом на лавке сидел Стас Бушуев, в камуфляже и разгрузке. В ножнах нож, в руках пистолет, который он быстро спрятал и ключ, напоминающий спартанский меч.

— А ты откель взялся?

— В гости приехал.

— Нашел время!

— Американцы в селе есть?

— Откуда же им быть?

Теперь ругнулся Стас. Прибыв на место, он в который раз подивился прыти американцев. Допустим, в первый раз засемафорил маяк контейнера. Но и во второй, на него сразу вышел «специалист», будто знал. В третий, когда его сходу зажали между модулями, а снайпер влепил пулю в лоб. Как будто знали.

Они знали!

Он разделся «до без трусов» и тщательно осмотрел одежду. На брюках обнаружилась крохотная клейкая таблетка. Надо же быть таким беспечным! Как его еще раньше не шлепнули!

— Бен! — осуждающе покачал головой Стас.

Так он попал в «Идею». Дед, сказавший, что не видел Бакстера в деревне, признался, что накануне рядом садился вертолет и сразу улетел.

Они забрали своего агента, понял Стас.

— Что нам ждать от этого психопата дальше, лейтенант? — поинтересовался Джош Келлер, после массовой гибели почти всего высшего офицерского состава базы EN5007 общее командование временно перешло к нему.

— У Стейси имеется подробная карта базы, так что с большой степенью вероятности можно предположить, что он проникнет в подземную тюрьму, — доложил Бен Бакстер.

На нем свежая форма со стального цвета лычкой лейтенанта.

— В нашем Гуантанамо 4 камеры с заключенными и еще столько же хозяйственных помещений. Плюс комната охраны. Коридор разделен железными дверями на сектора. Где он появится?

— Вы многого от меня ждете. Я знал его всего лишь пару дней, и даже для сотрудника ЦРУ это слишком малый срок, чтобы влезть человеку в мозг.

— Не надо было влезать ему в мозг, лейтенант. Достаточно было одной пули, а вы это дело просрали! Теперь он здесь и убил столько народу, включая генерала и четырех полковников, сколько мы не теряли за все время присутствия в России!

— У меня не было задачи его физически ликвидировать, сэр! Я должен напомнить, что свою задачу я выполнил, снабдил объект маячком. Он три раза выходил из портала на охраняемой территории, и все три раза аппретура слежения исправно функционировала.

— Вы хотите сказать, что это мы его просрали, лейтенант. Вам не кажется, что вы чересчур много на себя берете? Где ваша сраная команда афганских рейнджеров? Ее убил этот русский? Один? В Лэнгли над этим будут долго смеяться!

— Команда свою задачу выполнила, сэр. Груз был обнаружен и привезен, а дальше была ваша задача.

— И вы, конечно же, сообщите об этом в Вашингтон?

— Уже сообщил, сэр.

— ЦРУ всегда оперативно работало, когда требовалось прикрыть свой зад, — пробормотал Келлер. — Что сейчас прикажете нам делать? Где ждать этого урода? Где начальник аналитического отдела? Ах, да.

Он вспомнил, что того час назад отправили в армейский морг.

Вперед выступил новый сотрудник, представляясь.

— Исполняющий обязанности начальника группы аналитиков майор Роберт Коул, сэр!

— Отлично. Так где, Бобби, нам следует ждать следующей вылазки?

— По нашим расчетам это произойдет либо в хозпомещениях, либо сразу в одной из камер.

— Спасибо за исчерпывающую информацию, майор. Конкретнее вы, конечно, ничего сказать не сможете? — тот развел руками. — Что мы можем предпринять? Какие наши контрмеры?

— Если бы не дефицит времени, можно было установить камеры видеонаблюдения. Помещения можно было бы залить водой и при появлении объекта подать напряжение. Либо включить газ HR-01 нервно-паралитического действия.

— Идея с газом выглядит предпочтительнее. Распорядитесь, чтобы этим занялись, майор.

Коул, откозыряв, ушел.

— Мы не успеем, сэр, — возразил Бакстер.

— Что вы предлагаете?

— В каждое помещение распределить группы спецназа. При появлении объекта стрелять на поражение. Время чудес закончилось.

— Вот вы эти и займетесь. Садитесь в тюрьму и без головы русского не возвращайтесь.

Твой дом тюрьма, вспомнил Стас. Смех смехом, а они будут ждать его именно там. Он сам проявил свой интерес, спросив у «специалиста», где она находится. Американцы на своей шкуре прочувствовали, на что он способен, так что своей задачей они поставят, не дать ему развернуться. Способ один. Хлопнуть его. Они поняли, что машины им не достать, в последний раз он появлялся налегке. Стало быть, надо решать проблему. Сделать это окончательно, закрыть и забыть. Нашпиговать свинцом и послать в Вашингтон его труп. Впрочем, он чересчур высокого мнения о своей персоне. В Америке он никому не нужен, тем паче, в виде покойника. Прикопают на родной земле. Или в крематории сожгут, а пепел в унитаз спустят.

Ну что, будем посмотреть, как говаривал старшина Шустов, большой выдумщик по части боевого взаимодействия. Задачу усложняет присутствие пленных. Американцы щадить никого не будут. Если он появится, положат всех, только бы до него добраться. Значит, надо выбирать помещение, где будут только солдаты.

Изучив схему на айпоте, он такое место нашел. Раньше здесь хранили швабры и ведра. Крохотная киндейка 2на 3 метра. Сколько человек он могли сюда напихать? Не 10 же! Пару солдат точно подсадили. Желательно бы вырубить их без единого выстрела. У него возникла одна идея.

Он лег на песок и задействовал ключ.

В комнате находилось трое в полном боевом облачении, в шлемах, налокотниках и наколенниках. Когда на них дохнуло сквозняком, капрал задрал голову, но не увидел ничего подозрительного. Хотя был уверен, что за мгновение до этого над ним парила человеческая фигура. Но уверенность к делу не пришьешь.

Стас отсутствовал у минарета всего мгновение, возникнув все в той же лежачей позе. Встал, включил айпот. Узнал местоположение арсенала, вывел каталог, стал листать.

И вскоре нашел, что искал.

За время его отсутствия ничего не изменилось. Трое солдат сидели у стенки на полу, держа автоматы в боевом положении. Когда опять потянуло сквозняком, капрал снова задрал голову. И обмер. Над ними висела 50- килограммовая болванка с ручками, используемая спецназом для вышибания дверей и ласково называемая «малыш».

Увлекаемый силой тяжести, «малыш» рухнул на голову всем троим, но капрал успел отклониться, его задело скользом, и отключился он всего на пару секунд. За это время Стас успел поймать «малыша», не дав ему коснуться пола.

Очнувшийся капрал увидел кошмарный сон. Террорист в полном боевом облачении, не отличимый от его собственных солдат, целил ему в лицо из пистолета.

— Передай своим, что тебе надо выйти!

Капрал не стал строить из себя героя, включил рацию.

— Первый, у нас тут от духоты одному парню плохо стало. Разрешите выйти.

— Выход разрешаю.

Стас отключил капрала ударом пистолета под срез каски и вышел. И чуть с ходу не влип. Коридор пустовал, но под сводами висела наспех прикрепленная вебкамера.

Он торопливо опустил голову, пряча лицо, и в этот момент погас свет. Он нашаривал очки ПНВ, но на тех, кто его атаковал в темноте, ПНВ уже были надеты.

В спину ударила очередь, сшибла с ног, лишила дыхания даже сквозь бронежилет. При падении собственный автомат Стаса уткнулся в пол и выскользнул из-под мышки словно намыленный. «Калаш» бы себе такого никогда не позволил. А этот короткий обрубок его предал. Вернее, сработал на своих.

Не останавливаясь, Стас катнулся под ноги нападавшим. Того, с кем столкнулся первым, снес с ног словно кеглю. Новые выстрелы остановил возглас:

— Не стрелять! Своих заденем! Работаем «холодным»!

В голосе не мелькнуло ни йоты растерянности, только расчетливый профессионализм. На Стаса обрушились приклады, руку пронзила боль. Острые ножи у спецназа.

Не успевший надеть ПНВ, Стас юлой крутился на полу, нарываясь на все новые удары. Выхватил из-за пояса ключ, что тоже не укрылось от глаз командира спецназа.

— Блокируйте руку!

На руке повисло По-крайней мере трое, не давая выпрямить. Другие долбили по голове, не давая сосредоточиться. Спецназ получил подробные инструкции, и Стас подозревал от кого.

На полу ворочался ком из человеческих тел. На то, чтобы выскользнуть из ловушки, оставалась секунда-две, в противном случае сопротивление будет сломлено.

Стас выдернул руку, к ключу вытянулась чья-то пятерня. Он не стал жадничать, вложил туда ключ и тут же вцепился.

— Я держу его! — крикнул.

Темнота сыграла на его стороне, и объект атаки сменился. Стас почувствовал легкость, с него соскользнули тела, вцепились в коллегу, который закричал, пытаясь привлечь внимание к ошибке, но спецназ ориентировался исключительно на ключ. У кого ключ, тот и террорист.

На разбирательство ушло секунды 2–3, Стасу хватило, чтобы спустить со шлема ПНВ на глаза. Он вынул пистолет из кобуры и в мгновение ока расстрелял обойму. Бил под срез шлема, в шею, в руки и ноги.

— Прекратить огонь! Свет! — командир быстро пришел в себя.

Зажегшийся свет был ослепительным, все оказались в одинаковом положении. Бен Бакстер стоял чуть в стороне, осуществляя общее руководство. Стас схватил ключ у убитого, выставил вперед и полетел. Бен выстрелил, но не попал. Стас подхватил его, устремляясь прямиком в стену.

Раздался удар.

Устремившиеся в погоню, солдаты застыли, глядя на торчащие из стены ноги и половину туловища командира. Потом они свалились вниз.

18

Бесконечная ночь

Руки были изрезаны ножами, а правая рука еще и проколота. Но прежде чем заняться собой Стас прикопал половину туловища Бена Бакстера. Талантливый был стервец, несмотря на молодость. Как говаривал незабвенный старшина Шустов: «Новое поколение всегда лучше старого. У молодняка дыхалка крепче».

Обработав и залепив раны пластырем, Стас позволил себе отдохнуть. Светало. Насколько бы бесконечной не казалась ночь, она заканчивалась. Привалившись спиной к канистре, Стас глядел на возвышающуюся рядом кучу железа, позаимствованную им из арсенала базы EN5007. Автоматы, пулеметы, гранатометы. Они ему сейчас не понадобятся.

Американцы учатся на своих ошибках. Как впрочем, он на своих. И взаимно они действуют все жестче, злее, бескомпромиснее. Пока не сойдутся в последнем бою, когда один из соперников будет повержен.

Теперь они возьмутся за самое слабое его звено. За его дочь. Они будут прикрываться ею как щитом, рассчитывая, что таким образом смогут диктовать ему любые условия.

Самое неприятное, что все это правда.

Должен быть какой-то выход!

Он потер растревоженный бок. Боль все время жила там, ноющая, ни на что не рассчитывающая. Огляделся. Унылые пески, серые в утреннем сумраке. Осколок черного минарета. Покосившаяся, засыпанная песком башня. Безлюдье. И он один против базы EN5007. Хотя почему один?

— Нет, только не это, — прошептал он сам себе, глядя вдаль, на темнеющие склоны Ниджрау.

— Твой отец очень нехороший человек, — заявил Джош Келлер Светлане Бушуевой, когда ее привели в выбранное помещение.

Им оказалась бывшая камера для казни, а девочку без затей усадили на электрический стул. Вокруг стоял взвод спецназа в полном боевом. Кресло было многократно изгажено казненными, но тщательно вытерто. На подлокотниках и ножках имелись ремни для привязывания, чтобы приговоренные во время процедуры не соскользнули, вызвав электрическую дугу в 1000 вольт.

Но приковывать девочку подполковник не стал. Подросток все-таки. Хватило пары наручников, чтобы приковать ее к железному чудовищу.

Девочка сидела и устало смотрела на Келлера. Тот пытался вспомнить, что ей кололи в последнее время. Какая разница? Лишь бы смогла произнести, чтобы он сдался.

— Будешь делать и говорить, что я скажу, я тебя отпущу! — пообещал Келлер.

На самом деле у него был приказ накачать девчонку транквилизаторами и тайно вывести в Вашингтон. Кто-то в Ленгли решил, что способности отца могли передаться по наследству.

— А папа? — прошептала девчонка.

— Мы гарантируем ему жизнь, — обещать прерогатива военных.

На самом деле он проживет ровно столько, пока его мозги для изучения не разрежут на полоски толщиной в 10 микрон.

Группе техподдержки удалось выяснить, что каждое появление русского сопровождается флюктуациями магнитного поля. Они настроили имеющуюся аппаратуру и теперь могли предсказывать появление феномена. Основным недостатком проекта являлся чересчур малый интервал времени.

Руководитель группы майор Коул поднял руку, призывая к себе внимание:

— Возросла интенсивность магнитуды. Ориентировочно готовность 30 секунд.

— Всем внимание! — скомандовал Келлер, доставая пистолет.

Спецназ ощетинился стволами, перекрывая сектора обстрела. Момент триумфа Келлера наступал. Я отправлю его голову, заспиртованную в колбе, мечтал он.

В помещении возник озоновый ветерок. Затхлость плохо вентилируемого воздуха пробил поток свежести.

Одновременно с неяркой вспышкой появился Стас. Невооруженный, без бронежилета, на боку старая заскорузлая повязка. И самое неестественное, на что Келлер сразу обратил внимание. Во рту прикуренная сигарета.

Спецназ на ходу перестроился, перенацеливаясь. Защелкали затворы.

— Не стрелять! — закричал Келлер.

Все замерло.

Стас без эмоций смотрел на направленные на него стволы.

— Не делай глупостей, и никто не пострадает! — крикнул Келлер.

Открылась дверь, впуская еще взвод спецназа. Действуя чрезвычайно грамотно, они зашли сбоку и сзади, не перекрывая сектор обстрела первому взводу.

Стас отшагнул от них вперед, и тотчас Келлер, заблаговременно занявший позицию рядом со Светланой, приставил девочке пистолет к голове.

— Не делай этого! Еще шаг и я стреляю!

Стас остановился. Огляделся. Временами казалось, что он не понимает, как он здесь оказался и что здесь делает.

— Отбрось ключ в сторону!

Стас вытащил из-за ремня ключ, больше напоминающий меч, и с тем же непроницаемым лицом бросил на пол.

— Откинь его ногой!

Он безропотно выполнил команду.

— Ключ мне! — приказал подполковник.

Один из солдат, протиснувшись сквозь оцепление, принес его. Ключ весил больше, чем казалось. Эфес удобно лег в руку.

Поздравляю, полковник, сказал себе Келлер. Повышение за ключ от портала ему гарантировал лично генерал Ховард.

— Вытянуть руки и лечь на пол! — крикнул Келлер. — Повторять не буду!

И с хрустом отвел боек. Если сейчас русский подчиниться, то можно считать операцию законченной. Куда он денется без оружия, без ключа!

Он теперь обычный, прозрел Келлер. Его можно убить, можно препарировать как лягушку. Вернулась обычная логика вещей. Кошмар закончился. Теперь солдат НАТО самая сильная и неуязвимая боевая единица в России. С этого урода спросится за каждого убитого им рядового, не говоря уже о высшем командном составе базы EN5007.

— Света, с тобой все в порядке? — хрипло, словно разучился говорить, спросил Стас.

— С ней все в порядке! — ответил за нее Келлер.

— Пусть она сама ответит.

Подполковник заглянул ей в глаза.

— Скажи отцу, что все нормально, и чтобы он не глупил и выполнял все команды беспрекословно! Я повторяю! Беспрекословно! Иначе мы будем вынуждены стрелять, и твой отец умрет.

— Нормально, — проговорила она.

Голос неживой, без интонаций, напоминающий этим голос отца. Не телепаты ли они, обеспокоился Келлер.

— Я хочу сказать, — начал Стас. — Благодарю командование вашей базы и лично Джоша Келлера за гуманное отношение к моей дочери.

— Не стоит благодарности, Стейси. Мы выполняли свой долг. А сейчас, пожалуйста, ляг на пол и вытяни руки.

Стас так резко поднял руку, что лишь чудом не был застрелен чересчур ретиво выполняющим свои обязанности спецназом. Келлер тоже отвлекся, а когда увидел засунутую в карман вторую руку, было уже поздно. Понимание, что жест был отвлекающим, тоже пришло позднее. Но не граната же у него там.

Что может поместиться в карман? Пистолет? Взрывчатка? Нет, дочерью он рисковать не будет.

Это действительно оказалось не оружие. Кошка! Вернее, котенок. Худой, с лысой синюшной кожей. Стас прижал его к себе, погладил.

— Стейси, что за шутки? Брось кошку и выполни команду! Иначе мы будем вынуждены…

— Да, конечно, — безропотно согласился Стас и спустил плаксу на пол.

Долгую минуту плакса сидела неподвижно, поглядывая по сторонам и выбирая. Потом, оправдывая свое название, она испустила тягучий полувздох-полуплач, от которого на душе сделалось невыносимо тоскливо.

У спецназа зафонили микрофоны. Кто-то тщетно затряс головой.

— Уберите кто-нибудь кота! — крикнул Келлер.

Лучше бы он этого не делал. Плакса дернулась как от удара, встала, неуверенно, пошатываясь, и двинулась на голос.

— Остановите его! — отчего-то с напряжением проговорил Келлер.

Оказавшийся первым на пути плаксы солдат пихнул кота ногой. Песочного цвета ботинок сделался красным, когда отлетел вместе с ногой. Все как зачарованные смотрели, как раненный прыгает на уцелевшей ноге, обильно заливая пол из обрубка.

— Стреляйте!

Выполнить команду сразу не удалось. Плакса как раз выедал лицо второй своей жертве. Остальные опомнились и стали поливать ее свинцом прямо на жертве. Учитывая, что солдат еще стоял на ногах, то он получил столько, что хватило бы десятерым.

Ударной силой недоброй сотни пуль несчастного опрокинуло навзничь, плакса кувыркнулась через голову и сразу оказалась в гуще первого взвода. Тут уж она порезвилась. Кровь ударила до потолка. Некоторые стояли с уже выеденными внутренностями, когда другие ничего не соображая от ужаса, открыли огонь по своим.

По тактико-техническим расчетам взвод спецназа должен был продержаться гораздо дольше, но плаксе хватило всего нескольких секунд, чтобы покончить с ним. На полу возвышалась гора конвульсирующих дымящихся от крови тел. Оттуда выглянула хитрая мордочка плаксы. Она облизнулась и плотоядно уставилась на второй взвод.

Келлер слишком хорошо понимал, что сейчас произойдет, но остановить взвод уже не мог. Спецназовцы открыли ураганный огонь и уничтожили бы тварь, если бы она была обычной, и ее можно было уничтожить.

Пули сбивали плаксу с ног, она каталась по всей камере. Гильзы дождем ливанули на пол. Тело плаксы деформировалось, мялось, но крови не было. Тварь не оставляла попыток подняться на лапы.

Келлер понял, что это конец, и он живет ровно столько, сколько понадобится плаксе, чтобы расправиться со вторым взводом. Судя по первому, много времени это не займет.

Пропади все пропадом, решил он. Он поднял ключ, направляя его на дверь. Он видел, как перемещался русский и теперь тупо обезьянничал.

Ноги его оторвались от пола, он взмыл в воздух и понесся к двери. Из груди вырвался торжествующий крик, сразу оборвавшийся, когда Стас выбил у него ключ из рук, и американец на всем ходу врезался в стену.

Вокруг стояла несусветная пальба, крики и стоны. Некоторое время он потратил, чтобы отыскать оброненный ключ в этом аду.

Когда он поднялся с ключом в руках, наступила тишина. Он оглянулся и пережил одну из самых страшных минут в своей жизни. Плакса кралась к его дочери. Та не двигалась, лишь смотрела на приближающуюся тварь. Да и не смогла бы она убежать, рука оставалась прикованной к креслу.

Если бы не способность ключа мгновенно переносить предметы, дочь бы он потерял. Два движения слились в одно. Он указал ключом между плаксой и дочкой и сразу оказался там.

Плакса замерла и зашипела, прикидываясь обычной кошкой. Она сделала попытку обойти неожиданную преграду с боков, но каждый раз на ее пути оказывался Стас с ключом, острие которого было направлено точно в голову твари. Некоторое время они бодались, словно матадор с быком. Потом плаксе это надоело, и она прыгнула.

Стас только этого и ждал. Решив «пригласить» плаксу в гости на базу, он ломал голову над тем, как потом избавиться от монстра. Решение проблемы он выбрал насколько рискованным, настолько верным.

Когда плакса повисла на ключе, тотчас полыхнул, открываясь, портал. На этот раз он привел в Плачущее ущелье, стены которого усеяли собраты хищника. Стас энергично махнул ключом, стряхивая плаксу к ее родичам, пока те не вздумали вылезть сами.

Тварь с визгом метнулась в разрез портала, после чего тот гулко схлопнулся, и установилась тишина. На этот раз окончательная.

Стас поспешил к дочери. Два взмаха ключа, рассекшего путы, и отец и дочь воссоединились. Некоторое время он не существовал, прижимая к себе родное существо, когда вновь обрел способность реагировать на реальность, направил пистолет назад.

— Не стреляйте! Я ученый! — раздалось в ответ.

Неведомо какими путями уцелевший, к ним подошел начальник аналитической группы майор Коул.

— Сэр, а там, в окне тоже были подобные твари? Их там тысячи! Если они прорвутся, это будет Армагеддон!

Стас просек, что ученый может быть полезен.

— Майор, вы хотите спасти своих людей? Похоже, из старших офицеров вы уцелели один. У вас есть связь с остальными? Прикажите освободить арестованных и срочно покинуть базу, иначе я выпущу плакс.

— У подполковника было переговорное устройство.

Коул освободил фурнитуру и вышел на связь.

— Всем внимание! Говорит майор Коул. Принимаю командование базы на себя. Приказываю освободить пленных и немедленно покинуть территорию базы!

Ему естественно не поверили.

— Майор, вы с ума сошли! Где господин подполковник?

— Джош Келлер убит! Убиты все старшие офицеры! Согласно инструкции полномочия командования переходят к старшему по званию. Я начальник аналитического отдела майор Роберт Коул. А как твое имя, сынок?

— Старший уорент-офицер 3-го класса Родригес!

— Выводите людей, Родригес! И оповестите всех!

— Есть, сэр!

Коул отключил микрофон, снял фурнитуру и заметил:

— То, что здесь случилось, это какой-то кошмар. Мне бы никто не поверил, если бы это не снималось.

— Вы хотите сказать, что все это снималось?!

— По приказу господина подполковника.

Коул указал на вебкамеры в углах камеры.

— И Проклятое ущелье засняли? Ну, этих кисок!

— Засняли, но изображение может быть некачественное.

— Да и плевать. Главное, чтобы было. У вас на базе должен быть Интернет.

Победа

Президент Соединенных Штатов Америки кореец по происхождению Пек Чжи Хун посмотрел на госсекретаря через щелочки глаз.

— Это не может быть фальсификацией?

— Произошедшее подтверждают выжившие с эвакуированной базы EN5007.

— Как велики наши потери?

— Практически весь командный состав. 86 солдат рядового состава.

— Вы с ума сошли? И все это сделали эти пресловутые плаксы?

— Русские грозятся запустить их на территорию Америки.

— Это я уже слышал и видел. Технически это возможно?

— Русские ссылаются на свидетельства начальника аналитического отдела базы EN5007.

— И это я уже слышал! — раздраженно проговорил Пек Чжи Хун. — Но мы не можем принимать решения исходя из роликов на Интернет сайтах!

— Террористы дали нам час на принятие решения.

— Мы великая страна и не пойдем на условия террористов ни на каких условиях!

— Они грозились запустить плакс непосредственно в Белый дом.

— Технически это возможно? Где директор ЦРУ?

— Я разговаривал с ним. Конкретно он ничего не сказал, но мне показалось, что он знает больше, чем говорит. Вам бы самим переговорить с ним, сэр.

— Вы уже друг с другом не можете договориться! Хорошо, найдите мне его.

Он дал указание пресс-секретарю, и уже через минуту тот сообщил, что директор ЦРУ на связи. Президент взял трубку и сказал:

— Крис, время поджимает, так что забудем принятую на моей историческую родине велеречивость и перейдем сразу к делу. Скажите мне лишь одно. Возможно ли переместить плакс сразу в Белый дом?

Он помрачнел, выслушал ответ и положил трубку осторожно, словно фарфоровую.

— Оформляйте приказ на вывод миротворцев из России. Мы уходим.

На опустевшей территории базы EN5007 шел снег, постепенно засыпая пустые бочки, разбросанные бумаги, разбитые ящики. Впервые за мягкую зиму он не таял, погребая под собой следы панического бегства миротворцев.

Стас со Светой шли по белоснежному покрывалу, оставляла быстро заметаемые цепочки следов. На девочке был полушубок на пару-тройку размеров больше требуемого.

В распахнутых дверях бывшей тюрьмы спиной к ним сидел человек в одной рубахе и курил. Стас оставил девочку и подошел.

— Шипилин! Ранен?

Тот повернул к нему осунувшееся лицо.

— Цел. Говорили, что ты в Афган уехал. Ты тоже здесь сидел? Что-то я тебя не видел. Наверное, в другой камере.

— Можно сказать и так.

— А ты чего здесь?

— Одного чела американского на стул подсадил.

Он устало кивнул на черный зев, уходящий в подземную тюрьму. Стас не стал акцентировать внимание, какой он имеет в виду стул. Чел видать заслужил эту высокую награду.

Он уселся рядом с ним, и они дружно задымили, пуская дым меж крупными невесомыми снежинками.

Примечания

1

В американской армии на погоне подполковника лилия серебряного цвета.

Content

Дино Динаев
Учитель афганского

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Примечания