Станислав Пономарев

Стрелы Перуна

Они стоят надежно и сурово.

С доспехов льется ржавая роса...

Какое им сказать святое слово?

Как им взглянуть в запавшие глаза?

Ты видишь, даже павшие в безвестье

Опять, опять в руках сжимают меч,

Они готовы вновь к высокой чести:

Иль выстоять, иль снова в землю лечь...

Петр   Проскурин

О романе С. Пономарева «Стрелы Перуна»

Книга С. Пономарева «Стрелы Перуна» — вторая часть задуманной автором исторической трилогии, посвященной Киевской Руси середины X века, когда во главе древнерусского государства стоял великий князь Святослав Игоревич. Первая книга трилогии — роман «Гроза над Русью» — впервые увидела свет в 1986 году.

Оба повествования базируются на глубоком знании автором литературы и источников, относящихся к названному периоду. С. Пономареву удалось показать сложную картину роста и усиления раннефеодального государства — Киевской Руси.

Изучение и популяризация истории Русского государства, его дипломатии и военных столкновений со степными кочевниками — хазарами и печенегами, с могущественной Византией, играет не только познавательную роль, но и служит воспитанию молодого поколения в духе любви к Родине, уважения к славным традициям и подвигам наших предков.

В IX веке — более тысячи лет назад — в Восточной Европе сложилось огромное и исторически значимое государство — Киевская Русь, воспетая в былинах, сагах, песнях. Сквозь десять веков пронес русский народ память о героических делах своих предков. О Руси того времени писали наши историки-летописцы, арабские и персидские географы, армянские и византийские хронисты. Русская земля раскинулась от просторных Причерноморских степей до Балтики и таежных лесов Заволжья на севере. К. Маркс справедливо сравнивал Киевскую Русь с крупнейшим государством средневекового Запада — с империей Карла Великого.

Действие романа «Стрелы Перуна» разворачивается в середине 60-х годов X века. К тому времени в результате перемещения кочевых племен прямая сухопутная дорога в восточные земли, с которыми Русь вела обширную торговлю, была закрыта мощным полукольцом степняков. От Среднего Дуная до Нижней Волги расположились кочевья мадьяров, тюрко-болгар, печенегов, хазар, кипчаков, гузов.

Обширную территорию от Закавказья на юге и до реки Камы на севере, от Днепра на западе и до Закаспийских степей на востоке занимал разноплеменный Хазарский каганат. По своему характеру каганат был полуоседлым государством с развитым феодальным строем, где наряду с феодальной зависимостью существовало рабство. В течение семи месяцев в году хазары кочевали, столица же их Итиль, как подчеркивал верховный правитель каган Иосиф, являлась «местопребыванием во дни зимы».

Хазарский каганат держал в своих руках устья всех русских рек: столица каганата располагалась на Нижней Волге; в среднем течении Дона стояли города-крепости Саркел и Саманкаракор; на берегу Азовского моря — Сакмерц (Керчь) и Таматарха-Матрега (Тамань). Имея в руках все выходы из Восточной Европы на восток, взимая за провоз товаров высокие пошлины, вероломно грабя русские торговые караваны, собирая дань с покоренных народов, совершая набеги на соседей, Хазарский каганат являлся паразитарным государством. Он был барьером, преграждавшим Руси путь на восток, враждебной силой, пытавшейся приостановить процесс объединения славянских племен под властью Киева, затормозить рост русской государственности и отрезать Русь от Волги, Дона, Кавказа и Черного моря.

Стремительный удар по Хазарскому каганату был нанесен Русью в 964—966 годах, когда поход князя Святослава Игоревича положил конец существованию этого враждебного многим народам и племенам Восточной Европы государства. Святослав разгромил хазар, буртасов, ясов и касогов, захватил их города, в том числе Итиль, Саркел, Саманкаракор и крепости по берегам Азовского моря. Итиль уже не оправился от сокрушительного разгрома, Саркел стал русской крепостью Белой Вежей, Таматарха-Матрега — центром сначала русской колонии у берегов Таврии, а потом — столицей удельного Тмутараканского княжества.

В совокупности походы Святослава 964—966 годов представляли собой, по образному выражению академика Б. А. Рыбакова, «...как бы единый сабельный удар, прочертивший на карте Европы широкий полукруг от Среднего Заволжья до Каспия и далее по Северному Кавказу и Причерноморью до балканских земель Византии».

В результате походов была побеждена Волжская Булгария, полностью разгромлен Хазарский каганат, ослаблена и напугана Византия. Преграды, запиравшие торговые пути Руси, были разрушены. Русь получила возможность вести широкую торговлю с Востоком. А русские дружины, пройдя от Оки до Кавказа и от Волги до Адрианополя, вписали яркую страницу в историю великого русского народа. Следует помнить, что земли на берегах Азовского моря, ставшие русскими в результате походов Святослава и потерянные в начале XII века во времена феодальной раздробленности, Россия смогла вернуть себе только в XVIII веке при Екатерине II.

В романе С. Пономарева «Стрелы Перуна» показал первый этап осуществления планов Святослава Игоревича — походы в Волжскую Булгарию и Хазарский каганат. Автор удачно рисует подготовку похода, дипломатические переговоры Руси с кочевыми племена, и хазар, печенегов и гузов. Цель переговоров — привлечь на свою сторону противников Хазарского каганата. Дипломатический талант Святослава раскрывается в переговорах с патрикием Михаилом — послом Византии, которая пыталась извлечь свои выгоды из войны Руси с Хазарией.

Вполне реально, что печенежские племена, кочевавшие между основной территорией Хазарии и Крымом, участвовали в походе Святослава. Озлобленные на хазар из-за постоянных военных стычек с ними, печенеги были рады воспользоваться могущественным союзником для освобождения от сильного соседа.

Убедительно нарисованы переговоры печенежских бек-ханов с Византией и контрмеры, предпринятые здесь Русью. Известно, что деятельность византийских дипломатов особенно активизировалась во времена княжения Святослава Игоревича. Константинополь всеми средствами старался влиять на политику печенегов по отношению к Киеву с целью оттеснить Русь от черноморских берегов.

Достоверно описывает автор быт, нравы и обычаи наших предков, с теплотой и любовью, в «былинном духе» рисует русских богатырей — гридей, простых дружинников и смердов, — готовых идти на подвиги и самопожертвование во имя Русской земли.

Ярко и убедительно написан образ князя Святослава Игоревича — полководца и государственного деятеля, горячо заинтересованного в возвышении Руси и укреплении ее международного положения.

Исторически правдиво изображены близкие, друзья и недруги Святослава: его мать — княгиня Ольга, воеводы Асмуд, Свенельд, Добрыня, возлюбленная князя Малуша, император Византии Никифор II Фока, его жена Феофано, будущий император Иоанн Цимисхий, царевич Василий. Так же убедительны образы героев, созданных авторским воображением. Это — Летко Волчий Хвост и его коварная возлюбленная Альбида, смерды Кудим Пужала и Бортя, целительница бабка Рубаниха, воеводы Рудомир и Слуд, кочевые властители Харук-хан, Джурус-хан, каган-беки Асмид, печенежские военачальники...

Густая населенность повествовательной ткани действующими лицами, постоянная смена мест действий и ситуаций придает роману С. Пономарева динамичность, вводит читателя в многообразный мир истории, позволяет понять сложность исторического процесса становления и развития молодого государства — Киевской Руси.

В. Вахромеев, кандидат исторических наук.

1. По слову Великого князя Киевского

Глава первая

Тайный совет

— Уймитесь, братие! — Святослав грохнул кулаком по дубовой столешнице. — Приспело время думу думать со князем козарским Фарузом. Мудрый глас советников моих желаю слышать... Все ли здесь?

— Все, окромя торчинов, — отозвался в наступившей тишине воевода Добрыня.

— Сказывай, князь Фаруз. — Святослав сел во главе стола.

Хазарский хан встал, поклонился всем:

— На золотой трон кагана-беки великой Хазарии сел Асмид-эльтебер[1].

— Убийца Урака?! — удивился Свенельд, варяг на русской службе, полководец, один из ближайших советников великого князя Киевского.

— Да! — Фаруз-Капад-эльтебер криво усмехнулся. — Но власть Асмид-хана непрочна. Хоть он и оправдался перед лицом великого кагана Шад-Хазара На-ран-Итиля, богатуры не верят вероломному. У него нет такой славы бека[2], какая витала над каганом-беки Ураком...

— И коей озарен ты, славный Фаруз-тархан[3]! — громко заметил Святослав.

Фаруз-Капад-эльтебер на мгновение смутился, благодарно глянул на великого князя Киевского и продолжил:

— Асмид набирает новое войско ал-арсиев[4] вместо погибшего в Урусии два года назад. Как донесли мне друзья, сейчас у кагана-беки уже около шести тысяч всадников. К весне у него тумен будет. Купцы дали ему золота на оружие и коней. Но не все хотят помогать Асмиду. Язычники Хазарии, а их на земле великого кагана больше, чем людей других вер, злы на Асмида, потому что он ведет себя как завоеватель в собственной стране. Кара-хазары[5] обнищали, гибнут с голоду и бегут в другие земли...

— Это верно, — подал голос воевода города Киева Ядрей. — Этой зимой множество семей козарских пришли селиться на Русскую землю. Только в моей отчине два ста юрт осели, а...

Святослав строго глянул на воеводу. Тот поперхнулся на полуслове, покраснел и замолчал. Князь просил Фаруз-Капад-хана продолжать.

— Эльтеберам тоже сейчас не сладко на Хазарской земле: Асмиду много коней для войска надо, а платить за них нечем. Каган-беки все в долг берет, ха! Многие эльтеберы-язычники, христиане и даже мусульмане со всеми своими родами откочевали ко мне в Аланию. А это значит, я сейчас могу посадить на коней боле тридцати тысяч богатуров. Две луны тому у меня был посол от эмира бухарского Мансура ибн Нуха — богатый купец Хад...

Святослав нахмурил брови и прижал палец к губам. Хазарский хан сразу замолчал.

— Любо! — воскликнул проницательный, но как бы ничего не заметивший Добрыня. — Любо! Яз мыслю, княже, пора настала подмогнуть хороброму хану Фарузу стол хакан-бека занять!

— Верно!

— Так сие!

— Время к тому пришло! — поддержали воеводу ближние советники великого князя Киевского Свенельд, Ядрей и Слуд.

Широкоплечий и грузный Претич, уперев могучий кулак в щеку, смотрел в окно холодными голубыми глазами и молчал, словно все, что происходило здесь, его не касалось. Молчал, хмурясь, и Святослав.

— Нет! — Фаруз-Капад-эльтебер пристукнул ладонью по столу. — Каган-беки Асмид одним взмахом сабли может поднять на войну шесть туменов[6], не считая ал-арсиев. За ним пойдут буртасы, булгары, саксины и баяндеры...

— Ну и что? — прервал его Свенельд. — Разметем по степи, ако полову. Урак поболее воев на Русь привел, да...

— Ты прав, великий бек Свенельд, — улыбнулся Фаруз-Капад. — Ты прав еще и потому, что кагана-беки Асмида не поддержат аланы, мои подданные. Но посоветуй, как мне быть? Если я вместе с вами пойду на Итиль-кел[7] и мы разгромим войско Асмида, Хазария не примет меня и даже сторонники отвернутся. Все скажут: «Фаруз-Капад-хан врага привел в наши степи, значит он сам враг хазар!»

— Да-а... — Свенельд в смущении потер переносицу. — Тут мыслить да мыслить надобно.

— А мы по-иному сотворим, — вмешался Святослав... — Святич! — позвал он сотского охранных гридей. — Покличь-ка торчинов сюда!

Саженного роста богатырь исчез за дощатой дверью.

Фаруз-Капад-эльтебер сел. Русские военачальники молчали, погруженные каждый в свои мысли. Тархан хазарский смотрел на них жгуче-черными глазами; матово-белое сухое лицо его, обрамленное темной ухоженной бородкой, побледнело и казалось неживым...

Великие дела творились нынче в этом неказистом теремке, утонувшем в непролазных снегах посредине глухого, буреломного бора. Все здесь присутствующие добирались до княжеского охотничьего стана по два-три человека, чтобы не привлечь постороннего взора. Крепкая стража перекрыла каждую тропинку сюда, кудесники Перуновы отводили вражий глаз наговорами. Не зря сторожились руссы: в тридцати верстах отсюда, в Киеве, сидело посольство императора Священной Римской империи Оттона Первого. Епископ Ингвальд ждал Святослава, чтобы дары богатые поднести, а заодно и разведать о намерениях беспокойного властителя Русии. Шныряли по Киеву лазутчики иных земель. Все ждали с тревогой, в какую сторону устремит свой меч грозный воитель Севера... И более всего об этом хотели бы знать правители Хазарии и Византии. Очень хотели...

— Князья Булат-хан и Пчак-батыр! — возвестил от двери раскатистый бас Святича.

Военачальники вздрогнули, внезапно очнувшись от глубоких дум своих, обернулись. На свет ступили два человека в коротких архалуках[8] из грубовыделанной шерстяной ткани. Быстрые раскосые глаза кочевников зыркнули по лицам в горнице. Торки сняли лисьи малахаи и склонили бритые спереди и с тремя косицами на затылке круглые головы. Святослав жестом пригласил новых гостей к столу.

Степняки жадными руками потянулись к пузатым кувшинам с медовухой. Свенельд грозой своего сурового голоса остановил их:

— Повремените!

— Вы гости Руси, великие богатыри Торческой земли! — построжел и князь. — Всем, што имею яз, одарю щедро... А ныне слово мое не для хмельных голов! Дело войны и мира! Испытание огнем и кровию грядет на нас! Русь не желает их! Но, высекая огнь кресалом козарской сабли, хакан-бек Асмид норовит испить крови-руды соседей своих! Слушайте и внимайте, братие-дружина и сторонники Руси Святой!

— О-о! Велик каган Святосляб! Уши бохадуров[9] открыты для слов мудрейшего! — воскликнули торки и сложили руки на животах.

— Добро! — Князь поднял ладонь. — Речь моя такова... Яз нынче же пошлю гонца мира делить[10] с коза-рами. Хакан-бек на мир со мной не пойдет, сие мне ведомо. ..

— Не пойдет, — подтвердил Фаруз-Капад-эльтебер. — Каган-беки Асмид похваляется раздавить Урусию.

— Но посла он примет?

— Посла пустит. И купцов твоих пустит в Итиль-кел и другие города Хазарии. Без урусских товаров скудеет торговля, пустеет казна великого кагана, ибо в немирное время нет хода через Урусию в степи западным купцам. Каган-беки Асмид и многие эльтеберы злы на тебя, каган Святосляб...

— А потому на мир со мной хакан-бек не пойдет, — сухо заметил Святослав, — ибо неймется ему и князьям степным посчитаться со мной за срам, кой яз учинил им под стенами Киева и у Чернигов-града два лета тому. А коль на мир Козария не пойдет, яз устремлю дружины свои в битву!.. Тебя, князь Фаруз, хакан-бек тож под стяг свой призовет. Так ты не противься, иди...

— Но ведь тогда я должен вступить в битву с тобой, каган урусов! Иначе меня назовут...

— Не торопись, Фаруз-хан! Не спеши! И здесь решать не торопись и... к битве не поспешай. Ежели ты на два-три дня припозднишься, яз войско хаканово разгромлю... А ты на Итиль-град пойдешь с воями своими, как бы для защиты стольна града козарского...

— Ты мудр, как змея, каган Святосляб! Я все понял...

— То-то. А чтобы Асмид-хан на меня все войско свое не двинул, торчины вторгнутся в козарские пределы и осадят Итиль-град!

— Велик каган Урусии Святосляб! — воскликнули торки, узкие глаза их на скуластых безбородых лицах превратились в щелки, а рты ощерились в хищном оскале. — Мы отомстим собаке Асмиду за прошлогодний набег. А ты, Фаруз-Капад-бохадур, не беспокойся: мы сразу же уйдем, как только увидим твой бунчук.

Тархан хазарский глянул на них отнюдь не дружески, потом повернулся к Святославу:

— Хорошо, пусть будет так! Но не нападут ли на мои владения хурсониты, пока я буду добывать трон кагана-беки? Румы давно зарятся на наш благодатный край.

— Греков не страшись, — твердо сказал великий князь Киевский. — Херсонес-град сам будет отбиваться от пече... Кто там?! — вдруг резко обернулся он и указал рукой на колыхнувшуюся штору за просторной печью; лицо Святослава мгновенно стало каменно-неподвижным, только желваки гуляли в скулах.

Святич ринулся от двери в угол, смахнул ткань, ахнул удивленно и выволок за воротник под зловещие взоры военачальников хилого человечка в черном одеянии.

— Черноризец! — отшатнулся Свенельд.

— Гре-ек! — распахнул рот Добрыня.

— Служитель Креста! — Святослав грохнул кулаком по столу. — Доглядчик ромейский... Взять! Расползлись, ако тараканы, по Руси Светлой. Волю почуяли послаблением матушки моей, княгини Ольги. Лезут во все щели глаза и уши Царьграда...

— Пощади, архонт[11] Сфендослав! — взвыл бродячий монах. — Жи-и-ить хочу-у! Никто слова от меня не услышит, клянусь именем Христа Спасителя!

— Жи-ить? — зловеще-спокойно спросил Святослав. — Ты пришел жизни многих тысяч людей воровать и наши заодно, а о своей никчемной жизни печешься. Слишком много проведал ты тайного. Слишком! — Князь сверкнул голубым огнем взора на вбежавших гридей. — Сведите-ка его, друзи, на потраву зверю лесному! Пускай волкам поведает тайны наши! — И пошутил мрачно: — Волк хоть и лют зверь, да наш, русский. И инородному бирюку ни в жисть ничего не скажет. Исполните волю мою без промедления!

Богатыри грубо схватили обмершего от ужаса монаха. Святич могучим пинком помог соглядатаю вылететь за дверь. И вдруг снова прорвался вопль, но уже издалека:

— О-о-а-а! Великий император россов! Поща-а-а...

Глава вторая

Гонцы в Диком Поле

Мороз обжигал. Казалось, затуманенный искристый воздух можно было взять горстью, настолько он был густ. Даже сквозь овчинный полушубок кольчуга холодила спину и грудь: не спасал от озноба и толстый войлочный плащ. Летко поежился. Огляделся. Рядом с его иноходцем вразномет скакали кони. Все они от инея на боках казались одинакового мышистого цвета. В седлах, кто подавшись вперед, кто откинувшись, сидели два десятка вооруженных всадников. Рядом с Леткой, сгорбившись, ехал Харук-хан.

Русс заглянул в лицо старого хазарина: оно было замкнутым и угрюмым, козлиная борода заиндевела, баранья шапка глубоко надвинута на глаза, просторный ватный архалук топорщился на спине хана. Статный высокий жеребец под ним скакал вразмах, но Харук сидел на нем как влитой.

«Не больно ты рад, старый ворон, што домой едешь», — подумал Летко Волчий Хвост и усмехнулся, вспомнив, как умолял Святослава степной властитель дать ему, Харуку, хотя бы две сотни воинов для охраны. Но великий князь Киевский не дал, сказал в ответ:

— Копи свою силу, князь Харук. А тронуть тебя никто не осмелится, ибо нет войны промеж Русью и Козарией. А посол мой к Итиль-хану, — Святослав показал на Летку, — не только за слово мое в ответе, но и за жизнь твою...

— Посла они не тронут, — согласился Харук-хан. — Но я эльтебер хазарский, земли которого захватил Алмаз-хан. Допустит ли он меня в мой дом? Скорее голову срубит!

— Нет! — Святослав рассмеялся. — Алмаз-хан в дружбе со мной. Слово мое ему сказано. А ежели ты тож добрым соседом Руси станешь, Алмаз-хан не тронет тебя и землю твою с табунами и твердями вернет, как мной то наказано. А яз ему другой земли и градов не пожалею. ..

— Аллах предрекает судьбу, — прошептал Харук-хан. — Я жив и опять на свободе. Богатство мое уменьшилось, но время накопит его. Я долго живу, мне семьдесят два года. Многие, кто родился в один год со мной, давно умерли. Погиб каган-беги Урак, мой давний соперник... Да-а, аллах все видит. Что-то ждет меня теперь на земле моего рода?..

Утром отряд выехал из города Переяслава. Харук-хан вспомнил, как штурмовал стены этой крепости два года назад. Вспомнил, как горел Переяслав, изо дня в день осыпаемый огненосными стрелами хазар. Но город выдержал тогда почти месячный натиск. А к сегодняшнему дню урусы отстроили свою твердыню заново...

«Дерево быстро горит, — думал Харук, — но и город из него легче и быстрее построить. Намного быстрее, чем из камня...»

Накануне вечером гонцов и хана хазарского принимал в своем тереме воевода города Переяслава Слуд, седой и суровый воин. Когда круговая чаша-братина в третий раз обошла богатырей, Слуд стал вспоминать дела двухлетней давности. Обычно неулыбчивый военачальник смеялся, как бы нарочно зля высокородного хазарина, разбитого здесь, под стенами крепости, наголову вместе со всей его разбойной ордой.

— А помнишь, Будила-витязь, — обратился Слуд к дюжему чернобородому богатырю, — как повалил ты ко-зарского нахвальщика Абулгаса?

— Крутенек был поединщик, — отозвался тот густым басом. — До сих пор косточки мои ноют, как вспомню его... Да Перун[12] не дал в обиду, свалил яз нахвальщика козарского и в полон его взял... Нонче, сказывают, Абулгас-богатырь в дружину к самому Великому князю Святославу напросился.

— Абалгузи-пехлеван не хазарин, а хорезмиец, — угрюмо заметил Харук-хан. — Поэтому и не устоял он за честь нашей державы. Ему все равно кому служить: кагану Святослябу или великому кагану Шад-Хазару Наран-Итилю...

— Всяк свою силушку продает кому захочет, — сказал Жизнемир, тысяцкий конной переяславской дружины.

— Только мы, руссы, земли своей не продаем, — поправил его витязь-великан, по прозвищу Железный Икмор.

— И руссы всякие есть, — откликнулся Летко Волчий Хвост, — вспомни Пубскаря и отроков его.

Харук-хан осклабился, обнажив редкие кривые зубы, и сразу стал похож на злобного ощерившегося волка.

— А помнишь, князь Харук, как мы все войско ко-зарское в ловушку заманили неподалеку от Чернигов-града и разнесли его в пух и прах? Ты тогда в полон угодил, а хакан-бек Урак бежал едва с сотней воев своих и беков.

Улыбка мгновенно слетела с морщинистого лица хазарина. Он проскрипел:

— Каган-беки Урак тогда проявил неосторожность. Аллах покарал его за это. В ловушку урусов мог попасть только дурак...

— Дак ведь и ты тож в нее попался, — простодушно заметил рыжий богатырь, сидевший по левую руку от воеводы.

— Я исполнял волю Непобедимого, — пробормотал Харук-хан. — Если бы каган-беки Урак послушался меня и повернул ал-арсиев на твое войско, коназ Селюд, то хазары не испытали бы позора поражения.

— А помните, братие, — усмехнулся воевода, — как Кудим Пужала козаринов ловил, штоб со старостой Яд-реевым за свиней рассчитаться?

Кочевого властителя передернуло гневом от этих слов и, окажись у него в руке кинжал, он, не задумываясь, бросился бы на обидчика.

«Менять хазарских богатуров на мерзких животных... Придет время, и я припомню вам, ур-русы, эти слова! Дорого припомню!» — скрежетнул зубами эльтебер, но промолчал.

Руссы, словно не замечая порыва души вражеского военачальника, расхохотались во все горло.

— А все ж наловил он тогда, как и похвалялся, почти што три десятка козар, — гулко грохотал чернобородый Будила. — Кудим Пужала, да штоб не споймал?! Шали-ишь, кума огородная! Хо-хо-хо-ха!

— А как он козарского князя Хаврата достал! — напомнил Слуд.

— Довелось поработать секирушкой, покамест до него добрался, — сказал застенчиво рыжий великан. — Почитай, скрозь пол-орды прорубился. Норовил он секиру мою мечом отбить. Да куда с его-то силенкой куриной. Дак он пополам и развалился, князь-та.

Гриди смеялись. А Жизнемир пожалел запоздало:

— В полон надобно было брать князя козарского!

— А кой от него прок? Што он делать могет? Да за него тиун и петуха бы не дал...

Тут грохнул такой хохот, какого гридница воеводы переяславского не слыхала от первой своей трапезы.

Один Харук-хан не смеялся, ибо каждое слово руссов, словно раскаленное железо, жгло его гордое сердце. К чему урусы затеяли этот разговор, он не мог сразу понять: не для того же, чтобы только позлить хазарского тархана? Скорее эти богатуры добродушно предостерегали степного властителя от последующих походов в их земли...

Повалил снег. Стало немного теплее. Отряд давно перешел границу Русской земли и скакал сейчас по Дикому Полю — владениям хазар.

Из-за высокого кургана вдруг показались встречные всадники. Летко натянул поводья, иноходец встал. Встали и другие кони. По знаку русского старшины от отряда отделилась тройка наездников и во весь опор полетела навстречу неведомым комонникам, чтобы предостеречь их от нападения на посла великого князя Киевского. Встречные тоже остановились. Харук-хан еще больше нахмурился: сейчас решится его судьба!..

Тройка руссов подлетела к степнякам, исчезла среди них.   Через   малое   время там замахали белой тряпкой.

— Вперед! — Летко Волчий Хвост ожег иноходца плетью.

Навстречу бежали кочевники. В пяти шагах от них руссы осадили скакунов. Предводитель степняков в белой длиннополой шубе, чернобородый, с быстрыми раскосыми глазами, сорвал с головы лисий малахай и низко склонил бритую голову:

— Посланцу грозного кагана Святосляба привет и милостивое приглашение шлет Алмаз-хан, правитель крепостей Харукхана и Чугира!

Но вдруг стремительный взгляд хазарина споткнулся об Харука, и атаман мигом скатился с седла. То же сделали его соотрядники. Пока они лежали, уперев носы в снег, предводитель их, стоя на коленях, протянул руку к тархану и закричал пронзительно и плаксиво:

— О-о-о! Великий и славный эльтебер Харук, мы все в воле твоей! Алмаз-хан говорит: «А если урусы отпустят брата моего Харук-эльтебера, то положите к его ногам наследственный меч рода Харук, чтобы сиятельный мог приехать в свой аил[13] полновластным владыкой своих земель». Я в воле его! — Атаман распахнул полы необъятной шубы, достал из-за пазухи кривой меч в позолоченных ножнах на широком боевом поясе и, почтительно поцеловав клинок, положил его к ногам Харукова коня.

Тархан улыбнулся впервые с тех пор, как покинул Киев. Глаза старого степного властителя быстро зыркали по распростертым на снегу воинам.

«Боятся! — злорадно подумал он. — Помнят беки и табунщики мою тяжелую руку!»

— Подай! — прохрипел Харук, протянув руку к почетному оружию.

Атаман вскочил и с поклоном подал клинок. Хан церемонно опоясал себя наследственным мечом. Потом выехал вперед, лихо повернул коня, приложил руку к сердцу, склонил голову и сказал торжественно и надменно, как хозяин:

— Посол кагана урусов, грозного воителя Святосляба, отныне гость моего края. Я, Харук-эльтебер-бохадур-хан, приглашаю Ашин[14] Летко вместе со всеми его друзьями к своему дастархану. Готов служить кагану урусов и проводить его посла дальше, к воротам Итиль-кела, где стоит дворец Царя Солнца — Шад-Хазара Наран-Итиля!

Летко Волчий Хвост поклонился в ответ и тронул поводья.  Объединенный  отряд руссов  и  хазар  крупной рысью помчался в глубь Дикого Поля. Впереди полетела тройка кочевников, чтобы предупредить подданных о великой радости — в степи возвращается их властитель Харук-эльтебер-бохадур-хан. Пусть жарче пылают угли в кострах и хорошо прожаривается мясо баранов — сегодня праздник, сегодня великий той[15]!

Харук-тархан опять был свободен и могуч. Но пока рядом с ним были руссы, ему казалось, что он скачет под их охраной, как два года назад по дороге в позорный плен.

«Порубить бы вас всех, проклятые кяфиры, — мрачно размышлял про себя старый хан. — Теперь вы не в Пуреслябе за столом коназа Селюда, а в моей воле. И даже аллах не спасет вас, если я только двину бровями...»

Но Харук понимал всю безрассудность такого поступка: слишком уж тяжек гнев кагана урусов Святосляба, и только глупец мог бы попытаться ощутить его на себе...

Тархан выругался вполголоса, шумно втянул в себя воздух сквозь сжатые зубы.

Летко Волчий Хвост стрельнул ему в лицо льдинками голубых глаз и осклабился, словно мысли прочитал.

Глава третья

Хитрости Харук-хана

К вечеру в степи разыгралась вьюга. Смешанный русско-хазарский отряд пересел на заводных коней. Лошади бежали, не сбавляя хода. Всадники плотнее закутались в кафтаны и шубы. В сумерках, перекликаясь с ветром, выли волки.

Летко прокричал хану:

— Не заплутаем в поле, князь Харук?!

Тот насмешливо блеснул глазами из-под косм бараньей шапки.

— Мы, хазары, дети степей! Скоро нашему взору откроется крепость Чугир. Вон, — хазарин указал нагайкой, — уже видны ее стены!

Русич глянул вперед, но за пеленой летучего снега ничего не увидел.

«Козары, ако волки в нощи. Куда нам с ними в степи тягаться», — подумал Летко с завистью.

Вскоре из беснующейся снеговой мешаНины стали возникать группами и по одному всадники.

— Хар-р-рук! Хар-р-рук! Ур-р-рагх! — вопили они. Через мгновение все вокруг было черно от скачущих коней и орущих всадников. Казалось, это они вызвали вьюгу в степи. Но вот встречающие схлынули назад, и руссы с Харук-ханом и Леткой впереди прогрохотали по узкому взводному мосту. Летко глянул вверх: над ними нависла темная башня из неотесанных каменных глыб. Верх ее утопал в непроницаемой снеговой мгле, и казалось, башня проткнула небеса насквозь.

Въехали на обширный двор, где горели костры под большими котлами. Здесь было тихо и холод не ощущался.

— Возьмите коней урусских богатуров, расседлайте и накормите, — скрипел голос Харук-хана. — Курджумы[16] посла снесите в подвал под башней... И сохрани вас аллах, если пропадет хоть одна нитка! Умаш, проводи гостей-урусов в большую юрту!

Летко и его гриди спрыгнули с седел. Приседали, размахивая руками. Били себя по бокам, чтобы разогнать кровь по занемевшим членам.

— Мина! — позвал Летко. — Поставь дозорных к дарам княжецким да к коням нашим. Мало ли што...

— Да все будет, как ихний князь велел, — ответил беспечно-веселый голос.

— Делай, што сказывают!

— Сполню. Только...

Летко не стал слушать, повернулся и зашагал за огромного роста хазарином, который, приглашая гостей следовать за собой, согнулся чуть ли не до земли: из вежливости он не желал быть ростом выше русского посла, который едва достигал двух аршинов с четвертью высоты от пяток до макушки.

В большом войлочном шатре было светло от костра, пылавшего в центре, и благодатный жар разливался вокруг. Слуги подбежали к воинам, помогли снять задубевшие шубы.

— О-о, богатуры кагана Святосляба всегда желанные гости в этой юрте, — почтительно говорил Умаш. — Но... — Он запнулся. — Зачем утруждать свое тело железом кольчуг и тяжестью мечей? — Черные глаза хазарина выжидающе и чуть испуганно уставились на гостей.

— Пожалуй... — согласился Летко Волчий Хвост, отстегивая боевой пояс с мечом.

Другие богатыри словно ничего не слышали: они сосредоточенно вычесывали сильными пальцами сосульки из усов и бород, вытирали мокрые лица широкими рукавами расшитых рубах. Взблескивала мерцающая сталь их кольчуг, звенели рукоятки тяжелых мечей о брони. Все витязи, спутники Летки, были, в отличие от своего предводителя, плотными и рослыми, русобородыми и голубоглазыми. Только один, с иссиня-черными волнистыми волосами и быстрым взглядом угольных глаз, не походил на русса. По горбатому носу и сухим чертам сурового неулыбчивого лица в нем скорее угадывался алан, печенег или булгарин. Умаш заметил, что «коназ» Летко обращался с черноглазым воином более снисходительно, чем с другими. Одеждой и оружием «черный богатур» ничем не отличался от товарищей. Только вместо меча на его боевом поясе висела кривая сабля в дорогих ножнах.

Умаш повел рукой, приглашая гостей к очагу. Говорил он по-русски чисто, почти без акцента: сказывалось постоянное общение с оседлыми северными соседями.

Гриди расположились вокруг костра на мягких ковровых подушках, только небольшое возвышение осталось незанятым.

«Место для хана», — сообразили гости.

Над очагом висел на цепях большой бронзовый котел. Около стоял толстый хазарин с засученными рукавами просторной шелковой рубахи, босой, в коротких шароварах и с бритой головой. Он помешивал в казане длинным широким ножом. Ноздри руссов шевельнулись, вдохнув мясного пара.

Хозяева не торопились подавать ужин, и гости пока тянули прозябшие ладони к жару пламени.

— Што-то вой козарские суетятся, — шепнул вошедший гридень на ухо Летке. — Как бы не замыслили чего...

— Нынче уповаем на Перуна-заступника, — так же тихо ответил сотский. — Конешно, так мы им не дадимся. Да и посла они остерегутся тронуть. Но...

— И князя ихнего нету с нами. Оно бы покойнее, ежели...

За полами шатра громыхнули железно мечи по щитам. Богатыри разом обернулись на шум: снаружи один за другим ступали воины. Они цепочкой прошли вдоль войлочной стены, встали во всеоружии, грозные и невозмутимые. Было их человек двадцать: все рослые, сильные. За спинами хазарских богатуров висели тяжелые луки, в руках — короткие копья остриями вверх; круглые железные щиты закинуты за плечи. Лица воинов бородаты, свирепы, надменны.

Гости, казалось, никак не отреагировали на появление подозрительного караула. Они так же невозмутимо тянули к огню руки и переглядывались с усмешкой. Но это только казалось: призыв — и они ринутся в битву, защищая честь русского воина, и жизнь каждого из них дорого обойдется врагу. В этом никто не сомневался: ни руссы, ни хазары...

«Похваляется хан Харук силой своей», — насмешливо глянул на хазарских воинов Летко.

Стояла тишина. Только слышно было, как потрескивал хворост в очаге да позванивал нож в волосатой руке кашевара.

— Мир и благополучие послу грозного воителя, кагана Урусии Святосляба, и богатурам его, — раздался хрипловатый голос от порога. Там, величественный, в халате из цареградской парчи, стоял Харук-тархан.

Гости встали, поклонились все разом.

Харук прошел к огню, ступил на возвышение. Слуги кинулись к нему. Хан остановил их движением руки и, кряхтя, опустился на ковровые подушки.

— Отведайте от моего дастархана, храбрые урус-богатуры, — проскрипел степной властитель, приглашая гостей садиться...

Спать руссов оставили тут же. Харук-хан со своим караулом ушел. Сотский Мина сменил и накормил дозорных.

— Козары ведут себя смирно, — доложил он Летке. — Коням корму вдосталь дали...

В ночи раздался вдруг душераздирающий вопль.

— Што сие? — встрепенулся Летко.

— А-а, — отмахнулся Мина. — Тать норовил мешок уволочь, а мож, то ихнему хану привиделось. Только татя того сей часец на кол сажают.

— Велес[17] ему судия, — зевнул Летко равнодушно. — Спи! Завтра с рассветом — в путь.

Вопль смолк. Слышно было, как перекликались дозорные в крепости да выли волки в степи: выли тоскливо и нудно, словно по покойнику.

— Степь! — прошептал, засыпая, Мина. — Тоска. И как они тут живут...

Звон оружия и пронзительные крики подняли руссов далеко за полночь. Богатыри схватились за мечи и копья. Вбежал дозорный.

— Эх-х-х-ма! — заорал он. — Козары сплошь всполошились. Ишь горланят.

— Бар-р-ранта! На коней, богатуры! — раздавалось снаружи.

— Баранта — сие значит, кто-то табуны у них угоняет, — пояснил Мина. — Ну, теперь будет потеха!

В юрту вбежал Харук-хан.

— Ашин Летко, помоги! — возопил он. — Орда карапщиков[18] набежала. Мои богатуры храбры и стремительны. Но здесь, в крепости Чугир, их мало. Меньше, чем врагов, которые отбивают мои табуны. Твои кони быстры, как степной вихрь. А богатуры бесстрашны и несокрушимы. Помоги, и аллах не забудет твоей доброты!

— Заманят в степь и порубят... Не ходи, — прошептал на ухо Мина. — В крепости побоялись, а в степи...

Летко колебался всего мгновение.

— Братие, на конь! — воззвал он. — Подмогнем князю Харуку, авось и он нас не оставит милостью!..

Руссы, сверкая кольчугами, летели по степи на своих высоких поджарых конях. Впереди на сухоногом карабаире сидел, пригнувшись, Умаш. Хазарин показывал дорогу.

Пурга кончилась. Было морозно. Любопытные звезды удивленно мигали в искристом небе. Бежала впереди отряда полная луна и добросовестно освещала богатырям их бранную дорогу.

Умаш вел руссов к темневшей вдали дубраве. Справа, в версте от них, перемещались по белесому полю темные расплывчатые пятна. Над ними взблескивали тусклые молнии: это рубились воины Харук-хана с ночными разбойниками.

— Нам надо догнать отбитые табуны. Они уходят туда! — показал Умаш плетью левее пастбища.

Через час стремительного бега впереди стали угадываться другие пятна, они увеличивались в размерах, от краев их отрывались иногда отдельные точки: руссы догоняли табуны.

— Коназ-ур-рыс! — прокричал проводник. — Ты гони карапшиков прямо, а мне дай десяток богатуров. Тут есть низина, которую врагам придется обходить стороной, и мы перережем им путь!

— Араз! — крикнул Летко чернобородому воину с кривой саблей на поясе. — Спеши со своими за ним!

Летко взмахнул плетью, и его серый иноходец полетел птицей. Десяток гридей Араза вместе с проводником стал забирать влево и через мгновение исчез, словно провалился.

Летко догонял похищенный табун. Гриди, скакавшие за ним, заметно отстали. Масса коней впереди вдруг стала сбавлять бег. Лошади храпели, останавливались.

«Успел Араз!» — подумал сотский и неожиданно увидел прямо перед собой громадного всадника на белом высоком коне.

— Не спеши к смерти, щенок! — крикнул тот по-хазарски, взметнув над головой широкий кривой меч.

«За глуздыря[19] меня принял», — подумал Летко и коротким взмахом метнул узкий кинжал с тяжелой рукоятью в грудь врага. Великан дернулся в седле, выронил занесенный меч и повалился навзничь.

Но Летко, промчавшись мимо, уже не видел этого. Он наметил другую жертву: в открытую степь, прочь от табуна, убегал на быстроногом карабаире лихой наездник. Конь беглеца скакал легким летящим наметом.

— Не уйдешь, с-собака, — процедил русс. Его иноходец успел отдохнуть и сейчас медленно, но неумолимо догонял неведомого всадника.

Беглец оглянулся, рванул тетиву лука: свистнула стрела. Летко уклонился, закрутил над головой аркан, метнул и резко осадил коня. Рывок! Оглушенный падением противник катится по снегу. Русс прыгнул на него прямо с седла, связал в мгновение ока.

Хазарин очухался быстро, глянул на победителя. По броне, шлему, конской сбруе пленник узнал русского витязя и как будто обрадовался.

— О-о, урус-богатур! Откуда ты здесь? — по-русски воскликнул он.

Летко глянул в лицо ночного разбойника. В свете полной луны что-то знакомое почудилось в хищном оскале степняка.

— Алмаз-хан?! — удивился русич.

— Ты знаешь мое имя? — осклабился хазарин. — Скажи, как зовут тебя, урус-богатур?

— Летко Волчий Хвост, посол великого князя Руси к Хакан-беку Козарии!

— О-о! Честь тебе! — Хан вскочил на ноги и поклонился: связанные руки ему как будто и не помешали.

«Ловок!» — восхитился Летко.

— Отпусти меня, и каган Урусии скажет тебе рахмат[20]. Я кунак[21] кагана Святосляба. Или ты этого не знаешь?

— Ведаю. Да ты на разбойном деле попался. А у нас на Руси...

— Здесь не Урусия! Я у Харук-хана свое брал. Каган Святосляб два года назад все табуны Харука угнал в отместку за то зло, которое хан принес вашей земле. Сам старый пес в неволю попал. На этих пастбищах я новые табуны собрал, а теперь все должен отдать этому облезлому шакалу... Зачем вы его не зарезали? Он еще сотворит вам горе, урусы. А теперь развяжи меня, и золото из моих рук потечет в твой кошель, как только ты приедешь в мой аил!

Летко задумался. Потом сказал:

— Князь Святослав велел передать тебе, Алмаз-хан, што дарует тебя Немиров-градом, землицей при нем и тремя тысячами коней. О прочем после скажу, как к тебе приеду.

Витязь развязал путы, освободил хана.

— Как ты оправдаешься перед князем Харуком? Он, небось, в полон кого ни то взял из воев твоих.

— Воины не мои. Это карапшики хана Бичи. Они не знают, кто я. Только Бичи-хан знает, а его здесь нет!

— Ловко! — рассмеялся русс. — Как же мне быть с тобой, князь? Конь-то твой ускакал. А вой мои вот-вот тут будут.

— Дай своего скакуна! Потом его верну и другого в придачу дам.

— Жаль Серого, — нахмурился Летко. Потом махнул рукой. — Да делать нечего. Бери!..

Когда Харук-хану доложили, что табуны отбиты, он задумался. Долго молчал, размышляя:

«Несерьезный человек посол урусов. Горячий. Сорви-голова. Не такому следует нести железо слов кагана Святосляба. Тяжесть послания мира или войны способен поднять только умудренный прожитыми годами коназ. А этот урус-богатур везет в Итиль-кел шелуху, легкую, как весенний ветер. Доглядчик он, не более того...»

В юрте эльтебера шелестел огонь — загадочный дух древнего бога хазар Тенгри-хана[22]. Хищное пламя приковывало взор, будоражило мысли.

— Но не мне помогать сопливому мальчишке, возомнившему себя настоящим каганом-беки Великой Хазарии, — подумал вслух Харук. — Асмид-хан? Да-да! Хитрец и трус! Заяц в логове льва! Тьфу!

Харук звякнул серебряным колокольчиком. Приказал вошедшему слуге:

— Позови Умаша!

Тот явился тотчас, словно за дверью стоял.

— Приготовь все для дороги. Завтра с сотней богатуров поедешь в Итиль-кел. По пути будешь охранять урусского посла, внимательно слушать, о чем будут говорить урус-богатуры и сам Ашин Летко. Нужные мне слова пересылай с гонцами немедля.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер!

— В Итиль-келе найдешь купца Исаака...

— Иудея?!

— Да. Передашь ему этот кошель. — Хан бросил кожаный мешочек Умашу. — Здесь пятьсот динаров. Отдашь ему также этот свиток. Он знает, что с ним делать. В Итиль-келе тоже все слушай и самые спешные вести шли с гонцами. Про меня — никому ни слова, если бы тебя даже жгли огнем. Особенно остерегайся ал-арсиев Асмид-хана.

— Слушаю и повинуюсь, о эльтебер!

— Я первым должен узнать, о чем будет говорить урусский посол с каганами Хазарии.

— Ты узнаешь об этом, повелитель!

— Иди! И пусть охранит тебя аллах!

Глава четвертая

Княжий суд

Святослав с сожалением смотрел на дюжего молодца: жаль было калечить этакого. Но... вина того казалась слишком явной. Не похоже было, что свидетели — Ядреевы люди. Однако было у великого князя Киевского одно право, которое оспорить никто не мог, и Святослав решил им воспользоваться.

— Кто таков?! — резко спросил он. — Обскажите вину его!

Главный мечник[23], пузатый, с багровым лицом и рачьими глазами боярин, одетый в кольчугу и корзно[24], низко поклонился и прорычал:

— Вот тиун воеводы Ядрея, Бакун Рыжий, вину смерда обскажет.

Бакун, кривобокий сухой сморщенный старик с хитрыми глазами, заговорил вдруг по-молодому звонкой скороговоркой:

— Што тут мыслить-та, пресветлый князь? И так все ведомо. Ежели бы сей Бортя холопом был, дак... ек...

Мечник вылупил свои рачьи глаза от такого неслыханного нахальства.

— Ты што-о?! — рявкнул он. — С ума свихнулся?! Как великому князю ответ держишь?! Учить его вознамерился?! — и ткнул кулачищем в бок старосты Ядрееву так, что тот на мгновение оправился от кривобокости.

Бакун поперхнулся и испуганно вскинул глаза на князя.

— Сказывай суть! — рыкнул мечник. — Не мели воду в ступе. В чем вина смерда Борти-охотника? Ну-у! — и угрожающе уставился на сборщика податей.

Святослав не без веселья наблюдал за происходящим с высокого помоста, на котором сидел, удобно устроившись на деревянном резном стольце[25].

— Да ить, пресветлый князь, — продолжил заикаясь тиун. — Корову тать нечесаный со двора свел. — Бакун не мог, однако, говорить степенно и опять ссыпался на скороговорку: — В лес худобу свел. Зарезал. Шкуру в землю зарыл. Мясо в яруге[26] схоронил... — Потом вдруг поперхнулся, с опаской глянул на мечника. Тот стоял истуканом, выпятив круглый живот. И Бакун снова просыпался:

— Пошел яз в чащобу, штоб корову сыскать. Споткнулся, упал. Глянул, обо што споткнулся, а там хвост торчит. Потянул — скору вытянул. Была буренка — нет буренки...

— Откуда узнал, што твоя буренка? — громыхнул мечник. Видимо, по-другому говорить он не мог: разучился при своей должности. Так и рыкал на всех. Даже великому князю рычал, хотя изо всех сил старался быть почтительным.

— Да ить, — удивленно воззрился на него Бакун, — ты што, не ведаешь: на всякой животине нашенской тавро Ядреево выжжено.

— Мне все ведомо! — Повел на него рачьими глазами мечник. — Ты, короста лешачья, сказывай только то, про што тебя пытают. И не стрекочи тут! — И опять ткнул кулаком, теперь уже в другой бок, ибо тиун повернулся к толпе, как бы взывая к ней. Теперь Бакун еще больше скособочился. Но от этого тычка его словно прорвало. Слова из него брызнули, как горох из прохудившегося мешка.

— Это надо жа! Болярское добро зорить... Коров резать, аки бирюк. Князь, вели сыскать с него пять гривен[27] серебра. Аль в холопи поверстать за разбой. Воевода Ядрей челом бьет и...

Мечник вдруг схватил тиуна за голову и своей широченной ладонью захлопнул изрыгающий слова рот.

— Князю судить о вине кого ни то. Цыть! — Выпуклые глаза мечника сердито метались с тиуна на князя и обратно.

Святослав расхохотался. Толпа весело зашумела. Усмехнулся даже обвиняемый. Но мечник оставался все так же свиреп и серьезен: видимо, он разучился смеяться.

— Ну ты, лапоть, — зыкнул он на смерда. — Держи ответ перед великим князем. Сказывай все как есть. Да правду режь!

— А ча речить-та, — лениво ответил Бортя. — Измышление все энта. Не брал яз худобы ихней.

Ладонь мечника на мгновение ослабла, и Бакун Рыжий тут же этим воспользовался:

— Брешет! Брешет, аки пес! Он, он! Яз сам...

Но тут мечник опять применил силу.

— Тебя не спрашивают. Ты сказывай, — уставился он на смерда.

— А что? Поклеп. Иду яз, значитца, по бору, — усмехнулся Бортя, — на него наткнулся. — Он показал на тиуна. — Зрю, а Рыжий из земли хвост дерет. Яз ему: «Велес в подмогу!», а он меня за ворот. А яз ему — в ухо, штоб честных людей не трогал, кровопивец. Яз ему не холоп, а свободный смерд!

Святослав опять засмеялся. Тиун же делал тщетные потуги освободить свой рот, чтобы вылить в толпу и на князя поток «правды» и обличить смерда в «кривде». Но мечник был начеку.

— Готов ли ты, смерд Бортя, огнем правду добыть? — спросил Святослав.

Бортя с опаской глянул на костер, в котором калился кусок металла, и ответил:

— Сварог[28] правду видит. Делать нечего. Прикажи, князь, возьму железо.

Святослав внимательно посмотрел на дюжего лесного охотника и сказал вдруг:

— Пойдешь в мою дружину — огня не увидишь! Ослобоню от суда. Ну как?

Тиун наконец неимоверным усилием оторвал ладонь мечника от своего лица:

— Князь, не бери его, лешего, в дружину! А кто тогда гривны за корову воеводе Ядрею вернет? Не правда то, штобы в убыток вводить вое...

Но тут красноречие его было прервано самым неожиданным способом, который был в запасе у судебного исполнителя на всякий случай. И случай этот наступил. К Бакуну Рыжему сзади подошел один из помощников мечника и с размаха ударил тиуна по затылку дубиной, обмотанной тряпками. Удар получился мягким, но ошеломляющим. Бакун прикусил язык, пошатнулся. Смотрел он теперь на белый свет осоловелыми глазами и только икал...

Князь улыбнулся и снова вперил взгляд в смерда:

— Ну как? Што скажешь?

Бортя сдвинул шапку на лоб, почесал в затылке, поглядел на небо и ответил:

— Не-е, князь. Не по мне сие.

— Пошто? — удивился Святослав. — Аль силушкой Велес обидел? Иль могутство твое медведь украл?

— Та не-е, силушка-то при мне... Вот только не с руки мне разбойным делом заниматься. Детишек, чать, пятеро. А вдруг убьют? Да и не божье энто дело — кровь лить. Мне жито растить надобно, как то боги наши велят.

Мгновенно над судным местом повисла зловещая тишина. Показалось, снег, падающий хлопьями, обрел вдруг каменный вес и стал колотить по земле гулко и тяжело: а может, это кровь стучала в висках. Таких слов ни великий князь Киевский, ни бояре, ни воеводы, что окружили помост, давно не слыхивали. Все взоры устремились к Святославу.

Но князь не казался разгневанным, спросил смерда ровным голосом:

— Так яз тоже разбойник?

— Яз о том и не мыслю.

— Кто ж боле меня крови льет?

— Гриди да боляре твои... — пытался схитрить смерд.

— Та-ак! — мрачно глянул на него Святослав. — Ну, чать, сам выбирал. Иди, пытай железо. Правду покажешь — живи. Не стерпишь — голова с плеч!

Мужик, чуть косолапя, пошел к костру...

В десяти шагах, у идола Перунова, стояли волхвы. Обвиняемый, чтобы доказать свою правду, должен был достать из огня раскаленный брус металла, шагом донести его до кумира и положить железо в жертвенную чашу. В чаше лежала сухая трава: если она загоралась — обвиняемый оправдывался; если нет — вина его считалась доказанной. Ну а там — казнь по воле великого князя...

Бортя, подойдя к костру, обернулся вдруг и обратился к Святославу:

— Дозволь, князь, шуйцей[29] железо взять.

— Пошто? — удивился тот.

— А-а... Калечен буду. Дак лучше десницу сберечь... — Потом пояснил: — Налетит козарин аль печенег, несподручно отбиваться... Да и с рогатиной супротив медведя как управиться?

Князь подумал:

— Ну что ж... Дозволяю.

Бортя по знаку волхва засучил левый рукав кафтана, прошептал:

— О, Велес, бог наш милосердный, помоги мне... — и решительно сунул руку в огонь. Выпрямился, чуть качнулся: все увидели в вытянутой руке его дымящийся обрубок железа. Смерд шел к идолу, казалось, спокойно, и за дальностью не было видно, как побелело его лицо, как подкашивались ноги.

Но запах горелого мяса достиг всех!

Бортя скрежетал зубами, задыхался от боли, но шел к своей правде, держа муку свою в заскорузлой от непосильного труда руке. Хлопья снега, не долетая до бруска, с шипением превращались в пар.

— Как же надобно верить в правду свою, штоб боль этакую терпеть, — вздыхали в толпе.

— Да то смердова правда! — громко откликнулся кто-то. — А она самая тяжкая на земле и на вечные муки обозначена!

Мечники рыскали глазами по толпе. Но шел густой снег и разглядеть кого-либо было трудно.

Тиун, оправившись от удара, смотрел на своего врага и злорадствовал. Он уверил себя в том, что если смерд и донесет огонь до руки Перуновой, то трава все равно не воспламенится: с утра в чашу набралась изрядная горка снега.

Бортя был в двух шагах от кумира, когда полыхнул нежданный порыв ветра. Горку снега сдуло с чаши. Еще мгновение — смерд опустил туда металл. Задымило, зашипело и... в руке Перуновой заплясал огонь!

— Правда его! — громыхнула толпа.

Бортя сидел на снегу, погрузив в него искалеченную ладонь.  По лицу страдальца катились крупные капли пота.

— Помилуй, пресветлый князь! — взвизгнул тиун. — Правда не за ним! Измышляет он! Пощади!

— Боги правду его показали! — выкрикнул Святослав. — Закон ведаешь: око за око, зуб за зуб, а рука руки требует! Эй, отроки! Соблюдите закон!

К тиуну подбежали дружинники, подхватили. Бакун Рыжий вопил, отбивался. Но тщетно. С него сорвали кафтан, схватили, чуть не вырвав, за левую руку и погрузили ее в огонь костра. Вопль, звенящий в ушах, эхом отлетел от крыш высоких боярских хором и княжеских теремов города Киева. Отроки держали руку тиуна в огне ровно столько времени, сколько потребовалось его смерду, чтобы пройти с куском раскаленного железа от костра до кумира Перунова.

Крик слуги боярского продолжался недолго: Бакун потерял сознание. Воины подхватили обмякшее тело и поволокли его к подножию княжеского трона, отворачивая носы и ухмыляясь.

Святослав с презрением глянул вниз, поморщился и процедил:

— Уберите! Дышать нечем — изгадился весь. Тиуна уволокли прочь.

Князь глянул на смерда:

— Подойди сюда!

Бортя встал с трудом и, баюкая поврежденную руку, подошел к помосту: остановился, глядя на Святослава исподлобья.

— Правду перед воеводой Ядреем ты показал. Изолгавший тя холоп кару понес по закону. Но... — князь нахмурился, — передо мной ты вину заслужил, ибо татями кличешь гридей и боляр моих...

— Не мыслил язмь... — прохрипел Бортя пересохшим ртом.

— Мыслил, не мыслил, а не сокрыл правду души своей! Так вот: ежели бы ты холопом был, то яз повелел бы тебя повесить. Но ты свободный охотник-смерд. Значит, судный поединок — удел твой. Теперь не Велес, а Перун, бог наш громоносящий, будет судией твоим. Как только заживет рана твоя, свершится суд Перунов!

— Кто ж будет супротивник мой? — спросил Бортя.

— Супротивника найдем, — пообещал Святослав.

— Княже! Выбирай любого! Защитим честь твою от лапотника! — вразнобой закричали гриди.

— Дозволь мне, — наклонился к Святославу стоявший рядом с креслом сотский охранных воинов Святич.

— Нет! — остановил всех князь. — Яз сам выберу ему судного поединщика!.. Будет тебе боец! — громыхнул князь смерду. — Здесь побудь покамест. Может, он тебе уже сегодня отыщется!

Бортя опять сел на землю, опустил искалеченную ладонь в снег. Святослав тем временем обратил свой взор на кучку разбойников, выловленных мечниками в близлежащих лесах. Полтора десятка звероподобных угрюмых мужиков смотрели на великого князя исподлобья дерзко и вызывающе. Среди татей лесных выделялся один, похожий статью на медведя: в нем чувствовалась скрытая исполинская сила и тупая жестокость.

Князь указал на него пальцем. Двое дюжих дружинников подхватили разбойника, подвели к помосту и поставили на колени.

Тот же главный мечник стал выкрикивать своим рыкающим басом вины татя, пуча при этом глаза:

— Барма Кистень зовут татя сего! Атаман он лесной. А те — из ватаги его. Загубил Барма самолично четырнадцать душ! Среди них трех купцов...

Святослав поднял руку. Мечник замолчал.

— Вин за тобой не исчислить, атаман Кистень. Одной смертию тебя пытать мало. Хочу вот на другом спытать тебя... А ты не пойдешь ли в дружину мою?

Разбойник не сразу сообразил, о чем речь; уставился маленькими глазами на князя: спросил недоверчиво:

— А ча? Аль взаправду? — потом выпрямился, оглядел толпу зевак, бояр, гридей и решил: — А ча, в дружину дак в дружину. Дело привышное — нож и меч в деснице. Нам резать — што курей, што лю... — поперхнулся, закончил: — Исполать[30] тебе, князь! Согласный язмь...

— Отойди покамест в сторону! — распорядился Святослав. — Дай и товарищам твоим по чести воздать.

Разбойники, слыша и видя, как обошлось дело с их атаманом, все изъявили желание стать под великокняжеский стяг.

— В дружину хотите? — рассмеялся Святослав.

— Желаем, князь-батюшка! — хором вскричали тати.

— Не-ет! — князь погрозил пальцем. — Как Праве[31] велит, то и получите!

Кистень рванулся было вперед, но стражники уперлись в его грудь остриями копий.

Мечники выкликнули вины всем татям. Обличенные в убийствах потеряли головы; тем же, кто только грабил, отсекли кисть правой руки.

Святослав подозвал Кистеня:

— Значит, резать любишь?

— А ча? Дело привышное, — с мрачной решимостью признался вожак разбойников.

— Вот и зарежешь его на судном поединке, как время придет. — Князь показал пальцем на Бортю-охотника.

— А ча? И зарежу.

— Ну вот и славно. А покамест в порубе[32] под конюшней моей посидишь. Не обессудь. Не то ведь ты опять в лес утечешь новую ватагу сколачивать да люд честной резать.

— Да язмь... — опешил Кистень.

— Эй, отроки! В поруб его. Кормить и поить, как меня. Дышать же давать через раз. А как день придет — поставить его супротив Борти-смерда на судном поединке, — и, обернувшись к разбойнику, пояснил: — Честь быть в дружине моей заслужить надобно. Я все вины с тебя сложил, радуйся. А как повалишь обидчика моего, вот честь себе и заслужишь. А теперь иди покамест.

Глава пятая

Козни высокой любви

Ночь глядела в широкие окна царского дворца по-зимнему яркими холодными звездами. Кралась среди них олная луна и источала загадочный свет на черную землю. Тихо в столице Византии Константинополе. Спит Базар Мира. Закрыт на ночь Золотой Мост из Европы в Азию.

Тишина отнимала волю у дозорных, приклоняла могучих воинов к перилам и столбам каменных веранд или исполинским зубцам сторожевых башен. В таинственном полумраке воины казались блестящими истуканами, опасными и страшными, но неживыми. Сон, родной брат Ночи и Тишины, как царь или бог, заставлял склонять головы, закрывать глаза и пребывать в тревожном блаженстве. ..

В черной тени канала перед нижними окнами дворца скользнула стремительная тень, бесшумно метнулась к стене и исчезла. Дозорный воин ничего не заметил. Тишина ничем не нарушилась: никто не закричал, не позвал на помощь. Наверное, кто-то ждал вероломного. Или он был так скор и силен, что расправился с намеченной жертвой внезапно и бесшумно.

Ночь хранит свои тайны, и только день раскрывает их, если только... хотя бы один обладатель сокровенного желал сделать тайное явным. Скоро заре быть. Над Константинополем — четыре часа пополуночи...

В темном и мрачном в ночи коридоре стояли стражи из личной охраны императора Никифора Фоки. Этот коридор вел в покои царицы ромеев. Исполинского роста воинов набирали в гвардию со всех концов земли. Им хорошо платили: а что еще нужно искателям приключений?

Пол около резной двери императорской опочивальни застлан толстыми паласами. Здесь страж не дремал. Он бодро отмеривал шаги, и если бы не ковры — поступь его по каменным плитам всполошила бы весь дворец, ибо тишина стояла такая, что, казалось, ее можно было потрогать.

В проемы террасы проблескивала гладь залива, угадывались хищные тени боевых византийских трирем[33].

Что-то вдруг отвлекло внимание дозорного. Воин прислушался, ему почудился грохот упавшего тела за резной дверью: там жили евнухи-служители и воины-скопцы — внутренняя охрана царской спальни. Могучий страж подошел к двери, приложил ухо. Ему показалось, кто-то там стонет. Исполин решительно взялся за бронзовое кольцо. Но... вопреки правилам, дверь оказалась запертой изнутри. Страж встревожился не на шутку. Стучаться он не стал. Будучи человеком действия, великан ударом ноги сокрушил препятствие и ступил в полутемное помещение: стражи-скопцы и служители вповалку лежали на полу и по углам. Дозорный не стал выяснять, живы они или только спят, а сразу же в два прыжка оказался перед входом в спальню императрицы. И эта дверь оказалась запертой изнутри. С ней царский стражник поступил так же, как и с первой. Шаг... и он оказался в запретном помещении. Ретивый служака не думал о возмездии: он с ужасом смотрел на парчовый балдахин, чуть освещаемый канделябрами. Дозорный был уверен, что с царицей случилась беда, и решительно шагнул вперед. Стремительная тень метнулась к нему, сверкнула узкая молния. Воин уклонился, могучими руками схватил напавшего, поднял над головой и швырнул неизвестного в окно, в ночь. Зазвенели, осыпавшись, стекла. Слышно было, как возмутилась шумно и успокоилась вода в невидимом канале за окном. Для исполинской силы царского охранника противник показался не тяжелее петуха.

Отбив нападение, воин с ужасом смотрел на кровать: теперь он был уверен, что императрица зарезана. Страж сделал неуверенный шаг к ложу и... в этот миг балдахин откинулся!

Фесфано, прекрасная и божественная, стояла перед ним и в свете слабомерцающих свечей казалась бесплотной и невесомой.

— О, Россланд, — возник немного испуганный, чарующий голос сирены, — ты подоспел вовремя. Негодяй пробрался через окно и хотел задушить меня. О-о, мне страшно. Подойди ко мне, мой Геракл, защити свою Деяниру!

Еруслан, или Россланд, как на греческий манер назвала его Фесфано, стоял и хлопал ресницами, ничего толком не понимая. Вот уже два месяца он по приказу спафария манглавитов[34] Анемаса охранял покои царицы.

Женщина ослепительной красоты очаровала могучего русса и с первого же дня иссушающим жаром любви отняла у него разум и волю.

О том ли он думал, когда три года назад пришел под стяг царя Романии? О том ли он думал, сражаясь с арабами в жестоких сечах во славу Царьграда? О том ли он думал, когда всего с пятью десятками товарищей в горном ущелье острова Крит прикрывал отход всего войска Никифора Фоки — нынешнего императора? Тогда царь-полководец назвал его спартанцем и поставил телохранителем при собственной особе.

Высоко нес славу русского оружия богатырь Еруслан. И вот не заметил, как очутился в сладком плену у слабой женщины. В объятиях Феофано прославленный воин терял разум, был неуемен в страстях и безрассуден в стремлении к ним.

Сейчас Еруслан не знал, что и подумать. Он твердо полагал, воинственного супруга царицы не могло быть здесь... Да и к чему тут всякие тайны с бесчувственными стражниками-скопцами и нападением на него неизвестного злоумышленника. Случись в спальне Никифор, даже тайно — кто их поймет, этих императоров, — Еруслан скорее всего был бы уже мертв. Да и далеко отсюда владыка Царьграда: Никифор-воин вот уже две недели встречал войска стратиотов[35], созванных в гавань Фессалоники для предстоящего морского похода на остров Крит. Император считал, настала пора отобрать благодатную землю у арабов... Поэтому неожиданный незнакомец не показался руссу случайным посетителем царских покоев, тем более что Феофано не ждала сегодня Еруслана. Царица знала, спафарий поставил на почетный пост свирепого и неподкупного женоненавистника перса Джаги. Но она даже не предполагала, что Джаги упросил Еруслана заменить его в ночном дозоре.

Не было равного по силе руссу ни одного богатыря во всем византийском войске. Никто не осмелился бы позвать его на поединок. Но... сейчас противником всепобеждающего исполина была женщина, прекрасная Феофано — дочь кабатчика в прошлом и всемогущая царица Романии в настоящем.

Легенда говорит, и Одиссей тоже был знатным богатырем. Чтобы услышать пение сирен и не сгинуть в пучине морской, он велел привязать себя к мачте корабля и тем удовлетворил свое тщеславие и жив остался. Говорят, правда, после этого у Одиссея долго голова болела и он все время порывался вернуться назад. Да мало ли что говорят досужие люди. Сказывают, например: дурная привычка дорогу к беде мостит! Еруслан же, в отличие от легендарного Одиссея, к мачте привязан не был. А Феофано стоила целой стаи сирен...

Царица ослепительно улыбнулась, взяла с ночного столика золотой кубок с вином и проворковала:

— О мой избавитель, могучий страж мой Россланд, прими мой дар, и пусть мрачные мысли улетят от тебя прочь!

Еруслан принял дар, взгорев душой, единым духом осушил бокал, вытер русые усы.

— А сейчас, возлюбленный мой властелин, сними с себя это железо и обними меня...

Человек, выброшенный из окна царской опочивальни, удачно попал в середину канала.

— А мог бы шлепнуться на перила и тогда... Это надо же, какая силища... — смеясь, бормотал он, пока подкупленные часовые помогали ему выбраться на берег.

Злоумышленник огляделся, подмигнул сообщникам, опять беззвучно захохотал:

— Спасибо, друзья. Вы ничего не видели, да? — и скользнул в тень зубчатой стены.

Долго плутать по улицам ночного Константинополя ему не пришлось: жилище его было рядом. Не халупа какая-нибудь, а дворец, разве чуть уступающий по красоте и размерам императорскому. Человек этот был доместиком схол[36] Царьграда, самым богатым и могущественным властелином в Романии после помазанника божия Никифора Фоки. Звали его Иоанн Цимисхий. Он происходил из знатного армянского рода, а прозвище «цимисхий», то есть «маленький», получил по стати своей, ибо ростом был чуть боле полутора метров.

Чтобы не всполошить слуг, Иоанн пробрался к себе в покои одному ему ведомым путем. Оглядел себя в зеркале: весь в грязи и тине, полуголый и мокрый.

— Н-да. Вид, как у арабского дервиша после обильного дождя. Ах-ха-ха-ха-ха! — вдруг прорвало его. — Надо же. Вот это Феофано... А ведь тот Атлант не иначе как один из ее возлюбленных! — сообразил Цимисхий. — Ох-хо-хо-хо-хо!

Иоанн, продолжая хохотать, позвонил в колокольчик. Вошел раб-нубиец.

— Приготовь терму[37] — приказал хозяин, потешаясь над крайним удивлением обычно невозмутимого негра.

Еруслан проснулся в сладкой истоме. Он не тревожился, что спафарий хватится его. Анемас старался не замечать ничего и как можно меньше знать то, что укорачивает жизнь.

В такие минуты пробуждение Еруслана всегда было блаженным. Стоит протянуть руку и... как он вчера уснул, счастливый любовник не помнил.

— Божественная Феофано, — выдохнул он чуть слышно, протягивая руку для сладостного объятия.

Но... тяжко и холодно звякнул металл. Еруслан сцепил ладони, ничего не понимая. Руки и ноги его были в оковах, цепи вделаны в стену, а тело лежало на каменном полу. Богатырь опешил, потом рванулся так, что хрустнули кости. Цепи не поддались его сокрушающей силе: Царьград славился кузнецами, а кандалы ковать римляне умели и тысячу лет назад...

Шум пробудил движение в полумраке. Завизжала на ржавых петлях железная дверь. Факел в руке закованного в броню воина ослепил русса. Но узник узнал спафария. Анемас встал над Ерусланом.

— Почему я здесь?! — проревел заключенный.

— Тебе лучше знать, — тихо ответил грек. — И моли своих богов за то, что жив остался... Опасную игру затеял ты, Россланд. Если бы грозный архонт россов Сфендослав не был твоим побратимом, то... — Анемас не договорил.

Глава шестая

У порога — огонь и меч

Уже третью неделю бек-ханы Куря, Илдей и Тарсук ждали, когда их, наконец, примет царь Румии[38] Никифор II Фока. Тот не торопился, и печенеги бурно выражали свое негодование.

— Он что, войны хочет?! — кипятился высокий косматый и рыжеволосый Куря. Зеленые глаза его при этом загорались изнутри и походили на глаза разъяренной рыси.

— Проклятые румы. Они презирают нас! — скрежетал лошадиными зубами чернобородый Тарсук.

— Наверное, — вкрадчиво мурлыкал стройный и гибкий Илдей, самый молодой из печенежских владык, — наверное, они просто обманом зазвали нас в эту ловушку, чтобы убить? — Хан добродушно улыбался при этом, но глаза его излучали холодный блеск боевой стали.

Печенегам было неуютно в каменном загородном дворце, где греки поселили необузданных гостей. Вольные сыны степи и ветра кроме беспредельного неба никаких потолков не признавали, о стенах же и говорить нечего: тонкий войлок кибитки — еще куда ни шло. А камень... Разве его рассечешь мечом, чтобы мгновенно оказаться на свободе в случае непредвиденной беды.

На улицу бек-ханы не выходили, опасаясь нападения в непривычных для них условиях, когда простор закрыт громадами каменных домов, где кочевники чувствовали себя, как гепард в клетке.

Нужду они справляли тут же, в углах просторной залы; и сами морщили носы, вдыхая запахи, которые в степи мгновенно уносил ветер. А тут?

Нетерпеливые гости каждый раз осыпали упреками патрикия[39] Феодора, как только он приходил к ним с веселым выражением на круглом лице и объявлял, сколько зерна коням и еды ханским воинам выдано сегодня. На требование вести их к императору царедворец, погасив улыбку и вознеся ладони к небу, отвечал:

— Величайший и Светоносный цесарь ромеев Ники-фор Фока улетел на небо к богу нашему Иисусу Христу для святой беседы и еще не вернулся. Мы все дети бога нашего и должны смиренно ждать его воли...

Лица печенегов вытянулись, в глазах испуг.

— О-о-о! — ошарашенно протянули они хором: богов кочевники почитали. Но только богов и больше никого! Ну, раз царь румов может летать на небо, значит, он тоже немножко бог! Бек-ханы почтительно спросили об этом у патрикия.

— О да-а! — ответил тот. — Император — сын бога нашего!

Куря удивленно сосал свой грязный палец и таращил зеленые глаза.

Тарсук глядел на патрикия, разинув рот.

— А разве у Иссы есть жена? — спросил вдруг Илдей.

Этот неожиданный и наивный вопрос ошеломил Феодора, ибо почти все наивное — гениально.

— Д-да... Н-нет... Н-но...

— Если у бога нет жены, кто же тогда родил Никифора? — уже с издевкой спрашивал сообразительный Илдей.

— Т-тут в-воля Спасителя на-а-а... Но император послал весть, что через три дня он вернется и позовет вас, — выкручивался ловкий царедворец.

Куря и Тарсук еще перемалывали в простоватых головах сведения о царе румов, а Илдей уже откровенно смеялся в лицо греку:

— Передай сыну бога, у которого нет матери, что если через три дня мы его не увидим, то уйдем от стен вашего города готовить воинов для похода на земли Румии!

— А-а? — очухался наконец от наваждения Тарсук. — Ка-ак, нет матери? Он что? А-а?!

— Да поторопись! — рявкнул прямодушный Куря: он только после слов Илдея понял, что их просто-напросто дурачат, и тут же взорвался: — Ты тоже умеешь живым к богу летать, а?!

— Н-нет. Это только императору дано.

— Я так и подумал. Наши воины улетают на небо к Тенгри-хану только после смерти. Значит, чтобы передать наши слова царю Румии, тебя надо убить! — Куря вскочил и вырвал из ножен узкий меч.

Патрикий побледнел, отшатнулся.

— Повремени, брат! — остановил Курю Илдей. — Наш друг Фудар найдет способ передать наши слова царю румов Никифору будучи живым. Не так ли? — спросил бек-хан испуганного царедворца.

— Д-да, я передам!

— Вот и хорошо. — Илдей окинул всех веселым взглядом. — А сейчас прикажи своим воинам, чтобы они пропустили нас за стены города. Мы дождемся ответа в кибитках наших батыров.

— Вы не сделаете этого, — пролепетал патрикий. — Чем я обидел вас? Базилевс[40] будет оскорблен, если вы откажетесь от его гостеприимства!

— Поторопись! — Куря нацелил острие меча в живот царского слуги.

— В-воля в-в-ваша, — клацнул зубами патрикий, в обыденной жизни своей весьма далекий от звона бранной стали.

— Так-то лучше, сын хитрой лисицы. — Куря с лязгом вогнал меч в ножны и шагнул к порогу. Все последовали за ним...

Через четверть часа бек-ханы были среди своих подданных, которые начали проявлять признаки буйного недовольства. Степняки немного успокоились, узрев, наконец, своих вождей целыми и невредимыми.

Печенеги весьма вольно относились к частной собственности, особенно если она никем не охранялась. Для вольных кочевников диким было понятие о домашнем скоте, если этот скот не был волами или конями. Коров они отождествляли со степными турами, и если видели в поле стадо, то преспокойно охотились на него, крайне изумляясь, почему животные их не боятся и не убегают. Когда же пастух мчался к степнякам выразить свое отношение к происходящему, печенеги, считая себя гостями на земле Романии, радушно приглашали пострадавшего отведать его же собственной коровы. А когда собеседник хватался за нож, кочевники секли его мечами, справедливо возмущаясь попранием их охотничьих прав.

В гости к императору бек-ханы взяли по тысяче воинов, которых, конечно же, в город не пустили: можно только представить себе, что сталось бы с торговыми рядами, прорвись туда эта вольница с весьма странными для греков понятиями о частной собственности.

Когда трехтысячная ватага, пройдя под конвоем Болгарию, очутилась во Фракии, среди византийских крестьян-стратиотов вспыхнула паника. Воины-земледельцы схватились за мечи, ибо кочевники, ничтоже сумняшеся, перерезали стадо коров в приграничной области и были крайне возмущены, когда на них напали вооруженные люди. Случилась яростная сеча. Драку едва сумел остановить подоспевший с конвоем стратиг[41] Фракии Иоанн Каркуас. Он опоздал встретить «друзей» и думал весь путь до Константинополя, что ему будет от императора.

Под стенами византийской столицы печенегов кормили, давали зерно и сено их неприхотливым низкорослым лошадям и, насколько возможно, ограничивали свободу опасных гостей.

Греки из окрестных селений дрожали от страха за свои жизни и имущество, хотя лагерь степняков надежно охранялся закованными в железо катафрактами — воинами из гвардии самого императора...

Бек-ханы, оказавшись среди своих, вздохнули свободнее.

— Осталось семь дней, — напомнил Илдей.

— Да-а! — откликнулся Куря.

— Если наш гонец не принесет кангарам[42] благих вестей, наши тумены ринутся в земли Румии.

— И тогда каган Никифор пусть смотрит с неба, как горят его города! — весело воскликнул Тарсук.

— Мы покажем румам, кому принадлежат степи с турами, козами и конями! — зло ощерился Куря.

— Царь Булгарии Путур не подал ли вести? — спросил Илдей.

— Гонец от него вчера был. — Тарсук, довольный, погладил свою черную бороду. — Царь Путур говорит, что четыре наших тумена стоят наготове у пределов Фракии.

— А румы знают об этом?

— Нет.

— Надо, чтобы узнали.

— Зачем?! — сразу взбесился вспыльчивый Куря. — Внезапность — залог успеха! Мы неожиданно захватим ворота в город и будем держать их до прихода наших туменов. У Никифора в Кустадинии почти нет войск, а три тысячи кангаров — сила немалая!

— К чему проливать кровь наших братьев? — безмятежно отозвался Илдей. — Румы и так дадут нам немалый бакшиш[43]. Надо только, чтобы Никифор узнал о наших туменах в Булгарии. Вот и все.

— Лук натянут. Пора пускать стрелу. Кровь кипит у батыров, особенно у молодых. Куда мы направим силу четырех туменов?! — все еще горячился Куря.

— Если царь Никифор хорошо заплатит, тогда на Урусию напасть можно, — ответил Илдей.

— Не-ет! — Тарсук поднял обе ладони. — Хватит с меня похода с паршивым гусем Ураком. Сколько тогда потеряли мы храбрых батыров, кто сосчитает? Да еще дань пришлось платить. После того похода мы совсем обнищали. Каган Святосляб — грозный воитель, и войско его теперь всегда наготове. Я лучше попытаю счастья здесь. Город Кустадина, может, и не возьму, зато землю румов пожгу и большой полон захвачу.

— Да, ты прав, — согласился Илдей. — С каганом Святослябом лучше не связываться. Тем более, его руку держит и брат наш — Радман.

— Бр-р-рат! — Куря в ярости скрипнул зубами. — Я бы этого бра...

— И кроме того, — спокойно продолжал Илдей, — Урусия сейчас ни с кем не воюет. Каган Святосляб может сговориться с хазарами. Среди них у коназа много друзей: бек-хан Алании Фаруз-Капад, например. Я видел в городе коназа Асмуда. Это не случайно: коназ Асмуд — ближний бек Святосляба. Он не купец, а воин. Зачем Асмуд здесь? Может быть, он погубить нас хочет, кто знает?

— Что же делать? — встревожился Тарсук.

— Не связываться с урусами. Если мы сейчас нападем на них, то каган Святосляб придет в наши степи и порубит всех кангаров. Даже на семя не оставит!

— Что же делать? — повторил за Тарсуком бек-хан Куря.

— Хороший бакшиш взять с румов. Потом можно повести тумены в земли царя Оттона или на угров.

— Угров трогать нельзя, — заметил Тарсук. — Они в дружбе с урусами.

— Зато они враги германцев. — Илдей тонко улыбнулся. — Мы угров с собой позовем в страну царя Оттона. Они с радостью пойдут. Этим мы кагану Святослябу даже услугу окажем.

— Так сделать можно, — успокоился Куря. — Твоя голова, брат Илдей, подобна казану, наполненному золотыми динарами.

— Но румов попугать надо, — заметил Тарсук. — Зачем батырам без дела сидеть?

— Верно! — согласился Илдей. — Да и уходить нам отсюда рано. Надо подождать. Может быть, урусы поссорятся с румами и позовут нас на помощь... А пока царя Никифора попугать не мешает. Наверное, тогда сын бога сговорчивее станет, а то он что-то загостился на небе...

А в это время император Византии, одетый в простую одежду придворного чиновника, тайно принимал русского  посла. Седой и суровый воевода Асмуд излагал требование великого князя Киевского Святослава:

— Нам надобно сокрушить Козарию! — твердо чеканил слова старый воин. — Итиль-хан закрыл путь гостям русским на восток. Руссия вынуждена продавать свой товар за бесценок...

Никифор Фока слушал с непроницаемым лицом. Только черные угли глаз вспыхивали иногда под густыми бровями. Тогда глубокий шрам на правой щеке багровел, сжимались тонкие губы под горбатым носом, а подбородок казался несокрушимым и тяжелым, как булыжник.

— Чего хочет от меня архонт Скифии Сфендослав? — медленно перекатывая во рту слова, спросил Никифор Фока, не глядя на Асмуда.

— Великий князь Киевский Святослав желает, штоб ты, царь Романии, не встревал в наш спор с козарами!

«Сокрушат Хазарию и станут нападать на наши климаты[44], — думал император. — Над Таврией[45] нависнет меч росса. А с той благодатной земли Романия получает треть всего хлеба. Нет! — Желваки загуляли в скулах Никифора, шрам стал лиловым. — Нет! Надо во что бы то ни стало остановить зарвавшегося варвара Сфендослава!»

Асмуд устал ждать, когда заговорит властелин Царь-града.

— Мы хотим услышать слово царя Романии! — Асмуд вперил холодный взор голубых северных глаз в лицо императора-воина.

— Нет! Романия не может равнодушно наблюдать за разбоем россов. Я не желаю, чтобы Сфендослав воевал хагана Хазарии... — Никифор помолчал, соображая, что здесь изложить главным доводом, и закончил: — Вы язычники. В Хазарии же много христиан, наших братьев по вере. Кровь их будет на моей совести.

Асмуд открыто и громко рассмеялся:

— Мы не трогаем тех, кто не поднимает на нас меча. Два лета тому под стенами Киев-града и в степи у Чернигова грозный воитель Святослав наголову разгромил орды козарские. Сам хакан-бек Урак потерял свою буйну голову... Множество козар в полон к нам попало. Среди них есть и крестиане. Насилия мы им не чиним: обельными холопами[46] живут они на земле Русии. Выйдет срок, и они без выкупа по домам пойдут. Или у нас останутся на правах вольных смердов — как захотят. Мы веру их не тесним, и невольники-крестиане свободно поклоняются богу вашему: только в Киев-граде пять молелен, куда они ходят. В Козарии же крестиан на кострах жгут, ибо власть там у Итиль-хана и хакан-бека. Один из них иудей, а другой — Магометовой веры.

— Примите закон бога нашего Иисуса Христа, и Романия окажет россам любую помощь, — прервал Асмуда внушительного роста благообразный старик в длинном одеянии из золотой парчи и с огромным серебряным крестом на груди.

— Нет! — выпрямился русский воевода. — Перун — вот бог наш! Бог Грома и Молнии! Есть на Руси и другие боги. Они помогают нам в трудах мирных и в битвах яростных! — Асмуд вдруг язвительно улыбнулся: — Сначала, значит, вы нам бога своего подарите с волхвами вашими, а потом и Русь Светлую — под ноготь?! Ша-алишь, кудесник креста! И не тебе вещаю я слово великого князя Святослава, а царю Романии!

— Его слово — это и мое тоже! — насупил густые брови Никифор Фока. — Если архонт Сфендослав двинет своих воинов на Хазарию, гроза обрушится на вашу землю!

— Ну, коли так! — Голос воеводы Асмуда стал суровым и грозным. — Ты тож, царь Романии, услышь слово русса... На печенегов надежу держишь?.. Тогда мы с козарами помиримся и дружины свои обрушим на печенегов. Те новых земель искать станут, страшась меча нашего. А мы уж постараемся, чтоб друзи твои на земле твоей, цесарь, новую родину сыскали!.. Потом мы сокрушим грады твои в Таврии...

— О-о! — изумленно распахнул глаза Никифор Фока. — Ты осмеливаешься угрожать мне, варвар?!

— Мы не отроки несмышленые, а мужи бранные! — Асмуд побелел от гнева. — Князь Святослав — великий воитель! И слово его не полова на ветру!.. Ежели я с супротивными речами к нему ворочусь, тогда быть брани в пределах твоих, цесарь!

— Ну   что   ж. —   Император   прикрыл   глаза   ладонью. — Я подумаю. — Голос Никифора Фоки был уставшим и глухим.

Русский воевода стоял прямо, лицо его — словно из камня вырублено.

Император опустил ладонь, остро глянул на строптивого собеседника, усмехнулся чему-то и закончил:

— Завтра синклит[47] скажет свое мнение, а я решу, как быть... Больше не задерживаю мужественного посла россов.

2. Дела и судьбы людские

Глава первая

Базар

Звон золота и серебра сливался с бряцанием кандалов. Зычные голоса зазывал, грохот бичей и стоны невольников наполняли базар перекатистым гулом.

Серебрились северными мехами прилавки. Разноцветьем стелились согдийский шелк-зинджа, византийская парча-паволока. Глаз резали краски добротных персидских ковров.

Важные покупатели теряли рассудок, жадными пальцами мяли края драгоценных тканей, до хрипоты торговались с купцами, убегали с бранью и вновь возвращались; а если покупали что-либо, то бережно отсчитывали звонкий металл и еще сомневались — не переплатили ли.

— Почтенный! — кричал толстобрюхий торговец, пересчитав деньги. — Ты заплатил три раза по тридцать три дирхема серебра! А где еще один дирхем?!

— Ты плохо считаешь. Я в медресе учился, счет знаю.

— Я не учился в медресе, — брызгал слюной купец. — Я учился у своего отца, мир праху его. А он умел считать лучше всех на свете! Верни мой товар, сын презренного ишака! Возьми свое неправедное серебро!

— А-а!.. — возопил покупатель, сухой старик в чалме и с белой козлиной бородой на морщинистом лице. — Ты, сын гюрзы и скорпиона, еще и обманщик! — Старик вынул из-за пазухи голубой лоскут шелка, поднял его над головой и завизжал так, что все вокруг замолчали.

— Стража-а! Сюда-а-а! По слову могучего Кендар-кагана! Сюда-а-а!

Купец проворно выскочил из-за прилавка, схватил покупателя за рукав и слезно стал умолять его:

— Прости, почтенный хан. Я обсчитался. Возьми еще локоть зинджи и прости меня, презренного!

Старик сразу замолчал и, небрежно приняв взятку, нырнул в толпу. Когда стражники прибежали, то у прилавка царили тишь да благодать.

Летко Волчий Хвост, наблюдавший эту сцену, расхохотался во весь голос:

— Вот же лешачья душа! Не лез бы в свару, не был бы в убытке.

— Какой купцу убыток, — заметил Летке его спутник, нагруженный двумя огромными мешками. — Они, чать, вдесятеро дерут за парчу сию заморскую. Пошли, ну их. На всякого не насмотришься.

Два русса стали пробиваться дальше, к одним им ведомой цели.

Проходя мимо ряда невольников, Летко нечаянно бросил взгляд на группу светлобородых мужиков. Горько сжало сердце: то были свои, русичи. Какой ветер занес их сюда? На каком оплохе попались? Из какой битвы угодили в рабы?

— Братие! — узнал соотечественников плотный низкорослый невольник в лохмотьях и рваных лаптях. — Купите нас! Возвернем убыток в Киев-граде. Корчайник[48] яз не из последних! Ослобоните, братие!

— Князь Святослав выкупит вас, — сказал Летко Волчий Хвост. — Скоро приедет болярин Рудомир с казной, а яз поговорю тут кое с кем, штоб вас не про...

— Летко Волчий Хвост! — крикнул вдруг один из невольников, маленький ростом, сухой, в рваном халате и стоптанных хазарских сапогах. — Аль не признал?!

— Признал! — Посол отшатнулся. — Кирша Рачьи Глаза? Ты ли? — И радостно рассмеялся.

— Да яз же, — заулыбался пленник.

— Как ты попал сюда?..

Торговец живым товаром, дородный, с жирным носатым лицом и родимым пятном во всю левую щеку, внимательно наблюдал за ними и прикидывал, что за этого неказистого раба он возьмет цену, которую назначит сам.

«Кардаши-побратимы, — соображал он про себя. — А дружба урусов дорого стоит. Покупатель если и не коназ, то богатый воин урусского кагана...»

— Кирша, все потом обскажешь, — скороговоркой прострочил Летко. — Яз сейчас тебя выручу. Горлань на меня. Иначе этот жирный горбун обдерет меня как липку.

Пленник сразу сообразил что к чему. Перс ни беса по-русски не смыслил, и надо было разыграть лицедейство. Переводчик понимал кое-как, но Летко успел перемигнуться с ним, звякнув кошельком, привязанным к поясу.

— Эй, брат, купи меня, — начал спектакль Кирша. — В обельные холопи пойду к тебе...

— Узреть тебя рад, — все еще улыбался Летко. — Рад узреть! А вот купить, дак мошны не хватит всех покупать, яз не Святослав.

— Значитца, не вызволишь меня из беды?

— Нужон ты мне, — перестал улыбаться Летко. Толмач добросовестно переводил купцу этот диалог.

Торговец усмехнулся в крашеную бороду: «Дурачат...»

Но Летко с Киршей недаром скоморошничали в детстве.

— Как ты мыслишь, Ставр? — Летко подмигнул своему могучему спутнику. — Стоит его выкупать?

— А на што нам заморыш такой? — ответил сообразительный Ставр.

— Ну вот, видишь? — Летко Волчий Хвост развел руками.

— Да што ж мне, рабом помирать?! — Глаза невольника налились кровью.

— Видать, так тебе на роду написано. Помрешь в неволе, милок! Неча было в полон попадать. Надобно, как Перун велит, закалывать себя, коль уж иного пути не было...

Летко, бросив эти слова, пошел своей дорогой.

«Похоже, не дурачат», — встревожился купец, готовый остановить покупателя и сторговаться с ним, уступив в цене сколько возможно...

— А-а-а! Все одно погибель! — разрушил все планы торговца пленник: Кирша ринулся вперед, и никто не успел остановить его, как он прыгнул на спину Летке. Оба, и пленник и покупатель, упали в талый снег.

Летко пытался вырваться, но невольник вцепился в него волчьей хваткой. Не сразу купеческим стражникам удалось оторвать напавшего от его жертвы.

«Не купит... — огорчился купец. — А как все хорошо шло. Теперь за обиду платить надо. Да и кому такого заморыша даже за сто дирхемов продашь? А все-таки урус храбр и ловок», — уныло заключил он.

Летко Волчий Хвост с трудом поднялся. Он пытался что-то сказать и не мог: только хрипел и кашлял. Ставр, сопровождавший его, стучал огромной своей ладонью по спине начальника.

— Ставр, — наконец прохрипел он. — Покличь мечников хакановых.

— Стража-а! — громыхнул Ставр оглушающим басом. — Стража! Сюда-а!

— Убери его! — быстро приказал своему охраннику купец, указав на Киршу: торговец хорошо знал, кто такие надзиратели Кендар-кагана. Заколют пленника, за обиду заплатишь, еще и плетей попробуешь.

Дюжий воин-перс схватил Киршу за воротник и швырнул в распахнутую дверь сарая, которая тотчас захлопнулась.

— О-о, — кланялся купец русичу. — Прости. Возьми динар, и пусть это золото укажет тебе путь к примирению.

— Динар? — прохрипел Летко. — А вот поглядим, во што тебе все это обойдется.

Четверо базарных надзирателей в кольчугах, с короткими копьями в руках, в железных шлемах и желтых сапогах, расталкивая встречных и поперечных, бежали на Ставров зов.

— Их-ха, черные вороны поживу чуют, — охнул водонос, получив в бок чувствительный удар древком копья.

— Кендар-каган повелел! — рявкнул, свирепо выпучив глаза, старший стражник, представ перед купцом. — Кто звал?!

Летко коротко изложил суть дела.

— Блистательный воин, — поклонился торговец низко, — моей вины здесь нет. Он, — купец показал на русса, — сказал что-то обидное невольнику, и тот бросился на обидчика. Это так же правда, как и то, что этот динар из чистого золота.

Глаза стражника алчно блеснули, а жадная ладонь уже погребла увесистую монету.

— А-а?! — гаркнул он, уставясь грозно на Летку.

— По закону Великой Хазарии, освященному царем Солнце Шад-Хазаром Наран-Итилем, раб, напавший на воина, должен быть отдан ему на правеж[49], — спокойно ответил русс.

— Что-о?! — Свирепые глаза уперлись в лицо купца.

— Это не хазарский воин, доблестный богатур. Это урус, ваш враг! — И второй динар исчез в широкой ладони стражника.

— Ур-рыс-с! — Летко увидел вылупленные, с красными прожилками, тусклые глаза.

— Почтенный торговец, — Летко хитро прищурился, — хочет поссорить царя Солнце с Великим Князем Руси. Война ему выгодна, она дает рабов на продажу.

— А-а-а! Поссорить?!

Купец чуть на колени не упал от страха.

— Я не хотел этого, — прошептал он серыми губами, и горсть золотых канула в карман стражника. — Я только хотел сказать, что урусы хитры, коварны и...

Летко расхохотался.

— Яз тебе не раб, купец... Именем царя Солнце! — Голос русса стал торжественно звонок. — Я посол Святослава Киевского! — И поднял над головой красный лоскут с серебряной вязью письма — высший знак неприкосновенности и повиновения носителю его.

Стражники, купец и все зеваки, окружавшие их, пали на колени. Впрочем, глава стражей недолго стоял так. Он вскочил, схватил купца за бороду, задрал ее к небу: в горло торговца уперлось острие длинного кинжала.

— А-а-а! — проревел ретивый блюститель базарных порядков.

— Отпусти его! — Русский посол грозно нахмурился. Но хазарин не послушался, покамест карман его не потяжелел вдвое против прежнего.

— Ты понял, а?! — Старшина стражников упер лезвие кинжала на этот раз в живот торговца.

— Он понял! Ха-ха-ха! — грохнула разом толпа.

Купец дал знак: дверь сарая раскрылась. Связанный Кирша вылетел оттуда, как из катапульты. Его подхватили базарные надзиратели, дали кулаком по шее и толкнули к Летке.

— Он твой по велению Кендар-кагана Справедливого! — наконец-то выдавил из себя целую фразу грозный охранитель порядка.

Но этим дело не кончилось. Справедливый начальник решил сказать еще одну фразу, не лишенную известного смысла.

— А ты... — Он ткнул пальцем в купца, — должен заплатить в казну кагана сто динаров!

— Проторговался, краснобородый! — хохотали в толпе.

— Да-а, не разглядел надувала в урусе хана!

— С ханом не судись!

А золотые кружочки капали один за другим в широкую ладонь стражника.

— Сто! — жалостиво выдохнул перс.

— Десяти не хватает! — рявкнул надзиратель.

— Прости, богатур... — И маленькие солнца снова сверкнули и стали со звоном целоваться с собратьями.

— Возьми ярлык! — Хазарин сунул купцу медную пластинку, когда золото угнездилось в его кармане.

Перс взял медный треугольник, означающий, что штраф в казну кагана взят медной монетой. Стражники глядели на него выжидающе — не скажет ли чего: например, не попросит ли золотой ярлык. Но купец смотрел в небо, шептал молитву аллаху и был глух ко всему окружающему.

Предводитель стражников насмешливо поцокал языком, кивнул своим подчиненным, и четверка справедливых хранителей порядка ринулась на другой зов...

Летки, Ставра и Кирши уже не было здесь. Другое зрелище привлекло руссов.

— Это што? — резко остановился Летко Волчий Хвост. — Она, видать, милостыню просит. Но почему тут, на рабском базаре?

— Не-е, — равнодушно откликнулся, повидавший за два года на чужбине всего, Кирша. — То мать деток своих продает.

— Ка-ак, деток?!

— Очень даже просто. Тут все продают. На то он и Итиль-град. Пропадут детишки за морем где-нито...

Перед ними стояла изможденная женщина, возраст которой никто не взялся бы определить. Она едва держалась на ногах. Огромные темные глаза ее источали боль и безысходность.

За спину матери прятались двое детей — мальчик лет десяти и девочка года на три его моложе. Девочка плакала и просила есть.

— Господин! — Женщина схватила Летку за рукав. — Купи детей. Купи, господин... Смотри, сын уже сейчас может работать. Вырастет, воином станет, охранит тебя от врагов. Купи, господин. Дочь красавицей будет, наложницей сделаешь...

Летке и Ставру стало не по себе: хоть и слыхали они, что в Хазарии родители продают своих детей в рабство, но увидели такое впервые.

Летко Волчий Хвост отступил на шаг.

— Ставр, дай им чего-нито из еды.

Тот порылся в кармане шаровар, достал черствую ржаную лепешку, протянул женщине. Та схватила бесценный дар и чуть не упала: казалось, от голода она потеряла разум. Дети с ревом потянулись к еде. Руссы поежились, будто от внезапно щипнувшего холода, оглянулись. Кругом шумел тысячеустый базар, спешили люди по своим делам, и никто не обращал на них внимания.

— Сколько тебе лет? — спросил Ставр несчастную мать.

— А?

Ставр повторил вопрос.

— Солнце засветилось для меня в год, когда гузы пожгли нашу землю и разрушили город Казаран, — словно во сне проговорила женщина.

— Двадцать пять лет тому, — прикинул Летко. — Яз мыслил, тебе вдвое более... Што беда с людьми делает.

Тем временем женщина разломила лепешку пополам и отдала еду детям. Себе она не оставила ни крошки.

— Пошто деток своих продаешь? — спросил Ставр.

— Голод, умрут, — лениво ответила хазарка. — Отец их погиб под городом Чурнаги два года назад... Пусть сдохнет тот, кто увел его туда. Хан Санджар обещал, что все воины привезут из Урусии арбы, полные мехов и золота. Но почти никто не вернулся из страшного похода, все они полегли от урусских мечей. Тенгри-хан! — Глаза женщины вспыхнули вдруг, голос зазвенел: — О бог Огня, испепели лживых и жадных ханов! Где ты, Санджар-эльтебер?! Да поразит тебя молния! О-о-о!

— Почему ты ругаешь ханов своих? Ведь мужа твоего урусы убили.

— Урусы защищали свой дом и своих детей. Какая за ними вина? — Голос женщины опять потух, а пустые глаза невидяще скользнули по Летке.

Русс вынул из кармана горсть серебра, сунул в ладонь несчастной матери и, сердито толкнув подвернувшегося под руку толстяка в богатой одежде, зашагал прочь. Ставр и связанный Кирша последовали за ним.

— Потерпи малость. — Летко на ходу обернулся к товарищу. — Уберемся отсюда — ослобоним.

— Потерплю, мне што, — откликнулся Кирша...

Глава   вторая

Золотой Паук

В оружейном конце базара Летко Волчий Хвост оглядел ряды торговцев, взглядом опытного воина оценивая товар. Однако глаз его не задержался ни на одном клинке. Да и не за этим он пришел сюда: только вид делал, что меч по руке ищет. Но купцы, признав в руссе настоящего покупателя, ринулись к нему. Жадные руки ощупывали мешки Ставра. Тот матерился, отгоняя любопытных. Один, наиболее назойливый, получил чувствительный тычок в скулу; другой охнул и отскочил, потирая бок.

— Геть, назолы! — Ставр потянулся к поясу, на котором висел широкий кинжал в пол-локтя длиной.

Купцы отхлынули, встали поодаль.

— Где найти Хасана? — спросил Летко по-арабски.

Торговцы сразу стали расходиться: куда им до Хасана. Они поняли, какого качества товар нужен этому покупателю.

— Хасан! О-о-о! — благоговейно произнес старый еврей в ермолке и с пейсами на висках. — Если князь захочет, я проведу его. — Еврей низко поклонился.

— Веди!..

Вскоре руссы увидели богатый шатер с длинным прилавком перед входным пологом. От боков шатра вытянулись в обе стороны приземистые глинобитные постройки, у дверей которых стояли воины-арабы.

Приказчики крутились среди покупателей: ал-арсиев и нескольких черных тургудов — воинов исполинского роста из охраны дворца великого кагана Хазарин.

— Двадцать рабов! — доносились до руссов крики белого воина. — Где я возьму столько?! Бери половину! Могу коней дать!

— Давай трех боевых скакунов.

— Что-о?! Боевые кони мне самому нужны! Я хотел сказать, бери десяток кобылиц...

Один из тургудов невозмутимо рассматривал узор на широченном хорезмийском мече, иногда встряхивал его в руке, пробуя оружие на вес.

— Этот светлый меч по силе только такому пехлевану[50], как ты, — вкрадчиво мурлыкал приказчик. — И недорого могу отдать, всего за пятьсот динаров...

Тургуд грозно глянул на торговца. Араб осекся, но цены не уступил:

— Этот меч выкован самим уста Саадом.

— Легок! — буркнул исполин, бросая клинок на прилавок. — Другого нет?

— Этот самый тяжелый. Но мы можем сделать меч по заказу. Через год привезем. Давай задаток!

— Некогда ждать!

«Вот оно, — отметил Летко про себя. — Воевать собираются козары. По всему видать, с нами... С кем же еще?»

Русс подошел к дюжему воину, тронул за локоть. Тот обернулся, удивленно глянул сверху вниз на щуплого человека в богатой одежде, бросил коротко:

— Ну?

— Я могу предложить славному богатуру меч по его руке, — дружелюбно сказал Летко. — У меня есть франкский.

— О-о! — оживился хазарин. — Где я могу посмотреть на него?

— В красном доме. На берегу.

— Урус?! — воскликнул тургуд. Задумался. Потом заявил решительно: — Хорошо! Когда мне прийти?

— Сегодня вечером...

Тем временем полы шатра распахнулись, воины-стражи отступили на шаг: свету явился дородный араб с пронзительными черными глазами. Сухое, с горбатым носом лицо его было надменным, иссиня-черная борода аккуратно подстрижена. Он был высок, и даже просторный бурнус[51] не скрывал его полноты.

Толпа богато одетых людей ринулась к нему, окружила. Руссы наблюдали за всем этим со стороны.

— Пресветлый Хаджи-Хасан ни с кем сегодня говорить не может...

Толпа загудела недовольно.

— Святой хаджи говорил сегодня с аллахом. Каган-беки Асмид прислал ему в дар Коран и...

Летко Волчий Хвост знал, что встретиться и разговаривать с самим Хаджи-Хасаном почти не дано простому смертному. Хасан давно уже не торговал сам, поэтому подчеркнутая услужливость купца давно умерла в нем и забылась навсегда. Араб заключал торговые сделки с такими же богачами. Как паук, раскинул он сеть на весь обжитой людьми мир. Торговые представители Хаджи-Хасана, часто из рабов, сидели по всему Арабскому Востоку, в Китае, Персии, Западной Европе, на Руси, в Хазарин, среди варягов и северных народов: черемисов, мордвы, камских булгар, веси и югров. И даже в Византии, с которыми арабы вели ожесточенные войны, люди Хасана были и играли там не такую уж незаметную роль. Разумеется, они были византийцами, эти люди, а не арабами, и вера их была христианской, а не от Мухаммеда.

Ни один человек не мог бы с уверенностью сказать, сколько золота и товаров у Хаджи-Хасана. Он был более могуществен, чем халифы арабского мира. Он один мог бы вести войны с самыми могущественными империями и государствами, если бы эти войны могли приносить ему не меньший доход, чем торговля. Если бы это понадобилось Хасану, он с легкостью мог вооружить двухсоттысячную армию и двинуть ее в любую сторону. Хаджи, если бы захотел, мог стать эмиром, шахом, халифом или каганом. Но он был чужд власти подобного рода.

— Золото — вот истинная власть! — любил говорить богач.

Ханбалык — восточная торгово-ремесленная часть города Итиль-кела, столицы Хазарского каганата. Здесь не разрешалось строить дома из кирпича; здесь ни один шатер не мог быть выше десяти локтей; здесь с почтением и покорностью смотрели на берег западный — каганову ставку. И все-таки шелковый шатер Хаджи-Хасана возвышался над Ханбалыком на целых сорок локтей! На то было специальное разрешение самого Шад-Хазара Наран-Итиля. Во всем городе только каганы ставили шатры на пять локтей выше жилища Хасана. И только великий каган жил в каменном дворце на острове, посредине реки. Каганов храм великолепием своим спорил с самыми роскошными дворцами Востока и высотой был в сто пятьдесят локтей. Серебряный шпиль, венчавший его, взметнулся еще выше. И на много фарсахов[52] вокруг был виден золотой диск, изображавший солнце — символ верховной власти в Хазарском каганате. На самом конце серебряной иглы сверкал он днем, блеском своим споря с настоящим светилом, и полыхал ночью, отражая свет сотен факелов и жертвенных костров.

Но... богу — богово! Великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль — живой бог хазар на этой земле. Хаджи-Ха-сан был богом в торговом мире и тоже, когда он того желал, мог освятить толпу...

Эльтеберы и тарханы Хазарии — князья и военачальники — зубами скрежетали при виде Хасанова жилища. Однако власть купца, невидимая, но ощутимая каждым, в том числе и каганами, заставляла смириться любую гордость.

Все знали, что Хасан совершил хадж — паломничество в святую Мекку, где увидел и поклонился Каабе — черному камню, подаренному правоверным самим аллахом. В Хазарии жило много мусульман. Войско кагана-бе-ки из двадцати тысяч ал-арсиев целиком подчинялось заветам Мухаммеда. Любой из этих воинов готов был жизнь отдать за святого Хаджи-Хасана, тем более что немалый ручей золота тек им из казны богача. Каган-беки в мирное время не платил ал-арсиям ни гроша, и воинам-мусульманам приходилось собирать дань с покоренных народов, чтобы получить часть ее в виде платы за труд. Частенько «белые богатуры» совершали набеги на земли соседей, чтобы захватить добычу и пленников. И то и другое, обычно по сходной цене, попадало к арабскому купцу Хаджи-Хасану...

Когда важный араб в расписном бурнусе скрылся за полами шатра и толпа просителей разбрелась в разные стороны, Летко пристально оглядел тех, кто осаждал прилавки Хасанова торжища. В основном здесь были воины. Русский посол отметил это мгновенно.

Справа от прилавка, за отдельными столиками — их было около двадцати — сидели Хасановы менялы. Они бойко отвешивали золото и серебро. Слуги сносили задаток — дорогие меха, одежду, ткани, драгоценные поделки — в стоящий рядом глинобитный дом без окон; сгоняли овец, коз, коров и верблюдов в дощатые загоны. Оттуда же выводили горячих арабских, нисийских и текинских скакунов; а из кладовых выносили богато украшенную сбрую для них. Сверкали клинки мечей, вытянутые из тисненых ножен. Жадные глаза воинов оценивали качество стали. Звенел бранный металл под легким пощелкиванием ногтей. Цокали языки, восхищенные возгласы раздавались:

— И-ех! Хороша домасская сталь! Легко срубает головы кяфиров[53]!

Гибкий, похожий на пантеру воин описал тонким клинком круг над головой, крикнул хвастливо:

— Зарублю самого кагана Святосляба!

Никто из воинов, стоявших вокруг, не расхохотался ему в лицо на похвальбу: боевой пояс на тонкой талии ал-арсия украшало множество золотых бляшек — знак убитых и плененных врагов, а четыре подвески означали, что хозяин их одержал четыре победы в поединках с чужестранными богатурами!

Воины не засмеялись. Не засмеялись и их слуги. Только один из них, могучего сложения, проворчал:

— Нашел чем хвастаться, облезлый хвост павлина. Каган-беки Урак не чета тебе был, и то голову потерял. Подожди, порождение ехидны, сунься только в Урусию, тогда каган Святосляб сделает бубен из твоей ослиной шкуры. Дай-то Тенгри-хан! — и благоговейно посмотрел на небо.

К счастью для бедняка ал-арсий за гамом голосов и звоном металла не услышал его: не то дамасская сталь тут же бы испытала себя.

Но Летко Волчий Хвост услыхал, и эти слова пришлись ему по душе.

«Не больно-то жалуют истинные козары князей своих и этих пришлых воев. Однако ж хакан-бек Асмид войну готовит! И по всему видать, супротив нас. Ну да на сей раз мы его устережем. Прав пастух козарский: быть шкуре бахвальщика сего на барабане, только не княжецком — чести много. Хватит и моего. Надобно запомнить молодца...»

Стражник у входа в шатер Хаджи-Хасана загородил дорогу руссам:

— Идите к помощнику Исмаилу-баши. Туда! — показал воин вправо.

Летко сунул ему под нос каганов ярлык. Охранник открыл рот от изумления, встал на одно колено, склонил голову и проревел внутрь шатра:

— Дорогу  посланнику  светоносного  шаха  Хазарии Наран-Итиля!

Тут же полы шатра распахнулись и перед руссами возник все тот же внушительный араб с сухим горбатым носом. Склонил надменную голову и, не глядя на гостей, проговорил через силу покорно:

— Святой хаджи смиренно просит... — Араб поднял глаза, притворно-радостно изумился: — Ах-ха-ха! Ашин Летко! Проходи, будь гостем. Хаджи-Хасан ждет тебя. Он уже спрашивал о после великого кагана Урусии Свя-тосляба.

Летко шагнул вперед. За ним вошли Ставр с мешками, перекинутыми через плечо, и связанный оборванный Кирша.

Привратник посторонился, поклонясь, но сказал с заминкой:

— А-а... ра-аба зачем привел сюда? Здесь ему не место, — и развел в смущении руками.

— Не раб он, а побратим мой. Из полона его выручил, — ответил Летко. — Прикажи, Махмуд, принести богатую одежду ему и саблю с боевым поясом!

— О-о! — Араб склонил голову перед косматым Киршей. — Я рад твоему избавлению. Позволь подарить тебе просимое твоим кардашем. Денег я не возьму. Аллах всемогущий и справедливый возблагодарит меня!

— И яз тоже... при случае, — заключил бывший пленник.

Араб лукаво улыбнулся и что-то по своему сказал слуге-негру, который возник в прихожей сразу же, как только здесь оказались руссы. Негр сверкнул белками, вырвал из-за матерчатого пояса кривой нож и одним рывком освободил Киршу от сыромятных пут. Потом он еще раз глянул на своего господина и, повинуясь движению его бровей, исчез за боковым пологом.

— Помыться бы. Да бороду сбрить... — Кирша вопросительно посмотрел на Махмуда.

Летко перевел. Араб утвердительно кивнул головой и хлопнул в ладоши: словно из-под земли явился другой негр. Этот был исполином. Он молча выслушал приказание, поклонился, глянул на Киршу и жестом пригласил его следовать за собой.

— Потом покорми его, — тихо приказал вслед Махмуд.

Негр кивнул курчавой головой.

— Пока почтенный и славный господин наш Хаджи-Хасан будет говорить с тобой, —  обратился  привратник к Летке, — твой побратим обретет вид, достойный хана...

Глава третья

Баня для Кирши

Негр провел русича через обширный двор к каменной приземистой постройке, из узких окон которой клубами валил белый пар.

— Парильня?! — удивился и обрадовался Кирша. Провожатый  толкнул дощатую дверь,  русс  шагнул следом. Вкусный душистый пар шибанул в ноздри. Закружилась голова. Через другую дверь они вошли в просторную залу: посредине ее сверкал прозрачной водой квадратный бассейн. Яркий солнечный свет пробивался сквозь окна в потолке, и лучи его были похожи на блестящие клинки мечей.

— Прозрачное стекло[54]?! — еще больше изумился Кирша.

Негр что-то сказал банщику — лысому носатому крепышу в белых до колен шароварах, мокрых от обильного пота. Голое мускулистое тело перса было смуглым и волосатым.

Банщик показал знаками, чтобы Кирша разделся. Негр ушел. Русс сбросил с себя лохмотья и лег на горячую каменную скамью. Банщик окатил, его водой из деревянного ушата. Кирша чуть не вскочил: вода показалась ему кипятком. Но через мгновение он ощутил ни с чем не сравнимое блаженство. Сильные проворные руки стали растирать его тело. Невольная сонливость склонила голову русса... Видения поплыли в открытых глазах. Казалось, они возникали из пара, лучей света, из глухого приговора банщика, из тех грез о свободе, которыми живет всякий, попавший в жестокую неволю...

Бой за Киев. Кирша с тремя товарищами уходит в разведку. Где-то оплошали, обнаружили себя. Налетело десятка два хазар. Отчаянно рубилась четверка руссов. Первым пал Лабун, самый опытный воин. Потом срубили Вуя. Пронзенный стрелой в горло, упал Зимак. Кирша вырвался, ушел от погони. Рукой подать до своих. Враги потеряли лихого наездника в непроницаемой тьме. Кирша, держась за связку сухого камыша, переплыл Днепр, чуть не умирая от леденящего холода: майская половодная водица даже для закаленного воина показалась обжигающе холодной. Конь его утонул.

Кирша выбрался на правый берег в том месте, откуда уходил с товарищами в разведку, уверенный, что и сейчас здесь свои. Его, уставшего и закоченевшего, спеленал арканом старый хазарин в рваной овчине.

Русс, очнувшись, заговорил с ним:

— Ты бедняк. Я дам тебе золота, отпусти меня...

Воин-кочевник сидел возле маленького костерка: смотрел на светлеющую гладь днепровской воды и молчал. Рядом никого не было. Видимо, старый хазарин случайно оказался здесь или, выполняя приказ бека, оставлен был для наблюдения за рекой. Неподалеку к ветле был привязан поджарый конь: длинный чембур не мешал ему спокойно щипать траву.

— Сто динаров дадут тебе другую жизнь. Ты купишь себе дорогую одежду и хороший меч, — соблазнял кочевника пленник.

Хазарин молчал, задумчиво глядя в огонь. Он даже не повернул головы.

— У тебя и конь-то не свой. Хан на время войны дал...

Кирша заметил, как вздрогнул степняк.

— Я дам тебе боевого карабаира, меч и сто динаров. Подумай.

Кочевник медленно повернул к пленнику сморщенное лицо.

— К чему мне дикий тур в степи, хватит и ягненка в юрте, — лениво ответил воин хазарской поговоркой. — Мы с женой уже стары, а детей у нас нет. Будешь работать на нас, будешь кормить и поить. Сыном нам станешь вместо погибшего Садыка. А как закончится наша жизнь на этом свете и Тенгри-хан призовет нас на небо, тогда ты сможешь идти куда захочешь...

— А ежели ты тут голову потеряешь? — перебил его неторопливые мечтания Кирша.

— Имя мое Оразгул — «счастливый» значит. Тенгри-хан хранит меня в битвах, — лениво поднял на него глаза кочевник. — Я не помню, в скольких сечах рубился. Десять раз ранен был. Мне много лет, а я еще крепко сижу в седле и рука моя твердо направляет острие меча в грудь врагу. Силу мою ты почувствовал на себе. Пленник — ты, молодой, а не я, убеленный сединами.

— Ежели бы яз поберегся малость, то лежать бы тебе без головы! — запальчиво крикнул пленник.

— Тенгри-хан велик! — скривил жесткие губы хазарин. — Бог небесного огня сберег меня и наказал тебя... за глупость.

Старый воин в самом деле был счастлив в битвах. На Днепре были порублены руссами или утонули тысячи хазар и печенегов, а он, раненный в бок стрелой, остался жив. Со скрипучим обозом, лежа на высокой арбе, возвращался Оразгул в свой аил. Кирша плелся следом с волосяной петлей на шее. На стоянках пленник готовил своему хозяину неприхотливую еду, врачевал рану жеваным подорожником и пахучей молодой полынью.

Однажды Кирша ушел было: ночью острым камнем, подобранным накануне, перерезал аркан, сел на коня и помчался в степь. Но его настигла стрела дозорного. Конь пал, а оглушенного беглеца долго хлестали бичами, и если бы не Оразгул, застегали бы насмерть...

Первый год Кирша вместе с хозяином и его племянником-сиротой пас отары овец Санджар-хана. Долго обдумывал русс, как бы убежать из неволи. Один раз, как будто в поисках пропавшей овцы, он забрел далеко в степь. Его вернули дозорные: хазары умели стеречь пленников. После этого случая дюжий хазарин-кузнец заклепал на шее Кирши железный ошейник.

— С ним нигде не укроешься, — со смехом заявил коваль. — Как коня по тавру, так и тебя найдут.

Старый Оразгул счастлив был только в битвах. В жизни ему не везло. На следующий год зима пришла рано, морозы покрыли пастбища ледяной коркой. Овцы от бескормицы падали десятками. Свою ветхую юрту старик заполнил ягнятами, скормив им почти весь съестной припас. Жена Оразгула умерла от голода. Сам он опух и еле переставлял непослушные ноги. Кирша, и так худой по стати своей, стал похож на скелет. Но с племянником Оразгула он делал невозможное, стараясь спасти овец, а значит, и своего хозяина. Собственное горе невольника в тот тяжкий для пастухов год улетело куда-то далеко. Целыми днями с заступом в руках крушил он ледяной покров, под которым пряталась живительная для овец трава.

По ночам русс стал совершать дерзкие набеги на становище хана, чтобы добыть еду. Если кочевники считали преступным украсть что-либо у своего властелина, то невольник смотрел на такое деяние как на благо. Пастухи знали, откуда вдруг появляется ячмень, из которого они пекли лепешки, или кусок конины, но делали вид, что не догадываются. Голод — он для всех не теща с блинами! Набеги русса становились все нахальнее, и казалось удивительным, что его ни разу не поймали и даже не заподозрили.

Однажды Кирша увел арабского жеребца из-под носа самого Санджар-хана. Упитанный карабаир мог бы унести пленника из неволи, тем более что в переметных сумах у седла было порядочно овса: видимо, хан собирался на дальнюю облавную охоту.

Ускакав в степь и обманув погоню, пленник долго смотрел на север — в родную сторону. Душа надрывалась, домой рвалась — на Русь!.. И все-таки беглец не поскакал туда...

Мясо карабаира Кирша закопал в мерзлую землю, завалив яму камнями, чтобы не добрались волки. Богатую добычу — меч и тугой лук с сотней стрел, а также конскую сбрую — удалец схоронил неподалеку.

«Пригодится по весне», — решил он.

Мяса ханского коня хватило Кирше, Оразгулу и сироте почти до самой весны.

— Как только растает снег, отпущу тебя домой, — прочувственно говорил старый хазарин, расклепывая ошейник. — Ты спас наши жизни и жизни многих бедняков. А можешь и сейчас уйти, я не держу тебя. Как хочешь!

Но Кирша знал: чтобы отпустить его на волю, надо получить разрешение хана. А тот вряд ли его даст. Поэтому, разведав заставы, русс уже приглядел еще одного ханского жеребца, чтобы ускакать на нем из плена.

Но однажды утром прилетели всадники с самим Сан-джар-эльтебером во главе, связали всех троих и присоединили к рабскому обозу, шедшему, как потом они узнали, в столицу Хазарии — Итиль-кел.

Когда их вязали, счастливый в битвах Оразгул вопил срывающимся голосом:

— Я рубился в яростных сечах во славу Хазарии, Тенгри-хана и великого Шад-Хазара! Сколько своей крови пролил я, ты знаешь?! — Глаза старого воина сжигали огнем ненависти всемогущего хана.

Властитель лениво ответил:

— Ты загубил пятьсот овец. Кто мне заплатит за них, а? Может быть, ты откупишься золотом, взятым тобой в битвах? Давай! — Хан протянул жирную ладонь.

— У меня только раны во славу Хазарии. Я рубился с врагами, а золото брал ты! Значит, я давно откупился!

— Ты откупил две трети твоей жизни. А за одну треть мне. заплатит купец. Эй, богатуры, гоните их скорей! Не то опоздаем. Караван уже подошел к моему аилу...

Их вели по рыхлому снегу к далекой реке Итиль. Кирша уже как-то свыкся со своим положением: не повезло с побегом в этот раз — Перун поможет уйти в другой. Мальчишка, племянник Оразгула, плакал все время, жался к руссу, и Кирша не раз принимал на себя удары бича, нацеленного на ребенка. Оразгул скрипел зубами, дерзил страже. А однажды ринулся вдруг вперед, сбил с коня воина, вскочил в седло, завопил радостно и ускакал в степь. За ним погнались трое.

— Эх-х, меч бы ему, — пожалел старого наездника Кирша. — Он бы посек их. А так...

Погоня вернулась после полудня. Только двое сидели верхами. Один, мертвый, покоился поперек седла, свесив безвольные руки до стремени. На аркане, далеко позади второго всадника, волочилось по мерзлой земле что-то бесформенное и окровавленное: это все, что осталось от счастливого в битвах славного воина Хазарии Оразгула.

Кирша вперил горящий взор в комонника, к седлу которого был привязан аркан со страшным грузом. Ярость полыхала в груди русса!

«Што тебе за дело до козар? — шептал разум. — Пускай режут друг друга. Руси легше!» А сердце кричало: «Где же правда?!» Всю жизнь пас старик чужой скот, рубился на бранных полях, храня и умножая княжецкое добро. И вот — плата?! При случае зарежу хана! — решил Кирша. — Коня его во благо заколол — и князя Санджара во благо будет. И Руси, и мне, и... душе убиенного богатыря Оразгула. Помоги мне, Перун!..»

Стражник глянул на невольника, вздрогнул под неистовым взором, подъехал, ударил бичом с оттяжкой. Обожгло болью.

— И этого зарежу! — прошептал пленник.

Воин замахнулся еще раз, но резкий окрик купца остановил его:

— Татуш, не смей! Хватит мне потери одного невольника! Ты хочешь разорить меня, безмозглый ишак?!

«Татуш, запомним. — Кирша пристальней вгляделся в обидчика. — Где-нито, а ты попадешься мне, короста лешачья!»

Хазарин погрозил ему бичом, криво усмехнулся и отъехал в сторону...

Кирша почувствовал вдруг, что его оторвали от земли. Он мгновенно очнулся от дремы и понял, что летит куда-то в бездну...

Раздался гортанный хохот. Ухнула, вспенясь, теплая вода. Кирша вскочил на ноги: воды было по пояс, но хлебнул он изрядно и откашливался сейчас, еще не соображая, где находится. Очнулся наконец, поднял голову: волосатый банщик стоит на краю бассейна, уперев руки в бока, и, выпятив толстый живот, хохочет:

— Ах-ха-ха-ха! Ур-рус-богатур-р. Надо же, совсем уснул... Ополоснись и вылезай. На кумыс, пей. Сейчас бороду брить будем...

Глава четвертая

Тайны

Пока Кирша плавал в тревожных грезах своих, русский посол Летко Волчий Хвост, его избавитель, был с великим почетом принят арабским купцом Хаджи-Хасаном.

Они вдвоем сидели на роскошном персидском ковре, скрестив по-восточному ноги. Золотая и серебряная посуда ломилась от заморских яств. Кубки тончайшей резьбы благоухали ароматом легких грузинских вин.

Собеседники поглядывали друг на друга испытующе, улыбались ласково и стелили велеречие вокруг здоровья, удач и долгой жизни.

Прислуживал им старый слуга-нубиец, черный, как сажа, отчего седая голова его казалась ослепительно белой. Летко знал, что Темир — так звали слугу — глух и нем. Большие коричневые глаза старика ласкали лицо русса, а иногда источали тревогу — на мгновение всего, не больше. Тогда Летко взглядом успокаивал его: коварство за благодушием и улыбками не могло ускользнуть от взора умного человека. А Летко Волчий Хвост был умен, как торговый бог славян Велес, поэтому Святослав отправил его послом к кагану-беки Асмиду.

Хаджи-Хасан выглядел моложаво, хотя и перевалило ему за пятьдесят. В скромной одежде и белой чалме паломника, с черными, как кожа нубийца, живыми стремительными глазами, он был похож на воина больше, чем самый настоящий ал-арсий: под широким шелковым халатом угадывалось гибкое сильное тело. Он был ласков той лаской, какая присуща леопарду, готовому к смертельному прыжку. Благодушие его настораживало и усыпляло внимание одновременно.

Летко тоже казался беспечно-веселым, но Хаджи-Хасан видел, что русс насторожен и готов к мгновенному противодействию.

«С каганом Святослябом дружить надо, — думал араб. — Земли его беспредельны, товары там дороже золота. Но купцов урусы пускают только в несколько городов. .. А если бы торговать по всей Уруссии, то богатства мои удвоились бы...»

Летко, принимая кубок из рук Хасана — честь для всех великая, — улыбнулся, поблагодарил.

«Нет могутнее сего гостя заморского на всем Востоке, — размышлял русс. — Надобно, сил не жалеючи, сделать его своим сторонником. Ежели мне удастся сие, князь Святослав не оставит меня милостью, а люд русский избавлен будет от многих бед...»

Когда положенный ритуал был соблюден, Хаджи-Хасан как бы мимоходом обронил:

— Великий каган Хазарии Иосиф просил меня...

Летко широко распахнул глаза: он знал, что великого кагана никто из смертных, кроме тех правителей Хазарии — кагана-беки, чаушиар-кагана и кендар-кагана — лицезреть не мог. Да и то эти властители могли явиться к Великому только в крайнем случае, соблюдая при этом унизительный ритуал: идти только на коленях, босиком, с зажженным куском сандалового дерева в руке, с поясом на склоненной шее и опущенными долу глазами. Тех же, кто даже случайно бросит взгляд на живого бога хазар, немедленно умерщвляют. А уж чтобы Итиль-хан — так звали его руссы — попросил кого-либо и о чем-либо, эт-то...

— Нет-нет! — засмеялся Хасан. — Он просил меня через чаушиара, визира телохранителей-тургудов своего дворца.

— А яз и чаушиара не видывал. Дважды с хакан-беком толковал. Да только попусту. Склизкий он, што твой налим. А с визирем потолковать не мешало бы... Да так, штоб никто не проведал... — Русс вопросительно глянул прямо в быстрые глаза араба.

Тот не отвел взгляда, но и не ответил на скрытый вопрос: словно не понял, о чем речь.

— Великий просил меня доставить его письмо в Андалус[55] к ученому еврею Хосдаи Ибн-Шафруту. Тот спрашивал кагана Иосифа о земле хазарской, где, как он слыхал, хорошо живется его соплеменникам; где главная вера от Моисея, где все другие веры и народы ничего не стоят...

Летко криво усмехнулся.

— Да-да, — подтвердил серьезно араб. — Мне дали перевод письма Хосдаи Ибн-Шафрута, которое этот почтенный еврей прислал Шад-Хазару в прошлом году, а ответа на него никак получить не может. Хотя ответ этот написан уже давно.

— А разве иудейские купцы не могут доставить в Андалузию послание царское?

— Пробовали, но не смогли.

— Это евреи-то?! — не поверил Летко.

— Вот именно. Путь через Румию им заказан. Там царь Никифор изгнал детей Моисея из своей страны, многих казнил и ограбил. Никифору золото нужно для войны с нами, и он делает глупость за глупостью... Путь через Великую Арабию далек и опасен: халифы Арабистана грызутся между собой и рвут империю Мухаммеда на части... О-о, времена тяжкие! — вздохнул Хаджи-Хасан.

— Прошли бы по Руси, — сказал Летко. — У нас много иудеев, и никто их не трогает. В Киев-граде даже конец торговый их именем зовется.

— Урусия — да. Но через страну мадьяр и Булгарию путь им отрезан. Булгарский царь Петр смотрит в румскую сторону и делает то, чего захочет Никифор. А мадьяры держат саблю против Оттона, царя германцев, у которого иудеев много и которые ссужают ему золото для войны. Видишь сам — пути евреям в Андалус почти все закрыты. А мои люди пройдут повсюду, даже по Румии, с которой воюют халифы Арабистана.

— А што в послании царском? — простодушно спросил Летко.

Хасан взял с низкого резного столика свернутый в трубку лист плотной китайской бумаги с шелковым шнурком и золотой висячей печатью:

— То аллах один ведает... да каган Иосиф.

— Ежели аллах ведает, дак и ты тож, — поднял палец Летко и хитро подмигнул.

Хасан расхохотался, обнажив белые ровные зубы.

— Хитер, урус. Ох, хитер...

— Дак што ж?

Хаджи положил документ на столик, а из выдвинутого ящика достал лист желтой бумаги.

— Все читать тебе не буду, а вот это: «...И с того дня, как вступили наши предки под покров Шехины, он подчинил нам всех наших врагов и ниспроверг все народы и племена, живущие вокруг нас... Так что никто до настоящего дня не устоял перед нами. Все они нам служат и платят дань: и цари Эдома, и цари исмаильтян... Земли наши на запад достигают реки Кузу[56], на север — до холодной страны йура и вису[57]. И они покорны нам, страшась меча нашего...»

— Ишь ты. — Летко откинулся на подушки. — Ежели верить посланию сему, дак вся Русь Светлая под хакановой пятой. Киев-град скоро уж сто лет, как спослал Итиль-хану меч заместо дани.

Хасан спрятал лист в ящик.

— Хазария снова хочет вернуть себе всех данников, которые склоняли перед ней головы и две сотни лет назад.

— Старого не воротишь!

— Как знать? Хазары точат меч на Урусию. Орду собирают большую. На помощь эмира Бухары зовут... Я должен ответ Мансура Ибн-Нуха[58] кагану-беки Хазарии передать.

— И што за ответ будет? — насторожился Летко.

— Завтра узнаешь, друг.

Русский посол задумался. Хасан пристально наблюдал за ним. Наблюдал долго, настойчиво. Но вот, как бы стряхнув с себя оцепенение, Летко Волчий Хвост сказал:

— Да, чуть не забыл: великий князь Святослав шлет тебе свой привет и дары богатые. Дозволь передать?

Араб утвердительно склонил голову. Летко посмотрел на прислужника Темира, тот в свою очередь — на хозяина и, получив разрешение, вышел. Вскоре из-за полога явился Ставр с мешками. Летко кивнул. Ставр снял завязки и, охапками доставая соболиные шкурки, стал бросать их к ногам Хаджи-Хасана. Глаза арабского купца вспыхнули, как у пантеры, увидевшей желанную добычу, а руки невольно погрузились в искрящийся мех.

Когда Ставр опустошил мешки и отступил в сторону, Хасан встал, почтительно склонил голову перед русским послом так, как бы перед ним был сам великий князь Киевский, и молвил:

— Могуч и щедр каган Урусии Святосляб. Его счастливый меч не знает промаха. Мы наслышаны о его славной победе над каганом Ураком. Урак был великим беком, но пал смертию, посягнув на землю урусов! — Хаджи-Хасан гордо выпрямился и добавил: — Великий эмир Бухары Мансур Ибн-Нух не хочет быть врагом кагану Святослябу! Завтра властители Хазарии услышат эти слова!

Летко Волчий Хвост тоже встал, склонил голову:

— Велик царь Бухары Мансур Великолепный!.. Прими послание для него от великого князя Святослава Грозного! — Он взял из рук Ставра свиток пергамента с золотой печатью. На печати был изображен барс в прыжке над перекрестьем из трех молний — личный знак властителя Киевской Руси.

Араб принял свиток двумя руками, поднес ко лбу, к сердцу, губам и сказал торжественно:

— Исполню поручение великого и могучего кагана Урусии. Уши эмира Бухары услышат слово дружественного ему грозного воителя Святосляба.

— Дары царю Мансуру на моем подворье. Пришли своих людей оружных, Хасан, дабы в целости доставить их владыке Бухары... Только надобно так все сотворить, штоб кто из недругов не прознал.

Араб в знак согласия склонил голову.

— А это, — Летко достал из-за пазухи синий лоскут шелка с великокняжеским знаком, — ярлык тебе на торговлю в Киев-граде... Без мытного сбора[59].

Араб снова склонил голову, принимая богатый дар.

«Если бы красный шелк...» — подумал он.

Летко, словно прочитав его мысли, добавил:

— Красный ярлык будет твоим, как только добрый ответ от царя Бухары Мансура придет. Тогда и другие города Руси откроют перед тобой ворота базаров... И Ноу-град тоже!

Хасан пристально глянул в глаза Летке:

— Ответ будет добрым! Пусть каган Святосляб готовит красный ярлык.

Купец дал знак. Вошел величественный Махмуд. Он церемонно передал хозяину саблю в ножнах, усыпанных редчайшими самоцветами. Хаджи-Хасан двумя руками поднес ее руссу:

— Это мой ничтожный дар кагану Святослябу, да будет он властвовать в Урусии вечно!

Летко Волчий Хвост почтительно принял подарок, потом передал его Ставру.

Вскоре явился свету еще один клинок, разве что чуть уступающий первому по красоте. Им Хаджи-Хасан одарил русского посла.

Ставр тоже не был обойден подарком — кинжал из дамасского булата богатырь прицепил к своему боевому поясу.

А в это время поодаль от Хасанова шатра в толпе людской стоял Умаш. Он переоделся в платье персидского воина, чтобы быть неузнанным. Дорого бы он дал всякому, кто передал бы ему разговор русского посла Ашин Летко с Хаджи-Хасаном. Но это не дано было даже иудейскому купцу Исааку, который, приняв послание и золотой дар Харук-хана, развел руками и сказал:

— Сила — в богатстве! А я не так богат, как почтенный Хаджи Хасан. И куда нам обоим до богатств кагана Урусии. А тайнами владеет сильный. Чтоб узнать тайное, надо быть таким же сильным, как каган Свя... — и, встретив гневный взгляд хазарина, потянувшегося к кинжалу, добавил поспешно: — Но я попробую. Может быть, адонай[60] поможет мне!

Глава пятая

Врачевание по-варварски

Печенежская стрела глубоко ранила молодую женщину. Малуша долго не приходила в себя после памятного боя на поляне близ селища Будятина. Тогда знахарка Рубаниха извлекла наконечник из груди лады княжеской, целебным питьем, травами и наговорами остановила бьющую из раны горячую кровь.

На следующий день сотский Мина, по велению князя Святослава, привез в Будятино греческого лекаря Демида Комнина. Тот осмотрел больную, отшатнулся в ужасе.

— Ка-ак?! Как можно накладывать на свежую рану грязную траву? Плоть загноится, и архонтесса погибнет. Дикость и темнота!

Но бабку Рубаниху не так-то просто было напугать или унизить. Привыкнув к почитанию не только со стороны смердов, но и сильных мира сего, знахарка остро глянула в горящие глаза ученого грека и заявила:

— Много ты понимаешь в ранах, басурман. Шел бы лутче понос лечить-пользовать своему кудеснику Креста. Он, сказывают, больно им мается.

— Что?! — взревел княжеский лекарь, воспитанный на книгах великого Гиппократа[61]. — Я умею приготовить тысячу лекарств, которые излечивают от всех болезней!

— А тут тысячи и не надобно, — резонно заметила старуха. — Тут рана от стрелы печенежской, а не медвежья болесть.

Грек вдруг замолчал: он решил не продолжать бессмысленный, с его точки зрения, научный диспут. Махнул на варварку рукой и, осторожными пальцами сняв повязку, обнажил рану.

— Как же так? — ахнул он. — Если рана вчерашняя, то...

Его, опытного врача, поразило, что разрыв, сделанный железом на теле, не только не гноился, но и стал уже присыхать. Причем рана не была сшита, что бы он сам сделал в первую очередь. Грек поднял ошарашенное лицо на русскую колдунью — так он про себя ее окрестил — и спросил дрожащим голосом:

— А где же наконечник стрелы? В груди остался?

— Пошто железо в грудях таскать? — презрительно ответила разобиженная бабка Рубаниха и бросила на стол обрубок остро отточенного металла. Грек схватил его, поднес к глазам:

— Чист! Ты смыла с него кровь!

— Вот еще чего удумал, — скривила сухие губы знахарка.

— Насколько глубока рана? — спросил уже спокойнее ученый лекарь. Теперь он и сам видел — подобная блестящая операция ему лично вряд ли бы удалась: здесь применен неведомый ему способ лечения, и Демиду теперь страстно хотелось его узнать. Но для этого надо было примириться со странной старухой, от которой исходил приятный запах лесных трав. Грек отметил, что светло-голубые глаза русской дикарки ни разу не вспыхнули злобой на его несправедливые упреки, и он нутром носителя добра, последователя многих поколений греческих врачей увидел в варварке такого же, как и он сам, целителя. И поэтому вопрос свой Демид повторил более мягко и доверительно.

Ведунья, уловив перемену в голосе важного иноземца, сказала:

— В середке была. На три вершка вошла стрела в живую плоть.

В черных огромных глазах грека мелькнуло недоверие.

— Так-так, милок. Ты уж не сумлевайся.

Княжеский лекарь пощупал пульс раненой, приложил ладонь к ее лбу. Он снова изумленно покачал головой, встал и заявил сотскому:

— Мне здесь делать нечего. Архонтесса будет жить. Она скоро поправится.

— Э нет! — сурово нахмурился обычно безмятежно-веселый Мина. — Князь повелел до излечения быть тебе при болярыне Малуше. Так што сполняй приказ и нишкни. Понял? Иначе — голова с плеч! Лечи!

— Могу дать только порошки, чтоб жар снять.

— Ну и давай!

— Нет, милок, — решительно вмешалась бабка Рубаниха. — Жар невелик, и три дня сымать его нельзя!

Грек опять живо обернулся к ней, но спорить на этот раз не стал...

— А вы, милочки, ежели не хотите беды, дак ступайте отселева! — И, увидев, что Мина и его воины не собираются исполнить ее требование, воздела вдруг сухие ладони над головой и замогильным голосом стала вещать: — О-о, чуры русалочьи! О-о, матери-роженицы! О-о, лешие и домовые...

Сотского и его гридей мгновенно вынесло за порог. Рубаниха сразу успокоилась и добродушно пояснила иноземцу:

— Это яз так их пужаю, негодников. А не то спасу от них нетути. Озорники и буяны, право слово...

С этого момента лекарям никто не мешал. Воины несли неусыпную стражу за окнами и у дверей терема. Шли дни, и грек все почтительнее относился к русской ведунье. Он внимательно наблюдал за всеми ее действиями. Изумлялся. Одобрял. Но многого понять не мог, ибо никогда ничего подобного не видел. Например, наговоры: когда больная начинала бредить, ведунья, пошептав над ней, мгновенно успокаивала раненую. Княжеский лекарь иногда проверял пульс, измерял температуру. Сердце молодой женщины билось ровно, разве чуть-чуть замедленно.

— Через седьмицу пробудится, — пояснила Рубаниха. — Пошто ее, голубку, болью мучить. Пущай поспит.

Сама она все эти ночи, казалось, и не прикорнула. По крайней мере, грек этого не видел. Демида мучил вопрос, как знахарка без ножа сумела извлечь из тела раненой боевой, с острыми краями-крюками наконечник стрелы. Сколько раз за эти сутки он спрашивал об этом Рубаниху, но та отмалчивалась. Тогда грек пошел на хитрость: он стал рассказывать об искусстве византийских и арабских целителей, о разных способах лечения тех или иных болезней, о секретах составления разнообразных лекарств и их действии. Рубаниха слушала, изумлялась, хвалила, сокрушалась:

— Куда уж нам, лесовикам дремучим, этакое ведать. Мы так, по-нашенскому, все больше травками... Да-а, есть же на земле многоликой и светлой этакие мудрецы. А мы-и... А мы все травками.

Демид Комнин разглядывал эти травки. Многих он не знал — они не росли на его знойной родине. Рубаниха объясняла, какая трава от какой хворости. Византиец спрашивал, откуда неграмотная старуха знает их действие. Та охотно отвечала:

— Из века в век предки наши ведали эти травы и передавали слово заветное от бабки к матери. Та внучке. И так до наших дней. Нонче и яз отдаю умение свое другим...

И когда наконец Рубаниха рассказала, как вынуть наконечник стрелы, не повредив живых тканей тела, греческий врач не поверил.

— Покамест рана была горяча, яз расширила ее и влила туда барсучий жир. Потом зацепила острое железо в ране крюком и повернула жалом вверх, и оно вышло вместе с жиром. Мы растопленным барсучьим салом и кровь-руду останавливаем, и глотошную исцеляем, и грудную чахлость лечим.

— Да-а! — только и вымолвил грек, записав удивительное в книжку.

Это действо в свою очередь изумляло Рубаниху:

— Надо же, а? Уметь знаки чертить и ведать. Хорошо б и мне ведать так-то... А то в темноте живем...

— Мне бы хоть половину той темноты, в которой витают твои мысли, — бормотал себе под нос Демид, постигавший некогда врачебную науку под надзором выдающихся ученых Византии...

По истечении семи дней Рубаниха сказала:

— Пора ее, голубку, к жизни возвращать. Пущай опять свету белому радуется.

С этими словами знахарка открыла глиняный кувшинчик, налила из него в ладонь немного темной остро пахнущей жидкости и стала осторожно растирать лекарство на груди раненой. Через четверть часа щеки Малуши порозовели, до этого плотно сжатые зубы расцепились. Тогда Рубаниха взяла другое лекарство и влила несколько капель в рот больной. Малуша очнулась, застонала, веки затрепетали и распахнулись.

— Пи-ить, — еле слышно прошептали пунцовые губы.

— Прими, голубка. Пей на радость нам и князюшке нашему.

Малуша дважды глотнула медвяную настойку, глаза ее сразу прояснились.

— Где любый мой, Святослав-князь? — тревожным шепотом спросила она, а глаза испуганно и вопрошающе остановились на лицах людей, которых она хорошо знала и не узнавала сейчас.

— Жив, голубок наш. Жив и здоров, милая. Што ж ему, ясну соколу, поделается, — ласково пропела Рубаниха. — Вот, весточку тебе шлет. — Старуха поднесла к лицу молодой женщины серебряный перстень с великокняжеским знаком.

Лицо Малуши озарилось радостью.

— Дай! — Она хотела протянуть руку, но обессиленная тонкая кисть разжалась и упала на постель.

— Повремени, милая, — успокаивала ее Рубани-ха. — Слаба ты еще. Никуда он не денется, перстенек-та. Вот туточки яз его на веревочке подвешу, под глазки твои светлые. Гляди на него и радуйся.

— А где же князь? — спросила уже громче Малуша.

— Ан где-то неподалеку от Чернигов-града. Супостата бьет. Хакана козарского с Русской земли прогоняет.

— А Володимир где? — встревожилась молодая мать.

— И Володимир Красно Солнышко наше с батькой своим на лодии поплыл. Да не бойсь, милая. С победой придут скоренько батька с сыном.

Боль и тревога отразились на дивном лице Малуши.

— Как они там, жизнь моя? — чуть слышно прошептала она.

Рубаниха угадала:

— Не кручинься, милая. Яз им наговорное зелье от вражьего железа дала и по ожерелью из кабаньих клыков. Гадала на них — у Перуна-бога судьбу спрашивала. Велик полет их. Не в этой битве пасть князю. Долог и славен путь его. А Володимиру век и не мерян еще...

Прошло еще семь дней, смерть окончательно отступила от Малуши. Рубаниха раскрыла настежь все окна терема, и буйное лето глянуло в глаза отважной наезднице. Рана уже не горела так нестерпимо. Голубиной почтой Святослав дал знать о делах своих.

И вот внезапно приехала и была непривычно ласкова суровая и неприступная ранее мать великого князя Ольга. Она молилась чуждым крестом на Малушу и просила своего бога даровать ей долгую и счастливую жизнь...

Однажды, поутру, у крыльца терема раздались громкие голоса, ругань. Рубаниха высунулась в окно, погрозила пальцем:

— Цыть, жеребцы стоялые! Вот яз вас. Вам тут што — поле с печенегами? Нишкните, бесстыдники!

Гриди замолчали, но один не унимался:

— По воле великого князя!

— Яз те дам князя, негодник! Нишкни!

За спиной Рубанихи раздался слабый вскрик. Старуха оглянулась: раненая пыталась встать с подушек, а Демид удерживал ее. Знахарка быстро сообразила что к чему.

— Ну ладно, заходь! — велела она гонцу. — Да не топай сапожищами, будто мерин. На цыпках ступай.

Когда воин вошел, Рубаниха строго спросила:

— Ну чо у тя спешного такого, негодник рыжий?

Тот топтался на месте: со света не мог сразу разглядеть, кто есть где.

— Вон болярыня, — показала старуха. — Кланяйся, нечистый дух!

Воин поклонился, громыхнул густым басом:

— Так што... Вели...

— Цыть! Не грохочи так. Оглушил. Тише речь веди, аль не видишь?

— Так што, — сбавил тон посланник, — великий князь Святослав побил Хакана. Велел передать тебе, болярыня, поклон. — Гонец низко поклонился. — И-и...

— Сказывай уж все! — велела старуха.

— И... княжича Володимира со мной прислал. Да яз поостерегся сюда его взять, в терем...

— Ох-х, чадо мое! — силилась подняться Малуша.

— Веди уж, басурман! — приказала Рубаниха. — Байбак и есть байбак... Мог и скрыть до поры, — укорила она простодушного гонца.

Владимир с порога бросился к постели:

— Ма-а-аманя! Ми-иленькая! Кто тебя обидел?!

С тех пор Малуша не расставалась с сыном, и теперь они жили в одном из княжеских теремов в Киеве. Потеплела суровая Ольга к опальной ранее ключнице. И как-то сразу любовь жестокой бабки обрушилась на Владимира, которого до сей поры она не видела и знать не хотела. По велению княгини к Владимиру приставили болгарина-книжника, искусного в славянском письме и цифири.

Ольга все чаще брала с собой в церковь Малушу и Владимира. Молодая женщина стала пристальней всматриваться в обряды ранее чуждой для нее религии. Красота этих обрядов завораживала, вкрадчивые голоса священников проникали в глубь мозга, будоражили сердце. Сладкозвучное пение церковного хора увлажняло ресницы, звало куда-то далеко, и жизнь на грубой земле после этого казалась тусклой и никчемной...

Святослав смотрел на женскую блажь смешливо, но решительно воспротивился приобщению к новой религии Владимира, как, впрочем, и других своих сыновей. Князь в больших и малых делах поступал скоро и круто. Вскоре Владимир был отдан на воспитание суровому воину и ярому язычнику боярину Перемиру. А постоянный надзор над племянником держал брат Малуши, прославленный в боях воевода Добрыня.

Глава шестая

Святослав и Малуша

— Пошто, сокол мой ясный, опять дружину ополчаешь? Пошто к ниве смертной воев скликаешь? Аль в мире жизнь тебе не красна?

Князь нахмурился. Ни от кого не стерпел бы он этих слов. Ни от кого! Однако были два дорогих ему человека, которым разрешалось многое: это мать — великая княгиня Ольга, и лада любая — Малуша. Первая была властной, жестокой и коварной, но сына своего берегла и была ему верной помощницей. Вторая же безрассудна, смела до дерзости, красива до изумления и любима князем по-сказочному.

За любимой ладой и чадо любо! Владимир восхищал отца бойким нравом, находчивостью и недетским пытливым умом.. Недавно княжич прошел обряд посвящения в воины — подстягу. Великий князь Киевский опоясал сына мечом, подарил боевого коня и ратный доспех.

Два старших сына, Ярополк и Олег, не притягивали так суровое сердце отца, как робычич[62] Владимир. Может быть, потому, что Святослав не любил свою первую жену, угорскую княжну Предславу? А потому и не любил, что он, грозный воитель Севера, был натурой цельной, неделимой и на двоих его не хватало. В незримой, но яростной и упорной борьбе за него победила не царская дочь, а простая мужичка из города Любеча.

Предслава зло щурилась, шипела змеей:

— Рабыня не соперница мне...

Придворные усмехались втихомолку. Они-то знали и видели, к кому все чаще обращается взор их грозного властелина, когда он хоть на минуту отходит от ратных дел...

На вопросы Малуши Святослав нахмурился было, но засмеялся, обнял:

— Худой мир горше доброй ссоры! Не мы меч точим на чуждые головы. Аль забыла, как два лета тому козары с печенегами Киев-град обложили? И на тебе степняки добрую отметину оставили. — Он коснулся груди Малуши. — Не болит?

Та вздрогнула:

— Больно, ладо мое. Железо бабка Рубаниха вынула, да и рана зажила. Не рана болит, сокол мой, а сердце.

— Чего сердцу болеть? Яз с тобой. Все живы... А за рану твою яз тогда тех печенегов и козар вместе с из-менщиками-полочанами повесить велел. Жаль, кровопивца Пубскаря достать не сумел. Утек в Козарию бирюк полоцкий.

— Сказывают, изменщик большую честь в Итиль-граде снискал. Его сам хакан-бек в побратимах держит. И веру магометову принял купец.

— То верно. С хакан-беком Пубскарь заодно. Злато ссужает полочанин на бранное железо для войны с Русью. Ну да придет к нам пан — и на него найдем капкан! От нас не спрячется переметчик пакостный.

— Много злата супротивнику нашему надобно. У матушки твоей намеднись разговор был. Доглядчик от Летки сказывал, што трудненько хакан-беку то злато добывать. Якобы водил он воев своих на торчинов, штоб полон и коней взять...

— Каков с торчинов прибыток? — усмехнулся князь. — Едино, што кони добрые. Дак для войны этого мало... Вместе с головой оставил у нас Урак и сабли, и копья, и брони белых воев своих. Штоб новое оружие собрать, Асмид-хакану немало времени надобно. Уж два лета прошло, а князья козарские до сего от удара русского очухаться не могут и хакан-беку новому не больно доверяют — это не Урак. Тот добрым воителем был, ему верили и помогали в Козарии все: и ханы, и купцы, и князья иных племен. А новому хакан-беку только магометане и помогают, да и то не все. Иудеи же дают ему злата в долг с большой осторожкой. Пубскарь и еще несколько купцов полоцких передали тайно воям козарским тысячу гривен безвозмездно.

— Ох-х ты! Да то ж много как! — изумилась Малуша. — А сказывали, скуп Пубскарь, ако хомяк. Как же так-то?

Святослав задумался, надломив густую бровь. Малуша смотрела на него выжидающе, полуоткрыв по-детски пухлый рот.

— Мыслится мне... — Князь зловеще усмехнулся, дернул ус. — Не свое злато Пубскарь и иже с ним Хакан-беку дали... Рогволодовы то гривны. А может и... — Святослав как бы поперхнулся, подозрительно глянул на молодую женщину. Он знал, Малуша не болтлива и пуще собственного глаза бережет его тайны. Не раз и не два его любая любечанка проявляла недюжинный ум и предвидение в делах серьезных, не женских.

— Мыслишь, и Свенельд злато рассеивает по козарской земле, штоб потом урожай собрать и свои закрома пополнить? — спросила Малуша.

Князь нахмурился, хотел ответить, но легкий стук в дверь остановил его. Малуша гибким движением скользнула с ложа, исчезла за пологом...

Появилась она с золотым подносом в руках, на котором стоял серебряный, с тонкой восточной резьбой узкогорлый кувшин. Два кубка не уступали ему в невесомости и казались сотканными из морозных узоров. Рядом по подносу рассыпались заморские солнечного цвета плоды. Полированное узорчатое серебро, отражая их, как в зеркале, казалось, источало зной и прохладу восточных оазисов.

Святослав наполнил кубки, кивнул Малуше, разрешая трапезу. Сам глотнул добрую порцию, вытер усы широким рукавом расшитой рубахи, рассмеялся:

— Доброе питье! Могут агаряне делать напитки зело чудные... Да вот только, штоб отведать их, нам надобно златом платить. А разве напасешься злата на болярскую прорву? Конечно, не сие главное. С Востока нам ткани надобны, изделия добрых мастеров, кони быстрые, зелье исцеляющее, плоды заморские... А путь гостям нашим закрыт. Козары! А ты речешь, воев скликаю!

— Да яз так... — смутилась Малуша. — По женскому недомыслию. Да и то жалко, сколько народу гибнет на войне.

— Еще более погибнет, ежели будем сидеть сиднем да ждать беды, отмаливаясь. Ворог лютый только мечу в доброй деснице поклоняется. Богами нашими его не проймешь. Людей жалеешь. Да только и у нас всякие люди есть... Свенельд, гордый варяг, на стол великокняжеский поглядывает. Но стережется покамест меня и сторонников моих, особливо дядьку Асмуда. Скрутил бы его в бараний рог, да иные, первостепенные дела не велят.Не  до него: козары — вот главная боль моя! Не ведаю, сеет ли Свенельд злато в козарских пределах. Вряд ли. Хоть и норовист конь, а будет он нынче везти мою упряжку. Иначе ему нельзя. Иначе он потеряет все, што на Руси нашел. Варяг, почитай, с трети земли нашей дань берет. Вот ежели яз кнут потеряю, тогда конь сей сбросит меня наземь. Только зря надеется, яз наездник добрый, и десница моя тот кнут крепко держит. — Князь замолчал, глядя куда-то вдаль, сквозь стены, в будущее.

Малуша тоже молчала.

— Люди, говоришь. — Святослав очнулся от своих дум. — Пубскарь тож человек, да о нем соромно и поминать. А Семик Бус? Аль забыла? Только ли баловства ради хотел он бесчестие над тобой учинить? Небось ежели бы тать тот о моей чести помыслил, так...

Случай, о котором вспомнил Святослав, произошел недавно. По наущению ли Предславы или рассчитывая на покровительство других, но Семик Бус, полоцкий боярин, пьяница и буян, как-то подстерег Малушу в пригородном лесу. Любечанка, бывшая лесная охотница, обладала неженской силой, была гибка и стремительна... Так что Семик Бус, богатырь исполинской силы, слишком на себя понадеялся. Если бы он просто подстерег любовницу князя и прикончил ее, тогда никто бы и не узнал имени убийцы. Но он, увидев красавицу писаную, великой страстью возбудился, заломил ей руки за спину и со смехом повалил в траву. Да только позабыл сластолюбец о своем ноже, заткнутом за пояс. Малуша не потеряла хладнокровия, всегда присущего ей в опасности... Бус долго катался по поляне с распоротым животом и ревел медведем, воочию и во плоти ощутив на себе ту беду, которую он уготовил другому.

Святослав распалился гневом: он приказал всех родственников Семика Буса, случившихся в Киеве, продать в рабство. Всех! Даже детей малых! Предславу после этого случая князь оставил совсем. На уговоры матери он хмурился, отмалчивался, но законную супругу свою к семейному ложу упорно не подпускал.

— Она дочь хана угорского Термицу, а он самый сильный князь в своей земле. — Ольга строго сдвигала соболиные брови. — Забижая Предславу, ты оскорбляешь ее отца и братьев! Нам с уграми мир надобен, а не огнь войны! Ну чего молчишь, ако камень? Ответствуй перед родительницей!

— Мира подолом не делят! — ответил непреклонный отпрыск. — Уграм дружба с Русью более надобна, чем нам с ними. С востока их никто не беспокоит, ибо тут мы — оплот им! А вот с запада король немский Оттон покою уграм не дает, с севера ляхи на них свои дружины ополчают, а с юга — царь булгарский Петр! Ежели бы не моя дружба с уграми, смяли бы их давно недруги сии. Русь — защита для Угорской земли!.. А што до Предславы, не люба она мне! Не люба, и все!

— Дети у вас...

— А у Малуши кто? Волк? Тож дите рода княжецкого. — Глаза отца потеплели, и он продолжил с тихой лаской: — Смел и смышлен княжич Володимир, моими стопами пойдет. Доброй крови отрок, не чета старшему. Ярополк заносчив, необуздан: играет в нем кровь дикая, угорская. По завету отчему он, как старшой из рода княжецкого, должон будет стол Киевский и всея Руси держать... Кто ведает, удержит ли?.. А Олег ласков и тих... Что-то будет, как Перун призовет меня в дружину свою на нивы небесные... — Князь глядел невидящим взором в дали неведомые, вперед, в судьбу, и стремился угадать в неведомых перстах ее предсказание о дальнейшей своей жизни.

— Рано еще пытать деву Обиду[63], — прервала его размышления Ольга. — Молод ты. Да и дети твои — отроки малые. О жизни думай!.. А Предслава... Что ж, сердцу не прикажешь. Воля твоя, коль другая люба. Счастию твоему мешать не стану!..

— О чем задумалась, лада моя? — Святослав обнял Малушу. — Аль Семик Бус так напугал тебя? — пошутил князь.

Молодая женщина покраснела.

— Нашел кого на ночь помянуть. Семик Бус — тож мне ухарь-ухажер. С ножом к бабе полез. Вот и поплатился. Да ну его к лешему! — Малуша глянула прямо в искрящиеся смехом глаза Святослава. — Любый мой, возьми меня в поход на ворога лютого. Покойнее мне, когда ты рядом.

Князь сразу перестал смеяться.

— Нет! Не дело для бабы — мечом махать!

— Разве на войне других дел нету? Кто ж поранетым воям лучше бабы поможет? Кто лучше нее раны перевяжет и боль словом ласковым утолит? Да и в битве яз не всякому гридю уступлю. Аль не ведаешь, как яз на коне скачу и с луком управляюсь?

— Наслышан. Доскакалась до раны тяжкой. Моли Перуна, што жива осталась. Война — дело мужеское! Дите у тебя крови княжецкой. Его береги! Да стерегись недругов здесь, в Киев-граде. Не раз еще завистники и убийц подсылать будут и наговоры городить... Не досаждает ли тебе разлюбезная моя супружница Предслава?

— Зря ты так с ней, — упрекнула Малуша. — Все-таки детки у нее. Кабы не озлобила она их супротив тебя.

— Не зря. Селище ей пожаловано, челяди вдосталь. Подарки шлю. Хватит с нее. И не встревай ты в это дело! — Князь отстранился, задумался.

Малуше он в этот миг показался беспомощным малым ребенком. Таким она никогда не видела своего грозного и непреклонного властелина. И ей, как матери, хотелось прижать его к груди, погладить по голове, успокоить и защитить от бед грядущих и врагов тайных и явных...

Святослав очнулся от дум, и прежняя суровость проступила на его лице.

— Однако ж правда твоя, — внезапно заговорил он. — Может Предслава отворотить от меня сыновей моих. Нынче же прикажу отобрать у нее Ярополка и Олега в княж-терем под надзор мудрой матушки моей. Так будет лучше.

— Ой! Што ж яз наделала? — испугалась Малуша. — Разве о том речь моя была? Хотела как...

— Успокойся. Слово твое к делу пришлось. Сыновья мои не просто отроки. Им после меня володеть землей Святорусской. И каковы они будут во мужестве, нынче же промыслить надобно. — Князь сухо рассмеялся. — А што до женских слез, дак на Руси их хватает. Русская баба слезы льет, а мужиком вертит, как хочет. Предслава — угорская княжна. Она слез лить не станет, а злобу затаит. Ну да леший с ней! Все! Боле речи о сем не веди!

Глава седьмая

Трон Кендар-кагана

В этот полуденный час карнаи[64] голосили дольше обычного и чаще срывались на хриплые тона: наверное, от сырой погоды. Дождя не было, но воздух ощутимо насытился весенней влагой. В Итиль-келе остро пахло свежей водой, рыбой, навозом и размякшей глиной. Так терпко и сладко глина пахнет только весной, когда еще нет травы и почва наполовину промерзшая.

Зимой зрелищ у кочевников мало. Пастухи о стадах думают, чтобы волки овец не задрали, джута[65] боятся табунщики, который валит животных быстрее и вернее любых волков, страшатся ханов, ибо они безжалостнее и волков, и джута, вместе взятых...

В Итиль-келе разбросаны тысячи глинобитных юрт — зимних жилищ хазар разного сословия. У ханов юрты просторные, изнутри коврами устелены; у бедноты — убогие тесные мазанки, готовые рухнуть от хорошего порыва ветра. Ханы живут на западном берегу реки Итиля вместе с каганами, беднота — на восточном, рядом с базарами и тревогой, ибо с этой стороны столица Хазарии постоянно подвергается набегам враждебных тюрков-огузов.

Некоторые, самые богатые ханы-эльтеберы в шатрах живут. Шатры китайским или согдийским шелком покрыты, а вокруг — частокол и неусыпная стража, чтобы голодные соплеменники не лезли в гости к дастархану богатого.

Здесь же, на западном берегу, послы из других стран поселились и тарпаны — кагановы военачальники. Великий Шад-Хазар Наран-Итиль на острове посредине реки расположился. Вон его дворец с высокими белыми стенами, на которых днем и ночью воины бодрствуют. К дворцу Великого с обоих берегов мосты проложены. С западного — каменный, прочный; с восточного — деревянный, наплывной: его можно мгновенно разрушить или сжечь...

Справедливость в Итиль-келе стерегут девять судей: трое — для иудеев, трое — для мусульман, двое судят людей христианской веры и только один показывает волю Тенгри-хана язычникам. Язычников в Хазарии в три раза больше, чем всех остальных людей. Но... какие же это люди — кара-будуны? Так, навоз под ногами детей Моисея, Мухаммеда и Иисуса Христа! Но великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль справедлив и законами всех наделил. Девять главных судий рассылают своих подчиненных по всем землям и городам огромного каганата в той же пропорции: три, три, два, один.

Все судьи по воле Великого подчинены кендар-кагану. Если Шад-Хазар Наран-Итиль — носитель и опора учения Моисея, то кендар-каган защищает сразу все веры, витающие в воображении кочевников. Иначе ему нельзя быть покровителем справедливости — народ перестанет ему верить.

Должность кендар-кагана выборная. Нынешний завоевал ее в словесном споре со многими соперниками. А среди них были мудрейшие из мудрых. Соискатели слыли знатоками обычаев и законов всех народов и племен многоликого Хазарского каганата. Азиз-хан победил всех.

Тогда на базарной площади, при огромном скоплении народа, девять судей пронесли нового кендар-кагана на руках до золотого трона. Трон этот от других отличался некоторым своеобразием. Он походил на обыкновенный квадратный столб высотой в пять локтей, спинки и подлокотников не было. Трон был так узок, что, задумавшись или заснув от скуки, с него запросто можно было свалиться и напороться на мечи, врытые перед троном остриями вверх: по три с каждой стороны. Иноземцы дивились невиданному седалищу, изумленно цокали языками. Но справедливость тем и могуча, что ставит избранников в такие условия, когда, судя других, он бы сам не дремал и постоянно помнил о бренности всего земного!

Говорят, прежний кендар-каган трижды падал с трона и жив оставался: прыгал хорошо — успевал ногой оттолкнуться. Однако это не превратилось в пагубную для народа привычку. В четвертый раз нога соскользнула, и верховный судья вмиг стал похож на муху, наколотую на острие булавки. Народ смеялся. Над неудачниками всегда смеются, и громче всех над теми, кто выше всех сидел и от которого судьба каждого так или иначе зависела...

При посвящении Азизу надели на шею, как тяжкое бремя, пудовую золотую цепь, заняли руки золотой короной и жезлом: это для того, чтобы без излишней волокиты дело исполнял и не куражился над людьми (не больно-то долго усидишь на узком троне, когда на тебе понавешано более полутора пудов, пусть даже золота и самоцветов). Девять судей образовали перед троном Высшей Справедливости живую лестницу из своих тел. Народ с любопытством наблюдал, как его избранник вознесет на трон знаки всеобщего доверия. И тут Азиз-хан доказал, что, кроме мудрости, он обладает крепким телом и отлично развитым чувством равновесия...

Летко Волчий Хвост, увидев церемонию высокого хазарского суда, изумился беззаботности базарных стражников, столь бессовестно обворовывающих своего владыку. Но искушенный в интригах русский посол сообразил, что мудрость «богу — богово, а лисе — куропатка!» родилась на хазарском базаре, а потом уж в несколько измененном виде разошлась по всему свету...

Сегодня по особому реву карнаев народ сообразил, что предстоит суд с участием самого кендар-кагана, и густо повалил на главную базарную площадь. Лавки мгновенно закрылись. Все знали: предстоит зрелище, лицезреть которое можно только раз или два в жизни, если ты не живешь постоянно в Итиль-келе. Кендар-каган Азиз по пустякам простому народу не показывался. Мудрость, которую верховный судья изрекал с высоты золотого трона, новым ослепительным лучом божественного света озаряла самого великого царя, ибо только от его имени все великое и чудесное свершалось на Хазарской земле.

Понятно, что прибегать к суду мудрейшего никто не стал бы по пустому делу: например, спорить о пропаже козы или бурдюка с вином...

В обычные дни золотой столп пустым стоял в глубине огромного шатра, изукрашенного магическими надписями и знаками иудеев, мусульман, христиан и огнепоклонников. Перед входом за длинным столом ежедневно восседали те самые девять судей. К ним мог подойти любой человек и разрешить любое дело, даже о пропаже козы. Уличенный в неправде тут же и наказывался: одного в неволю продадут для оплаты судебных издержек; другого, разложив на колоде, так отпотчуют бичами, что несчастный потом почесывается всю жизнь до гроба; третьему равнодушный палач-катила привычно ссекает голову.

Сказать, что перед судьями в драку толпились страждущие справедливости, — значит отвернуться от истины. Но толпа у шатра собиралась все-таки, и немалая. Однако эти люди жаждали не справедливости, а зрелища: за определенную мзду их впускали в шатер, и они жадно разглядывали седалище для кендар-кагана и пальцами пробовали остроту клинков...

Летко Волчий Хвост вместе с Киршей и Ставром тоже приходил сюда. Руссы дивились, а Кирша даже сказал:

— Не хотел бы яз быть на месте того хакана. Опаско все ж. Н-да-а!

— А яз бы согласился, — ответил беспечный великан Ставр. — Небось немало злата отваливают энтому кендырю?

— Попросись, мож возьмут, — пошутил Летко. — Ты у нас парень рисковый... Вот ежели бы только ума малость...

Ставр очень обиделся на своего начальника за эти слова: не разговаривал с ним и сторонился три дня...

Карнаи продолжали хрипло реветь, смущая народ. Кольцо чернобородых свирепых тургудов копьями сдерживало натиск любопытных. Судей и стола около входа в шатер сегодня не было.

Жрецы Тенгри-хана развели круг дымных костров из благовонного сандалового дерева.

— Сейчас шатер распадется, — заявил знаток из толпы: он уже десять раз за свои шестьдесят лет видел чудо судебной церемонии с участием четырех кендар-каганов. Сегодня ему предстояло увидеть пятого.

— Когда же Справедливейший приедет? — спрашивали знатока несведующие.

— Зачем приедет? Он не приедет, его боги принесут!

— О-о! Велик аллах!

— Он сын адоная!

— Тенгри-хан любит Мудрейшего!

— Спаси и вразуми его, Христос!

— Все боги Хазарии берегут нашего кендар-кагана Азиза и через него говорят устами величайшей справедливости!

Чуть поодаль от шатра, в кольце исполинов-воинов, стояло возвышение для почетных гостей. Среди послов иноземных держав были здесь и правоведы. Один из них, благочестивый старик в огромной чалме, смотрел на волнение толпы презрительно:

— Велик аллах, а Мухаммед — пророк его! Только Коран может судить строго и справедливо, ибо сунны его — воля самого аллаха мудрейшего и всемогущего! Разве может показать правду кендар-каган... Справедливейший, — это слово старик произнес с усмешкой, — если судит он по воле грязных огнепоклонников?!

— Тиш-ше, почтеннейший, — прошептал его сосед, тоже мусульманин. — Если тебя услышат слуги кендар-кагана, ты сразу же потеряешь чалму. Но одной чалмы им мало, поэтому ее отберут вместе с головой... Видишь шест в центре базара? Это — подставка для голов дерзновенных. К тому же судить сегодня будут мусульман, и поверь мне — суд будет справедливым, хотя и без Корана.

Летко Волчий Хвост сидел рядом с Махмудом, доверенным лицом арабского богача Хаджи-Хасана. Многие смотрели на него с завистью — такая честь для уруса! Но, узнав, что этот урус — посол кагана Святослава, умолкали, опасаясь беды. Многие приветствовали Летку поклонами, ибо за полгода он приобрел в Итиль-келе множество знакомых и друзей. Русс учтиво отвечал на все приветствия.

Неподалеку в толпе стоял Харуков соглядатай Умаш, надоевший Летке хуже пареной репы. Русский посол подумывал даже избавиться от назойливого хазарина с помощью доноса кагану-беки. Иной раз ему хотелось добрым ударом кинжала самому спровадить приторно-слащавого слугу Харук-хана куда-нибудь поближе к небу. Но почему-то по-собачьи преданный взгляд Умаша всегда останавливал русса.

— Кто это так смотрит на нас, Ашин Летко? — спросил проницательный Махмуд. — Может быть, ты ему должен мешок золота и он ждет расчета?

— Кто, спрашиваешь? — засмеялся Летко. — Приятель. Жить без меня не может!..

В это время полы шатра упали все враз, и народ увидел на золотом троне человека в сверкающем одеянии. Над площадью на мгновение повисла изумленная тишина, и так же мгновенно она взорвалась ужасающим приветственным ревом.

— Как он тут очутился? — спросил ошарашенный Летко. — Не ночью же в шатер пришел? Он околел бы тут от холода!

— Конечно, не ночью. Под шатром ход есть, — небрежно ответил Махмуд.

Толпа продолжала изливаться приветственным гулом.

Карнаи смолкли. Кендар-каган поднял правую руку с золотым жезлом. Над площадью повисла тишина.

— Слушайте, жители светоносного Итиль-кела — центра Вселенной! Слушайте, смотрите и запоминайте! — возвестили громогласные глашатаи.

Толпа зачарованно молчала.

— Вы увидите и услышите, как Оплот Справедливости рассудит самый запутанный спор, какого с рождения не знали люди! Великий Сулейман Ибн-Дауд не смог бы разрешить этого спора! Слушайте, смотрите и внимайте! И слово Мудрости пронесите по всему свету!

Кендар-каган неподвижно, как золотой истукан, сидел на вершине трона-столпа, и Летко усомнился: уж человек ли это на самом деле? Девять судей кагана стояли на широком постаменте, у подножия трона. Рядом с ними распростерлись ниц два человека: один — в рваной одежде странника, другой — в добротном расписном архалуке.

Когда глашатаи прекратили словоизлияния, все девять судей одновременно поднесли к глазам свитки пергамента и стали согласованным хором излагать суть дела:

— Жил в Итиль-келе достойный купец Анвар Ибн-Хафиз. Он был правоверный мусульманин и помогал обездоленным. Анвар Ибн-Хафиз давно потерял жену и жил с малолетним сыном. Отец искал товарища любимому отпрыску и взял в свой дом сироту, которого подобрал на базаре, издыхающего от голода. Почтеннейшего привлекло в бродяге то, что он, как отражение в воде, походил на его сына. Анвар Ибн-Хафиз отдал обоих учиться в медресе[66], а потом привлек к своему ремеслу. Сын и пасынок выросли одинаково умными, почтительными и храбрыми. Судьба их была схожа, как и их лица. В одной из битв, когда разбойники напали на караван, они оба храбро рубились с карапшиками, и разбойники бежали, отбиваясь стрелами. В этой битве один из них получил рану в лицо и... другой сделал себе такую же рану сам. Он объяснил это тем, что хотел испытать ту же муку, что и его названный брат... Вы, знавшие их, всегда поражались великому сходству, какое Даровали им боги. Посмотри на них, о Справедливейший! Оба они перед тобой!

Судьи приказали истцам встать лицом к трону. Те проворно вскочили на ноги.

Кендар-каган кивнул головой.

— Повернитесь к народу! — сразу же распорядились судьи.

Оба встали лицом к толпе.

Они были одного роста, с единым цветом глаз и волос и походили друг на друга, как два яйца одной курицы.

— Бывает же. — Летко покачал головой.

— Я знаю обоих, — сказал Махмуд. — Но клянусь аллахом, не смог бы угадать, кто из них сын славного Анвара, а кто пасынок!..

Кендар-каган поднял и опустил жезл. Судьи продолжили повествование:

— Девять лун тому назад один из двух помощников Анвара Ибн-Хафиза уехал с караваном в Самарканд, а когда вернулся, узнал, что хозяин умер, мир праху его!

Все судьи принесли краткие молитвы своим богам, а кендар-каган на мгновение прикрыл глаза ладонью в знак печали. Толпа и гости прошелестели молитвами — каждый на свой лад.

Исполнил религиозный обряд и Летко Волчий Хвост.

— И вот один из двоих, — продолжили судьи, — захватил все богатства покойного Анвара Ибн-Хафиза, утверждая, что он его единственный сын и наследник. Другой стал оспаривать это право. Сейчас они оба бранятся, обвиняя один другого в воровстве. Кто из них сын, а кто пасынок, знают только боги. Но боги указали на трон Справедливейшего. — Судьи все разом простерли руки к кендар-кагану.

— О-о, Кладезь Мудрости! Только ты можешь узнать правду и сказать, кто из них истинный сын почившего Анвара Ибн-Хафиза и настоящий наследник его богатства! Только ты, о Справедливейший, можешь назвать мошенника, достойного жестокой казни! — Судьи встали на колени и замолчали.

— Отвечайте! — раздался громовой голос с трона. — Перед лицом высшей справедливости назовитесь, кто из вас единственный и законный сын Анвара Ибн-Хафиза?!

Не только Летко Волчий Хвост вздрогнул: голос кагана, казалось, отскочил эхом даже от дальних крепостных стен.

— Што это? — обернулся русс к Махмуду.

— Устройство нехитрое, — усмехнулся араб. — Видишь, столбы перед троном? Они пустые внутри, а внизу спрятан медный короб с трубами. Трубы смотрят в разные стороны.

— И только-то...

Между тем оба истца встали во весь рост и заявили каждый, что именно он является законным наследником почившего отца, а его собеседник не более чем сын синего осла.

Кендар-каган с высоты своего трона молча взирал на них. Оба поняли этот знак как поощрение к спору.

— Этот сын презренного ишака, подобранный в навозе, хочет отобрать у меня богатство, принадлежавшее мне по праву. Я Сантал Ибн-Анвар, сын моего почтенного отца, обвиняю его...

— Это я Сантал! — крикнул бедно одетый соискатель правды. — Пока я ездил в Самарканд, ты коварством захватил мой дом и хочешь отнять мою невесту, луноокую Альгуль!

— Альгуль стала моей женой и не тебе, бродяге...

— Замолчите оба! — громыхнуло с трона. — Кто из вас был ранен в бою, а кто сделал себе такую же рану сам? Отвечайте!

Спорщики разинули рты, не сразу осмыслив существо вопроса. Потом бедно одетый соискатель заявил твердо:

— В бою был ранен я, а он...

— Нет! Это я был ранен в бою! — взвизгнул богато одетый истец.

— А я клянусь аллахом...

— Замолчите! — осадил их тот же громовой голос. — Пусть скажет Альгуль, кто из двоих истинный сын Анвара Ибн-Хафиза.

Рядом с близнецами возникла прекрасная гурия, и толпа одобрительно загудела, оценив несравненную красоту молодой женщины. Та не смутилась от всеобщего внимания: смело глядела на Справедливейшего.

— Говори, женщина! — приказал кендар-каган. Альгуль зыркнула огромными глазами на одного, на другого близнеца, соображая что-то про себя, потом ответила:

— О-о, Венец Справедливости! Я не знаю.

Толпа поперхнулась на мгновение и разразилась таким оглушающим хохотом, что с купола ближайшей мечети в разные стороны ринулись стаи ошарашенных голубей. Даже невозмутимые тургуды, окружавшие трон, все сразу, как по команде, беззвучно оскалили зубы.

— Отойди в сторону, глупая женщина! — прогремел верховный судья.

— Не такая уж она глупая! — крикнули из толпы. — В холодную ночь приятнее накрыться двумя одеялами!

Толпа вновь разразилась смехом и шутками.

— Хочет сразу двух коров доить!

— Что-то не похожи они на коров! А с быков молока не выдоишь!

— С быков больше получишь! Они золотым молоком доятся...

— Кхм! — раздалось сверху, и на площади сразу воцарилась настороженная тишина.

— Боги сказали мне правду, — заговорил кендар-каган. — Я мог бы тотчас назвать обманщика! Но я хочу, чтобы все видели и знали волю богов... Пойдите и принесите на суд кость из груди почившего Анвара Ибн-Хафиза...

Толпа зароптала: тревожить покойника запрещают все веры, и святотатства не имеет права разрешить даже великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль!

— Так велели все боги, которым поклоняются хазары! — прогремело с трона справедливости.

Толпа сразу успокоилась: раз боги велели, ничего не поделаешь.

— Великая справедливость ждет! — сказал кендар-каган. — И пусть прах почтенного Анвара Ибн-Хафиза будет потревожен в присутствии девяти свидетелей и всех судей. Народ должен знать: здесь вершится суд, беспристрастнее которого нет во всей вселенной!

Судьи и свидетели ушли. Истцы понуро стояли на коленях. Альгуль смотрела на них и весело улыбалась. Проказница думала, что как бы ни обернулось дело, она-то уж внакладе не останется. Неправду сказала блудница: отлично знала Альгуль, кто есть кто на этом суде. Кендар-каган, скосив глаза, пристально наблюдал за луноокой гурией.

— Што ж он делать хочет, коль за костьми послал? — спросил Летко Махмуда.

— Я в недоумении. Подождем. Узнаем скоро... Мансур! — позвал он своего слугу. — Дай нам по пиале кумыса.

Тот с готовностью наполнил пенящимся перебродившим кобыльим молоком две фарфоровые китайские чаши.

— Угощайся, Ашин Летко! Это напиток богатуров!..

Летко выпил, поблагодарил и спросил вполголоса:

— Махмуд, яз все хотел спросить тебя, что с Хаса-ном? Сказывают, он в Бухаре. А мои люди передали, што он там и не был вовсе. Послание и дары великого князя Святослава эмиру ты передал. Ты и ответ привез.

— О-о! — Араб хитро прищурился. — Ты вездесущ. — Потом наклонился к самому уху русса и прошептал: — Хаджи-Хасан далеко. Великий человек великое поручение исполняет. Ты должен знать об этом.

— А-а, послание Итиль-хана в Андалусию повез...

— Тс-с! — прижал палец к губам Махмуд.

— Несут! Несут! — раздались крики.

Толпа всколыхнулась. Все как один смотрели в сторону мусульманского кладбища. Оттуда показалась группа посланных. Они шествовали цепочкой. Передний нес на вытянутых руках изогнутую кость.

— Ребро из груди вынули, — догадался Летко.

Судьи и свидетели ступили на возвышение и каждый — один за другим — поклялся перед кендар-каганом и народом именами своих богов, что поручение суда исполнено в точности.

— А теперь, — возвестил медный голос, — я хочу, чтобы сын и пасынок дали по капле своей крови праху Анвара Ибн-Хафиза!

Истцы обнажили каждый левую руку. К ним подошел богатур-бий — судебный исполнитель. Сначала он надрезал руку бедно одетого истца и подставил кость умершего под капли крови испытуемого.

— Говори! — раздалось с помоста.

— О Справедливейший! — ответил богатур-бий. — Кость Анвара Ибн-Хафиза впитала в себя кровь этого оборванца.

Толпа, ничего не понимая, молчала завороженно.

— Теперь испытай другого!

Богатур-бий подошел к богато одетому соискателю наследства. Тот вздрогнул, побледнел, но, не помешкав и мгновения, протянул обнаженную руку. То же испытание было проведено и с ним.

— Говори! — Голос кендар-кагана зазвенел.

— Кровь скатилась с праха почтенного Анвара Ибн-Хафиза!

— Боги показали правду! — отрубил Справедливейший и пояснил: — Кость приняла родную кровь, а чужая кровь отвергнута с негодованием! Анвар Ибн-Хафиз из гроба уличает лжеца и вора!

— Пощади, о Услада Мудрости! — возопил преступник. — Пощади-и-и! — Ив полнейшей тишине было слышно, как гулко стукнулись его колени о деревянный помост.

— Мой приговор давно готов! И я мог огласить его. Но боги хотят, чтобы волю свою огласил весь народ хазарский!

— Смерть! — раздался одинокий голос.

И в следующее мгновение вся толпа громогласно приговорила:

— Смерть!!!

Тургуды подхватили обмякшее тело и поволокли его на возвышение, где, подбоченясь, стоял палач в широкой красной рубахе и с огромным кривым мечом в волосатых руках...

— Ах ты, коварный обманщик! — вопила прекрасная Альгуль. — Ты обманом завлек меня в чужой дом! Ты опозорил меня! Что мне теперь делать?! Я не хочу жить!

— Я исполню твою просьбу! — услышал ее кендар-каган. — Ты умрешь, женщина, вместе с ним!

— Ох-х! — опешила Альгуль. — Я не хочу! О Справедливейший! Я жертва обмана! Я не знала!! Поща-ди-и!  О-о-о,  Вели-и-икий!!!

— Нет тебе пощады! Ибо то, что знает аллах, не может знать женщина... Но то, что знает шайтан, женщина знает наверняка! Ты выдала себя беспечным весельем, когда твоему мужу грозило испытание! Ты обругала своего мужа, приговоренного к смерти. Для всех он преступник, но для тебя — господин по воле аллаха. Эй! Богатур-катила[67], исполни волю истинной справедливости!..

* * *

Кони ступали шагом. Махмуд был задумчив и, казалось, звуки приветствий не долетали до него. Летко Волчий Хвост тоже молчал...

А вокруг ликовали люди, прославляя мудрость справедливейшего кендар-кагана Азиза. Никто на свете не смог бы разрешить столь мудро и просто такой неразрешимый спор. А разве не праведно поступил он с коварной обманщицей? Пусть трепещут неверные жены! Боги все видят!

Теперь обросшая былью и небылью молва об этом удивительном суде полетит по всем торговым караванным путям, промчится по волнам многих морей и достигнет самых отдаленных уголков земли, куда доходят купцы и путешественники.

— Даже без прикрас, которыми народ так любит сдобрять деяния великих, этот суд останется на века, как самый изумительный и справедливый, — задумчиво сказал Махмуд.

— Да-а? — очнулся Летко Волчий Хвост. — Это верно, козары судят скоро. Чуть што — и голова с плеч!

3. «Ежели вы мира хотите...»

Глава первая

Плата за обман

Как ни бдительно охраняли печенежский стан катафракты, туда все же удалось пробраться арабским лазутчикам. Проникали они к кочевникам под видом купцов. Тайный разговор состоялся в кибитке бек-хана Илдея. Когда Тарсук и Куря пришли туда, рядом с хозяином они увидели бритого человека в греческой одежде. Дастархан источал ароматы заморских яств и вин.

— Мы ждем доблестных, — без обиняков заявил Илдей. — Разделите с нами дары арабской земли!

Бек-ханы сели. Тарсук сразу же схватил с серебряного блюда самый крупный апельсин и запихал его в рот. Почавкал, выплюнул.

— Фу, гадость! А с виду такой красивый и вкусный! — рассердился чернобородый великан.

— Очистить надо, брат. — Илдей улыбнулся одними глазами. — Вот так. — Он показал. — А теперь попробуй.

— О-о! Этим, наверное, Тенгри-хан питается на небе!

Грубый и бесцеремонный Куря, недоверчиво посверкивая круглыми зелеными глазами, осторожно взял горсть фиников, сунул один в рот: на грязном лице расплылось блаженство. Но он не успел высказать своего восхищения, заговорил Илдей:

— Братья, у нас мало времени. Румы могут хватиться нашего гостя и заподозрить неладное. Купцов пустили к нам до полудня всего...

— Говори, брат! — сразу забыл про финики Куря.

— Мы слушаем, — пробормотал Тарсук, отправляя в рот третий очищенный им апельсин и протягивая руку к четвертому.

— Это Надар, — указал Илдей на гостя. — Он купец румский...

— Чего ему надо? — прервал нетерпеливый Куря. — Мы два месяца к царю Никифору попасть не можем. Он что, пришел помочь нам? Не верю! Этот купец слишком ничтожен для такого дела. Если ты, брат Илдей, только для этого и позвал, то я уйду. Вокруг нашего стана румы сегодня поставили вдвое больше своих воинов. Батыры Царя Никифора глядят на нас волками, напасть могут. А тут какой-то купец. Тьфу!

— Не суди людей по простому званию. — Надар поднял спокойные глаза. — Это...

Удивительно, но это был не Надар, а арабский богач Хаджи-Хасан. Но кто бы мог узнать его? Где ухоженная черная бородка? Где твердый взгляд и достоинство, с которыми некогда он встречал русского посла Летку в Итиль-келе?

Перед печенегами сидел тихий и скромный человек, на голове вместо белоснежной чалмы — круглая греческая шапочка с кистью; на плечах — широкий плащ из грубого холста. Можно было сказать, в юрте сидел робкий человек.

Робкий? Только с виду. Внутренне Хаджи-Хасан был собран, как никогда. Третий месяц он в пути, третий месяц кони несут его на запад. В пенале, с которым он никогда не расстается, лежит послание Хазарского кагана в Андалус к ученому еврею Хосдаи Ибн-Шафруту. И Хаджи-Хасан лично вручит его адресату. Не желание услужить Шад-Хазару Иосифу влечет купца вперед: не наброшена еще золотая сеть его на арабские земли в Испании. Могущественный там Хосдаи Ибн-Шафрут поможет богачу в торговом деле. Андалус благодатен, а рядом земли франков: и там посеет золотое зерно араб, чтобы потом собрать невиданный урожай. Вот уже полмира платит дань Хаджи-Хасану без всяких войн и кровопролития.

В бухте Золотой Рог Константинополя стоят два десятка кораблей, принадлежащих арабу. В них несметно товаров. Команда из греков! Не придерешься.

Он явился в столицу Византии незаметно, но рынок здесь мгновенно взбурлился. Тайные приказчики «властителя полумира» сразу же выбросили на базары по смехотворно дешевой цене: китайский и согдийский шелк, арабский бархат, персидские ковры, нисийских коней, вино, индийские плоды, жемчуг, драгоценные камни, золотые украшения, свинец, медь, пшеницу. И все это в огромном количестве. Одновременно Хасан взвинтил цены на дары Севера: меха, пеньку, воск, лес для постройки кораблей...

За неделю Хаджи-Хасан, не показываясь никому, поверг сотню мелких торговцев, два десятка купцов среднего достатка. Крупные воротилы плакали от злости, но держались. Разорять их араб не собирался и отдал приказ постепенно поднимать цены на греческие товары. Могущественный и незримый конкурент застал византийских богачей врасплох, ибо удар его был внезапен, подобен грому небесному в ясный день. Объединившись, противники могли нанести Хаджи-Хасану значительный урон. Но соперники торгового мира опоздали — араб успел положить в карман полмиллиона золотых динаров, треть которых пустил в оборот тут же, в Константинополе, чтобы держать рынок в напряжении. От деяний Хасана внезапно разбогатели русские и хазарские купцы, имевшие в избытке товар, угодный арабу. Более ста тысяч золотых монет выручили доверенные люди великого князя Киевского, караван которого стоял здесь с осени прошлого года: Хаджи-Хасан скупил его весь вместе с судами. Так он отплатил Святославу за синий ярлык — разрешение беспошлинно торговать в Киеве.

К печенегам Хасан пришел с особым и опасным поручением халифа Муизз Ибн-Мансура[68]. Тарсук и Куря не узнали купца, хотя и встречались с ним раньше. Но проницательный Илдей не обманулся. Араб просил не раскрывать его имени. Илдей обещал и сейчас в душе смеялся над Курей, который на замечание богача мгновенно вспыхнул яростью:

— Замолчи, ничтожный червь! Или я проткну тебя насквозь!

— Не торопись, брат, — образумил его Илдей. — Скажи, когда-нибудь я звал тебя по пустому делу?

— Никогда! — отозвался Тарсук. — Брат Илдей мудр, как сто степных сов. Брат Куря, ты сердишься напрасно.

— Я погорячился. — Бек-хан опустил злые глаза. — Говори, мы слушаем тебя.

— Надар принес нам весть от арабского царя...

— Это другое дело, — окончательно успокоился Куря. — Про это можно послушать.

— Царь Арабистана предлагает нам дружбу и готов заплатить за нее двести тысяч динаров.

— Это хорошо! — жадно загорелись глаза Тарсука. — С царем Арабистана можно подружиться. Чего он хочет от нас? Золото просто так никто не дает!

— Золото, — презрительно бросил Куря. — Где оно?

Может быть, груз, который не поднимут и два коня, ты принес за пазухой. Давай! — Он протянул широкую грязную ладонь. — Сейчас давай! К чему мне тур в степи, пусть будет заяц в казане! А твои обещания — это дым из навозной кучи!

— Подожди, брат. Не кипятись. — Илдей положил руку на плечо Кури. Надар верный человек, я его знаю. Раз он сказал, даст золото — значит даст. Только не все сразу, а половину. Остальное потом...

— Пусть сейчас все дает. А потом... — Куря презрительно засмеялся. — А потом и говорить будем. Арабы хитры и коварны. Знаю я их. Встречались.

— Да, так будет лучше, — поддержал товарища жадный Тарсук. Он даже есть перестал. — Румский царь Никифор уже прислал пятьдесят тысяч динаров за поход в земли Арабистана. Еще столько же обещал потом. Он не обманет, ему это невыгодно... А ты кто? Может быть, ты подослан, чтобы погубить нас, а? Мы окружены воинами царя Никифора. Они злы на нас за то, что наши тумены пожгли крепости и поселения румов на границе с Булгарией. Сейчас, когда Никифор прислал нам золото, кангары отошли назад, в земли царя Петра. Батыры ждут нашего слова...

— Но ты сам признался, — спокойно перебил купец, — вы только потому отозвали ваших воинов, что Никифор Фока бросил вам кость от паршивого осла. Пятьдесят тысяч. — Он презрительно скривился. — По одному динару на воина. Вот это добыча, ха!

— Ну-ну! — Вспыльчивый Куря схватился за рукоять кинжала, и рыжая борода его при этом встала торчком.

— Успокойся, брат, — опять вмешался Илдей.

— Если бы ваши тумены не стояли сейчас рядом с землями Румии, вы бы и этого не получили, — говорил лже-Надар, ни на кого не глядя. — Да и за ваши головы, о цари Пацинакии, никто не дал бы и медной монеты. Мой властелин не чета жадному Никифору, он готов заплатить за дружбу по-настоящему.

Купец посмотрел на Илдея. Тот кивнул, крикнул:

— Самши! Тащи чувал купца!

В кибитку, кряхтя от напряжения, влез задом огромный печенег. Он волоком тащил вместительный кожаный мешок.

— Развяжи! — распорядился Илдей.

Когда мешок был развязан, Илдей отослал воина. Купец встал, запустил руки в чувал. На ковер перед бек-ханами стали ложиться плотные куски драгоценной парчи.

Куря процедил пренебрежительно:

— К чему нам это? Ты золото обещал.

— Будет! — коротко изрек араб и вытащил из чувала один за другим три кожаных мешочка.

— Здесь, в каждом из кошелей, по два-три десятка драгоценных камней. Цена этого богатства, — он указал на мешочки, — сто тысяч золотых динаров.

— Покажи! — Черные глаза Турсука алчно сверкнули.

Купец раскрыл один из кошелей и высыпал его содержимое на ковер. Кроваво-красно сверкнули крупные рубины, брызнула зеленью благородная бирюза, холодно вспыхнули голубые сапфиры, кольнули глаз лучики алмазов. ..

Бек-ханы молча переглянулись: в глазах недоброе. Лже-Надар посмотрел на них с усмешкой:

— Если вы убьете меня, чтобы завладеть этим, — он указал на сокровища, — то до вечера от ваших воинов останется только груда порубленного мяса, а вы сами будете висеть на городской стене. Катафракты готовы к бою, а воинов в отряде стало больше по приказу моих друзей. Эти же друзья подадут сигнал к избиению, если через час я не выйду к ним из вашего стана.

— О чем ты подумал, купец? — Тарсук натянуто улыбнулся. — Мы клятву дали и не нарушим ее. К чему нам твоя драгоценная кровь?

Илдей промолчал.

— Говори, чего ты хочешь от нас? — не счел нужным оправдываться Куря.

Араб ссыпал камни обратно в кошель, аккуратно завязал тесемки, глянул испытующе на бек-ханов. Теперь их лица не были зловеще отчужденными, теперь они источали жадное любопытство.

— Мой властелин хочет, чтобы ваши тумены вернулись на земли Румии и завоевали ее. Арабы помогут вам!

Куря и Тарсук отрицательно покачали головами.

— Я обещал это нашему другу Надару, — вкрадчиво промурлыкал Илдей, глядя в упор на своих соплеменников. — Кто больше платит, тот больший друг!

— Откуда нам знать, сколько платит этот купец, — проворчал Куря. — Камни не золото. Что мы понимаем в них?

— Когда я уйду, вы возьмете из каждого мешочка по нескольку камней, чтобы не возбудить подозрения множеством их. Покажите их любому купцу. Он обменяет вам камни на золото. Тогда узнаете настоящую цену тому, что предлагает вам мой властелин. Только будьте осторожны — много не продавайте.

— Где мы возьмем такого купца? — прохрипел Тарсук, сглатывая слюну.

— Позовите из города. Можно хазарского купца позвать. Хазары толк в камнях понимают. И обмана не будет, и риска меньше, ибо хазары — враги и арабов и ромеев.

— Это правда, — сказал Илдей. — Так и сделаем. Сегодня же!

— Если я не обманул вас, что сделаете вы? — спросил посланник арабского халифа.

— Через десять дней мы снова бросим свои тумены на земли царя Никифора, — твердо пообещал Илдей. — Но когда мы получим остальную плату?

— Когда придете с победой на это самое место, — араб ткнул пальцем в дастархан. — Когда стены Куста-дина[69] содрогнутся от воинственного клика ваших храбрых богатуров.

— А если нас разобьют? —мрачно осведомился Куря.

— Значит, вы плохие воины.

Бек-ханы засопели.

— Но... — Лже-Надар поднял палец. — Если вас разобьют под этими стенами, тогда вы получите двойную плату. Да и добычей разживетесь... Чего вы боитесь? Сейчас почти все войска Никифора Фоки в Фессалониках. Они садятся на корабли, чтобы плыть на остров Крит. Воины халифа порубят их там. А в Кустадине всего десять тысяч пеших ратников.

— Стены какие? — Куря округлил глаза. — Их не прошибешь даже таранами.

— Не надо стены прошибать. Никифор Фока, чтобы вы ушли в свои степи, золотом откупится. Вместе с подарками халифа сколько у вас богатства будет? О-о! Мне бы хоть десятую часть того. — Араб засмеялся.

— Ты сказал, воины царя Никифора далеко отсюда, — прищурился Илдей. — А где сам царь?

— Там же.

— Ты бессовестно врешь, купец! Царь Никифор обещал сегодня после полудня встретиться с нами.

— Встречи не будет!

— Та-ак. Поглядим. — Куря скрежетнул зубами, и зеленые глаза его бешено вспыхнули.

— А как нам вырваться отсюда? — спросил Илдей. — Если мы еще раз прикажем батырам напасть на земли царя Никифора, его воины обрушатся на наш стан здесь. Нам не отбиться. Здесь всего три тысячи наших охранных батыров.

— После полудня, как только я уйду, половину катафрактов отзовут от вашего лагеря. Решайте сами, как поступить.

— Понятно, — процедил Тарсук. — Решим! Уходи и уводи батыров царя Никифора. Тогда мы вырвемся из кольца и поскачем к своим туменам.

— Если только царь румов не примет нас сегодня и не заплатит вторую половину долга, — добавил Илдей, острыми холодными глазами глядя прямо в лицо посланника халифа.

— Да будет так, — спокойно ответил тот и поднялся. Печенеги тоже встали, поклонились. К выходу из кибитки лже-купца проводил один Илдей...

Посланец халифа не обманул: хазарский купец, случившийся в лагере печенегов, отвалил бек-ханам за несколько камней пять тысяч динаров...

— Да-а! За все камни нам дадут даже больше, чем обещал почтенный Надар, — подсчитал Тарсук. — Хороший человек! — восхитился он. — Совсем как брат!

— И ткань дорогая, — заметил Илдей. — Урусам продать можно. Каган Святосляб за нее много мехов даст или меду.

— Если захотим, мы бесплатно возьмем меха и мед у кагана Святосляба, вместе с его головой, — процедил свирепый Куря.

— Свою не потеряй, брат, — осклабился Тарсук. — Сейчас с урусами ссориться нельзя. Наши батыры далеко от Кангарии. Не накликать бы нам твоими словами беду на головы наших родичей.

— Радман охранит их. Потом поделимся с ним добычей. ..

Бек-ханы ждали вестей от Никифора Фоки. Солнце уже склонялось к закату, когда к ним пришел патрикий Феодор.

— Ты заставляешь ждать себя! — взревел возмущенный Куря.

— Подожди, брат, — успокоил его Илдей и обратился к сановнику: — Ты пришел звать нас во дворец царя Никифора? Мы готовы! Братья, пойдемте. Пусть нам оседлают самых красивых коней. Эй, Самши! Коней!

— Подождите! — воскликнул грек. — Что с вами? Сегодня вы какие-то не такие. О-о, храбрейшие из храбрых цари Пацинакии, император...

— На небо улетел?! — прервал его Куря. — Мы так и знали. Твой царь Никифор, как воробей, не сидит на месте, а все летает. Нам надоело! Где Никифор?! — взревел печенег, и глаза его на немытом лице вспыхнули зловещим огнем.

— Он... Он просил передать...

— Все! Царь Никифор нам не нужен! Давай нам другую половину золота! — Тарсук протянул руку.

— Но мы же договорились, что остальная плата...

— Мы передумали. Сейчас давай! Ну?!

— Я доложу императору...

— Для этого надо на небо лететь, — промурлыкал Илдей. — А живым туда только царь Никифор летает. Как быть?

— Пусть мертвым летит! — загремел Куря и наискось просадил живот патрикия мечом. — Сын шакала и лисицы! Лети на небо и скажи своему царю, что кангары не терпят обмана! — Он перешагнул через труп императорского сановника, выскочил из кибитки, крикнул:

— На коней, доблестные батыры!

Бек-хан Илдей был уже в седле. А Тарсук, кряхтя, обыскивал мертвое тело Феодора.

Через мгновение трехтысячная орда печенегов ударила по катафрактам, потеряла десятка два своих воинов, порубила полсотни греков и ринулась на север.

Глава вторая

Решение Никифора Фоки

Весть о коварстве печенегов настигла Никифора Фоку в Фессалониках, когда царский дромоний[70] уже отчалил от берега.

Конный катафракт отчаянно махал платком, пытаясь обратить на себя внимание кормчего. Но корабль, вспенивая волны доброй сотней весел, уходил все дальше от причала. Тогда гонец крикнул воинам из охраны порта:

— Костер! Быстро!

Те подожгли десяток смоляных факелов, и густой дым повалил с пристани. Четверо воинов побежали с огнем в руках направо — в сторону Византии, на север.

На триреме поняли сигнал, доложили императору. Тот вышел на палубу, глянул хмуро, приказал:

— К берегу!..

Катафракт кратко доложил Никифору о происшедшем. Император сразу понял, сколь страшная беда грозит его столице, но суровое и неулыбчивое лицо его не отразило никаких эмоций — оставалось мрачным и спокойным, как всегда. Он стоял, скрестив на груди руки, в глубокой задумчивости: тревожные мысли обуревали его и будоражили острый полководческий ум.

«Кто переманил дикие орды пацинаков на свою сторону? Архонт россов? Вряд ли! Посол Сфендослава уехал неразгневанным. Синклит, правда, ничего определенного не обещал послу, но и не отказал прямо. По моему поручению с воинственным россом говорил доместик схол Севера[71] Иоанн Каркуас. Он дал понять послу, что Романия не будет мешать борьбе Сфендослава с каганом Хазарии...»

— Скачи навстречу Иоанну Каркусу, — не глядя на катафракта, резко заговорил Никифор Фока. — Моим именем прикажи ему повернуть друнги[72] на пацинаков. Надо не только вытеснить их из Фракии, но окружить и уничтожить всех до единого. Пленных не брать! Царей грязного народа доставить ко мне в цепях! — Император снял с безымянного пальца перстень с печаткой. — Передашь это Иоанну вместе с моим приказом. Спеши, храбрый воин! Дайте ему отряд стражи и самых быстрых коней, — приказал властитель Византии начальнику порта.

«А если пацинаков перекупил каган Хазарии? — снова ушел император в свои мрачные мысли. — Хазарским архонтам и купцам на руку моя война с арабами. Пацинаки для хазар — соседи беспокойные, многие держат сторону россов. Хазары боятся, что Сфендослав направит их на Итиль... Это вполне сообразуется с характером грозного и хитрого властителя Скифии: он мудрый и дальновидный полководец и редко выступает против своих врагов без союза с другими народами. Поэтому кагану Хазарии надо иметь пацинаков в числе друзей, а не врагов. Степные бродяги верят только золоту, которого больше у хазар, чем у россов...»

— Где патрикий Михаил? — очнулся от дум Никифор.

— Я здесь, о автократор[73]!

— Бери самую быструю кондуру[74], лучших гребцов, и не мешкая плыви к архонту россов Сфендославу, — вполголоса приказал император. Свита базилевса стояла в стороне, шагах в десяти, и не могла слышать тайного разговора.

— Скажи царю варваров, — продолжал Никифор Фока, — я не против, если он разгромит кагана Хазарии. Но... — Император мрачно уперся взглядом прямо в лицо патрикия. — За это Сфендослав должен отдать нам города Корсунь и Таматарху, если он, конечно, отвоюет их у хазар.

— Сфендослав не согласится на это, — решился ответить императору Михаил.

— Тогда скажи ему: вернусь из похода и все друнги обрушу на него!

— Варвары любят золото, — опять робко заговорил патрикий. — Блеск драгоценного металла делает их уступчивыми и добрыми.

— Золото, — усмехнулся Никифор. — Всем нужно золото. Где мне его взять, чтобы ублажить всех варваров?.. Ну хорошо, возьми с собой сколько нужно. Но за это пусть Сфендослав пришлет мне тысячу панцирных воинов. Россы мужественны и могучи. В войне с арабами я всегда держал их в передовом отряде и поражался их удивительной доблести. Эта тысяча россов заменит мне пять тысяч стратиотов. Все!

Патрикий поклонился и хотел удалиться.

— Подожди! — остановил его базилевс. — Возьми с собой царевича Василия. Пусть учится, как надо разговаривать с варварами и как отводить беду от границ империи... — Никифор Фока помолчал и закончил твердо: — Теперь и мне, и воинам моим будет во сто крат труднее в битвах за остров Крит, ибо противопоставить грозному врагу я смогу только половину своих войск: другая вынуждена идти защищать Константинополь от пацинаков. Со мной мальчику будет трудно и опасно. Кто знает, в какую сторону повернет на этот раз свое лицо бесстрастная Фортуна. Может быть, мне суждено погибнуть, но я не поверну назад своих воинов.

— Да охранит тебя спаситель наш Иисус Христос! Пусть бог осенит тебя крестом победы! Пусть сгинут на вечные времена враги Святого Креста — поганые магометане! Меч твой счастлив, о автократор! А Фортуна всегда стоит к тебе лицом!

— Иди с богом! Отврати опасность с севера, и я не забуду твоих заслуг! Поспешай, ибо промедление ведет к гибели!

Патрикий поклонился и ушел в сопровождении мальчика лет десяти, облаченного в серебряный панцирь. Это был пасынок Никифора Фоки, сын почившего в бозе императора Романа II Лакапина и ныне здравствующей императрицы Феофано... Когда-то, пленясь ее красотой, Роман Лакапин привел Феофано из грязного кабака, где она мыла посуду и подавала вино пьяным матросам, сделал царствующей супругой своей, а она отравила Порфирородного[75] императора в угоду своему любовнику Никифору... Любил ли нынешний властелин свою коварную сообщницу, трудно сказать! А вот верил ли? Скорее всего — да! и не задумался ни разу мрачный и суровый воин над тем, что предавший друга единожды обязательно сделает это и в другой раз!

Сановники не решались подойти к базилевсу без зова. А он стоял задумавшись и мрачно смотрел на свинцово-грозное море. Удивительно, но мысль, что печенегов могли перекупить арабы, так и не коснулась его.

— Друнгарий Варда Склир! — позвал император. Вперед выступил молодой воин в сверкающей броне катафракта и высоком гривастом шлеме.

— Славный Варда Склир! Я посылаю тебя к болгарскому царю Петру. Скажи ему, если он не загородит пути отхода пацинакам и не поможет Иоанну Каркуасу уничтожить их, я припомню царю и его боярам их измену! Будь тверд, доблестный Склир, как может быть тверд воин, идущий на врага!

— Я исполню твой приказ, о Царствующий! — прозвенел молодым голосом друнгарий. — Я заставлю вероломного и трусливого царя болгар исполнить твою волю! И если ты разрешишь, я возглавлю хоть один из болгарских друнгов. Грязные варвары будут уничтожены!

— Иди, мой храбрый Склир! Разрешаю быть впереди, как то подобает ромею! Верю, ты исполнишь свой долг до конца!..

А в это время сорок тысяч печенегов, оставляя за собой кровь и пепел, летели на быстрых низкорослых конях по плодородным полям Фракии. Первой на их пути встала крепость Филипполь. Кочевники погарцевали вокруг ее стен, заслонили небо стрелами, ограбили и пожгли селения вокруг и устремились дальше — на Константинополь. Гарнизон Филипполя был настолько малочислен, что побоялся не только преследовать свирепых всадников, но даже гонца послать в Адрианополь, стоявший всего лишь в двух конных переходах от столицы Византии.

Бек-ханы торопили воинов. Через три дня, на виду Константинополя, передовые отряды печенегов встретили и осыпали стрелами катафрактов Иоанна Каркуаса. Закованная в железо греческая конница опрокинула легковооруженный авангард кочевников и тот стремительно откатился к своим основным силам...

Глава третья

Грозное предупреждение

Группа блестящих всадников шагом ступала по главной улице Итиль-кела. Впереди ехал подбоченясь огромный человек со страшным бородатым лицом и светлыми навыкате глазами. Одет он был столь богато и ярко, что встречные невольно замирали в почтительном изумлении. Позолоченный островерхий шлем на голове и широкий прямой меч у пояса сразу выдавали в нем русса, причем русса знатного.

Спутники великана отличались не меньшей пышностью одежд, и посмотреть на этакое диво хазары сбежались чуть ли не со всего города.

— Это, наверное, каган Святосляб? — делились догадками зеваки.

— Смотрите, сам Ашин Летко кланяется ему!

— Конь урусского посла отстал на пять локтей. А это — дань только очень большому коназу!

— Может быть, это Свенельд-беки?

— Нет! У того шрам на правой щеке, и Свенельд-беки не так велик телом, — ответил ал-арсий, невесть как оказавшийся тут, в толпе простых людей.

— Много ты знаешь!

— Знаю! И замолчи, сын шакала и ослиного навоза! — рассердился белый воин кагана-беки и гордо приосанился, когда взгляд необычного уруса нечаянно скользнул по нему.

Принял ли величественный всадник слова ал-арсия на свой счет или его оскорбил надменный взгляд воина, но лицо великана побагровело. Русс обернулся, что-то сказал сопровождавшим его комонникам: те загрохотали смехом, оглядываясь на вооруженного хазарина. Тот схватился за рукоять кинжала...

Но внезапно в толпу врезался отряд богатуров на огромных пегих конях.

— Отступи! Дор-рогу тургудам великого кагана! Отряд  окружил  гостей  почетной  стражей.  Тургуды бесцеремонно прокладывали путь через толпу жгучими ударами сыромятных бичей.

— А-а-ах! Исчадие зловонной ямы! — взвыл ал-арсий. — Как посмел ты хлестнуть меня?! Меня — богатура из тумена самого кагана-беки Асмида! — и вырвал из ножен кривую дамасскую саблю.

Один из почетных телохранителей Шад-Хазара небрежно ткнул его древком копья в грудь, и воин кагана-беки повалился в грязь на потеху зевакам.

— А еще похвалялся самому Святослябу голову срубить, недоносок! — выкрикнул из толпы высокий оборванец.

Ал-арсий, взбесясь, ринулся вслед отряду, воя от возмущения и понося царских стражей страшными словами.

Все тот же тургуд оглянулся, вырвал из саадака огромный лук, и дерзкий опрокинулся навзничь, получив удар могучей стрелы в голову.

Толпа сразу умолкла: это уже не шутки! Но ал-арсий не был убит — стальной шлем спас его от смерти. Воин «самого кагана-беки Асмида» сидел по пояс в талом снегу и ошалело таращил мутные глаза. Сабля его отлетела далеко в сторону, сбитый с головы шлем валялся рядом. Наконец пострадавший встал на ноги, и толпа вновь разразилась шутками, вызывая на лице неудачника огонь стыда и гнева...

Через десять дней стремительный гонец доставил Ха-рук-хану свиток от своего соглядатая в Итиль-келе — Умаша. Рукой купца Исаака на желтой китайской бумаге было написано:

«О Великий Эльтебер! Тысячу счастливых лет желает тебе раб твой Умаш! Пусть даст сочную траву Твоя земля! Пусть утроятся табуны и отары Твои! Пусть солнце всегда светит Тебе в пути! Аллах Всемилостивейший и Всемогущий пусть всегда покровительствует Тебе.

Твой раб сам говорил слова, начертанные на этой коже. Слушай и внимай, о Кладезь Мудрости, доблестный Тархан! Прах из-под копыт Твоего коня да засыплет меня, если я говорю хоть одно слово неправды!

Твой раб Умаш доносит: про Ашин Летко нет ничего нового. Только то, что он встречался с чаушиар-каганом. О чем они говорили, покрыто мраком неизвестности. Прости!

Но вот новость, затмевающая все другие: на десятый день начала уразы[76] приехал в Итиль-кел грозный посол кагана Святосляба по имени Рудмер. Все хазары испугались, потому что такого страшного и великого телом коназа никто из смертных никогда не видел. Урус этот подобен джинну: глаза у него, как две синие пиалы, борода сравнима с хвостом рыжего коня, а голос подобен грому. Ашин Летко почтительно встретил Рудмера у ворот города и ехал позади, словно простой воин в свите хана.

Я, Твой раб, добился встречи с ужасным урусом, чтобы обманом узнать его мысли. Коназ Рудмер сидел в кресле, а Ашин Летко — у подножия его. Я понял, насколько важного человека прислал каган Святосляб в Итиль-кел. «О-о! — подумал я. — Такому человеку надо носить слова тяжелые, как гири!» Хитрость моя оказалась хитростью ягненка, ибо коназ Рудмер сразу же разгадал ход моих мыслей. Он страшно расхохотался, подошел ко мне, коленопреклоненному, схватил за архалук, поднял над землей и выбросил меня в раскрытую дверь на улицу. Я целую вечность летел между небом и землей, словно мне приделали сто крыльев Серафима, а потом упал на глиняную печь во дворе и разрушил ее. Халат мой порвался, и я, ничтожный, буду благостно рад, если Великий Эльтебер вознаградит мое усердие.

На пятнадцатый день месяца рамадан[77] коназ Рудмер был с великими почестями приглашен в шатер кагана-беки Асмида. Урусского коназа сопровождала свита из двадцати воинов — все в богатой одежде. Ашина Летко с ними не было: наверное, потому, что он мал ростом, а к трону Непобедимого поехали все только великие телом богатуры. Их сопровождала охрана из сотни белых и сотни красных тургудов самого Шад-Хазара Наран-Итиля Великого. Такой чести не оказывали даже послу Кустадинии Калокиру-беки.

Рудмер пробыл в шатре Непобедимого недолго: ровно столько, сколько надо человеку, чтобы спокойным шагом пройти тысячу шагов.

Потом коназ Рудмер вместе со своей свитой проскакал к своему дому. А после полудня все в Итиль-келе стали говорить о войне с урусами. Вокруг домов урусского посла встала тысяча ал-арсиев, чтобы охранить гостей от гнева народа. Глашатаи Шад-Хазара Наран-Итиля Великого ездили по городу и грозили карой богов тому, кто осмелится пролить кровь посланцев кагана Святосляба. Ночью многие богатуры из тумена Неустрашимых, а с ними буртасы и много карапшиков подошли к ал-арсиям и стали требовать выдачи коназа Рудмера. Ал-арсии пустили тучу стрел и многих ранили.

Утром другого дня коназ Рудмер и Ашин Летко, а также все урусские купцы покинули Итиль-кел. С ними поехала и охрана из ал-арсиев.

Я на пути к Тебе, позади урусов. А гонцы мои летят быстрыми стрелами, чтобы доставлять Тебе спешные вести.

Припадаю к стопам Великого Эльтебера Харука. Твой раб Умаш».

Ниже была приписка, сделанная Исааком от себя:

«Великий Хан! Твой посланник исполнителен, но глуп. Рудмер вовсе не коназ, а боярин-бек. Кроме громкого голоса, страшного вида и большой силы, он не показал ничего. Каган Святосляб прислал такого человека только потому, что громче и страшнее никто не сумел объявить волю повелителя Урусии тарханам Хазарии. О чем он сообщил кагану-беки, мне не удалось пока узнать: но не объявление войны. А слух, взбудораживший Итиль-кел, распустили враги Асмида.

Главная опасность для хазар — это урусский богатур-бек Ашин Летко, ибо он очень умен и дальновиден. Трижды урус встречался с Хаджи-Хасаном, и мне донесли, что эмир Бухары Мансур Ибн-Нух отказал в военной помощи хазарам — это главное. И виной тому — Ашин Летко!

И еще я узнал: урусский большой бек Свенельд через своего тайного посла просил каганов Хазарии отдать ему земли в Таврии с городами Таматарха, Керчь и Фуль. За это он обещал отвратить кагана Святосляба от похода на Хазарию. Жадные каганы и эльтеберы отказали Свенель-ду-беки и сказали его послу, что справятся с каганом Урусии сами.

Это все пока. Надеюсь на твою щедрость, о Великий Хан!»

Имени своего под припиской осторожный купец Исаак не поставил.

Харук-хан расспросил гонца, желая уточнить детали. Но богатур, кроме скачек, ничем не интересовался и ничего не знал. Эльтебер прогнал его прочь со своих глаз. Гонец, ожидавший награды за спешную весть, ушел обиженный.

— Попробуем понять кое-что, — пробормотал старый хан, оставшись наедине. — Дурак Умаш не сообщил ничего нового, если не считать, что Рудмер передал какое-то послание Святосляба кагану-беки Асмиду, послание гневное и очень важное. Боярин-бек и сказал слово кагана Урусии, как никто, раз голос у него такой грозный.

Дальше: разговор был кратким — значит, никаких переговоров не было. Урус-эльтебер говорил один и ответа кагана-беки слушать не стал. Это важно!

Более существенные новости сообщил Исаак: эмир Бухары отказал кагану-беки Асмиду в помощи, даже золота взаймы не дал. Значит, Мансур Ибн-Нух не верит Асмид-хану. А почему я, убеленный сединами тархан, должен верить сопливому трусу, обманом захватившему золотой трон кагана-беки Великой Хазарии?

Теперь подсчитаем силы. Против Асмид-хана племена огузов, эмир Мансур Ибн-Нух. Аланы вместе с Фаруз-Капад-эльтебером тоже сторонятся владык Итиль-кел а. Кустадиния — враг общий: мой и Асмид-хана. А печенеги? Они почти все, особенно племя Радмана, стоят сейчас за Урусию. А разве можно было пренебречь союзом с таким могущественным беком, каков есть коназ Свенельд? Аллах послал его хазарам, и только дурак мог отторгнуть предложение такого коназа. Приняв его, силы Урусии можно было сократить вдвое. Тогда каган Святосляб никогда не решился бы на поход в земли Хазарии. Да и Фаруз-Капад присоединился бы к Свенельду-беки и встал под бунчук Асмид-хана.

Ничтожен властитель, поставивший против себя стольких могущественных врагов!

Велик каган Святосляб, если сумел собрать под свой бунчук стольких союзников! И Свенельд-беки теперь крепко будет держаться за него.

Прожитые годы и мудрость, почерпнутая в десятках битв, говорят: «Держись сильного! Особенно если этот сильный — твой сосед».

Теперь Харук-хан отбросил сомнения. Он сорвал с ковра меч и дважды ударил им по медному щиту. Вбежал слуга.

— Позови Зарира! Скорее!

Когда названный переступил порог юрты, Харук-эль-тебер сказал строго:

— Собирайся, Зарир-богатур. Поскачешь ко двору урусского кагана Святосляба. Передашь ему такие слова: «Харук-эльтебер помнит последний разговор на вершине горы, где река Юзуг[78] поворачивает к востоку. Харук-эль-тебер не хочет бежать позади стада баранов!»

— Все?

— Все. Но ты крепко запомни эти слова. Бойся, если от быстрой скачки ты рассыплешь их по дороге. Тогда вместе с ними ты потеряешь и свою дырявую голову. А теперь повтори, что я велел сказать тебе кагану Святослябу!

Зарир-богатур повторил в точности.

— Хорошо! Бери четырех самых быстрых коней и скачи так, чтобы ветер все время отставал от тебя на полет стрелы. Спи в седле, ешь в седле, все в седле делай, но сохрани тебя аллах хоть на мгновение задержать бег твоих коней. Исполнишь волю мою — над тысячей воинов поставлю в моем тумене. Все!

Посла великого князя Киевского звали Рудомиром, а не Рудмером, как выговаривали его имя хазары. Его наружность и характерные черты Умаш описал достаточно точно, разве что чуть преувеличил. Но уж без этого ни один кочевник не обойдется. Воевода в самом деле обладал оглушающим басом, и даже в обычном разговоре люди испуганно пялили на него глаза. А если Рудомир повышал голос хотя бы и на поле брани, то кони становились на дыбы, храпели и мчались прочь, не разбирая дороги.

Визирь кагана-беки Агир-хан тут же известил своего властелина о прибытии русского посла и о желании того говорить о секретном с тремя каганами Хазарии. Воеводе сказали, что от имени великого Шад-Хазара Наран-Итиля его примет только каган-беки Асмид.

Посол Святослава стал неторопливо облачаться в тот наряд, который прямо соответствовал его заданию. Трое слуг крутились около грозного боярина, надевая на него тяжелые боевые доспехи: кольчугу со стальным нагрудником, наручи и поножи. Огромную голову покрыл тяжелый островерхий шлем со стрелкой. На плечи великан набросил красный шелковый плащ — знак княжеского достоинства. На широком боевом поясе Рудомир прикрепил огромный двуручный меч.

Летко Волчий Хвост, внимательно оглядев наряд великокняжеского посла, заметил:

— Перевязь забыл.

— Перевязь подайте, вахлаки! — рыкнул боярин так, что тараканы повыпали из щелей, а от двери отшатнулись любопытные русские купцы.

Слуги проворно опоясали воеводу перевязью наискось через плечо: на красном ремне светился серебряный барс в прыжке над перекрестьем из трех молний — личный знак Святослава. Перевязь эта означала, что носитель ее в данный момент олицетворяет самого великого князя Киевского.

— Вот теперь все. Можно ехать.

— Подайте коня! — приказал потише Рудомир...

Когда в Итиль-келе увидели грозный наряд русского посла, среди горожан всколыхнулась паника.

— Посланец кагана Святосляба надел боевой доспех! Он несет к трону кагана-беки слово войны! Ибо слово мира не облачают в кольчугу!

— Меч на поясе урус-коназа — знак крови и огня! О-о, горе нам, хазары!

— Если меч в ножнах, это еще не война, — возражали другие. — Это может быть только знаком предупреждения!

— Урус-коназ обнажит клинок перед троном кагана-беки!..

Огромный шатер изумлял людей своим великолепием. Руссы во главе с Рудомиром, который никогда ничему не удивлялся, вошли в каганово жилище чередой. Согласно положенному ритуалу с послом в этот момент было всего семь человек, облаченных, как и их предводитель, в боевые доспехи. Остальная свита осталась у входа...

Внутри на золотом троне, похожем на боевую колесницу древних ассирийцев, весь в самоцветах и дорогой парче, восседал военный предводитель Хазарского царства каган-беки-эльтебер-бохадур-хан. Из-за вороха халатов, подушек и перьев человек на троне почти не угадывался. Руссы разглядели только огромный зеленый тюрбан и под ним полное лицо с живыми глазами-щелками.

По обеим сторонам трона, облокотясь каждый на кривой меч в ножнах, стояли тарханы. Их было четырнадцать, по количеству туменов, которые мог двинуть каган-беки на врага. Все военачальники в боевых доспехах, разных по национальной принадлежности, ибо они представляли здесь военные силы всех народов и племен многоликого Хазарского каганата. Лица тумен-тарханов были свирепы и непроницаемы. И все-таки хазар поразила одна особенность: трон кагана-беки высок, высок настолько, чтобы стоящий перед ним человек всегда смотрел на кагана только снизу вверх; а вот сегодня этого не получилось. Воевода Рудомир был настолько рослым, что лицо его оказалось на одном уровне с лицом властителя. Суеверные кочевые полководцы увидели в этом особый знак и еще больше насупились.

— Говори, посол Урусии, с какой вестью пришел ты на землю великой Хазарии?! — раздался усиленный металлическим рупором голос с трона-колесницы.

Рудомир гордо выпрямился, поставил перед собой меч и скрестил могучие ладони на его рукояти. Каган-беки Асмид и тумен-тарханы с тревогой ждали, обнажит или оставит в ножнах свое оружие посол грозного Святослава. Ждали, страшась, но лица их оставались все такими же каменно-непроницаемыми.

По ратной одежде русского воеводы хазары видели, что тот готов объявить войну, стоит ему только меч обнажить перед ними — тогда и слов не надо!

Рудомир оставил боевой символ грозы и пожаров в ножнах, но загромыхал таким басом, что у всех в шатре заложило уши:

— Великий князь Киевский Святослав могучий и грозный послал меня сказать тебе, хакан-бек Козарии, свое слово! Слушай и внимай: «Ежели ты мира с нами хочешь, то пришли посла в Киев и примирись. А ежели не хочешь, то сам во пределы твои приду!» — Воевода помолчал и добавил: — А сроку тебе — до месяца травеня! Вот так-то.

Рудомир грозно повел очами по лицам хазарских военачальников, повернулся на каблуках и вышел из шатра. Руссы, звеня оружием и доспехами, гордо ступая, ушли следом.

Тумен-тарханы стояли как громом пораженные. Все молчали. И только каган-беки Асмид сказал вполголоса, сказал скорее самому себе:

— Зу-ль-када[79]... Всего две луны осталось.

Глава четвертая

Глас Тенгри-хана

Как ни желали ханы сохранить в тайне послание великого князя Киевского, грозные слова Святослава просочились в народ. Тяжелая десница возмездия нависла над степью. В полководческий дар Асмид-хана никто не верил. На базарах вопили в открытую:

— Кто защитит нас, если Святосляб двинет своих железных богатуров на нашу землю?! Вокруг — враги! Толстый обжора Асмид растерял друзей Хазарии и хочет один сражаться со всем светом! Братья, надо заставить ханов просить мира у кагана Урусии!

— Мира! — загудела толпа. — Пошли к царю Солнце Шад-Хазару! Пусть он отвратит беду!

Громада пестро одетых людей ринулась к мосту, чтобы попасть на остров Ал-Бейда, где возвышался над рекой Итилем и городом дворец великого кагана. Но путь народу преградили ал-арсии. Запели стрелы: многие из толпы упали. Однако люди не отступили. В руках подневольных сверкнули ножи, топоры, мечи, копья. Оружия оказалось мало, но атака взбешенных бедняков была страшной. У входа на мост случилась яростная сеча. Многих ал-арсиев сбросили с настила на рыхлый весенний лед, и черная вода поглотила их.

Но мост был узок, и плохо вооруженным мятежникам не удалось сломить сопротивление обученных для боя богатуров. Потеряв несколько десятков убитыми и ранеными, восставшие отошли к главной базарной площади. Ханские воины выстроились перед мостом, готовые отразить новый штурм...

Ночь прошла в тревожном ожидании: противоборствующие стороны ждали рассвета.

У мятежников нашелся вождь — бывший табунщик, а теперь искусный воин Араз-беки. Всего за одну ночь он из разрозненной толпы сумел организовать несколько отрядов, назначил им начальников из числа своих единомышленников, которых он исподволь собирал в течение полугода. Сторонники бывшего пастуха «из рода великих каганов» тщательно готовили народное выступление. Но все-таки оно вспыхнуло стихийно. Бедняки были настроены решительно, но не ведали дороги, по которой хотел вести их Араз. Его путь — трон великого кагана Хазарии. А народа? Мечта о счастливой жизни без войн и ханов!

Араз-беки проявил выдающиеся качества военачальника. Он действовал решительно и скоро.

— Разберите амбары купцов и возьмите все оружие! — был его первый приказ.

— Скачите в степь и пригоните табун боевых коней! — второе распоряжение Араза-беки.

— Окружите валом выход с моста! — в третий раз прозвучал уверенный голос предводителя восставших.

К утру, когда ал-арсии решились наконец атаковать, они обнаружили, что отрезаны от восточной части Итиль-кела высоким завалом. Наверху стояли вооруженные люди и, потрясая мечами, хохотали:

— Идите сюда, сыны змеи и скорпиона, мы выпустим вашу черную кровь!

Вперед выехал на высоком пегом коне сам каган-беки Асмид. Он мрачно оглядел препятствие.

— Если вы к полудню не расползетесь по своим вонючим норам и не выдадите зачинщиков, я в пепел превращу все вокруг и всех вас прикажу повесить! — пообещал военный защитник богачей.

— Не грози! Нас два тумена, — засмеялся узкоглазый воин с кривой саблей на поясе. — Послушай наше условие: ты вернешь посла урусов Рудмера и всенародно объявишь ему нашу волю к миру. Мы не хотим биться с каганом Святослябом. Хватит с нас крови сорока тысяч наших братьев, павших на земле Урусии два года тому назад...

— Замолчи, презренный! — воскликнул каган. — Я узнал тебя, сын грязного пастуха Беклемиша! Ты Араз-табунщик, беглый воин из тумена Алмаз-хана. Ты продался урусам и...

— Не следует тебе, сын вонючей свиньи, говорить подобным образом с богатуром из рода Ашин — рода великих каганов Хазарии, — прервал его Араз. — Вы, стая безродных шакалов, захватили власть в Хазарии и грозите мечом мне, потомку Великих?! Но мой меч сегодня тяжелее твоего, и Тенгри-хан скажет...

Араз-беки не успел закончить, как небо вдруг разразилось грохотом. Хазары испуганно глянули вверх: с северо-запада, от великой реки Юзуг, спешили черные тучи, изрыгавшие молнии. Язычники простерли ладони к небу в благоговейном трепете и великом ликовании, ибо небо подтвердило слова их предводителя. Мусульмане — ал-арсии и тургуды-иудеи в ужасе попятились. Каган-беки Асмид внешне спокойно повернул коня и отъехал к своим.

С неба хлынул густой дождь; страшные стрелы Тенг-ри-хана чертили мрак, высвечивая готовый тронуться лед на реке и враз осевшие снежные холмы. Дело невиданное — гроза в такое время! Шаманы мутили народ:

— Светлый знак для нас! Надо идти туда. — Они показывали на западный берег. — Надо разрушить храмы недостойных и повернуть народ лицом к древним богам. Если мы сделаем это, Хазария опять будет повелевать всеми народами, как сто лет назад. Где наша сила и былая слава?! Ее отняли у нас жадные и завистливые ханы, пришедшие невесть откуда. Великий каган предал нас и стал иудеем. Мы посадим во дворце Ал-Бейда своего властелина, который будет добрым отцом хазар и всех уравняет в правах. Мы все знаем его. Вот он, наш Араз-ата-беки[80]. Он законный наследник Великих. Он из старинного рода Ашин! Веди нас, ата-беки! Мы в воле твоей!

Сподвижники Араза вторили жрецам:

— Вперед, хазары! Мечами добудем себе счастливую жизнь! Прогоним вероломных ханов с нашей земли!

— Вперед! — взревели восставшие и снова устремились в яростную атаку.

Бой с перерывами продолжался весь день. К вечеру восставшие стали одолевать. Видя, что мост не удержать, ал-арсии подожгли его и отошли на остров Ал-Бейда, под стены дворца великого кагана.

Утром Араз-беки узнал, что к ханам спешит подмога.

— Тумен Неустрашимых во главе с Джурус-тарханом в одном конном переходе на пути к Итиль-келу, — доложили разведчики.

— Реку им сейчас не перейти, лед вот-вот тронется, — спокойно ответил полководец.

Но через три дня новая тревожная весть прилетела в лагерь восставших:

— На нас идут буртасы Бурзи-бохадур-хана! Им не надо переходить реку, они на этой стороне. Бурзи — верный пес кагана-беки Асмида! Воины его свирепы и беспощадны. Что делать?

В шатре Хаджи-Хасана, который опустел сразу, как только возмутился народ, срочно собрался совет предводителей восстания. Первым говорил Араз-беки:

— Братья, мы не успели подготовиться, а народ уже поднял меч. К ханам отовсюду спешит подмога. Если мы не отступим в степь, нас окружат и перебьют всех до единого. У Асмида только там, — он указал на западный берег, — три тумена. Это настоящие воины, они хорошо вооружены и обучены бою. Скоро сюда примчатся бурта-сы — еще два тумена. Нам не устоять, и реки братской крови зальют улицы города...

— Но в степи мы беззащитны! — возразил его помощник Дамир.

Араз сощурил глаза:

— В степи мы не беззащитны. Я еще вчера послал гонцов к турку-огузам.

— Они наши враги! — раздалось сразу несколько голосов.

— Они враги хазарских эльтеберов, но не наши. У меня тайный сговор с их старейшинами. Турку-огузы примут нас как своих братьев.

Дамир поморщился, но промолчал, понимая, что это, пожалуй, единственный выход из грозного положения.

— Собираться надо тотчас, иначе буртасы отрежут нам дорогу к спасению!

— Я согласен, — отозвался Дамир.

— Другого пути у нас нет, — согласились с ним другие военачальники.

— Друзья! — Араз-беки обвел их внимательным взглядом. — Объявите всем, что завтра ночью мы покинем город, ибо он может стать курджумом для наших голов. Скажите всем, что мы еще вернемся, и тогда — горе эльтеберам!

На следующий день к вечеру восставшие с семьями и скарбом покинули Итиль-кел. Шли скоро, благо бежавшие купцы оставили на своих подворьях много верблюдов и вьючных лошадей. Сейчас они оказались как нельзя кстати.

Дозорные всадники вовремя заметили опасность. Мятежная орда во всеоружии встретила буртасов, Ведомых самим Бурзи-бохадур-ханом. Битва была долгой и беспощадной. В рядах восставших бешено сражались даже женщины. К буртасам на помощь спешили ал-арсии, и победные клики все громче раздавались в их рядах...

Но первыми на поле боя успели тумены тюрок-огузов. Буртасы побежали. Многие сторонники кагана-беки Асмида были изрублены, сотни попали в плен. Сам Бурзи-бохадур-хан, властитель Буртасии, едва избежал аркана — быстрый нисийский жеребец сумел унести его от беды.

Победители не стали преследовать разбитого врага. Они похоронили убитых товарищей, подобрали раненых и поворотили коней к берегам полноводного Джаика[81]. Торки радушно приняли в свою семью покинувших родину хазар. Тяжко было на душе беглецов, иные плакали...

Но горшей судьбины, чем у оставшихся в городе, нельзя было пожелать никому; эльтеберы жестоко отомстили невинным, кровь народная долго еще багрянела на сером весеннем снегу огромного города-базара.

А жрецы языческие не унимались.

— Горе нам, хазары! — вещали они на площадях. — Небесные стрелы Тенгри-хана летят от Куявы[82]! Грозный каган Святосляб ведет в степи Хазарии своих железных богатуров! Повернитесь лицом к древним богам, хазары! Пусть великий царь Шад-Хазар Наран-Итиль дарует нам мир с урусами!

Стражники хватали смутьянов, подвергали страшным пыткам. Жрецы, изнывая от нестерпимой боли, кривили окровавленные губы и без содрогания подставляли головы под неумолимый тяжелый меч палача. Видя их твердость в вере, народ изумлялся, цепенел от страха, слушая страшные предсказания, косился на безжалостных чужеземных воинов кагана-беки Асмида и смиренно молил древних богов хазарских о даровании спокойствия и самой жизни.

Как всегда во времена смуты, в Итиль-келе и его окрестностях развелось множество разбойников. По ночам, а то и среди бела дня то тут, то там раздавались отчаянные крики и мольба о помощи. Но никто не спешил спасти несчастных, ибо все жители-бедняки были безоружны по воле ханов, испуганных народной грозой.

Кендар-каган распорядился покончить с разбоем. Ал-арсии рьяно взялись за дело. Они хватали ночных прохожих и, не выясняя вину их, безжалостно рубили головы и правым и виноватым...

Внезапно  грабежи  перекинулись  в  западную  часть Итиль-кела, где жило самое богатое сословие: эльтеберы, тарханы, состоятельные купцы и сами каганы. Здесь нельзя было, как на противоположной стороне, резать всех ночных гуляк подряд, и ал-арсиям стало труднее выполнять приказ верховного судьи Хазарии. Ханские подворья окружила неусыпная стража. Девять судей Справедливейшего не знали отдыха, отдавая приказы палачам. Но грабежи и разбои, как моровое поветрие, не прекращались.

Глава пятая

Речи о громах грядущих

Вода постепенно прибывала. Ночью с грохотом лопнул лед на Днепре. Утром люди увидели, как неисчислимое речное воинство, сталкиваясь, налезая друг на друга, спешило вниз по течению, к морю — на простор!

Русский отряд во главе с Рудомиром остановился на левом берегу Днепра, как раз напротив Киева. Боярин и сотский Летко Волчий Хвост расположились в бревенчатой избе паромщика, которая одновременно служила и гостиницей для проезжающих. Хозяин провел почетных гостей в самую просторную горницу. Стоя перед грозным начальником, мужик рассказывал:

— Кабы денька три тому, то пеши мож и перешли бы Непру-реку. Как раз позавчерась тут козарин какой-тось перебрался в Киев-град.

— Пеший, што ль? — спросил Рудомир. — Дак козары пеши не ходят.

— Пошто пеши? — удивился мужик непонятливости боярина. — Верхи. Толечко как раз посередке они и провалились. Козарин — ловкий малый, прыгнул куда потверже, а конь-тось утоп. Жалко, хороших кровей скакун был. Птица, не скакун.

— Кто козарин-то, дознавался?

— А как же. Остромир, старшой сторожи здешней, спрашивал. А вот мне-тось ничего не сказывал. Да яз и не...

— Што ж ты голову морочишь, навоз медвежий?! — возмутился боярин. — Найди мне немедля Остромира!

— Где ж яго искать? — Паромщик развел руками, и глупое лицо его стало, как у стряпухи, нечаянно уронившей на пол сырое яйцо. — Он по утицам пошел в плавни. Небось приварок притащит в казан Остромир-та...

— Вон отсюда, олух! — рыкнул боярин так, что задрожали стены.

Летко Волчий Хвост расхохотался во все горло. Когда паромщик, пятясь, вышел,  Рудомир спросил Летку:

— Слышь, а где побратим-то твой? Кирша, кажись?

— В Итиль-граде остался.

— Чего так? Аль в полоне не заскучал по родной земле?

— Должок у него к Санджар-хану. Отдать хочет.

— Кровавый должок-от?

— Навроде того.

— Што-о? Да как ты смел оставить его там для ради такого дела?! — Выпуклые глаза боярина налились гневом. — А ежели он, исполнив долг, попадется в лапы хакановых мечников! Тогда што, а? Тогда хакан-бек обвинит Русь в убивстве князя козарского. Скажет, мы подстрекнули. Да Святослав голову с меня сымет! Да яз! Тебя...

— Не пыли, болярин. — Летко недобро прищурился. — Не из пужливых яз. Это Кирши дело. И ты в него не встревай. А потом, он парень ухваткий. Да и мне обещался: коль иного пути не будет, так он заколет себя, а в полон во второй раз не отдастся.

— Все едино. По обличью и мертвого узнать могут, — понизил тон. Рудомир.

— Не узнают. Яз его...

— Кого не узнают? — раздался вдруг знакомый властный голос.

Рудомир и Летко вскочили. При этом боярин грохнулся головой о дощатый потолок. На пороге стоял Святослав.

— Ну и велик же ты, Рудомир. Это какие ж тебе хоромы надобны, ежели эти, гостевы, низки? Садитесь! — Святослав прошел в горницу, уселся за стол, снял шапку, пригладил длинный чуб, глянул в упор на Летку:

— Сказывай, ума палата, кто и што не узнает?

Летко коротко изложил суть дела.

— Так жив Кирша Рачьи Глаза? — радостно изумился Святослав. — А яз-то думал... Князя Санджара, речешь, убить обещался? Так то доброе для Руси дело! Ежели Кирша свершит сие и жив останется, гривной на шею пожалую...

— Надо бы, — порадовался за друга сотский.

Святослав взглядом прервал его и продолжал:

— ...Санджар истинно ратного ума князь. Помню, два лета тому сумел он отбиться от наших. Многих русичей посек и ушел. Орду свою увел, почти и не потерял ни одного воя. Санджар — вот кому бы в Козарии ха-кан-беком быть! То б большой бедой для Руси обернулось! Великой бедой! — Князь задумался, потом глянул на воеводу. — Поведай мне, Рудомир, што хакан-бек Асмид ответствовал на слово мое?

— А никак не ответствовал, — все еще хмурясь и почесывая ушибленную голову, проговорил боярин. — Да яз и слушать не стал. А только видно было, што испужался он. И воеводы его тож побледнели.

— Тебя всякий испужается. — Князь засмеялся. — Ну ладно, об этом потом поподробнее потолкуем... Скажи, Летко, надежно ли слово эмира Бухарского Мансура? Не подведет исмаильтянин?

Летко Волчий Хвост долго рассказывал о делах в Итиль-келе, о грызне ханов между собой, о возмущении простых работных людей нещадными поборами. Сказал, что простые хазары не хотят воевать с Русью...

— И не только смерды, а и вой белые ропщут. Однажды приходил ко мне страж хаканов меч торговать. Яз угостил его изрядно медовухой, меч за бесценок отдал. Дак он поведал мне, старшая жена великого хакана ханша Пулад-нисо днем и ночью пилит ему шею, штоб он замирился с тобой.

— Ну и?

— Дак царь казарский только на словах великий правитель. А так... — Летко махнул рукой. — Три властителя настоящих в Козарии: хакан-бек, чаушиарь и кендарь. А раз все войско у хакан-беки, то он и вертит всеми. И нет злее врага для нас, чем хакан-бек Асмид. Да и он не сам делами ворочает. Есть при нем старичок один зело умный и зловредный — кудесник Магометов по имени Хаджа Мамед...

— Наслышан. Тогда, после битвы под Чернигов-градом, мало кто из козар ушел, а тот кудесник ускользнул. Жаль, он целой орды степняков стоит, а может, и боле. — Святослав потер переносицу. — Вот бы кого лицом к Руси поворотить.

— Нет! Этого не поворотишь. А значит, не поворотить и хакан-бека. Яз могу предсказать, каков ответ тебе от козар будет.

— Каков же?

— Готовься к битве! Жди козарские тумены на Русь! Быть скоро грозе ратной!

— Што ж, встретим... Только злоба — плохой помощник в драке. Дурак он, этот хакан-бек. Быть ему биту! Добро, хоть кудесник Хаджа Мамед воевода хреновый. С ним бы мне потруднее пришлось, умен! Готовься к битве, речешь? Давно готов. С козарами нам так или эдак, а схватиться наступит время. Мешаем мы друг дружке. Да и хотелось бы ратовать с ними нынче. — Князь вздохнул тяжело, настроение его как-то сразу изменилось к худшему. — Что-то печенеги освирепели. Князь Радман удерживает их покамест от набегов на Русь. Вот только долго ль слушать его будут ханы степные, особливо Куря?

— Что так? — невольно вырвалось у Летки. Святослав глянул на него строго, но пояснил:

— Орды Кури, Илдея и Тарсука пошарпали было земли Романии, да потом разбил их воевода царьградский Иоанн Каркуас. И царь болгарский Петр на них насел. Дак беки те печенежские едва с половиной воев своих прорвались назад, в кочевья. Злы печенеги, добычи ищут. А козары снова, как два лета тому, подталкивают соседушек к нашим пределам.

— Побьем и на сей раз! — уверенно заявил Рудомир.

— А пошто их бить да кровь-руду русскую лить? — насмешливо глянул на него Святослав. — Нам степняков стравить надобно, как тех кочетов. Яз спослал гонца в Печенегию, мира делить с беками ихними. Зову их на битву с козарами. Да не ведаю вот, как дело сие выгорит.

— Авось выгорит! — снова пробасил Рудомир.

— Дур-рак! — вспылил Святослав. — «Авось»?! «Авось» хороша в крутой каше с доброй долей масла! А тут на «авось» не полагайся! Эй, кто там? — Князь обернулся на скрип двери.

— Остромир яз, великий князь. Дозволь войти?

— Входи!

В горницу ступил белобрысый крепыш в охотничьей одежде и высоких кожаных сапогах. Он низко поклонился, сказал:

— Так што утиц насшибали отроки мои. Прикажи изжарить?

— Молодец! — повеселел князь. — А яз ни одной и не видел. Готовь трапезу! Есть хочу, яко бирюк. А вы? — Он посмотрел на Летку и Рудомира.

— И мы тож не откажемся от утятинки! — прогромыхал боярин, радуясь тому, что, кажется, гнев княжеский прошел на этот раз мимо него...

Без малого неделю ледоход не пускал Святослава и русское посольство на другой берег Днепра, в Киев. Народу здесь, на левом берегу, скопилось изрядно. Поели весь хлеб у Остромира и паромщика и питались только вареной или жареной дичиной.

Князь сам ходил по плавням с луком. Охота была удачной, и Святослав вваливался в избу возбужденный и по-мальчишески хвастался добычей.

По вечерам властитель Руси придирчиво расспрашивал Летку о хазарах — ханах и купцах, с которыми тому приходилось иметь дело, будучи в Итиль-келе.

— Все одно, князь, штоб свалить хакан-бека, надобно добрую ратную силу иметь, — говорил Летко. — Хоть и раздор промеж ханами в Козарии, но воев там много. В одном Итиль-граде до двух туменов постоянно живет. Правда, ранее изока[83] они на битву не пойдут. Кони у них отощали, а без коня степняк не воин. Эта зима ох как снежна была, корму скоту не хватало. Так што козары поначалу от южных пастбищ с ранней травой будут постепенно отходить к северу вслед за кормом. Солнышко жаркое на том пути разгорячит кровь воев степных, и будут они веселы и люты, как змеи на горячем песке.

— Надобна сила... — Святослав задумался, невидяще глядя на огонь в печи. — Сила? Сила у нас есть. К травеню[84] смерды сев закончат и станут способны к бою. Да и дружину яз ополчил немалую. Скажи... — Князь остро глянул в глаза Летке. — Как бы ты ратное дело свершил с козарами? Воеводы мои советуют к вятичам на Оку вести дружины, штоб отнять данников сих от Козарии и пополнить наше войско. И оттуда, дескать, по Итиль-реке потом двинуться в лодиях в глубь козарской земли. А ты как мыслишь, ума палата, а?

— Яз малый человек, сотский всего-то. Мне ль давать советы великому князю Руси? — смутился Летко.

— А все же?

— Ну ежели на то воля твоя... Не обессудь, но мыслится мне, поход через землю вятичей нынче не ко времени. Плыть туда надобно, но не теперь.

— Не понял...

— А што тут понимать. В той стороне тебя сразу с великой силой ратной встретят все племена, кои стоят под рукой хакановой: и булгары камские, и буртасы, и берендеи, и саксины, и сами козары...

— Разгромлю! Мои дружины сильны, как никогда прежде. — Князь стукнул кулаком по столу. — Мокрого места не оставлю от степного воинства. С воды мы не дадимся им. А как миг приспеет, высадимся на берег и раздавим по одному! Да и торки помогут. Уговор у меня с ними.

— Торки далеко, за Итиль-рекой. — Голос Летки отвердел. — А ежели в то время, когда ты будешь с булгарами да буртасами возиться, хакан-бек от Белой Вежи[85] двинет свои тумены на Киев-град? Да еще печенегов с собой потащит, тогда как?

— С печенегами хоть худой мир, а держим... Радман обещался по хакану ударить. И другие бек-ханы за ним пойдут.

Князь говорил вроде бы серьезно, но сотский чувствовал, что Святослав так не думает и уж поступать тем более не будет. Летко Волчий Хвост в душе недоумевал, почему Святослав именно с ним завел этот разговор. Не от скуки же?

— Ну што скажешь, ума палата?

Сотский решил высказаться до конца.

— Ежели ты с дружинами своими будешь далеко, печенеги одни на хакана не пойдут, остерегутся. Бек-ханов надобно только как подмогу иметь: их в хвосте держать хорошо, а в битву пускать, когда уж ворог разбит будет. Вот тогда печенеги в угон пойдут и порубят бегущих. Для трудного боя телесно[86] степняки не способны. Увидят печенеги перед собой неисчислимое множество воев козарских — уйдут от битвы. Тогда хакан-бек сманит их посулом и потащит за собой жечь землю Святорусскую. И защитить ее будет некому.

— Ну и как бы ты поступил на моем месте?

— Надобно двинуть всю ратную силу русскую на Белую Вежу и взять твердь сию на копье. Потом по Дону-реке спуститься в лодиях до Сурожского моря[87] и взять приступом Тмутаракань и Корчев[88].

— Ого! А печенеги?

— Печенеги тогда за тобой пойдут, им деваться некуда. Мы для них страшнее козар. Ударь ты, князь, по этим трем городам, и сразу вся Козария пошатнется, ибо ты отрежешь ей путь к базарам богатой Романии. Хакан-бек, ханы и купцы козарские никогда не смирятся с убытком и двинут на выручку твердей сих все свои ратные силы. Вот и бей их всех сразу. И печенеги при сем с тобой будут. Вот!

— Да ты воевода хоть куда! — изумился Святослав. — А ведь и яз так промыслил. Или почти што так. Да только Асмуд, Претич, Добрыня и боляре киевские меня отговаривают, особливо Свенельд старается.

— Зря отговаривают. Риск есть, конечно. Но он наименьший.

— Ну, а далее как бы ты дело повел, ума палата? — Святослав смешливо прищурился.

— А вот как! — Летко задорно вскинул голову. — Ежели дело с умом вершить, то хакан-бек может все войско свое потерять в битве на Дону или у Сурожского моря. Вот тогда, будущим летом, и надобно пойти с дружинами по тому пути, на который нынче тебя толкают воеводы и боляре твои...

— Дак врагов на сем пути не убавится: булгары, буртасы, берендеи, саксины?

— Надобно мыслить, все ж убавится: ежели не врагов, так сила их! Во-первых, хакан-бек не успеет собрать новых воев для битвы, ежели ты этим летом разобьешь его. Значит, и булгары, и саксины и протчие с осторожкой встретят тебя. Да мыслится мне, примирятся они с тобой, ежели сам хакан бит будет: им ведь тож не сладко под тяжкой десницей козарской живется, ибо дань великую погодно платят они Итиль-граду. И печенеги без страха ринутся в глубь Козарии, когда за спиной у них тверди русские стоять будут по Дону-реке.

— Мудро мыслишь, Летко Волчий Хвост. Быть тебе когда-нито большим воеводой. А сейчас... — Князь сразу стал серьезным. — Все, што ты сказал тут, и яз почти так же измыслил. Но... почти! А посему яз дам тебе малую дружину в тысячу сторонников[89].

— Как мне?! — опешил Летко. — Я же сотский всего!

— Отныне ты воевода-тысяцкий! Как в Киев-град придем, пожалую по чести при всех болярах. Пожалую за добрые дела, кои свершил ты во славу Святой Руси в Итиль-граде, за то, что мыслишь остро, как подобает доброму воеводе!

— Благодарствую за честь, князь! — Летко вскочил и встал на одно колено.

— Встань! Слушай. Ежели нам хакан-бек мира не даст, тогда с тысячей хорошо оружных ратников пойдешь к вятичам. Они примут тебя и подмогнут воями. С ними, опять же в лодиях, поплывешь к булгарам и встанешь на виду их стольна града. Скажешь Талибу-царю: ежели грозы на земле своей не хочет, то пусть на мир с Русью идет и гонцов с тем шлет ко мне!

— А ежели он отвергнет слово твое?

— Тогда пожги, што сможешь, на земле булгарской и возвращайся к вятичам. Жди меня там. Другим летом я со своим войском туда приду...

Дверь широко распахнулась. На пороге стоял Остромир.

— Чего тебе? — резко спросил Святослав.

— Гонец от козарского князя Харука челом бьет.

— Пускай подождет, не велика птица!

— Не хочет ждать. Волосы на себе рвет. Сказывает, уж девять ден как прискакал, а тебя сыскать не может. В Киев-граде ждал. Теперь сюда перебрался...

— Как в Киев-граде?! Што, путь через Непру-реку чист?

— Не совсем. Лед еще на реке. Да гонца того за пять серебряных монет рыбарь Лабун примчал на челноке. Сказывает лодочник, разов шесть чуть было не потопли.

— Ай да козарин! Ай да удалец! — Князь хлопнул себя ладонью по коленке. — А ведь степняки и теплой речки страшатся. А этот? Сотней золотых одарю, ей-богу! Ежели даже с плохой вестью пожаловал гонец, все одно одарю! Веди его сюда! Зови, раз уж он такой лихой богатырь!

Глава шестая

Дар кагана великого — вещий дар!

Неподалеку от жилища кагана-беки Асмида стоял богатый шатер Санджар-хана: честь великая для эльтебера, ибо он входил в число самых доверенных беков, окружавших золотой трон военного предводителя хазар.

Сегодня на подворье эльтебера той в честь дня рождения сына. Очередного наследника хану подарила самая любимая из четырех жен — Адине. И она, дочь Джурус-эльтебера, действительно была «украшением женщин», как говорит само ее имя.

И еще одна причина была для великого пира: сын, которого нарекли именем Зафар, что означает «победа», родился в первый день месяца шавваль[90]. И день этот совпал с праздником ураза-байрам[91], а праздник этот бурно отмечался всеми мусульманами целых три дня.

В первый день Санджар-эльтебер по обычаю пригласил на той только родственников, которых набралось у него в Итиль-келе не менее сотни человек.

На следующий день подворье счастливого отца посетили ханы и купцы — друзья, соратники в делах мирных и ратных.

На третий день степному властителю оказали великую честь все три кагана Хазарии: каган-беки, чаушиар-каган и кендар-каган.

Каган-беки Асмид подарил новорожденному полный доспех и оружие ал-арсия.

— Мы волей своей, — изрек военный предводитель хазар, — объявляем твоего сына Зафара белым воином моего тумена. Отныне все должны знать это! И еще все должны знать, что Зафар-эльтебер с сегодняшнего дня облачен званием юз-беки[92] в моей личной охране!

— Велик и щедр могучий каган Асмид! — восторженно кричали гости — тумен-тарханы Хазарии.

— Я твоя тень, о Грозящий! — Санджар-эльтебер склонился, впервые приложив к титулу кагана почетную приставку, которая пришлась Асмиду весьма по душе.

Кендар-каган поднес Зафару боевой рог, усыпанный редчайшими самоцветами.

— Пусть от грозного рева его кровь застывает в жилах врагов Хазарии, — звучно проговорил верховный судья. — Имя твое: Зафар! Этот рог всегда будет утверждать победу, и она прославит твое имя на века, Зафар-эльтебер-юз-беки!

— Мой подарок, — заявил чаушиар-каган Равия, — боевая кумвара с самыми могучими гребцами на ней!

Пока гости славославили щедрого привратника дворца великого Шад-Хазара, он стоял гордый и надменный. Но вот Равия поднял руку, требуя тишины. Гости мгновенно смолкли.

— Это еще не все, — сказал чаушиар. — По воле Великого кагана и по желанию нас, власть имущих, — Равия почтительно поклонился каган-беки и кендар-кага-ну, — за большие заслуги мы назначаем тебя, Санджар-эльтебер, тарханом земли Саркел[93]. Отныне имя твое — Санджар-Саркел-тархан!

Все, исключая каганов, повалились ниц, раболепствуя воле великого царя Солнце Шад-Хазара Наран-Итиля и его опоры — трех властителей Хазарии.

— Выйди за порог юрты, славный Санджар-Саркел-тархан, и прими знаки твоего достоинства! — чаушиар-каган указал на входную полу шатра.

Новый военачальник вскочил с ошалевшим от счастья лицом, склонился в поясном поклоне, пропуская вперед своих владык. Потом, соблюдая старшинство по чину, вслед за хозяином во дворе оказались все гости и ахнули.

Перед изумленными тарханами стоял дивный белый конь. Цена ему... Да разве можно назвать цену такому сокровищу?! Рослый богатур Татуш держал чудо-скакуна за узду. Высокий жеребец нисийской породы перебирал стройными сухими, ногами, порывался встать на дыбы и косил на людей огненным взором.

Спину боевого скакуна венчало дорогое седло с высокой передней лукой. Тускло при свете факелов отливало серебро чеканки, жемчуг струил загадочный свет со сбруи, сверкало золото блях, качался на лбу коня султан из перьев черной цапли.

Наездники, а ими были здесь все, не могли проронить и слова от восхищения, а только смотрели, затаив дыхание.

— Прими меч, славный Санджар-Саркел-тархан, — нарушил благоговейную тишину каган-беки Асмид. — Отныне этот клинок — знак власти, тебе дарованной!

Санджар-эльтебер встал на одно колено. Каган обнажил дамасскую сталь и, коснувшись ею плеча возвеличенного, торжественно изрек:

— Пусть этот славный меч станет неодолимой преградой для врагов великой Хазарии! Пусть в твоей руке он, как возмездие Аллаха Всемогущего и Карающего, поразит нечистых печенегов. Пусть сталь эта обагрится кровью урусов. Да увидит его каган Святосляб над Куявой и да устрашится его сияния!

Счастливый Санджар-тархан вскочил, протянул обе руки и... Из толпы гостей метнулась стремительная тень, и сияющий клинок оказался в руке неизвестного. Выпад дерзкого был молниеносен. Сталь ударила в грудь Санджар-хана, звякнула о кольчугу, скользнула вверх и острием вонзилась в подбородок. Именинник рухнул под ноги гостей...

Все произошло столь быстро и неожиданно, что люди окостенели от ужаса. А дерзкий взлетел в седло, ударом меча свалил Татуша под ноги коню и крикнул торжествующе:

— Ты получил плату за смерть Оразгула, с-собака! Ты получил плату за мой позор! Я отомстил! Ха-ха-ха-ха!

Только теперь все взоры обратились к всаднику. Оцепенение стало проходить. Но дерзкий уже развернул коня на пятачке и полетел через раскрытые настежь ворота в ночь.

— Лови его! На коней, богатуры!

Ал-арсий, стоявший у ворот, ловкий и гибкий, как пантера, прыгнул, намереваясь схватить скакуна за узду. Наездник сплеча рубанул его яростным клинком и был таков!

Воины СандЖар-хана бросились к коновязям, но у всех лошадей оказались подрезанными сухожилия на ногах.

Горестный вой взлетел к звездам. Каганы поспешно уехали со двора. Покинули дом горя и другие гости. Всех устрашило странное и жуткое происшествие, и все усмотрели в этом какой-то особый зловещий смысл...

По всем закоулкам Итиль-кела и в степи искали дерзкого ал-арсии. Чаушиар-каган выделил для поисков свою черную тысячу тургудов. Тайные доносители повылезали из всех щелей. Только на третий день кагану-беки сообщили, что ночью хан Бичи, известный разбойник и конокрад, видел, как мчался по степи белый конь. Светила полная луна, скакуны у Бичи-хана и его карапшиков были резвыми, и атаман решил перехватить подозрительного всадника. Но белый конь оставил преследователей далеко позади и растворился во мраке.

Тотчас снарядили погоню.

— Далеко ему не уйти, — напутствовал каган-беки Асмид своего визиря Агир-хана. — Бери по три самых быстрых коня на всадника и привези мне удалого карапшика живым!

Два десятка удальцов, обгоняя ветер, ринулись на север по указанному следу. Язык кочевавших в степи табунщиков вел их верной дорогой. На седьмой день Агир-хан и его богатуры увидели труп благородного коня, наполовину съеденный волками. Злоумышленник исчез, и следы его разметал ветер.

Кем был дерзновенный удалец, как его звали, так никто и не узнал...

Воин, пытавшийся задержать неизвестного в воротах, остался жив и даже не был ранен: его спасла добротная кольчуга, кованная в далеком Дамаске. Это был тот самый ал-арсий, который похвалялся зарубить «самого кагана Святосляба».

Татушу досталась горшая участь. Удар булатной сабли пришелся по правому плечу. Рана оказалась глубокой. В бреду вдруг явилось слуге Санджар-хана яркое видение: снежная степь, он гонит в Итиль-кел толпу невольников; побег старого Оразгула и горящий ненавидящий взор уруса; он, Татуш, с размаха хлещет его бичом, а горящие глаза раба прочат ему гибель...

Страх поразил жителей западной части Итиль-кела, и власть имущие не спали ночами, прислушиваясь к зловещей тишине. Стража из особо доверенных богатуров денно и нощно окружала их шатры и юрты. Ни один незнакомец не допускался к степным властителям ближе, чем на десять шагов.

Притих западный Итиль-кел.

Неистово бурлил восточный, многоязыкий и страшный для ханов Итиль-кел — город кузнецов, оружейников, кожевников, строителей и других работных людей.

А посредине острова Ал-Бейда, на стенах белокаменного дворца Шад-Хазара Наран-Итиля, стояли исполины-тургуды с оружием в могучих руках. И золотой диск, ранее ярко блестевший над куполом дворца, светился теперь тревожным кроваво-красным огнем.

4. Путь к пределу желаний

Глава первая

На императорском корабле

Легкая, с хищными обводами греческая кондура, вспенивая острым носом встречную волну, стремительно летела вверх по полноводной реке. Гнали корабль вперед десять пар гибких кленовых весел. Скрипели уключины, звенели кандалы на руках гребцов. В крепкие дубовые брусья вделаны невольничьи цепи, и длина их как раз позволяла сделать полный взмах веслом.

Надсмотрщик с длинным бичом в узловатой руке стоял за спинами рабов. Иногда жгут из воловьей кожи вспарывал воздух и тотчас вторил ему звенящий вскрик: у кого-то из лопнувшей кожи брызгала кровь.

Все рабы рослые и могучие. Были тут черные атлеты Африки, смуглые исполины Востока, черноволосые силачи Македонии и Фракии, узкоглазые богатуры Хазарии и желтоволосые могуты-славяне. Кондура царская, и гребцы для нее подбирались не случайно.

Надсмотрщик, сам невольник и поэтому истязатель более безжалостный, чем любой свободный человек в этой должности, зря рукам воли не давал. Не из жалости — калечить живую машину было строго запрещено, она должна работать исправно. Да и побаивался надзиратель: хоть и скованы рабы, а вдруг...

Гребцов хорошо кормили, чтоб сила их не убывала. А если заболевал кто, того равнодушно бросали в волны. Спасешься — живи, наслаждайся свободой! Утонешь — туда и дорога! В то жестокое время лошадей жалели больше, чем людей. Да и кто рабов за людей признавал?!

Однако как хорошо ни кормили царских гребцов, жира на такой работе не нагуляешь. Иной раз с восхода до заката машет раб веслом и валится тут же на жесткую скамью смертельно уставший, не желающий никаких благ, кроме сна без сновидений. Иной раз и им попутный ветер дарил часы и даже дни желанного отдыха. Но чаще это происходило в открытом море. С тех пор как кондура вошла в устье Днепра, гребцы не знали отдыха: река сопротивлялась их натиску, а попутного ветра, чтоб надулся прямоугольный парус, не было уже более двух недель.

Наверху в плетенной из лозы каютке возлежал на мягкой тахте посол византийского императора патрикий Михаил. Мысли его были далеко, там, куда стремил его корабль, — в Киеве, во дворце грозного северного воителя Святослава.

Двор Никифора Фоки беспокоила неумолимо возрастающая мощь Киевской Руси. В Таматархе и Керчи, рядом с колонией Византии в Таврии, обосновались значительные отряды воинственных подданных Киева. И хотя эти города-порты, запиравшие выход в Черное море, принадлежали Хазарии, руссы чувствовали себя там большими хозяевами, чем воины и купцы великого кагана Иосифа.

Более двух веков продолжалась упорная борьба за обладание плодоносной Таврией между Византией и хазарским каганатом. В середине десятого века греки готовы были торжествовать победу. Но тут явилась третья сила — Киевская Русь. Походы на Константинополь дружин Олега и Игоря потрясли империю. Однако эти свирепые властители Севера не смогли удержать за собой плоды скоротечных побед. Иное дело — нынешний князь Руси Святослав. Он был подобен орлу: смел, дерзок, стремителен, всесокрушающ и цепок. Все, что попадало в его когти, он держал мертвой хваткой. Скороходные и верткие ладьи руссов все чаще появлялись у берегов византийских владений в Крыму. Бородатые рослые воины прыгали с кораблей на сушу и, закрывшись огромными красными щитами, обрушивали на цветущее побережье безжалостную мощь тяжелых копий и длинных обоюдоострых мечей. Лилась кровь ромейская, горели поселения и хлебные нивы, а вместо птичьего щебетания в задымленном воздухе грозно и весело свистели тучи каленых стрел. Полыхал огонь, смрадом пахло. Вороны слетались на бранчливую тризну. Радовались черноперые разбойники — еды вдоволь. Плодилось воронье!

А с суши набегали орды хазар и печенегов. С трудом отбивался Херсонес. Отступиться же от благодатных земель в Крыму Константинополь не желал, ибо эта заморская колония давала Византии треть всего хлеба.

Патрикий Михаил, ловкий дипломат и интриган, должен был склонить к союзу с империей великого князя Руси, отвратить его военную мощь от ромейских владений в Таврии или с помощью руссов вытеснить с полуострова давних своих соперников — хазар. Зимой в тайной беседе Никифор Фока так и не смог дать вразумительного ответа русскому послу воеводе Асмуду, который изложил требование Святослава: не мешать Руси в борьбе с Хазарским каганатом. Сейчас посланник базилевса вез такое согласие. И еще: если удастся, то хитростью или посулами выторговать у северного соседа Таматарху и Керчь после их взятия в войне с Хазарией.

Патрикий Михаил был уверен в успехе своей миссии, ибо полагался не только на свой природный ум, но и на коварство, которое во все времена было основой дипломатии царьградского двора. Вот и сейчас императорский посол вез пять кентинариев[94] золота для подарков бек-ханам Печенегии, чтобы они двинули своих всадников на Русь. Если это случится, то царь скифов Сфендослав будет более сговорчив. Но печенегов не обмануть: они в простоте и свирепости своей ни в какие посулы не верят, а плату берут только вперед. Тяжкую миссию возложил император на своего посла, поэтому Михаил был хмур и задумчив.

Иногда патрикий смотрел сквозь узкое окно-бойницу на берег. С тех пор как кондура вошла в устье Днепра, ее по обоим берегам преследовали шайки печенегов. Иногда дикие всадники кричали что-то, призывая пристать к берегу. А когда корабль плыл дальше, они грозили длинными узкими мечами, и возмущенный крик степняков, несмотря на шум волны и скрип уключин, долетал до ушей греков. Патрикий приказал не обращать на них внимания. Тогда кочевники в ярости пускали стрелы, пытаясь попасть в кормчего. Стрелы чаще падали в воду, не долетая. Но иногда они с грохотом вонзались в борт. Если это случалось, тогда дюжие воины-катаф-ракты брали тяжелые луки. Греческие стрелы летели вдвое дальше печенежских и легко доставали врага. Кочевники с визгом и гиканьем поворачивали своих косматых низкорослых коней и растворялись в степи. Но проходило немного времени, и стремительные всадники снова возникали из знойного марева. И все повторялось сначала...

Кондура подходила к порогам. Греки решили переночевать на острове святого Лаврентия[95] — последнем приюте перед нижними днепровскими порогами. Но и тут оказались печенеги: трое дозорных, посланных на остров для разведки, едва не попали в засаду, одного из разведчиков ранили стрелой в грудь.

Патрикий приказал кормчему поставить корабль посредине реки, там, где до берегов было дальше всего, и выставить на ночь усиленную стражу.

При дымном свете смоляных факелов гребцам-невольникам принесли еду — рисовую кашу с оливковым маслом и куски ржаного хлеба. Звеня цепями, рабы жадно набросились на пищу. Хриплыми голосами требовали они воды и добавки. Воды им давали вдоволь, добавки — чуть-чуть и то потому, что завтра им предстояло перетаскивать корабль посуху, минуя пороги. Рабы бранились, грозили бунтом. Бич надсмотрщика не умолкал...

Но человек — везде человек! Как только наполнились желудки и спала первая усталость, кое-где вспыхнули разговоры. Невольники вспоминали родные очаги, далекие и недосягаемые, похвалялись былой боевой славой и кляли злую судьбу, заточившую их в цепи. Иные в воображении своем воспроизводили образы матерей, жен, детей: об этом не говорили, это держали в сердце. Говорили о другом.

— Меня в бою оглушили. Так в неволю угодил, — рассказывал огромный, заросший черной бородой, плешивый араб. — Ха-х! Но перед тем я семерых румов зарубил!

— Почему тебя, Назар-али, из плена не выкупят? — спросил кто-то из полумрака.

— Запросили много: тысячу динаров. Где взять столько золота? Я ведь не шейх и не халиф, и богатых родственников у меня нет. Вот и таскаю весло... — Помолчал и закончил со злобой: — Наверное, так до смерти будет. Но если аллах даст мне волю, сто румов зарублю! Завет себе дал!

— Сказал, — рассмеялся русоголовый гигант. — Я их руками давить буду без всякого завета. Тенгри-хан поможет мне в этом. Жаль, у печенегов нет лодок, а то бы я давно свободен был.

— А ты как в неволю попал, Уруслан? — спросил Назар-али своего соседа. — Ведь вы, урусы, с румами не воюете.

— По любви! — буркнул русс.

— Расскажи!

— А че рассказывать. Однажды, лет пять тому, в битве козарин меня булавой ошеломил. Да яз покачнулся только и срубил ворога мечом. Со зла пополам развалил. Дак то богатырь был, почти што как яз, и десницы могутной, а меня не осилил... А тут баба единым перстом загнала в железо. Яз ране мыслил, што силушка моя завсегда меня из беды выручит. На Крите-острове яз под стягом ромейского царя рубился. Было раз, мы впятером с утра до полудня держали в горном проходе всю агарянскую рать, покамест Никифор не обошел ее.

— Х-ха! — изумился араб. — Так это ты был в желтом шлеме и с двумя мечами в руках?

— Яз первым в проходе стоял. За мной еще четверо побратимов стрелами секли агарян.

— Там меня в плен взяли. Когда румы сзади напали на нас, ты, Уруслан, вперед рванулся и ошеломил меня. Очнулся я связанный уже.

— Мож, и яз, а мож, кто иной. Не припомню. Многих тогда ошеломил и порубил яз. Царь ромейский тогда златой похвалой одарил и в терем свой дозорным воем перевел...

— Да-а! А теперь на одной скамье весла таскаем. Ха-ха-ха-ха! — громыхающим басом расхохотался Назар-али. — Не хочет аллах разлучить нас с тобой. Раз уж так, давай побратаемся, Уруслан-богатур?

— Давай, Назар-бек! Доля наша теперь едина с тобой... Клянусь Перуном! — Еруслан поднял правую руку вверх, звякнула цепь. — Беру в побратимы богатыря агарянского Назар-бека. Моя кровь — твоя кровь! Моя судьбина — тебе счастье! Ежели мне воля, то и тебе воля! А ежели тебе смерть, так и мне смерть! А ежели смерть только мне, то ты отмщение ворогу мечом принесешь!

— Клянусь аллахом исполнить все в точности и принимаю на себя обет побратимства по языческому обряду, как кардаш Уруслан-богатур сказал! Аллах всемогущий, услышь меня, и пусть все свершится по воле твоей! — Араб провел ладонями по лицу и устремил их к востоку.

Невольники с завистью наблюдали за этим обрядом: двоим легче в любой беде. В эту ночь многие рабы побратались.

Любопытство всех было возбуждено рассказом Еруслана. Даже надзиратель из своего угла просил:

— Расскажи, Уруслан, как звали ту гурию, которая в цепи тебя одела?

— Как звали? — проворчал богатырь. — Как звали... Веру русскую променял было из-за птицы-жар. Тут Перун и наказал меня! А ту бабу звали... — Рассказчик помолчал, как бы вспоминая. — А не все ль равно, как звали-величали паву ту? Стервой звали! — выругался невольник. — Змеей подколодной! Штоб ей сдохнуть!

И все! Сколько товарищи по несчастью ни спрашивали, Еруслан молчал. Только побратиму шепнул на ухо ненавистное имя царственной сирены.

— Х-ха! О-о! — разинул рот Назар-али. — Неужели?!

— Молчи! — строго сказал Еруслан. — Никому ни слова!

— Да будет по-твоему, Уруслан! Да будет так! — ответил араб и долго еще качал плешивой головой.

Гребцы галдели, обсуждая превратности судьбы, которая одного ласкает, а другого бичом стегает...

— Ну вы, порождение крокодила! — крикнул надсмотрщик. — Набили животы, бездельники. Всем спать!..

— Сам бездельник и сын скорпиона! — раздалось в темноте. — Смотри, попадешь нам в руки, кожу с живого сдерем!

Надсмотрщик замолчал, укладываясь на своем прокисшем ложе в носу кондуры. Воцарилась тишина. С берега долетел тоскливый крик выпи.

Глава вторая

Поражение Летки

Бывает же: живут себе люди, беды не ведают и не ждут, жизнью довольны, все им удается. Так и с Леткой. В десятках битв сражался он с врагами Руси; меткие стрелы пролетали мимо, и острая бранная сталь ни разу не коснулась лихого наездника. Любой самый ловкий и коварный враг встречался с Леткой лишь для того, чтобы найти себе страшную рану, а то и саму смерть.

Друзья любили удальца, ибо душа его молодецкая всегда была открыта для добра. За подвиги сам великий князь Киевский дважды наградил его гривнами — высшим знаком воинской доблести. За спасение княжича Владимира удальцу присвоили звание сотского ближней княжей дружины: это тем боле удивительно, что все гриди в княжеском окружении были рослыми и могучими. Летко же отличался малым ростом и силой великой не обладал. Но подвиги его так же пленяли воображение воинов, как ратные дела былинного богатыря Святогора.

Будучи послом великого князя в Итиль-келе, Летко Волчий Хвост сделал то, что не удавалось самым искусным дипломатам: он сумел расстроить союз Хазарии с Бухарским эмиратом, поссорил между собой кагана-беки Асмида и чаушиар-кагана Равию, ловко увлекши их прелестями женщины-рабыни невиданной красоты. По сути, это Летко поднял восстание бедноты в Итиль-келе, оставив для этого в Хазарии Араза — забытого потомка рода Ашин, рода великих каганов.

При всем этом посол оставался в тени. Даже слово предупреждения объявил хазарам не он, а недалекий умом, но зато страшный видом и голосом боярин Рудомир.

Святослав верил ему, тем более что все сказанное Леткой сбывалось с исключительной точностью, словно только он один и руководил грозными событиями.

А после того, как Летко, будто прочитав мысли князя, посоветовал вести наступление на Хазарский каганат в лоб — по реке Дону, ударом по вражеским крепостям, — Святослав и совсем приблизил его к себе. Великий князь Киевский увидел в молодом сотском дальновидного военачальника и доверил ему такое дело, для которого он не нашел подходящего воеводу из своего окружения, — возглавить поход на Камскую Булгарию.

Совсем недавно князь-витязь под гром мечей о щиты и «славу» возвел своего любимца в достоинство воеводы-тысяцкого. Судьба счастливо увенчала ум и великие дела этого человека...

Тогда, на левом берегу Днепра, после встречи с удалым послом Харук-хана, Святослав посмотрел на Летку с изумлением:

— И тут успел, заманил князя Харука в друзья Руси Светлой?! Ну, коли так, орда его поможет тебе попугать булгар камских. Харук пойдет туда на конях, а ты в лодиях. По мысли моей, вы силой ратной задержите не только булгар, но и буртасы остерегутся пойти на подмогу козарам. И придется хакан-беку одному только со своими ордами стоять супротив моих дружин...

Счастливый ехал Летко на лихом белом коне по улицам весеннего Киева мимо расписных боярских теремов. Ехал, и задорная улыбка не сходила с его уст. Так же задорно-веселы были и два его попутчика: сотский Святич и гридь Тука. Третий вообще никогда не улыбался: это был знаменитый поединщик Абалгузи-пехлеван — хорезмиец на службе у великого князя Киевского. Встречные приветствовали Летку. Но не все: бояре гордо отворачивались, завидуя славе безродного. Однако и высокородные вынуждены были жаться к заборам: связываться с княжеским любимцем опасно, а скорую карающую длань Святослава знали все. Да и спутники новоиспеченного мужа нарочитого сначала работали руками, а потом уж начинали думать...

Солнце светило с синь-неба. Пахло весной. Лопались на деревьях почки, стреляя в воздух терпким духом. Голова кружилась от весеннего хмельного раздолья.

Навстречу, горяча коней, спешила группа богато одетых всадников. Летко направил иноходца прямо на них. Эти не свернули с дороги, а передний заорал:

— Прочь! Освободи путь конунгу Ольгерду!

Летко Волчий Хвост презрительно усмехнулся, продолжая ехать посредине улицы. Трое его товарищей засмеялись дерзко. А могучий Святич громыхнул басом:

— Катись кренделем, варяг! Не видишь знамено князя великого Киевского на корзне мужа сего?!

Передний всадник-норманн остановил коня и обернулся назад, не зная что делать. Другой, в длинном синем плаще и в крылатом шлеме, горбоносый, с водянистыми глазами и гордой осанкой, процедил:

— Пусть посторонятся.

Передний двинул коня прямо на Летку. Святич рванулся к нему, и не успел варяг охнуть, как был сорван с седла могучей рукой, описал дугу в воздухе и шлепнулся в грязь под копыта коней.

Норманны схватились за мечи. Руссы недобро прищурились. Казалось, боя не миновать. Сюда со всех сторон сбегались любопытные... И вдруг в напряженной тишине раздался звонкий переливчатый смех. Летко вздрогнул, перевел недобрый взгляд с Ольгерда, и словно горячая стрела ударила его в грудь: на высоком поджаром коне, чуть позади варяжского князя, сидела девушка красоты невиданной и смеялась. Глаза небесной лазури смотрели на Летку задорно, и удалой воин вдруг растерял всю свою спесь.

— Храбрый князь, пропусти же нас, — отсмеявшись, серебряно-звонко попросила она. — Нас позвал король Святослав. Он будет сердиться, если мы задержимся.

— Братие, — сам не зная почему, глухо приказал воевода-тысяцкий. — Ослобоните путь князю варяжскому. — И свернул к забору.

Ольгерд глянул на него, снял шлем, склонил гордую голову:

— Я рад был бы разделить с тобой, славный ярл россов, добрую чашу вина. Тебе покажут мой дом. Я жду тебя вечером! И прости, я не хотел тебя обидеть.

— Благодарствую, князь.— В свою очередь поклонился Летко Волчий Хвост. — И ты прости мою дерзость. Не яз тому виной, а красно солнышко да зелена весна.

— Да, весна веселит молодую кровь. Я понимаю, — засмеялся конунг, надел шлем, поднял в салюте правую руку в железной перстатой рукавице и тронул повод рослого вороного коня.

Молодая красавица все так же задорно смотрела на удалого русса и, когда конь ее пошел вперед, вдруг подмигнула Летке и опять серебристо рассмеялась.

Воевода покраснел и проводил уходящий отряд Ольгерда горящим взором. Он не видел, как выбрался из грязи поверженный Святичем варяг; не слышал, как тот, сев в седло, подъехал к сотскому и, свирепо глядя в глаза ему, прорычал:

— Надеюсь, ты знатного рода? Если это так, то я вызываю тебя на бой! Я сын ярла Роальда. Мое имя Ин-гвард! Когда встретимся?

— Встретимся! — презрительно бросил Святич. — Рожу сначала умой, бродяга! Через седьмицу выходи на судное поле около княж-терема на Горе[96].

— Хорошо! — И варяг ускакал вслед за отрядом, не соизволив больше вести перебранку с обидчиком.

А Летко Волчий Хвост, ошеломленный, смотрел на удаляющихся норманнов, и куда девалась его бесшабашная удаль. Он уже не обращал внимания на задорное весеннее солнце, лазурное небо, на терпкий запах лопнувших почек.

— Очнись! — словно из другого мира прозвучал мощный бас Святича. — Что с тобой? Поехали!

— Кто она? — невольно вырвалось у полуоглохшего молодца.

— Краса-то пресветлая? Хороша, слов нет. Да только не по купцу товар: жена она Ольгерда — Альбида.

— Жена?!

— Она. Так што отступись, мил друг. Не накликай беды на свою голову.

— Он же старик!

— Старик не старик, а видать, по душе ей, раз прилепилась.

— Да-а. Ну поехали, што ли!

И все время, пока они ехали до терема Летки, никто не проронил ни слова.

За добрым ковшом медвяной браги молодой воевода был хмур и задумчив. Товарищи никогда его таким не видали. И только Святич понимал друга.

— Выбрось ее из головы, Летко, — вполголоса увещевал сотский удалого наездника и воина. — Эти бабы — змеиное отродье. Берегись их, коль беды не ведаешь. А Альбида к тому ж чуждой крови да и мужняя жена. Ежели уж так приспичило, найдем мы тебе красу-девицу, поглядишь — глаза ослепнут! Отринь грусть-тоску от сердца молодецкого! Нам ли горе горевать, лучше в поле полевать! Нам дева красная — стрелка каленая, а кум-побратим — добрый меч-кладенец! Расскажи лучше, каково там, в Итиль-граде козарском?

— А где подворье Ольгерда? — спросил Летко.

— Быть в гости желаешь? — поморщился Святич, задетый тем, что друг, оказывается, и не слушал его. — Не советую быть на подворье варяжском. В пасть волку лезешь.

— Поеду! Не твоя печаль.

— Гляди, коль так. Дело хозяйское. Тогда и яз с тобой.

— Возьмите и меня, друзи, — попросился застенчивый Тука. — На случай чего втроем способнее будет отмахнуться.

— Ну, а я еще с десятком богатуров неподалеку буду, — поддержал Туку чернобородый Абалгузи-пехлеван.

— Спаси бог, братие, — поблагодарил друзей Летко. — Только ни к чему сие. Кто меня тронет, когда грозное имя Святослава-князя — надежный хранитель мой!

— Так-то оно так. Но все же... Береженый в огне не горит и в воде не тонет, ему и яд тайный нипочем! — Святич засмеялся. — А потом, мне за княжецким столом гульнуть страсть как охота. Аль тебе жалко варяжских разносолов?

— Мне што. Поедем. И ты, Тука, будь с нами. Мыслю, и Абулгас-богатырь тож лишним не будет...

Узнав в княж-тереме, кто такой встреченный им забияка, Ольгерд приветствовал Летку и его друзей на нижней ступеньке крыльца своего терема. Во дворе по обеим сторонам дорожки стояли, словно в почетном карауле, вооруженные варяги, каждый подняв в приветствии правую руку. Летко, обычно пренебрегавший роскошью, на этот раз изменил себе. Даже щеголеватый Абалгузи-пехлеван зацокал от восхищения языком, увидев друга в блестящем наряде. Рубаха алого шелка облегала ладное сухое тело молодого воеводы; синие хазарские шаровары, расшитые серебром и жемчугом, заправлены в красные сафьяновые сапоги; на широком боевом поясе, украшенном крупными рубинами, висит кривая дамасская сабля — дивный подарок Хаджи-Хасана; на голове — высокая шапка из золотистого каракуля; а длинный до пят голубой плащ-корзно застегнут у шеи большой жемчужной пряжкой, цена которой — косяк кобылиц!

Конь-араб, черный как ночь — только бабки белые да звезда во лбу — принес русича. Варяги алчно прищурились, узрев этакое чудо, которое им доводилось видеть только разве у великих властителей Востока. Украшен чудо-конь был столь же ярко, как сам всадник. Султан из перьев черной цапли брызгал голубоватыми алмазными искрами, узда с широкими поводьями зеленела изумрудами, хазарское седло с высокой передней лукой украшено серебром и слоновой костью; широкие стремена тронуты искусной золотой вязью.

— Кто это? — шептались варяги.

— Наверное, брат короля Святослава...

— Нет! Это один из его ярлов.

— Откуда у него такие богатства?

— Он недавно вернулся из столицы Хазар-хана. Говорят, этот ярл оказал большую услугу эмиру Бухары и самому Святославу. За это осыпан милостями и того и другого.

— У него на шее две гривны: золотая и серебряная. Это тоже за услуги? — скептически отозвался варяг, днем ощутивший на себе могучую силу Святича.

— Ошибаешься, Ингвард. Гривны король Святослав дает только за ратную доблесть. Два года тому ярл Летко, тогда еще простой вестфальдинг[97], зарубил в открытом поле трех печенегов и упредил короля россов о нашествии Хазар-хана. За то отмечен серебром. Тогда же он спас от смерти ярла Вольдемара, сына короля Святослава. За то отмечен золотом.

— Такой маленький ростом и слабый с виду, а столь славен? — изумился Ингвард.

— Мал кинжал, да в добром бою ему цены нет! — ответил его собеседник русской поговоркой. — А что до доблести, то я не желал бы иметь его своим врагом. Он ловок, как куница, и стремителен, как молот Тора[98].

Между тем знатный русс вместе со своими рослыми товарищами ступил в дом.

Большая зала-гридница, которая открылась сразу же за порогом, была украшена по-северному скудно: только оружие да доспехи висели на бревенчатых стенах. И Летко Волчий Хвост мог бы там показаться драгоценным камнем в груде простых булыжников... Но во главе стола, в кресле с прямой высокой спинкой, сидела Она, и свет на мгновение померк в глазах удалого разведчика. Альбида, как в прошлый раз, улыбнулась, и улыбка ее, отсвеченная яркой белизной жемчужных зубов, была задорной и зовущей. Одета она, в отличие от конунга Ольгерда, была ярко, хотя рисунок платья, узор на нем, изящная шапочка на беловолосой головке повторяли суровые линии ее холодной родины. Глядя на фею студеного моря, человек невольно ощущал запах соленых волн и шумящий грохот неистового прибоя, когда пенные брызги свинцово-тяжелой воды достигают острых вершин серых неприветливых скал. И было в норманнке — в глазах и облике ее — то чуждое, что чуждо руссу в обычаях варягов: свирепость и беспощадность, тщательно скрытые в кажущейся женской наивности. И это чуждое, как сама беда, привлекало на край бездонной пропасти, волновало кровь и притягивало ощущением необычного.

Сегодня жизнь Летки стала вдруг созвучна этим понятиям, и смятенная натура его устремилась навстречу опасности, как бабочка-ночница стремится к пламени светильника для того только, чтобы опалить свои крылья в безжалостном огне...

Любовь! Разве она не этот гибельный полет в неизвестность и блаженство? К сожалению, гибель свою в пламени любви мы постигаем потом, когда крылья уже спалило огнем и мы вынуждены ползать по черной земле, опустошенные и разочарованные.

— Ярл Летко! — услышал воевода голос Ольгерда. — Займи место, достойное тебя. Здесь! — Конунг указал на скамью рядом со своим креслом.

Суровый властитель Севера великую честь оказал руссу, посадив его на место, которое обычно отдавалось самым близким и доблестным его сподвижникам. Следующим за Леткой на скамье расположился длинноусый варяг в синем плаще. Черты его лица были грубы, словно секирой вырублены: вислый горбатый нос казался клином, загнанным между водянистых глаз неумелой рукой, кустистые брови сошлись у переносицы и придавали лицу норманна облик рассерженного сыча, длинные седые волосы воина перехвачены на лбу серебряным обручем. Варяг хмурился, кривил тонкие морщинистые губы: он был недоволен, что посадили его на второе место, позади русса, и не желал скрывать этого. Варяга звали ярл Олав.

Летко Волчий Хвост на мгновение перехватил взгляд сердитого норманна, усмехнулся, и вдруг на душе его стало тепло и спокойно. Русс без смущения глянул в лицо прекрасной северянки раз, другой и уже не мог оторваться.

Теперь уже смутилась она. Красавица, сердито нахмурясь, отвела взгляд, и щеки ее мгновенно наполнились вишневым жаром.

Пока гости рассаживались по чину, хозяин стоял прямо и твердо, подобно дикой сосне на голом северном утесе.

Когда места были заняты, Ольгерд хлопнул ладонями, и двенадцать рабов, по четверо на поднос, внесли целиком зажаренные туши кабанов. Мясо дымилось жаром. По железным вертелам, воткнутым в каждую тушу со всех сторон, сочился и шипел огненный жир. Пахнуло запахом богатырской еды, и широкие ноздри варягов вожделенно шевельнулись.

Еще двенадцать рабов внесли три огромные бадьи с медовухой. И мясо и брага были расставлены так, чтобы каждый из гостей мог, не вставая, дотянуться до них. На каждой бадье снаружи висело по шесть серебряных ковшей. Их как раз хватало всем гостям.

Плечистый невольник-грек вошел в горницу через боковую дверь, держа в вытянутых руках ковш-братину, который вместил не менее ведра хмельного зелья. Раб с поклоном поставил чашу перед конунгом и бесшумно удалился.

— Братья в битве и славе! — прозвучал твердый отрывистый голос Ольгерда. — Сегодня мы принимаем у себя наших друзей, храбрых россов. Их мужество не раз заставляло склонять гордые головы романиев, германцев, болгар, печенегов и хазар. Слава Гардарика[99] взлетела выше солнца, когда россы разгромили орды Хазар-хана Урака и ужасом потрясли всех своих недругов. Велик король россов и наш покровитель Святослав! Но сегодня мы воздадим почесть храбрости и уму ярла Летки. — Конунг поклонился воеводе-тысяцкому. — Прекрасен и бесценен наряд его. Но нет цены и его наградам за доблесть на поле брани. Слава доблести росса!

— Слава!!! — вскочив со своих мест, прогремели варяги.

Конунг поднял руку, требуя тишины.

— Не менее славна награда на поясе этого мудрого ярла — его боевой меч, ибо росс получил его за великое дело. Сегодня эмир Бухары — друг россов. Это он, посол короля Святослава, — Ольгерд указал на Летку, — склонил к миру с Гардариком одного из правителей могущественного Востока. Ум ярла Летки открыл и нам, сынам Севера, путь в знойные страны, к щедрым и бесценным товарам бухарских и хорезмийских купцов. Слава мудрости росса!

— Слава!!!

— Вот знак нашей благодарности ярлу! — Конунг взял обеими руками поднесенный ему оруженосцем тяжелый франкский меч и с поклоном подал его Летке.

Воевода-тысяцкий принял боевой дар со всем подобающим случаю словоречием.

Когда шум за столом стих, Ольгерд поднял над головой ковш-братину и воскликнул:

— Пусть чаша круговая скрепит наш союз!

— Пусть! — в один голос выпалили варяги.

— И я, — встала с кресла Альбида, — как наследница славы моего отца, первой сделаю глоток в честь храброго и мудрого росса. Отец! — Она обернулась к Ольгерду. — Подай же мне чашу!

— Как отец! — невольно воскликнул Летко...

Глава третья

Волок у порогов

Едва утренняя заря коснулась розовой ладонью верхушек прибрежного леса, дозорный катафракт на кондуре поднял тревогу. Воины схватились за мечи и луки. Их предводитель, спафарий[100] Хрисант, опухший от хмеля и сна, недовольно пробасил:

— Ну что еще там?

Катафракт показал на блестящую гладь реки: от берега в сторону греческого корабля плыл продолговатый предмет. У самого уреза воды толпой стояли конные печенеги и о чем-то возбужденно гудели. Предутренний влажный воздух доносил их голоса довольно отчетливо.

Вскоре греки смогли разглядеть, что к их судну, усиленно работая правой рукой, держась левой за бревно, плывет человек. Дозорный поднял тяжелый лук, но Хрисант остановил его:

— Подожди, успеешь!

— А если это ловушка?

— Он один. Узнаем, чего ему надо, а там решим.

— Не стреляйте-е! — прозвенел над тихой водой пронзительный голос. — Я несу вам слова доблестного бек-хана Радмана!

— Ты кто?! — крикнули с греческой ладьи.

— Имя мое Эрнак, — откликнулся кочевник. — Я несу вам слово мира!

— Помогите ему подняться на борт! — распорядился спафарий.

Катафракты сбросили с высокого борта веревочную лестницу, она затрепетала под тяжестью человеческого тела, и вскоре на палубу ступил мокрый с головы до ног высокий человек. Он был гол по пояс, короткие штаны из грубого сукна пропитались влагой и плотно облегали мускулистое тело степняка.

Майская водица была холодна, кочевника пробирала крупная дрожь. Степняк старался сдерживаться, но это ему плохо удавалось.

— Чего надо? — неприязненно спросил спафарий, не обращая на страдания печенега никакого внимания.

Кочевник гордо выпрямился, на мгновение унял дрожь и сказал твердо:

— Я Эрнак Свирепый! Хан рода Урур. Позовите мне посланника царя Румии. У меня к нему слово от бек-хана Радмана Могучего!

Хрисант отступил на шаг, лицо его из сурового сделалось благодушным. Грек склонил обнаженную голову:

— Хану рода Угур Эрнаку Свирепому привет! Император Романии знает о доблестном воине... Посол Царствующего патрикий Михаил будет рад говорить с вестником одного из царей Пацинакии Радманом!

Спафарий обернулся к стражникам:

— Принесите одежду, достойную хана!

Эрнак не сдержал радостной ухмылки: послом Радмана он не был и плыл сюда по ледяной воде майского Днепра больше за богатым подарком, чем из интересов своего владыки. Радман со своими кибитками стоял за три конных перехода от днепровских порогов. А в этом месте сухопутье осадила орда его подданного Эрнака Свирепого. Правда, недавно тут пристроились было кочевники из племени бек-хана Илдея, но Эрнак, имея больше сабель, согнал соплеменников с прибыльного места. Согнанный противник со дня на день мог вернуться с подкреплением. Однако хитрый хан полагал, что к тому времени он успеет взять дань с византийского посла...

Закованный в железо воин принес на вытянутых руках нарядный халат из золотистой парчи. Хан рванулся было вперед, но Хрисант взял одежду из рук катафракта и торжественно надел на плечи печенега.

Спафарий едва сдерживал смех, глядя на кочевника, ибо тот рассмеялся от радости и все время поглаживал грубой ладонью скотовода нежную царскую ткань. Наконец Хрисант справился со своими чувствами и сказал печенегу строго:

— А сейчас посол грозного базилевса Романии патрикий Михаил предстанет перед тобой!

В проеме каюты показался заспанный сановник Никифора Фоки. Однако он успел облачиться согласно церемонии малого царского приема: парчовый халат, сафьяновые сапоги, красная круглая шапка с кистью, на поясе — короткий меч.

Греческий посол, важно выпятив живот, встал перед печенегом. Они были знакомы давно по встречам в Херсонесе, где Эрнак появлялся то как соглядатай Радмана, то как торговец скотом. Михаил чуть не расхохотался, настолько нелеп был вид печенега: босого, в красной царской парче, которая прилипла к телу, особенно в нижней его части, где сквозь мокрую дорогую ткань просвечивали штаны из грубой шерсти. Голова кочевника по обычаю его веры наполовину от лба была выбрита, а позади торчали шесть жидких косиц. Эрнак пытался казаться гордым и грозным, чтобы оправдать свое прозвище Свирепый, но невольная робость перед могущественным греком нагоняла на лицо печенега растерянность и испуг.

— Я слушаю тебя, хан. Скажи о твоем здоровье, — припомнил сановник степную вежливость. — Здоров ли твой сын и твои жены? Много ли жира нагуляли твои кони?

— Все здоровы, — коротко ответил печенег. — А как ты?

— Спаси Христос!

Что касается здоровья, то Эрнак ответил патрикию только на первую половину вопроса — о семье. Про скот же сказал:

— Плохая зима была. Много коней пало. Волы подохли. Беден совсем стал. Как буду жить — не знаю!

Печенег хитрил, чтобы выторговать на будущее приличную плату с греков за провоз кондуры посуху, мимо днепровских порогов.

— Цари Пацинакии Куря, Илдей и Тарсук напали на земли Романии, — не слушая Эрнака, заговорил патрикий. — Базилевс разгневан. Он знает, что Радман не пустил своих воинов в поход против нас, и за это прислал ему подарки.

— Давай! — протянул печенег скорую ладонь. — Давай дары, я передам их бек-хану! — Глаза кочевника алчно блестели.

— Порядка не знаешь? — погрозил ему пальцем Михаил. — С царем Радманом я буду говорить сам. Он должен ждать меня на берегу в безопасном месте. Я дам ему своих заложников, а он должен оставить мне своих. Тебя, например!

— Порядок я не забыл, — сразу сник печенег. — Отвези меня на берег. Я дам знать бек-хану Кангарии о твоей воле.

— К чему торопиться? Зайди ко мне, гостем будь. Бузы выпьем. — Патрикий сделал приглашающий жест в сторону каютки.

Глаза хана опять вспыхнули. Этот разговор происходил на тюркском языке, который здесь, на судне, никто не понимал.

Пока сановник развлекал опасного гостя и угощал его роскошными яствами, солнце уже выплыло из-за верхушек деревьев. Катафракты с тревогой наблюдали за отлогим левым берегом. Там бурлила толпа степняков, готовая атаковать греческую кондуру с воды. Хрисант доложил об этом Михаилу. Эрнак тут же, не дослушав, выскочил на палубу и гортанно крикнул что-то своим. Кочевники, все как один, отхлынули от воды, только топот тысяч копыт прогрохотал. Вскоре и его не стало слышно.

— Лихо! — изумился спафарий. — Рукой махнул — и нет никого! Нам бы так научиться повелевать своими воинами...

Хан осклабился, весело подмигнул катафрактам, шагнул обратно в каюту. Патрикий спокойно ожидал гостя.

— Мои люди уже привели десять пар самых могучих волов, — продолжил разговор Эрнак. — Охрану тоже дам. Сам с сыном в заложники пойду. А ты мне дашь бека Хрисанта и того мальчишку в синем архалуке.

— Кого-о?! — изумился и встревожился патрикий: тот, о ком сказал печенег, был царевич Василий. «Однако зорок глаз грязного варвара. Быстро разглядел алмаз в куче простых камней, — подумал Михаил. — Но шалишь! Твоя голова его не стоит!» Вслух же многоопытный грек сказал поучительно: — Среди воинов у меня такого нет! Нельзя требовать невозможного!

Печенег хитро прищурился:

— А зачем мне воин? Мне хватит одного Хрисанта. Он пяти воинов стоит. Пусть вторым молодой невоин будет.

— Он сын купца, — рассмеялся грек, — значит, просто гость на моем корабле. А разве я могу гостя в заложники дать?

— Ну ладно, — вдруг согласился печенег. — А кто вторым будет?

— Найдем.

— Теперь скажи, сколько заплатишь? Дорога трудна и опасна.

— Пятьдесят динаров за весь путь. Ты разве забыл? За царскую кондуру всегда так платили:

— Мало! — ощерился Эрнак, и глаза его хищно блеснули. — Рядом орда баяндуров ходит. Может быть большой бой. Погибнут воины. Жизнь батыра дорого стоит.

— То ли будет, то ли нет! — откровенно рассмеялся патрикий. — За несвершенное не плачу. А если будет бой, то за каждого погибшего воина ты получишь по десять динаров.

— Не я получу, а родичи его.

— Мне все равно.

— Пусть будет так, — согласился хан. — Когда начнем перетаскивать твою большую лодку?

— Как только позавтракают мои катафракты и гребцы.

— Хорошо... К тому времени, когда мы перетащим твою большую лодку через последний порог, бек-хан Кангарии Радман Могучий придет туда. Я думаю, баяндуры побоятся напасть на нас, раз Доблестный так близко.

— И я так думаю, — улыбнулся сановник, наливая в кубок печенега густое греческое вино...

Когда завтрак был закончен, снизу раздались хлесткие удары сыромятного бича, стоны, ругань, стук уключин. Вскоре весла вспенили воду, и кондура ходко пошла к берегу. Рядом с кормчим стоял Эрнак Свирепый, вытянутой рукой показывая направление.

На пологом берегу греческий корабль ждала толпа печенегов. Ревели попарно запряженные волы. Возницы стояли рядом.

Когда нос судна коснулся берега, хан прокричал что-то. Кочевники отхлынули от воды, только остались волы да возницы. Бросили сходни, на влажный от росы песок ступили вооруженные катафракты. От толпы печенегов по приказу хана отделился молодой воин и поднялся на кондуру. В свою очередь на берег сошли греческие заложники: спафарий Хрисант и богатырь, выбранный Эрнаком из числа охранников патрикия Михаила. Оба они, как и печенеги-заложники, были безоружны.

Теперь катафракты выгнали из трюма гребцов. Все рабы были скованы цепями попарно. Отнюдь не для праздной прогулки вывели их. Невольникам предстояла работа тягловой скотины.

Печенеги-возницы по знаку кормчего, оставшегося командовать охраной вместо Хрисанта, подвели животных к носу судна. Рабы стали укладывать под днище тяжелые слеги, снятые перед тем с палубы, закреплять толстые пеньковые канаты на корме, бортах и на носу кондуры.

Наконец с трудом впрягли волов. Все было готово для движения. Возницы возопили, волы напряглись.

— Ну вы, бездельники! — заорал надсмотрщик, сопровождая ругань секущими ударами хлыста. — Помогайте тащить! Впрягайтесь! Вперед!

Рабы со стоном натянули канаты. Тяжелый корабль тронулся с места, пополз и оказался на суше. Пока под слегами был песок, кондура шла туго: волы и рабы выбивались из сил. Но вот полозья коснулись травы, и судно сразу заскользило веселее.

Катафракты с оружием наготове окружили корабль со всех сторон. Кочевники подгоняли своих низкорослых косматых коней поодаль, со стороны суши. По давнему обоюдному согласию между ладьей и рекой печенегов не было.

Патрикий не хотел спускать кондуру ни в одной заводи между порогами до самого захода солнца, он полагал пройти мимо трех нижних перекатов Днепра, если ничего не помешает этому.

Глава четвертая

Заботы Кудима Пужалы

Под ярким солнцем парила бескрайняя степь. Редкие Перелески, казалось, плыли по глади озер, которых на самом деле не было: миражи играли людским воображением.

— Русалки балуют, — говорили смерды. — Заманивают путников. Как только человек ослабнет силами в погоне за водой, оне защекочут его и в подводное царство утащат.

— Тять, а тять! Неужто правда, што там воды нет? — спрашивал голопузый мальчуган.

— А ты спытай, побеги туда, — смеялся отец.

— Так далече же. До того распадка небось версты три будет. Мы там лет ось с мамкой грибки собирали, и воды тогда никакой не было. А какие оне, русалки, а, тять?

— Русалки-та? Да так, девы красные. Только замест ног хвост рыбий.

— А как же оне на деревья лазают? Небось с хвостом-та несподручно?

— А их леший подсаживает. Он их щекочет при сем, а оне смеются.

— Тять, а та русалка...

— Хватит воду в ступе толочь, Мязга. Погоняй волов, пахать время приспело.

Вонзается перо плуга в мягкий грунт, жирный блестящий пласт валится в сторону. Пряный дух земляной кружит голову. Мужик на ходу подбирает горсть жирного чернозема, нюхает и произносит смачно:

— Р-репа!

Следом за пахарем роятся в небе и скачут по вспаханной земле стаи сизо-черных грачей. С ними вперемежку снуют юркие скворцы. Солнышко пригревает, легкий ветерок повевает с юга, от моря Русского[101]. Щебет птичий. Хорошо и привольно! Хлеб родится, три колоса — каравай! Вот кабы не поганые.

Гоняет рало пахарь, а рогатина с отточенным жалом к плугу привязана. Нет-нет да и глянет оратай[102] в даль степную, прикрыв глаза козырьком натруженной ладони: не покажется ли где шальная смертоносная орда.

Смерд распахивает первый круг, приближается к полю соседа, окликает:

— Бог в подмогу, Кудим. Повремени, давай покалякаем.

Тот оборачивается на ходу, отвечает:

— Еще круг прочертим, Тудор, а там и словом перемолвимся, — и добавляет, чтоб не обиделся сосед: — Кровь-руда не разыгралась еще. Што-то знобко нонче.

— Ну давай еще по кругу, — соглашается Тудор, с доброй завистью глядя на приятеля.

У Кудима плужок двухлемешный, и тащат его три пары сильных волов.

— Дал же Перун силушку, — бормочет про себя Тудор. — Одно слово — богатырь.

Тудор, старшина шорников в Переяслав-граде, знал, что Кудим Пужала волов своих выручил за пленных хазар, взятых им при защите родного города. Полону тогда, два лета назад, было много. За каждого вола Кудиму пришлось отдать по три хазарина. А за плуг мастер-корчайник запросил аж пять колодников и коня в придачу!

Тудору тогда повезло меньше: у него оказалось всего четыре пленника, причем один из них старик. За них тиун воеводы Ядрея дал только десяток овец и бычка-первогодку.

— Пошто ему землю ковырять? — бормотал сам себе Тудор, налегая на рогали плуга. — Злато мог бы лопатой грести. Чадь нарочитая[103], сам Святослав-князь в гриди Кудима произвел. Ежели бы меня, то...

Когда хазар разбили и воевода Слуд с ратью переяславской вернулся в город, Кудим Пужала решительно стащил с себя Ерусланов доспех и принес его в гридницу.

— Ослобони, воевода, — прогудел исполин. — Благодарствую за честь, но теперь железо сие мне без надобности.

— Ка-ак?! Да ты ж теперь гридень дружины княжецкой, — изумился старый военачальник. — Аль обидел кто? Аль дело ратное тебе не по нутру?

— Не по нутру, воевода! Сколь кровушки в битвах пролито. Не ручейки — реки! Как спать лягу, так все побитые да покалеченные снятся и длани ко мне тянут: и враги, и наши русичи. Стонут они и подмоги просят, а иные проклинают. Тяжко мне. Ослобони, воевода! Мне землю пахать надобно для хлебушка животворящего. Не по мне служба княжецкая!

— Вольному воля! — Слуд развел руками. — А ежели опять набег?

— Тогда приду! — твердо пообещал смерд. — Только ради жен, матерей и детушек земли нашей Русской возьму яз доспех и лук богатырский. Так што ты, воевода, побереги железо бранное. И кольчугу никому не отдавай!

— Да кто ж на нее позарится. В кольчугу сию, чать, трое влезут. Булаву, окромя тебя да Еруслана, никто не подымет, и лук натянуть никому не по силам. Живи спокойно, схороню доспех твой до поры!

— А как же, брат Кудим, с наукой ратной быть? — спросил смерда чернобородый витязь с тронутым оспой лицом. — Ты ж хотел поединку учиться?

— До зимы повременим, брат Будила, до зимы! А там, во чистом поле, приму от тебя науку премудрую. Буду поединщиком, как того земля Святорусская просит! Прощай, брат! Прощай и ты, воевода! — поясно поклонился рыжеволосый великан. — Пора мне в селище Курятино, к очагу своему. Матушка да женка заждались меня, в немирную степь глядючи.

И ушел богатырь из дружины княжеской.

Среди завистников слух потек, как яд змеиный: прогнали, мол, сиволапого от стола братчинного. И дня не пробыл дома герой обороны Переяслава, не успел еще осушить слез радости на глазах матушки да лады своей — жены, как без стука и поклона вломился в избу тиун Ядреев Чегирь. Заговорил, как прежде, гордо и нахально:

— Пошто сиднем сидишь, пень неотесанный?! Аль ослеп? Где поклон твой? — и вдруг споткнулся язык его о твердый и жесткий взгляд ранее покорного и тихого смерда.

И накатилась робость на тщедушного притеснителя, ноги сделались невесомыми. Но хамство души и тут побороло:

— Аль ты, Кудим, долг за собой позабыл?

Кудим Пужала медленно поднялся с дубовой скамьи и молча шагнул навстречу давнему своему обидчику. Тиун попятился. Но дверь открывалась внутрь горницы, а он давил на нее спиной, силясь открыть наружу.

Мать и жена всплеснули руками от страха:

— Кудимушка, ми-ила-ай, не калечь его, окаянного!

От этого причитания ноги Чегиря сами собой подкосились, он рухнул на колени, прохрипел что-то горлом, поперхнулся и не смог выговорить ни единого слова.

— Кто-о?! — проревел вдруг всегда невозмутимый пахарь-великан. — Кто-о, короста свинячья, грудь свою под козарские копья да стрелы подставлял?! Кто оборонил тебя от полона и самой смерти?! Отвечай, коль спрашивают! Ну-у!

— Ты-и, брат Кудим, — сипло отозвался боярский прихвостень.

— А ты где был? Отвечай! Што-та невидно тебя было на стенах переяславских, где люди русские кровавой юшкой умывались. Мож, ты в поле полевал да степнякам головы сымал, а?!

— Так яз немощен с зимы был, — посерел в ожидании неотвратимой беды тиун Ядреев.

— Немощен?! Как баб чужих мять, так силушку девать некуда, значитца!

— Истину речешь, брат.

— Брат-ат?! Бирюк облезлый тебе брат! Богатыри русские да сторонники братья мне. И тот брат, кто борозду в поле ломает для хлеба насущного. Видишь сапог? — вдруг выставил вперед ногу неимоверных размеров Кудим Пужала. — Видишь, спрашиваю?

— Вижу. Добрый сапог. Из сафьяна. Почитай, княжецкий, — зачастил неожиданно староста.

— Дак вот, воевода Слуд и гриди наказывали мне: когда ты, цыплячья душа, заявишься долг за свиней требовать, так штоб яз с тобой добрым пинком расчелся. Пошли! — Смерд схватил Чегиря за воротник и выволок вон.

В избе неистово причитали женщины. Кудим через некоторое время вошел, плотно притворил за собой дверь, крякнул смущенно:

— Да будет вам.

— Ведь теперича тебя в поруб упекут, — как наседка ахала полнотелая Кудимова супружница.

— Душегубец, осиротить нас хочешь? — басом вторила мать, такая же, как Кудим, рыжеволосая и могучая, разве только чуть уступающая ему ростом, зато объемом намного превосходящая сына.

Несокрушимый витязь переяславской дружины попятился, увидев в руках грозной родительницы увесистую железную кочергу.

— Охолонь, маманя, — замахал руками сын. — Прости меня, непутевого. Пошутковал яз!

— Пошутковал?! А Чегирь-то лежит без души. Убил ведь, кровопивец!

— Да живой он. Яз его и погладил-та в четверть силушки. Да не махай ты кочергой, маманя! Сей миг яз Чегиря на ноги поставлю!

Кудим выскочил за дверь, прихватив с собой бадейку. Женщины с любопытством наблюдали, выглядывая в пас-крытое настежь оконце.

Кудим подошел к поверженному врагу и выплеснул воду тому на голову. Тиун шевельнулся, замычал, ошалело поводя мутными глазами. Пужала наклонился к нему, сказал что-то вполголоса. Чегирь вскочил вдруг и резво, вприпрыжку, побежал вдоль улицы, все время забирая вправо. Вот он стукнулся всем телом о чей-то забор, оттолкнулся двумя руками и помчался дальше.

— Ну вот. А вы рекли. Ха-ха-ха! — Кудим вошел в горницу, сел на скамью, положил ногу на ногу. — Эт-то крапивное семя и палицей Яруслановой не осилишь, а тут сапогом...

— Што ты ему сказал-от, Чегирю-та? Отчего он ако заяц поскакал? — спросила строгая мать. — Че молчишь? Сказывай, нечистый дух!

— Да так, ниче.

— Поведай, Кудимушка, — приласкалась к нему жена.

— А яз шепнул ему, как он лупетками захлопал: «Хошь, еще раз сапогом по гузну вдарю?».

Женщины от смеха повалились на лежанку.

На следующий день утром, когда все еще спали, в дверь Кудимовой избы неистово загрохотали чем-то тяжелым.

— Эй! Отворяй! — раздались снаружи грубые голоса, _ Где хозяин?! Отворяй? Не то всю избу разнесем по бревнышку!

Кудим вскочил с лежанки, схватил кочергу, смахнул задвижку и внезапно рванул дверь на себя: в избу головой вперед, гремя железом брони, влетел человек. Он не удержался на ногах и, сбив по пути скамью, острием стального шлема вонзился в бревенчатую стену. Смерд ткнул кочергой другого, загородившего проем. Тот охнул и согнулся пополам. Кудим рванулся вперед и оказался лицом к лицу с тремя всадниками.

— Р-рубите его, разбойника! — возопил знакомый голос. — Руби-и по слову воеводы!

— Постой! — густо отозвался бас другого комонни-ка. — Да это никак Кудим Пужала?

— Так оно! Пужала и есть, — подтвердил третий всадник.

— Здрав буди, Кудим! — поздоровался обладатель баса.

Смерд пригляделся.

— Никак Варакша?

— Да яз же!

— А че вам тут надобно?

— А вот вчерась энтот тиун примчался к воеводе и базлает, ако угорелый: «Разбой!». Ну, воевода Слуд и спослал нас. А клоп сей вонючий, — Варакша указал на Чегиря, — не сказывал, кто тот разбойник, и привел нас к твоей избе. Вот и все.

— Слазь с коня, брат. Зайди в дом, отведай угощенья моего. И воев своих зови.

— Дак один уж в избе, — засмеялся витязь. — Другой вон стоит, будто твоя кочерга, согнулся. А энтого помнишь?

— Никак Ломка, Будилы-городника отрок? Ну да, он! Ну витязь, чистый витязь! Милости прошу отведать хлеба-соли! — поклонился Кудим Пужала боевым соратникам.

Стукнутый кочергой дружинник наконец пришел в себя и распрямился. Хоть и морщился от боли воин, но Кудиму улыбался, как родному.

Склонившись в поясном поклоне, на пороге стояли хозяйки дома, приглашая гостей в горницу.

Чегирь сидел на коне, вертел головой и в растерянности не знал, что говорить и делать. Ему подсказал седоусый Варакша: размахнувшись богатырской десницей, он так огрел доносчика плетью, что тот волком взвыл.

— Вон отселева, паскудник! Черной лжой на гридя княжецкого поклеп возводить?! Поди прочь, пока голова на плечах!

Дважды тиуна просить не понадобилось. Он рванул повод и так заспешил, что, казалось, еще мгновение, и всадник обгонит в своем стремлении коня и улетит в поднебесье.

Когда хозяин и гости вошли в избу, дружинник, влетевший сюда поневоле, все еще барахтался на полу, силясь вырвать шлем из стены. Кудим легко, словно морковку из грядки, выдернул его, поставил на ноги и обнял радостно:

— И ты тута, Гаркуша! А сказывали, будто бы тебя козары в полон увели?

Гаркуша ошалело поводил глазами.

— Пужала, што ль? — наконец выдохнул он изумленно. ..

Узнав о происшедшем, воевода Слуд посмеялся от души. Но вступать в свару с Ядреем ему не хотелось, и Слуд обо всем через гонца доложил Святославу. Князь сразу вспомнил о подвигах силача смерда.

— Уж не тот ли это богатырь, што зарубил в бою самого князя Хаврата?

— Он! — подтвердил гонец, черный, щуплый и ловкий воин с хитрыми глазами. — И еще, великий князь, Кудим стрелами из Ярусланова лука почитай два десятка беков козарских с коней поссаживал. А уж сколь простых степняков он мечом да секирой достал, о том один Перун только и ведает.

— А ты откуда знаешь?

— Дак ить Кудим-та шабра мой и побратим. Нас воевода Слуд вместе в витязи повенчал: его — гридем, а меня — оружничим при нем.

— Как величать тебя?

— Тимоха Грач, пресветлый князь.

— Наслышан, — улыбнулся Святослав. — А вот ни того ни другого повстречать не довелось. Но награда давно уж ждет вас: и Кудима Пужалу и тебя.

— Меня-а?! — опешил от счастья Тимка.

Князь глянул на него с усмешкой, вполголоса сказал что-то отроку. Вскоре тот принес две нашейные гривны — золотую и серебряную.

— Это тебе за доблесть ратную. За то, што спас от поругания стяг княжеский. — Святослав подал серебряную гривну удалому переяславцу.

Оружничий грохнулся на колени.

— Встань! А этой золотой похвалой пускай именем моим воевода Слуд наградит Кудима Пужалу! И еще передай воеводе: Кудима не трогать и не обижать под страхом гнева моего! Ядрею яз тоже укажу.

— Спаси тебя Перун, великий князь! Оченно ты нам с Кудимом потрафил!

— Так бери же злато боевое для шабры своего.

— Нет, княже.

— Што-о-о?! Эй! Отроки!

— Погодь, князь. Не гневись. Не в обиду яз. Только гривна сия Кудиму мала будет. Ему чуток поширше моей надобно.

— Ха-ха-ха-ха! — откинулся на спинку кресла князь. — Эт-то как поширше! Какую ж, к примеру?

— Да с пол-ярма воловьего. Никак не меньше.

Святослав смеялся так громко и так долго, что Тимка подумал со страхом: «Как бы не захлебнулся князь-та!» Отсмеявшись, властитель Руси сказал:

— Ты езжай в Переяслав-град. А яз пришлю Кудиму гривну поширше этой, штоб впору богатырю была. Не забудь слов моих для воеводы Слуда. Иди...

Старшина шорников Тудор с внуком заканчивали уже пятый круг пахоты, а Кудим Пужала все не откликался на его предложение покалякать. Наконец богатырь остановил волов и через пашню пошел к соседу.

Они и двумя словами не перемолвились, как зоркий глазом Тудор показал рукой в степь:

— Глянь, комонники скачут! Не быть бы беде!

— Так путь их от Киев-града. Наши комонники, — лениво отозвался великан.

— Все могет быть, — пробормотал Тудор, отвязывая от плуга рогатину.

— Пожалуй. Эй, Шумила! — крикнул Кудим своему погонычу. — Подай-кось копьецо мое!

Вскоре на Тудоровом поле выстроилось десятка два пахарей с копьями, чеканами, мечами, дубинами и луками наготове. Погонычи привели сюда же волов, сноровисто распрягли. Для обороны поставили в ряд перевернутые плуги и сохи острыми лемехами и ножами-ралами в сторону вероятного противника. Пахари с тревогой наблюдали за приближающимся отрядом.

— Похоже, наши! — медленно проговорил Тудор. — Вона, шеломы яловчатые[104] и щиты червленые.

— Точно, русичи скачут! — загалдели мужики.

Разбрасывая  копытами  горячих   коней  вспаханный чернозем, к оратаям подскакала полусотня вооруженных всадников. Впереди лихо сидел на поджаром карабаире витязь небольшого роста, по виду старшина отряда. Рядом с ним, подбоченясь, красовался ярко одетый воин в посеребренном крылатом шлеме, на поясе его висела кривая дамасская сабля в узорчатых ножнах. С первого взгляда его можно было принять за отрока лет пятнадцати из богатой боярской или княжеской семьи.

— Здравы будете, люд честной! — приветствовал пахарей старшина.

Землепашцы земно поклонились в ответ.

— Аль не признал меня, Кудим? — Старшина белозубо улыбнулся.

— Мудрено признать. Уж не Летко ли Волчий Хвост?

— Он самый.

— Да-а, ако жаро-птица стал. А кто ж это рядом с тобой? Малец какой-тось... Никак баба? — удивился он.

— То дочь князя варяжского Ольгерда. Альбидой кличут.

Норманнка презрительно-гордо разглядывала пахарей. Кудим, заметив это, дерзко усмехнулся. Княжна вспыхнула гневом. Великан, больше не удостаивая ее взглядом, обратился к Летке:

— Сказывай, зачем пожаловал, сокол ясный? Слыхано, ты теперича при Святослав-князе в воеводах ходишь? Высоко залетел!

— Так сие. Слух верен. А пожаловал яз по двум делам. Одно — к Харук-хану поспешаю, мира делить.

— Дело доброе — замириться с тем свирепым князем козарским. Шабра наш, чать. Сколь крови-руды русской пролил хан сей, кто сосчитает? Замиришь Харука с Русью — поклонимся тебе до земли.

— Замирю! — твердо пообещал Летко.

— А бабу пошто с собой тащишь?

От этого вопроса гордая княжна схватилась за рукоять сабли. Варяги, состоявшие при Альбиде, грозно нахмурились.

Кудим не обратил на них ни малейшего внимания. Не дождавшись ответа, смерд твердо закончил:

— В ратном деле от баб одна беда. Им все хаханьки, а мы кровью за это платим. Гони ее прочь!

— Как ты смеешь, холоп?! — вырвала саблю Альбида.

— Ну-ну, молодка, полегше, — сжал древко копья богатырь. — А то не погляжу, што ты княжеского роду. Так отделаю, што тятя родный не признает.

— Ослобони, Кудим, — вмешался Летко. — Не нашего ума дело сие. На то воля великого князя Руси. — Он кивнул в сторону княжны. — Она едет послом от варягов. Так што обидеть ее не моги.

— Ну, коли так, то Перун ей в подмогу, — подобрел Кудим. — Не держи сердца, синеокая, на смерда неученого. Наш язык прост, не для княжецких теремов. Ну, а што еще, Летко, князь наш тебе наказывал? Поведай, коли можно. А то мы тут в глуши живем, мало што слышим и ведаем.

— Отчего ж нельзя? — засмеялся воевода, довольный тем, что внезапно возникшая ссора Кудима с красой-Альбидой так легко угасла. — Не утаю и второго дела, кое мне поручено великим князем. — Летко обернулся к отряду: — С коней, братие! — Сам воевода тоже спрыгнул наземь. — Эй, Ставр! Подай дар княжий!

Оруженосец подошел к начальнику и протянул ему раскрытую ковровую сумку. Летко запустил туда руку, вынул плетеный золотой обруч.

— Братие! Оружие к почету!

Спешенные богатыри вырвали из ножен блестящие клинки мечей.

— Витязь Кудим Пужала! — обратился воевода к богатырю-смерду. — Великий князь Киевский и всея Руси жалует тебя за великий подвиг ратный при защите земли Святорусской Золотой похвалой!

С этими словами он надел на могучую шею ошарашенного переяславского героя золотую гривну. Кудим слова не мог вымолвить от великого потрясения. Такого он не испытывал даже в яростных битвах, когда тяжелые вражеские мечи попадали по его шлему.

— Воздадим, братие и дружина, воинский почет славному оборонителю земли Русской! — воскликнул воевода и первым взметнул меч над головой.

— Слава! Слава! Слава! — грянули богатыри.

И смерды-пахари вторили воинам, потрясая рогатинами, дубинами и тугими луками.

Кудим низко поклонился тысяцкому и его гридям, потом — односельчанам.

— Благодарствую за честь, братие. Передай, Летко, мой низкий поклон великому князю за почитание простого ратника!.. Хоть и скуден достаток мой, однако ж яз приглашаю всех на трапезу к очагу моему! — И именинник повел рукой в сторону селища.

— Просим! — враз загалдели Кудимовы односельчане. — Соберем за ради такого дела стол братчинный. Просим на пир звонкий!

— Прости, брат Кудим! Простите и вы, братие! — поклонился в ответ Летко. — Но дело великое торопит нас. Мир земной дорого стоит, и времени для него терять нам не можно! На обратном пути заедем. Готовьте все для пира званого, для стола братчинного!.. А сейчас... — Он обернулся к богатырям: — На конь! Вперед!

Когда отряд с места рванул в галоп, Альбида крикнула звонким голосом:

— А ты велик и храбр, вестфальдинг россов! Слава тебе! — и отсалютовала кривой молнией сабли.

Кудим в ответ взмахнул боевым копьем.

Смерды окружили именинника, поздравляли, ликовали, как будто всех их осыпал золотом бранным великий князь-витязь земли Святорусской Святослав Игоревич.

И было отчего ликовать: помнит их Родина, защитников своих безымянных!

Глава пятая

У пределов Дикого Поля

Отряд Летки расположился в крепости передового поста на границе с владениями Харук-хана. Безымянная речушка перед валом разлилась весенним половодьем. Стоял месяц май — самая опасная пора для Руси: именно в это время кочевые орды прорывались на ее земли.

Застава здесь не дремала. Крепость стояла прямо напротив брода, и даже ночью сторожа бдительно следила за переправой. С высокого вала на реку смотрели пять мощных стрелометов, около которых постоянно находился дозорный. В прошлом году Святослав приказал установить здесь еще три Спирькиных огнемета. Кочевники прослышали об этом и разносили по степи самые невероятные и пугающие слухи о чудо-оружии.

Летко Волчий Хвост и Альбида с площадки воротной башни глядели в степь. На противоположном берегу, у подножия далеких курганов, струились столбики дыма, там паслись хазарские табуны.

— Нонче спокойно, — говорил плотный низкорослый воин средних лет, старшина заставы Каменок Шолох. — Ни одного набега. И даже дозорных козарских не видать. А ране...

— А к посту табунщики подходят? — спросил Летко.

— Бывает. Но мирные. Намеднись гонец от Харук-хана прискакал. Чабаны бывают, обменять овец на медовуху или еще на што либо. Торг предлагают.

— Што сулят?

— Как всегда. Предлагают скоры, быков, рыбу вяленую, кошмы, клей рыбий, черную икру, сушеный виноград. ..

— А коней, железо?

— Пытал и о сем. Неохотно нонче отзываются на продажу коней. О сбруе, луках, железе и говорить не хотят. Купцов же из Джурджана, Бухары и Персии доселе не было. Тут што-то не так. Войной пахнет.

Летко быстро глянул на него, скривил губы в усмешке, но ничего не ответил. Молчала и Альбида, зачарованная беспредельным простором цветущей весенней степи.

На вал поднялся дружинник из свиты Летки, попросил:

— Дозволь, воевода, гусей да утиц пострелять для приварка... Их тут, в пойме, страсть как много.

— Езжайте. Каменок, дай им провожатого, не заплутали бы.

— Пущай Торша с вами едет. Скажешь ему! — распорядился старшина заставы.

— И я с вами! — кинулась следом за дружинником Альбида.

— Не дозволяю! — жестко приказал Летко. — Тут не Киев-град, и речка сия не Почайна: степняки кругом. Не приведи Перун, попадешь к ним, с меня Святослав-князь голову сымет!

— Не попаду! И конунг Святослав мне не указ! — Княжна топнула ножкой и ринулась к лестнице.

Летко побежал было следом, но Каменок Шолох сверкнул глазами насмешливо, и воевода-тысяцкий, как бы оправдываясь, бросил зло:

— Яз в избу! Позови мне туда гонца козарского!

— Сполню! — сразу стал серьезным старшина. — Прикажи принесть поснедать што-нибудь?

— Не надобно. Потом.

В круглую, на хазарский манер сделанную мазанку Зарир-богатур вошел вслед за воеводой.

— Скачи немедля к своему повелителю и скажи ему, што яз покорно. — Летко остро глянул в лицо хазарина. — Покорно, понял?

— Да, господин. «Покорно».

— Так и скажешь. Короче: мне надобно с ним увидеться так, штоб меньше людей о том проведало. Яз буду ждать тут. Бери еще одного, заводного, коня и скачи быстрее бури. Все! А это тебе за труды. — И русич кинул гонцу золотой динар.

Тот поймал монету на лету, поклонился и выскочил за дверь. Прозвенели удила, топот копыт раздался. Летко вышел на крыльцо. Гонца в крепости уже не было.

— Где княжна? — спросил он одного из дружинников. Спросил так, на всякий случай, в надежде, что взбалмошная дочь варяжского конунга одумалась и осталась в крепости.

— Схватила лук, нацепила меч и умчалась с охотниками! — белозубо улыбнулся дружинник.

— Много их?

— Да с десяток. И варяги с ней ускакали.

— Добро, — пробурчал воевода. — Иди, дело свое справляй...

Тогда на пиру у Ольгерда дочь его, распалясь, трижды стреляла из лука в подвешенный на нитке перстень, и с двадцати шагов все три стрелы пролетели через середину кольца.

Конунг гордился дочерью. Сурово усмехнулся старый варяг, когда лук взял Святич — один из лучших стрелков в Киеве. Только раз стрела гридя угодила в цель, и под смех варягов сконфуженный витязь опустил лук.

— Ну а ты, ярл Летко, умеешь ли стрелять? — спросил Ольгерд, и водянистые глаза его вспыхнули смехом.

— Все вой русские неплохо владеют луком, — хмуро отозвался Летко, уязвленный промахом друга. — Только этот больно уж легок, не для ратных потех.

— Мы дадим тебе тяжелый лук викинга! — воскликнула Альбида и звонко, переливчато засмеялась.

— Што есть лук? — пренебрежительно скривил губы Летко. — Яз ножом не промажу по перстню твоему.

— Что-о?! — загалдели варяги. — Ножом?! С двадцати шагов?! Это немыслимо!

— Это вам немыслимо, — прогрохотал бас Святича. — А витязь Летко Волчий Хвост и не то может!

— Покажи нам свое искусство, храбрый ярл россов! — насмешливо попросил Ольгерд.

— Просим! — захлопала в ладоши Альбида.

— Ну што ж, давайте перстень, — прищурился русс. Кольцо повесили на гвоздь, торчавший в стене дома.

Отсчитали двадцать шагов. Отмерял рослый варяг, и расстояние получилось более значительным, чем то, с которого стреляла Альбида.

— Неверно! — возмутились Святич и Абалгузи-пехлеван.

— Ничего! — осадил их Летко.

Он отошел в дальний угол подворья, вынул из ножен тонкий прямой стилет, прищурился, рванулся вперед, рука взметнулась, свистящая молния сорвалась с ладони. ..

— Х-ха! — враз выдохнули варяги.

Летко стоял подбоченясь и презрительно усмехался. Альбида первой подбежала к стене.

— В точку! — воскликнула она, и в следующее мгновение слезы показались на синих глазах. — Нет моего кольца, кинжал разорвал его!

Суровые воины Севера изумленно смотрели на удальца. Они сами многое умели в науке ратной, но такого. ..

— Случай, не боле того! — усомнился варяг, сидевший за братчинным столом рядом с Леткой. — Ставлю десять золотых гривен против твоего коня, росс, что тебе не попасть так метко во второй раз!

— Поставишь два раза по десять гривен, варряг, если яз сотворю то же с коня на полном скаку! — засмеялся воевода.

— Да будет так! — отрубил Ольгерд. — Если доблестный ярл россов попадет кинжалом в кольцо с коня, скачущего галопом, я к этим гривнам прибавлю десять своих. Вот мой перстень. Повесьте его на то же место!

Русс опять засмеялся. Ему подвели коня. Летко, пригнувшись, прямо с земли прыгнул в седло. Жеребец с места прыгнул вперед, встал на дыбы. Гридь осадил его железной рукой.

— Здесь мало места! — крикнул он. — Выйдем на улицу!

Все поспешили за ворота. Кольцо поставили на столб калитки. Наездник дал шпоры коню. Вороной вихрем полетел вдоль улицы.

— Он потерял кинжал! — вскричали варяги. — Надо сказать ему...

— Нет! — возопил соперник в споре. — Пусть попадает пальцем, но возвращаться он не смеет. Иначе выигрыш мой!

— Гнев помутил твой разум, Олав, — сурово упрекнул конунг. — Я дам ему свой кинжал!

— Ни к чему, князь! — вмешался Святич. — Летко поразит перстень тем же оружием, коим метал ранее.

— Как?!

— Гляди!

Летко тем временем развернул коня, свистнул пронзительно и стремглав полетел вдоль улицы. Вот наездник ловко поднырнул под брюхо скакуна и в следующее мгновение уже стоял в седле во весь рост. Бросок кинжала был столь стремителен, что никто не заметил его полета. Только когда любопытные повернули головы, кольца на месте уже не было.

— Слава!!! — громыхнули варяги.

— Слава! — звонким голосом кричала вместе со всеми Альбида и азартно хлопала в ладоши.

Слуга принес сбитое кинжалом Летки кольцо конунга. Клинок стилета пролетел через отверстие с такой силой, что золото как бы напаялось на сталь. Олав попытался снять перстень с кинжала и не смог.

— Дай сюда, — протянул огромную ручищу Ставр. — Яз сыму.

— Не надо! — воскликнул Ольгерд. — Оставьте как есть. Пусть этот союз золота и железа отныне красуется на стене в моей гриднице. Если, конечно, ярл Летко не против.

— Бери, князь, — согласился русс. — А где ж мои гривны?

— Подать золото! — приказал конунг.

— Пусть эти гривны примет от меня в дар дочь твоя, князь. Ибо не видел яз стрелка более искусного, чем она.

Ольгерд изумленно глянул на русса. Догадался, наконец, в чем дело. Сказал:

— Если она не против.

— Ты щедр, ярл россов! — воскликнула княжна. — Дар твой велик, и я... — Она лукаво улыбнулась, Летко затаил дыхание. — Я принимаю его.

— Благодарствую за честь, княжна, — поклонился тысяцкий. — А это прошу принять взамен утерянного тобой по вине моей перстня, — и подал ей дорогое массивное кольцо с крупным сапфиром.

Дар этот Летко снял с правой руки. Подарить перстень с пальца левой руки он не решился, ибо это означало признание в любви.

Альбида засмеялась, приняла подарок и без смущения надела его на безымянный палец левой руки. От неожиданности Летко Волчий Хвост захлебнулся воздухом: намек более чем прозрачен. Варяги нахмурились. Рассерженный Ингвард схватился за рукоять кинжала. Альбида спросила его насмешливо:

— Ты тоже хочешь попасть в перстень с двадцати шагов?

Варяг сердито отвернулся. Конунг сделал вид, что ничего не заметил...

С тех пор Летко зачастил в дом Ольгерда. Конунг встречал его радушно, но Альбида на глаза влюбленного русса больше не показывалась.

Лихой наездник потерял покой и готов был выкрасть красавицу, как это многие делали на Руси. Но не мог решиться.

— Пошли сватов, — советовал веселый сотский Мина, друг-побратим воеводы-тысяцкого, насмешник и балагур.

— Кто яз? — махнул рукой Летко. — Сын смерда. А она гордой княжецкой крови.

— Тож мне, князья, — презрительно скривил губы Мина. — Да у варягов што ни воин, то князь! Им на родине своей и пожрать-то добром нечего, вот они и шарят по свету, где б кусок урвать... Ты сейчас богат, у великого князя на виду: воевода! Шутка ли? У тебя под рукой тысяча воев. А у Ольгерда што? Едва сотня татей-находчиков. Правда сказать, спеси у него, што воды в Непре-реке в весеннюю пору. Шли сватов, авось и...

— Ты про «авось» у Святослава-князя спроси, — съязвил Летко. — Он это слово ой как жалует.

— Тогда позови самого Святослава сватом быть. Ему Ольгерд не откажет, остережется.

— Ты што, с ума свихнулся?! О таком просить. Да князь засмеет меня.

— Кто знает, — загадочно усмехнулся Мина.

А на следующий день великий князь Киевский вызвал к себе молодого воеводу.

— Вот што, ума палата. — Святослав искрил очами. — Езжай-ка с гонцом козарским Зариром к передовым сторожам Дикого Поля и тайно договорись с Харук-ханом о походе на Булгар-град. Гонец скажет ему, где вам встретиться. — Князь прищурился, красивые губы тронула усмешка. — Вот еще што: возьмешь с собой посла Ольгердова. Варяги тож хотят в набег на Талиба-царя идти.

— Сполню, князь, — понурился Летко: больно уж ему сейчас не хотелось уезжать из Киева.

— Што такой невеселый? — лукаво поинтересовался Святослав. — Аль зазноба какая-нито иссушила сердце молодецкое?

— Да нет, князь, — поспешно ответил воевода, и лицо его вспыхнуло жаром.

— Нет так нет! Тогда езжай немедля. Пошли отрока к Ольгерду за послом и завтра с рассветом — в путь.

Утром, ни свет ни заря, в ворота Леткиного подворья громко застучали. Воевода завтракал, уже одетый для дальней дороги.

— Иди отвори! — приказал он Ставру. — Видать, варяги. Зови посла к трапезе.

Ставр ушел. В сенцах послышались шаги нескольких человек, звон булатной стали. Дверь распахнулась и... кусок едва не застрял в горле хозяина: у порога стояла Альбида. Она смеялась, а Летко Волчий Хвост от такого неожиданного явления не мог встать из-за стола.

— Приглашай же, ярл россов, к трапезе! — звонко сказала девушка. — Я не успела позавтракать и голодна.

Воевода поспешно вскочил, повел рукой, приглашая гостей садиться, но выговорить что-либо сразу не мог.

Потешаясь над крайней растерянностью хозяина, Альбида села напротив. Четверка суровых с виду и молчаливых варягов присоединилась к ней.

— Мяса!.. — вырвалось у Летки неожиданно громко. Альбида опять расхохоталась. Русс покраснел, нахмурился и приказал Ставру уже нормальным голосом:

— Неси на стол все, чем богаты!

— Не утруждай себя, ярл. Я пошутила. Мы только что из-за стола. А вот квасу медового выпью для услаждения души. — И она протянула тонкую руку к серебряной кружке.

Летко поспешно, даже слишком поспешно, придвинул к ней глиняный кувшин со сладким напитком.

— Как ты оказалась здесь? — наконец смог он задать вопрос.

— А разве тебе не говорили, что в Дикое Поле поедет посол от норманнов?

— Дак это ты? — не поверил воевода.

— Я, — простодушно, без тени улыбки, ответила княжна, и беззаботные синие глаза ее остановились на лице русса. — А это моя охрана, — указала Альбида на варягов. — Так когда мы поедем? Наверное, пора?

— Да, пора. Ставр, в сборе ли дружина моя?

— Все тут, у ворот!

Так волей судьбы или кого-то другого Альбида была рядом. А он, удалой наездник, бесстрашный воин и искусный дипломат, так и не нашел слов признания в любви; по-прежнему хмурился и краснел, когда северянка обращалась к нему с вопросами...

Мысли воеводы прервал Каменок Шолох:

— Там степняки собрались. Сюда просятся.

Летко поднялся на вал. На противоположном берегу речки, у брода, волновались десятка два кочевников. Увидев богато одетого воина-русса, они закричали:

— Ур-рус-коназ, пусти! Торговать будем! Бараны есть, кошма есть, шерсть есть, кумыс есть!

Летко что-то сказал вполголоса старшине крепости, тот крикнул в ответ:

— Пускай старшой идет сюда! Один! — уточнил он.

Кочевники посовещались между собой. Один из них на высоком поджаром коне взбурлил брод и через мгновение стоял перед насыпью, снизу вверх глядя на руссов.

— Коназ, когда торг будет? — задорно спросил он, сняв баранью шапку в знак приветствия.

— Езжайте в Киев-град. Там много козарских купцов.

— Куява далеко, а мы не купцы. У нас товаров немного. Продаем только то, что имеем лишнего.

— Дак продали бы своим купцам.

— Э-э, нет! Себе дороже. Наши купцы малый дирхем[105] дадут за десяток овец. Урусы больше платят.

— Что-то обличье твое мне знакомо! — пригляделся Летко к кочевнику. — А ты знаешь меня?

— Откуда, коназ-урус? Наши с тобой пути не пересекались. — Хазарин разбойно оскалил зубы.

И все-таки Летко не мог ошибиться, глаз у него был наметанный. Черная густая борода облегала широкие скулы степняка, усы выбриты, ястребиные глаза под густыми бровями глядели дерзко и вызывающе, большой горбатый нос походил на клюв беркута. Во всем обличье кочевника было что-то залихватски-зловещее, в сухом теле ощущалась стремительность гепарда. Он походил на касога[106] или алана, но никак на хазарина.

— Постой-постой. Дак ты ж Бичи-хан!

— Хо?! Узнал меня, Ашин Летко? — осклабился кочевник.

— С коих это пор ты, разбойник степной, стал кошмами торговать? Твое ж дело — кони?

— Нельзя громко говорить. Не хочу, чтобы кто-нибудь услышал.

— Што ж, езжай в ворота, Гостем будь. Эй, сторожа! Пропустите его!

Дозорные опустили легкий дощатый мостик через ров, и Бичи-хан въехал в крепость.

— Заходи в горницу, хлеба преломить, — встретил его Летко.

Кочевник спрыгнул наземь, поклонился воеводе, скрестив на груди руки, и ступил вслед за ним в полутемную мазанку.

— Подай перекусить и жбан медовухи! — приказал Летко Ставру. — Потом стань у дверей и никого не пускай. ..

Когда на столе появилась снедь, Летко спросил:

— Так пошто ты, Бичи-хан, страшишься конями торговать?

— Каган-беки Асмид не велел. Кто ослушается, тому секим-башка. — Кочевник провел ладонью по горлу.

— А тебе-то што до приказов хакан-бека? — усмехнулся русс. — Он же на кол обещался тебя посадить, яз сам о том в Итиль-граде слыхал. Да и не больно-то ты хакан-бека испужался, как мне ведомо.

— Зачем «на кол»? — ухмыльнулся степной атаман, разрывая крепкими зубами кус вяленого мяса. — Эх-ха, вкусно! Что за зверь?

— Медведь.

— Их-ха, — покачал головой кочевник. — Как вы побеждаете такого могучего зверя? Нам его не осилить!

— Так в степи ж он не водится. Где ты мог его видеть?

— Иногда в леса заезжаем, когда дань берем с булгар или буртасов. Там тоже медведи есть. Раз у меня коня задрал. Я саблей его ударил, так зверь чуть не задавил меня. Я на дереве спасся, а воины мои разбежались.

— Счастье твое, — расхохотался Летко. — На медведя, и с саблей? Виданное ли дело! Ты очень храбрый человек!

— Какой храбрый, — вытаращил глаза Бичи-хан. — Когда на дереве сидел, совсем не храбрый был.

— Ну ладно. Хватит. Ты другое скажи: пошто ты вдруг кола хаканова перестал страшиться? Зимой в Итиль-граде яз сам слыхал, што кто тебя споймает живого, тому — сто динаров платы.

— То было зимой, — засмеялся атаман. — А сейчас каган-беки сам дал мне тысячу динаров.

— Неужто?

— Да-да! Не удивляйся, Ашин Летко. Я спас Санджар-хана от смерти...

— Как Санджар-хана?! Он што, заболел?

— Ха! Заболел. Какой-то удалец ударил его саблей, лицо сильно поранил. Все думали: умрет эльтебер! А у меня лекарь-араб был. Я его в набеге захватил, продать хотел. А тут случай такой! Привез я лекаря, он и вылечил пресветлого Санджар-хана. А хан мне прощенье испросил у Могучего. Лекаря, правда, пришлось кагану-беки за так подарить.

— Как же «за так»? Разве тысяча динаров и твоя голова ничего не стоят?

— Тысячу динаров я за жизнь Санджар-хана получил. Так мне и сказали. А голова моя? Фи, всего сто динаров стоит. А что такое сто динаров? Тьфу!

Летко рассмеялся, так и не постигнув логики в размышлениях разбойного хана.

— Как звали того удальца, што князя Санджара поранил?

— Имя его знает только темная ночь да вольный ветер, — беспечно ответил кочевник.

— Как так?

— А-а... — Бичи-хан махнул рукой. — Карапшик саблей ранил эльтебера, вскочил на каганова коня, зарубил его конюха, сбил на землю ал-арсия и был таков! Кар-рош карапшик-богатур! Вот бы мне такого в отряд! — блеснули разбойные глаза атамана.

— Так его не споймали?

— Где там? Нет. Растворился в ночи. Шаманы говорят: это сам Тенгри-хан.

— Может быть, — не стал разуверять его Летко. — Ну вот што, хан Бичи, баранов мы у тебя купим. Но мне кони нужны.

— Э-э, коней нельзя. Голову жалко! — засмеялся разбойник.

Летко сунул руку за пазуху, вынул кошель, бросил его хану:

— Вот, выкупишь свою голову. Здесь ровно сто динаров.

— Якши[107]. Будут кони. Сколько надо?

— Три тысячи голов.

— Завтра пригоню. Ночью к сухой балке. Знаешь где?

— Каменок Шолох знает.

— Задаток давай. Тысячу динаров.

Летко протянул руку, взял переметную суму, вынул из нее увесистый мешочек, подвинул атаману.

— Якши!

— А мечи, брони?

— Тут недалеко караван купцов из Бухары и Хоросана. Коган-беки велел задержать. Мои воины выполнили приказ Могучего.

— Сколько надо, чтобы купцы немедля на Русь прошли?

— Воинов триста. По дирхему хватит. А мне дашь, сколько не жаль.

— Здесь пятьсот дирхемов, — отсыпал серебро ЛетКо из другого мешочка.

— Ты щедр, коназ-урус. Все будет так, как ты хочешь. Сегодня караван придет сюда.

— Не боишься голову потерять? — засмеялся воевода. — Ты ведь теперь хакан-беку служишь, а у него расправа короткая.

— Ха! — беспечно отозвался Бичи-хан. — Я вольный человек. Служу, кому хочу. Да и голову теперь есть чем выкупить.

— Ну добро! Насчет торговли всем прочим говори с купцом Артаком. Он здесь, в тверди.

— Знаю его.

— Вот и хорошо. Пусть Артак с тобой едет, торг овцами и кошмами проведете у стен крепости, на нашем берегу.

— Ладно! Я поехал к своим воинам. Дел много, все успеть надо. Спасибо за угощение, Ашин Летко.

— На здоровье. Езжай, и пусть поможет тебе твой степной покровитель.

Бичи-хан выскочил во двор, свистнул разбойно. Его тонконогий карабаир вмиг оказался рядом. Кочевник прямо с крыльца прыгнул в седло.

— Прощай, коназ-урус... Артак, приходи на берег. Торговать будем. Сегодня много чего купить можешь!

Когда степной атаман подскакал к выходу из крепости, в ворота как раз въезжали охотники, обвешанные битой дичью.

— Ярл Летко! — звонко крикнула разгоряченная скачкой Альбида. — А я больше всех достала стрелой добычи!

Бичи-хан посторонился, остро глянул на беловолосую красавицу. Глаза конокрада вспыхнули, как у голодного волка. Он осклабился, гикнул громко, и конь-ветер вынес его за ворота, в степь.

Глава шестая

Цена свободы

Греческая кондура достигла наконец первой русской крепости на границе с Печенегией. Патрикий Михаил приказал кормчему остановить корабль на середине реки, а сам в челноке с двумя гребцами отправился к воеводе Искусеви, которого хорошо знал по прежним проездам здесь.

Грек угостился русскими яствами и просил воеводу послать нарочного к великому князю Киевскому, сообщить о прибытии в его владения посла из Царьграда.

Искусеви обещал исполнить просьбу, тем более что это было его прямой обязанностью. Но патрикий знал, что «грязный скиф» мог просто-напросто пренебречь как его просьбой, так и своей обязанностью. Мысль царского посланника подтвердилась, когда русс, хитро прищурившись, спросил:

— Хошь сказку послухать?

— Расскажи, — согласился Михаил.

— Значит, так. Подружилась синица с орлом, и стали они друг дружку в гости звать. Сначала синица к орлу прилетела. Орел положил перед ней тушу барана. Што могла поделать синица с таким подарком? Только и поживилась, что клочком шерсти для гнезда... На другой день полетел орел в гости к синице. Та выложила самое лакомое свое угощение: несколько семечек конопли. Увидев это, орел возмутился. «Ты издеваешься надо мной? — сказал он грозно. — Я голоден, а ты предлагаешь мне такую мерзость. Мое лакомство — живая кровь! Где она?!»

«Но я не могу ловить баранов!» — ответила синица.

«Раз не можешь, так нечего набиваться в друзья к орлам. Но я голоден, и ты мне заменишь барана, поскольку тоже носишь в себе живую кровь!»

И орел склевал синицу!.. Как, хороша сказка? — вкрадчиво осведомился русс.

Патрикий трижды слышал ее от Искусеви, но вида не подал, рассмеялся:

— Любопытная сказка.

— Я вижу, ты не понял ее?

— Как ни понять. Мой баран при мне, — и как в прошлые разы, поставил перед Искусеви стопку золотых монет.

— Догадливый! — сгреб золото воевода. — Плыви, друг, спокойно. Все сполню, как надобно...

Спафарий мерил палубу крупными шагами: волновался за судьбу патрикия. Военачальник бросал хмурые взгляды на русскую крепость и бормотал что-то про себя, ругался, должно быть, на греческом языке... Но вот от пристани отделился челнок.

— Плывут! Слава Иисусу Христу! — Спафарий размашисто перекрестился. — Эй, там! Приготовиться к движению!

Четверо дюжих рабов ринулись на нос, к якорному канату.

Патрикий Михаил поднялся на палубу.

— Ну что? — глянул на него Хрисант.

— Вперед! — буркнул сановник и, ни на кого не глядя, ушел в свою каюту на корме.

— Якорь поднять! — рявкнул кормчий.

Мускулы рабов напряглись, могучие ладони медленно перебирали мокрый пеньковый канат.

— Скорее! — ревел кормчий, поминая дьявола и всех его прислужников.

Рабы, изнемогая, зашевелились быстрее. Наконец дубовые, окованные железом лапы показались из воды. Невольники ухватились за них и, срывая ногти о каменное грузило, перевалили якорь на палубу.

— Эй, там, на веслах! Греби!

Тяжелые лопасти разом вспенили воду по обоим бортам кондуры. Половодный Днепр упорно сопротивлялся могутной силе двух десятков рабов. Кормчий правил к левому, пологому берегу, где течение было поспокойнее.

— На веслах! Т-так вас-с... — ругался он почем зря. — Нажми, собачьи дети! Эй, надсмотрщик! Ты что, заснул, сын евнуха и свиньи?! Расшевели их!

Загрохотал сыромятный бич в чреве корабля. Стоны и ругань вторили ему. Весла заработали быстрее...

— Вот и на родину попал, Уруслан! — прохрипел кто-то из гребцов. — Х-а-ха! А бич так же больно бьет, как и в Кустадинии. И цепи крепко держат. Ох-ха! — захлебнулся голос после секущего удара. — Чтоб-б ты...

Еруслан, в отличие от многих, ловко управлялся с тяжелым веслом. Еще никогда он не чувствовал себя таким могучим. Здесь, на Русской земле, он воспрянул, сердце радостно заколотилось в груди. Он знал: приходит последняя ночь его плена. Он на Руси. А она, родная, не даст пропасть. Еруслан верил в это, время его наступило.

Ночами, когда смертельно уставшие гребцы засыпали на жестких скамьях, богатырь пытал свою силу на железном кольце, вделанном в дубовый брус. Как ни старались греческие кузнецы, несокрушимость их невольничьего металла уступила наконец мощи русса. От постоянного напряжения железо устало бороться с живой силой: основание стального кольца подалось и лопнуло где-то внутри деревянного бруса. Ликующий раб выдернул из расшатанного отверстия пораженный обрывок металла. Это случилось ночью, когда кондура стояла на якоре неподалеку от берега. Всего мгновение отдыхал Еруслан после своей столь долгожданной победы.

— Назар-бек, — тихо тронул он за плечо своего побратима. Тот не шевельнулся, придавленный тяжелым сном.

Не сразу русс разбудил его: араб мычал во сне, отбивался, стонал. А когда очнулся, то чуть не испортил все дело.

— А?! Что?! — во весь голос громыхнул невольник. Еруслан зажал ему рот ладонью.

— Тихо! — прошептал русс на ухо побратиму. — Молчи!

Араб наконец пришел в себя, оторвал чужую ладонь от лица.

— Это ты, Уруслан? — шепотом спросил он. — А как ты дотянулся до меня?..

Это в самом деле казалось чудом для очнувшегося от сна невольника: греки приковывали гребцов так, чтобы один не мог дотянуться до другого. Опыт еще Древнего Рима научил их разделять и властвовать. Проверенное веками правило господствовало и здесь, на корабле: ведь двое могучих рабов, объединившись, могли сокрушить любые цепи. Так оно и произошло ночью на царской кондуре, стоило только одному невольнику помочь другому. Освободившийся русс и прикованный араб легко вырвали толстое железное кольцо из борта корабля.

— Надобно освободить других, —прошептал Еруслан.

— Верно. До рассвета еще далеко. Потом мы перебьем румов и обретем свободу.

— Но сначала надо избавиться от надсмотрщика.

— Это сделаю я! — прошептал Назар-али. — Наступил час мщения. Я пошел.

— Будь осторожен. Штоб без шума...

— Задавлю руками.

Араб ощупью двинулся к носовому отсеку судна. Раз или два звякнули его цепи. Сердце Еруслана замерло в груди. Но вот послышалась возня, сдавленные стоны, и все стихло. Привыкшие к темноте глаза русса разглядели пригнувшуюся тень.

— Все! — яростно прошептал знакомый голос. — Задушил мучителя. Что дальше делать, Уруслан?

— Давай будить по одному, чтоб не всполошить всех и не наделать шума.

— Верно! Тут булгар Ангул. Сначала разбудим его.

Заговорщики растормошили болгарина Ангела Живку, веселого и неунывающего силача. Тот мгновенно сообразил, что к чему. Втроем они сломали железо в один миг. Сами цепи оставались на руках невольников, но они не стесняли движения. Главное, не зазвенеть металлом и не возбудить интереса дозорных наверху. Но заговорщики все делали тихо и сноровисто: в прошлом все они были воинами, стояли в дозорах, не раз ходили в разведку и знали, как вести себя в самых невероятных ситуациях. Приводя в чувство по два-три гребца, невольники скоро оторвали всех своих товарищей от бортов кондуры.

Теперь предстояло выбраться наверх и разделаться с охраной. Охраны было вдвое больше, и только внезапность могла помочь рабам победить.

— Выждать надобно, пока месяц склонится к западу. Сон ромеев — наш главный союзник! Катафракты не чета другим воям: крепки и бою лучше обучены.

— А как выходить будем? — спросил болгарин. — Надо бы договориться. Ты наш боил[108], Руслан. Говори.

— Значит, так, братие. Разобьемся на четыре части, по шесть воев. В первой за старшого будет Назар-бек, во второй — Ангел Живка, в третьей — козарин Ази-батырь, в последней — перс Джага-пехлеван.

— Поняли! — раздалось из темноты.

— Тише! А теперь пусть старшие назовут своих воев. Невольники зашептались. Названные присоединились к своим командирам. Споров не было: все понимали серьезность положения.

— Делаем так, — стал излагать Еруслан. — На лодии два дозорных. Один стоит на корме, другой — у выхода, на носу. Вон его тень броней отсверкивает...

Палуба только на одну треть покрывала корабль. У носа зиял проем с лесенками. Одна вела на носовую площадку, где всегда стоял дозорный, другая — прямо на палубу.

— ...Яз сначала осторожно поднимусь к дозорному, упокою его, — говорил Еруслан. — А потом пойду к кормовому веслу и поручкаюсь с другим греком. Как только трижды звякну железом, так все с веслами в руках подниметесь наверх и ударите по воям ромейским, покамест они спят. Не спутайте, где свой, где чужой. Да к тому времени уж и светать начнет.

— Да будет так! — шепотом, как клятву, выдохнули рабы.

— На трудное дело идем, братие. Не все к восходу солнышка живы останутся. Но выбирать нам не из чего: или смерть обручит нас с землей, или мы в битве обретем свободу!

— Веди нас в бой, Уруслан, — прошептали голоса. — Мы не отступим!

Между тем луна сместилась к западу. Пахнуло предутренним холодком.

— Ну, я пошел! — решительно выдохнул Еруслан.

— Помоги тебе Христос!

— Пусть аллах хранит тебя!

— Адонай даст тебе силы!

— Тенгри-хан, помоги ему!

— Перун, веди меня! — выдохнул русс и, стараясь не звякнуть цепями, скользнул к лестнице.

Сделав три легких шага по перекладинам, Еруслан остановился, прислушался. Часовой стоял над ним блестящим истуканом, до невольника доносилось ровное дыхание: катафракт безмятежно спал.

«В русские пределы пришел, успокоился», — сообразил Еруслан и осторожно повернул лицо к корме. Из-за каютки второго дозорного не было видно. Русс занес ногу на четвертую перекладину и... мгновенно застыл. От мачты отделилась тень человека, шагнула к борту.

— Бр-р-р! — донеслось оттуда. — И как эти скифы живут в таком холоде! Кха-кха!

Дозорный на носу не проснулся. Стоявший у борта оправился в воду, постоял немного и вернулся к месту ночлега, бормоча что-то себе под нос. Русс помедлил еще немного и стремительно скользнул к носовому мостику. Для исполинской силы русского могута даже этот рослый воин показался не сильнее барана. Чтобы не нашуметь случайно, Еруслан схватил дозорного за голову и резко рванул ее вверх и в сторону. Катафракт и стона не издал. Только рука, скорая рука воина, успела схватить рукоять кинжала, но и ей ничего не удалось сделать, чтобы защитить жизнь хозяина...

Еруслан устремил взгляд к мачте, где под парусом спали катафракты. Тишина, только храп раздавался. Тогда русс махнул рукой. Из трюма выпорхнула тень.

— Черномир, ты?

— Яз, брат! — шепнул тот одними губами.

— Возьми его и тихо спусти вниз. Меч передай Назар-беку. Копье пускай тут полежит. Кинжал у меня останется. Поспешай.

— Понял! — выдохнул Черномир.

Через мгновение, не звякнув ни одной частью доспеха, труп дозорного канул в трюме.

Еруслан уже собрался было двинуться к корме, как вдруг увидел тень за мачтой.

«Другой дозорный, — понял русс. — Сюда идет. Надобно спящим прикинуться».

— Эй, Аргир? Заснул, чертов сын! — неожиданно громко прозвучало в ночи.

Парус зашевелился.

— Ты чего спать не даешь своим ослиным криком? — раздалось приглушенно. — Заткнись!

Дозорный выругался вполголоса и двинулся дальше. Он подошел почти вплотную к притаившемуся невольнику, но что-то встревожило грека.

— Эй, Аргир! — окликнул он товарища. — Что с тобой?

Еруслан нарочно шевельнулся, звякнул цепями, промычал невнятно по-гречески:

— Кто идет? Зарублю!

— Вот хитрец, — тихо рассмеялся катафракт. — Даже панцирь снял, чтоб спать мягче было. Но я тебя разбужу, лежебока.

— Это ты, Евпил? — проворчал русс. За многие дни плавания он узнал всех греков по именам.

— Я! — Дозорный без страха ступил на площадку...

Через мгновение он извивался в могучих руках Еруслана. На этот раз без шума не обошлось. Копье жертвы с грохотом упало в трюм. Из-под паруса показалась голова.

— Что там, Евпил? — прохрипел голос Хрисанта.

— Копье выронил! — чуть громче подал голос Еруслан.

— Настоишься ты у меня в ночном дозоре, неуклюжий лентяй. Неохота подниматься, а то бы я тебе почистил гнусную рожу. Иди на место!

— Иду!

Голова скрылась. Еруслан выждал немного и трижды звякнул цепями. Стремительные тени, одна за другой, вынырнули из чрева кондуры на палубу. Им снизу не менее стремительно и бесшумно подали тяжелые весла.

— Джага, возьми меч! Ты, Ангел, — копье! Тихо!

Снова из-под паруса показалась голова. Спафарию привиделось вдруг, что призраки заполнили корабль. Он и мысли не мог допустить о том, что невольники сумели сломать рабское железо. Хрисант потряс головой. Видение не исчезло. И тогда он внезапно понял, что это враги, что это надвигается смерть!

— К оружию, катафракты! — громыхнуло в ночи.

В следующее мгновение спафарий уже стоял с обнаженным мечом в руке.

Соблюдать тишину теперь было бессмысленно, и словно это грянуло в ответ на призыв предводителя греков:

— Братие! Бей!

— Бе-е-ей!

— Кр-р-уши-и!..

Только полутора десяткам греческих воинов удалось вскочить и занять оборону. И это случилось только потому, что их предводитель бесстрашно ринулся вперед, навстречу восставшим рабам. Стремительный меч Хрисанта сразил одного из напавших. Те на мгновение замешкались. Но тяжелое весло раздробило левое плечо храброго спафария, и он, покачнувшись, отступил.

— Бе-е-ей-й! — гремела ночь многоголосым яростным воем.

— Бар-р-ра-а! — вторил восставшим клич древних римлян, с которым те некогда покорили мир, потом потеряли его и сейчас их бесталанные потомки пытались вновь надеть кандалы на все соседние народы. — Бар-р-ра-а!

Более половины греков были повержены мгновенно и пали, так и не восстав от сна. Еще не менее десятка истекали кровью от ран и не могли сражаться.

— Факелы! — крикнул Еруслан. — Зажгите факелы! Они лежат у носовой площадки!

Русс орудовал огромным веслом — сейчас это оружие было более надежным и сокрушительным, чем мечи и копья.

Упал еще один катафракт. Но их не зря звали царскими воинами: они не только оборонялись, но и бесстрашно нападали. Уже шестеро рабов корчились на палубе, пронзенные мечами и копьями.

Вскоре факелы осветили побоище. Упали еще два царских воина. С раздробленной головой рухнул Черномир, отступил раненный в грудь перс Джаги, пошатнулся оглушенный Ази-бек...

Еруслан усилил натиск, вдохновляя своих соратников на подвиг.

— Кр-р-ру-ши-и! — взывали славяне.

— Ал-ла-а! — кричали персы и арабы.

— Ур-р-рагх! Тенгри-хан! — слышались возгласы хазар и печенегов.

— Бар-р-ра! — все тише гремело в ответ. Оставшиеся шесть катафрактов уже только оборонялись.

— Ангел! — позвал Еруслан. — Возьми своих и захвати царского сына и патрикия. Мы тут без вас управимся.

— Иду!

— Захвати живыми. Штоб и волосок с голов их не упал.

— Понял, Руслан! За мной, братушки!

Катафрактов осталось пятеро. Они четко, как на учениях, отражали удары и стремились в свою очередь поразить врага...

— Руслан! — примчался возбужденный болгарин. — Царевич и патрикий исчезли!

— Ка-ак?! Где они?!

— На лодке уплыли вместе с кормчим. Вот... — Ангел Живка показал обрывок веревки.

— Ну и леший с ними. Этих добить надобно. Там, на корме, луки должны быть. Неси их сюда!

Вскоре Ангел и его товарищи притащили дюжину луков с тяжелыми стрелами. Восставшие вмиг расхватали грозное оружие. Рядом с Хрисантом осталось всего лишь трое воинов. Они изнемогали, отражая могучие удары. Палуба стала скользкой от крови. Вопили раненые. Но на них никто не обращал внимания.

— Братие, стойте! — приказал Еруслан.

Рабы отступили, опустив оружие.

— Хрисант! — обратился русс к спафарию. — Брось меч! Ты обречен. Прикажи сдаться и своим храбрым воям. Мы пощадим вас. Ну?!

— Нет!

— Вспомни. Мы вместе рубились против агарян в теснинах Кипра. Мы были друзьями!

— Замолчи, мерзкий раб! Никогда высокородный ромей не будет другом грязному варвару!

— Ты сам выбрал свою долю, сын гадюки!

— Я умру, но не приму жизнь из рук раба!

— Луки к бою! — приказал Еруслан.

— Катафракты! Вперед! Умр-рем ромеями! — воззвал Хрисант и, взметнув окровавленный меч, ринулся на Еруслана.

Сразу три стрелы сверкнули ему навстречу. Храбрый спафарий рухнул, пораженный в лицо, шею и грудь.

— Я умер свободным, — прохрипел герой и затих.

— Злобный шакал! — скрипнул зубами Назар-али. — Без крови жить не мог. Пей теперь свою, сын скорпиона!

Товарищи сраженного Хрисанта остались стоять вокруг мачты спиной к спине.

— Ну а вы тож хотите умереть? — спросил их Еруслан.

— Мы посоветуемся, — прохрипел один из катафрактов.

— Скорее! — крикнул Назар-али. — Нам некогда ждать.

Греки отлепились от мачты, сошлись, глянули в глаза друг другу. Потом один из них обратился к Еруслану:

— Если вы даруете нам свободу, то мы бросим мечи.

— Что скажете, братие? — обернулся к своим Еруслан.

— Смерть им! — крикнули двое персов.

— Заковать в цепи! — зло прищурился Назар-али.

— Отпустить с миром, ценя их мужество! — сказал Ангел Живка.

— Как ты решишь, так и будет! — ответили остальные.

— Благодарите мужей, победивших вас! — сурово глянул на катафрактов Еруслан. — Они дарят вам жизнь и свободу.

Катафракты бросили мечи.

— Назар-бек, постереги их. Остальные, кто способен, пускай станут к веслам! Пристанем к берегу, — объяснил он свое решение товарищам. — Высадим ромеев, тех, кто еще жив. А потом решим, што нам делать дальше!

Глава  седьмая

Оседлавший удачу от беды уйдет

Белый каганов конь не ведал усталости. За семь часов непрерывной скачки он даже не сбил дыхания. Правда, и наездник был опытным: он знал, как править благородным скакуном, чтобы не загнать его. Наутро, после покушения на Санджар-хана, Кирша, оставив далеко позади погоню, достиг места, где его ждали буртасы с двумя заводными конями.

— Вот и ты, батыр! — первым заметил русса молодой оборванец. — О-о! Конь какой! Где взял?

— Другого там нет! — отрезал Кирша. — Все ли готово?

— Да! Два скакуна ждут вон в той балке. Поехали, покажу где.

На дне глубокого оврага тлел без дыма маленький костерок. Трое сидели около и вели неторопливый разговор. Рядом стояли их кони. Когда раздался топот копыт наверху, кочевники вскочили, схватившись за оружие.

Сопровождавший Киршу степняк тихо свистнул трижды. Кочевники успокоились, но остались стоять.

При виде каганова коня глаза их вспыхнули.

— Сарабаир[109] самого Тенгри-хана! — воскликнул один.

— Конь-молния! — подхватил другой.

— Где ты взял его? — нетерпеливо спросил третий.

— Могу подарить, он мне не нужен. — Русс говорил по-хазарски чисто: буртасы его хорошо понимали, но не догадывались, кто он на самом деле.

— Как «подарить»? — спросил первый. — Сколько хочешь за него?

— Ничего не хочу. Так могу отдать. Только, братья, конь этот приметен больно, и тот, кто сядет на него, может голову потерять. Опасный скакун.

— Что, хозяин велик?

— Куда уж больше!

— Понятно... — Молодой оборванец подумал, потом заявил решительно: — Я не боюсь голову потерять. Мне давай. Иметь такого коня — мечта моей жизни. — И глаза разбойника загорелись бесовским огнем.

Более опытные товарищи пытались отговорить его, но молодой карапшик упорствовал.

— Бери, удалец, — рассмеялся Кирша. — Только сбрую я возьму себе на память.

— Оставляй, — согласился кочевник. — К чему она мне, я не хан. Братья, раз я получил сарабаира, мне не надо доли от продажи коней.

— Дело твое, — усмехнулись его товарищи. — Богатур, давай семьдесят дирхемов вместо ста. Мы согласны.

Кирша отсчитал серебро.

— Где мои кони?

— Вот. — Ему подвели двух оседланных скакунов. Русс оглядел их. Один черный жеребец-полукровка едва слушался людей, косил огненным взором и норовил все время встать на дыбы. Другой, пегий конь-трехлетка, был хазарской крови. Кирша поморщился:

— Другого нет? Этот слабак!

— Есть у меня араб, — помедлив, ответил старший из кочевников. — Четырехлетка, сильный и выносливый. Но он стоит не меньше двухсот динаров.

— Добро, получишь двести золотых.

Кочевник медлил. Кирша удивленно посмотрел на него.

— Давай седло за коня, — попросил степняк.

— Седло?! — изумился русс. — Седло десятка таких коней стоит, а может, и больше. Да и опасно на нем сидеть. Хозяин увидит, в землю живым закопает.

— Я не боюсь.

— Смотри, у хозяина тысячи рук, и все они сейчас по степи шарят: ищут сарабаира с этим седлом.

Страх мелькнул в глазах разбойного скотовода.

— Я понял. Давай деньги. Не надо седла.

Молодой оборванец уже сидел на кагановом коне.

— Прощайте, братья, — махнул он рукой. — К огузам поскачу. Если повезет, уйду от погони. Может быть, больше не увидимся.

— Помоги тебе Тенгри-хан! — напутствовали его товарищи.

— Отдых коню дай, а потом скачи поскорее. Да ал-арсиям не попадись, — предостерег его Кирша.

— Хорошо! Рядом у меня стоянка тайная есть, там сарабаир хорошо отдохнет... — отозвался удалец, срывая коня в галоп.

Кирша отсчитал деньги за аргамака и вскоре остался один. Пожелав щедрому «хану» удачи, кочевники разъехались в разные стороны.

— Добро, — пробормотал русс. — Теперь покойнее мне будет, бо погоня пойдет по другому следу.

Беглец вынул из ножен кинжал и стал срывать с дорогого седла жемчуг, золотые бляшки и драгоценные камни. Потом он саблей выкопал в стене оврага яму, положил туда опасную улику, засыпал глиной и замаскировал.

«Теперь все! — удовлетворенно подумал он. — Теперь сабля каганова. Ее мы так...».— Русс снял архалук, замотал в него дорогой клинок и засунул сверток в переметную суму у седла. Постоял немного, внимательно оглядел лошадей, надел на себя короткий овчинный полушубок и косматую шапку скотовода, поправил на поясе узкий хазарский меч...

Карабаир-полукровка, как запасной конь, был привязан на длинном поводе к седлу аргамака. Кирша вывел лошадей из оврага, огляделся: в серой, холодной от нерастаявших плешин снега степи было пусто.

Русс вскочил в седло, дал шпоры и птицей полетел вслед за уходящим солнцем, на Русь. Путь до дома предстоял тысячеверстный по немирной земле, а потому он вдвойне был труднее, чем по безлюдной пустыне. Бывший невольник скакал по той же рабской сакме[110], по которой два месяца назад шел связанным под неусыпным надзором в Итиль-кел.

Беглец понимал, что поступок его всколыхнет всю степь и сразу уйти на Русь вряд ли удастся: дозоры, особенно на этом пути, будут проверять каждого подозрительного человека. А одинокий всадник в степи всегда вызывает подозрение, если он не гонец какого-нибудь хана или эльтебера. Да и гонцы редко ездят по одному, без охраны.

За два года плена Кирша повидал всякого, порядки на земле кагановой изучил хорошо. Если первые несколько дней он будет скакать без отдыха, весть о разбое на пиру у Санджар-тархана не обгонит его, ибо он будет лететь впереди слухов, а потом...

Степь в это время весеннего голодного предтравья казалась совершенно пустой. Почти все хазары откочевали к югу, где уже появился подножный корм скоту, где жизнь пастуха и табунщика была сытнее. Кирше важно было именно в это время проскочить через центр враждебной земли. Те немногие становища, что встречались ему на пути, беглец обходил стороной.

На пятые сутки не выдержал скачки арабский жеребец, казавшийся таким выносливым и резвым. Кирша бросил его в степи на радость волкам, которые все время бежали по его следу. Теперь только конь-полукровка, уставший, но упорный, нес всадника вперед. Темп бега сразу упал.

Ночью на дне глубокой балки Кирша развел костер из кустарникового сухостоя и несколько часов провел в полудреме, дав длительный отдых коню. По русскому обычаю всадник вез в переметных сумах около пятидесяти фунтов овса, и это поддерживало упорного и на диво выносливого карабаира. Сам всадник за эти сутки почти ничего не ел.

Перед рассветом его разбудил волчий вой. Видимо, туши одного коня им показалось мало, и звери настойчиво преследовали другого. Русс знал: пока волки воют, они не опасны. Вот когда замолкнут, тогда... Тогда, значит, зверье ступило на горячий след, тогда, значит, серые разбойники рядом.

Костер прогорел. Кирша подошел к коню, подтянул подпругу, взял в руки лук с наложенной стрелой. Вороной дрожал, похрапывал от страха. Волчий вой заставлял его торопиться. У выхода из балки зверья еще не было, и Кирша отпустил повод. Карабаир полетел птицей. Всадник оглянулся: на вершине высокого кургана неподалеку стоял изваянием на бело-розовом полотне утренней зари крупный зверь и, задрав морду вверх, голосил надрывно, видимо, жалуясь небу на свою вечно голодную жизнь...

Беглец иногда сворачивал с прямого пути, чтобы сбить со следа возможную погоню. Однажды он, отдыхая у подножия кургана, услыхал отдаленный звон бубенцов и топот многих копыт. Русс поспешно завел коня в овраг, а сам, пригнувшись, вернулся: далеко в степи беглец увидел темную колеблющуюся полосу.

— Караван купецкий, — сразу определил он. — Должно, на Русь идет. Это удача! Только ежели они меня за разбойника степного не примут.

Караван шел прямо на него, и русс решил не открываться купцам до поры до времени.

Первыми мимо проскакали несколько воинов в тюрбанах, коротких шерстяных плащах, с кривыми саблями на поясах.

— Агаряне[111], — прошептал Кирша.

За передовым дозором в голове каравана шествовали проводники. К поясу первого был привязан ременный повод от головного верблюда. Вереница вьючных животных растянулась почти на версту.

По бокам каравана гарцевали всадники на горбоносых арабских конях. Кирша внимательно наблюдал за ними. В группе наиболее богато одетых воинов один показался Кирше знакомым. Он был дороден, сухолиц и сидел верхом не так ловко, как другие. По-видимому, это был хозяин каравана. Кирша напряг память и вспомнил: Махмуд, слуга Хаджи-Хасана!

Тогда русс сел на коня и решительно выехал наперерез шествию. Тотчас десяток воинов ринулся к нему с копьями и луками наготове. Кирша стоял неподвижно, воздев безоружную руку над головой, показывая этим, что ждет арабов с мирными намерениями.

Воины подскакали. Один со свирепым бородатым лицом выкрикнул грубо:

— Ты кто такой?!

— Друг!

— Все так говорят. Ты карапшик! Отвечай, где твои друзья?! Нас не обманешь!

— Зачем бы я стал выезжать так открыто? — ответил Кирша.

— Кто вас знает, степных грабителей?

Караван остановился. Охрана его приготовилась к бою.

— Я друг купца Махмуда, — решился заявить Кирша, не трогаясь с места. Он подумал, а помнит ли его этот самый Махмуд, и холодок тревоги сразу запал в сердце.

Всадник со свирепым лицом опустил копье.

— Откуда ты его знаешь?

— Зачем я должен объяснять это тебе? Сведи меня к хозяину. Он сам скажет, если посчитает нужным, откуда он меня знает.

— Хорошо, поехали. Только меч и кинжал мне отдай.

— Бери...

Пока русс разоружался, Махмуд сам подъехал к ним.

— Он говорит, что вы знакомы, — кивнул на Киршу бородатый воин.

— Я не видел его ни разу, — равнодушно сообщил купец. — Ты кто? Карапшик, наверное.

— Русского посла Летку знаешь? — спросил Кирша.

— Его знаю, а тебя... А-а! Это ты-и! — сразу преобразился Махмуд. — Тебя Курша зовут. Это кардаш мой, — сообщил он воинам.

Кирше вернули оружие.

— Как ты тут оказался? — стал расспрашивать Махмуд. — Я думал, ты с коназем Рудмером и Ашин Летко уехал. Давно из Итиль-кела?

— Дней десять в пути.

— А мы почти месяц по степи идем. Как там, в городе? Перед нашим отъездом грозой пахло.

— Была гроза. Рубились промеж собой козары. Много бедноты к торкам ушло. Долго рассказывать, Махмуд.

— Так я и знал, что гроза будет. Каган-беки Асмид совсем дурной правитель. А ты куда едешь на своем измученном коне?

— Видимо, туда же, куда и вы. На Русь.

— Верно! Мы в Куяву идем. Присоединяйся к нам. Вместе веселей ехать, да и безопасней: еще одна острая сабля в караване прибавится. Это хорошо.

— Добро! Я и сам хотел просить тебя о том же.

— Я рад. Однако пора бы и на привал. Здесь где-то недалеко речка есть?

— Да вон влево, шагов триста, — показал Кирша. — И бережок тут пологий песчаный, и обзор для сторожи добрый. На кургане дозорного поставить можно.

— О-о, да ты настоящий бек, Курша, — изумился Махмуд. — В один миг все увидел. А ты как думаешь? — спросил он начальника стражи каравана.

Бородатый воин со свирепым лицом внимательно огляделся, хмыкнул одобрительно, сказал:

— Все верно. Здесь хорошее место для ночлега. Если карапшики захотят напасть на нас, им не удастся сделать это внезапно...

По команде старшого караван повернул налево, и вскоре погонщики уже ставили животных на колени, снимали тяжелые вьюки, устанавливали шатер для Махмуда. Воины в ста шагах от стоянки полукругом вбили низкие колышки и соединили их веревкой, унизанной железными шипами. Если бы разбойники попытались внезапно атаковать лагерь, кони их наверняка пострадали бы от этой ловушки.

На вершине кургана схоронился дозорный с сигнальным рожком на поясе...

Кирша, как почетный гость, сидел в шатре Махмуда. Сначала тут был и начальник охраны, но, наскоро перекусив, он ушел по неотложным делам.

Когда араб и русс остались одни, Кирша сказал:

— Я обещал отплатить тебе за добро. Дозволь принесу поминок?

Купец замахал руками:

— Нет-нет! Я же сделал это из дружбы к Ашин Летке. А потом мой ничтожный дар тебе и так оплачен господину моему Хаджи-Хасану тамгой[112] кагана Святосляба на беспошлинную торговлю в Куяве. Там и мне кое-что перепадет. Спасибо за доброту, Курша, но мне ничего от тебя не надо!

— Хочешь обидеть? У нас не принято отказываться от подарка.

— Ну, если так. — Махмуд развел руками.

Кирша вышел и вскоре вернулся с продолговатым свертком.

— Прикажи слугам выйти, — попросил он купца. Тот только бровью повел, и двое прислужников словно в воздухе растворились.

— Посмотрите, чтобы никто не шатался возле шатра, — бросил он им вслед.

Кирша развернул архалук, и свету явился каганов меч.

— О-о! — изумился араб. — Я знаю эту саблю. Ее ковал уста Саттар из Дамаска.

Махмуд вытянул клинок из ножен, вгляделся в знак на лезвии, поднял настороженные глаза на Киршу:

— Ты возвеличен великим каганом Хазарии, урус-богатур?

— Нет покамест, — ухмыльнулся гость.

— Как же? Такой саблей великий каган одаривает хана, когда назначает его на высокую должность правителя области... Правда, еще белый конь должен быть под богатым седлом.

— Конь к торкам поскакал, — зевнул равнодушно Кирша.

— Да? Расскажи все, если можешь. Такой подарок подобен занесенному над головой кинжалу или топору палача. Если бы я не знал тебя, то подумал, что ты хочешь погубить меня и господина моего Хаджи-Хасана.

— Я знаю, кому и что дарить, — ответил Кирша. — За эту саблю мне косяк боевых коней давали, но я остерег покупателя. А ты, Махмуд, сумеешь сплавить клинок сей куда-нито подале. Поведать, говоришь, о делах моих? Што ж, слушай... — И русс подробно рассказал о своих похождениях по немилостивой Хазарской земле; о том, что произошло на подворье возвеличенного каганом Сан-джар-эльтебера в ту памятную ночь.

— Так ты поразил его смертью?!

— Должно быть, убил, — ответил мститель.

— Ты говоришь, что исполнил обряд кровной мести, но на Санджар-хане не было твоей крови.

— Это так. Однако он распорядился моей жизнью не по праву. Как раб я не принадлежал ему. Меня взял в полон пастух Оразгул. По велению какого же бога князь Санджар продал меня в неволю еще раз, если по слову Оразгула я был отпущен на волю?

— Та-ак... — Махмуд задумался, потом встрепенулся вдруг, глянул на Киршу испуганно. — Но ведь сейчас тебя ищут по всей Хазарии. И горе тому, кто укроет врага самого кагана.

— Не страшись, Махмуд. Погоня в любом разе отстала дней на пять. Да и не ведают козары, кого им искать надобно. Когда я мечом, ударил Санджара и коня его увел, лицо мое наполовину скрыто было. Скорее всего, погоня по следу сарабаира пойдет, а он, я уже сказывал, к торкам поскакал.

— Это хорошо, — чуть успокоился араб. — Хорошо и то, что в караване моем нет посторонних. Трое хазар шли с нами, да отстали вчера. Но на границе с Урусией нас проверять строго будут. К тому времени слух об убийстве тархана хазарского обгонит нас и туда долетит. Как быть?

— Отдаюсь на волю твою, Махмуд.

— Сделаем так! — после некоторого раздумья решил купец. — Ты сейчас же переоденешься в доспехи арабского богатура. Твою одежду тут же, в шатре, в землю зароем... За подарок спасибо. Хоть и опасен он, а цена ему — целое состояние. В Урусии я продавать его не стану, беду себе нажить можно. Но караван мой потом дальше пойдет, в страну народа угру-мадьяр. Вот там у меня и купит саблю кагана какой-нибудь богатый коназ.

Махмуд крикнул слуг...

Через полчаса Киршу было не узнать: тюрбан, бурнус, сапоги на высоких каблуках сделали из него вылитого араба, не отличишь.

Коня Кирша тоже получил другого — нисийца золотистой масти. А полукровку-карабаира, как ни жалко, пришлось заколоть для ужина...

Через месяц, когда вся Великая степь взялась буйным цветом, караван Махмуда переходил через брод безымянной речки, как раз напротив русской сторожевой крепости.

Летко Волчий Хвост стоял на площадке воротной башни. От каравана отделился сухощавый наездник на золотистом коне и крикнул задорно:

— Аль не признал меня, друг-побратим?!

Воевода вгляделся, губы поплыли в улыбке:

— Кирша Рачьи Глаза?! А ведь это ты!

— Да яз! А кто ж еще-та?!

Глава восьмая

Пасынок дому своему

— Дозволь сказать, воевода? — Дозорный застал Слуда в саду. Старик ставил упорные колышки для виноградных лоз.

— Сказывай.

— Лодия греческая к Переяслав-граду подплывает.

— Што-о?! — Воевода отбросил топор. — Где она?

— Так што в двух верстах отселева.

— Покличь лодейного сотского Икмора.

— Да вон он сам сюда поспешает.

Сказать про великана Икмора, что он «поспешает», значит сильно погрешить против истины. Невозмутимый весельчак и задира, он никогда не торопился и всегда успевал раньше других. Шаг его был широк и легок, ум трезв и скор, приказания продуманы и толковы. Поздоровавшись с воеводой Переяслава, Икмор сразу же доложил невозмутимо:

— Спослал яз два стружка со сторожей навстречь лодии ромейской.

— И чего грекам у нас спонадобилось? — недоуменно пожал плечами Слуд.

— Скоро узнаем. Пошли на берег, воевода. Видать, разговор с ромеями будет.

— Надобно идти. Вот только облачусь по чину. Да и тебе не мешало бы поскорядину на корзно сотского поменять, — заметил Слуд.

— Эка невидаль, греки! — усмехнулся богатырь презрительно. — И так сойдет. Яз на берегу тебя подожду...

Слух о том, что к городу плывет греческий военный корабль, вмиг облетел Переяслав. Горожане облепили берег и оборонительный вал со стороны реки. Навстречу незваным гостям полетели десятки легких челноков.

Тяжелая кондура выплыла из-за поворота, лениво загребая воду половиной весел. Вскоре Слуд разглядел человека у кормового весла. Судно близко к причалу не подошло, остановилось саженях в пятидесяти, в пучину с шумом плюхнулся тяжелый якорь. Весла исчезли в люках, и на палубе появилось около полутора десятков воинов в греческой броне. Посланные Икмором сторожевые ладьи, узкие и стремительные, ринулись к берегу, туда, где стояли воевода Переяслава Слуд и его помощники.

Еще нос передней однодеревки не коснулся песка, а ловкий сухощавый сотский Бобок уже спрыгнул на берег и оказался перед Слудом.

— Так што, воевода, кормчий ихний на лодию нас не пустил. Тебя кличет, — доложил он скороговоркой. — Богатырь тот по-русски чисто речет да и по обличью вроде наш. А вот гребцы его — люд вольный и, кажись, из других земель.

— Ты што, службы не знаешь?! — повысил голос Слуд. — Остановить надобно было! Сила, чать, на твоей стороне. А мало воев — других бы тебе в подмогу прислали!

— Не нашенские все же, — смутился Бобок. — А ежели лодия из Царьграда по княжецкому делу плывет, тогда за силу и дерзость и голову потерять недолго. Великий князь крут.

— Тебе-то какая печаль? — заметил воевода. — За все дела тут мне отвечать.

— Так-то оно так. — Сотский поскреб затылок. — Ты ответ держишь, а спины у нас болят.

— Замолкни! — отрезал Слуд. Прищурив белесые глаза, он силился разглядеть что-либо на греческом корабле. Что-то знакомое почудилось в облике высокого человека на корме. Но лица из-за дальности он разглядеть не мог.

— Ну ладно, поплыли. — Воевода ступил в ладью.

— Мож, и яз с тобой? — Икмор поправил меч на боку.

— Незачем! Греби, друзи!

Когда стружок подошел к кондуре, высокого человека на корме уже не было. У борта стояло несколько рослых, как на подбор, воинов в блестящих панцирях. Один из них помог воеводе подняться на палубу и сказал на ломаном русском языке:

— Коназ Селюд, наш беки просит тебя пройти к нему туда... — Он указал на каютку в корме. — Для тайного разговора.

По облику и говору Слуд тотчас распознал хазарина. Острый глаз старого воина сразу отметил, что на палубе люди не одного народа. Кроме того, на комле мачты и кое-где на дощатом настиле темнели бурые пятна. На свернутом парусе похожие пятна проступали темно-красным цветом.

«Кровь! — сразу определил Слуд. — И повязки на головах воев в крови. Бой был». Воевода глянул вниз и не увидел под настилом гребцов. Многоопытный военачальник понял, в чем дело. Могучая стать окружавших его людей со следами свежих ран подтверждали его догадку.

«Невольники захватили лодию, — отметил про себя воевода. — Ну, дела-а! Однако поглядим, што им надобно».

— Сюда, коназ Селюд, — снова показал хазарин на плетенную из лозы каютку.

«Откуда он меня знает? — соображал русс. — Помнится, сей разбойной рожи мне отродясь встречать не доводилось».

В полумраке маленького помещения, обитого изнутри голубым шелком, стоял человек богатырского сложения. Он протянул руки вперед и сказал дрогнувшим голосом:

— Не признал, воевода? Аль так побратим твой изменился на чуждой земле?

— Еруслан! — невольно воскликнул Слуд. — Неужто ты?

— Яз. Домой вот вернулся.

Побратимы обнялись. У обоих невольные слезы выступили на глазах.

— Садись, брат! — наконец пригласил Еруслан воеводу к столу. — Садись, угощайся яствами царьградскими и слушай о бедах и радостях моих. И совет дай, што делать нам, сынам без матери и воям без родины.

— Кому «нам»?

— Мне и братьям моим в тяжкой неволе, жестокой брани и смерти за волю нашу...

— Сказывай. А яз промыслю. Мож, Перун даст, так и подмогну чем-нито. Слушаю, брат.

Долго сидели два русских богатыря. Долго и подробно рассказывал Еруслан свою печальную одиссею. Так долго, что на берегу заволновались и Икмор осадил десятком ладей чужой корабль, намереваясь взять его с бою. Пришлось Слуду выйти на палубу и успокоить своих защитников.

— Плывите к берегу, друзи! — крикнул он. — Нет здесь для меня никакой беды. Будьте покойны!

А как хотелось Еруслану выскочить из тесной каютки, показаться своим, крикнуть по-былому, увидеть радость в глазах переяславцев, обнять друзей-побратимов, постучать ендовой[113] на весел-пиру. Но не дано было это могучему воину Руси, ибо дело сотворил он не правое, покинув родину в трудный час. Да и если бы на виду у всех воевода Слуд оказал Еруслану честь, то великая беда обрушилась бы на Русскую землю: оскорбленный царь греческий объявил бы войну великому князю Киевскому. Богатырь понимал, что возвращение его на родную землю оборачивалось для нее пожарами и кровью. Поэтому, слыша русскую речь, он плакал, до крови кусая руку. Для переяславцев он оставался могучим богатырем, пока они не видели его и не ведали о делах, свершенных им недавно. Для великого князя Киевского сейчас Еруслан был не побратимом, а взбунтовавшимся рабом царя Никифора Фоки, которого надлежало немедленно заковать в железо и выдать хозяину на жестокую казнь...

Несколько дней назад патрикия Михаила обнаружила русская полевая сторожа. Посол, царевич Василий и кормчий плыли на челноке вдоль правого берега Днепра.

— Кто такие? — окликнул их внезапно появившийся из прибрежных кустов всадник на высоком пегом коне. — Отзовись или побьем стрелами!

— А ты кто?! — крикнул в ответ патрикий.

— Сотский сторожи Зарубинской, Колюта! — отозвался дозорный и поднял на копье матерчатый треугольник со знаком великого князя Руси.

— Слава Иисусу Христу! — Слезы показались на глазах Михаила, он истово перекрестился. Кормчий и царевич последовали ему.

— Поворачивай к берегу! — приказал посол кормчему.

Тройка вооруженных всадников выскочила на песок рядом с челноком.

— Князь греческий?! — воскликнул Колюта изумленно, узнав патрикия, которого однажды видел в Киеве.

— Ты знаешь меня, славный росс?

— Встречались, князь! — улыбнулся сотский. — Да только што с тобой? Пошто в челноке, а не в лодии? Где вой твои?

— Почти все убиты.

— Ка-ак?! Кем? Нашими аль печенегами? Кто ж вас так?

— Свои рабы. Гребцы освободились ночью и...

— Понятно! Што прикажешь, князь? — спрыгнул с коня русс.

— Надо бы перехватить кондуру. Она не могла далеко уйти. Пошлите погоню, ради Христа.

— Погоню снарядим. Пошто не снарядить.

— А не проплывала кондура мимо вас?

Один из тройки дозорных открыл было рот, но Колюта незаметно ткнул его кулаком в бок и ответил:

— Не видывали никого, князь. Мож, ночью?..

— Видимо, они подались к пацинакам. Или повернули в Псел и поплыли к хазарам, — предположил патрикий.

— Должно, так, — согласился Колюта, хотя ладью греческую видел два дня назад: она ходко шла под парусом вверх по Днепру.

Тогда сотский приказал проследить за ней. К полудню дозорный сообщил, что греческий струг повернул почему-то в реку Трубеж.

— Носит их по Руси нечистая! — выругался тогда Колюта, но что-то остановило его и он не стал посылать гонца в Киев с сообщением об этом странном случае...

— Есть еще кто живой из людей твоих? — спросил сотский патрикия.

— В трех днях пути вниз по Борисфену[114] мы оставили на берегу десятерых раненых катафрактов. У троих раны легкие, а остальные истекали кровью. Что с ними сейчас, я не знаю. Окажи им помощь, храбрый спафарий россов!

— Добро, князь. Плывите в крепость. Мы проводим вас по берегу. Там яз дам тебе лодию с гребцами до самого Киев-града. А на помощь твоим товарищам тож лодию снарядим...

Только через четверо суток достиг патрикий Михаил Киева. Святослава в тот день там не оказалось. Погоню за кондурой снарядил воевода Свенельд. Три дракара[115] с варягами устремились вниз по Днепру. Храбрых искателей поживы толкала вперед обещанная патрикием награда: четверть всего золота, захваченного восставшими. А это было много, ибо четверть составляла свыше пятидесяти тысяч золотых монет.

А вскоре после встречи Колюты с послом греческим русская ладья подобрала оставшихся на берегу катафрактов. К тому времени трое умерли, другие лежали пластом и только двое могли еще стоять на ногах и поддерживать огонь в костре. Их и пятерых умирающих ладья доставила в Киев. Как ни старались лекари, но через день умерли еще два воина-грека. Знать, тяжелы были удары рабов, которых катафракты так бесконечно презирали.

Святослав был взбешен: еще со времен Игоря между руссами и греками был заключен договор, по которому каждая сторона обязана была выдавать бежавших рабов. Не всегда этот договор соблюдался, но данный случай выходил из ряда вон, ведь пострадал не какой-то там купец, а посол самого императора! Побиты царские воины, захвачена казна! Шутка ли...

— Так што ж мне делать с вами, брат Еруслан? — спросил Слуд. — В Переяслав-град яз могу привести вас только в железе. А сие возмутит всех богатырей и смердов. Побратимов твоих нонешних они, чать, побьют всех до единого...

— Нет! — воскликнул Еруслан. — Яз погибну с ними, но...

— Не горячись, брат, — положил ему руку на плечо воевода. — По всему видать, путь тебе до дома своего далек еще и труден... Сколько воев у тебя?

— Семеро здоровых, восемь поранетых и двое едва живы. Знахаря бы, а? — Богатырь просительно глянул в лицо Слуда.

Воевода молча вышел на палубу, знаком подозвал стружок, распорядился:

— Привези, брат Бобок, лекаря моего сюда. Да поскорей!

— Што там у вас? — поинтересовался старшина сторожи.

— Много будешь знать — умом тронешься. Дело сполняй, как велено!

Воевода остался на палубе, с любопытством оглядел воинов Еруслана. Те хмуро, но со скрытой надеждой встречали его взгляд: восставшие понимали, что именно сейчас решается их судьба. Все они были вооружены с головы до ног, как бы давая этим понять, что вновь обретенную свободу без борьбы не отдадут. Слуд глянул в основание мачты. Около лежали двое.

Вскоре вернулся Бобок с лекарем-арабом. Когда-то этого лекаря захватили в плен. Араб был личным врачом Хаврат-эльтебера, которому при обороне Переяслава Кудим Пужала нанес такую рану, что никакое искусство лекаря уже не могло помочь высокородному охотнику до чужого добра. Воевода знал, как стремился на свою знойную родину Юсуф-табиб. Но больно уж искусен был лекарь, и воевода держал его при себе, не соглашаясь ни на какой выкуп. Вот и сейчас он поднял на русса свои огромные черные глаза с запрятанной где-то в глубине их болью:

— Приказывай, коназ Селюд!

— Помоги им! — Слуд кивнул на лежащих под мачтой людей.

Лекарь поклонился и молча пошел к раненым. Воевода вернулся в каютку.

— Сотворим так, брат, — решил он. — Как стемнеет, яз пришлю тебе лодию полегче. Посади на нее воев своих, всех, здоровых и побитых. Возьмешь также лекаря. Плывите вверх по этой реке. Там перетащите лодию в Десну-реку и ждите Летку с дружиной его. Он днями на Каму пробиваться будет, штоб булгар попугать. И пусть Перун помогает вам. В том краю вас ничья рука не достанет...

— Постой! Это какой Летко?

— Тот самый. Летко Волчий Хвост.

— Он што, в такой чести у Святослава? Как понять «с дружиной его»? Штоб булгар попугать, воев немало надобно.

— Есть у него богатыри. Он нонче воевода-тысяцкий. Святослав его кличет «ума палата». Так-то, брат!

— Да-а. А яз мыслил и богатство и славу получить в Царьграде. Вот и заслужил себе милость великую от Никифора Фоки. Теперь даже родная земля принять не хочет...

— Не горюй. Еще встретит тебя Русь Светлая славой, коль послужишь ей на поле брани могутным мечом своим.

— Послужу! Так послужу, што ворог лютый навек запомнит имя мое.

— Верю, брат. Оттого и помогаю тебе. Скажи лучше, хватит ли у вас припаса съестного на весь путь?

— Хватит всего. Лодия-то, чать, царская, — усмехнулся богатырь. Только вот беда: не сыскать тут для меня ни брони, ни меча доброго — малы да легки. Мой доспех-то цел?

— Цел-то цел, да нашелся и ему хозяин по завещанию твоему.

— Неужто кто лук мой осилил? — изумился Еруслан.

— Осилил смерд один. Да только не остался он службу править в дружине княжеской. Так што весь до-спех твой у меня в гриднице. Пришлю его вместе с лодиями. Ну а смерду тому все одно надобно новую справу заказывать. Ведь твоя-то кольчужка ему маловата.

— Ка-ак? — не поверил Еруслан. — Неужто он крупнее меня? Не может того быть!

— Покрупнее чуток, — подтвердил воевода.

— Да-а. Славна Русь Светлая богатырями.

— Теперь о деле, — нахмурился Слуд. — Перед тем как отплыть, лодию греческую потопи, штоб и следа от нее не осталось. А яз уж как-нибудь отговорюсь перед Святославом... Ну яз поплыл, штоб дело тайное сотворить. Солнце уж вон к закату клонит. Да, вот еще што: тут десяток сторонников к Летке у меня просятся. Возьми их с собой. Знакомцы там все твои. Их яз с челнами пришлю... Давай попрощаемся, брат. Даст ли Перун еще когда свидеться?

Побратимы обнялись. Уже уходя, Слуд сказал:

— Лекаря отпустишь, как только надобность в нем отпадет. Пусть едет к своим агарянам славный Юсуф-табиб. Может, испросит у своего Махмета здоровья и силы мне для защиты Руси. Прощай, брат! Не поминай лихом. ..

Как только ночь коснулась воды и скрыла в тени своей злосчастную кондуру, бывшие рабы пересели в две легкие ладьи. Когда они, постукивая уключинами весел, отошли, греческий боевой корабль накренился на левый борт и опрокинулся с шумом. Глубина в этом месте достигала пяти саженей, так что следов никаких не осталось.

Как только Святославу донесли, что кондуру патрикия Михаила видели перед Переяславом, князь тотчас вызвал Слуда в Киев. Тот примчался, загнав по дороге двух коней: Святослав ждать не любил.

Встав перед грозные очи властителя Руси и его ближних бояр, старый воевода попросил князя о разговоре с глазу на глаз. Тот согласился...

А на следующий день Слуд скакал обратно в свой город.

Святослав на все вопросы своих сподвижников отвечал:

— Варяги найдут лодию посла ромейского. Воевода Слуд указал путь ее.

Однако кондура исчезла бесследно, а варяги вернулись в Киев ни с чем, уставшие и злые.

5. Земля есть основание отечества

Глава первая

«Раз мира не хотите — на вы иду!»

Гонцы из Итиль-кела и Киева примчались одновременно. После недолгого размышления Харук-хан решил первым принять вестника от кагана-беки Асмида. Делал он это скрепя сердце: само имя Асмид вызывало в старом хане дрожь ненависти и сдержанной ярости.

— Выскочка! — шептал сквозь зубы Харук. — Хитрец и трус! Он уже загубил Хазарию, и порукой тому — мое к нему отношение. Если бы только мое! Многие эль-теберы не хотят помогать бездарному полководцу. Кому же охота погибать зря?.. Потерять такого союзника, как Мансур Ибн-Нух! Да это...

Верный слуга Умаш, скрестив руки на груди и склонив голову, пригласил в юрту каганова посланника. Два стражника враз откинули полы кочевого жилища, и перед глазами Харук-эльтебера возник сотник ал-арсиев в полном боевом снаряжении. Со света воин не мог сразу разглядеть хозяина, но смотрел именно на то место, где тот должен был сидеть и где властитель этой земли сидел на самом деле.

— Говори! — раздалось из полумрака.

Ал-арсий не склонил головы, поприветствовал хозяина небрежно, и ярость колыхнулась в груди Харука.

— Говори! — прошипел хан, готовый дать знак стражникам, чтоб те зарубили дерзкого.

Сотник понял вдруг, что перед ним сила не меньшая, чем сам каган-беки Асмид. Понял и вздрогнул. Но ал-арсий действовал не по собственному желанию, поэтому, стоя прямо и гордо, объявил:

— По велению кагана-беки Асмида Могучего...

— Говори скорее! — процедил Харук-хан.

— ...Через твои земли едет посол великого кагана Шад-Хазара Наран-Итиля!

При упоминании титула великого кагана каждый должен был встать на колени и склониться в сторону столицы Хазарского каганата, где стоял дворец Светоносного. Харук-эльтебер не сделал этого. Посланец опешил.

— Дальше!—раздался невозмутимый старческий голос.

— Ты не боишься, о недостойный, что Великий пришлет тебе черный шнурок? — невольно вырвалось у гонца. — Или ты позабыл, что это такое?

Харук-хан не забыл: черный шнурок от великого кагана означал приказ собственноручно повеситься.

Глаза ал-арсия привыкли к полумраку юрты, и он отчетливо видел лицо эльтебера: хан был грозно спокоен.

— Ты много болтаешь лишнего. Говори главное! —. В голосе степного властителя прозвучали зловещие нотки.

— Посла зовут Джурус-хан[116]. Он едет в Куяву, слово кагана-беки Могучего коназу Святослябу везет.

— Какое слово?

— Об этом, если на то будет воля Джурус-эльтебера, он сам тебе скажет.

— Иди! Ты свободен, — проскрипел Харук-хан.

Сотник глянул на него пристально, побледнел и, прощаясь, поклонился уже по собственной воле. Когда доспехи гонца прозвенели за полами шатра, хан приказал Умашу вполголоса:

— Возьми воинов, догони этого дурака и где-нибудь подальше в степи избей его бичом. Избей так, чтобы он помнил об этом всю жизнь.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер!.. Я знаю этого ал-арсия. Зимой на базаре в Итиль-келе он похвалялся срубить голову самому кагану Святослябу. — Глаза Умаша смеялись.

— Храбрый, значит, — мрачно усмехнулся хан. — Ладно, позови Зарир-богатура, а сам спеши исполнить мою волю. И спаси тебя аллах, если этот невежда и хвастун уйдет от возмездия!

Умаш еще раз склонился чуть ли не до земли и, пятясь, исчез за полами шатра...

Вскоре перед ханом стоял на коленях Зарир, ездивший к Святославу. Харук долго сверлил его глазами, потом сказал ровно и спокойно:

— Ты плохо исполнил мою волю и задержал мои слова к кагану Урусии. И, видимо, вместо коня ты оседлал черепаху, когда вез ответ Святосляба ко мне?

Зарир почувствовал, как ледяной пот проступил на его согбенной спине. Но, сохранив достоинство, он твердым голосом поведал все, что произошло с ним за последнее время.

По мере того как гонец излагал хану предложение грозного соседа, жесткие складки на лице степного властителя разглаживались, а губы невольно расплывались в улыбке.

— Ты все сделал, как    надо, — милостиво изрек он. — Отныне тебя будут звать «Зарир-Молния». Ты заслужил это славное имя!

Богатур рванулся вперед, осторожно приподнял ногу своего властелина и долго целовал носок шагреневого сапога.

— Разрешаем встать, — приказал хан. — Зарир-Молния может всегда стоять перед моим лицом!

Зарир-беки вскочил.

— Я знаю, ты устал, — произнес властитель задумчиво, но глаза его при этом остро смотрели в лицо своего слуги.

— О нет, великий эльтебер! — поспешно ответил сообразительный Зарир.

— Это хорошо! Ибо дело, которое надлежит выполнить тебе, я никому другому поручить не могу.

Бин-беки приложил ладонь к сердцу в знак того, что он готов исполнить любой приказ своего властелина.

— Ты сейчас поскачешь назад к Ашин Летке и скажешь ему: я приеду в его юрту, как только приму и провожу посла от кагана великого к Святослябу. Скажешь урусу, что посла зовут Джурус-хан. Ашин Летко встречал его в Итиль-келе. Но он не знает, что на Уру-сию скачет посланец войны. Этот хан никогда не носит на языке своем слова мира. Пусть Летко передаст это Святослябу.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер!

— Скажешь ему также, что посланник Великого будет у меня завтра. В Куяву он едет не один: с ним еще два посла. Один — от Буртасии, другой — от кара-булгар. И эти послы тоже обнажат мечи перед Святослябом. Поскольку Джурус-хан человек войны, он не любит отдыхать и, как огненная стрела ал-арсия, всегда летит вперед. Значит, через два дня он будет на границе с Урусией. Будет лучше, если посол Великого не увидит Ашин Летко в крепости у брода и не узнает, что урус-богатур там был. Пусть хан-война думает, что хитрый урус-посол, который отвратил лицо эмира Бухары от Шад-Хазара, сидит в Куяве и никуда оттуда не уезжал. Так надо! — Харук-хан пытливо заглянул прямо в глаза Зарира-беки.

— Все будет так, как ты велишь, о эльтебер!

— И еще. Там возле крепости урусов крутится Бичи-хан. Скажи этому разбойнику, чтобы он поскорее уносил оттуда свою могучую жизнь толщиной в паутинку. Возьми с собой тысячу богатуров, отныне они в твоей власти. А если Бичи-хан будет хитрить и не испарится в степи, отруби ему голову.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер. Все будет исполнено, как ты приказал!

— Спеши! И да поможет тебе аллах всемилостивейший и всемогущий!..

Летко Волчий Хвост внял совету Харук-хана: он увел свой отряд из крепости, строго наказав заставе не говорить хазарам, что он рядом. Бичи-хан со своими разбитными воинами бесследно исчез в далеком весеннем мареве. Гонец от воеводы, меняя коней на заставах, сломя голову мчался в Киев с посланием Харук-хана к великому князю Святославу.

Сразу же, как только посольство с Джурус-ханом во главе миновало безымянную русскую крепость у брода, Летко Волчий Хвост вернулся туда со своим отрядом. На следующий день в версте от заставы Летко и Харук-тархан встретились. Они быстро договорились о совместном походе на земли булгарского властителя Талиб-алихана, уточнили время, детали набега и разъехались, довольные друг другом.

На переговорах от имени конунга Ольгерда присутствовала княжна Альбида. Говорить ей почти не пришлось: она только и сделала, что передала дары отца степному владыке.

— Ты стремителен в деле ратном и мудр речами, как бог моей суровой родины Вотан[117], — без тени обычной улыбки сказала Альбида.

И Летко Волчий Хвост, бесстрашный воин и мудрый воевода, опять не нашел слов для ответа...

— Князь-война, говоришь? — переспросил гонца Святослав. — Ну-ну, поглядим. Русь не запугаешь. Иди!

Отпустив гонца, великий князь Киевский долго сидел задумчивый, иногда вставал со скамьи, мерял гридницу тяжелыми шагами. И в это время мало кто осмелился бы потревожить его. Во дворе толпились соратники князя-витязя, советники в мире и войне — бояре, князья, воеводы, старцы градские.

— Что Святослав-князь? — спрашивали они Добрыню. — Грозен, сказывают? Когда же он позовет нас пред светлые очи свои?

— Ждите! — следовал краткий ответ.

Приехал Асмуд. Бояре бросились к нему поддержать стремя. Тот отстранил всех мановением руки, тяжело спрыгнул с седла, бросил поводья отрокам и, ни на кого не глядя, пошел к дверям гридницы.

— Чего тебе? — сверкнул глазами Святослав. — Яз тебя покамест не звал.

— Один думу думаешь? — сурово-укоризненно спросил прославленный воевода. — Не дело так-то! Зови всех, промыслим сообща.

— Учишь, старик? — зловеще спросил великий князь. — Так яз давно не отрок малый.

— Нет! Не учу. Просто совет — к слову! Русь велика, одной головой за всех не промыслишь.

— Добро! Пусть войдут все!..

Как два года назад, грозой повеяло над Русью. Дума была тяжкой. Но... не решились на этот раз хазары напасть в открытую на земли грозного соседа: не забыли урока доброго. По-другому решили эльтеберы сокрушить Русь Светлую: в чистом поле разбить полки ее. Надеялись, как всегда, числом воинов задавить. Мужи нарочитые русские понимали это и совет дали, как надлежит принять посла хазарского...

Джурус-хан не заставил долго ждать себя: на третий день в сопровождении двух беков, посланцев Булгарии и Буртасии, а также четырнадцати богатуров со значками тарханов Хазарии, каждый из которых должен был представлять десять тысяч всадников, хан-Война в полном боевом снаряжении, внушительный и грозный явился в гридницу великокняжеского дворца.

Каковы же были его растерянность и ярость, когда великий князь Киевский встретил послов, сидя верхом на коне. На конях же сидели позади него десять ближних бояр и воевод. И это еще не все: вдоль обеих стен огромной залы, на возвышении, стояли рослые богатыри. И ничто уже не могло спасти гордую честь высокородного хазарина и сопровождавших его беков — булгарского и буртасского. Куда бы ни бросили взгляд вестники войны, им приходилось невольно поднимать лица вверх, как карликам перед великанами. Джурус-хан понял вдруг, что Святослав знает, с какими словами послали его сюда каганы великой Хазарии. Но хан-Война заметил и другое: все русские богатыри держали мечи в ножнах. Значит, Русь не хочет войны, а боевым снаряжением своим просто предупреждает Хазарию.

Однако надо было исполнить данное поручение, и Джурус-хан, гордо подбоченясь, заговорил громко:

— Кагану Урусии Святослябу привет шлет каган-беки Асмид Могучий и Всепобеждающий! Он спрашивает: здоров ли ты?!

Святослав не шевельнулся и не ответил. Взгляд его был устремлен поверх голов хазарского посольства. За него ответили богатыри русские. Ответили дружно, громогласно:

— Великий князь Руси здоров и грозен по-прежнему! Говори, зачем пришел?!!

У хазар зазвенело в ушах. Доселе неподвижные бунчуки из конских хвостов в могучих руках их вздрогнули.

— Я пришел сказать слова великого царя Шад-Хазар Наран-Итиля Светоносного и Ослепляющего! А также изложить волю властителей Булгарии — Талиб-алихана и Буртасии — Бурзи-бохадур-хана!.. Мы объявляем: если ты, коназ Святосляб, отдашь нам земли наших предков с городом Чурнагив, тогда Хазария обещает вечный мир и дружбу Урусии!.. Если коназ Святосляб не согласится на это, тогда пламя войны затопит его землю! — объявил Джурус-хан.

— Да будет так! — воскликнул посол Талиб-алихана.

— Да будет так! — вторил ему посланник Бурзи-бохадур-хана.

На мгновение по гриднице разлилась зловещая тишина... Но вот Святослав поднял правую руку в железной перстатой рукавице и заговорил, не глядя на послов:

— С коих это пор Чернигов-град козарским стал? Земля сия искони русская... А што есть земля?! — голос великого князя Киевского зазвенел: — Земля есть основание Отечества!

Властитель Руси устремил горящий взор на послов врага и спросил внушительно и грозно:

— Кто ж, поведайте мне, добровольно отдает свою землю?!

Он вырвал из ножен меч и бросил его к ногам кочевых владык: кованый клинок зазвенел по каменным плитам гридницы:

— Вот мой ответ Итиль-хану и прочим! Вы мира делить не хотите с Русью?! Вам кровь и пожары надобны?! Будут пожары! Теперь узнайте последнюю волю мою: раз мира не хотите — на вы иду!

Глава  вторая

Патрикий Михаил требует...

Греческий посол гневно требовал встречи с самим «царем Скифии». Ему невозмутимо и коротко отвечали бояре:

— Не можно.

— Но почему?! Я требую! У меня хорисовул[118] от самого императора Романии!

— Не можно.

— Тогда я желаю говорить с ближайшими советниками архонта Сфендослава!

— Это можно.

Посла тотчас провели в княж-терем. Здесь, в малой горнице, патрикия принял воевода Асмуд.

— Яз слушаю тебя, посланник ромейский, — остро глядя прямо в черные глаза Михаила, сказал русс.

— Я вынужден начать с требований! — Патрикий придал своему лицу строгое и внушительное выражение.

— Романия вечно што-нибудь требует, — усмехнулся в седые усы Асмуд. — Требуй, грек, коль уж по-иному не можешь.

— Я требую разыскать мою кондуру и выдать взбунтовавшихся рабов! Я накажу их сам по законам империи Рима[119]!

— На Святой Руси законы твоего Рима ничего не стоят. Мы живем по заветам мудрого и неподкупного бога Праве. Здесь не Романия, и требовать ты ничего не можешь. — Воевода равнодушно зевнул, прикрыв рот ладонью.

Патрикий покраснел от гнева, однако понял, что разговаривать в этом дворце надо по-иному.

— Хорошо, я оговорился. Я прошу, — Михаил нарочно подчеркнул это слово. — Я прошу от имени императора Никифора Фоки...

— Пять боевых лодий с сотней ратников ищут твою кондуру. Как только она отыщется, рабы сразу будут выданы тебе на суд.

— Я потерял на вашей земле около трех тысяч литр[120] золота. Оно мне нужно сейчас... — Патрикий запнулся. — Об этом я скажу самому архонту Сфендославу! Кроме того, пропал дар императора вашему властелину: боевые доспехи и меч. Император знает, как любит оружие царь Скифии.

— Император ошибается, — построжел воевода Асмуд. — Великий князь Киевский и Руси всей любит охоту на красного зверя и еще коней резвых!

— Пусть так, — ухмыльнулся Михаил.

Патрикий ждал ответной улыбки, но лицо воеводы оставалось суровым и замкнутым. Тогда посол Никифора Фоки встал и, гордо задрав подбородок, заявил решительным голосом:

— Я требую возместить мне ущерб, нанесенный империи на вашей земле!

— Што-о?! — невольно вырвалось из груди русса.

— Я тре... прошу возместить убыток, причиненный казне императора Романии на вашей земле! — повторил патрикий твердым голосом.

— Как может отвечать Русь за беспечность и трусость твоих стражей? Или яз не урузумел и ты хочешь сказать, што тебя ограбили русские воины или хотя бы русские разбойники?

— Да! Я хочу это сказать!

— ?!

— Предводитель восставших рабов — росс!

— Как он попал в твою кондуру? Или вы захватили его на Русской земле? Тогда вы тати, и яз тотчас прикажу заковать всех в железо! Эй, отроки!..

— Постой! — побелел грек. — Выслушай меня. Я неприкосновенен! Вот хорисовул. Здесь печать императора!

— Печать не защита, ежели ты разбойным делом занялся. Суд великого князя скор, справедлив и беспощаден ко всяким татям: как своим, так и заморским! Про то и в уговоре промеж вашим императором и нами сказано. Аль ты про сие не ведаешь?

— Знаю! Но ты меня не дослушал. Мы никого не трогали на вашей земле. А предводитель восставших — росс, и это правда! Но он попал в рабы на нашей земле!

— Значит, вы захватили русского купца, охраняемого вашими законами! — повысил голос воевода.

«Вот чертов старик! — ругнулся про себя Михаил. — Никак не подцепишь...»

— Дай же мне сказать все как есть!

— Яз только того и жду. А ты все путаешь што-то, посол ромейский. — Глаза русса излучали откровенную издевку.

Патрикий покраснел под пронизывающим взором, поняв, что проигрывает в словесном поединке. Но он был рожден в Константинополе и не собирался отступать.

— Раба зовут Россланд! — выпалил грек, прекрасно зная, как известно здесь, в Киеве, это имя.

Асмуд деланно изумился:

— Он же нанимался вашему царю служить?

— Служил! Потом за оскорбление базилевса Россланд был закован в цепи и посажен гребцом на кондуру. Я не знал, что он на моем корабле, а то бы тогда же в Фессалониках ссадил Россланда на берег. Но все случилось так спеш... — Грек поперхнулся, сообразив, что дает многоопытному руссу сведения, которые тот мгновенно использует против него.

Но Асмуд вроде бы и не заметил оговорки посла. Лицо его оставалось спокойным, но про себя воевода тотчас отметил: «Торопились, значит! Ну-ну!»

— Так что раб, рожденный на вашей земле и ступивший на нее опять, становится подданным своего архонта. — Грек победоносно посмотрел в лицо Асмуду. — А если это так, то Россланд под знаком России совершил нападение на людей и имущество базилевса Никифора Фоки!

— Еруслан же закован был, — мимоходом заметил воевода.

— Но он освободился и освободил других...

— Так то ж вина твоих стражей! — жестко отрубил Асмуд. — Русь не может отвечать за то, что происходит на греческой земле. А кондура твоя — суть малые пределы земли вашей! Што нам до того, ежели вои твои уши развесили и дали себя побить. Не ведаю хорошо ваших законов, но наши говорят: за оное благодушие все стражи подлежат смерти! И посол, утерявший казну и дары царские, того же достоин! Ты што ж, грек, свою голову войной Руси с Романией уберечь хочешь? Ежели так, то нонче ж лодия с послом великокняжеским в Царь-град пойдет... И тебя туда ж в цепях повезут для суда царского.

Патрикий побледнел, сказал, запинаясь:

— Ты не понял меня...

— Яз понял все, как надобно! И еще: в отроке, што с тобой приплыл, признал яз сына царского. Честь ему, конешно, на Святой Руси. Но... по делу сему и его в заложники взять придется, ибо мы не желаем войны с Романией. Знай, грек, и другим передай: Русь себя в обиду не даст никому!

Патрикий понял, что слишком понадеялся на свою изворотливость в споре, наговорил много лишнего, и теперь усиленно соображал, как выйти из трудного положения. Выражение его лица сменилось из гордого на дружелюбное. И голос Михаила зазвучал, как у дяди, одарившего щедрым наследством бедного родственника, в наивной надежде на то, что умиленный племянник поставит ему за это хороший памятник на могиле.

— Разве я обвиняю Россию в вероломстве? — удивленно-весело воскликнул патрикий. — Я только хотел, чтобы вы скорее разыскали подарки базилевса архонту Сфендославу и его доблестным друнгариям. Не могу же я с пустыми руками явиться перед лицом вашего грозного повелителя!

Асмуд тоже задышал благодушием:

— Яз так и понял. Лодию твою ищут, о том уже говорено...

Для благодушия у воеводы было тем больше оснований, что корабль посла-головотяпа никто не искал. Только Асмуду, своему ближайшему советнику и воспитателю, доверил Святослав тайное. И вчера ночью к причалу Зборичева взвоза подошла неведомая ладья. Асмуд встретил ее со своими особо доверенными людьми. Гребцы молча передали на берег десять тяжелых деревянных ящиков. Ладья тотчас отошла и растворилась в ночи, как призрак. Могучие гриди личной охраны Асмуда намаялись, пока донесли поклажу до подвалов княж-терема на Горе. Что было в тех ящиках, знали лишь несколько человек: Еруслан, Слуд, Асмуд и сам Святослав (Еруслан единолично распорядился греческим золотом, захваченным вместе с кондурой в кровопролитном ночном сражении. Он передал ценности через воеводу Слуда великому князю Киевскому на оборону Русской земли. Бывшие невольники молча одобрили это решение своего предводителя) ...

— Как ни досадна пропажа кондуры, но я не могу ждать! — воскликнул патрикий и сразу же сбавил тон: — я смиренно прошу архонта Сфендослава принять меня для тайной беседы. Я хочу передать ему слово императора Романии. Извини, друнгарий Асмуд, но тебе доверить его не могу. Прошу, устрой мне эту встречу.

— Это можно... Великий князь примет тебя завтра утром, — просто объявил невозмутимый русский воевода.

— Я благодарю тебя за столь важное известие, — поклонился патрикий Михаил. — Скажи, могу я прийти к архонту Сфендославу вместе с царевичем?

— Я спрошу о том великого князя...

Святослав в это время провожал от Вышгорода ладейную дружину Летки. Острогрудые легкие суда, обвешанные по бортам алыми щитами, выходили на стрежень полноводной реки. Ветер дул встречь течения, и Днепр расцветился многочисленными парусами. Летко Волчий Хвост стоял пока на берегу рядом со Святославом и слушал последние наставления.

— Доглядчики донесли мне, — говорил князь, — што булгарский царь Талиб-алихан решился вести лодей-ные дружины свои на Ростов и далее — на Новгород. Гонца туда яз спослал, и гостей незваных там встретят, как надо. А ты делай дело свое... Талиб-царь — дурной воевода, — отрывисто рассмеялся Святослав. — Он без защиты землю свою оставил. Ишь как понадеялся на хакан-бека Козарского. Ну за то ему биту быть!

— Сделаю, как велишь, князь. Будь покоен: зажжем булгарину огнь на хвосте его, штоб не шарпал Русскую землю!

— Верю, што сделаешь! — прищурился Святослав весело. — Но лучше будет, ежели ты от устья Оки повернешь в угон за Талибом-царем. А комонники Харуковы пускай на стольный град Булгар идут: им за тобой не поспеть по топям да хлябям...

— Дак вой мои взбунтуются, ежели им с похода добычи не будет. Тати Харуковы все соберут с земли бул-гарской, покамест мы за Талибом-царем гоняемся.

— Не так мыслишь, воевода! — Святослав хлопнул его по плечу. — Харуку стольна града Булгара нипочем не взять: там тройной вал и стены высокие. Для сего дела руссы да варяги надобны, а они в твоих лодиях. К тому времени, как ты догонишь струги булгарские, Талиба-царя крепко побьют у Нерев-озера вои ростовские да ноугородские. Тому и отступать будет некуда. Вот когда возьмешь ты за горло царя булгарского. За жизнь свою он ничего не пожалеет...

— Понял, князь! — повеселел Летко Волчий Хвост.

— То-то! А то «без добычи»! Только в бой с Талибом-царем не вступай ране того, как он будет потрепан ростовцами да ноугородцами, иначе он сомнет тебя: лодей и воев у него много. Ну да на месте промыслишь што и как, голова у тебя светлая... И вот еще што: по-боле пропускай в козарские степи сбегов[121] булгарских, кои спасаться туда побегут.

— Эт-то зачем? — изумился воевода.

— Надобно, штоб сбеги сии сполох взбурлили в Буртасии и Козарии. Да почаще имя мое там поминайте. Тогда хакан-бек Козарский подумает, што яз сам с дружинами своими жгу земли данника его. А Киев-град будто бы без защиты остался...

— Мудро! — восхитился Летко. — Все сотворю по слову твоему, князь. Пускай бегут комонники козарскую рать ублажать!

— Ну, в путь, ума палата! — Князь обнял своего любимца. — Жду гонцов. Чаще посылай их!

— Прощай, князь! — Летко ступил в ладью. — Скоро проведаешь о славных делах дружины моей!..

На следующий день Святослав принял в малой гриднице княж-терема посла Никифора Фоки. Царевич Василий был тут же и с любопытством рассматривал «царя Скифии», именем которого няньки-воспитательницы пугали его в покоях Большого императорского дворца. Святослав тоже не зря согласился на присутствие здесь царского отпрыска. Князь приласкал мальчика, одарил богатым русским доспехом и оружием. Василий был доволен до слез. И совсем не страшным показался ему архонт варваров: наоборот, весел и доступен, не то что отчим Никифор. Великий князь Киевский хотел, чтобы царевич был тем беспристрастным свидетелем его разговора с Михаилом, который с детской непосредственностью точно расскажет обо всем императору. Первым сына, конечно же, расспросит всемогущая мать — августа[122] Фесфано. Поэтому Святослав, прежде чем говорить о делах с патрикием, подал Василию перстень, целиком выточенный из крупного рубина, с вкрапленным в него сапфиром.

— Матушке своей отвезешь дар мой малый, — сказал великий князь царевичу.

При виде такого «малого дара» глаза патрикия возгорелись алчно, рот распахнулся, а грудь не смогла сразу выдохнуть: много драгоценностей видал на своем веку Михаил, но такого!..

Василий надел диво-перстень на палец левой руки.

— Чуть великоват, — отметил отрок. — Но матери моей как раз будет. Спасибо, царь Севера. Ты мне понравился. Теперь я твоим мечом заткну горло всякому, кто осмелится хулить тебя в моем присутствии!

Вскоре в гридницу пришли воеводы Асмуд и Свенельд. Больше здесь никого не было. Василий умолк и насторожился: начинались речи государственные, и ему говорить при этом было строго запрещено.

Великий князь Киевский посочувствовал грекам в пропаже корабля, снисходительно согласился принять дары потом, когда он с дружинами придет к Таматарху.

На требование Никифора Фоки в случае победы руссов над хазарами отдать Царьграду две крепости у Су-рожского моря ответил резко:

— Любая война крови стоит! Не мы Итиль-хана на битву позвали. Он отверг мир с Русью. Сеча будет без пощады! — Серые глаза князя метнули молнии, и царевич Василий сразу понял, почему царя варваров так боятся ромеи.

Мальчик испуганно глядел на Святослава. Тот поймал взгляд царевича, смягчился лицом и закончил спокойно, но не менее твердо:

— Так как же мне отдать добытое мечом и кровию? Просто за так? За лестное слово царя твоего, а, Михаил? Чего молчишь?

Патрикий не ответил, отвернулся. Василий признал доводы росса справедливыми, но говорить ему здесь было не положено, и он молчал.

— Передай Никифору, пускай не грозится. — Святослав постучал по столу сжатыми пальцами. — Ежели пойдет на нас войной — встретим достойно! И проводить сумеем! Тогда уж пускай не прогневается: земли ромейские в Таврии за себя возьму и от Херсона камня на камне не оставлю!

— Ты не встречался в бою с нашими воинами, архонт Сфендослав! — гордо отозвался патрикий. — Еще не родился такой враг, которого бы они не сломили! Помни об этом, царь Севера!

— И козары тем же похваляются, — заметил Святослав. — Однако вот уже который год колотим их в хвост и в гриву! Угроз не страшусь. Сам напугать способен! Передай царю слово мое: за две тысячи верст скрозь горы и моря перст его грозящий разглядеть не могу!

— Базилевс Никифор Фока быстро ходит! — воскликнул патрикий.

— Неужто?! — удивился князь. — А по мне: завяз твой базилевс в болоте агарянском. Вылезти бы ему с Крит-острова того с честию. А туда ж, грозит! — недоуменно-весело оглянулся он на Свенельда.

Тот мрачно скривил жесткие губы.

— Решим так! — Святослав твердо глянул в лицо грека. — Пошто делить несобранный хлеб! Сыграем пляску смертную с козарами, а там промыслим, как быть. Что еще?

— Базилевс просит у тебя, архонт Сфендослав, три тысячи панцирных воинов в помощь. Пошли моноксилы[123] свои к острову Криту. Император заплатит золотом!

— Ха-ха-ха-ха! — откинулся на спинку резного кресла Святослав. — Ну и ну! Вот греки, а?! То грозят, то подмоги просят!

— Что скажешь, архонт Сфендослав? — не смутился Михаил. — Ты обещал оказать помощь, как только базилевс попросит ее. Может быть, ты забыл?

— Яз все помню! — перестал смеяться князь. — Но яз вам воев даю, а вы их — в кандалы! Как Еруслана, так?

— Он же сбежал!

— Не по твоей же воле. И не по царской! Воев сейчас не дам! Мне они самому надобны. Обходитесь покамест своими — несокрушимыми. А то у меня все от сохи да от лаптей, куда им с вами равняться! — Князь зло прищурился. — И с платой частенько обманываете: прошлым летом за павших воев русских злата родичам их не прислали. Да и живым задолжали. Аль вы, хитрые греки, решили про себя, што на Руси одни недоумки живут?

Посол хотел возразить, но гневный взор великого князя Киевского остановил его.

— Все! Разговаривать более не о чем. Погостите в граде седьмицы две-три, а потом — в путь, к Царьграду!

— Дай мне моноксил, архонт Сфендослав. Я хочу завтра же плыть к базилевсу. Он приказал мне не задерживаться!

— Здесь яз приказываю! — жестко отрубил Святослав. — А потом, как же ты бросишь здесь без присмотра покалеченных воев своих? Они-то нынче плыть не способны?

Глава третья

Когда кони окрепнут

Западные ворота Итиль-кела были распахнуты настежь. Широкая улица из конных тургудов уходила в степь. В версте от царских стражников по обеим сторонам пестрели толпы страждущих увидеть знак Солнца — золотой круг над головой великого кагана. С такого расстояния разглядеть лицо Шад-Хазара Наран-Итиля было невозможно, да и запрещено оскорблять взором простого смертного лик живого бога всех хазар. Впрочем, многие из толпы не испугались бы и смерти, которая грозила всякому, кто хоть случайно коснется взглядом даже тени Иосифа. Были такие бесстрашные, но чернь сторожили плотные ряды вооруженных до зубов ал-арсиев.

Всем хазарам, даже самым низким по происхождению, разрешалось узреть только отражение великого — золотой круг над балдахином. Блестящий диск означал, что наконец-то над степью взошло настоящее солнце, которое, впрочем, светило только для подданных Шад-Хаза-Ра, а всех прочих должно было ослепить и повергнуть в ужас.

Толпа ожидала у ворот уже несколько дней. Люди бесновались в религиозном экстазе, почти ничего не ели. Многие, особенно язычники, посыпали головы пеплом, расцарапывали лица в кровь, выли по-звериному:

— О-о-о! Покажись, царь Солнце! Не оставь нас светом своим и теплом! О-о-о! Тенгри-хан, дай Наран-Ити-лю свою огненную колесницу! О-о-о!..

По нескольку раз в день на минарет[124] соборной мечети поднимался старый Хаджи-Мамед. После воцарения Асмид-хана он стал имамом[125], и мысли об укреплении и распространении веры Мухаммеда в Хазарии не покидали его. Он сокрушался неистребимости огнепоклонства среди кочевников, их приверженности шаманам. Вот оно, помешательство: в ожидании выезда великого кагана даже мусульмане посходили с ума! Да и какие они мусульмане? Название одно. Велик дух прошлого в хазарском народе!

— Веру пророка Мухаммеда надо укреплять железом и кровью! — настаивал имам Хаджи-Мамед перед каганом-беки Асмидом, защитой правоверных, ибо двенадцать тысяч ал-арсиев, стоявших под его бунчуком, сплошь были мусульманами.

Асмид щурил узкие глаза, цокал языком сокрушенно:

— Нельзя! Что скажет Великий? Что скажут его тургуды с чаушиар-каганом Равней во главе? И где я возьму золота для этого, если купцы не дадут его мне? А купцы почти все иудеи.

— Это так! — шипел имам. — Но у тебя сила! Ее чаще надо направлять в разные стороны, чтобы искать новых данников и обращать их в истинную веру!

— Обращай! — соглашался Асмид-каган. — Посылай дервишей к буртасам, саксинам, баяндерам, аланам, касогам, печенегам, славянам. Пускай миром приводят язычников под кров истинного учения. Не могу же я каждому мулле или дервишу давать для этого по тысяче воинов. Тогда я останусь каганом-беки без войска.

— Ты легкомыслен! — возмущался ймам. — Вспомни Урака. Он был великий полководец, а погиб потому, что войско его верило в сто богов! Если бы все тумены кагана-беки Урака Непобедимого... — Хаджи-Мамед нарочно выделил эту почетную приставку покойного властелина, чтобы уязвить Асмида. — Если бы все его воины встали под зеленое знамя пророка, Урусия была бы сметена с подноса Вселенной, как пепел с вершины кургана. А народы Вечерних стран целовали бы подошвы хазарских сапог и почтительно платили бы нам дань.

— Да, это так, — равнодушно согласился Асмид-каган.

Имам разозлился еще больше:

— Если арабы и полонили весь мир, так только потому, что они объединились под сенью заветов пророка Мухаммеда!

— Не весь мир, — возразил Асмид. — Кустадиния ведет с Арабистаном успешную войну. Сто лет назад каган-беки Абукир Железный не пустил арабов в Хазарию. Еще раньше каган франков Карло Великий разгромил арабов у пределов своей земли. А сейчас халифы Араби-стана грызутся между собой так же жестоко, как и наши ханы... Я согласен: укреплять ислам в Хазарии надо. Но для этого нужна большая победа в войне. Тогда мы сможем под знаменем ее и дальше вести хазар по пути истинного света. — Полное лицо Асмид-кагана стало жестким и бледным. — Как победить Святосляба? Вот что посоветуй мне, святой имам! Вот о чем моли аллаха и днем и ночью!

— Два года тому назад буртасы не пошли с Ураком на Урусию. Бурзи-бохадур-хан мог выставить тогда три тумена. Но он не сделал этого, боясь усиления власти кагана-беки Урака, а значит, всей Хазарии. Если бы буртасы помогли нам тогда, Урусия на коленях платила бы дань Хазарии, а земли наши простерлись бы до границ Кустадинии.

— Зачем говорить о том, что не сбылось? — поморщился Асмид-каган.

— Знающий трудный путь не разобьет себе голову о камни! — повысил голос имам Хаджи-Мамед. — Раньше ты слушал мои советы с вниманием и почтением, — упрекнул старик могущественного родственника.

— Я и сейчас слушаю. Говори дальше, я весь внимание!

Имам Хаджи-Мамед посопел немного, чтобы показать обиду, потом продолжил раздраженно:

— Сейчас моими стараниями в повозке Бурзи сидит мой родственник и твой троюродный брат Хайдар-эльте-бер. Он истинный мусульманин и сумел убедить бохадур-хана Буртасии расторгнуть мир с урусами. Только поэтому вместе с Джурус-тарханом перед лицом Святосляба стоял посланец войны от буртасов.

— Я знаю это и ценю...

— А сегодня, — не счел нужным раболепствовать перед каганом старик, — и властитель Булгарии Талиб-алихан готов двинуть два тумена на урусские города Суздаль, Ростов и Новгород.

— Слава тебе, имам! — сверкнул щелками глаз Асмид. — Я знаю об этом. Гонец от Талиб-алихана был у меня сегодня. Это хорошо. Это отвлечет силы Урусии от наших крепостей и поможет нам победить Святосляба. Сейчас у нас больше воинов, чем было у кагана Урака. Но мы не будем лезть напролом, чтобы не потерять голову, как он.

— Что отвечает тебе Фаруз-Капад-эльтебер? — прищурившись спросил имам.

— Говорит, что будет ждать нас в Семендере[126], чтобы на откормившихся конях вместе двинуться на Урусию.

— Ты остерегайся его. Фаруз-Капад-хан умен, его любят в Хазарии. Он очень опасный для тебя человек.

— Не станет же он на виду всей Хазарии сражаться с моими туменами. Так что, друг ему Святосляб или враг, воинов своих эльтебер поведет на Урусию. Пока мы сильны, Фаруз-Капад будет вести себя смирно и помогать нам. А потом... — Асмид выразительно провел ладонью себе по шее, усмехнулся зловеще и недоговорил.

— На все воля аллаха всемогущего и милостивого, — закатил глаза имам. — Недавно Харук-хан прислал подарки для мечети: меха, золото, косяк кобылиц. Посланник его на Коране поклялся, что старый пес готов обрушить на Куяву свой тумен.

— То же сообщил нам Бичи-хан, — ответил Асмид...

Имам Хаджи-Мамед, в глубокой задумчивости своей едва не пропустил момент выезда великого кагана из дворца. Очнулся, и холодный пот проступил на его теле: в воротах дворца уже сиял золотой диск. Имам спускался с минарета со всей поспешностью, на какую только были способны его старые ноги.

— Чуть голову не потерял, — мычал он себе под нос, едва попадая на ступеньки винтовой лестницы. Имам оказался в мечети за мгновение до того, как все выходы из нее перекрыли черные тургуды чаушиар-кага-на Равии.

Хаджи-Мамед отчетливо вспомнил, как два года тому назад муэдзин[127] призывал правоверных на полуденный намаз и, закатываясь петухом, не заметил выезда Великого: случилось неслыханное — простой смертный встал на этой земле выше, чем царь Солнце! Такое кощунство наказывается немедленно. Прямо с минарета муэдзин полетел на камни, а душа его, отскочив рикошетом, взлетела и стала плавно возноситься на небо. Поднимаясь, она видела, как под могучими ударами воинов-иудеев с грохотом рушится и сам минарет.

Правду сказать, тогда никто не мог защитить столп соборной мечети: ал-арсии почти все полегли в земле Урусов; те немногие мусульмане из других туменов разделили участь белых воинов кагана-беки Урака, став кормом для воронов. Тогда уныние поселилось в душах мусульман Хазарии. Единственная реальная сила, сохранившаяся в тот год в Итиль-келе, состояла из трех с половиной тысяч тургудов чаушиар-кагана Равии. А они все были иудеями.

На следующий год минарет отстроили заново. И сейчас, пожалуй, великий каган не осмелился бы повторить свой гнусный приказ. Но с минарета сбросили бы любого, будь то сам имам, человек в Хазарии разве чуть менее влиятельный, чем каган-беки Асмид.

Если кому хазары и обязаны возрождением тумена ал-арсиев, то, конечно же, Хаджи-Мамеду, вернее, его золоту и великому уму. Только жестокая настойчивость и неуемная деятельность старого имама позволили расшевелить перепуганных мусульманских и иудейских купцов, и те вынуждены были пожертвовать возы динаров и дирхемов на создание еще двух туменов. Это была уже сила, которая могла заставить призадуматься любого врага. А врагов вокруг Хазарии собралось немало, и более всего их было на Востоке. Оттуда дикие племена тюрок-огузов, кипчаков[128], баяндеров напирали на Великие Ворота Народов[129], и нужна была грозная сила, чтобы держать эти ворота на замке.

Трижды в прошлом году Итиль-кел подвергался набегам восточных соседей, и трижды с великим трудом город отбивал вражеский натиск. Только могучий духом и силой простой люд, объединившись, смог противостоять врагу: что еще оставалось делать беднякам, ведь именно они заселяли самую опасную восточную часть огромного города-базара.

Западная сторона Итиль-кела принадлежала каганам и эльтеберам. Надежной защитой для высокородных были полноводная река и живая стена кара-хазар на восточном ее берегу. В общенародной борьбе простые ремесленники, водоносы, земледельцы и табунщики мечом и мужеством оберегали сытые животы ханов от всех неожиданностей. Тогда эльтеберы много чего обещали своим защитникам. Но обещания богачей — кизячный дым на ветру! Возмутился народ, задавленный тяжкими поборами. Да только ханы опять сильны стали: три тумена воинов сумели собрать, не шутка! Сколько обездоленных ушло из родной земли, кто сосчитает? Однако тупость многих эльтеберов и их непомерная жадность возмущали умных и дальновидных тарханов и священнослужителей. Острый умом и решительный в делах имам Хаджи-Мамед с гневом говорил ханам после военного выступления бедноты:

— Вы ослы, объевшиеся белены! Как могли вы допустить возмущение народа?! Как вы могли допустить, чтобы тысячи мастеров, табунщиков и пахарей ушли к нашим врагам?! В Итиль-келе некому стало работать... Может быть, вы сами возьмете в руки кетмени[130], укрюки[131], молоты и станете возделывать виноградники, пасти коней или ковать оружие?!

Ханы, потупясь, молчали.

— Теперь, — продолжал имам, брызгая слюной, — наши давние враги нашли много хороших оружейников, кожевников, седельников и кузнецов! Теперь удары турку-огузов по Хазарии усилятся... У вас на плечах не головы, а переспелые тыквы! Аллах отнял у вас разум!

— Они требовали мира с урусами! — крикнул обиженным голосом Гафур-хан, кривой и горбатый старик.

— Ну и пусть их! — Хаджи-Мамед дрожал от гнева. — Трудно было пообещать этот мир?! Когда загорается юрта, ее не погасить бурдюком воды! — выкрикнул имам хазарскую пословицу. — Народ легче обмануть, чем переспорить! Начнется война, разве трудно обвинить в этом того же кагана Святосляба?!

— Ты мудр, святой имам. Но где был ты, когда твое слово могло предотвратить беду? — спросил язвительно Гафур-хан. — Легче всего плевать на золу, когда юрта уже сгорела.

— Я в это время склонял Талиб-алихана на союз с нами! Я раздувал в душах булгар огонь ненависти к урусам!.. Сейчас я здесь, перед вами, а Талиб-алихан ведет воинов своих на северные земли Урусии! Вот что делал я, пока вы обжирались бараниной и возмущали глупый народ!

Ханы разинули рты.

— Да, это так, — подтвердил каган-беки Асмид. — Наш мудрый и дальновидный учитель сделал большее: он обратил в настоящую веру Бурзи-бохадур-хана, и тумены буртасов готовы пойти в поход на Урусию.

— Велик аллах! — воздели ладони к небу ханы-мусульмане.

Другие эльтеберы, каждый по вере своей, возблагодарили своих богов.

— Как мы поступим дальше? — отдав дань аллаху, спросил ханов Хаджи-Мамед. — Что вы сделали, чтобы оградить Итиль-кел от врагов?

— Мы послали гонца к ушедшим кара-будунам с милостивым прощением. Мы разрешаем мятежникам вернуться к своим очагам и обещаем никого не трогать! — отозвался язычник Селюк-хан, один из самых богатых купцов Хазарии.

— Этого мало! — решительно заявил имам. — Каждому мастеру надо дать по десять баранов, а простым кара-будунам — по три. Тогда они все вернутся и по-прежнему будут для нас защитой с востока!

— Я предлагал эльтеберам поступить так же, — заметил каган-беки Асмид. — Но жадность застила их разум. — Властитель презрительно оглядел собравшихся. — Вы способны только беду звать на собственные головы!

— Ха! Баранов?! — возмутился Гафур-хан. — С разбойников кожу надо содрать, как с баранов! А мы еще их и кормить должны?!

Многие эльтеберы возгласами поддержали старого хана.

— Глупцы! — опять взорвался имам Хаджи-Мамед. — Если мы не сделаем этого, грязный скот вернется сюда с туменами наших врагов. С ними Араз-табунщик. Изменник показал себя хорошим беком. Он научит тур-ку-огузов, как правильно водить тумены и осаждать крепости. Где тогда будут ваши бараны? Где будут табуны коней? Куда утечет ваше золото, а?!

— Ты прав, о мудрейший! — испугались ханы. — Научи нас, что надо делать?

— Надо переманить Араза! Мы не можем позволить, чтобы враг бил нас нашим же оружием. Из казны кагана-беки надо посулить бывшему табунщику пять тысяч динаров и дать под его начало тысячу ал-арсиев.

Асмид утвердительно наклонил голову.

— Мало того, — продолжал имам. — Араза надо породнить с эльтеберами Хазарии. Он из рода Ашин, и зазорного в породнении с ним ничего нет для любого высокородного хана. Если Араз примет завет пророка Мухаммеда, мы защитим его от всех бед. А если он обманет нас, тогда аллах покарает его.

— А если он не согласится? — спросил Селюк-хан.

— Надо посулить больше! — твердо заявил Хаджи-Мамед. — Например, дать в жены четырех высокородных красавиц. Араз молод и не устоит перед таким даром.

— Наших дочерей пастуху?! — возмущенно выкрикнул Гафур-хан. — Да лучше...

— Твоих дочерей Араз не возьмет, — рассмеялся каган-беки Асмид. — Они, наверное, такие же, как ты, тощие и сварливые.

Все присутствующие захохотали. Гафур-эльтебер скре-жетнул крепкими зубами, но промолчал: ссориться с каганом — голову потерять!

— Я отдам за Араза-беки свою младшую дочь, луноокую Чулпан, — заговорил все время молчавший Санджар-Саркел-тархан. Ему трудно было говорить из-за жестокой раны в лице. Удар Кирши в ту памятную ночь рассек подбородок эльтебера и повредил ему язык.

— Вот ответ, достойный мудрейшего! — воскликнул имам Хаджи-Мамед. — Вот на каких правителях держится могучее Хазарское царство!

И снова, в который уже раз, Хаджи-Мамед подумал, что зря он поторопился посадить на золотую колесницу кагана-беки своего бездарного родственника. «Не поздно еще, — решил имам. — Асмид-хан не Урак. Если он и дальше не будет следовать моим советам, я смахну его как пылинку!»

Ханы тем временем согласились послать к восставшим соотечественникам другого гонца с новыми лестными предложениями и всепрощающим фирманом за подписью трех каганов Великой Хазарии. Теперь уже баранов никто не жалел. Эльтеберы, перебивая друг друга, предлагали отдать бывшему табунщику своих дочерей в жены. Так что тот при желании мог создать гарем почище, чем у великого кагана Шад-Хазара, а у того, как известно, было двадцать пять жен и шестьдесят наложниц.

Тут же совет высокородных эльтеберов при кагане-беки постановил наградить Араза званием бин-беки — начальника над тысячей воинов. Имам Хаджи-Мамед добился своего...

Старый мулла очнулся от своих дум, когда с улицы донесся топот копыт, близкие голоса карнаев, грохот бубнов: великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль в кольце своих тургудов проезжал мимо мечети.

Послышался отдаленный гул людской толпы — это хазары за воротами города увидели огромный золотой диск, сверкающий в лучах ясного весеннего солнца. Богатуры-исполины загораживали своими плотными телами от глаз народа священный лик живого бога всех хазар!

Тысячи пали ниц, голоса мгновенно смолкли. Только птицы щебетали в степи да вороны хрипели в небе...

И только когда золотой диск исчез из глаз, толпы хазар подняли головы, встали, загалдели:

— Вперед! К кочевьям! Наран-Итиль осветил наш путь, травы и воды Великой Степи! Удача ждет нас в этом году!

— Пока властвует в Хазарии Великий Каган, над нами всегда будет сверкать солнце, дарующее-блага жизни!

Глава четвертая

Альбида, дочь конунга

— Он любит меня, отец! Он храбр, умен и удачлив!

— Он любит, понимаю. Но любишь ли ты его?

— Разве это важно, отец? — Тоска сквозила в голосе молодой княжны. — Я не пастушка, чтобы замуж выходить по любви.

— Зато он сын пастуха!

— В прошлом, отец. В прошлом. Сейчас он ярл при короле россов. Святослав благоволит к нему.

— Это так. Но если сердце твое не лежит к нему, поверь, оно приведет тебя к несчастью...

Конунг Ольгерд и Альбида стояли на носу дракара. Весенний ветер доносил с берега терпкие запахи сосен и прелой прошлогодней листвы. Позади скрипели уключины, вода шелестела у бортов, весла с шумом вспарывали черную воду. Река не море! Но и река для викинга — путь к сражению и богатству. Может быть, об этом подумал Ольгерд, когда сказал дочери:

— Ингвард любит тебя, и ты неравнодушна к нему. Я не понимаю, что разрушило вашу дружбу?

— Он просто храбрый дурак!

— Что это значит? — взметнул седые брови Ольгерд. — Ингвард из рода конунгов Эйрика Кровавой Секиры. Он, правда, небогат, но и Эйрик был некогда простым ярлом без золота и подданных.

— Эйрик Кровавая Секира. Бр-р-р! — передернулась Альбида. — Хорошо, отец, что ты не на ночь помянул его. Эйрик! Зарубить всех своих братьев, чтобы овладеть их золотом. Нет! Спаси, Вотан, от похожего мужа. Первую свою жену, Эльвиру Золотоволосую, он утопил. Вторая, Магда Храбрая, сгинула бесследно. Третья... Впрочем, по делам и честь выпала свирепому конунгу: убил его ярл Свенельд. Свенельд — вот кто настоящий норманн! Он добился такой власти на Руси, что Эйрику и не снилось. Вот на кого должен походить мой муж!

— Почему ты думаешь, что Ингвард не добьется славы и богатства?

— Честь воина он уже потерял. Разве умный стал бы связываться с этим исполином Святичем — телохранителем самого короля россов?

— Но он же оскорбил Ингварда!

— Ну и что? Умный всегда найдет способ помириться со своим врагом, не теряя чести. А по истечении времени можно заколоть обидчика кинжалом или угостить ядом. Вот путь, достойный настоящего конунга! Вот путь к богатству!

— Что-о?! — изумился Ольгерд. — Да тебе надо было родиться мужчиной! Я верю, тогда ты скоро сумела бы достичь желаемого.

— Ты угадал, отец. Если бы я была мужчиной, то стала бы достойной тебя. Но и как женщина я сумею достигнуть многого.

Я не был тогда в Киев-бурге. Что произошло на судном поединке между Ингвардом и телохранителем Святослава?

— Ничего не произошло. Росс даже не острием, а древком копья как дубиной ударил несчастного ярла. Тот вылетел из седла и упал на землю с двумя сломанными ребрами. Ну не дурак ли? И ты, отец, прочишь его мне в мужья. Да он через год оставит меня вдовой в последнем прохудившемся платье.

— Я не неволю тебя. Поступай, как знаешь. Но верен ли твой выбор?

— Посмотри, отец. — Альбида развела пальцы левой руки: на каждом сверкали золотые или серебряные перстни с крупными самоцветами. — За каждый из них можно купить от трех до десяти боевых коней. Вот за это кольцо купец из Царьграда предлагал мне двадцать локтей парчи. А за это русский ярл Ядрей давал дракар. Все это богатство подарил мне Летко, и казна его не иссякла. Разве конь твой, отец, не подарок Летки? И этот чудо-конь не последний в его табуне. Кто ведет сейчас войско на булгар? Летко! Что привезет себе из этого похода Ингвард, я не знаю. Но слава моего избранника удвоится вместе с его богатствами, в этом я не сомневаюсь.

— Может быть, ты и права, — согласился Ольгерд, поражаясь острому уму своей дочери. — Я не буду возражать, если ты примешь предложение Летки и станешь его женой.

— Я сегодня же, как только дружина высадится на берег, скажу ему об этом.

— Но нельзя же играть свадьбу в походе!

— С этим успеется. Мы просто при всех обменяемся кольцами и свяжем друг друга клятвой...

Перед заходом солнца флотилия из полутора сотен легких боевых ладей-однодеревок пристала к левому берегу Сейма на виду небольшой крепости Путищи: твердыня издревле прикрывала Русь от набегов кочевых племен — кара-алан, баяндеров и буртасов. Но самым опасным врагом всегда были хазары!

Застава из двухсот богатырей с семьями и поселянами встретила киевлян приветственными кликами. Чуть ли не половина воинов и сторонников сразу стали проситься в поход.

— Лодии у нас свои есть, — говорил воеводе-тысяцкому кряжистый беловолосый богатырь. — Возьми нас! Мы весь путь аж до Булгар-града проведали и переволок в реку Оку покажем. Опять же, там тебе с вятичами говорить надобно, а они данники хакана козарского. С нами сподручнее будет. В Вятической земле много наших родичей живет.

— А как же дозор чуть ли не вдвое ослабить? А ежели...

— Да на нас, окромя воев князя Харука, никто не налезал. И те уж два лета смирно сидят. Заколодели мы тута без доброго дела ратного. И то сказано, нонче князь Харук миром с нами на Булгар-град поспешает.

— Откуда весть? — встревожился Летко Волчий Хвост.

— Да не бойсь. У нас и средь козар родичи есть. Ведь рядом живем: то мечами бренчим, то бражничаем вместе.

— Ну коли так, соберите мне дружину из сотни воев. Да штоб покрепше робята были!

— Ай спасибо, воевода! Удружил! Не бойсь, жалеть о сем не будешь!

— Как звать-величать тебя? —спросил Летко ходатая.

— Чага Сыч. А ча?

— Вот ты и будешь, Чага Сыч, сотским дружины охочей.

— Што ты, воевода! У нас, чать, и постарше меня пасынки найдутся. Из сотских...

— Яз слова своего не меняю! Собирай воев, и штоб к утру все оружные при лодиях были!

— Дай тебе Перун чести и славы! Все сполню, как велишь. И воев нонче ж исполчу.

— Пойдешь со своими в передовой стороже. Все! Покличь мне старшого вашего...

Вскоре к Летке подошел угрюмый косолапый воин. Всей статью своей богатырь походил на лешего вперемешку с медведем. И голос у него был низкий, утробный.

— Пошто звал? — обратился он к тысяцкому без всякого почтения.

— Ты кто таков? — изумился киевский витязь.

— Дак-ка... воевода тутошный. Сохотой кличут. — Нечто отдаленно похожее на улыбку проступило на волосатом лице начальника сторожи.

Летко протянул ему руку для приветствия и охнул от могучего пожатия.

— Ну и силен же ты, брат Сохота, — покачал он головой. — Как живешь во славу Руси?

— Здрав буди, болярин. Живем, —   неопределенно пояснил зверовидный богатырь.

«Таков, видать, и Соловей-разбойник!» — невольно пришло в голову Летке. Вслух же он спросил:

— А не найдется ли у тебя, Сохота, добрая горница для князя варяжского и дочери его?

— Отчего ж не найтись. Найдется. У нас избы просторные, из ели рубленные. А тесно будет, дак в амбаре можно постелить. Он нонче пустой, а дух в нем легкий, хлебный остался.

— Ну веди куда-нито.

— Пошли...

Помещения Летке понравились. Варяги заняли горницу Сохоты. Воевода с сотским Миной, Чернем и Бряз-гой — ближайшими своими помощниками — решили ночевать в амбаре. Сюда же Летко пригласил отужинать Ольгерда, его дочь и ярла Олава. Колеблющийся свет масляных плошек отбрасывал огромные тени на бревенчатые стены, и пирующие были похожи на заговорщиков. Сохота на славу угостил киевлян и варягов. Летко, в еде и питье воздержанный, в присутствии Альбиды робел и почти не прикоснулся к лесным яствам.

Недавно на привале он отозвал красавицу на пустынный берег и смятенно признался ей в любви. Альбида сразу перестала смеяться, что она делала всегда в присутствии Летки, и непривычно серьезно обещала подумать. Прошло три дня, но княжна так ничего и не ответила влюбленному руссу. Теперь при встрече она уже не шутила над ним. Альбида вдруг стала строгой и задумчивой. Витязь старался не попадаться ей на глаза, однако сердце его горело огнем, а мысль летела к ней и не давала ни сна ни покоя.

Сегодня, во время трапезы, он несколько раз украдкой ловил ее робкий взгляд и краснел чаще, чем от некогда беспечно звенящего смеха.

После трапезы варяги ушли к себе. За ними вышел и веселый сотский Мина.

— Пойду, дозор проверю, — сказал он, ни к кому в отдельности не обращаясь. — Што-то сон нейдет.

— Иди, —  откликнулся мрачный Летко. —  Отыщи там Чагу Сыча и скажи ему, пускай он свой конный дозор спошлет в сторону Дикого Поля. Они тутошные и дело свое знают.

— Добро. Передам...

Летко Волчий Хвост, подавленный тяжкими мыслями и томлением по прекрасной Альбиде, лежал в темноте с открытыми глазами, а сон его витал где-то за тридевять земель.

Сотский Мина вернулся неожиданно скоро, прошелестел соломой в сторону начальника. Летко чертыхнулся про себя, но промолчал: говорить ни с кем не хотелось. Мина пододвинулся и шепотом, чтобы не разбудить Череня и Брязгу, сказал весело, со смешком:

— Иди. Зовет.

— Кто? — встрепенулся Летко.

— Тише ты! Кто, кто? Она. Альбида то есть.

Влюбленный витязь стрелой вылетел в звездную ночь.

Он сразу увидел ее. Он шагнул к ней и встал, не в силах от волнения вымолвить хоть одно слово.

— Что ж ты молчишь, храбрый и мужественный воин? — спросила Альбида грустно.

— Яз все сказал тебе в прошлый раз. — Голос Летки пресекался от волнения.

— Женщины хотят, чтобы им всегда говорили о любви. Нежное повторение никогда не надоедает нам.

— О-о Перун! Как яз могу говорить о сем, ежели мои горячие слова не доходят до твоего северного сердца? Яз ли не люблю тебя! Да яз готов все плоды земные сложить к твоим ногам! Прикажи, и яз сброшу месяц с небес и сделаю из него для тебя царскую корону! — Летко на миг захлебнулся кипящим чувством, потом продолжил с безнадежной грустью: — Но што ты можешь ответить мне? Наверное, пожелаешь в угоду холодному сердцу своему, штоб яз на меч бросился и тем только избавил себя от страданий!

— Нет! Ты не сделаешь этого! — испуганно вскрикнула княжна. — Не только твое сердце, храбрый росс, сгорает в горниле любви...

— Што-о?! — встрепенулся витязь. — Ты хочешь сказать... Нет, это снится мне!

— Я люблю тебя, ярл Летко! — Она скользнула к нему, прижалась всем телом. В ночи он увидел ее загадочно мерцающие глаза. — Поцелуй же меня, храбрый росс, — прошептала Альбида, и он ощутил вдруг жар ее близких уст.

Голова закружилась. Летко пошатнулся, и пламя вдруг ставших доступными губ опалило его. И первый поцелуй был подобен открытой, бурлящей живой кровью, жгучей и изнуряющей ране. Чтобы не задохнуться, она отшатнулась и в следующее мгновение сама слила губы в бесконечном познании неслыханного блаженства. И... о чудо! Альбида бессознательно ощутила, что этот росс дорог ей и она любит его на самом деле!

Они долго стояли, спаянные поцелуем. Наконец Альбида откнула голову, выдохнула:

— Милый росс. Ми-илый! Вот где ждала меня судьба! Люблю тебя! Люблю!

Летко, не выпуская из объятий диву свою, спросил:

— Яз могу назвать тебя суженой моей?

— Да! Мой храбрый росс...

Разве хватит ночи влюбленным, чтобы, ничего не сказав словами, высказать хотя бы малое чувствами. Ибо это малое подобно тому необъятному, которое рождает и продолжает Жизнь!..

Утром они пришли к Ольгерду.

— Дочь, оставь нас одних! — сухо, как всегда, приказал конунг.

Альбида упорхнула. Русс невольно шагнул за ней следом.

— Ярл Летко! — отрезвил его громкий голос варяга. — Ты понимаешь свершенное тобой дело?

— Конунг! — Голос русса мгновенно, как в битве, обрел стальное звучание. — Конунг Ольгерд, я прошу отдать мне в жены твою дочь!

— Я не против такого союза. Но... ты знаешь, по обычаю моей родины такой союз скрепляется кровью на свитке договора.

— Яз готов!

— Ярл Олав! — позвал Ольгерд. — Подай нам пергамент и все, чем писать.

Видимо, у Олава все было приготовлено заранее, и он не заставил себя долго ждать.

Ольгерд, как все варяги, был не только воином, но и купцом, расчетливым и холодным. Условия в договоре были записаны жесткие. С пренебрежением к богатству, свойственным большинству руссов, Летко согласился на все.

— Дочь! — крикнул Ольгерд. — Приди к нам!

Вошла Альбида, бледная от бессонной ночи и любовного томления и оттого более прекрасная. Она встала поодаль.

— А теперь при ней мы смешаем нашу кровь, ярл Летко, — сказал конунг и кинжалом полоснул по запястью.

То же, метнув взгляд на Альбиду, сделал Летко. Русс и варяг соединили раны и смешанной кровью оттиснули на пергаменте отпечатки ладоней: конунг — правой руки, Летко Волчий Хвост — левой.

— Дочь! — Варяг не мог скрыть торжества. — Отныне ярл Летко мой сын, а ты невеста его! Сегодня перед ликом солнца и всех воинов наших мы громогласно объявим об этом!

— Я подчиняюсь твоей воле, отец! Я иду к зовущему меня сердцу! — сияя лицом и глазами, воскликнула Альбида и порывисто скользнула к Летке. Тот обнял любимую.

— Олав! — прогремел голос конунга. — От имени ярла россов Летки прикажи дружине построиться!..

Воины ровными рядами стояли на твердом от утренней росы песке.

Ольгерд, Летко и Альбида поднялись на травянистый пригорок, встали лицом к богатырям.

— Братья! — могуче воззвал привыкший к грохоту сражений и бурь варяжский вождь. — Сегодня ярл Летко, ваш воевода, выбрал в невесты мою дочь — прекрасную Альбиду! Мы хотим, чтобы все были свидетелями этого союза. Вот наша кровь на коже свитка. Здесь священные руны[132] брачного договора! Теперь пусть двое воинов подойдут сюда и соединят руки влюбленных!

Из рядов руссов вышел сотский Мина. От варягов вперед шагнул ярл Олав. По знаку конунга свидетели союза приняли из рук отца два перстня и под громкие клики войска подали их жениху и невесте. Но до свадьбы надевать кольца суженые не имели права и поэтому, подняв оковы любви над головами и на миг соединив их, они передали залог клятвы своей на хранение свидетелям. Причем перстень Альбиды остался у Мины, а кольцо Летки взял Олав.

Ольгерд объявил дружине:

— В походе свадеб не играют! После битвы, когда вернемся с победой, прозвенит веселый пир! Слава союзу любви!

— Слава!!! — грянули богатыри, и лес прибрежный тотчас откликнулся громовым эхом.

Вскоре ладейный флот руссов весело и скоро катился по половодью. И летела песня впереди боевого каравана:

Ты взмахни, весло, во могут-руке.

Ты скажи, река, где любовь живет?

Коль не скажешь где — не к любви пойду:

Путь тогда один добру молодцу —

Со мечом в руке в гуще ворогов!..

Глава пятая

Когда лукавство во славу

Рати притекали к Киеву со всех концов Руси. Сначала воины располагались станом на Подоле и военном посаде на берегу Днепра — Пасынче Беседе. Потом с верховьев приплывали ладьи, отряды грузились в них и следовали на левый берег, где раскинулся шатрами главный боевой стан великого князя.

Сам Святослав и его ближайшие помощники пребывали в постоянных заботах: надо было накормить огромную массу людей, вооружить многих ратников, из других создать дружины по роду боевой деятельности, собрать съестной и ратный запас для дальнего похода.

Основой двадцатипятитысячного войска на этот раз стала пешая рать из добровольцев-сторонников — горожан и смердов. Тысяцкие и сотские охрипли, с утра до вечера обучая мужиков боевому строю и воинским приемам в обороне и нападении.

Святослав был тут же, как всегда деятельный и нетерпимый к беспечности и разгильдяйству. Все знали отношение князя-витязя к слову «авось» и старались не только не следовать этому слову, но и не произносить его.

Куда поведет их беспокойный воитель, ратники не знали. Но среди них пополз слух, что дружины пойдут на Каму-реку, учить уму-разуму царя булгарского Талиб-алихана. Воеводы этот слух не опровергали.

Наконец всему войску было приказано садиться в ладьи.

А за час до этого князь Святослав разговаривал в княж-тереме на Горе с воеводой Претичем. Здесь же присутствовали Асмуд, Свенельд и Добрыня, без которых властитель Руси не принимал ни одного серьезного решения.

— Яз оставляю тебя хранить стольный град Киев, — говорил Святослав, как всегда энергично и напористо. — С тобой будут пять тысяч воев-сторонников. Но... через седьмицу пойдешь следом за нами!

— Куда? — спросил невозмутимый Претич.

— Про то тебе мой гонец скажет!

— Добро...

Сейчас князь стоял на берегу в окружении воевод и наблюдал за погрузкой войска и переправой конницы.

— Улеб, все пороки[133] определил по лодиям? — обратился он к двоюродному брату, начальнику над осадными орудиями.

— Все, княже. Десять тяжелых пороков разобраны и погружены на грузовые лодии. А восемь Спирькиных огнеметов с запасом земляного жира[134], смолы и дегтя тож в караване пойдут.

— А Спирька где?

— При огнеметах своих, маракует там про...

Святослав не дослушал, вдруг шагнул вперед и крикнул:

— Эй, лапотник! А ну, подь сюда!

Все ратники ближайшей ладьи как один повернули головы на княжеский зов.

— Кого тебе, великий князь? — спросил десятский.

— А вон того, бородатого.

— Бортю, што ль?

— Его.

Плотный чернобородый и косолапый воин вылез из ладьи, вперевалку подошел к Святославу, поклонился.

— Здрав буди, князь, — прогудел он. — Пошто звал?

— Буду здравым. Спаси, Перун. Скажи, где яз тебя видел?

— Дак на суде ж, зимой. Тогда мне каленое железо пытать довелось. Аль запамятовал?

— Верно! Яз тогда в дружину тебя звал, а ты гридей моих татями нарек.

— Да не было того, — потупился ратник.

— Ну пусть! Как же понять тебя: тогда в дружину мою не пошел, а сейчас што же?

— Дак то на один поход только. Сказывают, на булгар пойдем, а у меня там сын в полоне мается. Надобно его выручать, да и других русичей тож.

— Добро. — Князь задумался на мгновение, потом спросил: — У тебя ж после суда шуйца огнем покалечена. Как же ты с ворогом рубиться будешь?

Бортя посмотрел на свою скрюченную левую ладонь, сказал:

— Ишь, пальцы-та шевелятся малость. Так што щит удержат. А десница, спаси тебя Перун, князь, целая, и могутности в ней не убавилось.

— Спаси меня Перун, — хмыкнул Святослав. — За што ж? За то, што шуйцу тебе изувечили по слову моему?

— Дак то ж по воле бога Праве, — простодушно ответил Бортя. — А ты все еще сердце на меня держишь, князь? Зря. Яз тебе зла не хотел.

— Нет, сердца на тебя не держу. Вину за поношение гридей моих сымаю. Вот ежели бы ты, сиднем на печи сидючи, тараканов давил, тогда осердил бы меня пуще прежнего. А ты, калечный, о славе земли Русской радеешь. За то воздастся тебе. Иди! И храни тебя Перун в битвах яростных! А сына твоего мы из полона вызволим. Гляди, какая сила на подмогу ему идет.

— Спаси тебя Сварог, князь, — растрогался Бортя-смерд. — Нонче и яз радуюсь силе нашенской. Велика и могутна Русь Святая, жизнью и смертью порадеем за нее. Верь нам, князь!

Бортя ушел. Святослав задумался, вспомнив и суд, и все, что произошло после него.

Тогда мать, великая княгиня Ольга, а еще больше Малуша напустились на него за несправедливость. Обе они Бортю-смерда не знали, но их возмутило, что доказавший правду огнем и покалеченный охотник должен был потом сражаться на судном поединке. Да еще было бы по чести — с гридем княжеским, а то клинок свой Бортя должен был скрестить с убийцей многих людей, атаманом лесных разбойников Бармой Кистенем!

— Татя того казнить смертию надобно! — разгневалась Ольга. — Того же все родичи убиенных Бармой требуют! Аль ты забыл закон кровной мести?

— Матушка?! — разинул рот от удивления Святослав. — Ты ж Кресту поклоняешься. А бог твой к всепрощению зовет и татей-душегубцев за покаяние даже праведниками на небесах делает. Аль яз не так понял учение бога Креста?

Ольга смутилась. Зато Малуша, будучи язычницей, продолжала настаивать на справедливости. Князь гневно глянул ей в глаза, сказал жестко:

— Што суд присудил, то и будет! Падет в поединке Барма Кистень, туда ему и дорога по делам его! Победит — тогда поглядим. Ответ перед родичами убиенных им купцов и смердов в любом разе держать придется. Жить ему, смердящему, на земле Светлой все одно не дозволю!

— А как же честной смерд Бортя? — спросила Малуша.

— Его судией Перун будет, как только рана заживет! — отрезал Святослав и больше не хотел никого слушать.

Но разве пересилишь женщину, если она решила сделать что-либо по-своему? А если две женщины сговорились? Да еще такие великомудрые?..

На следующий день Малуша осадила вороного коня у границы священной дубовой рощи. Повод она бросила сопровождавшему ее отроку, а сама пешком пошла в глубь темной дубравы. Вскоре взору ее открылась поляна с холмиком посредине. Вокруг него торчали шесты с черепами на концах: Малуша пришла за правдой к кудеснику Перуна, а бог-громовержец ежегодно требовал от русичей-язычников кровавой человеческой дани! Редко кто осмелился бы прийти в Перунову рощу без спроса, но Малуша была женщиной отважной: самой смерти не раз в лицо смотрела, была тяжело ранена в бою. Поэтому бывшая лесная охотница смело прошла через коридор из жутких шестов и, остановившись перед низкой дверцей в холме, крикнула звонко:

— Спаси меня, Перун! Дубомир, здесь ли ты?!

Некоторое время спустя дверца, заскрипев, отворилась и свету явился высокий косматый старик в черной хламиде с посохом, на конце которого был искусно вырезан череп с громовым знаком — волнообразной полосой.

Вид грозного волхва невольно заставлял склоняться перед ним, и Малуша встала на колени, не смея поднять головы. Самым примечательным в облике служителя Перунова были глаза: бездонно-черные, где-то в глубине их, казалось, сверкали грозовые сполохи, и не было человека на земле, который не содрогнулся бы, взглянув в бездну этих неистовых очей...

Барма Кистень, в отличие от своих казненных товарищей, благоденствовал. По слову великого князя его обильно кормили-поили, спал он, сколько хотел. А мечты? В том, что он победит на судном поединке калеку-смерда, атаман не сомневался.

— Яз яго руками задушу, — иногда мечтал разбойник вслух и глядел при этом на свои могучие ладони-грабли. И то сказать, не много найдется таких силачей даже среди гридей Ряда Полчного[135], а богатыри там были на зависть даже владыкам Царьграда.

— После при великом князе стану жить-поживать, — размышлял разбойник, — злата-серебра вдосталь насобираю. А мож, в боляре выбьюсь.

Загубленные души не волновали Барму Кистеня: мыслям о них просто не было места в низкой черепной коробке знаменитого в Киеве убийцы.

В одну из ночей Барма проснулся внезапно: в непроницаемом мраке погреба-тюрьмы он вдруг ощутил присутствие постороннего. Этого не могло быть, и свирепый разбойник, наверное, впервые со дня рождения, испугался.

Свет вспыхнул внезапно: перед Кистенем стоял человек в черной хламиде, конец посоха в руке страшного видения горел свечой.

— Суда Перунова ждешь? — раздался в подземелье звучный голос.

Разбойник в ужасе отшатнулся под неистовым взором странного косматого человека.

— Яз пришел свершить суд праведный по воле громовержца за убиенных тобой детей земных!

— Нет! Ох-ха-х! — прохрипел атаман, и сознание его провалилось в бездну черных глаз пришельца.

Дубомир вынул из складок хламиды глиняную фляжку: в рот обмякшего узника полилась темная густая жидкость. ..

Утром Святославу сообщили о смерти Бармы Кистеня. Стражники клялись, что они ни при чем, что когда они услыхали крик заключенного, то никого не обнаружили в погребе, а тать лесной корчился в мучениях и хриплым голосом повторял имя грозного бога руссов — Перуна. Князь не стал вести розыск по этому делу, а вызвал к себе киевского воеводу Ядрея и строго наказал ему:

— Ты этого смерда Бортю не трожь. Слыхал, как Перун распорядился судным поединком? Супротивник Борти — Барма Кистень — смерть принял страшную!

— Да-а, дело чудное, — покачал головой Ядрей. — Добро, будь по-твоему, княже. Пускай живет в мире Бортя-смерд...

Святослав сильно подозревал в смерти лесного атамана не небесный промысел, а карающую руку Дубомира, тем более, он видел мельком волхва Перунова рядом с конюшней, где в подвале сидел и дожидался своего часа Барма Кистень. Да и все признаки предсмертных мучений разбойника говорили об отравлении настоем болиголова.

Сразу после разговора с Ядреем князь зашел в горницу к Малуше, бросил ей на колени бараний тулуп, сказал насмешливо:

— Свези старику в займище. Небось, Дубомир мерзнет в хламиде своей. Дал бы яз ему и соболью шубу, да не возьмет ее кудесник Перунов, ибо воздержан к богачеству и норовом горд! Што очи-то распахнула, пророчица? Аль мыслишь, што яз пень осиновый и не ведаю ничего?

Малуша вспыхнула, спросила тревожно:

— Ай не гневаешься на меня, сокол мой? Прости, против воли твоей пошла.

— Не гневлюсь. Успокойся, — сказал, рассмеялся весело. — Ну, хитрюги. Спелись, значитца, с матушкой моей многомудрой? Ладно, яз и сам помыслил, не к делу татя кровавого от смерти спасать...

С тех пор прошло три месяца.

Глава шестая

Благо Харук-хану — Руси вред!

Встреча союзников произошла неподалеку от городка Мурома. Крепость с высокими валами и бревенчатыми стенами стояла на левом берегу наполненной вешними водами Оки. Тумен Харук-хана встал лагерем напротив, за рекой. Руссы расположились в самой крепости и вокруг нее.

Не в обычае скупого Харук-хана было роскошествовать, но для встречи русского воеводы он приказал поставить высокий шатер из согдийского шелка. С самого утра множество слуг, не разгибаясь, готовили яства. Предстоял последний совет перед нападением на земли Волжско-Камской Булгарии. Первоначальный договор предполагал разделиться здесь, под Муромом: Харук-хан со своей конной ордой посуху должен был вторгнуться во владения Талиб-алихана и осадить город Булгар — столицу вероломного соседа Руси. Летко же с ладейной дружиной полагал уйти вверх по реке Волге в угон за булгарским войском. Сейчас в распоряжении воеводы после присоединения к нему сторонников из Путищи, Острогожска, Мощина, Колтеска, Дедослава и Мурома было свыше пяти тысяч ратников.

Харук-хану очень не хотелось, чтобы Летко Волчий Хвост оставил его одного перед неприступными валами и стенами Булгар-града. Поэтому старый полководец решительно отговаривал русса от опасной погони за флотом Талиб-алихана.

— Узнав, что земли кара-булгар подверглись нападению, Талиб тут же повернет обратно, — убеждал он союзника.

Хазарские тысяцкие утвердительно склоняли головы в знак согласия со словами своего властелина, говорили хором:

— Да-да! Мудрый Харук-эльтебер-беки прав!

— А што, верно он сказывает! — неожиданно поддержал хазар Еруслан, который благополучно дождался русского войска около крепости Орогощи на реке Десне.

Летко Волчий Хвост высоко ценил храбрость и боевой задор несокрушимого богатыря-исполина, но советы его почти всегда пропускал мимо ушей. Замысел хазарского  военачальника был виден воеводе русскому, как белая глина на черной земле: не о Руси пекся седой волк!

Как ни велико было войско Харуково, но погулять по богатым внутренним землям Булгарии ему без помощи руссов было заказано. Находясь на левом берегу могучей половодной реки, хазары уподоблялись лисице перед крепкой клеткой с жирными курами, то есть в полном соответствии с русской пословицей: «Видит око, да зуб неймет!»: без ладей и плотов попасть на правый берег кочевники не могли.

Святослав недаром прозвал Летку «ума палата»: воевода молчал и только улыбался, слушая Харук-тархана и его тысяцких. Осаждать города и тем более брать их силой хазары не умели да и не собирались. Другое дело — сгрести добычу с незащищенной земли. Тут главным богатством были пленники, скот, кони, изделия ремесленников, чем многие столетия промышляли степные воины.

Руссы же в этом походе преследовали совсем иную цель: предупредить удар по своим землям, поставить противника перед неотвратимым возмездием, заключить с ним выгодный для себя мир, по возможности на длительное время. Здесь была та политика, которую проводили оседлые земледельцы во все времена. Естественно, и земледельцы не хотели возвращаться из трудного похода с пустыми руками. Дань — естественная плата победителю, если пахарь становился им.

Летко Волчий Хвост силой своего ума и воли стремился принудить Харук-хана делать то, что было выгодно Руси. То есть кочевой силой осадить город Булгар — столицу Талиб-алихана.

Решение русского воеводы разделиться в походе с союзниками поневоле принуждало хазар к попытке взять могучую крепость Булгарского ханства. Если бы Харук смог сделать это, тогда помощь руссов была бы ему ни к чему, тогда сами булгары переправили бы своих победителей на противоположный берег. Но время, затраченное на осаду, помогало булгарам за рекой собрать значительные военные силы для отпора врагу. Старый хан изумлялся, что этого не понимает урус-беки, и продолжал убеждать его настойчиво и страстно. И здесь поддержка Еруслана оказалась для Харука как нельзя кстати.

— Что толку гоняться за Талибом, — говорил хан. — Золота у него с собой нет. Все богатства остались в столице: там золотой трон алихана, там сорок его жен, там его дети, там вся казна его страны!

— Нам земля родная дороже злата и самоцветов. И жены алихановы нам ни к чему! — ответил Летко.

— Пусть так! — согласился эльтебер. — Не тронет Талиб вашей земли. Не до того ему будет, когда главный город Булгарии испытает на себе гнев урусов и хазар, когда заголосят жены алихана, а вопли матери и детей и через сто фарсахов достигнут его слуха! А чтоб Талиб услыхал, мы беженцев к нему пропустим из города!

Летко молчал. Еруслан опять заговорил:

— Дело сказывает князь Харук. Куда Талибу-царю податься? У нас пять тысяч ратников. Повели тотчас делать лестницы, штоб не терять времени у стен Булгар-града. Не ведаю, сколько воев оставил алихан, но вряд ли боле тысячи. Да мы...

— Воля великого князя Киевского должна быть исполнена! — отрубил Летко. — Пойдем в угон за Талибом-царем!

— Но без кумвар с воинами мне бессмысленно осаждать Булгар-кел! — рассердился Харук. — Булгары все золото и полон переправят на другой берег, у них-то найдутся лодки для этого!

— Я дам тебе два десятка лодей с ратниками. Вот он, — Летко указал на Еруслана, — будет сотским дружины той.

— Дело! — повеселел простодушный великан. — Ни одного булгарина из тверди не выпущу! Будь покоен, князь Харук!

— Но... — нахмурился Летко и с прищуром глянул в лицо старого хана, — ни один твой богатырь не попадет на тот берег Итиль-реки, покамест не будет взят стольный град булгарский!

— Как же так? — растерялся Еруслан. — А яз мыслил. ..

— На то моя воля! И она должна быть исполнена без единого слова! Понял, брат Еруслан?

— Сполню, раз велишь, — понурился богатырь.

— А варанги с ханом Олугардом где будут? — с кривой усмешкой спросил Харук-хан русского воеводу.

— Со мной пойдут!

— О-о! Понимаю. Ашин Летко хочет, чтобы красавица Альбуда-нисо всегда была рядом с ним!

Лицо воеводы вспыхнуло жаром.

— Не смущайся, брат. Я не хотел тебя обидеть. И я когда-то был молод, и мое сердце сгорало в пламени любви. Я это потому сказал, что хотел одарить ваш союз с ханшой Альбуда-нисо. Вот возьми. — Хан протянул руссу браслет с пятью вкрапленными в золото жемчужинами. — Это дар от меня твоей невесте.

— Благодарствую, князь! — склонил голову Летко.

— А это тебе! — Харук-хан подал воеводе массивный серебряный перстень с печаткой из черного камня: на печатке красовались три золотых таинственных знака. — Это кольцо самого пророка Сулеймана. — Хан значительно поднял вверх указательный палец правой руки. — Пока этот волшебный дар на твоей руке, все злое и пагубное отринется от тебя прочь. Стрела врага пролетит мимо, и меч не коснется твоего тела, яд вскипит и станет безвредным около кольца Сулеймана Ибн-Дауда!

— Благо твое не забудется, князь! — снова поклонился Летко. — Чем мне отдарить тебя?

— Зачем отдаривать? Это на свадьбу тебе от меня...

Когда совет закончился и Летко с Ерусланом вышли из шатра, мимо них пролетел на лихом поджаром коне статный всадник в богатой одежде. Он оглянулся, осклабился, и лицо его Летке показалось странно знакомым. Русс вгляделся пристальней, но наездник исчез в низине неподалеку и только пыль еще стояла в воздухе.

— Ты чего?! — окликнул воеводу Еруслан. — Аль знакомца повстречал?

— Да... Н-нет... Пошли!

Летко напряг память, но тщетно.

«Забудь!» — приказал он себе. Но все время, пока они шли к берегу, садились в челн, переплывали реку, странно знакомый всадник не уплывал из памяти.

— Кто таков? Козарин, печенег, ка... Бес с ним, — бормотал русс вполголоса. — А все-таки... Нет...

На другом берегу, сияя очами, встретила их Альбида.

— Мой храбрый росс! — шагнула она к Летке, и тот сразу забыл про всадника. — Мой любимый, я хочу посмотреть на праздник скотоводов. Ты обещал мне!

— Да, лада моя. Нынче почестей пир будет у князя Харука. Он ждет нас всех в шатре своем.

— Ой, как славно! — захлопала в ладоши Альбида.

— А это тебе подарок от властителя козарского, — передал ей золотую безделушку Летко.

— Какая прелесть! Таких браслетов я еще не видала!

— Деяние умельцев агарянских, — сказал Еруслан. — Только они могут так точить злат камень. Сказывают, правда, и козары в Итиль-граде тож делают...

И вдруг опять в сознании Летки всплыло бородатое свирепое лицо с оскаленным в улыбке ртом.

«В Итиль-граде, што ль, встречались?» — пытался вспомнить русс. Но видение исчезло, а память опять ничего не подсказала ему.

— Что с тобой, милый? — встревожилась Альбида. — У тебя было такое страшное лицо. Я чем-то огорчила тебя?

— Нет, лада моя. Не ты виной тяжким думам моим, а дела ратные. Прости.

— Понимаю... Да, совсем забыла, отец просил тебя прийти к нему.

— Добро! А покамест готовься к пиру козарскому. Скоро поплывем ко князю Харуку. Вон уж и солнышко на закат поворотило.

— Ой, и правда!..

Прежде чем ехать на Харуков пир, Летко Волчий Хвост долго говорил с Ерусланом. Все мысли свои о предстоящих событиях и как подчинить эти события своей воле, воевода высказал простодушному герою:

— Знай, Еруслан, Руси Святой не к делу Булгарию зорить! То козарам все одно. А нам царя Талиба пугнуть надобно, штоб он навек забыл дорогу в наши пределы. Нам крепкий мир с булгарами надобен!.. А ежели промыслом нашим вся земля их огнем да кровью зальется, тогда ненависть взрастет на испепеленных полях булгарских и станут люди стороны сей вечными врагами Руси!

— Понял яз теперича, брат Летко, што к чему, — ответил ошеломленный богатырь. — Вот оно как? А яз и мысль ранее не держал, пошто князь Харук дело к себе поворачивает. Будь покоен, ни одного козарина не пущу через реку.

— То-то. А што до одного града Булгара, так его разорить к делу будет. Раз то столица алиханова, так один Талиб и убыток понесет. Это кара ему за поход на Русь!

— Да-а! — покачал головой Еруслан. — Ну и голову дал тебе Перун! Да ты почище императора ромейского мыслишь!

— Не хвали. То мысли не только мои. Так повелел сам Святослав-князь.

— Вестимо, што князь. Но и ты...

— Ну хватит. Пора на пир собираться. Облачись в наряд красный, как руссу достойно.

— А-а, так пойду, — отмахнулся Еруслан. — Яз нонче хочу с козарскими силачами потягаться. Давненько не тешил силушку молодецкую. В Царь-граде не ведают толку в борьбе, потому супротивников, равных себе, яз не нашел в земле греческой. А у козар ухваткие есть робята, мне под стать. И побратим мой, агарянин Назар-бек, хочет в потешном поединке сойтись с кем-нито.

— Ну-ну, погляжу...

Пир удался на славу. В застолье руссы и хазары хвалы изрекали друг другу. Потом пытали силу и ловкость. Воевода взял приз — скакового коня: ни один степняк не смог показать такой сноровки в седле, такого владения мечом и кинжалом, какими поразил воображение извечных наездников «коназ Ашин Летко».

Хазары были благодарными зрителями. Они искренне восхищались ратным мастерством воинов, будь то свои хазары, или руссы и варяги.

Даже конунг Ольгерд тряхнул стариной. Одним махом тяжелой секиры он разрубил бревно в ногу толщиной. Многие тщеславные хазарские богатуры пытались сделать то же, но отходили удрученные неудачей. Пожалуй, только Еруслан мог бы превзойти подвиг Ольгерда, но, уважая конунга и желая победы в этом упражнении ему, богатырь махнул рукой:

— Не-э! Сие не по моим силам!

А когда хазарские богатуры стали посмеиваться над ним, русс-исполин вызвал их всех в борцовский круг. Через четверть часа пять самых могучих пехлеванов под напором Еруслановой силы оказались на лопатках. Укладывая их одного за другим, богатырь приговаривал:

— Несилок! Зелен! Молока змеиного не пил! Куда тебе супротив русского могута!

Альбида по-детски радовалась успехам победителей и даже сама взяла с руки лук. Но... с кочевниками в таком деле никто совладать не мог...

Веселый пир затих глубокой ночью. Руссы садились в челны, когда луна сместилась уже далеко к западу. Но восток еще был мрачно-черен, как это всегда бывает перед рассветом.

Когда Летко вступил в челн, то подумал с горечью: «Сторожит дочь свою князь Ольгерд. А ночь хороша и голова кружится от хмеля любовного. Вот бы... эх-ха!» Спросил вслух:

— Мина! Альбиду не видел?

— С отцом она!

— Как бы повидаться с ней, когда все уснут, а?

— До свадьбы и мыслить не моги! — яростно зашептал сотский. — Аль врага смертельного в Ольгерде узреть хочешь?

— Пошел он к лешему! — выругался Летко. — Больно яз его испужался! Тут как сама Альбида решит. А ночь все тайны спрячет, а?

— Нет! И не проси!

— Ну ладно, — тяжело вздохнул влюбленный витязь. — Придется потерпеть. Эх-ха!..

Утром, едва горизонт зарумянился, в дом воеводы муромского Любима Гуляки, где ночевал Летко, ворвался конунг Ольгерд. Он кипел гневом, пальцы судорожно сжимали рукоять тяжелого франкского меча.

— Ты оскорбил меня, росс! — загремел с порога норманн.

Враз побледневший Летко вырвал из ножен кинжал.

— В чем дело, вар-ряг? — спросил он с угрозой.

— Я доверился тебе, а ты нарушил клятву крови!

— Ты измышляешь, князь! Да, я росс! А посему не привык, штоб меня поносили зря. Ежели ты сейчас же не объяснишься, — Летко поднял кинжал, — то клинок сей заставит тебя замолчать! Так поноси ж меня, вар-ряг, коль по-иному ты речить не умеешь! Ну! Яз жду!

Ольгерд со звоном обнажил меч.

— Где моя дочь, росс?! Ты похитил ее!

— Дочь? — опешил Летко. — Дочь?.. Што-о?! Так она ж с тобой была! Ты... ты... што, князь? — внезапно побледнел воевода. — Как понимать, «где дочь?».

— Так ее с тобой не было? — сразу остыл Ольгерд. — Где ж она?

— Разве не в твоем челне переплыла Альбида реку?

— Нет. Я думал, она с тобой!

Страшная догадка вдруг озарила Летку, рука его разжалась, кинжал выпал и глухо стукнулся о глинобитный пол.

— Где козары?!

— Должно быть, там же...

Летко ринулся в дверь, едва не сбив с ног Ольгерда. Как он добежал до городской стены, как взлетел по крутой лестнице на воротную башню, воевода не помнил. И только глянув на пустой противоположный берег, где все еще дымились остатки костров, он внезапно вспомнил вчерашнего знакомца:

— Хан Бичи! Это он, Бичи-хан!

— Что ты сказал? — словно сквозь вой бури услыхал Летко голос Ольгерда.

— Бичи-хан! Конокрад и тать степной! Это был он! Он! О-о, Дажьбог! — протянул Летко руки навстречу встающему солнцу. — О-о, бог Солнце! Освети разбойный путь врага моего! Перун-громовержец, порази дерзкого огненной стрелой своей! Кто поможет мне?! О-о, горе!

В крепости забили тревогу. На башню сбегались воины.

— Мина! — крикнул Летко Волчий Хвост. — Седлай коней! Пойдем в угон за козарами! Живее!

6. Где ворог не ждет

Глава первая

Хмельной воздух предгорья

Белым кружевом виноградного цвета встретил хазар Семендер. В переплетении голубых и белых ручьев и рек весенним изумрудом благоухали волглые травы. Желтые, красные, фиолетовые и синие очи цветов заглядывали в сердца людей. Пела весна гудом привольным, и душа распахивалась наружу, как чапан[136] на крепкой груди табунщика!

Стелилась прохлада с далеких гор, и подпирали ее легкими крыльями вольные орлы-беркуты. Здесь солнце умывалось по утрам холодными росами. И никакой драгоценный камень не мог превозмочь красоту звонкой дождевой капли, застывшей на остром кончике пушистого зеленого листа.

А ночи с говорящей водой родников! Где еще встретишь такое? Здесь, в звенящем счастливом краю, рождаются могучие и стремительные кони. На этой благодатной земле взрастают лихие наездники, чтобы в свистящем беге скакуна услышать песнь жизни, чтоб ветер животворящий пить в угоду богатырскому сердцу! Здесь не поют грустных песен. Да кто ж в радости заунывные песни поет? Мелодии этих мест созвучны скоку быстроногого сарабаира, веселой потехе богатырской, первому признанию в любви!

Здесь пери живут, и нет нигде на земле стройнее их и краше. Глаза божественных дев подобны таинственному покрову ночи, и звезды в них так же пылают, как в небе близком и безлунном, и так же страстно шепчут о любви.

И дети рождаются в этом краю для великой радости, и появление их подобно появлению чистой луны над снежными вершинами далеких и загадочных гор.

Нет смерти на веселой земле, ибо здесь царствует радость жизни, вечно прекрасной и юной, как свет солнца в голубом просторе...

Дым.

Дым?

Дым!

Тревога?!

Нет! Хо-о-ох-х! Слава аллаху! Это зажглись костры кочевые. А дым их не смрадный дым войны: он легкий, он запахом черемши напоен. Это дым помыслов, это дым счастья от огня жизни!

— Восславим великое солнце! — ликуют хазары.

И никого не всполошило страхом слово «война!». Здесь город Семендер. Здесь войны быть не может. Здесь царствует жизнь!

Зачем война табунщику? Чтоб сына потерять!

Зачем война виноделу? Чтоб жену потерять?

Зачем война пахарю? Чтоб жизнь потерять!

А для хана война — богатство и слава!

«Ярко блестит золото, омытое чужой кровью», — думает хан, а вслух кричит:

— Хазары! Пронесем имя великого Тенгри-хана (Адо-ная, Мухаммеда, Христа Спасителя) по всей Вселенной!

А если этот призыв перевести на доступный пониманию язык, то он так прозвучит:

— Скоты безмозглые, спешите содрать кожу с соседей, чтоб поскорее ее мне принести! Идите дальше и сдирайте кожу с других, потому что с вас уже содрать нечего!

Или вкрадчиво:

— Ты хочешь вкусной еды?

— Да, о эльтебер!

— Ты хочешь красивую одежду?

— Да, мой хан!

— Ты хочешь иметь жену стройную, как кипарис, и сладкую, как сок граната?

— О-о! Мой тархан!

— А может, ты хочешь много золота?

— Хочу, о повелитель!

— Тогда почему ты ковыряешь землю? Меч выковать легче, чем лемех плуга! Удобней сидеть верхом на коне, чем погонять его в борозде. Урожая надо долго ждать...

— Ой как долго! Но что делать, мой властелин? Такова жизнь бедняка.

— Чтобы не быть бедным, сядь верхом на коня, возьми меч в крепкую руку и скачи к соседу. Убей его, отбери еду и богатство. Возьми его дочь и сделай ее своей наложницей. Вот путь, достойный храброго. Богатство легче добыть мечом, чем плугом! Или ты этого не знаешь?

— Теперь узнал, о великий!..

Простому воину кургана на могилу не насыпают: его непогребенным телом черный ворон питается, а доблестью — хан пресветлый!

И лежат рядом бедняк-пахарь и сосед его: помирила их навечно острая железная полоса, выкованная из лемеха плуга.

Так кому же досталось богатство соседа?

Какова уж тут загадка, только глупому не разгадать!

И вот на тебе: почему-то во все времена такими глупцами, что плуг на меч променяли, устланы все поля больших и малых сражений! И даже само название племен их уплыло из памяти народов.

Вот так ханы!.. Цари!.. Князья!.. Высоко сидят, стрелой не достанешь. Достать бы умом, тогда...

Шатер кагана-беки Асмида стоял на высоком холме и светился голубым шелком, как сапфир на острие боевого шлема. Совет высокородных собрался: за обильным яствами дастарханом сидели пять тумен-тарханов и сам каган.

— Где Фаруз-Капад-эльтебер?! — кипел бешенством Асмид. — Я тебя спрашиваю, Семендер-тархан! Ты доносил, что Фаруз ждет нас!

— О-о Могучий! — повалился на колени тучный эльтебер. — Еще три дня назад Фаруз-Капад-тархан со своими туменами был здесь.

— Так где же он?!

— О-о, Защита Ислама! Фаруз-Капад внезапно свернул шатры и исчез со своими богатурами. Но я проследил за ним: тумены светлого хана прошли по берегу реки Куфис[137] и заняли крепость Таматарху.

— Агир-хан!

— Я здесь, о Светоч вселенной!

— Пошли гонца к Фаруз-Капад-эльтеберу с приказом идти к Каракелу[138] и ждать там моего повеления!

— Слушаю и повинуюсь, о Мудрость вселенной!

Визирь ал-арсиев, пятясь, удалился. Каган-беки, не поворачивая головы, спросил мрачно:

— Санджар-тархан, что ты думаешь об угрозе Святосляба? Как он сказал нашим послам? Ах да: «Иду к вам!» Смелый!

— Он не придет, о Могучий! — просипел раненым ртом Санджар-тархан. — Путь ему в наши степи закрыт!

— Почему? Разве каган Святосляб похож на сороку, которая трещит без толку?

— Нет, о Могучий! Каган Святосляб — человек слова! Но на нас он не пойдет потому, что путь его один — спешить в северные земли Урусии, чтобы спасти их от меча Талиб-алихана...

Асмид-каган непонимающе посмотрел на него.

— Талиб-алихан повел своих воинов вверх по реке Итилю, на урусские города Ростов и Новгород, — почтительно пояснил эльтебер.

— Ах да, мы же с ним договаривались об этом.

Санджар-тархан склонился перед властелином и сказал подобострастно:

— Да, это твоя воля, о Мудрейший! Ты все предусмотрел! Ты все предугадал! Только ты мог провести белую черту на носу Святосляба, чтобы он как курица мог идти только туда, куда указывает эта черта!

Каган-беки Асмид довольный рассмеялся:

— Что будет тогда?

— Тогда мы пойдем на Куяву. Этот главный город Урусии останется без защиты. Мы сделаем то, чего не смог сделать каган Урак: мы убьем Святосляба и полоним всю его землю!

— Да, это так! — согласился Асмид. — Урак был стар, мозги в его голове прокисли, и он не смог обмануть коназа Святосляба. Удел глупого на войне — смерть! Обмануть врага — значит победить его! — изрек с глубокомысленным видом каган.

Трое писцов тотчас заскрипели камышовыми калямами, занося слова мудрейшего в свод божественных изречений.

Каган-беки Асмид глянул на них, улыбнулся:

— Я поставлю Урусию на колени. А голову Святосляба воздену на острие копья и выставлю на главном базаре Итиль-кела!

— Да будет так! — разом воскликнули тарханы.

— По воле Могучего! — раздалось у входа в шатер.

— Пропустите! — разрешил Асмид.

В шатер вошел и пал ниц начальник кагановой охраны.

— Разрешаем говорить! — милостиво изрек Асмид.

— О Могучий! В стан прискакал с тысячей богатуров бек-хан печенегов Кураши.

— Чего ему надо?

— Хочет видеть тебя и говорить с тобой, о Защита справедливости. Он спешит.

— Ну что ж. Позови его, раз дело спешное. Бек-хан Кураши всегда смотрел в нашу сторону. Он непримиримый враг Урусии, значит, наш друг! Пусть придет!

Каган и тумен-тарханы в глубоком молчании уставились на входной полог. Ждать пришлось недолго: раздался топот копыт, звон удил и доспехов, тяжелые шаги. Полог распахнулся. Бек-хан Куря ступил в шатер и остановился, силясь разглядеть в полумраке, кто где сидит.

— Проходи к дастархану и отведай наших яств, доблестный брат наш, — пригласил его каган-беки Асмид.

Бек-хан поклонился. Слуга подошел к нему и молча указал на место неподалеку от кагана. Куря, довольный оказанной честью, ощерился улыбкой и опустился на ковровые подушки.

Хотя любопытство эльтеберов и самого кагана было возбуждено до предела, они, соблюдая восточный этикет, расспрашивали гостя о его здоровье, приплоде в табунах, о сочности трав, женах, детях, сабле и еще о многом другом, но только не о главном, что привело сюда печенега.

Куря обильно закусывал, отвечал по порядку, только более открыто и грубо. Но тут уж обижаться на него было бессмысленно: таким уродился, таким и умрет — не переделаешь.

Но как только обязательное велеречие было соблюдено, Куря обвел всех своими зелеными навыкате глазами и ляпнул без обиняков:

— Каган Святосляб ушел из Куявы со всеми своими батырами!

— Куда?! — враз, как по команде, воскликнули хазары.

— Доносчики сказали, что каган Святосляб погрузил всех своих воинов в большие лодки и спешно уплыл вверх по реке Юзуг. В Куяве остался бек Претыч с малой дружиной.

— Слава аллаху! — радостно воскликнули военачальники. — Свершилось предначертание всевышнего и всемогущего! Ты велик, о каган-беки Асмид!

— Медлить  нельзя,   о  Могучий! —   просипел  Санджар-тархан.

— Джурус! — воззвал Асмид-каган. — Прикажи моим именем сворачивать юрты. Пусть тумены идут на реку Бузан, к крепости Каракелу!

— Слушаю и повинуюсь, о Могучий! — радостно ответил ему хан-Война.

— Двигаться будем  обычными перегонами, как на простых кочевках. Надо, чтобы наши кони не устали в пути и на тучных пастбищах набирали силу.

— Так будет, о Мудрость вселенной!

— Мой тумен батыров тоже у Каракела ждет, — заявил Куря. — Я тоже пойду с вами на Куяву!

— Мы тебе рады, доблестный брат наш, — милостиво изрек Асмид. — А где другие беки Печенегии?

— Как только хазары пойдут на Урусию, печенеги двинут своих коней следом. Так сказали бек-ханы Илдей и Тарсук.

— А где же воины Радмана? — спросил Санджар-тархан. — Он, наверное, откочевал раньше вас к пределам Урусии?

Куря метнул в него зеленые молнии из враз освирепевших глаз и не удостоил ответом.

А за полами шатра взбурлились тысячи голосов, железо звенело, ревели верблюды, кони ржали и копытами дробили землю.

Каган-беки, бек-хан Куря и тумен-тарханы вышли из шатра...

Начинался великий поход на Урусию... С далеких гор тянуло прохладой, и пахучие весенние ветры кружили головы.

Здесь царство Мира и Покоя! Но отсюда приходили войны!

— Эй, бедняк! К чему тебе богатство, нажитое твоим соседом?! — вопрошали ветры, цветы, травы и реки.

Но разум застило видение пожаров на чужой земле и блеск золота, которое... достанется ханам в случае удачи.

Глава вторая

Прыжок пардуса[139]

Бек-хан Куря, сам не ведая того, обманул кагана-беки Асмида: князь Святослав, чтобы сбить с толку хазарских и печенежских доглядчиков, при великом шуме и гаме со всем своим войском погрузился в ладьи и двинулся вверх по Днепру.

— Вперед, на Булгар-град! — гремели дружины. — Покажем сапожникам, как промышлять Русь!

— Ждем с победой! — кричали оставшиеся в Киеве немногочисленные ратники и жители города, в основном старики, женщины и дети.

Пять сотен ладей стремили по реке двадцатитысячное войско. Конная дружина в десять тысяч всадников целый день до вечера переправлялась паромами на левый берег Днепра. По мере того как на левобережье оказывалась тысяча комонников, она тотчас угонистой рысью спешила вслед за ладьями.

Как всегда водится, войско сопровождали многочисленные купеческие струги. Именно среди этого разношерстного племени любителей наживы противоборствующая сторона насаждала своих лазутчиков. Да и обычный купец не прочь был заработать деньгу, продав тайну тому, кто захочет ее купить.

В одной ладье со Святославом плыли греки. Плыли не по своей воле. Патрикий Михаил возмущался:

— Зачем ты везешь нас с собой бог весть куда? Когда же мы теперь попадем на родину?

— Скорее, чем ты мыслишь! — весело блестел глазами властитель Руси. — Ну а ты, царевич, тоже жалеешь, што в поход с нами пошел? — спросил князь Василия.

— О нет, царь Скифии. Мне нравится у тебя. Скажи, а скоро битва будет?

— Дойдем и до битвы, — рассмеялся Святослав.

— Говорят, ты побеждаешь всех своих врагов?

— Покамест ни от кого не бегал.

— А правда, что два года тому назад здесь, под Киевом, ты разгромил врага, впятеро превосходившего числом все твои друнги?

— Было дело.

— Расскажи!

— Не до того мне, друже. Да и не люблю яз сказки сказывать. Ты вон у воеводы Ядрея поспрошай: он страсть как умеет языком намолачивать, купец все же. Уж больно складно у него выходит.

Василий ринулся к низкорослому и пузатому воину с хитрым толстым лицом и глазами-щелками. Вскоре старый и малый сидели рядом и оживленно разговаривали. Воевода при этом размахивал руками, делал страшные глаза и хватался за жидкие усы...

К вечеру Святослав внезапно приказал взять под стражу всех купцов и подозрительных людей, оказавшихся в караване. Когда это было сделано, ладьи, все как одна, повернули и со всеми предосторожностями стали спускаться вниз по Днепру...

Мимо Киева прошли в полной темноте на парусах, ни одно весло не стукнуло. Боевыми судами командовали опытные кормчие. Они отлично знали все мели и перекаты на могучей реке, и ни один корабль не сел на мель, да и мудрено было, половодье в тот год удалось на славу.

Ночь для тайного перехода была тем более благоприятна, что почти все ратники в ладьях спали. Никакой посторонний шум не мог быть услышан на берегу. Даже разговаривать было запрещено, пока караван не миновал Киев. Приказы же грозного князя-витязя исполнялись безоговорочно, ибо расправа в боевом походе у него была короткой: голова с плеч или камень на шею!

— Один дурак может тьму богатырей загубить! — часто говорил Святослав. — А посему держи дурака на привязи!..

Всю ночь боевая флотилия руссов стремительно катилась вниз по реке. Но едва звезды побледнели, корабли один за другим канули в заросли камыша и затаились. Этой ночью караван прошел около пятидесяти верст.

В прибрежных зарослях и на вершинах курганов спряталась зоркая сторожа из самых ловких и опытных разведчиков...

Конная дружина к тому времени достигла города Переяслава и, сторожась, пошла к верховьям Северского Донца. Здесь начинались земли Харук-хана, а он, как никто другой, был заинтересован в том, чтобы каган-беки Асмид не узнал до поры о его тайном союзе с руссами. Сам властитель земли Харук с ордой ушел в набег на Камскую Булгарию, и проводником у киевлян остался расторопный Умаш.

Однако дальнейший путь конных дружин знал только воевода Свенельд. Полководец и соратник князей Игоря и Святослава командовал сейчас лучшей частью русского воинства — гридями Ряда Полчного, мужами нарочитыми. С ним же шли конные сторонники из горожан и сельчан Киева, Полоцка, Любеча, Чернигова, Искоростеня, Переяслава и Новгорода.

— Где-то сойдемся мы с лодейными полками князя Святослава? — гадали Свенельдовы гриди.

— То не вашего ума дело! — одергивали их десятские и сотские, сами гадавшие о том же.

Русские конные полки разделялись по роду вооружения. Три тысячи гридей сидели на могучих конях, ибо только доспехи одного богатыря весили более двух с половиной пудов. Вооружение тяжелого всадника состояло из клепаного или литого шлема, кольчуги, нагрудника, стальных защитных полос на плечах, наручей и поножей. К этому надо добавить вес двуручного меча, длинного копья, палицы, тяжелого лука, двух колчанов с сотней полусаженных стрел, конской сбруи. Такую тяжесть мог нести только сильный богатырский конь. Русь сильными конями славилась во все времена.

Обозов воины Святослава с собой не водили, поэтому все дополнительное снаряжение, особенно запас тяжелых стрел, они везли на заводных конях.

Рать, составленная из таких всадников-богатырей, была основной ударной силой войск Святослава. Трехтысячный отряд тяжелых комонников в дружине Свенельда возглавлял холодный и уравновешенный витязь Добрыня, свояк Святослава и дядя младшего княжеского сына Владимира. Высокое звание нарочитого воеводы Добрыня получил не за нечаянное родство с великим князем Руси, а за светлый ум и ратные подвиги, да и не больно-то в делах государственных Святослав полагался на родственников, если они того не заслуживали.

При защите Киева от хазар и печенегов два года тому назад Добрыня собрал и возглавил рать сторонников из двадцати тысяч воинов и нанес сокрушительное поражение тумену Джурус-хана за Днепром. Удар его ладейиых дружин был стремителен и сокрушающ: Джурус-хан два с половиной своих всадников бежал в степь. Разделив свой флот, молодой военачальник столь же скоро перекрыл стрежень реки Глубочицы на Подоле Киевском и отрезал орды печенегов от основных сил кагана-беки Урака. Другая половина сторонников ворвалась в реку Лыбедь и преградила путь к отступлению туменам Фаруз-Капад-эльтебера.

Затем, уже под Черниговом, дружина молодого воеводы под видом беспорядочной толпы пленных обманула самого кагана-беки Урака, зашла ему в тыл и тем завершила окружение всего хазарского войска.

Уже потом, на пиру в Киеве, Святослав назвал Добрыню ясмень-соколом, скором мыслью в деле ратном, и дал ему звание нарочитого воеводы, которое носили в дружине великокняжеской только два человека: старый Асмуд и Свенельд...

Другие семь тысяч всадников дружины Свенельда составили полки легкоконных воинов. Вооружение их было иным: легкий кожаный или металлический шлем, кольчуга из тонких, но прочных колец, сабля или короткий меч, легкий лук с полусотней стрел в колчане, короткие тонкие пики-сулицы. В мирное время эти воины несли дозорную службу на дальних подступах к границам Руси — в Диком Поле. А те, кто нынче пошел на хазар добровольно, в обыденной жизни были табунщиками у князей и воевод.

В ловкости и стремительности эти наездники не уступали кочевникам, умели попасть стрелой в любую цель с летящего во весь опор коня. Аркан в руке такого воина был послушным оружием и срывал врага из седла с тридцати шагов. Легкий меч-молния разил противника без промаха, а метательный топорик доставал врага, даже укрытого щитом: особый крюк на изогнутой рукояти цеплялся за край щита, а лезвие поражало цель позади него.

В битве легкоконные быстрые всадники наносили удары по крыльям неприятельской орды, преследовали и уничтожали отступающего противника. Если пешая рать руссов оказывалась окруженной, тогда легкая конница охраняла фланги дружин, а тяжелые конные богатыри защищали тыл. И те и другие, пока их пешие товарищи отражали натиск с фронта, короткими ударами разрушали наступающие силы врага.

Легкими полками конницы в дружине Свенельда командовал воевода Скопа, горячий и бесшабашный рубака. С виду молодой военачальник казался легкомысленным, но Святослав знал в нем того русса, который умел прикинуться этаким придурковатым ванькой-ряхайкой. Такие люди на Руси жили во все времена, и именно по ним иностранцы судили о загадочной русской душе, которая то в пятках, то нараспашку, то из тела — вон! Иной человек, напыщенный от высокоумия, считал их хвастунами и балаболками, неспособными к свершению больших дел. И какой же ошарашенный вид бывает у велемудрого начетчика, когда он узнает, что цель, к которой он сам стремился всю жизнь, уже достигнута этим самым Скопой с кажущейся легкостью.

Святослав тонко разбирался в людях, случайных советников и военачальников при себе не держал, а таких, как Скопа, понимал и любил.

Передовой сотней в дружине воеводы Скопы командовал Кирша. Летко Волчий Хвост звал его с собой, но тот заявил:

— Путь мой лежит туда, где будет Санджар-хан. В тот раз не удалось мне поразить вероломного князя ко-зарского, а в этот раз яз его достану...

Сейчас сотня Кирши широкой лавой обшаривала степь далеко впереди основных дружин. Действовали разведчики скрытно и стремительно: иной кочевник и глазом не успевал моргнуть, как оказывался заарканенным и поставленным перед грозные очи Свенельда...

Через семь дней ладейные дружины самого Святослава, двигаясь скрытно ночами, достигли устья реки Ворсклы — притока Днепра.

Комонники к тому времени прошли триста верст по левому берегу Северского Донца и остановились на полпути к хазарскому городу Каракелу, или Черной крепости, как называли его руссы...

Каган-беки Асмид пребывал в гибельном неведении: он уверенно полагал, что коназ Святосляб где-то там, за двести фарс ахов от него, спешит спасать северные земли Урусии от нашествия орд Талиб-алихана. Тумены хазар с табунами, женами, детьми и кибитками неторопливо перекатывались к устью Дона, где все ожидали встретить Фаруз-Капад-эльтебера с его табунами и воинами.

Но предводителя аланов там уже не было. Ослушавшись приказа кагана-беки, тархан Фаруз-Капад двинул свои тумены к Саркелу и, не дойдя до него, внезапно повернул на восток. В отличие от своего повелителя, Фа-руз-Капад-эльтебер спешил. И пока каган-беки Асмид беспечно стрелял уток и гусей в окрестностях живописного озера Маныч, его самовольный тархан остановил коней перед западными воротами столицы Хазарского каганата...

Святослав в это же самое время принимал в своем походном шатре печенежского властителя Радмана. Обязательные приветствия, обмен подарками, трапеза минули, и теперь шел прямой, без обиняков, разговор:

— Я поведу свои тумены на Каракел, каган Святосляб. Собака Асмид увидит блеск клинков моих батыров!

— Однако ж воинов у него впятеро поболе, чем у тебя, — заметил Святослав. — А потом, как ты сам сказал, бек-хан Куря со своей ордой переметнулся к козарам.

— Куря не поднимет меча против меня! — твердо заявил Радман.

— А где бек-ханы Илдей и Тарсук?

— Беки ждут, как повернется дело. Если они узнают, что ты со своими богатурами здесь, они сразу нападут на хазар! — говорил Радман, как мечом рубил.

«Прав оказался Летко Волчий Хвост, — подумал Святослав. — Один он поверил замыслам моим! Так-то!»

— Но сейчас рано говорить им, што яз с дружинами своими рядом, — вслух сказал князь.

— Ты прав, каган Урусии! Когда же сказать можно будет?

— А как только к Донцу-реке с лодиями переберусь, тогда и поведаешь князьям Илдею и Тарсуку о пути моем...

За пологом раздался шум, звякнул металл, громкий голос крикнул:

— По делу великого князя! Пусти! Беда!

— Кто там? — насторожился Святослав. — Пустите его!

В шатер ворвался Жизнемир, переяславский тысяцкий. Не поздоровавшись, он ошарашил новостью:

— Грек один сбежал! Из тех, кто с послом в охране был!

— Когда?!

— А кто ж его ведает? Видать, утром. Дозорного на дальней стороже заколол, взял его коня и... поминай как звали! У нас тут, при лодиях, коней-то и десятка не наберется, о погоне и думать нечего. Видать, теперича уж далеко ушел, гад!

— От нас не уйдет! — вмешался Радман. — Что делать с ним, каган Святосляб?

— Утопи, штоб и следа не осталось. Ишь как греки в дружбе верны: патрикий гонца к козарам снарядил. Ежели уйдет доглядчик сей, так все дело наше порушится. Понимает посланец Царьграда, куда больнее ударить.

Радман крикнул что-то по-печенежски, в шатер вбежал и застыл в почтительной позе быстроглазый молодой воин.

— Бепен-хан, надо беглеца поймать, — приказал ему степной властелин. — Он грек и несет наши тайны паршивому ублюдку Асмид-хану. Когда поймаешь, утопи его в первой попавшейся луже, если реки рядом не будет. Потом скажешь мне.

— Исполню, о доблестный! — звонко прокричал печенег и выбежал из шатра.

Вскоре удаляющийся грохот тысяч копыт донес, что повеление грозного Радмана исполняется с усердием и поспешанием.

— Теперь, каган Святосляб, твоим ладьям незачем плыть только ночами, — сказал бек-хан. — Я своими туменами прикрою твоих воинов от любопытных глаз хазарских лазутчиков.

— Верно! — просветлел лицом князь. — Теперь мы скорее сможем поспеть в Донец-реку.

— Надо спешить, каган Святосляб, ибо войско твое надолго не скроешь. Я должен идти. Прощай, друг, да осветит Тенгри-хан путь твой лучами великого солнца!

— Прощай, князь! — поднялся и Святослав. — До встречи у Черной крепости. Там мы обнажим свои мечи супротив хакан-бека козарского...

— О Могучий! — стоя на коленях, завыл начальник дозорной тысячи богатуров Гулуг-хан. — О-о, Угроза кя-фирам, Фаруз-Капад-эльтебера в Каракеле нет!

— Он что, не исполнил моего приказа? — зловеще спросил Асмид. — Может быть, он еще не выходил из Таматархи?

— Он ушел оттуда. Но в Каракел не приходил. Пастухи говорят, что большое войско перешло реку Егорлык и исчезло в той стороне. — Гулуг-хан показал на север.

— Как это понять? — Каган-беки удивленно глянул на окружавших его тарханов.

Те пошептались, опустили глаза и ничего не ответили.

— Может быть он не понял нашего приказа? — нарушил тягостное молчание Асмид. — Может, он пошел к Саркелу, чтобы первым устремить свои тумены на беззащитный город Куяву?

— Так может быть! — сказал за всех Джурус-тар-хан. — Хоть и говорят, что Фаруз-Капад в дружбе с каганом Святослябом, однако он же не урус. А беззащитный город Куява — добыча желанная!

— Тогда и мы поторопим своих коней! — решил каган-беки. — А ты, — он ткнул пальцем в Гулуг-хана, — скачи вперед и предупреди Фаруз-Капад-эльтебера: пусть ожидает нас!

— Слушаю и повинуюсь, о Могучий и Всевидящий!..

Вскоре ладейные дружины Святослава достигли истоков Ворсклы. Двое суток понадобилось, чтобы переволочь суда в Северский Донец. Для этого разлившиеся весенние ручьи пришлось перегораживать парусами. Когда вода поднималась в них, ладьи всплывали и подтягивались вперед. Так по частям вся флотилия оказалась в среднем течении притока Дона в ста пятидесяти верстах от крепости Каракел. Наблюдая за действиями руссов, печенеги изумленно цокали языками и говорили:

— Умен и могуч каган Святосляб! Глупец тот, кто осмелится встать на его пути! Наш бек-хан Радман тоже мудр, если дружит с таким человеком! Быть нам с добычей, кангары!

К вечеру того же дня тумены кагана-беки Асмида, преодолев стоверстый путь, осадили разгоряченных коней на виду крепости Саркел. Фаруз-Капад-эльтебера и его воинов здесь не оказалось. Бек Саркела Магаюр-хан недоуменно пожал плечами:

— О Фаруз-Капад-тархане мы ничего не слышали, о могучий!

— Где Гулуг-хан?! — возопил в бешенстве Асмид-каган.

— Он поскакал со своей тысячей в Каракел.

— Зачем?!

— Дозорные донесли оттуда, что они заметили в степи большое войско. Гулуг-хан подумал, наверное это тумены Фаруз-Капад-эльтебера.

— Хорошо. Джурус-тархан, прикажи воинам ставить юрты, мы подождем здесь...

Ночь под Саркелом прошла спокойно, и безоблачное утро предвещало яркий солнечный день. Каган-беки и тарханы легко позавтракали. Слуги готовили коней: высокородные собирались на облавную охоту за степными турами. Все были возбуждены в ожидании стремительной скачки и борьбы с могучими животными. Солнце поднялось высоко. Кагану подвели вороного жеребца. Асмид уже занес ногу в стремя, как вдруг перед ним явился измученный долгой скачкой Гулуг-хан. Лицо его выказывало непередаваемый ужас.

— Говори, сын змеи и шакала! — завизжал каган-беки, ибо страх подчиненного передался и ему. — Скажи нам, от кого ты так поспешно удирал?! Где твои воины?! Ты что, откусил свой паршивый язык?!

— Там, там, — лепетал Гулуг-хан, указывая рукой на запад. — Там ка... как... каган Святосляб! — Последние слова он выпалил без заминки громко и испуганно.

— Что-о?! — воскликнули вместе с каганом все его беки.

И тот же возглас вырвался из могучей груди бек-хана Кури.

— Каракел разрушен! — обрел наконец дар речи Гулуг-хан. — Тысяча кумвар с могучими воинами кагана Святосляба плывет сюда. По берегу скачут свирепые тумены печенегов! О-о! Спаси, аллах!

— Ты трус и дурак! — взвизгнул каган-беки. — К чему мне бабские сказки?! Мне нужна правда! Ты черный вестник! Так получи положенное тебе! — Асмид вырвал из ножен меч и собственноручно изволил срубить голову опальному Гулуг-хану.

— Санджар-Саркел-тархан!

— Я здесь, о Могучий!

— Возьми тумен Неустрашимых и поспеши навстречу врагу. Пришли ко мне гонцов с точными словами. Мне не нужна ложь от страха. Я хочу знать, откуда здесь взялся Святосляб. Ты узнаешь, сколько у него богатуров и что за печенеги сопровождают урусов по берегу!

— Я все исполню, как ты велишь, о Могучий! — ответил решительный и смелый Санджар-Саркел-тархан.

Глава третья

Кольцо коварства

Летко Волчий Хвост с сотней всадников догнал орду Харук-хана к вечеру того же дня.

— Ашин Летко?! — изумился эльтебер. — Какая беда привела тебя ко мне?

Русс коротко изложил суть дела.

— Бичи-хан? Это на него похоже. Но вряд ли с такой добычей, как Альбуда-нисо, он станет прятаться среди моих воинов. Зарир-беки! — позвал Харук.

Сухощавый-быстроглазый воин вмиг оказался рядом.

— Проверь, нет ли в моем войске Бичи-карапшика, — распорядился властитель.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер! — прокричал Зарир и умчался сломя голову.

Харук-хан сошел с коня. Слуги тут же, на траве, расстелили ковер. Летко тоже спешился. Дастархан-баши подал хану и Летке пиалы с пенящимся прохладным кумысом... Не прошло и получаса, как Зарир-Молния доложил:

— Бичи-карапшик был в нашем стане вчера. Ночью он ускакал.

— Он один был или с шайкой своих татей? — спросил Летко Волчий Хвост.

Зарир глянул на Харук-хана. Тот кивнул: «Говори!».

— Бичи был у нас с тремя воинами.

— Куда они могли ускакать?

— Кто их знает... Бичи-хан — вольный человек. Скачет, куда захочет. Путь его никому не ведом.

— Он же разбойник. Как вы могли приютить его?

— У него ярлык от Кендар-кагана. Значит, он торговец и волен быть, где захочет.

Летко еле сдерживал себя: боль за Альбиду саднила сердце. Но русс перед лицом хазар казался почти равнодушным. Давалось это ему нелегко. Проницательный Харук-хан видел все и, как бы жалея молодого военачальника, заговорил:

— Зарир глуп. Он ничего не понимает. Если бы я знал, что Бичи в моем стане, то приказал бы зарубить карапшика. Мне жаль, если он украл Альбуду-ханум. Я дам тебе пятьсот воинов, быстрых, словно степной ураган, и они разыщут Бичи даже на краю земли. Поведет их Зарир-Молния.

— Слушаю и повинуюсь, мой эльтебер! Карапшик от меня не уйдет!

Харук пропустил заверение своего подданного мимо ушей: он и так был уверен, что его воля будет выполнена безоговорочно. У старого хана остро сидела в мозгу своя игла: как повернуть русские дружины на штурм столицы Булгарского ханства. Увлеченный этой мыслью, он продолжал:

— Я думаю, путь Бичи-хана один: к буртасам. На Хазарской земле места ему нет. К кагану-беки он не побежит, потому что Асмид опять прогневался на разбойника за кражу боевых коней из кагановых табунов. Если Бичи попадет к Фаруз-Капад-эльтеберу, тархан сразу его повесит, ибо на земле аланов нет ненавистнее имени, чем Бичи. Только у буртасов карапшик в безопасности: он всегда продает им ворованных коней.

Летко Волчий Хвост внимательно слушал. Зарир-беки почтительно молчал.

— Ашин Летко, ты сам хочешь возглавить погоню? — спросил Харук. — Если так, то лучше Уруслана никто не сможет командовать твоим войском.

Летко Волчий Хвост вздрогнул и словно от страшного сна пробудился: видением мелькнули перед ним встречи с великим князем Святославом, разговоры с ним, уверенность властителя Руси в его, Летки, государственном и полководческом уме, пожары на родной земле, стоны русских колодников на невольничьих сакмах.

«Што яз творю? — с ужасом подумал он. — Надобно скоро вести дружины по следу коварного булгарина. Скоро!.. А как же Альбида? — опять кольнуло в сердце. — Что делать?»

Харук-хан участливо и выжидающе смотрел в лицо молодого русского воеводы.

— Сотский Мина поедет с твоим беком в угон за татями степными, — наконец выдавил из себя Летко.

— Почему так? — прищурился Харук-хан. — Разве красавица Альбуда-ханум не стоит того, чтобы ради нее подвергнуть жизнь свою смертельному испытанию?

Лицо русса вдруг стало жестким, словно грубой рукой из серого камня вырубленным, голос обрел твердость.

— Красна дева, слов нет! — отчеканил он. — Сердце болит, будто мечом пронзенное. Но еще боле стонет оно за Русь Святую! И яз тут выбирать не волен!

— Кагана Святосляба боишься?

— Не его страшусь, а крови родной земли, коя по моей вине пролиться может!

Харук-хан задумался, пытаясь уяснить для себя логику в словах русса. Не уяснил, сказал хмуро:

— Воля твоя, урус-беки. Твоя воля. Но освобожденная из плена Альбуда-ханум будет ждать тебя в моей орде, под стенами Булгар-кела.

Летко Волчий Хвост не ответил, поднялся. Ему подвели коня. Уже с седла он приказал:

— Мина, бери с собой всех комонников русских, што здесь с нами. А яз с десятком козар в свой стан поскачу. Ежели исполнишь дело, как уговорено, златом осыплю и первым гридем при мне будешь, покамест яз жив!

— На што мне награда? — обиделся Мина. — Яз из дружбы к тебе всю степь перерою, а Альбиду отыщу.

— Добро! — потеплел взором воевода. — Благодарствую и тебе, князь Харук. Видит Перун, яз в долгу не останусь. Может, и встретимся под Булгар-градом, коль гонца пришлешь с вестью, што Альбида в стане твоем.

Харук-хан, тоже сидя верхом, ответил:

— Жди гонца! Он принесет тебе благие вести... Зарир! Возьми тысячу воинов, обшарь всю степь вокруг, но поймай Бичи и верни Альбуду-ханум ее жениху!..

Бичи-хан с полусотней головорезов спешно уходил к буртасам. Он мечтал продать красавицу Бурзи-бохадур-хану, который с ума сходил при одном упоминании о беловолосых и голубоглазых женщинах. Альбида была именно такой, к тому же писаной красавицей. Хан-конокрад уверил себя, что эта «лошадка» придется по вкусу властителю Буртасии и обойдется ему недешево и что за ценой тот не постоит.

Бичи-хан отлично знал норов, наверное, всех лошадей на свете, но с женщинами ему приходилось встречаться редко, даже с хазарками, а норманнка ему попалась вообще в первый раз...

Тогда, на пиру, ее умыкнули легко и просто. Перед тем как разойтись на ночлег, к Альбиде подошла молодая женщина и шепнула на ломаном русском языке:

— Там ждет тебя один человек. Он хочет сказать что-то важное.

— Кто? — тоже шепотом спросила Альбида.

— Ашин Летко.

— Пошли...

Они и прошли-то не более двадцати шагов в сторону от ханской юрты. Альбиду внезапно накрыли чем-то черным, связали и понесли. Молодая женщина пыталась сопротивляться, но тщетно: она попала в цепкие руки! Вскоре ее положили поперек седла, и сильный конь понес пленницу в неизвестность. Скакали долго. Когда остановились, с нее сняли покрывало. Свет ослепил: ночь отринулась перед яркой утренней зарей.

Альбида огляделась. Со всех сторон ее окружили воины-кочевники в полосатых халатах. Один из них, в более добротной одежде, оскалил хищный большой рот.

— Я Бичи-хан, — сообщил он. — Ты мой ясырь[140]. Плакать будешь? Кричать будешь? Все напрасно! Ты в моей воле.

Норманнка насмешливо глянула ему в лицо:

— Я никогда не плачу. Я дочь сурового Севера! А в том краю рождаются только несокрушимые воины! Не пожалеть бы тебе потом о содеянном тобой...

— Ха! Я никогда и ни о чем не жалею! Я Бичи-хан — гроза хазарских степей!

— Слыхала.

— Это хорошо. Так что будем делать? Сама в седло сядешь или насильно повезем?

— Я с конем управлюсь не хуже тебя, — презрительно сообщила дочь варяжского конунга. — Сила сейчас на твоей стороне. Поеду как воин, в седле!

— Ты умная женщина! — восхитился ее хладнокровием разбойник. — Ночью опять будет большая скачка. Мы пересядем на свежих коней, чтобы уйти от погони.

— Куда мы едем?

— Узнаешь потом...

В ту ночь они не слезали с седел. На привале Бичи-хан сказал со смехом:

— Э-э, Альбуда-нисо. Не строй мне глазки. Я не Ашин Летко, чтобы от чар твоих раскиснуть. Мне женщины безразличны. Ты мне лучше свое золото отдай. К чему оно тебе теперь? Сама отдашь или... — Разбойник выразительно глянул ей в глаза.

Альбида молча сняла ожерелье из самоцветов, золотые кольца — подарки Летки — и протянула разбойнику, попросила:

— Оставь этот перстень, — она показала на средний палец левой руки. — Он не из золота и стоит дешево. Это память о матери.

— Бери, — великодушно согласился Бичи-хан. — Мать надо помнить и подарки ее беречь! — философски заключил он.

Альбида поблагодарила.

Пленница вроде бы смирилась со своим положением, но старый конокрад был настороже: от красоты писаной веяло неуловимой угрозой. На следующем привале он хотел было связать ее, но норманнка рассмеялась ему в лицо:

— Вот богатырь, бабы испугался!

Разбойник нахмурился, рука невольно легла на рукоять кинжала. Пленница насмешливо смотрела ему в лицо. Хазарин расхохотался:

— Я проверял тебя. Ты храбрая женщина. Спи здесь. Вот тебе попона и седло под голову...

Около пленницы постоянно бодрствовали десять воинов, сменяемых трижды в сутки. Однажды атаман сказал Альбиде:

— К Бурзи-бохадур-хану едем. Он, наверное, тебя своей женой сделает, а мне калым даст, — и опять расхохотался.

— Царицей?! — воскликнула норманнка. — Я всю жизнь мечтала быть царицей! Так поторопим же коней!

На шестой день скачки, а теперь они ехали только днем, отряд достиг берега многоводной реки Итиль.

— Еще два конных перехода, и мы достигнем желаемого! — объявил атаман.

— Я устала, — капризно отозвалась пленница. — Скорее бы уж быть на месте. Мы скачем очень медленно!

— Кони едва идут, — возразил Бичи-хан. — Сегодня привал пораньше сделаем. Куда торопиться? Успеем.

Разбойник до того теперь уверился в покорности Аль-биды, что потерял бдительность. А варяжская княжна только того и ждала. Она давно обдумала месть за позор плена, и час ее настал. За ней уже не следили так строго, как в первые дни. Душа норманнки ликовала: коварство вот-вот должно было нанести неотразимый мстительный удар!

Альбида с нежностью погладила массивный серебряный перстень, великодушно оставленный ей атаманом. Кольцо было полым, а внутри его хранился сильный яд. Пленница только одного остерегалась — хватит ли его, чтобы наверняка отравить весь разбойный отряд. Потом решила: будь что будет!

Гуляя, Альбида подошла к огромному казану, в котором варилась шурпа[141] для всего отряда. Хазарин-кашевар приветливо улыбнулся ей, та улыбнулась в ответ. По-русски повар не говорил, но знаками показал ей, чтобы она помешала в котле, покамест он подбросит в костер сухих веток. Альбида согласилась и пока хазарин, наклонясь, подкладывал топливо, содержимое серебряного перстня смешалось с пищей...

Казнь свершилась при последних лучах солнца: вся полусотня кочевников, закатив глаза от страшной боли в животах, выла и каталась по траве.

Бичи-хан пытался достать кинжал и поразить коварную диву, которая стояла над ним и смеялась:

— Ты был ласков со мной, конунг разбойников, и я окажу тебе милость. Ты не должен мучиться.

Норманнка взяла копье атамана и хладнокровно погрузила острую сталь в горло грозы хазарских степей.

Солнце в ужасе закрылось лиловой чадрой. А воины, извиваясь, умирали один за другим. Многие молили ее о спасении, но Альбида смотрела на их страдания равнодушно. Когда все кончилось, она подошла к бездыханному телу Бичи-хана, сорвала с его пояса ковровую суму, заглянула внутрь, усмехнулась:

— Вот мои перстни и ожерелье. Да еще впридачу не менее тысячи динаров золота... Теперь — вперед!

Альбида спокойно подошла к коновязи, нашла своего скакуна, отвязала. Не оглядываясь, она поскакала прочь от могучей реки, в сумеречную степь...

Скрыться в степи от хазар даже хазарину непросто. Зарир-Молния уже на следующий день уверенно сказал сотскому Мине:

— Вот их след! Харук-эльтебер был прав: Бичи поскакал к буртасам. Богатуры! — воззвал он. — Поспешим! Вперед! Чу-чу-чу!

— Кони у разбойников резвы. Догоним ли? — усомнился Мина. — Ежели они стойбища хана Бурзи достигнут, нам полонянку не вызволить!

— Бурзи-бохадур-хан не захочет ссориться с Харук-эльтебером, — возразил Зарир. — Мой властелин — грозный воитель! В крайнем случае выкуп бохадур-хану дадим!

И все-таки погоня ускорила бег своих коней. Через несколько дней почти беспрерывной скачки встречные пастухи сказали: разбойники рядом. Тысяча Зарира-Молнии остановилась на отдых. Вперед улетела только дозорная разведка. Через час дозорные сообщили, что Бичи-хан остановился на ночлег в двух фарсахах впереди, на берегу реки Итиль.

— Стражи в степи нет! — доложил бек разведчиков.

— Значит, карапшик не ждет нас сегодня, — улыбнулся Зарир-Молния.

Полководец тотчас поднял орду и, следуя указаниям дозорных, обложил со всех сторон отряд Бичи-хана.

— Нападем перед рассветом, — решил бин-беки. — Тогда сон карапшиков будет особенно крепким, и мы повяжем их всех!

Но только солнце село, как один из неусыпных дозорных услыхал дробный топот копыт. Хазарин притаился за кустом, приготовив аркан. Всадник скакал прямо на него. Кочевник знал свое дело и даже в сумерках бросок его был неотразим...

Когда победитель подбежал к оглушенному падением всаднику и глянул в его лицо, то опешил от изумления:

— Женщина?!

Та застонала, открыла глаза:

— Что со мной?

Хазарин понял вопрос, хотя по-русски не говорил.

— Ты Альбуда-ханум? — спросил он.

Женщина не ответила. На шум сбежалось десятка два воинов. Один из них был стражником на праздничном пиру в тот памятный вечер. Он видел красавицу рядом с Ольгердом и тотчас узнал ее.

— Это она, кого мы должны спасти! — радостно возопил он. — Ашин Летко осыплет нас золотом! Вставай, Альбуда-ханум, мы пришли спасти тебя!

Альбида встала. Дозорные почтительно помогли ей подняться в седло и, держа лошадь ее под уздцы, повели к юрте Зарира-беки.

По дороге Альбида соображала, как ей объяснить свой побег. Она отнюдь не собиралась хвастаться своим сомнительным подвигом, поэтому на радостный вопрос сотского Мины ответила:

— Покамест они похлебку ели, я незаметно отвела коня в сторону и ушла. Они, наверное, уже ищут меня.

Услыхав это, бек хазарский приказал быть начеку всей своей орде. Перед восходом солнца, когда развиднелось, воины Зарира со всех сторон ринулись на разбойничий стан. Но там не подняли тревоги, ни одна стрела не просвистела навстречу...

Жуткая картина предстала перед взорами нападавших: скрюченные тела разбойников валялись повсюду, и пена застыла на искусанных губах мертвецов.

— Што это?! — воскликнул испуганно Мина.

— Они отравлены, — мрачно сообщил Зарир-Молния.

— Кто это сделал? — Сотский посмотрел прямо в изумрудно-серые глаза Альбиды.

Та равнодушно пожала плечами:

— Их покарал Перун.

Мина мгновенно понял все, и жуткая мысль мелькнула в его голове: «Сие чудище прекрасное ведь Летковой супругой станет!»

Воин, привыкший встречать врага грудь в грудь, никак не мог понять такой жестокости: ну, отравить одного Бичи-хана, виновника ее позора, еще куда ни шло. То во благо! Но полсотни богатырей, по сути невиновных, эт-то...

Веселый ранее сотский с ужасом смотрел на безмятежно-прекрасное лицо норманнки и еле сдерживал себя от того, чтобы могучим ударом не срубить ей дивную беловолосую голову...

Глава четвертая

«Отныне не мир вам, но меч!»

Тумен Неустрашимых Санджар-Саркел-тархана сумел опрокинуть печенегов.

— Коназ-пардус! — взывал с берега Радман. — Помоги! Пусть твои батыры сойдут на берег!

— Держись, бек-хан! На подмогу к тебе спешит Тарсук! Он уже рядом! — отвечал Святослав.

— Хорошо, каган урусов! Кангары, вперед! Руби хазарских собак!..

Орда печенегов, собравшись в кулак, ринулась на хазарские копья. Но Санджар-эльтебер недаром считался одним из лучших полководцев Хазарии, и Неустрашимые прозваны были так тоже не зря: печенегов вновь опрокинули с немалым для них уроном.

Санджар-Саркел-тархан знал: если на берег высадятся урусские богатуры, тогда ему не устоять. Но он понимал и другое: каган Святосляб не сделает этого, чтобы не ввязываться в затяжной бой в невыгодных для себя условиях. А посему он полагал разгромить орду печенегов Радмана и только после этого отойти на подмогу кагану-беки Асмиду, с которым вот-вот столкнутся главные силы урусов.

Но Неустрашимые внезапно подверглись удару совсем с другой стороны. Подоспевший на подмогу своим бек-хан Тарсук устремил батыров в тыл хазарскому тумену и отрезал его от войска кагана-беки Асмида. Воины Радмана, ободренные подмогой, пошли в новую атаку. Санджар-Саркел-тархан не отступил, и богатуры его не поддались панике. Они встали в плотный круг, оградились щитами и выставили вперед тяжелые копья. Трижды орды Радмана и Тарсука пытались прорвать стальной заслон, и трижды мужественные хазары отбрасывали их назад. В четвертый раз, несмотря на потери и тучи метких стрел, печенеги, взбурлив ярость, сломали преграду из щитов и копий. Битва перешла в рукопашную. Хазары изнемогали. Казалось, мгновения хазарского тумена сочтены: богатуры, хрипя, рубились из последних сил.

— О-о, светлый хан! — кричали они Санджару. — Прикажи прорываться! Мы погибаем!

— Стойте, богатуры! — взывали глашатаи тархана. — Помощь недалеко! Тенгри-хан и аллах с нами! Ур-р-рагх!

И словно в подтверждение этому в тылу печенегов раздался боевой клич:

— Бур-р-ртас! Бур-р-тас! Вперед, буртасы!

Печенеги перестроились и, огрызаясь, стали отходить вдоль берега к Каракелу. Хазары и буртасы некоторое время преследовали их, но потом остановились.

Бек-ханы сошлись, поздоровались коротко. Радман сразу же спросил:

— Где брат наш Илдей?

— Недалеко. В одном переходе. К вечеру здесь будет!

— Хорошо! Отдохнем пока. А потом покажем хазарским собакам силу доблестных кангаров!..

Тем временем флотилия руссов оказалась на виду Саркела.

— Ну все, хватит разговоров! — воскликнул Святослав. — Козары! Вы сами позвали грозу на землю вашу! Отныне не мир вам, но меч! Ядрей! — позвал князь. — Стремись к посаду. Захвати его и, если сможешь, сохрани. И штоб мне ни один козарин из тверди не утек!

Две сотни однодеревок полетели к мысу обширного острова, на котором стоял Саркел. Остальной флот, прибавив скорости, пошел посредине реки и встал напротив главных ворот хазарской твердыни. Руссы появились столь внезапно, что хазары не успели уничтожить наплавной мост, соединявший город с правым берегом. Святослав захватил его тотчас.

— Расцепляй вершу[142]! — приказал князь. — Гоните наплыв вверх по стрежню, а там в версте отсюда ставьте его на упоры!

Хазары со стен и башен крепости пускали стрелы, но река разлилась широко и ладьи руссов из-за дальности оставались недосягаемыми для злой вражеской силы. На берегу толпы конных кочевников только неистовыми криками могли выражать свое негодование, иные махали копьями и порывались кинуться в воду. Но увы — кони плавают хуже ладей, и даже тысяча всадников была бессильна на воде против одного боевого корабля всего с сорока воинами на борту.

Руссы преспокойно обрубили волосяные канаты, сцеплявшие хазарские челны, основу моста, и уводили суда вверх по реке.

— Ну што, друзи, — обратился Святослав к воинам, — вот она, твердь козарская! Долгонько сидела заноза на Дону-реке! Ан сковырнем ее! А, братие и дружина?!

— Сковырнем, князь! — громогласно отвечали дружинники.

«Да, сковырнешь тут. Твердь-то высока, как бы самим не сковырнуться...» — думали многие, усиленно работая веслами...

Саркел был построен в середине девятого столетия по плану византийского стратига Петроны Каматира. Военный зодчий приехал по просьбе самого великого кагана и с разрешения императора Романии. Крепость должна была оградить хазарские земли от набегов мадьяр, обитавших тогда в причерноморских степях.

Место выбрали на левом берегу Дона, где река после крутого поворота несла свои быстрые воды прямо на восток, в Азовское море. Песчаный и узкий, как кинжал, откос в десяток гектаров площадью стал основой будущей твердыни. Восточная часть косы состояла из камня, который и послужил естественным фундаментом для крепости. Петрона решил поставить стены города ромбом относительно течения реки, так что главные угловые башни смотрели точно по направлению четырех сторон света.

Восточная башня упиралась в самый урез каменного берега косы, и волны плескались у самого ее основания.

Вся площадь оборонительного сооружения составила семьдесят на сто саженей. В четыре стены вросли шестнадцать сторожевых башен, жаждая из которых выступала на три сажени наружу.

Пять лет строилась могучая твердыня. Тысячи мастеров месили глину, лепили и обжигали кирпичи и ставили на каждом магический знак Тенгри-хана. Тысячи каменщиков возводили стены семисаженной высоты и двухсаженной толщины. Башни возвышались над землей на восемь саженей. Всего двое ворот вели в город: одни — прямо с реки, другие — с песчаной косы.

Внутри твердыня была разделена пополам. Детинцем стала юго-восточная часть. Здесь, в заповедном месте, стояли особняком еще две башни-донжона[143], способные вместить по сотне защитников каждая. Наружных ворот детинец не имел, и проникнуть в него можно было только через систему сложных переходов из северо-западной части Саркела.

Когда могучее оборонительное сооружение закончили строить, хазары с юго-запада прокопали ров в пятьдесят саженей шириной, и крепость оказалась на искусственном острове, неприступная со всех сторон.

За сто тридцать лет Саркел множество раз осаждали сначала мадьяры, потом печенеги, на него налетали ладейные дружины варягов и руссов. Но твердыня стояла, равнодушная к яростным усилиям врагов.

Незадолго до вторжения на Хазарскую землю Святослав побывал в Саркеле под видом купца. Зоркий глаз полководца подсказал ему то, чего не смог предусмотреть даже мудрый Петрона Каматир. Князь-витязь решил атаковать крепость с той стороны, с которой к ней не смел подступиться ни один нападавший, — с востока, непосредственно с воды, откуда Саркел казался более всего неприступным. ..

Но самовластный военачальник пока не раскрывал своих планов никому, даже близким своим советникам — Асмуду, Свенельду и Добрыне. Когда они спрашивали, Святослав отвечал с усмешкой:

— Сначала хакан-бека с войском его побьем, а там и за твердь примемся. Она не конь, ног у нее нету, и убежать ей от нас некуда!

— Надо бы обмозговать нонче ж, — хмурил густые брови Свенельд.

— Обдумаем, время есть! — отрубил князь...

Постепенно узкий песчаный язык, протянувшийся на запад от угловой башни Саркела, стал заселяться разного рода людьми. Здесь, на перекрестке торговых путей, привольно жили хазары, печенеги, саксины, аланы, крымские готы, греки-херсониты, болгары, руссы, но большинство все-таки составляли хазары и печенеги, ибо тут проходила граница их владений. Здесь работали кузнецы, оружейники, гончары, кожевники и ювелиры. Здесь торговали кто чем мог, и остров плотно застроился шатрами, полуземлянками, саклями, амбарами и лачугами на любой вкус. Исключая воинов, в Саркеле и вокруг него жили три-четыре тысячи человек.

В самой крепости постоянный гарнизон составлял всего три сотни ратников, ежегодно сменяемых. В случае военной грозы на стены и башни Саркела могли встать две тысячи защитников.

В бранное время, в зависимости от того, кто с кем воюет, обитатели посада разделялись, брались за оружие и вступали в бой друг с другом...

Когда весть о приближении русского войска прилетела в крепость, ворота ее тотчас закрылись, а на посаде среди скопища построек возгорелась сеча между хазарами и печенегами. Торговые и ремесленные ряды полыхнули огнем. Печенеги с боем отступили за западную оконечность острова. Хазары пытались сбить их в реку, тем более что к ним пришло подкрепление: сам каган-беки Асмид вступил в Саркел во главе тысячи богатуров своей личной охраны. Тотчас по его приказу триста воинов крепостного гарнизона устремились на подмогу соплеменникам, чтобы завершить разгром так некстати оказавшегося здесь врага. Но и у противника нашелся умелый вождь: еще час назад продававший хазарам коней Эрнак Свирепый возглавил своих сородичей. Печенеги растащили два бревенчатых амбара, соорудили завал и отчаянно отбивались от назойливых подданных кагана стрелами, топорами, копьями и мечами.

Асмид не обращал на них ни малейшего внимания. Хазарский полководец стоял на западной угловой башне и смотрел в низовья Дона на приближающийся русский флот. Вопреки мольбам ханов он промедлил малое время и оказался вдруг отрезанным от своего основного войска. Ладьи руссов внезапно оказались перед крепостью. Асмид проворно, несмотря на полноту, сбежал вниз. Но когда свита его и охрана оказались перед воротами на наплавной мост, руссы уже разбирали его посредине.

— Амурат-хан, вперед! — приказал полководец начальнику охранной тысячи. — Вперед! Отбей переправу!

— О-о! Могу...

— Вперед! — завизжал каган-беки, выхватив из ножен меч. — Вперед! Или я зарублю тебя!

Несколько сотен хазарских богатуров ринулись на мост. С правого берега им в помощь устремились ал-арсии. С русских ладей и в тех и в других полетели тяжелые стрелы. Хазары яростно ответили на стрельбу. Но русские богатыри были прикрыты бортами стругов и огромными миндалевидными щитами. Легкие стрелы кочевых воинов оказались бессильны перед такой преградой. Сами же хазары стали беспомощной мишенью на узкой полоске моста и понесли огромные потери: едва половина богатуров смогла вернуться в крепость или отступить на берег.

Силе стрелкового оружия Святослав отдавал должное и всячески совершенствовал этот вид боя. Он часто говорил сподвижникам:

— Лук русский должен быть втрое могутнее козарского иль печенежского. Ежели в битве стена наших ратников будет враз пускать тяжелые стрелы, тогда степняки и к щитам русским не подступятся. Некому будет подступаться, всех стрелами посечем вместе с конями ихними!

Надо сказать, что, следуя этому правилу, Святослав не проиграл ни одного сражения. И сейчас, когда кочевники поспешно бежали под напором могучих стрел, князь указал воеводе Рудомиру:

— Видишь, што значит могутный лук. А ты не советовал брать их, дескать, тяжелы да несподручны в лодиях. Мол, легкими луками обойдемся.

— Да-а!

— Вот те и «да-а!», — передразнил Святослав. — Ну-ка, воевода, стрельни из Спирькиных машин по брегу козарскому! Ишь столпились. Пугни!

— Сполню, княже! Эй, друзи! Готовь огнеметы! — полетел громыхающий бас над рекой. — К берегу! Дружно! Греби!

— Да много наряда огненного не расходуй. Побереги! — крикнул вдогонку князь...

Ядрей, исполняя приказание Святослава, высадился с тысячей доспешных ратников почти у самого основания стен крепости. Хазары, теснившие печенегов к концу косы, вдруг оказались отрезанными от своих. Все последующее походило не на битву, а на избиение. Крепость могла бы оказать поддержку своим, но кагану-беки было не до того. Поэтому только горстке храбрецов удалось прорубиться к башенным воротам.

— За мной, робя! — вопил в боевом восторге плотный ратник с кривой саблей в руке.

— Идем, брат Ломка! — отвечали ему богатыри, стремясь достигнуть ворот и ворваться в крепость.

Но отвага удальцов оказалась тщетной. Последний хазарский воин успел перемахнуть через перекидной мост. Ломка ринулся следом. Мост уже поднимался. Русс ухватился за край настила, не удержался и рухнул в воду. Ему сунули конец длинного копья и едва успели вытащить из рва, как стены крепости разразились градом стрел и камней. К счастью, смельчаки успели убраться подальше и никто из них не пострадал...

— В Саркеле сейчас больше трех тысяч хазар, из них половина богатуры, — доложил Магаюр-хан кагану-беки. — Крепость урусам мы не отдадим. Сто тридцать лет стоит этот город-камень на пути врагов Хазарии. Много чуждых мечей сломалось об него, но сталь не проникла к сердцу Белого Дома. Будь спокоен, о Могучий, и меч кагана Святосляба окажется таким же бессильным. Коназ-пардус уйдет отсюда, кроша свои зубы от напрасной злобы!

Каган-беки Асмид только молча сопел в ответ.

— Коназ-пардус Святосляб будет разбит. Он уйдет отсюда так же, как когда-то ушел грозный воитель уру-сов Олег. Тогда мы догоним его в пути и перегрызем глотку! — загалдели эльтеберы из свиты могучего.

Тот мрачно оглядел сподвижников и спросил Магаюр-хана:

— У тебя есть хоть одна лодка?

— Есть, о Великий!

— Ночью мне надо незаметно переплыть на другой берег, где ждут меня мои тумены.

— А-а...

— Больше не надо слов!

Ханы склонили покорные головы...

Ядрей обвел стены и башни хазарской твердыни хитрыми щелками заплывших глаз.

— М-да, вот она какая, — молвил он ласково-сладким голосом, который так не вязался с суровым ратным доспехом воеводы. — Крепка городина козарская. Креп-ка-а. Ну да Перун поможет, осилим! А покамест надобно так окружить ее со всех сторон челнами, штоб ни днем ни ночью и мышь из тверди сей не вылезла. Уразумели, мил человеки, а?

Глава пятая

Пленник в собственной крепости

— Доблестный, что нам делать? Тумены бек-ханов Тарсука и Радмана вступили в бой с хазарами. К месту битвы спешит со своими батырами бек-хан Илдей. Он тоже на стороне кагана Святосляба!

Куря, сидя верхом на высоком арабском жеребце, мрачно глядел через реку на белые стены Саркела.

Всадник-гонец с тремя косицами на выбритой спереди голове повторил вопрос.

Куря посмотрел на него исподлобья, бросил коротко:

— Чей перевес?

— На помощь хазарам пришли буртасы, и сейчас их больше, чем кангаров. Но когда прискачут батыры бек-хана Ил...

— Н-да, буртасы. Сколько их?

— Два тумена.

— Хорошо. Значит, свою землю хан Бурзи оставил без защиты?

— Может, три-четыре тысячи батыров там найдется, не больше, — подтвердил размышления Кури гонец.

Рябое лицо бек-хана оживилось, зеленые глаза зловеще блеснули:

— Буртасы бедны! Что толку в их земле. Скажи, а много ли воинов сейчас в Итиль-келе?

— Одни купцы да кара-будуны.

— Хорошо! — Куря посмотрел батыру в лицо. — Мы пойдем на Итиль-кел.

Гонец радостно осклабился.

— Только никому не говори, куда мы направляем бег своих коней, — процедил сквозь зубы бек-хан.

— Не скажу!

— А-а, зачем скрывать... — Куря хитро прищурился. — Можешь сказать батырам, что мы пойдем на земли Бурзи-бохадур-хана. Громко скажи, чтобы все слышали.

Воин кивнул, пришпорил коня и вихрем полетел к тумену. Куря неторопливо последовал за ним.

Джурус-тархан, оставшийся на берегу со всем хазарским войском по воле, или скорее по неволе, кагана-беки Асмида, выругался по-черному:

— ...Разве можно доверять печенегам?! Куда они пошли?

— Вопили, что на Буртасию, — доложил бек ал-ар-сиев Агир-хан.

— Ты не говори пока никому, чтобы буртасы не прознали. А то мы одни останемся перед грозной силой кагана Святосляба.

— Боевой клич печенегов многие слыхали. Как удержать тайну?

— Что доносит нам Санджар-тархан? — неприязненно покосился на него полководец.

— Его теснят печенеги. Три тумена давят на хазар и буртасов Бурзи-бохадур-хана.

— Откуда три? Два было.

— Илдей примчался с ордой своих головорезов.

Джурус-тархан помолчал, соображая что-то про себя, потом изрек жестко:

— Пусть держится славный Санджар-эльтебер. Помочь ему мы ничем не можем. Видишь, урусы готовятся сойти на берег. Скоро и здесь будет жарко. О аллах, помоги нам!

Зоркий глаз не обманул опытного полководца: ладьи руссов выстроились в четыре ровные линии и, не ломая строя, пошли к берегу. Тархан распорядился бить по ним стрелами и приказал выдвинуть вперед еще один тумен под водительством бесстрашного Сарир-хана. Десять тысяч воинов Ганибек-хана Джурус оставил в резерве.

Ладьи Святослава медленно, соблюдая равнение, приближались к пологому береговому откосу, оставив остров с крепостью слева от себя. Хазары открыли по ним частую стрельбу из луков. Ладьи через ровные промежутки времени также разражались тучами стрел: тяжелый дождь их был настолько плотен, что всадники на берегу не выдержали смертоносного напора и отхлынули.

Потери среди хазар от организованного боя могучих луков оказались значительными, ибо гордые наездники считали зазорным спешиться и закрыться щитами. Противник же не стыдился этого, наоборот — всячески старался быть неуязвимым.

Джурус-тархан, скрипя зубами, приказал изготовить для атаки копья.

— Если урусы сойдут на берег, мы сметем их лавиной конницы! — заявил он своим бекам.

Эльтеберы молчали, насупясь...

С высокой башни Саркела за началом битвы в бессильном бешенстве наблюдал сам каган-беки Асмид. Вдруг он побледнел и крикнул, указывая рукой на запад:

— Смотрите! Там чьи-то всадники! Кто они?!

— Это урусы, — ответил Магаюр-хан, забыв при этом провеличать властителя хотя бы одним из его титулов.

— Да, это урусы, — подтвердил Амурат-хан. — Я вижу блеск их кольчуг и зарево щитов.

— Неужели Джурус-тархан не знает о них?! — завизжал каган-беки. — Сейчас урусы сбоку ударят по его богатурам. О аллах, не допусти этого!.. Надо как-то предупредить наших. Пусть принесут белое полотно и машут в ту сторону. Может быть, Джурус увидит наш знак и догадается?

— Слушаю и повинуюсь, о Мудрейший! — рявкнул Магаюр-хан и скатился вниз по лестнице, забыв, что в его распоряжении тут около десятка беков и богатуров.

Пока сам начальник крепости отнимал у купцов нужный товар, каган-беки с неослабевающим вниманием следил за действиями противника. Ладьи пока не достигли берега и саженях в пятидесяти от него вдруг все разом остановились. Видимо, Джурус-тархан на том берегу был в недоумении. Но с башни Саркела было хорошо видно, чего ждали урусы. Они ждали атаки своей конницы! Внезапной атаки, чтобы беспрепятственно высадиться на сушу и построиться для битвы. Каган-беки Асмид видел, что конных урусов намного меньше, чем хазар, и опрокинуть тумены Джуруса они не в состоянии.

— Но отбросить наших от берега внезапным ударом они могут, — подумал вслух каган. — А Святослябу больше ничего от них и не надо!

Беки придвинулись ближе, полагая, что властитель отдает им какой-то приказ, а они его не слышат. Асмид раздраженно оглянулся, и свита почтительно удалилась на прежнее место.

Появился запыхавшийся Магаюр-хан. Огромный богатур следом за ним нес кусок белого полотна.

— Поздно! — прохрипел каган. — Конные урусы уже летят в правое крыло туменов Джурус-эльтебера.

— Что же делать? — испуганно зашелестела свита.

— Только одним мы можем помочь своим богатурам, — обернулся к ним Асмид. — Ты, Магаюр-хан, сейчас выведешь всех воинов из крепости и сметешь урусов с острова. Надо захватить их ладьи-кумвары. Тогда мы сможем посадить в них своих богатуров и ударить кагану Святослябу в спину. Все! Выполняй!

— О-о мой властелин и...

— Ты что-о-о?! — взъярился каган.

— Я иду, о Могучий...

— Спеши! И без победы лучше не являйся передо мной. Зарублю! Амурат-хан поможет тебе. Все!

— Слушаю  и повинуюсь! —  срывающимся голосом прокричал бек Саркела и вместе с начальником охранной тысячи богатуров кагана-беки поспешил вниз...

Тем временем конные руссы ударили по туменам Джурус-тархана и стали быстро теснить хазар вдоль берега. Ладьи Святослава тотчас двинулись вперед. Остановить их пытались только богатуры запасного тумена Ганибек-хана. Но было уже поздно: тяжелые стрелы в упор разили хазар и заставляли держаться подальше от места высадки русских ладейных дружин.

Прошло около часа, прежде чем кочевники оправились от внезапного удара конных руссов. Воины самого Святослава за это время успели высадиться на берег и построиться в плотную стену на десять шеренг в глубину. Свенельд приказал коннице отходить к правому крылу пешего войска.

Теперь руссы во всеоружии готовы были встретить любую вражескую силу.

Джурус-тархан выл от бешенства и бил себя кулаками по голове. Беки его сочувственно цокали языками...

Каган-беки Асмид не видел этого из-за дальности, да и смотрел он сейчас в другую сторону — на косу перед крепостью. Здесь хазары успешно теснили урусов и печенегов к воде.

— Скажите Магаюр-хану, — бросил через плечо каган, — главное — отрезать урусов от воды и захватить кумвары. Если он не сделает этого, то победа его будет равна поражению. Без кумвар мы бессильны помочь Джурус-тархану.

Один из тургудов кагана тут же нырнул в провал на лестницу, не забыв рявкнуть обязательное: «Слушаю и повинуюсь, о...»

Асмид некоторое время наблюдал за сечей на острове. И без дополнительного приказа Магаюр-хан понимал, что надо делать. Его богатуры повели организованный натиск вдоль берега, стремясь овладеть ладьями. Руссы и печенеги упорно сопротивлялись, но вынуждены были отступать. ..

Каган перевел взгляд через реку. Там два тумена хазар пошли в атаку на пешие полки урусов.

— Хорошо! — прошептал Асмид, и улыбка тронула его полные губы.

С башни было хорошо видно, как по одному и группами из туменов стали выпадать воины. Скачущие следом массы всадников накрывали их, а когда конные волны перекатывались дальше, на земле оставались разноцветные пятна: это лежали поверженные кони и люди, смятые и бездыханные.

Каган-беки видел, как тысячи урусов одновременно вздымали руки с тяжелыми луками и темные облачка стрел спешили навстречу атакующей орде. Над живой стеной ратников мерцал наточенной сталью лес длинных копий, и Асмид ждал, когда эта стройная чаща склонится навстречу хазарам.

Но плотная конная масса стала замедлять движение, остановилась и подалась назад, оставляя на земле шевелящиеся фигурки коней и людей.

— Дур-рак! — процедил каган, наблюдая, как вслед за хазарами полетели отряды конных руссов. Стена медленно и неотвратимо двинулась на равнину, откуда только что подверглась нападению...

Джурус-тархан вынужден был ввести в бой тумен Га-нибек-хана. Атакованная конница руссов быстро схлынула к крыльям своей пешей рати. Хазары вновь изготовились к приступу.

— Дур-рак! — повторил каган-беки зло. — Надо впереди туменов поставить панцирных богатуров, прикрытых большими щитами, чтобы стрелы не смогли остановить их натиск.

И, словно услыхав своего властелина, Джурус-тархан перестроил орду. Асмид пока не видел этого и перевел гневный взгляд на остров. Здесь богатуры Магаюр-хана действовали успешнее. Они были уже неподалеку от урусских кумвар, вот-вот захватят. Каган-беки подумал, а не время ли ему покинуть крепость и на быстром челноке перемахнуть реку. Но стрежень стерегли пять вооруженных русских однодеревок и, по-видимому, не собирались никуда уходить.

Асмид выругался и снова стал следить за действиями Магаюр-хана.

— Что там такое? — процедил он. — Урусы с ума сошли, они хотят умереть все до единого?

Было видно, как низкорослый урус в блестящих доспехах сталкивал кумвары в реку, ему помогали два десятка богатуров. Пустые суда тут же подхватывало быстрое течение и стремительно уносило от берега. Дрогнувшие было под натиском хазар урус-богатуры и печенеги сплотились. Сначала медленно, потом все быстрее они стали теснить воинов Магаюр-хана.

— Не отступать! — визжал Асмид. — Помогите им! — Он бешено сверкнул глазами на беков. — Соберите всех, кто способен держать меч или дубину. Гоните в битву купцов, гончаров и конюхов. Здесь, под стенами Саркела, урусы должны быть уничтожены!

Беки поклонились и, толпясь, поспешили выполнять приказ Могучего. Асмид остался на башне с тремя тургудами. Он снова стал смотреть через реку.

Теперь Джурус-тархан поступил предусмотрительно, и вторая атака его туменов оказалась куда успешнее: стрелы урусов теперь почти не досаждали конным тысячам хазар, прикрытых спереди доспешными богатурами. Асмид ждал, что будет дальше.

Кто знает, насколько верно поступил хазарский военачальник: панцирные были самыми могучими воинами Хазарии. И они сумели прикрыть от стрел следующих за ними кочевников. Все шло хорошо. Но вот, подпустив хазар шагов на сто, руссы опустили лес копий на уровень груди и бегом устремились навстречу атакующему врагу. И первыми ощутили на себе всю мощь удара тысяч тяжелых копий именно могучие богатуры Хазарии. С грохотом стали лопаться их панцири и щиты, взвыли поверженные наземь воины, жалобно заржали смертельно раненные кони. Гордость Хазарии — сыны эльтеберов, лихие наездники и несокрушимые поединщики — первыми пали в этом страшном столкновении. Бессмысленность их гибели сразу же увидел Джурус-тархан. Стена руссов не дрогнула, она оставалась по-прежнему несокрушимой и разящей. Из глубин ее в хазар полетели боевые топоры и сулицы, а передняя линия — по шесть человек на копье — продолжала двигаться вперед, легко опрокидывая всадников вместе с конями. Напрасно мелькали в воздухе остро отточенные хазарские клинки: они не могли дотянуться даже до щитов первого ряда русских ратников. ..

Тархан приказал отступать. Захрипели карнаи, и хазарская орда отхлынула в степь.

Каган-беки понял вдруг, почему руссы и малыми силами побеждают своих врагов.

— Вся их мощь в несокрушимом единстве, — вслух подумал властитель. — Луки урусов бьют вдвое, а то и втрое дальше хазарских. Могучая стрела уруса с двухсот шагов разрывает кольчугу. Мне тоже надо иметь пеший строй тяжелых богатуров, такой, как у кагана Свя...

— О Могучий, — пробасил спокойный голос тургу-да, — отойди подальше, а то стрелы кяфиров стали залетать в крепость.

Асмид глянул на остров. Воины Магаюр-хана поспешно отступали к воротам Саркела. Все потуги беков и собранного ими ополчения оказались тщетными. Урусы, встав в плотный строй, мощно теснили их. Хазары были загнаны обратно в твердыню. Единственное, что удалось Магаюр-хану, так это задержать врага у ворот и отстоять их. Руссы и печенеги под градом стрел с башен и стен, закрывшись щитами, медленно отошли к посаду.

— Кто бек у храбрых урусских богатуров? — спросил каган вернувшегося на башню Магаюр-хана.

Тот, зажав ладонью рану на левой щеке, ответил хрипло:

— Купец Ядре! Чтоб ему подохнуть...

— Какой он купец? Он великий бек! Урусов на острове совсем немного, а они победили тебя. Кто кумвары в реку столкнул?

— Ядре-беки. Тьфу, кяфир! Чтоб его...

— Этим он укрепил дух своих богатуров, указав им, что отступать некуда. Учитесь, эльтеберы! Победа Ядре-беки не в том, что он загнал вас обратно в крепость, а в том, что он понял, кому нужны кумвары. Он решился скорее погибнуть, чем отдать их нам... Кто нанес тебе рану?

— Ядр-ре! — скрежетнул зубами Магаюр-хан. — Мщение мое будет страшным! О-о-о аллах, по...

— Замолчи! — грозно сдвинул брови Асмид. — Кому страшны пустые угрозы, если силу свою и мудрость ты не смог доказать в битве? Зачем других смущать видом позорной раны, если ты не сумел отбить урусские кумвары? Если бы ты сделал это, я сам бы возглавил свои тумены там. — Каган указал рукой на противоположный берег. — Тогда еще сегодня я смог бы сокрушить Святосляба, а потом двинуть своих воинов на Урусию. Джурус-хан не сможет победить такого воителя, как коназ-пардус. Успешно противостоять ему мог бы Санджар-Саркел-тархан, но он всего с одним туменом неустрашимых сдерживает все печенежские орды и не пускает их на помощь урусам...

Каган-беки замолчал, глядя через реку. Никто из свиты не напомнил ему, что рядом с Санджар-Саркел-тарханом рубятся еще два тумена буртасских богатуров и давно пора бы отогнать печенегов подальше от главного поля битвы. Властитель, словно прочитав их мысли, заметил мрачно:

— На буртасов надежда плоха. Они уже сегодня могут покинуть нас и оставить одних против урусов и печенегов. Бурзи-бохадур-хан друг только в удаче. В беде он враг!.. — Асмид помолчал и, как бы размышляя вслух, закончил: — Именно сейчас пригодились бы здесь аланы Фаруз-Капад-эльтебера. Но где они?

И опять промолчали ханы, страшась напомнить всесильному о том, что делать из Фаруз-Капад-тархана врага крайне неосмотрительно. Многие догадывались, почему нет тут сегодня властителя Алании со своими рослыми и храбрыми богатурами. Никто не верил, что Фаруз-Капад пошел на Урусию. Скорее...

— Почему не стремит в битву свои тумены Джурус-тархан? — снова взъярился Асмид. — Урусы строят укрепления. Если они насыплют вал и укрепят его, тогда кагана Святосляба не сокрушить! Джурус спокойно ждет своего поражения! О-о аллах, помоги мне добраться до моих туменов! Здесь я, как беркут со спутанными крыльями!

И в третий раз промолчали беки, только криво усмехнулся кое-кто. А Магаюр-хан подумал: «Кто звал тебя, дурака, в эту ловушку? Теперь сиди тут — пленник в собственной крепости!»

Глава шестая

Хитрость Селюк-хана

В жестокой битве на острове убитыми руссы потеряли немногих, а вот раненым был чуть ли не каждый,

— Лихо выступил князь Магаюр! — изумлялся воевода Ядрей. — С чего бы сие? Ране за ним такой прыти не замечалось. Тут што-то не так!

— Да-а, — соглашался с ним тысяцкий Рубач, человек высокого роста, жилистый и сухой. — Трижды сходился яз с ним на бранном поле. Обычное дело: помельтешит перед очами, стрелки помечет, погрозится мечом и был таков с воями своими!

— Ты не приметил, што за люди на левой башне стояли?

— Нет, а што?

— Князь Магаюр — воевода крепости сей. Беков у него много, а воев в битву сам повел. В то же время на башне какие-то ханы стояли. Не из приезжих ли кто? Как мыслишь?

— Яз не видел. Как прижали козары, так кровавый пот с лица потек. По сторонам глядеть было неколи.

— Да-а. Вот и яз реку, што-то нонче Магаюр храбер был не в меру. Значитца, кто-то спослал его на битву с нами. Простого хана он не послушался бы. Какой-то владыка в тверди нынче есть.

— Мож, и так, а нам-то што за недолга? — изумился Рубач. — Нам Святослав велел никого из тверди не пускать. То мы и делаем.

— В войне мало приказ сполнить. Надобно не только великому князю, а и воеводе головой промышлять. Прикажи-ка, брат, завал из построек здешних перед вратами тверди поставить да рвом отгородиться. По всему видать, не последний раз козары на вылазку ходили. Воев у них много, а мы нонче без лодий, и отступать нам теперь некуда.

— Што ты, воевода? Вои и так устали. Какую битву свершили, помыслить и то страшно! Многие от ран изнемогают. Надобно бы подмоги у князя испросить. А ты...

— Подмоги? — рассмеялся Ядрей, и от этого смеха у бесстрашного Рубача похолодела спина.

Никто и никогда не видел Ядрея сердитым. Всегда воевода-купец был благодушен и улыбчив. Голосом гневно не играл, угроз не изрыгал, а руку поднимал только на врагов Руси. Недавно, когда битва на острове загромыхала с непостижимой силой и хазары начали одолевать, Ядрей увлек за собой охранных гридей и столкнул в воду все ладьи — последнюю надежду на спасение. Сделал он это не потому, чтобы воины его дрались яростнее — они и так сражались мужественно, — а потому, что хотел лишить противника главной цели в этом бою — захвата судов. Он почти понял, чего хотел Магаюр-хан, и оказался прав: как только ладьи уплыли от острова, напор хазарских богатуров ослаб, и руссы вскоре стали теснить врага. В пылу жестокой сечи Ядрей был так же хладнокровен и улыбчив, как при заключении торговых сделок с греками, болгарами или теми же хазарами.

Немало людей, и не только на Руси, разорил предприимчивый купец. Как бы в насмешку над всеми страданиями его издольщиков стал Ядрей воеводой города Киева. Раздобрел телом. А улыбка еще шире расплывалась на его круглом румяном лице. Но почему-то никто не улыбался ему в ответ. Видимо, потому, что с улыбкой благодушного купца часто приходила беда. Ядрей-купец был беспощаден при взимании долгов, Ядрей-воевода был так же беспощаден к своим воинам. Но при всем том он никогда не прятался за спины других, и в самых кровавых битвах богатыри видели его в наиболее опасных местах. Никто и никогда не видел воеводу испуганным. Приказы его всегда были осмысленны и четки, а исполнения их он требовал неукоснительно ровным и спокойным голосом. Ратники не любили его самого, но стремились попасть в его дружину, ибо не было случая, чтобы Ядрей проиграл хоть один бой, и павших у него всегда было меньше, чем у других воевод.

В Ядрее противоречиво уживались непомерная скупость и гостеприимство, жестокость и доброта, трусость и неодолимое мужество. Как-то он признался Святославу, что в одной из битв едва не упал в обморок от страха, когда печенег только чудом не снес ему голову. А ведь за тот бой князь наградил Ядрея золотой гривной. Рассказывая об этом случае, Ядрей улыбался, и Святослав не поверил ему. Но воевода не врал...

Поэтому Рубач поперхнулся словами, когда Ядрей спросил:

— Подмоги, речешь, кликать у князя? Ты глянь, чего там творится. Впору нам подмогу ему посылать, да не на чем: лодии-то уплыли. А не то половину воев своих спослал бы на подмогу своим. А ты, мила дура? — Он похлопал оробевшего Рубача по плечу. — Иди, друг, и скоро сполняй волю мою, ибо она охранит и тебя, и воев русских, да и печенегов тутошних от меча козарского. Чую яз, снова они нападут на нас.

Тысяцкий тотчас ушел исполнять приказ, отданный так благодушно и строго. А Ядрей продолжал рассуждать про себя о необычном поведении начальника хазарской крепости Магаюр-хана...

Между тем каган-беки Асмид, удрученный неудачей с захватом русских ладей, созвал военный совет.

— И все-таки урусов и печенегов на острове надо уничтожить, — говорил он отрывисто и сердито. — Свя-тосляб не может ничем помочь Ядре-беки, пока тумены Джурус-тархана досаждают ему своими ударами.

— А может быть, о Великий, Джурус-тархан разгромит Святосляба? Ведь богатуров у него намного больше, — первым подал голос Магаюр-хан.

— Ты был два года тому назад на горах Куявы? — вместо ответа спросил его Асмид.

— Н-нет, о Великий.

— Там тоже хазары превосходили урусов числом, а поражение наше было мгновенным, как от удара молнии. Каган Святосляб — великий воитель! Разгромить его войско можно, предусмотрев все до мелочей. А кому это дано? — Каган мрачно оглядел подобострастные лица беков. — Джурус-тархан храбр и находчив, это так. Но он не сможет разбить коназ-пардуса. А если бы аллах помог ему в этом, тархану понадобится для победы слишком много времени. Поэтому нам надо освободить остров от богатуров Ядре-беки. Тогда мы найдем способ помочь Джурусу. Но главное, — Асмид поднял палец, — мне самому надо возглавить несокрушимые хазарские тумены! Только я знаю, как победить Святосляба! Думайте, беки! Думайте, покамест у вас есть для этого головы на плечах. Думайте! — Последнее слово каган прокричал с пеной у рта.

Удивительно, но на этот раз беков не испугала ярость их властелина, хотя они и сделали испуганные лица.

«Надутый индюк! — внезапно для себя подумал Амурат-хан. — Криком Ядре-беки не победить. Урус только смеяться будет!»

Ханы молчали, каждый на свой лад. Но вот один из них, тучный и высокий ростом, склонил голову перед каганом:

— О Могучий, разреши дерзкому подать совет?

— Кто ты? Я тебя не знаю!

— Имя мое — Селюк. Я хан славного рода Ашин. Я торгую в этих местах, здесь мой аил.

«Язычник!» — отметил про себя Асмид, а вслух проворчал:

— Разрешаем говорить.

Селюк-хан еще раз склонил голову.

— О великий и могучий каган, у меня есть с собой пять тысяч динаров. Я готов отдать их для твоего спасения.

— К чему мне твои динары сейчас? — рассвирепел Асмид. — Мне мечи нужны, мне богатуры нужны, мне победить надо! Зачем мне золото, на которое ничего нельзя купить? Совет твой глуп, потому что твои слова не от аллаха, а от грязных язычников. Больше не разрешаем тебе открывать рот!

Но Селюк-хан не отступил и опять почтительно поднял палец, когда каган вновь спросил совета у ханов. Асмид уставился прямо в белесые глаза ослушника. Селюк пальца не опустил.

— Говори! Только короче.

— Золото — лучший посредник в переговорах. А Ядре-беки еще и купец, — скороговоркой выпалил Селюк и замолчал.

Глаза кагана сверкнули, как упомянутый металл.

— Верно! Продолжай.

— Ни один купец не устоит, когда ему светит бакшиш. Война тоже торг! Только в ней разговоры мечом ведут. А ведь золото ярче стали. Я готов говорить с Ядре-беки о том, чтобы он за золото выпустил меня из Саркела и переправил на тот берег...

— На тот берег мне надо! — перебил каган купца. — Мне, а не тебе!

— О Могучий, ты не дослушал. Разреши сказать все?

— Говори!

— Я слугу с собой возьму...

— Ага! — сообразил наконец Асмид. — Я переоденусь слугой и сяду за весла. Ты, Селюк-хан, будешь в богатой одежде, чтобы урусы не заподозрили во мне значительное лицо. Ты знаком с Ядре-беки?

— Да, о Мудрейший. Я хорошо знаком с ним.

— Ха! Мне надо изменить внешность. Я не видел Ядре-беки раньше, но он мог видеть меня. Ха-ха, Селюк-хан, тебе должно быть лестно, что сам каган-беки Великой Хазарии будет гребцом на твоей лодке, а? — Асмид окончательно развеселился. — Только пусть сам Ядре-беки в заложники идет!

— О Могучий! — опешил Селюк-хан. — Ядре не согласится стать заложником ради меня. Он слишком велик у трона кагана Святосляба!

— Я сам слишком велик! — снова вскипел Асмид.

— Да-а, но урусы не должны знать, кто ты, о Вели...

— Ты прав! — Каган задумался. Ханы молчали, опустив глаза.

— Может быть, за двух беков Ядре согласится сам стать аманатом? — спросил Асмид Селюк-хана.

— Об этом надо спросить самого Ядре, о Могучий.

— Так иди и спроси!

Глава седьмая

Выкуп за свободу

Воевода Ядрей забраковал план канала, который намеревался прорыть тысяцкий Рубач напротив ворот Саркела.

— Копайте углом! — приказал Ядрей. — Тогда при налете козары боле всего будут собираться в углу рва и тут нам легче посечь их стрелами. Покамест они на вал взберутся, мы их в воде потопим. Навались, друзи! Время не ждет!

Ратники, в отличие от своего тысяцкого, не думали об отдыхе. Они работали как одержимые. Даже непривычные к такому труду печенеги взяли в руки заступы. Были здесь оставшиеся с руссами болгары, крымские готы и даже несколько греческих купцов из Херсонеса. Гул битвы за рекой подхлестывал всех. Люди понимали: в ближайшее время ждать помощи неоткуда. Даже легкораненые выгребали песок, углубляя ров. Хазары с башен и стен мрачно наблюдали за деятельностью врага. Некоторые богатуры пытались достать работавших стрелами, но цель из-за дальности была недосягаемой для легких луков.

Вдруг на воротной башне замелькало белое полотнище. Рубач указал на него Ядрею:

— Знамено кажут. Поведать што-то хотят, а, воевода?

Ратники прекратили работу и тоже стали глядеть на башню, переговариваясь и гадая вслух, что же это такое.

— К делу, братие и дружина! — воззвал Ядрей. — Ворог хитер и к обману способен. Навались!

Руссы отдались работе, изредка посматривая на крепость. Печенеги схватились за мечи и луки, не обращая внимания на призывы своих сотников.

Между тем Ядрей и Рубач разглядели около полотнища человека огромного роста. Он поднял над головой стрелу, помахал ею и, наложив на лук, выстрелил. Стрела упала неподалеку от рва. Один из ратников поднял ее, оглядел и отнес воеводе.

— Тряпицей обмотана, — сообщил он. Любопытный ратник остался было стоять рядом, но Ядрей, ласково улыбнувшись, сказал ему:

— Ты иди, сынок. Не твово ума тут дело.

Ратник поплелся на свое место.

— Н-да... — Ядрей размотал со стрелы матерчатую ленту, испещренную письменами, быстро пробежал глазами текст, глянул на башню: полотнище продолжало колыхаться на ветру.

— Ну што там? — спросил нетерпеливо Рубач.

— Для разговору кличут меня.

— Тебя? А-а, приперло! — засмеялся тысяцкий. — Не ходи. Ну их. Куда они теперь денутся?

— Ворога слушать надобно, — назидательно сказал Ядрей. — Иной раз разговорами множество жизней человеческих спасти можно! К тому ж знакомец меня кличет, Селюк-хан. В делах купецких он завсегда был добрым товарищем. К обману способен самую малость. Торг с ним вести можно. Пойду яз.

— Не ходи! Война не торг! Заманят, убьют, и войско наше здесь без головы оставят. Давай лучше яз схожу.

— Эко ж ты опаский какой, — дребезжаще рассмеялся Ядрей. — И война — торг! Да еще какой. Только в ней замест товара жизни людские на весы бросают! Примика меч и кинжал, идти надобно. Русь труса не празднует! А ты изготовь молодцов-удальцов на случай чего.

— Сделаю, раз ты этак. Иди! Перун тебе в подмогу! Эй, братие, бросай работу! Изготовьте железо бранное для битвы! Глядеть будем, штоб козары воеводу нашего не обидели!

Ядрей безоружный шел в сторону ворот Саркела. Хазары толпами стояли на башнях и стенах. Навстречу ему шел тучный высокий человек в пестром, голубого шелка архалуке...

В то время, когда за рекой в яростном порыве в третий раз столкнулись богатуры Джурус-тархана с пешими полками Святослава, воевода Ядрей и хазарский хан Селюк мирно встретились в ста шагах от крепостных ворот Саркела. Встретились и поклонились друг другу, каждый на свой лад. Разговор их продолжался недолго...

— Ну што? — поспешил Рубач навстречу воеводе, когда тот возвратился.

Ядрей посмотрел на него насмешливо, распорядился, чтобы ратники продолжали углублять ров и насыпать вал, а затем вкратце изложил суть дела.

— Не ходи! — решительно заявил тысяцкий. — На кой ляд тебе тот козарин, штоб из-за него жизни решаться. Давай яз пойду за половину того злата!

— Не-ет. Тут што-то не то. Не Селюк-хана хотят они из тверди вызволить. Ой, не его! — Ядрей помолчал задумчиво. — Так сотворим! — решил он. — Яз пойду к козарам, а как только Селюк с челядином к тебе придет, так ты челядина того повяжи...

— Ка-ак?! — вскинулся тысяцкий. — Тебя ж козары тогда враз зарубят!

— Слушай и молчи! Не зарубят, ежели ты все тайно свершишь... Слугу Селюк-хана повяжешь тайно, а самого с нашим гребцом отправишь на ту сторону к козарам. Яз то злато хочу по правде получить, раз его хан за себя сулит: штоб душу мою Велес-бог успокоил. А как только от Селюк-хана знамено будет, так меня из крепости выпустят, ведь при тебе еще один заложник останется — сам Магаюр-хан.

— Ну-у?! Тогда дело другое. А што мне с тем челядином делать?

— Спроси его, кто он. А ежели не скажет, то как только стемнеет, отправь его в стан князя Святослава. Там дознаются, кого Селюк спасти из крепости мыслит.

— Добро! Так и сотворю.

— С Селюк-ханом отправь кого-нито посноровистей. Тут где-то яз Колюту переяславского видал. Покличь его ко мне для разговору.

— И все ж на козар надега слабая. Обманут.

— Там поглядим, — рассмеялся Ядрей. — Чать, и мы не без ума да и к обману не хуже козар способны...

Рубач исполнил повеление воеводы в точности. Даже сам сообразил разместить заложника и пленника в разных местах. Если Магаюр-хана содержали, хоть и под стражей, но почетно, то со спутником Селюка не церемонились: связали руки и ноги, бросили на глинобитный пол ветхой сакли. А раз так, то и сторож дремал себе около входа, не беспокоясь, что кочевник может убежать. Как и думал воевода Ядрей, челядин Селюков ничего не сказал тысяцкому, да и не умел Рубач допрашивать: ему б головы рубить в жестоком бою.

Каган-беки Асмид чувствовал себя безнадежно обманутым и обреченным на унизительный плен. Но он, как все люди, к тому же если они мусульмане, еще надеялся на лучшее. Он горячо молил аллаха о спасении. Иногда натура самовластного кагана возмущалась против унижающего обращения, в он готов был открыться, ибо подобного положения не испытывал никогда в жизни. Асмид стонал от бессильной злобы, распаляя свой гнев. Но что-то удерживало его от признания. Темнело.

Вдруг в гуле боевого стана Асмиду послышался посторонний шорох снаружи: глухой удар, продолжительный стон, холодный звук стали. В дверном проеме мелькнула тень человека.

«Убийца!» — похолодел пленник, готовый закричать, но ужас заткнул ему глотку тягучей слюной.

— Тише, я друг! — раздался шепот на ломаном хазарском языке.

Асмид еще не пришел в себя от леденящего страха, как почувствовал, что путы на его руках и ногах ослабли.

— Тиш-ше! — еще раз прошипел неизвестный. — Я сейчас. — И снова тень мелькнула в проеме двери.

Через мгновение неизвестный вернулся и, тяжело дыша, свалил на пол какой-то тюк: во мраке сакли он только угадывался.

— Готов, с-собака!

— Ты кто? — прохрипел Асмид.

— Тише. Я друг. Подожди, вот беда! Тебе надо надеть шлем и плащ этого росса. Можешь встать и идти?

— Могу! — Каган вскочил на ноги.

— Тише! На, надевай.

Асмид напялил на голову железный островерхий шлем с кольчужным оплечьем, надел длинный, до пят, плащ из грубой холстины.

— Меч возьми.

— Нацепить некуда. Пояс отняли, — прошептал с досадой каган.

— Вот меч росса вместе с поясом. Возьми. Скорее, нам надо спешить.

Асмид быстро опоясался оружием.

— Пошли! — приказал незнакомец. — Среди воинов в стане держись прямо, иди твердо, не оглядывайся. Если заподозрят, тогда...

Они выскользнули из сакли. Стояла светлая ночь. Заря только что угасла. От реки тянуло вечерним паром. Было тепло, и первый ночной ветерок принес со стороны Дикого Поля запах горелой полыни.

Двое шли через боевой стан руссов. Спокойно и размеренно шагали мимо походных костров. На них никто не обращал внимания.

— Не торопись, — иногда одним дыханием предупреждал Асмида неизвестный.

Так вышли они к валу неподалеку от северной угловой башни. Здесь злоумышленники затаились, угадав дозорного в ночи.

За рекой, там, где по кострам угадывался русский боевой стан, внезапно полыхнуло пламя. По реке растекся многоголосый вой, и тут же грохот яростной битвы заглушил все.

Дозорный сделал несколько шагов в сторону гула и пламени. Все руссы на острове и хазары в крепости поспешили узнать, в чем дело. Даже каган засмотрелся.

— Вперед! — дернул его за рукав спутник. — Вперед или будет поздно!

Две стремительные тени позади дозорного скользнули к стене. Часовой ничего не заметил. Громада башни как-то сразу нависла над беглецами.

— Что же дальше? — выдохнул каган. — Нам не преодолеть этой стены. И голос своим подать нельзя, урусы сразу услышат и зарежут нас.

— Я знаю потайной ход в крепость. Иди за мной.

— Куда?

Спутник не ответил, шагнул в реку. Каган последовал за ним. Когда воды оказалось по грудь, неизвестный прошептал:

— Здесь поднырнуть надо. Не бойся, держись за мою руку и не дыши. Тут всего три шага под водой. Готов?

— Да!

— Сбрось с себя шлем и плащ. Пошли.

Незнакомец крепко схватил Асмида за руку. Хазарин, повинуясь приказу, нырнул. Рывок — и они оказались в кромешной тьме. Воды здесь было по горло.

— Где мы?

— В тайном ходе внутри крепостной стены. Тут лестница, она приведет нас в башню. Осторожнее!

Асмид и впрямь нащупал ногой скользкие ступени. Они шаг за шагом выбрались из воды.

— Подожди. Здесь должен быть факел.

Незнакомец пошуршал ладонью по стене.

— Ага! Есть!

Асмид зажмурился от ярко полыхнувшего снопа искр. Через мгновение незнакомец ловко добыл огонь с помощью огнива, и вскоре пламя факела вырвало из темноты профиль строгого горбоносого лица.

— Кто ты?

— Я друг хазар! Я узнал тебя, царь Итиля! Привет тебе от базилевса Никифора Фоки! Он приказал помогать тебе. Меня зовут Лорикат.

— Я осыплю тебя золотом с ног до головы! — воскликнул каган-беки Асмид. — И помощь великого кагана Румии Никифора я оплачу десятикратно! Веди меня дальше, хитрый рум!..

Оставшийся в Саркеле за старшего Амурат-хан чуть в обморок не упал от страха, когда Могучий внезапно возник перед ним.

— Где Ядре-беки?! — рявкнул знакомый голос властителя военных сил Хазарского каганата.

— Т-т-там! — указал куда-то влево ошеломленный хан.

— Веди его сюда!

7. Буря над логовом волка

Глава первая

Одоление мужеством

Еще раз в тот день Джурус-тархан бросил ярость своих туменов на русские копья. Этот удар был особенно сильным и удачным для хазар. Ал-арсии сумели разрушить левое крыло живой богатырской стены. Свенельд растерялся всего на мгновение, и его конная дружина была смята и оттеснена. Сам варяг, воеводы Добрыня и Скопа, гриди Рада Полчного и конные сторонники отчаянно рубились мечами. Все большие массы степняков теснили их. Но богатыри стояли насмерть и не отступили, чтобы не дать врагу ударить в тыл своим пешим товарищам. И подвиг их и спасение было в одном — продержаться.

Святослав сам повел резервный полк на осатаневших от удачи хазар. Пять тысяч пеших ратников шли на помощь конникам Свенельда. И все военное искусство великого князя Киевского могло сейчас опираться только на стойкость и мужество этих воинов, взятых от сохи.

Джурус-тархан ликовал: несокрушимое войско урусов медленно, но неуклонно отступало к реке.

— Вперед, богатуры! — громко взывал он.

— Аллах! Тенгри-хан! Хаз-за-ар-р! Ур-р-а-агх! — победно катилось над рекой.

Плотный строй рослых богатырей под водительством самого Святослава организованно и мощно встретил прорвавшихся в тыл кочевников. Одновременный удар тысяч тяжелых копий здесь, на узкой береговой полосе, был неотразим. Конная толпа степняков подалась назад, и почти половина ее пала растерзанной и мертвой. Полк Святослава, иногда совершая короткие выпады копьями, упорно продвигался вперед и вскоре достиг места, где с мужеством отчаяния рубились комонники Свенельда.

Горьким оказался этот день для руссов. Пал с тяжелой раной в груди переяславский тысяцкий Жизнемир. Хазарский меч рассек шлем несокрушимого богатыря Добрыни, и кровь залила его лицо, но витязь киевский не ушел с поля боя и, руководя товарищами, сам продолжал наносить тяжелые и неотразимые удары сначала мечом, а когда он сломался — увесистой палицей.

Воевода-тысяцкий Скопа, ловкий и лихой наездник, увидел в сутолоке неистовой сечи хазарского хана Бучака. Бек распоряжался боем, от него отлетали всадники с приказами, и в какой-то момент хан оказался один. Скопа ринулся к нему. Бучак поздно заметил руСеа, но меч из ножен успел вырвать. Схватки по сути дела не было.

— Вот вам два князя замест одного! — крикнул витязь и развалил знатного хазарина секирой до седла.

Но налетело на смельчака без малого два десятка ал-арсиев. Еще четверых поверг наземь богатырь и сам пал, изрубленный мстительными мечами хазарских белых воинов.

Смерд Брева Черный упал с коня. Не растерялся ловкий пахарь, прыгнул в канаву и оттуда стал рубить ноги хазарских скакунов. Уже к концу боя в рытвину к нему свалился могучий степной богатырь. Враги долго боролись, оба получили смертельные раны и оба остались лежать бездыханными, так и не отпустив горла один другого.

Сабля Тимки Грача висела на запястье правой руки, потому что ловкий и хитрый переяславец не желал расставаться с луком. Множество степняков пали от его метких стрел. Но и его стрелой достали: закрылся левый Тимкин глаз, упал шабра Кудима Пужалы на сыру землю раненый, потерявший сознание, но живой.

Крепко стояла конная дружина руссов. И все-таки, если бы не Святослав с пешей ратью, полегла бы вся дружина, ибо слишком большая сила навалилась на всадников воеводы Свенельда.

Вскоре хазары были опрокинуты. Воевода Асмуд сумел заполнить брешь в левом крыле стены полком сторонников, и степные воины, что прорвались было в тыл основного русского войска, оказались в ловушке. Теперь уже кочевники не ликовали: богатуры охрипли от криков отчаяния и боли. Смертная тоска засветилась в глазах обреченных. На все мольбы о пощаде Святослав отвечал громогласно:

— Братие и дружина! Р-руби всех! Полона не брать!

Джурус-тархан тоже перестал улыбаться, ибо все его попытки помочь окруженным оказались напрасными. Главное войско урусов двинулось вперед. Тумены наскакивали на копья, отлетали, оставляя на поле брани сотни богатуров.

Святослав, с детства сталкиваясь с кочевниками, хорошо знал их повадки. Насколько быстро загорались они отвагой, видя отступление противника, настолько же скоро остывали, если все их усилия оставались тщетными. Тогда степняки впадали в губительную панику и остановить их бегство не смог бы никто.

Именно это и произошло сегодня. Как только руссы опрокинули и уничтожили прорвавшихся в тыл конников-хазар, все кочевое воинство дрогнуло, попятилось и побежало. ..

А по залитому липкой кровью полю уже ходили русские ведуны-лекари. Они перевязывали раненых своих и хазар без различия: над ранеными врагами власть великого князя кончалась. Ведуны помогали подняться тем, кто был способен двигаться, других переносили на чистое место, поближе к воде.

Руссы хрипло переговаривались, иные изумленно переглядывались, все еще не веря, что остались живы в столь жестоком и страшном бою. Пожилые ратники угрюмо молчали, а молодые уже размахивали руками и все громче раздавалось:

— А яз его, р-раз! А он ка-ак... А хан саблей и...

И только для Святослава не кончилась битва. Сняв шлем, князь, думая о грядущем, отдавал четкие распоряжения:

— Главное нынче — скорее насыпать вал! Асмуд, вели делать сие без промедления!

— Будет, как велишь, княже! — Старый воевода тронул повод, и его рыжий конь наметом пошел от берега в степь.

— Свенельд! — позвал Святослав.

С того только что сняли кольчугу, и араб-лекарь перевязывал пробитое стрелой плечо.

Князь подошел, поморщился, ничего не спросил.

— Говори! — прохрипел варяг. — Яз к делу способен.

— Ну коли так... Попереди вала, шагах в ста, надобно утвердить три круглые крепостцы. И в каждую посадить воев с добрыми луками и запасом стрел. Колья для оград прикажи взять в лодиях!

— А ведь верно! — сразу забыл о ране Свенельд. — Трудненько тогда козарам наступать будет. Крепостцы те под охраной всей нашей рати окажутся. А у козар оне в горле застрянут. Сполню, княже. Ну и хитер ты в деле ратном. Яз бы до того и не додумался...

К вечеру, отразив все наскоки печенегов, Санджар-хан отошел с остатками тумена Неустрашимых и буртасами к главным силам. Уныние и растерянность царили здесь.

— Где Могучий? — спросил эльтебер Джурус-тархана.

— Там!

— Где «там»?

— В Саркеле.

— Что-о?! Зачем он туда пошел? Или каган Святосляб уже разбит? Тогда почему я не слышу возгласов радости и не ощущаю запаха праздничного плова?

— Каган Святосляб стоит, как несокрушимая скала. За этот один день мы потеряли больше тумена воинов. А каган-беки Асмид потому в Саркеле, что не успел покинуть его вовремя и оказался в ловушке.

Санджар от удивления выпучил свои блеклые глаза:

— А кто же взял под свой бунчук все хазарское войско?

— Это пришлось сделать мне. — Джурус-тархан болезненно поморщился.

— Так! И ты, значит, целый день отступал. И урусов ты не раздавил. А ведь их перед тобой вдвое меньше числом, и они не за стенами крепости, а в открытом поле!

— Ты теперь здесь. Ты старший. Земля это твоя. Тебя зовут Санджар-Саркел-тархан. Ты и дави урусов, которых вдвое меньше числом и которые, как ты говоришь, в поле. Я могу вести в бой один тумен, все войско водить не умею, — обиделся Джурус-эльтебер. — А что мне было делать, когда некому стало направлять могучую хазарскую силу? Я сделал все, что мог!

После этого Джурус подробно рассказал товарищу о событиях догоравшего кровавым закатом ратного дня.

— Ты славный бек! — похвалил его Санджар. — Наверное, и я поступил бы так же! Что сейчас делают урусы?

— Вал насыпают.

— Это хорошо. Поедем, посмотрим.

Эльтеберы погнали коней к вершине древнего скифского кургана. Отсюда в свете угасающей зари были видны и урусы, и река, и крепость Саркел.

Санджар-тархан долго разглядывал окрестности. Быстрый ум полководца подсказал ему, что надо предпринять для победы над врагом.

— Там, вправо по берегу, что темнеет? Во-он, полоса широкая!

— Это сухой камыш.

— Та-ак! Это хорошо... Созови всех беков на совет! Где твоя юрта? Поехали.

Глава вторая

Вести из вражьего стана

Колюта в точности выполнил поручение тысяцкого Рубача: Селюк-хан был высажен на берег к хазарам. Два дозорных богатура остановили челн в тридцати шагах от прибрежных кустов и, грозя нацеленными стрелами, долго пререкались с ханом. Наконец решили, что Селюк высадится один на открытом месте, а челнок с Колютой отплывет и будет ждать. Так и сделали. Разговор дозорных хазар с Селюком происходил на глазах русса. Он видел, как в жадных ладонях воинов исчезли несколько монет. После этого хан отошел под охраной одного богатура за кусты, а другой остался на берегу и поманил гребца к себе. Тот подплыл. Дозорный, весело осклабясь, сунул в руку Колюте нож со сломанным лезвием.

— Это ярлык! — сказал кочевник по-русски. — Селюк-хан говорит, что ты знаешь, кому его передать. — Хазарин махнул рукой. — Прощай, урус-богатур!

Колюта мрачно усмехнулся, кивнул. Степняк снова весело обнажил зубы:

— Скажи, кто тебе на лице такую рану сделал? Может быть я? Ха-ха-ха!

— Тот, кто сделал, кости воронам подарил! — хмуро ответил русс, когда челн уже отплыл от берега.

— Эй, урус! — опять окликнул его хазарин. — Меня зовут Баратан-бек. Я хотел бы встретиться с тобой в бою. Моя сабля сделает тебе такую рану, что твоя голова долго будет искать твое тело! Хах-ха-ха-ха! Скажи свое имя, если ты не трус!

— Колюта-сотский! Мож, слыхал?

Хазарин подавился смехом и спросил ошарашенно:

— Какой Колюк? Не тот ли, который у Пуресляба пленил Казаран-тархана?

— Он самый.

Баратан-бек схватился за лук, намереваясь сбить невозмутимого переяславца меткой стрелой в воду, в стрежень быстрой реки.

— Не сметь! — остановил его жесткий приказ Селюк-хана. — Убери лук! Иначе глупость твоя будет стоить жизни такого человека, что...

Купец поперхнулся на последнем слове, поняв, что в гневе чуть не раскрыл имя кагана-беки Великой Хазарии.

— А ты плыви скорей! — крикнул Селюк руссу. — Зачем дважды испытывать судьбу? Хазарская сталь остра. Не стремись лишний раз испытать ее на себе. Плыви скорее, и пусть Тенгри-хан Мудрый укажет тебе кратчайший путь к цели. А ты, — он обернулся к Баратан-беку, — побереги свою глупую башку и встань там, где поставил тебя твой начальник!

Богатур, ворча, опустил лук. Челнок с руссом ходко поплыл вверх по реке, прижимаясь к правому берегу...

Вскоре Колюта стоял перед Святославом. Князь-витязь сидел на берегу в окружении воевод и тысяцких.

— Козары нынче яко осы. Яз полагал, што мы в един день сыграем с хакан-беком смертную пляску. Ан нет! Видно, не единым днем дело ратное решится! — услыхал Колюта характерный басок князя.

— Да-а, — откликнулся Свенельд. — Хакан Асмид битву повел бы по-иному. Кто-то другой войском степным верховодит. Не хакановой мыслью козары в бой шли. Тот бы, собрав воев всех, бил в едину точку. А нынче бек ихний внезапно почти все силы ратные устремил на меня... — Варяг смущался своей нынешней неудачи, но держался, как всегда, гордо и независимо.

Святослав со злым прищуром глянул ему в лицо.

— Верно мыслишь, воевода! Верно! Последний напор воев козарских ох как силен был, слов нет! И все ж главное мы нынче свершили: смогли высадиться, отринуть напор всей козарской орды, побили многих, а теперь вал земляной с крепостцами ставим. Этот заслон комонникам никак не одолеть. А значит, и победить нас хакан-бек не сможет. Значит, ему биту быть!

— Комонники завал не возьмут, то верно, — сказал старый Асмуд. — А ежели козары пеши на приступ пойдут? Тогда как? Воев у хакан-бека не исчислить!

— Козарина только копьем аль мечом с коня ссадить можно, — усмехнулся высокий витязь с перевязанной головой, и только по голосу сотский узнал Добрыню. — Только мечом, — повторил витязь. — Сам степняк и нужду с седла справить норовит. Мыслю, до утра сполоха ждать нечего!..

— Слово к великому князю! — решился наконец подать голос Колюта.

— Подойди! — приказал Святослав. Сотский подошел. Его узнали.

— Ну как там у вас, пред стенами Белой Вежи? — сразу же спросил князь.

— Два раза рубились. Особливо зло схватились недавно. Сеча настолько горяча была, што едва половина воев наших на ногах осталась. Иные полегли, другие раны свои тешат...

Колюта подробно рассказал о событиях на острове. Святослава восхитил подвиг Ядрея, когда тот решился отринуть единственный путь к спасению — в ладьях. И тут же князь расхохотался, узнав, что тот за выкуп согласился стать заложником у хазар.

— Дур-рак! — презрительно бросил Свенельд.

— Не скажи-и, — продолжал смеяться Святослав. — Што-то удумал хитроумный Ядрей-воевода. Зазря он голову свою под топор не понесет.

— Пошто зазря, — криво усмехнулся варяг. — За злато звонкое ворогу продался.

— Пустое речешь! — гневно вмешался Добрыня. — На што Ядрею то злато, коль голова его под мечом вражьим. Да и хватит ли того злата в казне самого кендар-хакана, штоб Ядрея купить?!

— Ну довольно! — прервал ненужный спор великий князь и снова обратился к Колюте. — Ты сказываешь, челядина того Селюкова повязали, как Ядрей велел. Пошто ко мне его не привез? Потолковали б с ним и спросили, кто да што.

— Рубач сказывал, как стемнеет, дак его и привезут. По заметкам моим, не себя князь Селюк из полона выкупал. Больно уж он бранился, когда слугу его повязали. Тот Селюк мне по пути тьму динаров обещал, ежели яз того челядина к козарам привезу.

— Так-так! — веселость мигом слетела с лица Святослава. — А добро ль стерегут козарина того?

— Куда он денется? — невозмутимо отозвался сотский. — Повязали по рукам и ногам и стражу приставили. Так што, ждет милок, покамест его сюда привезут.

— Нет! Ждать — не дело! — возразил Святослав. — Добрыня, слетай-ка на челноке к стенам Белой Вежи да привези мне челядина того Селюкова. Тут што-то не так! Не станет хитрый Ядрей жизнью играться из-за пустяка. Старый лис почуял добрую курятинку, раз приказал схватить простого воя, а хана отпустить.

Добрыня поднялся, собираясь выполнить приказ. В это время к военачальникам подошел громадный гридь из личной охраны великокняжеской и доложил густым басом:

— Переметчика козарского споймали. Хан Ганибек, сказывает он про себя.

— Кто-о?! — не поверил Святослав. Собравшийся было идти к челну Добрыня остановился как вкопанный. Свенельд поднял удивленный взор на гридя. Тысяцкие разинули рты от изумления: тарханы Хазарии без боя не сдавались.

— Как ты сказал? — Святослав готов был принять слова охранника как шутку.

— Дак князь Ганибек! — твердо повторил гридь. — Аль не расслышали?

— Ну ты, умник! Не больно-то, — осадил его Свенельд.

— Веди его сюда! — приказал Святослав. — Ты, Добрыня, останься покамест. Послушаем, што нам сей муж козарский скажет.

Вскоре дружинник привел перебежчика. Тархан был в простой одежде табунщика, но Святослав сразу узнал его. Желая оказать почет высокородному гостю, великий князь Киевский встал. Поднялись и другие русские военачальники.

— Я принес тебе свою покорность, каган Святосляб. — Хазарин приложил скрещенные ладони к груди и низко поклонился.

— Честь тебе, князь Ганибек! — протянул ему руку властитель Руси.

Тархан почтительно пожал ее.

— Садись, князь. Сказывай, какая нужда привела тебя в мой стан?

Святослав опустился на старое место только после того, как расположился на чурбаке хан хазарский. Свенельд, Асмуд, Добрыня и тысяцкие остались стоять.

— Каган Святосляб, ты знаешь, что я никогда не хотел служить этому ублюдку, Асмид-хану. Я поклялся отомстить ему за смерть моего покровителя и родственника, славного воителя кагана-беки Урака.

— Да, хакан-бек Урак был великим воем. Мы, руссы, чтим его, хотя он и был ярым врагом Руси, — сказал князь.

— Час мой настал! — Ганибек-хан хищно ощерился. — Бездарный бек Асмид в ловушке, и ему из нее не ускользнуть.

— Как тебя понимать? — спросил Свенельд. — Ежели он с войском, так волен бежать, куда захочет. Степь широка, человеку легко в ней потеряться.

— Асмид не в степи. Он в Саркеле! — злорадно пояснил хазарин.

— Што-о-о?! — разом воскликнули руссы.

— А вы разве не знали об этом? — в свою очередь удивился тархан.

— Теперь понятно, пошто Ядрей в ловушку полез? — вслух подумал Святослав. — Добрыня! — вдруг крикнул он, — А ведь тот челядин, што с ханом Селюком из Белой Вежи вышел, сам хакан-бек и есть.

Воевода, не ответив князю, ринулся к челноку.

— Постой! — окрикнул его Святослав. — Останешься там замест Ядрея. Яз тебе еще тысячу гридей следом спошлю. И смотри мне, штоб ни одного козарина из тверди не выпустил! А мы с воды Белую Вежу лодиями окружим. Челядина того под крепкой стражей мигом сюда шли. Все! Поспешай!

Вскоре челнок с Добрыней и Колютой на веслах отчалил и полетел к острову. А Ганибек-тархан тщетно пытался сообразить, что же тут происходит.

— Добрую весть принес ты нам, князь! — воскликнул Святослав. — Проси, чего хочешь?

— Голову Асмид-хана дашь?

— Ежели полоню хакан-бека, то отдам тебе его на правеж! Только скажи, Ганибек, кто ж полки козарские на меня гонял?

— Джурус-тархан.

— Да ну?! Што-то он нынче храбер был не в меру. Яз ведь его хорошо знаю. А-а, ясно! Норовил хакан-бека спасти.

— Ты правильно угадал, каган Святосляб! — осклабился Ганибек.

— Однако ж в последний раз удар козарский по дружине моей был ох как тяжел. И как только князь Журус до того додумался?

— Я подсказал, — простодушно признался Ганибек. — Я и вел богатуров на Свенельда-беки.

— А мне думалось, впереди всех князь Бучак был, — отозвался варяг. — Только срубил его богатырь Скопа.

— Бучак-хана жаль, — опечалился хазарин. — Кардаш мой был. Хороший бек. Но всех богатуров не он вел. У Бучук-хана только тысяча ал-арсиев была. Он бин-беки, а я тархан. Воинов жаль, ты почти весь мой тумен порубил, каган Святосляб.

— Не печалься, — отозвался князь. — Войны без убитых не бывает. И войну эту не яз вам уготовил. Ха-каны Козарии отвергли слово мира Руси Светлой!

— Я в этом не виноват.

— Ведаю. Не то б яз с тобой и говорить не стал.

— Голову бы срубил?

— Кто знает.

«Каган Святосляб меня не обидит, — подумал хан. — Вот если бы дозор урусский узнал, кто я, тогда простые воины зарубили бы меня на месте. А сам коназ-пардус и его беки рады мне, хотя я сегодня чуть не снес голову тому же Свенельду. Поистине: хан с ханом всегда договорятся!»

— Скажи, Ганибек, не слыхал, што собирается делать Джурус-тархан? — спросил Святослав.

— Кто его знает? Он теперь только бек над одним туменом. Все войско взял под свой бунчук Санджар-эль-тебер.

— Понятно... Ну добро, иди отдохни, Ганибек-князь. Отведай хлеба-соли русской. Яз потом приду к тебе, — встал Святослав...

Когда Ганибек-хан в сопровождении все того же дружинника ушел к великокняжескому шатру, Святослав задумался. Воеводы и тысяцкие выжидающе смотрели на него.

— Што мыслишь сотворить, княже? — прервал тягостное молчание воевода Асмуд.

Святослав очнулся от дум.

— Санджар-тархан — воитель добрый. Не чета тому же князю Журусу, — заговорил он. — Яз мыслю, нынче ж надобно ждать от козар дела ратного. Санджар не станет, как Журус-хан, топтаться на месте. Его всегдашнее действо — внезапный удар! Воев теперь у него впятеро супротив нашего. А печенеги, как яз мыслю, далеко, и ночью они на козар нападать не станут. То же понимает и князь Санджар. Утра ждать ему никак не можно. Так што быть ночной битве!

— Верно мыслишь, княже! — поддержал Свенельд. — Но как он поведет бой? Чать, посмотрел Санджар-хан с какой-нито высотки на русские дружины!

— Вот и яз мыслю, как? Где мы слабы? — Святослав внимательно огляделся. — Та-ак. Верно! Вот оно! Как же яз недоглядел? Свенельд, к ночи поставь у камышей воев с факелами. Да штоб скрытно!

— Сделаю, княже.

— Как только козары пойдут на приступ, поджигай камыш. И всех комонников своих тут держи. Санджар скорее всего по сгоревшему камышу замыслил от реки нас отрезать и порубить. Асмуд! Пускай вой твои поболе острых кольев вобьют перед валом. Улеб! Пошли лодию к печенегам, сказать, штоб подмогнули нам в случае чего.

— Сполню, княже!

— Асмуд, скажи воям, штоб поторопились. Всю рать русскую держи наготове. А яз с пятью тысячами гридей на лодиях туда пойду. — Святослав указал вверх по реке. — Как только камыш прогорит и Санджар бросит своих комонников вдоль берега, яз ухвачу его за хвост!

— Добро измыслил! — поддержали воеводы. — Все сотворим по слову твоему!

— Вперед, братие! Поспешайте каждый к делу своему. Не поленитесь и не промедлите! Бо леность в ратном деле к гибели ведет, а промедление уводит победу!

Глава третья

Торг по-хазарски

Никто и никогда не видел невозмутимого богатыря Добрыню в таком бешенстве. Головотяпство дорого обошлось Рубачу. Связанный тысяцкий немедленно был отправлен к Святославу на скорый суд и расправу. Подозрительный пленник бежал с чьей-то помощью, и где он сейчас находился, никто из руссов не знал. Магаюр-хан оказался на месте и был встревожен исчезновением пленника даже больше, чем русский воевода: он-то хорошо знал, что ждет его самого, если каган-беки Асмид вновь окажется в крепости.

— Ты привез ярлык от Селюк-хана, урус-богатур? — испуганно спросил хазарин Колюту.

— Вот он.

— Да, это тот самый ярлык, которым Селюк-хан сообщает, что он теперь на свободе...

Убитого дозорного отнесли к павшим в битве за Саркел, чтобы потом сжечь на погребальном костре. Искать же злоумышленника на острове было бессмысленно: вместе с руссами против хазар воевали здесь печенеги, греки, болгары, угры и много еще кого. Отряд этот под командой Эрнака Свирепого составлял первоначально около полутора тысяч ратников-добровольцев. После двух боев с хазарами этих невольных союзников Руси осталась едва половина. Искать среди них врагов — значит смертельно обидеть боевых товарищей. Добрыня сразу же отверг столь бессмысленное предложение.

— Кто помог беглецу, то темна ночка ведает. Скорее всего ворог в Белую Вежу утек, ибо по реке путь ему заказан. Светло еще было, и сторожа русская схватила бы их.

— Надо сказать нашим в Саркеле, что Селюк-хан прислал ярлык. Скорее меняться будем. Зачем мне здесь сидеть? Пусть коназ Ядре к вам идет, а я к своим пойду! — с тревогой в голосе талдычил Магаюр-хан.

— Меняться ночью? — удивленно глянул на него Добрыня. — Утра подождем! А ты пошто не повязан? Братие, свяжите его и крепкий дозор приставьте! Не ровен час и этот аманат в ночи растворится!

— Такого уговора не было! — завизжал хазарин. — Я не хочу!

Выслушивать его желания никто не собирался, и два дюжих дружинника невозмутимо заломили руки хана за спину, крепко связав их сыромятным ремнем.

— Ноги давай! — прогудел один из богатырей.

— Не дам! Не хочу-у! Урус-коназ, скажи им...

Ратник схватил хана поперек туловища, перевернул на бок. Другой ухватил его за ноги. Магаюр-бек вопил и лягался.

— Ох-ха! Пинаться, нечистый дух! — выругался гридь и ткнул хана в бок огромным кулачищем.

— Не трожь! — сердито прикрикнул на богатыря Добрыня.

— А че он! — не переставая ловить ханские ноги, огрызнулся воин. Наконец он справился с буйством заложника. — Вот так-то! А то пинаться. Куда его, воевода?

— В тот же дом, откуда полонянник утек. Только один из вас при нем должен быть неотлучно. А трое будут охранять снаружи.

— Добро!  Ну понесем,  што ль, князя козарского, Барма. Ох и тяжел же, нечистый дух! Ишь как разъелся на дармовых харчах.

Добрыня вышел следом за ними. Остановился в раздумье и долго смотрел на могучие тени стен и башен вражеской крепости. Там мелькали огни костров, но было тихо: ни голосов, ни звона оружия. Даже кони не ржали.

На остров высаживался отряд гридей, присланный Святославом. Воины спотыкались в темноте, слышалась незлобивая ругань, раздавались команды сотских.

Добрыня пошел встречать прибывшее пополнение. И вдруг на противоположном берегу полыхнуло яркое пламя, и сразу докатился сюда рокот внезапно возникшего боя.

— Што это? — невольно вырвалось у Добрыни.

— Хазары напали на батыров кагана Святосляба! — выпалил Эрнак Свирепый, и в голосе его прозвучала какая-то удалая радость готового ринуться в драку мальчишки.

Воевода удивленно посмотрел на его пригнувшуюся от возбуждения плотную фигуру. Глаза печенега сверкали, отражая огонь богатырских костров.

— Остромир! — позвал Добрыня.

— Яз тут, воевода! — возник из темноты низкорослый кряжистый богатырь.

— Назад грузи ратников своих и поспешай на подмогу князю! А мы тут и без вас управимся покамест.

— Добро, воевода! Эй, братие и дружина! — крикнул Остромир. — Полезай в лодии! Поспешим к битве во славу Руси Светлой!

Высадившиеся богатыри мгновенно схлынули к воде. На этот раз не было ни ругани, ни шуток: на смертный бой стремились руссы!

— Утром вернетесь! — приказал Добрыня.

— Возвернемся! Только вы уж тут держитесь, не поддавайтесь ворогу. Больно мало вас супротив силы ко-зарской, — уже из ладьи прозвучал голос Остромира.

— Продержимся! Поспешайте!..

Ядрея заперли в башне-донжоне: едой и питьем не обидели, рук и ног не связали, но свободой тоже не побаловали. Он сидел на облезлом ковре в узкой каменной комнате с зарешеченным окном-бойницей. Массивная дверь была надежно заперта снаружи. Хитрый воевода уверил себя, что ему удалось обмануть хазар. Селюк-хан, спасая свою свободу и жизнь Магаюр-хана, вынужден будет прислать знак к обмену заложниками. И, как после выгодной сделки, Ядрей-купец чувствовал себя превосходно. Он любил вкусно поесть и сладко поспать при случае. Амурат-беки, оставшийся командовать крепостью вместо Магаюр-хана, сам принес аманату большое блюдо жирного плова и добрый кувшин легкого кавказского вина.

Спокойной трапезе к удовольствию своей утробы и предавался Ядрей. Как раз в это время ему помешали. Громыхнул засов на железной двери, и в комнату ввалились два огромных богатура с короткими копьями в руках. Они без слова схватили заложника под руки и бесцеремонно поволокли куда-то. Хотя Ядрей и не сопротивлялся, богатуры тем не менее несколько раз больно ткнули ему древками копий под ребра. Воевода стерпел и даже вопросов никаких не задал, висел покорно на дюжих руках стражников, и все. Урус благодушно улыбался. Наверное, поэтому хазары подталкивали его в ребра. Зря они это делали. Если бы свирепые стражи только знали, что означает эта благодушная улыбка богача Ядре-беки, то содрогнулись бы от ужаса. Но к несчастью своему глупые силачи ничего не ведали, а предостеречь их было некому.

Воины приволокли знатного заложника на верхнюю площадку угловой башни, бросили на каменный пол и встали рядом, могучие и несокрушимые, словно две каменные скалы. С десяток факелов полыхали вокруг и, подняв глаза, Ядрей увидел перед собой плотного пузатого хазарина в мокрой, заляпанной тиной одежде. Воевода хотел встать, но те же богатуры силой удержали его на коленях.

— Ты узнаешь меня, Ядре-беки?! — взвизгнул над ним злой голос.

— Почему яз должен знать тебя? — по-хазарски ответил Ядрей.

— Вглядись, урус-купец!

— Не привык яз снизу вверх смотреть на кого-либо. Ты же не бог Перун и не на небесах витаешь, а, как и яз, на земле стоишь.

— Замолчи, урус-кяфир! — задохнулся криком хазарин. — Я Могучий, я Сокрушающий, я Всевидящий каган-беки великого царства Хазарского!

— Ну и што?

— А-а-а! — Асмид потянулся к бедру, но меча там не было, и каган-беки только сипел от неудержимого гнева. Этот гнев надо было на ком-то выместить.

— Дозволь, о Могучий, срубить дерзкому голову! — шагнул вперед один из богатуров, только что приволокших сюда Ядрея.

— Что-о?! — подпрыгнул на месте каган. — Как ты осмелился давать мне советы?! Почему ты не бережешь свою драгоценную жизнь толщиной с конский волос?! Эй, тургуды! Пусть этот дурак испытает радость полета орла!

Богатур, сообразив, что жить ему осталось всего мгновение, попробовал защищаться. Но сзади ему на шею набросили аркан, связали мигом и, раскачав, швырнули с башни в ночь, в бездну. Путь несчастного к смерти отметился удаляющимся воем: удара о камни никто не услыхал, только внезапная тишина показалась еще зловещее.

«Один дурак наказан, — отметил про себя Ядрей. — И другому недолго ждать!»

Совершив казнь, каган-беки Асмид внезапно успокоился. Мрачным взором оглядел он подданных и милостиво позволил подняться коленопреклоненному врагу.

— Я не хотел обидеть тебя, коназ Ядре, — глухо проговорил властитель.

Воевода встал, но не сказал ни единого слова в ответ. «Уже князем величает, — подумал он. — То-то еще будет! Жизнью своей дорожит хакан-бек: она, чать, не гривна серебра!»

— Ты почему молчишь? — Асмид остро глянул в лицо заложника.

Ядрей не проронил ни слова. Каган удивился:

— Может, у тебя язык отнялся? Ты скажи!

Воевода оставался безмолвным.

— Ага, тебя кто-то обидел. Скажи мне, кто? — Каган так яростно обернулся к своим соратникам, что те попятились в страхе.

— Язык на месте, слава Перуну, — криво усмехнулся русс. — Но ты недостойно обращаешься с болярином Руси грозной. А яз не желаю речь вести с оскорбителем чести моей! Я аманат, а не пленник. Я воевода и силой ратной своей держу тебя на замке. Где тот закон, по которому ты поносишь воя русского?!

«Хакан-бек Урак давно бы снес мне голову, а ты...» — презрительно отвернулся Ядрей.

— Кто сказал, что я оскорбил тебя, коназ Ядре? — опешил Асмид. — И как я оскорбил тебя? Ты скажи!

— Вот этот ратник бил меня копьем в бок, когда бесчестно волок пред очи твои, — указал заложник на помертвевшего от страха богатура. — Сам он так поступить не осмелится, значит, это был твой приказ, — добавил Ядрей.

— Что-о?! — каган-беки только бровями шевельнул, как и второй обидчик Ядрея канул в пропасть. Этот даже и не пытался сопротивляться.

«Так-то, — удовлетворился местью купец. — Остерегитесь поносить болярина русского! Теперь послушаем, што высокородным от меня надобно, — злорадно подумал он. — А ведь прав яз был, заподозрив, што в тверди кто-то из больших ханов козарских застрял».

— А теперь скажешь ли ты слово? — спросил Асмид.

— Спрашивай, пресветлый хакан-бек. — Ядрей низко поклонился степному властелину.

— Я хочу, чтобы твои богатуры, коназ Ядре, выпустили меня из Саркела. Что скажешь на это?

— Ты не простой хан, навроде Селюка. Как яз могу решать дела, достойные великих... — Теперь воевода говорил почтительно. — О том тебе, хакан-бек, надобно у князя Святослава спрашивать. А потом заложник язмь. Моего приказа вои русские не послушают.

— А если я отпущу тебя, как ты тогда решишь? Сто тысяч золотых динаров награды тебе дам.

— Давай! — протянул руку Ядрей, и глаза его при этом излучали едва скрытую насмешку.

— Здесь у меня ничего нет, — смутился Асмид. — Казна там. — Он показал через реку, где кипела битва. — Там получишь. Если ты кагана Святосляба страшишься, тогда иди со мной. Я награжу тебя званием эльтебера, поставлю тудуном в Таматарху!

«Твоя Тмутаракань скоро и без того моей станет, — весело подумал Ядрей. — Великий князь обещал мне ее для кормления и торгу. Тож мне «награжу!». Заяц ты в волчьей шкуре!» А вслух сказал:

— Дай подумать, царь Козарии. Утром яз скажу тебе слово мое.

— Утром поздно будет, коназ Ядре. Сейчас решай!

— Ну ежели сейчас, — Ядрей спокойно глянул прямо в глаза кагана. — Не продам яз чести своей и Русь Святую продать не согласен. На што мне злато твое неправедное?

— Тогда я прикажу сбросить тебя с башни! — взвизгнул каган-беки Асмид-эльтебер-бохадур-хан.

— Яз воин! Тридцать лет под мечом живу. Мне ли страшиться смерти? К тому ж вой мои тотчас порешат князя Магаюра: заложник ведь. И челядина того, што с Селюк-ханом был, тож за ноги подвесят.

— Тем слугой я был, — не замедлил похвастаться Асмид-каган.

— Да ну-у?! — удивился Ядрей. — Как же это Рубач упустил тебя? Не сносить ему головы! Ну и дурак! — Воевода говорил все так же спокойно, но спина его похолодела: понял хитрый купец, что на этот раз проторговался и расплачиваться надо будет не звонкой монетой, а самой жизнью...

— Ха! Рубач! — воскликнул Асмид. — Меня сто самых свирепых джиннов не устерегут, а ты — Ру-убач! Вот видишь? Это перстень царя Сулеймана Ибн-Дауда. Носителю его не страшна никакая западня. Волшебное кольцо Сулеймана Ибн-Дауда развязывает любые путы и разрывает самые крепкие решетки, замки и кандалы!

— Што ж ты, царь Козарии, в таком разе не Соломоново кольцо, а меня о подмоге просишь? — хитро прищурился Ядрей.

Асмид опешил от столь простого вопроса. Помолчал, сопя от злости. Спросил сердито:

— Так куда пойдешь, Ядре-беки? К своим или туда? — Каган показал вниз.

— Воля твоя! — твердо ответил воевода. — Смерть дак смерть!

— Эй, тургуды! — спокойно проговорил каган-беки Асмид. — Проводите моего гостя в самую лучшую юрту. Принесите ему вкусную еду. Пусть отдыхает бесстрашный коназ Ядре. Он храбрый бек и достоин уважения!.. А ты подумай пока, — обратился он к заложнику. — Завтра утром продолжим наш разговор! Пусть аллах подскажет тебе во сне дорогу благоразумия!

Глава четвертая

Враг в стане руссов

— Глянь, лазутчик! — прошептал Кирша.

Бортя-лесовик сжал ему локоть и приложил палец к губам. Оба они были передовым дозором на краю небольшого перелеска, в версте от берега реки. Позади гомонил русский боевой стан, впереди разлилась тишина, разбавленная звонким перекликом цикад... Кочевники после трех неистовых атак на киевские полки отошли, и казалось, ночью они нападать не собираются. Иногда, правда, пока еще было светло, мимо пролетали небольшие отряды сторожевых хазар. В перелесок они не заезжали, остерегаясь засады.

Но солнце село, хазары угомонились, дозоры уже перестали маячить в степи, и вот...

В страшной мешанине битв Кирша как-то сразу позабыл о личной мести Санджар-хану. Там, на своей земле или в столице Хазарского каганата Итиль-келе, хан был для мстителя просто врагом, пусть власть имущим, но все-таки простым смертным. Здесь же он стал для русса великаном, воплотившим в себе всю ненавистную мощь неисчислимой хазарской орды. И прежде чем удовлетворить личную месть, Кирша должен был истребить всю эту вражью силу. А такое можно было совершить только единством всех русских полков. И мститель перед лицом чуждого свирепого воинства видел себя не отдельной личностью, а мизерной частицей целого, имя которому — Русь! Здесь, на жестоком поле брани, Кирша остро почувствовал неодолимую силу братства ратников, деливших с ним и кусок хлеба, и судьбу, и саму жизнь...

Бортя-лесовик, в отличие от своего товарища, не задумывался над этим, ибо мысли его были просты и беззлобны. Он не держал обиды на Русь за испытание огнем на судном холме в Киеве, не думал обижаться на великого князя за покалеченную руку. Смерд всегда был един со своей землей, и во сне и наяву. И на бранном поле Бортя не думал, что совершает подвиг во славу Руси, просто он выполнял искони трудную работу — бил врага, грозившего его дому всю жизнь, сколько он себя помнит. И все...

Пригнувшаяся тень человека мелькнула совсем рядом. Кирша привстал, отвел руку назад, приготовив к броску аркан. Лазутчик показался вновь... Бросок русса был точен. Дозорный тут же прыгнул вперед и оказался рядом с врагом. Удивительно, но тот не стал сопротивляться, не поднял тревоги и спокойно дал связать себя. Он молчал, пока руссы не отвели его дальше в перелесок. Здесь пленник заговорил на ломаном русском языке:

— Минэ нада коназ Саванельд.

— Зачем? — спросил Бортя.

— Толка яму скажым. Коназу слово есть.

— От кого?

— Ты же не коназ Саванельд, а?

— Добро! Пошли, — распорядился Кирша. — Ты, брат Бортя, побудь в дозоре один. Сейчас к тебе подмога придет. А яз отведу козарина к воеводе Свенельду.

— Иди. Сполню, как велишь. — И лесовик шагнул в сторону, мгновенно растворившись во мраке: ни шума шагов, ни шороха.

Хазарин изумленно глянул ему вслед. Ему показалось: не человек это, а дух лесной. Кирша не удивился. Как ходят в лесах русские охотники, он знал с детства.

— Пошли! — дернул он за конец аркана, которым был связан лазутчик.

— Падажды. Слово к тыбе есть.

— Сказывай, — насторожился русс.

— Нас слушат ныкто нэ будат?

— Говори по-хазарски, я понимаю. А услыхать нас некому, мы одни здесь!

Переметчик обрадовался:

— По-хазарски? Это хорошо! — Помолчал, словно решаясь на что-то. Потом, видимо, решился: — Мне нужно так встретиться со Саванельд-беки, чтобы никто не узнал и не увидел.

В темноте не разглядеть было выражения лица хазарина, но по голосу Кирша понял, что тот идет не с пустыми словами. Сотский решился на хитрость:

— Как так? Тебя надобно к Святославу отвести.

— Зачем тревожить самого кагана Урусии? — поспешно перебил хазарин. — Весть моя не так важна, чтоб утруждать пустыми словами разум великого. Отведи меня к Саванельд-беки, и ты получишь десять динаров.

— Ха! Десять?

— Я оговорился. Сто.

— Давай сейчас! — прикинулся жадным Кирша.

— Возьми кошель за пазухой и отсчитай себе сто монет.

Кирша достал из халата хазарина туго набитый увесистый мешочек, развязал его, стал отсчитывать деньги, приговаривая шепотом:

— А ты не щедр. Мог бы дать больше. И куда тебе столько?

— Хорошо! Отсчитай себе еще пятьдесят динаров, и пойдем скорей!

— Куда торопиться? Успеем.

— Можем не успеть. Скоро Санджар-Саркел-тархан поведет свои тумены в бой.

— Что-о?! — сразу позабыл про золото Кирша. — Пошли!..

Велик был воевода Свенельд на Руси. По знатности и богатству уступал только великому князю Киевскому. Дружину личную имел и дань собирал с половины славянских племен. Грозного имени его страшились враги и... друзья. Не раз и не два пятнали воеводу вражеские мечи, стрелы и копья на полях многочисленных сражений. За чужие спины полководец не прятался, храбр и неистов был в бою. Умел водить дружины, крови не жалел, стремился достигнуть цели любой ценой, а цена эта определялась чаще всего чужими жизнями и чужой бедой. За это не любили Свенельда на Руси. Народ накрепко назвал варяга: Чёрный Ворон Сантал!

Но Святослав, ценя мужество Свенельда и его полководческий дар, держал его при себе и в обиду никому не давал, хотя вряд ли кто мог осмелиться нанести обиду мстительному и могущественному варягу. Знал Святослав и то, что сподвижник его мог переметнуться на сторону врага, если бы враг не поскупился. Однако чтобы купить верность такого человека, сумма должна быть поистине сказочной. Великий князь знал: хазары, например, такой цены Свенельду никогда не дадут, и до поры до времени был спокоен.

Свенельд и в сегодняшних битвах отличился непоколебимой твердостью: сам рубился в передовом отряде, его жестоко достали стрелой в левое плечо. Но варяг не отступил, и воины его, видя вождя впереди, стояли насмерть. Сегодня Свенельд был верен Руси, верен безоговорочно!

Вот вчера, то есть месяц назад, если бы каганы Хазарин согласились на его предложение, тогда... Но то было вчера.

Кирша, как и большинство руссов, не любил Свенельда и не доверял ему. И этот случай с вражеским лазутчиком был подозрителен сотскому, два года пробывшему в плену у хазар и лучше других знавшему о коварстве ханов и эльтеберов.

— Идем скорее, — торопил он переметчика и по дороге как бы мимоходом спросил: — А ты видел раньше Свенельда?

— Нет, — ответил хазарин. — Говорят, он страшен лицом и велик телом?

— А што в нем страшного? Старый, седой. Ростом чуть выше тебя.

— Да? Пусть седой будет. В Хазарии его все равно боятся и уважают. Это великий бек: почти как каган-беки Асмид!

Кирша усмехнулся. Их окликнули. Русс ответил условленным знаком. К ним подошел ратник в полном боевом доспехе с обнаженным мечом в руке:

— Кто такие!

— Ты, Ждан? — узнал его Кирша.

— Яз... А-а, это ты. Кого привел?

— Переметчик козарский. Кто старшой в дозоре?

— Сотский Перемир.

— Покличь.

Ждан что-то сказал одному из ратников, тот ушел.

— Ты тут десятским, што ли? — спросил Кирша.

— Сдосужился за пять лет сидения в граде Немирове. А ты в сотских ходишь, сказывают?

— Хожу.

— Вот ведь как судьбина поворачивает. Добрыня-витязь у нас в Немирове сопливым глуздырем был, при мне в десятские князь его поверстал. А нонче? Нонче он воевода нарочитый! Есть ли кто сегодня выше Добрыни-витязя на Руси? Разве только великий князь, воеводы Свенельд да Асмуд! Вот и ты сотский уже, хотя и в полоне козарском побывал. А яз вот насилу в десятские выбился. Эх-ма!

— Завидки, што ль, берут? — усмехнулся Кирша. — Служи лучше во славу Руси, тогда и сотским и тысяцким станешь. Святослав-князь за добрую службу ратников- своих щедро жалует. Вон Летко Волчий Хвост два года тому простым дозорным был, а нынче — воевода!

Ждан хотел ответить, но пришел сотский Перемир, встал перед Киршей:

— Чего тебе?

— Ждан, постереги козарина. Отойдем, разговор есть, — позвал Кирша начальника дозора.

Сотские отошли, поговорили малое время. Перемир позвал Ждана с хазарином.

— Пойдешь с нами! — приказал он десятскому. — Эй, Кудряш, за старшого здесь останешься!

— Добро, брат Перемир. Будь покоен, углядим ворога, — раздался из темноты густой бас.

— Пошли! Сейчас ты увидишь того, к кому тебя послали, — обратился Кирша к лазутчику...

Их трижды останавливали, покамест они дошли до боевого стана руссов. Сквозь оборонительные сооружения их вел проводник, выделенный сотским последнего дозора. Провожатый то и дело командовал:

— Вправо! Прямо! Тут с осторожкой, смотри не ступи в сторону: яма! Теперь влево. Идите точно во след. Стоп! Сейчас помост опущу. Теперь по одному ходь сюда!..

«Нелегко будет богатурам Санджар-Саркел-тархана преодолеть этот заслон, — думал хазарин. — Умеют урусы обороняться. Времени с последнего боя прошло совсем немного, а здесь — непреодолимая преграда из кольев, волчьих ям и... А вот и вал. О-о! Ров перед ним!»

На вал им пришлось взбираться по приставной лестнице. Связанный хазарин дважды срывался, но его крепко держали под локти и не дали скатиться в ров.

Чтобы не привлекать посторонних взоров, Кирша с хазарином и Жданом остались в тени вала, а Перемир ушел в свет костров. Отсутствовал он недолго и вскоре появился с человеком высокого роста. Хазарин разглядел в полумраке властное горбоносое лицо, длинные до плеч волосы и орлиные глаза. Ждан открыл было рот, чтобы приветствовать начальника, но Кирша больно ткнул ему в бок кулаком: десятский икнул и промолчал.

— Зачем я нужен тебе? — по-хазарски спросил человек жестким, привыкшим повелевать голосом.

Хазарин поклонился:

— Ты Свенельд-беки?

— Да, я воевода Свенельд!

Ждан вылупил глаза от крайнего изумления, но он стоял за спиной хазарина, и тот ничего не заметил. Кирша ударом кулака снова привел немировского десятского в нормальное состояние.

— Мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз.

Говори при них. Это мои люди.

— Прикажи развязать.

Воевода кивнул. Кирша распутал узел на руках лазутчика. Хазарин потер запястья, потом засунул правую ладонь за пояс и извлек оттуда плотный рулончик пергамента в полпальца величиной.

— Прочитай, здесь все сказано, Саванельд-беки.

Воевода взял послание, развернул:

— Перемир, возьми у дозорного факел, посвети.

Когда появился свет, воевода пробежал глазами текст, ахнул удивленно:

— Вот-т оно што! Измена!

Хазарин ошарашенно посмотрел на властного уруса, понял вдруг, отшатнулся:

— Скажи, коназ, ты Саванельд-беки?

— Што-о? Нет. Яз воевода Асмуд!

— А-а-а! — Лазутчик ударил вдруг по руке воеводы, прыгнул в сторону и в мгновение ока взбежал на вершину вала.

Пергамент вылетел из руки Асмуда, свернулся в рулончик и канул в темноту.

— Держите козарина! — прогремел приказ Асмуда. — Не стрелять! Живым, живым берите!

Ратники на валу бросились за беглецом. Перемир тоже исчез во мраке. Около Асмуда остались Кирша и Ждан. Кирша, наклонясь, светил факелом, чтобы отыскать кожаный свиток. Ждан с той же целью ползал на коленях. Среди щепы, избитого копытами коней чернозема пополам с травой отыскать мизерный рулончик было непросто.

Асмуд торопил:

— Ну што вы там копаетесь?! — и сам пытался отыскать потерю, обшаривая острыми глазами освещенное факелом пространство.

Вернулся Перемир.   .

— Ну што, споймали? — Воевода грозно глянул ему в лицо.

— Да как сказать... — замялся сотский.

— Скажи как есть.

— В яму угодил лазутчик козарский. На кол напоролся и... — развел руками Перемир. — Прости, воевода.

— Жаль, поспрошать бы его надо было кое о чем. Теперь все тайны с ним умерли, — пожалел Асмуд. — Хотя бы знать, кто он таков, а так...

— А яз знаю его, — неожиданно сказал Кирша. — Только што вспомнил, где мне довелось видеть сию рожу.

— Кто ж он?

— Белый богатырь из тумена самого хакан-бека козарского — сотский, кажись. На базаре в Итиль-граде похвалялся он купленной саблей самому великому князю Святославу голову срубить.

— Ишь ты, грозный какой, — насмешливо заметил Асмуд. — А раз так, то по делам и честь! Однако ж вон с какими злодеями ручкается варяг Све... — Воевода не закончил, прикрикнул: — Ну, не нашли послание? Не иголка, чать. Ищите! Ищите проворнее!

— Разве тут найдешь, — отозвался Ждан. — Как скрозь землю провалился. Штоб его! Все колени ободрал.

— Яз тебе еще кое-што обдеру плетью, коль не отыщешь, — пообещал воевода. — Найти надобно. Кирша, тебе поручаю. Все тут переройте, а штоб кожицу сию мне в руки отдали. И... под страхом смертной кары — никому ни слова о том, што видели и слышали. Никому!

— Не скажем, воевода. А послание козарское отыщем! — отозвался Ждан.

— Ищите! Меня давно уж дело ратное кличет. Как переметчик сказывал, гридь Кирша? Санджар ночью непременно на нас пойдет?

— Сказывал, тумены козарские для битвы готовы.

— Ну-ну. Встретим...

Асмуд ушел. Трое пядь за пядью обшаривали землю перед валом.

Хитер был Кирша, подозрителен, да и Перемир ему в этом не уступал. Однако же не догадались они Ждана обыскать. А опасное послание хазарское давно уже кануло за пазуху немировского десятского, и ползал он на коленях и чертыхался только для вида. Лукавый ум Ждана сообразил, что Свенельд щедро вознаградит его за предупреждение и за этот смертельно для того грозный клочок пергамента.

Кирша и Перемир искали бы пропажу так долго, что, наверное, догадались бы обыскать и Ждана, но тут могуче громыхнули мечи по железным щитам: хазарские тумены пошли в ночную атаку!

Слева, в полуверсте от них, ярким огнем полыхнул сухой камыш.

— Все, не найти! — крикнул Кирша. — К бою, братие! Мож, потом отыщем послание козарское воеводе Свенельду. Вперед!

И сотские побежали на вал, вырвав из ножен мечи.

— Где Ждан?! — спросил Кирша Перемира, когда они оказались среди тысяч ратников.

— Тут где-то!..

Но тут его не было. Ждан бежал к Свенельду. И долго ему искать варяга не пришлось: тот в свете горящего камыша, сидя верхом на коне, отдавал распоряжения тысяцким:

— Плотнее, плотнее ставь полки! Как огонь погаснет, комонники козарские силой великой на нас пойдут. Стойте крепко! Не дрогните!

— Воевода! — окликнул его Ждан... — Свенельд! Дело и слово спешное! Дело смертное!

— Подойди! — приказал тот. Ждан подбежал:

— Вот. Послание тебе!

— Што в нем?

— Не ведаю. Только воевода Асмуд знает... Свенельд вырвал рулончик из руки Ждана, развернул здоровой рукой — левая покоилась на перевязи, — пробежал глазами по тексту, остро глянул на десятского:

— Кто ведает про сие?

— Кирша, Перемир и воевода Асмуд. Но читал только Асмуд, а што в послании сем, никому из нас не сказывал.

— А переметчик где?

— Убежал было, да в яму угодил и на кол напоролся. Погиб.

— Так... — Свенельд помолчал мгновение. — Награды ждешь?

— На то твоя болярская воля, воевода, — Ждан смиренно согнулся в поясном поклоне.

Свенельд криво усмехнулся, внезапно вырвал из ножен меч и наотмашь рубанул им своего невольного благодетеля. Ждан, рассеченный до пояса, рухнул на прибрежный песок.

— Переметчик козарский! — крикнул варяг. — Вот весть изменную мне принес. — Он показал тысяцким клочок пергамента. — Мыслят купить меня козары! Меня?! — И бросил кожу в горящий камыш.

Тысяцкие  переглянулись.   А  Велемудр,  ставший  во главе богатырей тяжелой дружины вместо Добрыни, шепнул своему товарищу полочанину Колесу:

— Ишь как перехитрил нас! Надобно было узнать, што в послании том. Хитер вар-ряг. Будь настороже. В случае чего яз смахну ему голову, не промажу...

— Што ж все-таки в послании том?

— Проведаем потом у Асмуда. Он же читал. Слыхал, што Ждан-то сказывал?

— Нет! Он тихо речь вел.

— А яз слыхал. Асмуд-воевода глядел послание сие.

— Тогда и мы проведаем. А все ж и сейчас узнать не мешало бы, перед жестокой сечей, штоб в измене голову попусту не сложить...

А в послании было: «Свенельд-беки! Великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль жалует тебя землей Таврии с городами: Таматарха, Короча, Суруж и Фуль. Ты получил просимое тобой. Выполни теперь свое обещание — помоги сокрушить кагана Святосляба!» На тексте красовался золотой оттиск с перстня великого кагана Хазарии Иосифа.

Прочитав послание, Свенельд подумал с горечью: «Поздно!». А зарубив Ждана, рассудил: «Один опасный недруг теперь у меня на Руси — Асмуд. Кирша и Перемир не в счет: кто им поверит, да и не ведают они ничего. А вот ежели Асмуд донесет Святославу, тогда... Мож, выкручусь? Послания-то нет, сгорело! Все одно веры мне прежней не будет: Асмуд не даст забыть князю о злоумышлении моем. А посему битву нынешнюю надобно мне свершить доблестно и все сделать, штоб в победе слава моя сверкала ярче Асмудовой. Погибну, а добьюсь сего!.. А мож, старый филин погибнет?.. Нет, вряд ли! А мож, мне...»

Камыш прогорел. Конные толпы хазар стремительно надвигались из темноты.

— Колес! — позвал Свенельд. — Веди гридей вдоль брега и ударь по козарам справа... Братие и дружина! — воззвал он к богатырям. — Копья к бою! Р-рысью-у... Вперед!

Глава пятая

Ночь мучительного неведения

Добрыня недолго наблюдал за битвой, свои дела влекли воеводу. В сопровождении сотских, Колюты и печенежского военачальника Эрнака Свирепого витязь обошел боевой стан на острове. Половина ратников спала у костров тяжелым сном смертельно уставших людей. Другие при свете факелов и костров укрепляли вал частоколом из разобранных строений посада. Всеми работами руководил тысяцкий Радислав, пожилой воин с простым и ясным лицом. Правая рука его покоилась на перевязи, лоб обмотан тряпицей, пятна крови запеклись на грубошерстном плаще. Он не спал вот уже почти сутки, но был бодр и подвижен. Подходя, Добрыня услыхал мягкий грудной голос тысяцкого:

— Вот тут и вбей колья, Завид. Козарин полезет, а ходу и нетути. А ты его копьем в ров и столкнешь. Понял, голуба моя?

— Как не понять, — ответил хриплый бас. — Все сполню, как велишь. Не сумлевайся.

— Бучма! Подбрось, голуба моя, дровец в костер. Аль не видишь, товарищам твоим темно... Чекан-богатырь, посматривай, штоб ворог змеей подколодной к нам не пролез.

— Устерегу, воевода. Не бойсь. Яз дело ратное ведаю. Не впервой, чать, в дозоре стою.

— Добро! Яз так только... Кентарь, сходи, разбуди десяток Сенчи. Пора и вам, голуба моя, головы приклонить до зари...

— Пошто гонишь? Есть еще силушка, воевода. Дело справим — отдохнем! — откликнулся скорый говорок из темноты.

— Нет-нет, голуба моя, — прозвучал мягкий голос Радислава. — Ты уж сполняй приказ. Поутру битва грядет, а ты силушку срасходовал. Как быть, а, голуба моя? Нехорошо!

— Ладно уж! — прозвенел веселый Кентарь. — Будь по-твоему! Не сердись...

— А-а! Честь тебе, воевода-витязь! — увидел Радислав Добрыню. — Ты откель прилетел, голуба моя?

Добрыня ответил. Помолчали. Радислав заговорил первым:

— Н-да. Мыслится мне, не к делу Ядрей согласился в крепость идти. Не выпустят его козары. Ой, не выпустят, голуба моя!

Понимал это и Добрыня, но не стал объяснять, почему согласился Ядрей на столь неслыханное дело. Никто на острове не знал, что в плену русском был сам каган-беки великой Хазарии. Был, да сплыл! Чего рассказывать. Добрыня строго-настрого запретил раскрывать эту былью бывшую историю.

Воевода кратко изложил свои ратные соображения Радиславу, похвалил его за труды во славу Руси Святой, посетовал, что раненый тысяцкий так и не отдохнул в отличие от своих подчиненных.

— Ничего, — мягко отозвался Радислав, тронутый вниманием прославленного витязя. — Раны не болят, а яз двужильный... Опаско мне, голуба моя, мало воев у нас. Козар в тверди много. А ну, ночью навалятся на нас?

— Мыслю, не навалятся. Хакан-бек будет ждать, покамест битва на том берегу свершится.

— Кто-о?! — изумился Радислав.

Добрыня нахмурился, поняв, что нечаянно проговорился. Хорошо еще, никто, кроме тысяцкого, не услыхал ошеломляющей новости: присутствие в крепости самого кагана-беки могло и напугать кое-кого. Пока там, за рекой, гремела битва, Добрыня остерегался сообщать ратникам эту новость. Вот если победит Святослав, тогда...

— Там сидит хакан козарский, — понизив голос, указал на стены Саркела Добрыня. — Сидит, ако лисица в клетке. Только не говори покамест никому.

— Да-а, голуба моя! Не бойсь, не скажу. А яз-то мыслю про себя, пошто козарин нонче злее злого на нас пер. А оно вона што!.. А как же теперича Ядрей? — вдруг спохватился Радислав.

— Кто ведает. Поутру видно будет. А так — Перун ему в подмогу! Ежели што случится с Ядреем, жалко. Добрый воевода... Ну ладно, яз пошел. Смотри тут!

— Будь покоен, голуба моя! Будь покоен. Иди себе, раз дело зовет.

Добрыня зашагал к реке. Он долго стоял и смотрел на противоположный берег. Огонь там угас, но гул могутный стелился над спящей рекой: то битва рокотала! Там отчаянные сполохи иногда чертили небо...

Тревога неведения заполнила Добрыню. О как хотел он быть там, в гуще боя, зорким глазом следить за напругой вражьей и мечом острым усмирять степную гордость. ..

Всего в пятистах шагах от русского воеводы, на самой высокой башне, так же одиноко стоял каган-беки великой Хазарии и с той же тревогой ждал исхода сражения. Оба, и русс и хазарин, понимали: именно эта битва может решить исход всей войны, это сражение может положить конец многолетней борьбе двух непримиримых врагов — Руси и Хазарского каганата, этот жестокий бой может низвергнуть одного в бездну забвения, а другому подарить бессмертие в веках! Кто победит? Об этом думали, бездействуя, сын простого охотника из города Любеча — витязь Добрыня и высокородный эльтебер Дикого Поля Асмид-бохадур-хан!

Оба невольных зрителя оказались в плену: Добрыня, хотя и мог самовольно уплыть в битву, был в плену приказа; каган-беки Асмид сам собой распоряжался, но был в плену собственной оплошности. И думали они по-разному. У Добрыни и мысль не мелькнула, что его присутствие на поле брани решит исход сражения в пользу Руси. А вот Асмид безоговорочно верил в свой исключительный полководческий дар и, следовательно, страдал значительно сильнее.

Ночной бой сказал кагану многое. Асмид сразу понял, что во главе всех туменов встал Санджар-тархан. И это радовало и раздражало его одновременно. Если победят хазары — хорошо! Но слава достанется не ему, а Сан-джару — это плохо!

— Тогда мой трон пошатнется! — вслух подумал каган-беки.

И в то же время победа Святослава не тревогу несла в душу честолюбивого Асмида, а леденящий ужас.

— Тогда голова моя слетит с плеч! — уверил он себя.

А битва гремела себе и рокотала, и кто там кого побеждал — было неясно.

Кончалась короткая летняя ночь. Восток посерел. Как хищные рыбины, обозначились на тусклом зеркале воды боевые ладьи руссов. Они окружили крепость со всех сторон, и воины в островерхих шлемах сидели в них неподвижными истуканами.

К рассвету сражение за рекой разгорелось с еще большей силой...

Вот уже заря коснулась воды розовой ладонью. Над полем битвы колыхались клубы черного дыма...

Солнце показало яркий пальчик над краем земли, и день вдруг улыбнулся людям. Но люди не обратили на это внимания. Одни с яростью или страхом смотрели друг другу в глаза, чтоб избежать смертельного удара ратной стали и внезапно поразить стоящего напротив, другие в тоскливом неведении ждали и молили своих богов о даровании победы товарищам.

Солнце взошло. На стене крепости толпами стояли хазары и безмолвно смотрели на противоположный берег.

На острове русские ратники и их сторонники все как один были на откосном берегу, и их взоры устремились туда же.

Каган-беки случайно скосил глаза на посад и подумал: «Вот сейчас бы ударить по урусам. Они не успели бы даже добежать до завалов и встать в оборону!»

Он уже собрался было отдать нужный приказ, но понял бессмысленность его, ибо хазарские богатуры в крепости также не были способны к бою. Оставалось одно — ждать!

И вот издалека раздался сначала неясный, непонимаемый клик. Одновременно с ним от противоположного берега, залитого дымом, отделилась точка, она быстро росла, и люди разглядели, что это плыл челнок. Одна из сторожевых ладей шевельнулась и пошла наперерез. Клик издали стал набирать силу, вот он достиг ладей и, словно отскочив от них, полетел к Саркелу:

— Пер-рун!

— Пер-рун! Р-руссы-сы! — громыхнуло над рекой. Каган-беки Асмид закрыл уши ладонями, чтобы не слыхать имени ненавистного бога урусов, с которым они так бесстрашно шли в яростные сражения и с которым теперь утверждали радость своей победы.

Богатыри на острове гремели победным кличем, и слезы катились из глаз их. Печенеги вторили руссам. И даже христиане — готы, болгары и греки — раз за разом выкликали имя грозного языческого бога славян.

Челнок тем временем подлетел к острову. Тысяцкий Остромир с сияющим лицом встал перед Добрыней:

— Брат! Победа! В ночной битве развеяны все полки козарские! Ворог бежал, побросав стяги! Слава!

— Слава! Слава! Слава! — взметнули клинки и копья над головами руссы и их союзники...

Каган-беки великой Хазарии и все его богатуры с ужасом смотрели вниз. А к острову со всех сторон летели острогрудые стремительные урусские кумвары и в каждой сидело по сорок воинов.

— Это мой позор и моя смерть! — сказал громко Асмид и сам не заметил этого.

— Урусам еще Саркел взять надо, а он неприступен, — сказал Амурат-хан.

Каган не удостоил его ответом.

Глава шестая

«Вы пали за Русь!»

Победа под Саркелом досталась руссам дорогой ценой. Почти за сутки непрерывного сражения дружины потеряли более четырех тысяч убитыми; раненых было вдвое больше. Печенеги, союзники Святослава, поплатились шестью тысячами жизней. Хазары вместе с буртасами оставили на поле брани пятнадцать тысяч убитыми. Большую часть раненых они увезли с собой. В плен попало свыше пяти тысяч кочевников.

Санджар-Саркел-тархан, умелый и бесстрашный полководец, вряд ли бы ушел с поля боя так скоро. Но утром его бросили буртасы: кто-то сказал, что на их землю пошли печенеги бек-хана Кури, а с востока напали торки-огузы.

Когда союзники ушли, войск у Санджар-тархана осталось почти наполовину меньше прежнего. Хазары сразу же оказались окруженными и рубились с мужеством отчаяния, чтобы только пробиться и уйти в Дикое Поле. А после вступления в бой запасной дружины Святослава битва превратилась в избиение. И только хладнокровие и мужество хазарского полководца спасли кочевников от поголовного истребления: Санджар-Саркел-тархан сумел нащупать слабое место в могучем кольце врагов и устремил туда остатки своих туменов. Удар пришелся на легкоконных печенегов. В мгновение ока тысячи бек-хана Тарсука были смяты, и хазары лавиной ринулись в степь, к югу — туда, где под охраной двадцати тысяч богатуров кочевал сам великий каган Шад-Хазар Наран-Итиль Иосиф...

После короткого военного совета в угон за хазарами пошла вся печенежская орда, ведомая бек-ханами Илдеем, Тарсуком и Радманом. Только несколько тысяч батыров с Эрнак-ханом осталось, чтобы захоронить павших товарищей, а в дальнейшем помогать руссам громить недобитого врага, засевшего в Саркеле.

Провожая печенегов в погоню за хазарами, Святослав сказал на прощание бек-ханам:

— Через десять дней встретимся под стенами Тмутаракани!

— Ты надеешься за это время взять Саркел? — насмешливо прищурился Илдей.

— Надеюсь! — отрубил сурово великий князь Киевский.

Властитель Руси, скрестив на груди сильные руки, один стоял на вершине того самого кургана, с которого еще вчера вечером Санджар-Саркел-тархан оглядывал русские полки. Боль терзала душу непобедимого полководца: пал в суровой сече его мудрый пестун, друг и советник.

— Асмуд, Асмуд! — шептал князь-витязь. — Пошто ты бросил меня одного в столь грозное время? Неужто Перун-бог не мог повременить малость? О-о, как ты нужен мне! Кто теперь охранит мой сон среди недругов? Кто подаст добрый совет в деле ратном и мирном? Ежели бы мне проведать, кто заманил тебя в гущу мечей козар-ских! Ежели бы узнать!..

Всю ночь воевода Асмуд руководил главной русской ратью. Сам он меча в руку не брал, ибо не дело полководцу самому мечом махать! Разящая сталь доброго воеводы — все войско, тяжесть его и могущество!

Утром к Асмуду прискакал гонец.

— Великий князь Святослав погибает в кольце врагов! — хрипло прокричал он. — Тебя на подмогу кличет!

— Кто ты?!

— Завид, отрок княжецкий! Аль не признал?

Узнал его старый воевода, осторожный и недоверчивый, в этот раз он почему-то сразу поверил гонцу. Полководец передал командование всей ратью князю Улебу и подозвал к себе Остромира:

— Где гриди твои?

— Тут все!

— Вперед! На выручку князя нашего!

И тысяча богатырей Ряда Полчного, построившись в железный треугольник, ступила прямо в гущу вражеской орды. Хазары навалились на отряд Асмуда несметной силой. Рослые дружинники все в броне с головы до ног, прикрытые тяжелыми красными щитами с копьями наперевес, оказались не по зубам самым смелым и искусным кочевым богатурам. Словно тяжелая боевая ладья средь ломкого камыша, шла вперед несокрушимая дружина мо-гутов русских. Изумленные их неуязвимостью, враги с воем отлетали прочь.

— Кто добудет голову старого урусского бека, тот получит десять тысяч динаров! — велел сказать богатурам Санджар-Саркел-тархан.

С еще большей яростью навалились на отряд хазары. Но все усилия их оставались тщетными. Так через всю орду вражескую прошли доспешные богатыри-исполины, потеряв едва сотню товарищей.

Не более полусотни шагов оставалось до печенегов, стремительно налетавших на хазар. Гриди Ряда Полчного ускорили движение, и тут копье могучего хазарского богатура ударило Асмида в глаз. Бесстрашный воевода умер мгновенно. Дружинники подняли своего сраженного предводителя на плечи и так вынесли его из боя.

До последнего мгновения Асмуд верил, что идет спасать Святослава. А тот с засадной дружиной еще и в битву не вступал. Бек-ханы Тарсук, Илдей и Радман изумились, когда узнали, во имя чего проделали эти урусские богатуры невероятный путь сквозь сонм врагов.

— Кагана Святосляба нет тут и не было! — хором воскликнули печенежские военачальники.

— Мы думали, он там! — показал Илдей на берег, где главные силы руссов отражали бешеный натиск хазар...

Наверное, Святослав, не посмотрев ни на что, казнил бы виновника смерти Асмуда. А он недалеко был. И тоже слезы с лица смахивал. Свенельд, этот герой нынешней битвы, трижды раненный стрелой, копьем и мечом, страшился опасного свидетеля своей измены. Это он подослал гонца, которого сам же потом пронзил мечом... Эх! Если бы знал обо всем Святослав, многих бед в дальнейшем мог бы избежать великий князь Киевский. Многих!..

Святослав с вершины кургана смотрел на поле недавней брани. Солнце поднялось высоко. На берегу, залитом кровью, почти никто не шевелился. Глядя на тела воинов, можно было подумать, что все они мертвые. Но это было не так, просто смертельно уставшие ратники спали тяжелым сном где попадя. Кончилась битва, тут и свалились без сил. Храп здоровых и стоны раненых слились воедино. И ходили среди богатырских тел лекари-ведуны и те, кто не участвовал в сражении, будучи в запасном полку. Они перевязывали раненых, сносили тела павших на крутой холм у реки.

Печенеги делали то же со своими убитыми товарищами, и горестный заупокойный вой степняков оглашал кровавое поле.

— Святич! — позвал князь.

Телохранитель, пришпорив коня, взлетел на курган.

— Как только солнце перевалит за полдень, разбудишь всех воев. А сейчас прикажи полонянникам рубить деревья для прощального костра!

— Сполню, князь!

— И еще. Достань из реки лодию витязя Асмуда... — И снова при звуке этого имени голос Святослава дрогнул. — Прикажи Свенельду моим именем все изготовить для тризны по воям русским и за упокой славного богатыря Асмуда!

— Сполню!

— Поспешай!..

Когда солнце склонилось к западу, погребальный костер был сложен. Он представлял собой грозное и внушительное зрелище. На высоком берегу Дона руссы соорудили клети из березовых и дубовых стволов. Они заняли пространство на сто шагов в окружности, и высота нижнего ряда равнялась росту человека. На эти бревна рядами положили павших ратников в полном вооружении, каждый с обнаженным мечом в правой руке. Три ряда поленниц встали на первом настиле и приняли на себя всех мертвых богатырей.

На самой вершине смертного одра на шести поленницах поставили боевую ладью. Снизу к ней вела ступенчатая лестница, по которой внесли наверх тело воеводы Асмуда. Витязя посадили на высокий резной трон, отнятый в битве у врага. Старый воин был одет в богатый боевой наряд. На шее блестели ярко три золотые гривны — три высшие награды за ратную доблесть. К веслам смертной ладьи посадили двадцать самых знатных богатырей, павших в недавнем сражении. У подножия трона в ладью навалили горы разноцветного шелка, а по нему рассыпали несколько тысяч золотых и серебряных монет и три чувала пшеницы. Перед Асмудом на столике в золотых блюдах положили самые дорогие яства, какие только можно было найти в шатрах разбитого врага. В мертвой окостеневшей руке воевода держал кубок-ритон из турьего рога, до краев наполненный пахучим фруктовым вином.

За бортами боевого корабля лежали убитые четыре арабских коня в богатой сбруе. Тут же покоились мохнатые туши двух огромных медведей и тела двенадцати сторожевых собак. Рядом сидели по воле великого князя Киевского и волхва Перунова Дикобора десять связанных хазарских богатуров, взятых недавно в плен: на небесах в светлом мире бога-воина Перуна они будут рабами служить прославленному русскому воеводе.

Вокруг погребального костра стояли рядами тысячи ратников-руссов в полном боевом вооружении, все простоволосые. Печаль застыла на суровых, продубленных ветрами, меченых вражьей сталью лицах. Но не было стонов. Богатыри молчали, склонив чубатые головы: каждый думал о бренности всего земного, о трудах ратных и насущных, о счастливой жизни, которая только и есть там, в заоблачной дали — в светлых садах бога-витязя Перуна.

Сегодня на смертном пиру великому князю слово молвить. Умел дружины водить князь-витязь, умел и речь держать во славу воинов — братьев своих в битвах, победе и смерти:

— Руссы! Сыны трудов бранных! Братья мои перед грозным ликом Перуна! Там! — он десницей указал в степь. — Там ворог лютый бежит, устрашенный силой и доблестью русской! И возрадуются на небесах предки наши, ибо дань козарину мы нынче заплатили мечом разящим! И возрадуются чуры[144], што нет уж больше ига козарского над Русской Землей!

— Да возрадуются! — грянули дружины.

— Руссы! Братие и дружина! Кто столь смело мог ступить в пределы козарские?! То наша нога попирает Дикое Поле! Где гордый Хакан-бек Козарский?! Там! — Святослав указал на крепость. — Сидит, аки пасюк[145] в капкане, и дрожит, ожидая кары неминучей! И возрадуется отныне вся Русь Светлая, узрев позор ворога лютого, некогда дань бравшего по обеле[146] от дыма с народа русского! А ноне сам Хакан-бек готов ту дань заплатить за жизнь свою! Да не возьмем мы ее, бо Русь человечиной не промышляет! Не вороны мы, а соколы! И не бывать более козарам на Русской Земле!

— Не бывать! — громом откликнулись дружины.

— Слава павшим могутам русским за труд их ратный! Они полегли на поле брани, чтоб утвердилась на земле сила добрая, щадящая во славу жизни праведной для трудов мирных, а не для злого огня войны! Слава подвигу руссов!

— Слава! Слава! Слава! — гремело над степью.

И дрожали от страха великого хазары за крепкими стенами Саркела. Закружилась голова и покачнулся, словно от удара богатырской палицы, каган-беки Асмид Могучий...

На тучных пастбищах у далекого Семендера испуганно оглянулся в сторону Дона-реки Великий Царь Шад-Хазар Наран-Итиль: кольнуло сердце предчувствием беды. Изумрудная зелень пастбищ показалась ему зачахшей и почерневшей, а светлые озера будто бы наполнились кровью. И потянуло гарью от далеких голубых гор. И сникли цветы в беспечно-веселом краю, где никогда не бывает войн. Глянул Царь-Солнце на шатер свой, а на золотой маковке ворон сидит и хриплым простуженным голосом накликает жуткий холод беды.

— К-ш-ш! — замахнулся Иосиф на вещую птицу.

Красный тургуд рванул богатырский лук, пустил стрелу и с десяти шагов не в ворона попал, а в священный золотой диск — символ Вечного Животворящего Солнца. В ужасе завыли хазары...

— Прощайте, братие! — прокатился над дружинами мужественный голос Святослава. — Волхвы! Исполните волю бога Перуна!

Четверо благообразных седовласых старца в длинных белых хламидах подошли с разных сторон к костру и поднесли к нему пылающие факелы. Еще ранее пропитанные дегтем и смолой березовые плахи загорелись сразу.

Неистовое пламя рванулось вверх и через мгновение огонь невиданных размеров взметнулся под небеса.

Секущий жар коснулся дружин. Пламя грозно гудело, снопы искр с грохотом рвали воздух, дым черный, смрадный столбом клокотал в небе. За огнем и дымом скрылся костер и разглядеть там что-либо было невозможно.

Богатыри русские встали на колени, воздели руки к небесам и хором просили:

— Пер-рун! Прими в дружину свою славных воителей Руси!

Святослав стоял с обнаженным мечом в поднятой руке, и вторил своим богатырям.

— Прощайте, братие! Вы пали за Русь Светлую! И мы не забудем вас!

Когда костер прогорел и к пылающим углям можно было подойти близко, воины встали в десять плотных рядов и пошли мимо со шлемами полными земли. Каждый высыпал скорбную долю на угли и проходил дальше...

Вот уже покрыт нещадный жар, только тонкие струйки дыма прорываются из-под рыхлого чернозема. Через малое время и они задохнулись, а воины все идут и идут и, кажется, никогда не будет им конца.

Вот уж и солнце коснулось вершин деревьев. В степи над Доном-рекой вырос огромный земляной холм — последнее пристанище могучих богатырей! А из шлемов живых все сыпалась и сыпалась земля и рос курган для памяти потомкам...

Но как только дневное светило сверкнуло последним лучом, руссы сразу прекратили скорбный труд свой. Курган к тому времени достиг десяти саженей высоты.

Опять дружины встали вокруг памятника павшим товарищам. И когда на вершине кургана вспыхнул яркий огонь, великий князь Киевский возвестил:

— На тризну, братие и дружина!

Не к делу богатырям печалиться, когда их боевые друзья стремят свои ладьи по Перуновой реке. Потом на Руси у мирного огня будут они грустить о павших и поминать их с тоской и любовью. А тризна — пир во славу, с песнями гусляров-сказителей. И полетят по Руси через многие века были-былины: ибо дела предков наших — дела незабвенные!

Вокруг кургана, похожего в ночи на богатырский шлем, вспыхнули сотни костров. Не заунывные песни зазвучали тут, а боевые загремели. Силачи схватились в борьбе. Лучники состязались в меткости. Наездники восхищали зрителей удалью молодецкой.

Победителей Святослав-князь одаривал златом да серебром, мечом булатным да конем знатным.

Кипели чаши медвяной брагой для веселья души, а не тяжкого похмелья ради...

Небо чистое, звездное сверкало над Доном-рекой. Блестящая россыпь тропы Перуновой[147] стелилась в небесную даль. Иногда с дороги Вечности срывались светлячки и падали наземь.

— Кого-то не удержала тропа богатырская, — говорили руссы. — Видать, много зла сотворил человек на земле, а одно злое дело тяжелее целой скалы... Глянь, вон еще один сорвался! За ним еще двое!

— Всяк свое находит. По делам и честь. Только у того след легкий, кто добро творил на земле!

— А мож и не наши это, а печенеги?

— Наши, не наши! Какая разница? Чистому небу злая доля претит. Вот оно и не приемлет носителей зла. Что-то нонче много звезд с неба пало?

— А сколько ратников схоронили мы? Пали вои русские за святое дело, а вон гляди ж ты — не всех держит тропа Перунова. Не все-ех!

— Н-да-а!..

Прогорали костры. Богатыри укладывались на ночлег.

Еще не кончено ратное дело: вон за рекой на стенах крепости мигают огни, словно волчьи глаза. Поутру опять сеча. И кто знает, скольких богатырей завтра уложат мечи хазарские на березовую постель.

8. Русь лежащих не бьет

Глава первая

Хитрость, мужество и измена

Чей язык разнес эту весть, сказать трудно: хазары в крепости из уст в уста передавали страшную новость, что урус-аманат Ядре-беки колдун и чародей, коснувшись которого, человек умирает непонятной смертью.

— Маслюк-богатур долго корчился, потом превратился в муху и его унесло ветром, — шептал купец воину.

— А Гафур с воем растворился в воздухе! — отвечал воин купцу.

— Да-а! Видно, коназа Ядре охраняет сам Тенгри-хан, — говорили язычники.

Поэтому можно себе представить ужас, вселившийся в четырех воинов, которые были приставлены охранять «колдуна Ядре».

Настало утро. За стенами Саркела громом прокатился победный клик руссов, а стражи не обратили на это никакого внимания: у них от страха стучали зубы. В отличие от них воевода Ядрей провел ночь в спокойном сне, и вести о победе киевских дружин над туменами Сан-джар-тархана порадовался от души.

Каган-беки Асмид приказал доставить к нему заложника тотчас, как только взошло солнце. Посланный исполнить приказ усердно помолился аллаху, ибо после поражения своих за рекой еще больше уверился в магической силе «колдуна Ядре», тем более что он сам был свидетелем гибели Маслюка и Гафура. И хотя правда прямо противоречила вымыслу, посланный склонен был больше верить в небесный промысел, чем в раздражение кагана-беки, которое, как известно, стало причиной гибели богатуров-стражников.

А посему посланник Могучего с великой опаской и почтением вошел в юрту, где благоденствовал заложник.

— О-о мудрый коназ Ядре, — пропел хазарин подобострастно. — Каган-беки Асмид, — он даже не повеличал перед иноземцем своего владыку, — зовет тебя для разговора.

Воевода Ядрей привык во всех делах своих предугадывать события. Он подумал, что столь резкая перемена в поведении врагов прямо связана с победой князя Святослава над войском кагана. Подумал и намотал на ус. Когда знатный заложник шел через дворы Саркела, все хазары почтительно или со страхом отводили глаза в сторону. Многие кланялись. Это удивило Ядрея и заставило усомниться в правильности своего предположения, и за время пути к восточной угловой башне и на крутых ступенях ее воевода-купец стремительно соображал, что бы все это значило. И только в узком коридоре верхнего этажа он понял, в чем дело: при виде его воины-тургуды, телохранители кагана и простые богатуры старались вжаться в каменные стены, чтобы избежать прикосновения страшного колдуна, закрывали глаза, шептали заклятия:

— Ур-рыс-сшаман! Красный джинн! Иблис! — Ив зависимости от того, какую веру исповедовал хазарин, он призывал в защитники Тенгри-хана, Адоная, аллаха или Иисуса Христа.

Однако сам каган-беки не разделял мнения своих подданных или это мнение просто-напросто не дошло до его ушей. Встретил он заложника строго.

— Утро наступило, коназ Ядре! — заявил Асмид-каган без обиняков, минуя приветствия. — Я хочу знать твое слово. Говори! И думай о том, что язык твой — твоя жизнь или смерть!

— Што ж ты хочешь от меня, хакан-бек Козар-ский? — спросил воевода с той усмешкой, которой страшились его друзья и враги.

— Как, ты забыл наш вчерашний разговор? — вскипятился степной властелин.

— А-а, вчерашний, — зевнул Ядрей. — Так то же вчера было!

— Какая разница?

— Так вчарась ты над тьмой-тьмущей воев стоял, а нонче у тя их и четырех тысяч не наберется. Отселева и речь иная.

Беки стояли поодаль, опустив глаза. Только Амурат-хан сердито смотрел на ненавистного толстяка уруса, такого смешного и нестрашного с виду...

— Помоги мне выбраться из Саркела, и я озолочу тебя! Таково было мое предложение, — вынужден был напомнить каган-беки.

— Не-э, друже. Яз на то не согласный.

— Тогда ты умрешь!

— Все к тому придем, — равнодушно ответил Ядрей. — Яз нонче помру, а ты завтра! А мож, наоборот. Только знай, хакан-бек, Святослав-князь с живого кожу с тебя сдерет, коль яз погибну по твоей воле.

— Меня еще победить надо! — криво усмехнулся Асмид, хотя лицо его посерело от страха. — Сто тридцать лет стоит Саркел, и за это время ни один чужестранный воин не ступил в его ворота. Чем каган Святосляб счастливее других?

— Святослав — бог битвы! — гордо выпрямился русский воевода. — Недолго устоит твердь твоя, коль великий князь захотел сокрушить ее!

— Пусть пожалеет своих богатуров! — нервно проговорил Асмид. — В прошлом году, зимой, когда лед сковал реку и путь к стенам Саркела стал доступным, два тумена печенегов сломали зубы об эту крепость! А у кагана Святосляба осталось всего-то десять-пятнадцать тысяч воинов. Стены же эти летом, окруженные водой, неприступны!

— Неприступны? Как знать. Вот когда Святослав-князь на приступ пойдет, так проведаешь, каково испытывать гнев его. Белая Вежа падет через два-три дня! — твердо заявил воевода Ядрей.

Каган-беки Асмид презрительно скривил полные губы, потом отвернулся от русса и надолго задумался...

Амурат-хан едва сдерживал себя от ярости и порывался внезапно вырвать меч и поразить ненавистного уруса. Но хотя он и был твердо уверен в благосклонности к нему кагана, вчерашняя расправа со стражниками все же сдерживала благородный порыв бека.

Остальные ханы молчали, и было видно, что слова предупреждения, высказанные заложником, не минули их ушей...

Наконец каган-беки очнулся от дум:

— Я понимаю, днем выбраться из Саркела незамеченным невозможно: реку и канал стерегут кумвары уру-сов. Уйти отсюда можно только ночью. У тебя, коназ Ядре, есть еще время обдумать мое предложение. — Каган пытливо глянул в глаза заложника. — Но как только темнота опустится на землю, твой язык должен будет сказать: «Да!». Если же с него не слетит слово благоразумия, тогда слетит голова с твоих плеч! Эй, отведите его в зиндан[148]! Во мраке каменного подземелья голову упрямого скорее посетят светлые мысли!

Те же воины, что сторожили Ядрея в юрте, отвели заложника в башню и в корзине опустили в каменный мешок. Все четверо вздохнули облегченно, когда железная створка люка с колокольным громом захлопнулась за страшным урус-шаманом. Они позвали муфтия[149] и попросили его наложить на подземелье заклятие аллаха. Когда мулла сделал это, стражники совсем успокоились.

К полудню воинов сменила другая четверка. Эти уселись в кружок на каменном полу и с азартом предались игре в кости. А первые сторожа разнесли по крепости весть:

— Коназ-джинн сидит в западне, а над ним, помимо железный крышки, довлеет еще и заклятие аллаха всемогущего и карающего!

Мусульмане повеселели, а язычникам стало еще тревожнее.

— Только Тенгри-хан, давний и истинный бог хазар, может удержать колдуна взаперти. То-то еще будет?! — предрекали кара-хазары.

Весь день четверо первых стражников наблюдали с башни за погребальным обрядом урусов на другом берегу и радовались гигантскому огню:

— Ой, да! Много богатуров потерял каган Святосляб в ночной битве! Значит, Саркела ему не взять. С нами каган-беки Асмид, и если не к нам, то к нему на выручку через несколько дней слетятся тумены хазарских богатуров!

— Слава кагану-беки Могучему и Непобедимому! — вопили воины, ликуя над русской бедой и не замечая, как вниз по реке плыли тысячи трупов их павших товарищей.

Асмид слушал эти возгласы и все больше утверждался в мысли, что Саркел урусам не взять...

Купеческое дело приучило Ядрея к терпению. Он полагал, что предаваться унынию в его нынешнем положении нет никаких причин. Воевода видел сегодня: каган дорожит лишь своей жизнью и меньше всего думает о других. Это виденье позволило построить план, как выйти из беды. И опять Ядрей сказал себе: «Урак давно бы срубил мне голову. А этот...» — И он пренебрежительно сплюнул в темноту.

Положение заложника ухудшилось, конечно, и это говорило прежде всего о непостоянстве характера кагана-беки Асмида. «А ведь он властитель козарский! — размышлял Ядрей. — Быть ему биту, коль прямо ходить и мыслить не умеет!»

Шло время, заключенный проголодался, но понял, что еду ему сегодня вряд ли принесут.

— Добро, хоть воды вдосталь. — Ядрей подставил ладони под струю, текущую из стены, и с удовольствием напился.

Вода не задерживалась в подземелье, а уходила куда-то, и в углу узник нащупал сухое место. Сел, задумался...

Глава вторая

Удача, улыбнись умному!

Четверо стражников, стоявших ночь перед юртой урус-шамана, к вечеру сменили товарищей в башне. Заклятие аллаха надежно охраняло аманата, и они предались азарту той же игры. Но вскоре их непорочное занятие было прервано приказом кагана-беки — привести коназа Ядре.

Стражники с лязгом и громом откинули железную крышку, и один из них крикнул в горловину люка:

— Эй, урус, ты жив?!

Каменный мешок отозвался глухим могильным эхом. Ответа не последовало.

— Эй, ур-рус, заснул, что ли? Влезай в корзину, мы поднимем тебя! — Стражники прислушались.

— Может, он задохнулся там? — высказал догадку один из воинов, рыжий и самый трусливый. — Тулуйбек, спустись, посмотри.

— Ты кто, чтобы приказывать мне?! — взвизгнул испуганный молчанием узника Тулуйбек. — Сам лезь!

Пока «мужественные богатуры» бранились, обвиняя друг друга в трусости, в комнату ввалился запыхавшийся Амурат-хан.

— Почему вы визжите тут, сыны ослов, и заставляете ждать Могучего? Молчать! Где урус Ядре?!

— Он не откликается! — хором возопили стражники.

— Ах так! — побагровел хан. — Дайте факел и опустите меня в колодец.

Стражники повиновались с радостной поспешностью.

— Опускайте, бездельники! — рявкнул бесстрашный Амурат.

Воины заскрипели воротом. Через мгновение из глубины прилетел яростный рев:

— Разини! Проклятье на ваши глупые головы! Здесь пусто! Поднимай!

Стражи онемели от ужаса и не сразу поняли, что от них требуется. Хану трижды пришлось повторить приказание, прежде чем его подняли наверх.

— Вы продались урусам, сыны гюрзы! — кричал доблестный бек. — Вы выпустили врага Хазарии, потому что он посулил вам мешок золота! Где урус Ядре?! Отвечайте или ваши ослиные головы слетят с плеч!

— Бо-бо-ба! — лепетали сторожа, и лица их синели от непередаваемого ужаса.

— Отвечать! — ревел Амурат-хан. — Говори ты, — ткнул он острием меча в грудь Тулуйбека.

— М-м-мы-ы не знаем! М-мы-ы только что сменились!

— Так! Пойдете со мной! Мечи и копья здесь оставьте. И думайте, быстро думайте, о чем будете говорить Могучему. Вперед! Эй ты, где ключ? Запри зиндан!..

Каган-беки пришел в неописуемое бешенство, когда узнал, что заложник исчез. Сначала он тоже думал, что русса выпустили стражники.

— Найти! — вопил Асмид. — Из крепости ему не выбраться!

В Саркеле возгорелась тревога. Крепость осветилась тысячами факелов. Гул голосов, ржание перепуганных коней, рев верблюдов слились воедино. Руссы на острове тоже всполошились. Кулак из стрел громыхнул в ворота, вал вспыхнул огнями...

Под ноги кагана бросили дневных стражников. Они уже знали в чем дело и клялись страшными заклятиями, что даже и не подходили к заветной дверце на каменном колодце. Асмид задумался. Потом, приказав всем оставаться на месте, поспешил вниз. Он незаметно пробрался к потайному ходу, по которому вчера ночью провел его грек-переметчик: железная дверь, запертая им собственноручно, оставалась в первозданном виде.

— Для того чтобы пройти сюда, надо было сначала из зиндана выбраться, — подумал вслух каган. — Если стражники не врут, то... — Асмид поспешил наверх.

У поворота к лестнице стоял могучий статью воин. Властитель остановился перед ним, спросил:

— Здесь никто не проходил?

— Нет! О великий! — басом ответил богатур.

— Ты давно стоишь здесь?

— С полудня! О Могучий!

— Хорошо! — успокоился Асмид. Он знал этого воина и верил, что менее чем за сутки его не купишь никакими деньгами.

Каган поднялся на площадку. Здесь его ждали с нетерпением. Ханы сгорали от любопытства, стражники замерли от смертельного страха.

— Найдите мне рума Ларки! — угрюмо распорядился Асмид.

Искать грека умчался Ровдух-богатур...

Время шло. Каган мрачно молчал. Ханы стояли неподвижно. Стражники стонали, чуя неминуемый конец.

«Все ясно! — утвердился Асмид в своем подозрении. — Рум снова предал: на этот раз меня! Неужели дела мои так плохи?.. Но сколько же тайных ходов ведут из Саркела? Надо уходить, пока не поздно, известным мне путем. Козий бурдюк поможет незаметно переплыть реку... Наберу новое войско, вернусь и сокрушу Святосляба... Однако надо подождать, может быть, рум Ларки в крепости и исчезновение Ядре-беки не его рук дело...»

Ровдух-богатур вернулся наконец и сообщил, что не Ларки, ни Ядре-беки в Саркеле нет.

— Все закоулки обшарили сверху донизу, — басил почтительно богатур. — Воины и кара-хазары говорят: коназа Ядре унес шайтан и всех нас здесь ждет гибель.

Каган-беки насупился, сказал раздраженно:

— Глупцы! Разве человек может проникнуть сквозь каменную стену даже с помощью шайтана, если на стене лежит заклятие самого аллаха всемогущего и всевидящего? Скажите всем в Саркале, что коназа Ядре выпустили из темницы за золото вот эти изменники!

Стражники поняли эти слова как приговор и возопили о помиловании.

— Что ж вы стоите?! — прикрикнул Асмид на своих тургудов. — Тащите их на площадь и срубите головы! Пусть все видят, как я караю продажных глупцов!

Тургуды схватили осужденных. Те продолжали громко вопить о пощаде.

— Если найдете у них золото, можете взять его себе! — напутствовал каган своих телохранителей.

Когда невинных уволокли и вопли их постепенно заглохли вдали, властитель с усмешкой посмотрел на ханов.

— Амурат! — позвал он.

Бек подошел, почтительно склонил голову. Асмид стал говорить ему вполголоса:

— Я попытаюсь выбраться из крепости. Пойдешь со мной, я покажу тебе потайной ход. Но ты останешься здесь и будешь защищать Саркел. Я скоро приведу сюда тумены и расправлюсь с каганом Святослябом. Если ты продержишься десять дней, я сделаю тебя тудуном Тама-тархи.

— Приказывай, о Великий! Повеление твое будет исполнено! Ты можешь положиться на меня, о Могучий! Спеши! Мы будем яростно сражаться и ждать подмоги!

— Пошли! — Асмид взял бека за рукав и увлек за собой. — Смотрите тут за урусами! — приказал он на прощание ханам.

Те склонили головы в знак понимания и исполнения кагановой воли.

Асмид подвел Амурат-хана к заветной дверце, отомкнул замок.

— Посвети!

Бек просунул факел в проем. Каган взял из ниши в стене пустой бурдюк и стал осторожно спускаться по осклизлым каменным ступеням вниз, в черную воду.

— Прощай, Амурат-эльтебер! Об этом ходе никому не говори!

— Прощай, о Могучий! Да сохранит тебя аллах! Никому не скажу, будь спокоен.

Асмид спускался все ниже. Вот он ступил в воду, погрузился по пояс, глубже, нащупал ногой конец лестницы и, прежде чем нырнуть, остановился, подумал и приказал беку:

— Ты подожди здесь на всякий случай. Досчитай до тысячи и если я не вернусь, значит, аллах увел меня от беды.

— Хорошо!

Асмид нырнул. Через мгновение он высунул голову у подножия башни, прислушался. Ночь тихо струила лунный свет. Природа дышала покоем. Только река журчала Да на острове гомонили урусы. Беглец осмотрелся, приложил к губам сосок и стал надувать бурдюк...

Вдруг совсем рядом ему почудился тихий всплеск.

«Рыба!» — подумал Асмид, хотя сердце в груди заколотилось гулко и часто.

Он некоторое время стоял, прислушиваясь. Привыкшие к темноте глаза быстро обшаривали густую тень от башни. Но все было спокойно... Беглец продолжал начатую работу. Бурдюк, раздуваясь, заслонил от него левую сторону обзора, и это едва не погубило кагана. Слишком поздно заметил Асмид, как стремительная тень, прошумев водой, метнулась к нему. Хазарин от неожиданности вскрикнул, бросил в напавшего бурдюк и нырнул под башню. Уже в воде он почувствовал, как кто-то цепко схватил его за лодыжку левой ноги. Асмид отчаянно лягнул свободной ногой, попал каблуком по чему-то твердому. Жесткая хватка ослабла, и Асмид, отплевываясь, вынырнул уже в чреве стены. Во время короткой борьбы вода попала в легкие, и каган не смог сразу позвать на помощь. Не мог он и с места двинуться...

Вдруг кто-то толкнул его под водой в ноги. Асмид, словно змеей ужаленный, выскочил из воды на лестницу.

— Тревога! — прохрипел он.

И в следующее мгновение от непередаваемого ужаса голос кагана прорезался, и гулкое эхо подхватило отчаянный вопль:

— Тревога-а-а!

Амурат-хан как раз в этот момент запер дверь и сделал первый шаг, чтобы уйти. От крика изнутри потайного хода руки богатура задрожали: он не сразу смог протолкнуть ключ в замочную скважину и отвалить стальную створку. Изнутри по ней сильно ударили. Наконец дверца распахнулась. Факел вырвал из темноты мокрую фигуру кагана-беки в одном сапоге. Властитель хазарский с ужасом показывал рукой вниз и не мог выговорить ни единого слова. Амурат-хан пропустил начальника вперед, выхватил из ножен меч, устремил конец его в темноту хода и прогремел:

— Богатуры! Сюда!

Каган стоял, прижавшись спиной к каменной стене коридора. Скрывать теперь потайной ход из крепости было бессмысленно. Хладнокровие стало возвращаться к Ас-миду, и он громко вторил призыву своего бека.

На зов, звеня броней и оружием, спешили воины. Яркий свет залил коридор. Амурат-хан бросил свой факел вниз, в густую тьму хода. Тот покатился по крутой лестнице, на миг осветил чье-то страшное бородатое лицо и, зашипев, погас. Асмид вырвал у ближайшего воина копье и с силой метнул его во тьму. Там что-то шумно колыхнулось. Несколько факелов полетело в проход. Но в воде уже никого не было.

— Тащите сюда побольше камней и засыпьте эту лестницу! — уже спокойным голосом распорядился каган — Амурат-хан, проследи!

Асмид уже прошел половину коридора, но, вспомнив о чем-то, поспешно вернулся.

— Амурат, оставь здесь за себя кого-нибудь. А сам проверь во всех башнях, нет ли еще где таких ходов. Если найдешь, прикажи засыпать!

— А может быть...

— Нет! — угадал его мысль Асмид. — О них всех наверняка теперь знают урусы...

— Слушаю и повинуюсь, о Мудрейший! — ответил бек Саркела и тотчас поспешил исполнять повеление.

Асмид, накинув на мокрую одежду архалук Амурат-хана, не замечая, что только одна нога его в сапоге, поднялся на площадку северной башни.

Глава третья

Богатый Итиль-кел себя бережет

Итиль-кел жил тревогой. Нынешним летом в нем на удивление много оказалось народу. Обычно одни купцы да кагановы сборщики налогов оставались, а теперь... Как оказалось, только половина кочевников отправилась по весне на далекие предкавказские пастбища вслед за своим живым Богом — Шад-Хазаром Наран-Итилем.

Имам Хаджи-Мамед долго не мог понять, в чем тут дело. Потом сообразил: огромное число мятежных бедняков ушло к тюркам-огузам, а оставшиеся — их родственники — выжидали, когда все войска кагана-беки Асмида уйдут из города, чтобы захватить власть. Но тот оставил в столице и у стен ее целый тумен во главе со свирепым Гариф-тарханом. Как бы теперь этот тумен пригодился под Саркелом, но толстосумы потребовали сильной охраны и военный предводитель хазар, скрипя зубами, вынужден был согласиться на это. Грозой пахло с востока, откуда могли прийти куманы, тюрки-саманиды, баяндеры, и бедняки понимали, что из-за глупой политики Асмида может настать момент, когда им самим придется встать на защиту собственных очагов. Особенно купцы остро чувствовали опасность, поэтому они сначала тайно, а потом и явно стали нарушать запрет властителей Хазарского каганата и завозить оружие в Ханбалык — восточную торгово-ремесленную часть Итиль-кела. Кендар-каган Азиз, оставшийся на лето властелином столицы, смотрел на это сквозь пальцы.

«Пусть сами себя защищают, — думал о ремесленниках и мелких торговцах Азиз. — Потом, когда Асмид с войском вернется, оружие у неверных опять отберем...»

И имам Хаджи-Мамед на этот раз с войском на Русь не пошел, на немощь сослался. Но он слукавил: мрачное предчувствие неминуемой беды угнетало старого имама.

«Урусия — могила для хазар, — размышлял старик. — Раз уж такой воитель, как Урак, не смог одолеть ее, то Асмиду и... А может быть... Дуракам везет. Говорят, каган Святосляб увел свои тумены на Булгарию. Если он не успеет вернуться, тогда Асмид ударит по незащищенной Урусии... У него, благодаря моим стараниям, неплохие полководцы. Один Санджар-Саркел-тархан чего стоит. Да и Джурус-хан умеет водить богатуров...»

Неторопливые размышления духовного наставника мусульман прервал вошедший с поклоном служитель соборной мечети Максак-Алла.

— Что скажешь? — остро глянул ему в лицо имам.

— Гонец к кендар-кагану прискакал, пять коней загнал и весть принес страшную: тумены кагана-беки Ас-мида столкнулись с урусами у крепости Саркел.

— Что-о?! — взвизгнул Хаджи-Мамед. — Что ты сказал?!

— Что услышали уши твои, о любимый Аллахом.

— Когда это произошло?

— Три дня назад.

— Но... ведь каган Святосляб на Булгарию пошел.

— Слухи оказались неверными, о любимый Аллахом.

— Какие слухи?! Какие слухи?! Если я получил самые верные сведения от трех самых неподкупных моих соглядатаев. Одна весть пришла из аила Харук-хана, другая — от вятичей и третья — из самой Булгарии. Гонец обманывает нас! Скажи кендар-кагану Азизу, пусть он огнем выпытает у обманщика правду!

— Слушаю и повинуюсь, о любимый Аллахом, — склонил голову мулла.

Но выйти он не успел. Явился другой служитель и, сложив на груди ладони, доложил:

— О любимый Аллахом, в одном конном переходе от Итиль-кела стоит с двумя туменами алан сам Фаруз-Капад-эльтебер.

Имам разинул рот от изумления: эта новость вообще оглушила его. Теперь Хаджи-Мамед поверил гонцу из Саркела. Теперь он разгадал весь хитроумный план «урусского кагана Святосляба». И хотя ужас захолонил сердце старого имама, он не мог не восхититься полководческим искусством врага. О том, что аланский властелин — союзник Святослава, можно было догадаться давно. Не об этой ли угрозе Хаджи-Мамед все время предупреждал своего бесталанного родственника. Но каган-беки был слеп и теперь ему предстояло за это расплачиваться. Если бы только ему...

«Лопоухий и жирный дурак уже рубится со Святослябом в самом неудобном месте для хазар. Такой каган-беки будет сокрушен. И, убегая, на своем хвосте он притащит железных урусских богатуров в сердце Хазарии. Урусы не аланы, они в прах превратят и сады, и дворцы Итиль-кела, а нас всех продадут в рабство на наших же базарах. С Фаруз-Капад-эльтебером договориться можно, только надо узнать, какую он плату хочет за наше спокойствие... За рекой, в стране огузов, Араз во главе тумена мятежников выжидает чего-то. И я не удивлюсь, если...»

И тут неожиданно Хаджи-Мамеда позвали в шатер кендар-кагана Азиза. Имам поднялся и последовал зову всемогущего управителя и наместника Великого Кагана в столице Хазарского каганата. Шатер был неподалеку и стража мгновенно расступилась и склонила головы перед своим духовным наставником.

Шатер уже был заполнен. Слева от трона стоял безжалостный блюститель порядка в Итиль-келе, медведеподобный, заросший черными волосами Гариф-тархан. Он презрительно оглядывал сборище, морщил низкий лоб и по дурной привычке дергал иногда свою лохматую густую бороду: признак отвратительного настроения. В обыденное время такой знак не предвещал ничего хорошего, но сейчас на это мало кто обращал внимание.

Справа небрежно облокотился на рукоять огромного меча начальник личной охраны кендар-кагана Азиза, предводитель черных стражей Ангельды-тургуд-хан. Этот в Итиль-келе был вообще — само возмездие. О нем даже думать боялись, чтобы не накликать беду. Но сейчас и его тоже никто не страшился: другая, более страшная угроза вселила ужас в присутствующих.

Вокруг огромного ковра в три ряда сидели самые именитые люди столицы — купцы-рахдониты[150] (их было большинство), потом по числу и почету расположились мусульманские ханы и купцы. Были тут старшины хазар-христиан и язычников.

За спиной кендар-кагана застыли истуканами черные тургуды-великаны с обнаженными кривыми мечами в руках.

— Братья, — начал хриплым от волнения голосом каган, — нежданный враг окружил Итиль-кел...

От этих слов все невольно вздрогнули. В звенящей тишине зашелестели вопросы:

— Кто эти враги?

— Откуда они?

— Почему — со всех сторон?

— Это невероятно. Наверное нас обманывают?

— Нет! — возвысил голос кендар-каган. — Обмана нет. С восхода солнца подходят тюрки-огузы с Булат-ханом во главе. С ними наши ослушники: их Араз-табунщик ведет. Тот самый, который зажег возмущение в сердцах кара-хазар нынешней весной.

«Еще одна новость, — отметил про себя имам Хад-жи-Мамед. — И тоже не менее грозная».

Но, вопреки его ожиданию, услышав это, многие облегченно вздохнули. Раздались голоса:

— Ну и пусть приходит Араз-беки. Мы с ним уже почти договорились о мире.

— Это свои — хазары, — уже громче раздалось среди иудейских купцов. — Мы же простили возмутителей спокойствия, многие вернулись и продолжают работать на нас. Разве это опасность?

Кендар-каган удивленно взметнул брови: этого он тоже не ожидал.

— Но Булат-хан с огузами пришел грабить нас! — возвысил голос Азиз. — Он без добычи не уйдет. Что я огузов не знаю что ли?

— Откупимся! — громко возразил ему самый богатый толстосум, старшина иудейских купцов Аарон. — Мы уже говорили между собой об этом. Если вернутся в свои хижины все кара-хазары Араза-беки, мы быстро возместим утерянное.

— Да, это так! — поддержали своего старшину иудеи.

— И мы согласны заплатить, — поддержали их мусульмане, христиане и язычники.

— Хорошо, — после некоторого раздумья заключил властелин. — Кого к Аразу и Булат-хану пошлем?

— Пусть имам Хаджи-Мамед едет, — подсказал улыбчивый купец-мусульманин Бари-Шамердин. — Святой имам владеет волшебным словом красноречия и убеждения лучше всех нас.

— Конечно, — поддержали богатея остальные. — Лучше святого имама никто убеждать не умеет.

Имам Хаджи-Мамед встал, поклонился сначала кагану, потом всему собранию и скорым шагом покинул шатер. ..

— Кто же еще окружил нас? — задал вопрос Аарон. Голос его был ровен и не выдавал ни страха, ни волнения: толстосум был уверен, что золото все решит.

Но кендар-каган Азиз разочаровал его:

— С захода солнца на Итиль-кел надвигаются два тумена Фаруз-Капад-эльтебера.

Вот теперь, и тоже к немалому изумлению Азиза, все не на шутку испугались. Даже с лица Бари-Шамердина слетела вечная улыбка. Все знали, Фаруз-Капад сам кого хочешь купит, ибо на его земле больше всего приисков и рек, несущих драгоценный металл. Оттуда — с Кавказа — течет сверкающий ручей бесценных самоцветов. Эльтеберу плата подороже золота нужна — ему власть подавай! И тут, среди собравшихся, иных мнений не было.

— Что же делать? — обескураженно спросил старшина рахдонитов. И голос его жалобно прозвучал во враз наступившей тишине.

— Пойти навстречу и разбить! — внезапно проревел Гариф-тархан. — У меня тумен крепких воинов. И еще половину можно до полудня набрать. Мы разметаем алан по степи, а голову мятежного Фаруза выставим на острие копья посреди рабского базара!

— Ты что, не слыхал, что у Фаруз-Капада два тумена отборных воинов? Они не старики и не калеки, которых оставил тебе каган-беки Асмид! — возвысил голос Азиз. — Ты что, погубить нас хочешь?!

— Зачем губить, — не сдавался бесстрашный Гариф-тархан. — Мои богатуры хоть и стары, зато опытны и хитры прожитой боевой жизнью. Мы внезапно нападем на...

— Внезапно не получится, — прервал ретивого вояку кендар-каган. — Это Фаруз-Капад внезапно явился перед нами.

— А чего он хочет? — спросил Бари-Шамердин.

— Он хочет стать каганом-беки Великой Хазарии.

— Пусть станет, если ему этого хочется, — пожал плечами богатей.

— Да, пусть станет, — поддержал его Аарон, а следом и другие толстосумы.

Ханы же, особенно мусульмане, насупясь, молчали.

— А как же каган-беки Асмид? — зловеще спросил Гариф-тархан и хватательный инстинкт стражника мгновенно приготовился к действию: если бы не кендар-каган Азиз, тогда и Бари-Шамердин, и Аарон могли лишиться голов.

— Верно! — поддержал боевого товарища Ангельды-тургуд-хан. — Великий Шад-Хазар Наран-Итиль никогда не согласится на это...

— Согласится, — прервал его Азиз. — Великий Шад-Хазар Наран-Итиль осветит божественным сиянием своим любое наше решение.

Но Ангельды-тургуд-хан не сдавался:

— Когда каган-беки Асмид вернется из похода на Урусию с пятью туменами, он срубит наши головы и...

— Замолчи! — наконец осадил начальника своих телохранителей Азиз. — О каком походе ты говоришь?! Какая Урусия?! Асмид уже рубится с каганом Святослябом у стен Саркела!

— Ка-ак?! — хором спросили хазары.

— Вот так. Сегодня гонец прискакал. Три дня назад каган Святосляб напал на хазарские тумены. С ним пришли печенеги бек-ханов Илдея, Радмана и Тарсука. Крепость Каракел в развалины превращена.

— А бек-хан Кураши с кем? — спросил Бари-Шамердин.

— Кто его знает. Скорее всего сюда скачет, нас грабить, — пророчески сообщил наместник Великого кагана.

— Что же нам делать? — раздался вопрос из полумрака шатра, где сидели язычники.

— Фаруз-Капад не зря оказался тут, — заговорил властелин. — Если бы каган Святосляб и вправду пошел на булгар, аланы тогда вместе с каганом-беки Асмидом наверняка ринулись бы в пределы Урусии. А раз аланы со своим тарханом тут, то уж наверное Фаруз-Капад знал о намерениях кагана Святосляба. Фаруз умный человек и уверен, что Асмид со своими туменами будет разбит. И никто не ведает, сохранит ли он голову на плечах. Каган-беки Урак куда умнее и доблестнее Асми-да был, а где он теперь?.. Надо пообещать Фаруз-Капад-эльтеберу золотой трон-колесницу и он сразу станет нашим союзником и защитником. А это очень важно, ибо печенеги и в самом деле могут оказаться у стен Итиль-кела. Надо выбирать, какая беда для нас страшнее.

— А что скажет имам Хаджи-Мамед? — спросил Аарон. — Мы не хотели бы с ним ссориться.

— Святой имам одобрит наше решение, — успокоил его Бари-Шамердин. — Хаджи-Мамед уже давно недоволен своим родственником и вряд ли очень огорчится, если тот потеряет голову. Но... — поднял палец купец. — Мы пообещаем Фаруз-Капад-эльтеберу золотую колесницу лишь в том случае, если каган-беки Асмид проиграет битву Святослябу. А вдруг он победит?

Многие с сомнением покачали головами: в полководческий дар крикливого и самонадеянного Асмида мало кто верил, разве только простодушный Гариф-тархан. Но и он промолчал.

...В трех фарсахах от стен Итиль-кела Фаруз-Капад-эльтебер приказал ставить походные шатры. Дозоры его обложили столицу Хазарского каганата полукольцом и перехватывали всех, кто спешил, особенно налегке, в сторону Кавказа или реки Дона.

Военачальник как раз допрашивал перехваченных гонцов одного за другим, когда ему доложили о посольстве кендар-кагана Азиза.

— Кто главный среди послов? — спросил эльтебер начальника стражи.

— Максак-Алла, — сообщил тот.

— Пусть подождет, — прищурил красивые глаза Фаруз-Капад и подумал: «Где же Хаджи-Мамед? Ни с кем другим говорить не буду!»

Два дня ждал приема посланник кендар-кагана, зубами скрежетал от унижения, но непреклонный алан говорить с ним так и не пожелал. В Итиль-кел стал заползать ужас. Ханы собирали ополчение.

Прискакали посланцы Араза-беки. С Демиром, главным из них, Фаруз-Капад уединился на некоторое время. О чем они говорили, не узнали даже самые близкие и доверенные помощники эльтебера. Вскоре Демир уехал. И полководец тотчас призвал к себе начальника тумена «Стремительных» Хаким-хана.

— Почему больше нет гонцов от Саркела, как думаешь? — спросил он встревоженно.

— Кто-то перехватывает их! — уверенно заявил ту-мен-тархан.

— Кто же?

— Печенеги, например.

— Но они в одной упряжке с каганом Святослябом, значит, и с нами тоже.

— Не все. Бек-хан Кураши против пошел.

— Ага. Значит, этот разбойник бросил Асмида и сюда с ордой головорезов бежит Итиль-кел грабить. Он думает, что тут нет никого. Пошли дозоры на пять фарсахов в сторону Саркела. Дай им по три самых резвых коня.

— Будет исполнено, о Сокрушающий.

— Имам Хаджи-Мамед где, не знаешь?

— С Максак-Аллой разговаривает. Только что приехал.

— Позови к нам святого имама с поклоном и почтением.

Хаким-хан вышел...

Вскоре имам Хаджи-Мамед в сопровождении Бари-Шамердина и Аарона явился в шатер. Фаруз-Капад-эль-тебер встретил их стоя, три шага навстречу сделал, склонил гордую голову.

Долго говорили они. Солнце к западу катиться стало, когда старый имам и купцы покинули шатер предводителя алан. А вскоре все посольство кендар-кагана Азиза возвратилось в Итиль-кел.

Вечером к войскам Фаруз-Капад-эльтебера присоединился тумен Гариф-тархана. Предводитель алан встретил хазарского военачальника с почестями: пять тысяч отборных богатуров построил, карнаи заставил звучать и барабаны греметь. Гариф-тархан чуть не лопнул от гордости.

Ночью при свете факелов за трапезой в своем шатре Фаруз-Капад-эльтебер сказал союзнику:

— По всем приметам к Итиль-келу враг скачет. Не знаю только — печенеги это бек-хана Кураши или бур-тасы Бурзи-бохадур-хана.

— Как?! — не поверил Гариф-тархан. — Бурзи-бохадур-хан вместе с Асмид-каганом на Урусию пошел. Он верный человек, он не предаст.

— Это так, — вроде бы согласился эльтебер. — Не предаст, если Асмид побеждать будет. Если же каган-беки с бедой побратается, буртасы сразу бросят его и устремятся Хазарию грабить.

— Что-о?! — взъярился Гариф-тархан. — Тогда я поведу свой тумен навстречу и сокрушу любого, кто бы ни попался мне на пути! — и вскочил, готовый тотчас идти в поход.

— Подожди, брат, — остановил порыв бесстрашного военачальника Фаруз-Капад-эльтебер. — Далеко к Саркелу ускакали мои дозоры. Они вовремя предупредят нас об опасности. И мы вместе встретим врага.

— Хорошо, — согласился хазарин. Потому согласился, что получил строгий приказ кендар-кагана Азиза, во всем слушаться предводителя алан.

Простодушный вояка и стражник не все понимал в завязавшейся игре сильных мира сего, но привык беспрекословно выполнять приказы, поэтому всегда начальником тумена в Итиль-келе оставался...

На рассвете с запада прилетели дозорные.

— Печенеги! — возвестили они.

— Сколько? — хладнокровно спросил Фаруз-Капад-эльтебер.

— Трудно сказать, — замялся старший дозора. — Но не менее одного тумена.

— А если четыре тумена?

— Нет. Я с кургана видел их всех. Может быть где-то там позади еще печенеги есть. Но этих не больше одного тумена.

— Ладно, иди! Ну вот и твоим богатурам работа есть, — обернулся Фаруз-Капад к Гариф-тархану.

— Это хорошо. Я готов идти навстречу!

— Не надо навстречу, это спугнет их. Ты желтую низину знаешь?

— В двух фарсахах слева? Знаю. В той стороне, — показал плетью хазарин.

— Там спрячь своих воинов. Я же один тумен вон в том лесу поставлю, а другой — на пути врага. Как только увидишь в небе три дымящиеся стрелы, выводи богатуров и отрезай печенегам путь назад.

— Слушаю и повинуюсь! — воскликнул Гариф-тархан и помчался к своему тумену.

Фаруз-Капад-эльтебер расположил своих воинов в заранее обусловленных местах...

Дальше все пошло как по-писаному. Куря такой встречи не ожидал, и прежде чем печенеги изготовились к организованному бою, четверть их была порублена и побита стрелами. Одна отрада свирепым наездникам — путь назад им не сам Фаруз-Капад-эльтебер перегородил. Старики же и калеки Гариф-тархана не смогли удержать разъяренную орду стремительных степняков и они сумели вырваться из смертельных объятий. Но половина печенегов в плен попала, ибо хазары, даже старые, мастерски владели арканами. И уже через три дня весь рабский базар Итиль-кела был забит живым товаром.

Куря, дважды раненный, в бешенстве грозил кулаком небу...

На следующий день Фаруз-Капад-эльтебер в сопровождении отборной тысячи воинов въезжал в западные ворота ханской половины города Итиль-кела. Его встречали ликующие толпы народа. Сам кендар-каган Азиз навстречу вышел, обнял коленопреклоненного героя...

С высоких белокаменных стен Золотого дворца Солнца, где в холодное время обитал Шад-Хазар Наран-Итиль, мрачно глядели на город великаны-тургуды, оставшиеся здесь для охраны.

Глава четвертая

Огонь для Белой Вежи

Каган-беки Асмид не ошибся, из подземелья воеводу Ядрея вывел Лорикат. После поражения хазар в битве за рекой византийский лазутчик понял, что дни Саркела сочтены. Имея на руках план крепости со всеми ее тайными ходами и особенностями сильных и слабых сторон, а более того, зная полководческий дар Святослава, грек мгновенно сделал выбор между добром и злом для себя.

За великую заслугу перед хазарским полководцем Лорикат в крепости удостоился чести быть советником. По приказу Могучего все раболепствовали перед ним, и свободой грек пользовался неограниченной. Переметчик же никогда и ничего не делал просто так. Шатаясь по Саркелу с сонным видом, высокий, сухой и сутулый, он тем не менее внимательно и зорко осматривал оборонительные сооружения. Не раз Лорикат восхищался предусмотрительностью стратига Петроны Каматира, некогда руководившего строительством твердыни. Да, эта крепость была неприступна и могла противостоять любому войску столь долго, сколько бы пожелали ее защитники.

Но Лорикат, внимательно осмотрев самую неприступную юго-восточную стену, пробормотал себе под нос:

— Вот где ахиллесова пята города!

Вряд ли бы с ним согласился хоть один полководец того времени: «ахиллесова пята» опускалась фундаментом прямо в воду; четыре башни охраняли ее снаружи, причем прямоугольные восточная и южная являли собой могучие сооружения, способные вместить по две сотни защитников каждая. Помимо этого две внутрикрепостные башни-донжона господствовали над твердыней: с них воины могли обстреливать из катапульт и луков даже внутренние укрепления города. Ни одна стена не была защищена так, как юго-восточная. Казалось, Петрона Каматир предвидел, что именно отсюда через сто тридцать лет Саркел примет самый могучий удар.

— Тут ахиллесова пята! — повторил Лорикат, разглядывая зеленые потеки на каменных глыбах.

Под постоянным воздействием воды камень, особенно внизу стены, кое-где рассыпался. Казалось, несколько ударов тараном, и стена рухнет. Но в том-то и дело, что на реке таран не поставишь.

Грек поднялся на восточный донжон, огляделся: перед воротами Саркела плотная масса русских войск готовилась к штурму.

— Нет, с той стороны крепость так просто, создав перевес в числе воинов, не взять! — громко сказал себе переметчик.

Взгляд его обратился на восток. Там, в верховьях реки, сгруппировались корабли руссов. Грек пригляделся внимательно и все понял: «Архонт Сфендослав будет штурмовать город отсюда. Да-да, это великий полководец, раз видит сквозь стены. Пора уносить ноги...»

Ночью при свете костра мокрые с головы до ног Ядрей и Лорикат стояли перед Святославом. Ядрею, хмурясь и едва сдерживая смех, князь приказал переодеться. С Лорикатом он говорил наедине. Похвалив его за доброе дело и не подозревая о злом, властитель Руси обещал достойно наградить героя. Грек с достоинством поблагодарил за честь.

— А нет ли у тебя чертежа тверди сей? — спросил Святослав пронырливого лазутчика.

— Нет! Но я запомнил ее устройство и знаю несколько тайных ходов внутри стен.

— Укажи!

— Я знаю пять ходов. Один из подземелья внутренней башни, откуда я увел друнгария Ядрея. Другой проложен из северной угловой башни. Два из стенных башен на противоположной стороне идут прямо через поток. И еще один ход ведет в колодец внутрь Саркела.

— Со стороны ворот ходов нет?

— Может быть, и есть, но я их не знаю.

— Скажи, а нельзя ли как-нибудь проникнуть в твердь хотя бы сотне воев?

— Вряд ли. После нашего побега царь Итиля наверняка приказал завалить все обнаруженные ходы или поставил возле них крепкую стражу.

— А все ль их обнаружат козары? Ведь чертежа у них тоже нету.

— Все не все, но они будут искать их и найдут.

— М-да. Что еще скажешь?

— Все тайные ходы, известные мне, ведут в детинец. А там самые опытные и сильные воины царя Итиля. Детинец защищен двенадцатью башнями. Сотня россов, пробравшись туда, будет сразу обнаружена и истреблена.

— А во внутренние башни ежели попасть? Запершись в них, можно выдержать любую осаду.

— Попробуем, — согласился Лорикат. — Но думаю, все ходы там уже засыпаны...

— И все же попытать счастья надобно. Ежели поможешь, сразу станешь богаче богатого купца. Слово мое твердо!

— Давай воинов, царь Севера! — блеснули сонные глаза грека. — Если в южной башне хазары засыпали только подвал, тогда еще есть возможность захватить ее. Но сотни воинов мало, может мгновенно вспыхнуть бой.

— Сколько ратников надобно?

— Вдвое больше.

— Добро! Дам самых лихих удальцов.

— Надо торопиться!

— Понимаю. Эй! Кто там есть?! — позвал князь своих телохранителей.

Подошел Святич.

— Колюту переяславского отыщи мне, да поскорей.

— А он у соседнего костра.

— Позови!

Когда сотский появился, Святослав вкратце объяснил ему суть дела, потом показал на грека:

— Остальное он расскажет. Да поторопись!

— Сполню, князь, как велишь! — Глаза переяславского удальца загорелись, и он сразу стал похож на барса, готового к стремительному прыжку.

Проницательный Святослав усмехнулся.

— Ну-ну, не горячись! Дело нелегкое. — Князь хлопнул Колюту по плечу. — Иди! Время к делу зовет.

Князь постоял в одиночестве, глядя на пляску огня в костре, потом повернулся и зашагал в темноту к сакле, где собрались на военный совет русские военачальники.

Святослава ждали. Он приказал говорить. Внимательно выслушал своих сподвижников, потом заявил твердо:

— Как брать Белую Вежу, яз ведаю! Мне надобно знать не это. Ядрей, помолчи! Глупость твою тож потом обсудим. То добро, што ты сохранил от огня посад, ибо все горению подверженное нам пригодится.

Воеводы недоуменно посмотрели на своего предводителя.

— Твердь козарскую будем брать с воды!

Свенельд   криво   усмехнулся.    Святослав    заметил, вспыхнул гневом.

— Дивлюсь вам! — Кулак князя сжался, костяшки пальцев побелели. — За многие лета козары так укрепили стену сию, — он указал на ворота и башни островных сооружений, — што всякая попытка сокрушить ее будет стоить много крови и времени. А вот времени-то у нас нет! Ежели мы проваландаемся тут десяток дней, козары вновь успеют собрать силы и напасть на нас. Тогда и воевода тмутараканский хорошо подготовится к защите и сам нападет на поредевшие дружины русские. А это значит, мы никогда не вернемся домой и ляжем костьми тут, на чужой земле!

— Мы смерти не страшимся! — мрачно заметил Свенельд.

Святослав зло посмотрел на него.

— Не то худо, страшишься аль нет! Глупо погибать, не свершив задуманного! Тут, в Диком Поле, мы Русь Святую оберегаем от козарских набегов! И срамно нам будет домой воротиться, коль мы сей гадюшник не раздавим. — Князь указал на Саркел. — Мы благо земле своей искать пришли по трудной дороге, и дорога сия кровью русской полита. Кровь отмщения требует!.. А ты так и не стал руссом! — гневно укорил Святослав воеводу.

Желваки загуляли в сухих скулах варяга, шрам на лице побагровел, льдистые глаза вспыхнули злобным огнем. Но Свенельд промолчал и на сей раз.

— Сказывай, княже, што надумал? — подал голос Добрыня.

— Говори! Мы в воле твоей! — поддержали воеводы.

— Ты велик, каган Урусии! Говори! — воскликнул Эрнак Свирепый.

— Твердь сию могутную с реки возьмем. Смотрел яз стену ту — обветшала: снизу местами камень рассыпался, водой пропитался. Вот тут-то, где козары не ждут нас, мы и ударим. Завтра поутру мы пустим сверху по стрежню Дона все челны, захваченные у козар. Наполним их дровами, дегтем, смолой и направим на твердь. И все, што только гореть может, мы будем сплавлять по реке к Белой Веже. Посад этот разберем и для того ж дела сподобим. Под стены сии и башни надобно пригнать более и более огня и держать его, покамест он дело свое не сделает!

— Камень не загорится. Огнем его не возьмешь, — проскрипел Свенельд: в него сегодня словно бес противоречия вселился.

Святослав болезненно поморщился. Только сейчас он до пустоты в душе ощутил, как не хватает здесь умного и сурового наставника его — воеводы Асмуда. И великий князь как-то по-новому, мудро и всепонимающе посмотрел прямо в холодные глаза варяга.

— Верно мыслишь. Ой как верно! Да только жито не в поле, а в закромах считают. Поглядим, прав яз или нет, как до дела дойдет.

Не один Свенельд усомнился в правильности княжеского расчета. Но на то воля его: пусть балует. Это не битва — ратников не терять. Не выйдет по-княжески, так на веки вечные осмеет себя. Святослав с усмешкой смотрел на своих сподвижников. Те молчали, опустив глаза.

— Не верите?! Ну-ну! — И снова голос великого князя стал жестким и твердым, как в битве: — Воле моей не перечьте! Всякий, кому какое дело положено, штоб поутру исполнял без промедления. Иначе... — Очи Святослава грозно сверкнули, а лицо стало сурово-каменным. — Все!

— Будь по-твоему! — загалдели воеводы, поднимаясь. — Раз велишь, сполним!

— Больше огня! Огня! — напутствовал их князь на прощание. — Свенельд, Добрыня, останьтесь. Вы мне нужны еще.

Когда воеводы ушли, Святослав дополнил свою мысль:

— Огонь и дым сгонят козар с башен и стены. Тогда вы с пороками на лодиях подойдете к ним шагов на пятьдесят, а то и ближе. Ни одна стрела козарская не помешает вам сокрушать каменную преграду.

— Это дело! — сразу согласился Свенельд. — В пороки яз больше верю!

— Одно другому не помеха! — раздраженно ответил варягу Добрыня, недовольный тем, что воевода Свенельд так и не поверил в военную затею Святослава. Сам он безоговорочно принял необычный план штурма неприступной хазарской твердыни. Светлый ум князя-витязя не раз и не два выручал дружины русские из, казалось бы, неодолимой беды. А боевая удача всегда сопутствовала русскому оружию, если во главе полков стоял сам Святослав.

И еще подумалось витязю: «Ежели бы ты, варяг, дело по-своему вершил, так половину воев поклал бы под стенами тверди сей. И отступил бы с позором, как некогда от Ужгорода. Потом обвинил бы в поражении нас, руссов, скот, как ты втайне о нас думаешь! Што для тебя есть кровь русская, Черный Ворон Сантал?! Так — водица!»

Свенельд вскоре ушел. Добрыня, как это часто случалось, ночевать остался у князя...

Но заснуть им не удалось: из ночного поиска вернулись охотники с Колютой во главе.

— Ну што? — встретил их вопросом Добрыня. Святослав промолчал. И так все было ясно: поиск не удался. Лорикат подтвердил это:

— Ход засыпан. Не успели.

— Схватили мы было одного козарина, — рассказывал Колюта. — Кто, не ведаем. Видать, из тверди тайно уплыть норовил. Вот. — Он бросил на стол мокрый козий бурдюк. — Мож, доглядчик, а мож, сам хакан-бек норовил удрать?

— Што ж вы так оплошали? — укоризненно глянул на него Святослав.

— Да больно уж прыткий удалец оказался. Яз его ухватил за ногу, да тот каблуком мне по темечку как шмякнет, аж в глазах помутилось. Потом яз прямо под стену поднырнул, по лестнице за ним кинулся, а он как завопит. Тут коз ары с огнем набежали, ну яз на попятной. Кто-то копье вослед метнул, чуть не в спину мне... Зато вот. — Колюта положил рядом с бурдюком красный, расшитый жемчугом сапог. — Должно, хаканов, — похвалился сотский.

— Он же один. Што в нем толку? — засмеялся Добрыня.

— Твердь возьмем — и другой отыщу. Яз его...

— Ну довольно! — прервал его Святослав. — Идите спать. Поутру много дел грядет. А ты, — обратился к Добрыне, — накажи Рудомиру, штоб с реки глаз не спускал. А то еще кто-нибудь удрать захочет.

Глава пятая

Гонец от Летки

Короткий сон освежил князя. Он вскочил с жесткой лежанки, вышел во двор. Святич уже ждал его с бадейкой воды. Святослав подставил ладони, шумно пыхтя, умылся.

— На спину полей!

Богатырь окатил холодной водой согнувшуюся плотную фигуру князя. В молодом сильном теле играли твердые мускулы, нерастраченная сила богатырская искала выхода: хотелось пройти на руках, кувыркнуться через спину, прыгнуть с разбега в реку. Но... он был не простой ратник, и желания свои приходилось усмирять.

Святич подал полотенце. Князь, обтирая лицо и шею, спросил весело:

— Ну как, творят мою мысль воеводы?

— Делают. Кипит работа. Свенельд вон пороки на лодии ставит: на четыре струга — один порок. Рудомир с воями камни для них возят из-за реки. В верховьях воевода Ядрей собирает все, што гореть может...

— Добро! Пошли в челн, поплывем к Ядрею!

— А трапеза?! — возмутился Святич.

— В челне позавтракаем чем-нито, — весело откликнулся Святослав. — И вообще, много есть вредно. Вон от обильства у тебя уж и пузцо расти стало. Ха-ха-ха!

— Тож скажешь, «пузцо», — обиделся богатырь, запихивая в суму каравай ржаного хлеба и кус копченой медвежатины.

Князь стукнул его ладонью по плечу:

— Ну-ну, не держи обиды. Пошли!

— Погоди, хоть жбан с квасом прихвачу.

— Неколи! Водой обойдешься!

Святич что-то недовольно ворчал себе под нос, шагая вслед за князем. Они уже подошли к реке, когда их окликнул Добрыня:

— Вот, княже, гонца Летко Волчий Хвост прислал.

— Где?! — живо обернулся Святослав.

— Яз то, великий князь, — выступил вперед ловкий подтянутый отрок лет восемнадцати.

— А-а, Останец. Ты? С чем пожаловал? Говори!

— Речь не на ходу, великий князь. Разговор долгий.

— Ну да? Тогда садись в челн, там все и скажешь. А у тебя как тут, Добрыня?

— Пугаю хакана! Вон ребята мои лестницы вяжут на глазах у козар. Вишь, как суетятся степняки на стенах?

— Пугай, пугай. Как к делу придется, так позову тебя. Покамест тут управляйся!..

В челне Останец то ли от смущения, то ли по молодости ляпнул вдруг совсем не то на вопрос князя:

— А че Летко? Плохо! Разбиты вой твои, великий князь. Почти все лодии потоплены. Едва половина ратников вернулась на Русь.

— Все сказывай! —  нахмурился  Святослав. —  По порядку.

Останец с опаской глянул ему в лицо, но князь, вопреки ожиданию, не казался разгневанным: посуровел только чуть.

— Подступили мы, значитца, к стольну граду Булгару...

— Как «к Булгару»? Ты што мелешь? — вскинул брови Святослав. — Яз наказывал в угон за Талибом-царем идти!

— Да у Летки невесту украли, вот он и...

— Как невесту? Альбиду, што ль?

— Ее. Как с козарами пировали под Муромом, так ее ночью умыкнул удалец какой-то. Ну Летко и повел дружины под Булгар-град. Ему обещали, што там, в войске князя Харука, и отыщется зазноба его...

— Ну яз покажу ему невесту! — рассердился Святослав. — Сказывай, а дале што?

— Дале, подступили мы к стольну граду булгарскому и взяли его на копье...

— Взяли?! Ай да Летко! Ай да молодец!.. А ты-и: «Разбили», — передразнил князь.

— Дак разбили ж все одно, — обиделся Останец.

— Это смотря когда. Поведай, што потом-то было. Да яснее мысль излагай. А то мямлишь тут.

— Сам сказывать не дает, а бранится, — покраснел отрок. — Ну слушай... Взяли мы стольный град Булгар, а в граде том много злата-серебра нашли. Летко захватил всю родню алиханову: мать, шестерых сыновей, четырех дочерей и два десятка жен...

— Ай да ловко! Што с ними?

— В Дедославе у вятичей сидят, воли твоей дожидаются.

— Ну-ну! А ты речешь: «Разби-и-или!» А как все ж разбили-то?

— Да просто. Первым делом мы с козарами князя Харука добычу поделили. Летко Волчий Хвост сразу родню алиханову на Русь отправил. А сам сноровил было по Каме-реке городки булгарские пошарпать... Тут-то и возвернулся с походу Талиб-царь с воями своими: отринули его, видать, от земель ростовских да ноугородских. Богатырей у него все равно видимо-невидимо и лодей тоже. Козары к себе в степь ушли, да и што с них проку на воде-то! Увидели мы врага несчетно и стали на Русь пробиваться. Вот тут-то и задал нам царь Талиб жару...

— Дураки! — выругался князь. — Надобно было, как Булгар-град пошарпали, сразу на Русь уходить! Аль добычи мало показалось? За большим погонишься, так и малое потеряешь. Чать, весь товар в той битве потопили, вояки?

— Казна цела! — уверил Останец. — И полон цел. Только вот в битве на реке многие вои с лодиями потопли или в полон попали. Не боле половины прорвались. Царь Талиб в угон за нами двинул. Он, видать, мыслил, што родня его с нами.

— Да, тут Летко Волчий Хвост умно сотворил. Пожалуй, простить надобно дурость его. Дале сказывай.

— А дале, под Муром-градом мы опять сразились с Талибом-царем. Но множество булгар перемогли нас и защитников Мурома. Алихан твердь сию взял и огнем спалил.

— Ишь ты, свирепый какой!

— Мы ж во все лопатки дале удирать стали. Когда к Дедославу подошли, тут уж и князь Харук с козарами подоспел на подмогу. Снова бой был. Но тут им не Булгария: знамо дело — Русь! Хоть победы в тот день не было ни нам, ни Талибу-царю, однако наутро алихан биться не стал, а послал своих воевод к Летке родню свою торговать...

— Ну и как, сторговал?

— Конешно, сторгуешь чего у хитрого Летки. Он сказал Талибу-царю, на то воля не его, а твоя — великого князя Святой Руси!

— Верно сказал! А што Талиб-царь?

— А ему ничего не оставалось: постоял, постоял да и ушел. По всему видать, испужался, как бы с верховьев Итиль-реки ушкуйники ноугородские не нагрянули. Замест себя властитель булгарский трех воевод оставил с сотней ратников — семью свою торговать у Летки. А сам скоро в пределы свои утек... Мне б надобно к Летке поспешать со словом твоим. Он наказывал, штоб яз скорее обернулся.

— Подождет! Дам яз тебе слово для Летки, как только болячку сию сковырнем. — Князь показал на крепость, мимо которой они как раз проплывали.

— Да-а, болячка! — покачал головой Останец. — Из камня вся. Стены ее огнем не спалишь, как спалили мы клети на валах Булгар-града. Эт-то те...

— Спалим! — сурово сказал князь. — Еще как спалим-то! Огонь, он, брат, и камень сокрушить может!

— Да ну-у?! — разинул рот Останец.

— Вот те и «ну-у», — передразнил Святослав. — А што, ноугородцы да ростовцы так и не потревожили владений булгарских?

— Сказывали доглядчики, успел царь Талиб отразить ушкуйников. Были ноугородцы с ростовцами и воями иных северских земель, да што толку-та? Ежели б пораньше, когда мы с Камы-реки на Русь пробивались, а то...

— Эх ты, голова-мякина. — Святослав ткнул пальцем в бок отроку. — Главное свершили вы в деле ратном: не пустили ворога на Русь Светлую, не дали пошарпать али-хану булгарскому земель ростовских да ноугородских, как он того хотел. А теперь тот Талиб-царь у меня вот где! — Князь сжал пальцы в кулак... — Ладно, завтра с Добрыней поспешишь назад. Все, што надобно, воевода сей передаст Летке. А тебя за весть добрую жалую десятью гривнами серебра и двором в Киев-граде!

Останец хлопал удивленными глазами и только рот разевал. Наконец отрок пришел в себя, вымолвил:

— А яз мыслил, ты плетьми меня наградишь за весть черную о погибели на земле булгарской воев нашенских.

— Витязям земли Святорусской слава! Они за правое дело жизни свои положили и тем принесли Руси мир с булгарами. Это главное! Ты мне добрую весть о том принес. А по делу и награда... А потом, молод ты еще. Знал хитрый Летко Волчий Хвост, кого послать. Яз тебя и за другую весть пожалел бы, за самую черную. — Великий князь Киевский замолчал, опустив голову в глубоком раздумье.

Останец больше не решался ничего говорить. Святич греб молча и за все время пути не проронил ни слова. Наконец Святослав очнулся от дум, поднял голову, глаза его грустно смотрели на реку.

— А по воям, павшим в булгарской земле, мы тризну тут сотворим. Огненную тризну! А плясать на ней заставим самого хакан-бека Козарского!

Челн только что миновал крепость, князь показал на нее рукой:

— Гляди, брат Останец, как мы стены сии каменные жечь будем!

Отрок обернулся, глаза его широко распахнулись.

— Да-а! — протянул он изумленно. — И впрямь! Лепота-а! Огонь-то по воде плывет, а?..

Сотни челнов, нагруженных смолой, дегтем и дровами, пылая, катились по стремнине к Саркелу.

Глава шестая

Заговор против Руси

— Что они делают? — ни к кому в отдельности не обращаясь, спросил каган-беки Асмид.

— Поджигают кумвары, о Могучий! — доложил из свиты ханов бек тургурдов Ровдух-богатур.

— Без тебя вижу! Но к чему? — Асмид не выспался и был зол, как сто шайтанов.

Беки молчали. Они вообще последние дни не подавали голоса. То ли надеялись на своего кагана или только вид делали, что надеются с покорностью и послушанием.

Между тем подожженные руссами челны и плоты приближались к подножию восточной башни, где стояли хазарские военачальники. Ханы подошли к краю площадки и через бойницы посмотрели вниз: горящее дерево течением прибивало к камням. Весь восточный угол Сарке-ла заволокло густым черным дымом. Огонь взметнулся высоко. На башне стало трудно дышать.

— Они что, дураки? — кашляя, спросил каган. — Они что, хотят поджечь камень? Ха-ха-ха-кха-кха!

— Поистине у Святосляба помутился разум! — поддержал Могучего Амурат-хан.

Все остальные беки стали поддакивать, косясь на кагана: задыхаться в смрадном дыму никому не хотелось, и они ждали, когда, наконец, надоест это и Могучему.

Но тот, вопреки здравому смыслу, продолжал стоять здесь, хотя разглядеть что-либо на реке из-за черно-сизой удушливой мглы было решительно невозможно.

Ханов корежило, они задыхались. Вдруг все ощутили палящий жар, и перед глазами хазар взметнулся в небо гигантский язык тусклого пламени.

Каган-беки отшатнулся, закашлялся и поспешил вниз. Башня наполнилась дымом, дышать в ней было почти невозможно, богатуры уже давно покинули ее. Невольно Асмид ускорил шаги, он почти бежал. Эльтеберы хрипло дышали ему в затылок. Уже на выходе старый Гафур-хан схватился за горло и рухнул. Тургудов рядом не было, а беки слишком дорожили своим здоровьем и потому бросили высокородного товарища без помощи. Каган же ничего не заметил.

— Пошли туда! — показал Асмид на южный донжон. ..

С высоты двадцати метров беки, прикрыв ладонями глаза от лучей встречного солнца, жадно следили за рекой.

Асмид обернулся, мрачно глянул на своих сподвижников, помолчал, играя скулами, потом спросил:

— Где Гафур-эльтебер?

Ханы притворно удивились, стали оглядываться.

— Найдите его!

Поскольку приказ был высказан не к кому-либо лично, а вообще, то все и ринулись исполнять повеление кагана. Через мгновение Асмид остался один.

— Коназ-пардус ничего не делает просто так, — размышлял он вслух. — Неужели урус надеется, что огонь сокрушит кирпичную кладку? Наверное, уверен в этом. Но почему?.. Однако много пищи для огня заготовил Святосляб, — отметил каган-беки, наблюдая за рекой.

А с верховьев все плыли и плыли горящие плоты, и конца им не было видно. Крепость препятствовала проходить им дальше по стрежню, и столбы секущего огня с черным дымом уже полыхали выше стен и башен.

По одному вернулись ханы. На лицах их застыло выражение скорби и страха.

— Где Гафур-эльтебер? — снова спросил каган. Ханы опустили глаза, потом подняли их к небу и помолились аллаху за упокой души достойного.

— Ротозеи, — равнодушно бросил Асмид. Помолчал. Глянул на сподвижников. Спросил: — Что может сделать огонь с камнем? Кто скажет? Только воздержитесь говорить, что каган Святосляб дурак.

— Позволь мне, о Могучий! — выступил вперед храбрый и прямодушный бек тургудов Ровдух-богатур.

Каган-беки с сомнением посмотрел на него, однако кивнул утвердительно.

— Если бы камни стен и башен были сухими, огонь ничего бы не сделал с ними. Но... — Ровдух показал на стену, — за много лет вода проникла внутрь. Как только огонь разогреет воду внутри кладки, пар станет рвать камень и стена рухнет.

— Та-ак! — не поверил ему каган. — А вы что скажете? — холодно спросил он ханов.

Амурат выступил вперед. Асмид поморщился и пальцем указал ему на прежнее место. И тогда ханы наперебой стали восхвалять мудрость Ровдух-богатура.

— Повелеваем! — Каган-беки в упор смотрел на Амурат-хана. — Повелеваем насыпать вал позади стены!

Тот хотел было возразить что-то, но промолчал, поклонился и поспешил вниз исполнять повеление...

За необычным огненным штурмом крепости с интересом наблюдали патрикий Михаил и царевич Василий.

— Скажи, — вопрошал царский отпрыск, — неужели архонт россов намеревается таким способом сокрушить камень? Ведь это не дерево!

— Сфендослав — смышленый варвар! Если он задумал именно так брать крепость, простоявшую сто тридцать лет, то он ее возьмет. Можешь не сомневаться.

— Если это случится, я перед всеми поклянусь, что Сфендослав самый искусный полководец в наше время! — воскликнул пылкий отрок.

— А потому и самый опасный враг Романии, — мрачно добавил Михаил.

— Но ведь он не воюет с нами!

— Пока не воюет. Но как только он сокрушит царство кагана, силы россов утроятся, а самомнение архонта варваров вознесется под небеса. В какую сторону повернет острие своего меча такой воитель? У него только два пути: в Болгарию или в Романию! Нам нежелателен ни тот, ни другой его шаг.

— Но Болгария и наш враг тоже! Пусть варвары дерутся друг с другом. Когда они в кровавой борьбе ослабнут оба, мы захватим земли и того и другого!

— Значит: «Разделяй и властвуй». Ты хорошо усвоил завет македонского царя Филиппа[151]! Хвалю! Однако посмотри. — Патрикий кивнул в сторону реки. — С лодки только что сошел и, кажется, к нам идет человек. Вон тот, высокий, в черном плаще, видишь?

— Который? Тот, что горбится?

— Да! Этот человек мне знаком. Это купец из Синопа. Его зовут Лорикат.

— Так пригласи его к нам! — нетерпеливо воскликнул царевич.

— Тише! Нельзя. Если он посчитает необходимым, то сам подойдет к нам.

— Что значит, пожелает? — покраснел от обиды Василий. — Кто он такой, чтобы желать? Ты сам сказал, Лорикат простой купец.

— Прошу тебя, не выражай свое возмущение так громко. Мы все-таки не в Константинополе. Сотни глаз следят за нами. А Лорикат, — он понизил голос до шепота, — не просто купец, а...

После побега греческого воина из свиты византийского посла Святослав ограничил свободу Михаила и его окружения. Охрана из десятка гридей повсюду сопровождала их.

— Ты взял нас под стражу, архонт россов?! — возмутился было патрикий.

— Ты што, посол?! — рассмеялся хитрый варвар. — Разве яз посмел бы промыслить о том. У нас, на Руси, положено: доброму гостю — добрый почет! Гриди сии почет перед народом кажут тебе, болярин ромейский! Гордись!

Патрикий прекрасно понял, что это за «почет», однако спорить не стал, смирился. Да и опасно было спорить: Святослав мог обвинить его в пособничестве хазарам и если не казнить тут же, то высказать свое возмущение императору Никифору Фоке. А тот тоже долго раздумывать не любит, когда дело касается его интересов: в открытую ссориться с руссами, особенно сейчас, когда войска заняты борьбой с арабами, властитель Византии не станет...

Здесь, в боевом стане руссов, говорить вслух о сокровенном греки остерегались. Сановник царя Никифора быстро сообразил: стражники, приставленные к ним, отлично знают греческий язык.

Опытным взором полководца Михаил оценивал боевую деятельность Святослава. Скоротечный разгром основной хазарской орды изумил его. Патрикий полагал, что бой с превосходящими силами кочевников сложится иначе. Теперь греки наблюдали за огненной атакой несокрушимой ранее твердыни.

— Необычное дело это завершится блестящей победой россов, — говорил сановник царевичу. — Видишь, хазары из-за огня и дыма вынуждены оставить без защиты весь восточный угол города. А вон и катапульты подплывают. Мудро. Раз... три... пять метательных машин в четверти стадия[152] от башни. А хазары бессильны даже осыпать их стрелами. Учись, Порфирородный!

Вскоре катапульты приступили к делу. Первый же снаряд перелетел через верх стены и, видимо, не пропал даром: в густонаселенной крепости раздался многоголосый вой... И с этого момента катапульты не переставали работать. Через каждые четверть часа в стену сквозь огонь и дым летели тяжелые камни. Время от времени руссы меняли прицел и вместо отдельных глыб загружали боевые чаши грудами камней помельче. И тогда убийственный град сыпался на город.

К полудню ловкие гребцы привели еще три катапульты. Эти машины только для того и предназначались, чтобы беспокоить защитников Саркела. День и ночь без перерыва все восемь метательных машин сокрушали башни и стены, засыпали крепость камнями и горшками с горючей смесью из нефти, смолы и селитры. В городе вспыхнул пожар. .

— Архонт Сфендослав ведет осаду по всем правилам военного искусства, — вынужден был признать Михаил.

— Смотри, а это что за баллисты? — показал на реку царевич. — Я таких никогда не видел.

— Я тоже. Посмотрим.

Новые машины состояли из длинных труб и круглых воротов с держаками для рук. Они были значительно меньше катапульт: для каждой хватало по две ладьи. Вскоре греки убедились в исключительной новизне осадных сооружений руссов. Снаряды из труб летели в цель точнее, новые машины стреляли в два раза быстрее.

— Ого! Это огнеметы? — изумился патрикий. — Я слыхал о них, но еще ни разу не видел в деле. Их придумал и построил простой плотник. Надо бы сделать чертежи. Но как?

— Попроси Сфендослава.

— Да? Так он тебе и дозволил! Вот посмотришь, хитрый варвар еще будет из них обстреливать наши города. Если, конечно, он сумеет поставить на колени империю кагана.

— А кто ему помешает? — внезапно раздался позади них равнодушный, с хрипотцой голос.

Греки быстро обернулись: перед ними стоял сутулый худой человек с вислым горбатым носом и сросшимися черными бровями. Влажные жгучие глаза человека в упор смотрели на патрикия, царевича он как будто и не заметил.

— Садись, Лорикат! — радушно пригласил сановник, указав на край ковра.

— Дозволит ли царевич? — почти равнодушно перевел взор на Василия купец-лазутчик.

Царский сын по-детски насупился: решительно никто не хотел принимать его всерьез.

— Садись! — буркнул он обиженно.

Лорикат понимающе скривил губы, сел. Патрикий огляделся: стражей поблизости не было.

— Что сообщишь нам? — вполголоса спросил он лазутчика.

— Главное. Хазария проиграла войну! Архонт Сфендослав — хозяин степи!

— Каган-бек еще не сказал своего последнего слова! — возразил патрикий. — Он соберет новое войско и...

— Больше он не соберет никого! — грубо перебил сановника Лорикат. — Каган-бек в крепости, и дни его сочтены!

— Как в крепости?! А кто же водил конницу на полки россов?

— Кто водил, не знаю. — Лазутчик криво усмехнулся. — Но кагана я сам видел в Саркеле.

— Ты был там?! Расскажи! — сразу преобразился царевич.

— Повинуюсь, о Багрянородный, — склонил лысую голову Лорикат. — Россы захватили кагана хазар...

— Как?! — не поверили оба слушателя.

— Точно не знаю. Только я увидел его переодетым в простого воина. Россы связали его и бросили в дом. Раньше я видел каган-бека и узнал его. Мне показалось, россы не поняли, кто у них в руках. Это помогло мне освободить его. Когда стемнело, я убрал сторожа и провел кагана хазар в крепость. Вот и все.

— Я скажу Никифору Фоке о тебе. Он щедро вознаградит тебя за подвиг! — безудержно, по-мальчишески крикнул Василий.

— Тише! — испугался лазутчик. — Тише. Иначе Сфендослав успеет наградить меня первым. Он человек скорый, и я боюсь, что наградой мне будет добрый удар меча. Тише, царевич! Здесь не говорят громко.

Патрикий укоризненно посмотрел на Василия и осуждающе покачал головой. Мальчик покраснел, насупился.

— Я больше не буду, — пробурчал он. — Продолжай, храбрый Лорикат.

— Что можешь сказать нам об архонте Хазарского царства? — спросил патрикий.

— Это не Урак! — пренебрежительно поморщился лазутчик. — В одну минуту у него сто решений и все противоречивые. Самовлюбленный индюк! Он уже принес свою молитву, и сатана ждет его в аду с раскаленными вилами наготове. Разве может такой военачальник противостоять грозному и мудрому Сфендославу? Асмид-каган растерял всех своих союзников, перессорился с многими степными властелинами, а именно они опора хазарского могущества!.. Пока его конники рубились здесь с железными друнгами россов, столицу Хазарии Итильполь занял архонт Фаруз — сторонник Сфендослава.

— Откуда весть? — живо спросил патрикий, и кровь схлынула с его лица.

Лорикат внимательно посмотрел на царедворца.

— Зря тревожишься. Я говорил Августину[153], что Хазарии не устоять, если в этом году Сфендослав обрушит на нее свои друнги. А царствующий, ты знаешь это, считается с моим мнением... Откуда весть, спрашиваешь? Мои люди донесли. Фаруз популярен среди хазар, его уважают и боятся степные владыки, и у него сегодня под рукой более тридцати тысяч конных воинов. Он потому только не объявил себя каган-беком, поскольку еще жив Асмид. Фаруз ждет. Он знает, что этому толстому дураку жить осталось не более двух-трех дней. В лучшем случае Асмид попадет в плен. А это все равно что умереть: власть он потеряет.

— Может быть, Сфендославу не удастся так скоро овладеть Саркелом? — усомнился патрикий. — Это орешек крепкий, и за сто с лишним лет его никому не удалось разгрызть!

— Сфендослав разгрызет! — уверенно заявил Лорикат. — Архонт россов не зря затеял эту огненную карусель. Стены со стороны реки пропитались влагой. Тут огонь и камни катапульт быстро сделают свое дело. Скоро восточная стена рухнет, это верно так же, как после ночи наступает день!

— Так! Все верно, — подумав, согласился Михаил. — Что нового еще?

— В Итильполе объявился некто Араз из древнего царского рода. Раньше он был простым пастухом. У хазар такое в порядке вещей: сегодня пастух, завтра царь! — хохотнул Лорикат. — Два года назад Араза пригрел архонт Сфендослав...

— Я что-то слышал об этом, — в раздумье проговорил Михаил.

— Так вот, многие жители Итильполя и даже архонты степи, или ханы, как их тут называют, держат сторону Араза. Если погибнет каган-бек Асмид и Сфендослав захватит Таматарху, то царя Иосифа по местному обычаю могут объявить виновником всех бед — святыней, потерявшей чудодейственную силу — и казнить всенародно. — Лорикат с усмешкой посмотрел на слушателей: — Да-да, не удивляйтесь: в Хазарии такое случалось.

— И что же? — спросил патрикий.

— Тогда великим каганом по праву наследования объявят Араза. Особенно если претендента поддержит своей военной мощью архонт Фаруз. А он это сделает обязательно. Тогда вся верхушка в Итильполе будет на стороне Сфендослава, ибо все они его ставленники.

— Все ясно! Пока жив каган-бек Асмид, все планы архонта Сфендослава ничего не стоят. Пока жив каган-бек Асмид, война Хазарией не проиграна. Тогда победа россов под Саркелом — просто эпизод в большой войне! — патрикий замолчал надолго, обдумывая необычную ситуацию.

Лорикат смотрел на него строго, и не было обычной усмешки в его черных глазах. Василий молчал, переводя взгляд с лица патрикия на купца и обратно.

Наконец сановник поднял голову:

— Если ты спасешь кагана Асмида, я добьюсь для тебя звания патрикия.

— Мне хватит должности стратига фем Таврии, — равнодушно отвернулся Лорикат.

— Я тебе эту должность обещаю твердо!

— А я обещаю получить для тебя у Никифора Фоки золотую похвалу! — загоревшись взором, объявил царевич Василий.

— Что ж, попробую...

Глава седьмая

Падение твердыни

Огонь под стенами Саркела полыхал вот уже третьи сутки. Ночью пламя слепило глаза. Катапульты и Спирькины огнеметы не прекращали боя. На место сломавшихся метательных машин приплывали новые. Крепость и внутри пылала. Хазары готовы были выйти и сдаться на, милость грозного «кагана Святосляба». Но в Саркеле находился военный предводитель всей Хазарии, а значит, и помышлять о сдаче было бессмысленно. Воины и застрявшие в крепости купцы и ремесленники, а их было вдвое больше, с причитаниями и воплями готовились к смерти. Все они с мольбой и надеждой смотрели на верх башни-донжона, где стоял со своей свитой каган-беки Асмид.

Внизу, на площадях города, стоять было невозможно из-за града летящих с реки камней. Спрятаться от них было некуда: все деревянные навесы сгорели. Кругом валялись трупы людей, лошадей и верблюдов. Воины ходили, прикрывшись щитами. В основном пострадала, казалось бы, самая неприступная, юго-восточная часть крепости. Здесь даже воины не ходили. Кто бы мог подумать, что именно отсюда нападет неустрашимый каган Святосляб...

На третью ночь Лорикат во второй раз проник в твердыню. Когда Асмид увидел его перед собой, то не поверил глазам своим и в страхе замахал руками:

— Исчезни, о шайтан!

В этот момент он не был похож на могучего властелина.

— Я не черт, царь Итиля, — засмеялся Лорикат. — Я ходил вызнать секреты россов и вернулся, чтобы спасти тебя. Пошли, пока не поздно. Здесь неподалеку ждет челн. Мне известно тайное слово для дозора, мы можем теперь пройти всюду. Готов ли ты?

— О-о! Я знал, что аллах не оставит меня в беде! — воскликнул, ликуя, Асмид. — Пошли скорее! Пошли!

Но дорогу им вдруг заступил Амурат-хан:

— Ты не уйдешь отсюда, о Могучий!

— Что-о?! — опешил каган. — Что ты сказал?

— Ты вместе с нами будешь защищать Саркел. Или вместе с нами уйдешь из него. Мы тоже хотим жить и дышать вольным воздухом пастбищ. Ты не уйдешь отсюда, Асмид-эльтебер! — Впервые Амурат-хан не назвал даже простого титула кагана.

Асмид широко распахнул глаза от столь неслыханной наглости. Потом он приосанился, весело оглядел хмурых, закопченных ханов.

— Вы видели, а?! Вы слышали?! Ха-ха-ха-ха! Эй, Ровдух-богатур! Я назначаю тебя беком Саркела! А теперь... Накажи его за дерзость! — указал он на Амурат-хана.

Бек тургудов со свистом вырвал из узорчатых ножен кривой дамасский меч, и широкое лезвие его кроваво сверкнуло в сполохе близкого пожара...

Первой, взметнув высоко в воздух груды искр и углей, рухнула восточная башня. Влажный дым заполнил детинец, огонь, заваленный горой битого кирпича, сразу потух. Только клубы пара некоторое время висели над крепостью.

— Еще чуть, и весь угол завалится, а за ним и стены падут! — весело сообщил воеводам Святослав. — Свенельд, лупи по ним што есть мочи! Скажи мастерам порокным, казны не пожалею! Сотских гривнами за доблесть пожалую!.. И-эх! А вы не верили, — упрекнул он соратников.

— К утру твердь откроется и замест стен супротив мечей русских встанут груди козарские, голуба моя, — сказал воевода Радислав. — Быть сече кровавой! Так яз мыслю.

— Верно мыслишь, голуба! — рассмеялся князь. — Ишь, голу-уба. Меня ворог пардусом кличет, а ты: «Го-лу-уба»!

— Дак то присказка, — смутился Радислав.

— Ты присказку сию Ядрею сказывай. Он-то голуба настоящая. Норовил хакан-бека Козарского добром взять, с обману. Не-ет, сего стервятника смрадного только огнем да железом пронять можно, остальное он не приемлет... А где Рубач? А-а, ты тут! Гляди, раззява, што огонь-то творит. А ты говори-ил...

— А яз што? Яз ничего!

— Ничево-о! Дурость свою исправить надобно. — Святослав остро глянул в глаза тысяцкому. — С зарей поведешь в сечу передовую дружину. Делай што хошь, а Хакан-бека мне живым достань! Раз упустил, штоб во второй раз не смазался. Не то гляди у меня: голову потеряешь!

— Да яз, — опешил от счастья опальный начальник тысячи. — Да яз его... голыми руками...

— Ну-ну, не бахвалься. Готовь дружину и как только угол завалится и огонь погаснет, сразу — вперед!

Рубач ринулся к челноку и в усердии своем едва не ухнул в воду.

— Ишь ты, яко заяц поскакал, — рассмеялся Святослав. — Только што передние ноги за задними не поспевают! Вояка... голыми руками...

К утру, как и предсказывал Радислав, рухнула сначала почти вся юго-восточная стена, а затем часть северо-восточной. Руссам открылись две могучие башни-донжона и высокий песчаный вал, насыпанный хазарами за эти огненные дни и ночи.

Вся вершина насыпи была черна от массы людей. Собирались они сражаться или нет, понять было невозможно из-за дальности, хотя блеск клинков над головами хазар вроде бы говорил за сечу.

Огонь еще пылал кое-где, но ладьи Рубача уже пошли вперед. Святослав приказал своему кормчему следовать за ними.

— А ведь козары не хотят рубиться, — заметил князь. — Што они там вопят? — указал он рукой на вал.

— Похоже, пощады просят! — заметил Остромир.

— Нажмите, братие! — крикнул Святослав гребцам, и ладья его полетела стрелой.

К развалинам стены князь успел вместе с Рубачом. Отсюда было видно, как хазары бросают мечи, копья, щиты, луки. И уже не разноголосо кричал враг:

— Ама-ан, ама-ан! Ур-рус, аман! Мы сдаемся, о-о-о каган Святосляб! Ур-рус карош! Ама-а-ан!

И к основанию насыпи градом падали мечи, копья, луки, колчаны со стрелами, пращи, метательные пики-сулицы, секиры, катились круглые щиты...

И только одно копье не упало и не опустилось. Оно стояло высоко и победно, а на острие его красовалась срубленная голова.

— Кто это? — указал на страшный знак сдачи Саркела великий князь Киевский.

— Далеко, не видать! — отозвался Остромир. Святослав спрыгнул на камни, пошел к валу. Гриди во главе со Святичем, Остромиром и Рубачом обогнали князя, прикрыли собой. Хазары, увидев идущих к ним победителей, пали на колени. Только человек с копьем стоял прямо и гордо...

А кочевники все просили пощады. Святослав подошел к основанию вала и поманил пальцем человека с копьем. Тот скатился вниз.

— Кто ты? — спросил его князь по-хазарски. — И кто это? — Святослав кивнул вверх.

— Я Ровдух-богатур, бек Саркела! А это, — хазарин гордо подбоченился, — это голова твоего ярого врага Амурат-хана. Я наказал его за непочтение к тебе, о-о великий каган Урусии!

Святослав бешено глянул прямо в глаза сразу оробевшего Ровдуха, сказал весомо и жестко:

— Своих врагов яз сам волен наказывать смертию или миловать! Яз, а не ты! Да и какой он мне враг, Мурат-хан? Так, песчинка! Где главный супротивник мой, хакан-бек Асмид?!

— Его нет среди нас, — посерел лицом новоявленный бек Саркела.

— Где ж он?!

— Сбежал, о-о грозный каган Урусии! Я в этом не виноват! — И Ровдух-богатур от страха выпустил копье из рук.

Голова Амурат-хана упала на землю и покатилась к воде. Начальник крепости Ровдух-богатур пал на колени.

Хазары на валу страшно завыли, решив, видимо, что всех их ждет участь Амурат-хана.

Великий князь Киевский повелительно воздел десницу. Вой мгновенно прекратился.

— Амана просите?! — прогремел его голос. — Дарую вам жизнь! Бо Русь лежачих не бьет!..

Кагана-беки Асмида в крепости не нашли. Допрошенные с пристрастием ханы сказали, что военный властитель Хазарии бежал через один из тайных ходов прошлой ночью с каким-то высоким носатым человеком. Тотчас во все концы степи, по Дону и его притокам ринулась погоня.

Святослав приказал найти Лориката, но и тот словно в воду канул.

— Переметнулся грек! — Князь скрежетнул зубами.

Он сильно подозревал в злоумышлении патрикия Михаила, но опять ничего не сказал ему, только распорядился еще более усилить «почетную» стражу...

Уже на следующий день лодейная флотилия руссов, распустив паруса с ликом Перуна, катилась вниз по реке Дону к Сурожскому морю.

Позади остались развалины могучей твердыни хазар — Саркела.

Впереди в смятении и ужасе ждала грозного кагана Святосляба крепость Таматарха — ключ-город на торговом пути из Хазарии в Византию!

1983—1986—1992,   Тольятти.

Дорогие читатели!

Вслед за этой книгой издательское предприятие «Русс» выпускает очередной остросюжетный исторический роман С. А. Пономарева «Быль о полях бранных».

Новая работа тольяттинского автора повествует о событиях в Восточной Европе второй половины XIV века. За два года до Куликовской битвы большое русское войско потерпело сокрушительное поражение от татар на реке Пьяне, а через год на реке Воже руссы не менее сокрушительно разгромили орду темника Бегича.

Роман красочно рисует внутреннее состояние Золотой Орды времен междоусобицы, когда правители в ней менялись чуть ли не ежемесячно. В то же время Русь объединялась вокруг Москвы, и растущее могущество ее вскоре ощутили все соседи, и прежде всего — Золотая Орда...

До Куликовской битвы оставалось совсем немного. И Дмитрий Иванович — великий князь Московский и Владимирский — еще не носит почетного звания «Донской». И о Пересвете мало кто знает на Руси...

В добрый путь по стезе познания русской истории, дорогие читатели!

Издательство

Иллюстрации

Художник Ю.А. Федин

Примечания

1

Эльтебер — представитель родовой аристократии в Хазарском каганате.

2

Бек (беки) — военачальник и знатный человек у тюркских народов.

3

Тархан — правитель области в Хазарском каганате.

4

Ал-арсии — постоянное наемное войско в Хазарии.

5

Кара-хазары — букв, «черные, грязные хазары», простой народ, чернь.

6

Тумен (тюрк.) — воинский корпус из 10 тысяч всадников.

7

Итиль-кел — столица Хазарского каганата, стоявшая некогда в низовьях реки Волги (Итиля).

8

Архалук (тюрк.) — кафтан, плащ.

9

Бохадур (тюрк.) — военачальник, властелин.

10

Мира делить (др.-рус.) — заключить мирный договор.

11

Архонт (греч.) — властитель, князь.

12

Перун — бог грома, молнии и войны в мифологии древних руссов.

13

Аил (тюрк) — зимняя стоянка кочевников.

14

Ашин (хазар.) — волк, то есть Волк Летко.

15

Той (тюрк.) — праздничный пир.

16

Курджум (тюрк.) — мешок.

17

Велес — бог торговли и скотоводства у древних руссов.

18

Карапщик (тюрк.) — букв, «черная кошка», разбойник, ночной грабитель.

19

Глуздырь (др.-рус.) — птенец, мальчишка.

20

Рахмат (тюрк.) — спасибо.

21

Кунак (тюрк.) — друг, товарищ.

22

Тенгри-хан — бог неба и небесного огня в мифологии тюрок-язычников.

23

Мечник — судебный исполнитель в Древней Руси.

24

Корзно (др.-рус.) — плащ знатных людей.

25

Столец (др.-рус.) — кресло, трон.

26

Яруг (др.-рус.) — овраг.

27

Гривна — мера веса в Древней Руси, около 200 граммов.

28

Сварог — бог, властелин всего сущего в мире, отец всех богов и покровитель огня в мифологии древних руссов.

29

Шуйца (др.-рус.) — левая рука. Десница — правая.

30

Исполать (др.-рус.) — слава, почет.

31

Праве — бог правосудия в мифологии древних руссов.

32

Поруб (др.-рус.) — яма, погреб; подземная тюрьма.

33

Трирема — боевой огненосный византийский корабль с тремя рядами весел.

34

Манглавит (греч.) — телохранитель императора.

35

Стратиоты — земледельцы-воины, собранные в поселения на окраинных территориях — фемах Византии.

36

Доместик схол (греч.) — командующий войсками столичного гарнизона.

37

Терма (греч.) — баня, парильня.

38

Румия или Кустадиния — так хазары и печенеги называли Византию.

39

Патрикий (греч.) — высокий придворный чин.

40

Базилевс — один из титулов византийских императоров.

41

Стратиг (греч.) — военачальник высокого ранга византийской армии, военный правитель области.

42

Кангары — самоназвание печенегов.

43

Бакшиш (тюрк.) — откуп, награда.

44

Климаты (греч.) — область, колония.

45

Таврия — Крымский полуостров.

46

Обельный холоп, обель (др.-рус.) — невольник, раб.

47

Синклит (греч.) — совет высших сановников при византийском императоре.

48

Корчайник (др.-рус.) — кузнец.

49

Отдать на правеж (др.-рус.) — отдать на суд и расправу.

50

Пехлеван (тюрк, и перс.) — силач, богатырь, великан.

51

Бурнус (ар.) — плащ, халат.

52

Фарсах — хазарская мера длины в 5—7 километров.

53

Кяфир (ар.) — иноверец, враг.

54

В X веке стекло было большой редкостью.

55

Андалус (ар.) — Испания.

56

Кузу (хазар.) — река Южный Буг.

57

Йура и Вису (хазар.) — югра и весь: народы, населявшие северные области Восточной Европы.

58

Мансур Ибн-Нух I — эмир (961—976) государства Саманидов в Средней Азии.

59

Мытный сбор (др.-рус.) — торговая пошлина.

60

Адонай (др.-евр.) — то же, что и русское «господь».

61

Гиппократ — древнегреческий врач (V—IV вв. до н. э.).

62

Робычич (др.-рус.) — сын рабыни

63

Дева Обида — в мифологии древних руссов дева с лебедиными крыльями, предвестница несчастий и самой смерти.

64

Карнай (тюрк.) — длинная деревянная сигнальная труба.

65

Джут (тюрк.) — корка льда под снегом.

66

Медресе (ар.) — мусульманская религиозная школа.

67

Катила (тюрк.) — палач.

68

Муизз Ибн-Мансур — арабский халиф из династии Фатимидов, который в то время (953—975) правил на Ближнем Востоке.

69

Кустадин (ар.) — Константинополь.

70

Дромоний — крупный византийский военный корабль с тремя рядами весел.

71

Доместик схол Севера — главнокомандующий и наместник императора Византии во Фракии.

72

Друнг (греч.) — отряд тяжелой пехоты или конницы в 1000 или 3000 воинов. Друнгарий — начальник друнга.

73

Автократор (греч.) — самодержец; один из главных титулов византийских императоров.

74

Кондура (греч.) — легкий быстроходный боевой корабль.

75

Порфирородный, или Багрянородный — сын, рожденный при царствующем отце.

76

Ураза — мусульманский религиозный праздник, пост.

77

Рамадан — девятый месяц по мусульманскому лунному календарю. На месяц рамадан падает великий пост — ураза.

78

Юзуг — хазарское название реки Днепра.

79

3улькада — одиннадцатый месяц мусульманского лунного календаря, в данном случае — май.

80

Ата (тюрк.) — отец.

81

Джаик (тюрк.) — река Урал или Яик по-старому.

82

Куява — так тюрки-кочевники называли город Киев.

83

Изок (др.-рус.) — июнь.

84

Травень (др.-рус.) — май.

85

Белая Вежа (др.-рус.) — хазарская крепость Саркел, некогда стоявшая в среднем течении Дона.

86

Телесно (др.-рус.) — врукопашную.

87

Сурожское море (др.-рус.) — Азовское море.

88

Тмутаракань и Корчев (др.-рус.) — Тамань и Керчь.

89

Сторонники (др.-рус.) — народное ополчение, добровольцы, вольнонаемная дружина из свободных смердов.

90

Шавваль — десятый месяц мусульманского лунного календаря.

91

Ураза-баирам — мусульманский религиозный праздник окончания великого поста (уразы).

92

Юз-беки (тюрк.) — командир отряда в сто всадников.

93

Саркел — букв. «Белый дом», хазарская крепость, стоявшая в древности в среднем течении Дона. Построена в 834 году. Русское название: Белая Вежа.

94

Кентинарий (греч.) — мера веса в Византии: около 36 килограммов.

95

Остров святого Лаврентия — так греки называли остров Хортицу.

96

Гора — так называлась в древности Старокиевская гора, где находилась резиденция великого князя.

97

Вестфальдинг (др.-норман.) — воин, богатырь.

98

Тор — бог-кузнец и бог-воин в мифологии древних норманнов.

99

Гардарик — букв, «страна городов»; так варяги называли Киевскую Русь.

100

Спафарий (греч.) — военный чин среднего начальствующего ранга византийской армии.

101

Море Русское — так в древности называлось Черное море.

102

Оратай (др.-рус.) — пахарь, земледелец.

103

Чадь нарочитая — знатные люди в Древней Руси.

104

Яловчатые (др.-рус.) — островерхие. Яловец — острое напершие шлема или флажок на конце его.

105

Дирхем (ар. и хаз.) — серебряная монета.

106

Касоги — предки ингушей.

107

Якши — (тюрк.) — хорошо.

108

Боил (болг.) — воевода; командир.

109

Сарабаир (тюрк.) — сара — белый; белый конь, карабаир — кара — черный; черный конь.

110

Сакма (тюрк.) — путь в степи.

111

Агаряне (др.-рус.) — арабы.

112

Тамга (тюрк.) — знак собственности. В Хазарском каганате — личный знак кагана или эльтебера.

113

Ендова (др.-рус.) — ковш для застольного питья.

114

Борисфен (греч.) — река Днепр.

115

Дракар (др.-сканд.) — букв, «дракон», боевой корабль викингов (варягов) с головой дракона на носу.

116

Джурус (тюрк.) — война.

117

Вотан (Один) — главное божество в мифологии древних норманнов и германцев, бог ветра и бури.

118

Хорисовул (греч.) — императорская грамота.

119

Свою империю византийцы называли вторым Римом, а себя — римлянами или — ромеями.

120

Литра (греч.) — денежная единица Византии, равная 72 золотым монетам (номисмам).

121

Сбеги (др.-рус.) — беженцы.

122

Августа (греч.) — один из почетных титулов императрицы.

123

Моноксилы — так греки называли русские ладьи-однодеревки.

124

Минарет (араб.) — высокая башня при мечети.

125

Имам (араб.) — верховный глава мусульман в государстве.

126

Семендер — букв, «саманные ворота», город на Северном Кавказе в средние века, до 723 года — столица Хазарии.

127

Муэдзин (ар.) — служитель культа у мусульман, провозглашающий час молитвы с минарета (башни) при мечети.

128

Кипчак — самоназвание половцев.

129

Великие Ворота Народов — так в древности называлась территория между южными отрогами Урала и северным побережьем Каспия.

130

Кетмень (тюрк.) — тяжелая мотыга для обработки земли.

131

Укрюк (тюрк.) — тонкий шест с петлей аркана на конце.

132

Руны — древнескандинавские письмена.

133

Пороки (др.-рус.) — осадные орудия, катапульты.

134

Земляной жир (др.-рус.) — нефть.

135

Ряд Полчный (др.-рус.) — старшая великокняжеская дружина. Гриди — воины этой дружины.

136

Чапан (тюрк.) — стеганый халат кочевника.

137

Куфис (хаз.) — река Кубань.

138

Каракел — букв, «черный дом», хазарская крепость, некогда стоявшая при слиянии Дона и Северского Донца.

139

Пардус (др.-рус.) — гепард. Князь-пардус — так современники звали Святослава Игоревича за его стремительные походы и внезапные сокрушительные удары по врагу.

140

Ясырь (тюрк.) — военная добыча, пленник.

141

Шурпа (тюрк.) — мясная похлебка.

142

Верша (др.-рус.) — переправа, мост.

143

Донжон — отдельно стоящая главная сторожевая башня в замке или в крепости.

144

Чуры (др.-русск.) — деды, пращуры.

145

Пасюк (др.-русск.) — крыса.

146

По обеле (др.-русск.) — по невольнику.

147

Тропа Перунова (др.-русск.) — Млечный путь.

148

3индан (тюрк.) — тюрьма, место заключения узника.

149

Муфтий (ар.) — толкователь корана, правовед у мусульман.

150

Рахдониты (др.-евр.) — букв, «знающие пути»; слой богатых купцов-иудеев в Хазарском каганате.

151

Филипп — царь Македонии (359—336 гг. до н. э.), отец завоевателя полумира Александра Македонского.

152

Стадий (греч.) — мера длины, около 200 метров.

153

Августин — один из почетных титулов византийского императора.

Content

Станислав Пономарев
Стрелы Перуна

О романе С. Пономарева «Стрелы Перуна»

1. По слову Великого князя Киевского

Глава первая Тайный совет

Глава вторая Гонцы в Диком Поле

Глава третья Хитрости Харук-хана

Глава четвертая Княжий суд

Глава пятая Козни высокой любви

Глава шестая У порога — огонь и меч

2. Дела и судьбы людские

Глава первая Базар

Глава   вторая Золотой Паук

Глава третья Баня для Кирши

Глава четвертая Тайны

Глава пятая Врачевание по-варварски

Глава шестая Святослав и Малуша

Глава седьмая Трон Кендар-кагана

3. «Ежели вы мира хотите...»

Глава первая Плата за обман

Глава вторая Решение Никифора Фоки

Глава третья Грозное предупреждение

Глава четвертая Глас Тенгри-хана

Глава пятая Речи о громах грядущих

Глава шестая Дар кагана великого — вещий дар!

4. Путь к пределу желаний

Глава первая На императорском корабле

Глава вторая Поражение Летки

Глава третья Волок у порогов

Глава четвертая Заботы Кудима Пужалы

Глава пятая У пределов Дикого Поля

Глава шестая Цена свободы

Глава  седьмая Оседлавший удачу от беды уйдет

Глава восьмая Пасынок дому своему

5. Земля есть основание отечества

Глава первая «Раз мира не хотите — на вы иду!»

Глава  вторая Патрикий Михаил требует...

Глава третья Когда кони окрепнут

Глава четвертая Альбида, дочь конунга

Глава пятая Когда лукавство во славу

Глава шестая Благо Харук-хану — Руси вред!

6. Где ворог не ждет

Глава первая Хмельной воздух предгорья

Глава вторая Прыжок пардуса

Глава третья Кольцо коварства

Глава четвертая «Отныне не мир вам, но меч!»

Глава пятая Пленник в собственной крепости

Глава шестая Хитрость Селюк-хана

Глава седьмая Выкуп за свободу

7. Буря над логовом волка

Глава первая Одоление мужеством

Глава вторая Вести из вражьего стана

Глава третья Торг по-хазарски

Глава четвертая Враг в стане руссов

Глава пятая Ночь мучительного неведения

Глава шестая «Вы пали за Русь!»

8. Русь лежащих не бьет

Глава первая Хитрость, мужество и измена

Глава вторая Удача, улыбнись умному!

Глава третья Богатый Итиль-кел себя бережет

Глава четвертая Огонь для Белой Вежи

Глава пятая Гонец от Летки

Глава шестая Заговор против Руси

Глава седьмая Падение твердыни

Дорогие читатели!

Иллюстрации Художник Ю.А. Федин

Примечания