Даниэла Стил

Прекрасная незнакомка

Никласу – чтоб нашел ты в жизни желанное и опознал его, завидев, удачливо его обрел – и сберег!!!

Со всей любовью, Д С.

Глава 1

Дверь гаража неспешно отворилась, будто большущая смуглая жаба распахнула пасть в готовности поглотить зазевавшуюся муху. По другую сторону улицы мальчик восторженно наблюдал за этим. Он обожал это зрелище, знал, что незамедлительно покажется из-за угла красивое спортивное авто. В ожидании считал… пять… шесть… семь… Включивший сейчас дистанционное устройство водитель машины понятия не имел, что мальчик каждый вечер следит за его прибытием, чтит этот ритуал и расстраивается, если хозяин черного «порше» припозднится или не явится. И вот мальчишка стоял в сумраке, считал… одиннадцать… двенадцать… тогда стало видно, как бегущая черная тень мелькнула на повороте и тихо скользнула в гараж. Оставшийся незамеченным, мальчик еще чуточку полюбовался красавцем автомобилем, а потом двинулся потихоньку домой; черный «порше» стоял у него перед глазами.

Попав в гараж, Александр Гейл выключил мотор. Не спеша вставать, глянул в привычные потемки своего гаража. В сотый раз за день мысли его вновь обратились к Рэчел. И в который раз он отогнал от себя мысли о ней. Тихо вздохнул, прихватил портфель и вылез из машины. Электронное устройство не замедлит автоматически затворить гаражную дверь. Сам он направился в дом через выходящую в сад боковую дверь. Алекс остановился в нижнем холле миловидного викторианского городского домика и заметил пустынность некогда уютной кухни. Медные сосуды свисали с кованой железной рамы, но рука судомойки не касалась их, а больше некому было позаботиться. Цветы, густо уставленные близ окон, были засохшими и безжизненными; включив в кухне свет, хозяин заметил, что многие растения уже погибли. Он ушел оттуда, скользнув взглядом по обшитой деревом маленькой столовой по другую сторону холла, медленно поднялся в бельэтаж.

Теперь он, возвращаясь домой, всегда входил через сад. Это не столь тягостно, как войти парадной передней. Как ни явишься вечером к парадному входу, все ждешь, что она тебя встретит с роскошной копной густых светлых волос, прихваченных на затылке, в обманчиво строгом наряде, в котором она ходила в суд. Рэчел… блистательный юрист… верный товарищ… влекущая женщина… пока не ранила она его… пока не покинула… пока не настал их развод, ровно двумя годами раньше, день в день.

Сегодня по пути домой из конторы он рассуждал, всегда ли так будет помниться тот день. Будет ли и дальше больно отзываться в памяти то утро в октябре? Право, удивительно, как обе их годовщины выпали на один и тот же день. Годовщина свадьбы, годовщина развода. «Совпадение», – невозмутимо заявила Рэчел. «Неувязка», – сказал Александр. «Ужас», – произнесла его мать, позвонив в тот вечер, когда пришли бумаги, и застав его вдребезги пьяным и хохочущим.

Рэчел. Мысли о ней по-прежнему тревожили его. Вроде бы по прошествии двух лет такого не должно быть, но вот поди… Золото волос и глаза цвета Атлантического океана в канун шторма, темно-серые с сине-зеленым отливом. Впервые он встретил ее в качестве адвоката другой стороны в деле, которое решалось вне суда. Но там была истая битва, Жанна д'Арк не смогла бы отстаивать свое дело с большей страстью и последовательностью. Александр не сводил с нее глаз во время прений, восхищенный, увлеченный, его тянуло к ней, как ни к одной женщине за всю его жизнь. Он пригласил ее в тот вечер отужинать, и она настояла, чтоб счет они оплачивали пополам. Не желает она «портить профессиональные отношения», так было сказано с хитроватой улыбочкой, после которой ему хотелось то ли закатить ей пощечину, то ли сорвать долой всю одежду. Рэчел была чертовски красива и чертовски толкова.

Воспоминание о ней заставило Александра нахмурить брови, когда он проходил через пустую гостиную. Всю обстановку этой комнаты она увезла с собой в Нью-Йорк. Остальную их мебель оставила Алексу, но большая, просторная гостиная в бельэтаже милого викторианского домика, который они вместе покупали, осталась пустой. Часто он, пересекая комнату перед уходом, подумывал, что если купить новую обстановку вместо памятной, то и Рэчел позабудется. Однако на сей раз, поднявшись сюда, он не обратил внимания на окружающую пустоту. Мыслями он был за тридевять земель, вернувшись к той поре, когда Рэчел еще не покинула его, раздумывая, что их связывало, а что разделяло. Были общие надежды, шутки и смех, общая профессия, их постель, дом и, пожалуй, все.

Алекс хотел детей, чтобы спальни верхнего этажа наполнились шумом и смехом. Рэчел хотелось заняться политикой или устроиться в одну из ведущих нью-йоркских юридических фирм. О политике она маловразумительно упоминала еще при их знакомстве. То был бы естественный для нее путь. Отец ее, влиятельное лицо в Вашингтоне, успел побывать губернатором их родного штата. Вот что еще оказалось у них общего – сестра Алекса представляла в конгрессе Нью-Йорк. Рэчел неизменно восторгалась ею и быстро завязала тесную дружбу с Кэ. Но не политика отобрала Рэчел у Алекса, а другая половина ее устремлений – юридическая фирма в Нью-Йорке. В общем, ей понадобилось два года, чтобы подняться в цене и уйти от него. Сейчас он мысленно провел пальцем по нанесенной ране. Рана уже не язвила, как прежде. А прежде причиняла неведомую до той поры боль.

Рэчел была красива, блистательна, удачлива, деятельна, привлекательна… Однако недоставало в ней мягкости, нежности, доброты. Такие слова не применишь к Рэчел. Ей хотелось от жизни большего, нежели просто любить Александра, просто быть адвокатом в Сан-Франциско и чьей-то женой. Когда они встретились, ей исполнилось двадцать девять, и это был ее первый брак. Оказалось, что ей некогда было выйти замуж раньше, так она объяснила Алексу, надлежало добиваться поставленных целей. Заканчивая юридическое образование, она решила к тридцатилетнему возрасту проявиться «по-крупному». «Что понимать под этим?» – спросил он у нее. «Сто тысяч в год», – ответила она не моргнув глазом. Сначала он поднял ее на смех. После всмотрелся в ее взгляд. Она говорила всерьез. И добилась своего. Всю жизнь устремленная к такому успеху. К успеху в такой системе измерений, где денежные счета и громкие дела и не важно, кого погубит судебный процесс. До отъезда в Нью-Йорк Рэчел успела одолеть половину Сан-Франциско, даже Алексу пришлось под конец убедиться, какова она. Холодна, безоглядна, честолюбива, ни перед чем не остановится, чтобы достичь собственной цели.

Через четыре месяца после их свадьбы открылась вакансия в одной из самых престижных юридических фирм Сан-Франциско. Алексу польстило, что ее кандидатуру вообще принимают во внимание. Как-никак совсем молодой, начинающий адвокат, однако скоро стало заметно, что она готова на любые грязные уловки, лишь бы получить это место. Так и вела себя, и место получила. Он уговаривал себя, что Рэчел просто переняла тактику бизнесменов, но последовало полное разъяснение. Ее сделали полноправным партнером и предложили место в нью-йоркской конторе фирмы. На сей раз больше чем на сто тысяч долларов в год. А Рэчел Гейл было всего тридцать один. Александр со страхом и восхищением наблюдал, как ей давался выбор. Прост был выбор, а что касается Алекса, то о выборе и речь не шла. Нью-Йорк или Сан-Франциско, Александр или без него. В конце концов, она ласково сообщила ему, что нельзя же отказаться от столь заманчивого предложения. «Но это не отменяет наши отношения». Она, мол, будет прилетать домой в Сан-Франциско почти каждую неделю, если же Алекс хочет, то… может свернуть здесь свою практику и вместе с ней ехать на восток.

И что там делать? Готовить ей материалы? Он смотрел на нее в обиде и гневе. «Что со мной станется, Рэчел?» – обратился он к ней, когда она заявила о своем решении занять должность в Нью-Йорке. Ему хотелось, чтобы вышло по-иному. И она бы сама сообщила ему, что отказывается занять то место, потому что Алекс для нее важнее. Подобное было не в стиле Рэчел, равно как не в стиле сестры Алекса. Задумавшись, он понял, что раньше уже видел женщину, схожую с Рэчел. Кэ, его сестра, прокладывала себе путь к цели сквозь любые преграды, пожирая или уничтожая перебегающих ей ненароком дорогу. Единственная разница – Кэ поступала так в политике, а Рэчел – в юриспруденции.

Легче понимать и уважать такую женщину, как его мать. Шарлотта Брэндон осилила-таки и двоих детей, и успешную карьеру. В течение двадцати пяти лет держась в числе самых тиражируемых писателей страны, она все же не забывала об Алексе и его сестре, всегда была рядом, любила их и отдавала им себя целиком. Муж ее умер, когда Алекс только родился, и она устроилась на неполный рабочий день в редакцию, где обрабатывала данные для обзоров. Порой писала их целиком, одновременно же, улучая любую минутку, до рассвета сидела над первой своей книгой. Остальное можно узнать из сведений на обложках девятнадцати книг, созданных ею и разошедшихся за эти годы в миллионах экземпляров. Успеха она достигла случайно, от нужды. Каковы бы ни были мотивы, она всегда воспринимала это как воздаяние, которое надлежит разделить и отпраздновать вместе с детьми, а не как нечто, что ей дороже детей. Шарлотта Брэндон и вправду была замечательная женщина, но дочь у нее выросла иной, озлобленной, завистливой, резкой, не передались ей от матери ласковость, теплота, бескорыстие. И в свое время Алекс осознал, что этих качеств лишена и его супруга.

Уезжая в Нью-Йорк, Рэчел твердила, что не желает развода. Какое-то время старалась наезжать, но занятость обоих на противоположных концах страны делала их совместные уик-энды все более редкими. Безнадежная штука, как-то раз заметила Рэчел. Алекс же после двух нескончаемых недель совсем уж решил оставить собственную доходную практику и перебраться в Нью-Йорк. Черт возьми, велика ли важность, стоит ли держаться за свои занятия, если при этом потеряешь жену? Однажды, в четыре часа утра, он принял решение: прекратить практику и уехать. Измученный, но полный надежды, он подошел к телефону, чтобы звонить ей. Было семь утра по нью-йоркскому времени. Но услышал он не Рэчел. А мужчину с глубоким медоточивым голосом. «Вам миссис Гейл? – поначалу не мог тот понять. – А, мисс Паттерсон». Рэчел Паттерсон. Алекс не верил, что новую, нью-йоркскую жизнь начала она под прежним своим именем. И не знал, что вместе с новой работой стал новым и весь ее быт и уклад. Мало что смогла она сказать ему в то утро, и, слушая доносящийся издалека голос, он не мог сдержать слез. Позже, уже днем, она позвонила ему из конторы.

– Что сказать, Алекс? Прости…

Простить что? Ее переезд? Ее роман? За что она извиняется? Или просто жалеет его, этакого бедного восторженного недоноска, одиноко сидящего в Сан-Франциско.

– Есть хоть какой-то шанс все наладить?

Он был готов пойти на это, но на сей раз она ответила честно:

– Нет, Алекс. Боюсь, что нет.

Поговорили еще несколько минут, прежде чем повесить трубку. Не о чем было беседовать, разве что их адвокатам. На следующей неделе Александр подал на развод. Все прошло гладко. «Как положено, цивилизованно», – высказалась Рэчел. Проблем никаких не возникло, только вот Алекс был пронзен до глубины души.

Целый год ему казалось, что некто близкий и дорогой скончался.

Возможно, скорбел он о себе самом. Казалось, некая его часть отбыла в контейнерах и ящиках, подобно обстановке гостиной, уплывшей в Нью-Йорк. Держался он вполне в норме: ел, спал, виделся с людьми, ходил плавать, играть в теннис, бадминтон, сквош, бывал в гостях, разъезжал, его практика переживала бум. Но что-то существенное в нем самом потерялось. И он знал о том, пусть другим оно и незаметно. Ему нечего было предложить женщине, кроме собственного тела, в последние два с лишним года.

Пока он добирался до своего кабинета, тишина в доме показалась вдруг непереносимой, оставалось бежать отсюда. В последнее время такое случалось с Алексом часто – безудержный порыв манил подальше от пустоты и тиши. Лишь после двух лет отсутствия Рэчел стало спадать оцепенение. Будто наконец сняли бинты и обнажилось незаживающее одиночество.

Алекс переоделся в джинсы, кроссовки, старую куртку и сбежал вниз, легко касаясь перил длинными сильными пальцами. Темные волосы слегка растрепались, взгляд голубых глаз стал сосредоточенным, когда он захлопнул дверь и повернул направо, добрался до Дивисадеро, там перешел на неспешный бег вверх по крутому холму, ведущему к Бродвею, где остановился и окинул взглядом изумительный пейзаж. Внизу в полутьме сверкала бухта, холмы затянул туман, огни взморья искрились алмазами, рубинами, изумрудами по ту сторону залива.

Добежав до представительных особняков Бродвея, он свернул направо и зашагал к Пресидио, бросая взор то на высокие броские здания, то на мирную красу бухты. Здешние дома были одними из роскошнейших в Сан-Франциско. Тут помещались два-три квартала самых дорогих в городе жилищ, претенциозные кирпичные дворцы и имитирующие старину особняки, ухоженные усадьбы, восхитительные панорамы, мощные деревья. Не встретишь ни души, и не донесется ни звука от ровного ряда зданий, хотя нетрудно вообразить себе звон хрусталя, блеск начищенного серебра, слуг в ливреях, дам и господ в вечерних туалетах.

Алекс всегда посмеивался над тем, что именно видится ему. По крайней мере такие видения облегчали его одиночество. Совсем другое воображал он, минуя дома поменьше на менее представительных улицах, которыми обычно проходил. Там ему чудились мужья, обнимающие своих жен, улыбчивые дети и щенки, резвящиеся в кухне или растянувшиеся перед потрескивающим жарким камином. В тех больших домах его ничто не привлекало. Тот мир не воодушевлял его, хотя в подобных усадьбах он бывал весьма часто. Для себя Алексу хотелось совсем иного, того, чего они с Рэчел никогда не имели.

Трудно было представить себя опять влюбленным, нежно-заботливым с кем-то, представить, что посмотришь кому-то в глаза – и тебя охватит радость. Этого с Алексом не случалось так давно, что он почти позабыл подобные чувства и порой терял уверенность, что когда-нибудь испытает их вновь. Он устал от шумливых деловитых дам, более озабоченных своими заработками и перспективами продвижения по службе, чем обзаведением семьей и детьми. Ему нужна была старомодная женщина, чудо, раритет, самоцвет. А таковых не обнаруживалось. Лишь дорогостоящие лжеувлечения два года кряду. А хотелось найти истинный совершенный алмаз, и возникало сомнение, сыщется ли такой. Одно знал он твердо: он не намерен поддаваться чему-либо мельче своей мечты. Кого-то вроде Рэчел ему не надо. Это он тоже понял.

Вновь Алекс освободился от мыслей о ней и обводил взглядом окрестность, стоя на лестнице Бейкер-стрит. Ее крутые ступени были выбиты на спуске, соединяющем Бродвей с Вальехо-стрит внизу. Алексу приглянулся пейзаж и прохладный ветерок, и он решил дальше не ходить и присел на верхней ступеньке. Раскинув свои длинные ноги, Александр улыбнулся городу, с которым породнился. Пусть он никогда больше не женится. Ну и что? У него отлаженная жизнь, прелестный дом и привлекательная и благополучная юридическая практика. Может, большего незачем и желать? Может, и права нет спрашивать большего?

Взор его запечатлевал пастельные домики у набережной, изукрашенные викторианские жилища, вроде его собственного, важничающий, в греческом духе, круглый Дворец пяти искусств прямо внизу, потом, оглядев его купол, возведенный Мейбеком полвека назад, невольно перевел глаза на крыши под собой, и тут внезапно явилась она. Женщина, сидящая, обхватив свои плечи, на ступенях внизу, была словно изваянная статуя наподобие тех, что стоят во Дворце пяти искусств, только более утонченная, со склоненной головой. Алекс заметил, что сидит тихо-тихо, уставясь на нее, словно на изваяние, произведение искусства, кем-то оставленное здесь, восхитительно отображенную в мраморе женскую фигуру, столь искусно сотворенную, что смотрится почти как живая.

Та не пошевельнулась, и он не сводил с нее глаз минут пять. Затем, распрямившись, она глубоким вдохом вобрала в себя свежий ночной воздух, а выдох был медленный, будто день накануне выпал ей нелегкий. Ее окружало облаком светлое меховое манто, и Алекс смог разглядеть ее лицо. Что-то было в ней особенное, отчего он и не сводил с нее глаз. Так и сидел, уставив взгляд. Кто она? Почему здесь? Ее присутствие потрясло его, и он сидел недвижно, желая узнать больше.

Ее кожа казалась во мраке особенно белой, темные волосы блестели, собранные в пучок на затылке. Похоже, волосы она носила очень длинные, и держались они в прическе всего лишь парой точно размещенных шпилек. К Алексу на миг подступило сумасшедшее желание кинуться вниз по ступеням напрямик к ней, коснуться ее, обнять и распустить ее темные волосы. И, чуть не разгадав его помыслы, она вдруг подняла взор, оставляя свои грезы, будто возвращенная сильной рукой из дальнего далека. Она обернулась в его сторону, вздрогнула и вскинула голову. Алекс увидел прямо внизу перед собой невиданно прекрасное лицо. Лицо совершенных пропорций художественного произведения, с чертами тонкими, хрупкими, беспорочный лик с огромными темными очами и нежно очерченным ртом. Пленившие его с первого взгляда глаза, невидящие, словно поглотившие все остальное лицо, эти глаза, казалось, были полны бесконечной печали, и в свете уличных фонарей ему стали заметны два блещущих ручейка слез на беломраморных щеках.

На одно нескончаемое мгновение их взгляды встретились, и Алекс почуял, как всеми фибрами своего существа рвется к незнакомой большеглазой темноволосой красавице. Сидя там, выглядела она такой ранимой, такой растерянной, но вот, словно смутясь, что позволила ему хоть мельком заметить это, поспешила опустить голову. Какую-то секунду Алекс не шевелился, потом вновь ощутил тягу к ней, увлекаемый идти прямо туда. Он все смотрел на нее, обдумывая, как же ему действовать, и в этот миг она встала со ступеней, кутаясь в манто. Оно было из рыси и окутало ее облаком. Взгляд ее снова нашел Алекса, но лишь на мгновение, затем же, словно видение, она скрылась за живой изгородью.

Алекс не сразу отвел взор от того места, где она пребывала, он прирос к месту, на котором сидел. Все свершилось так быстро. Затем он внезапно вскочил и побежал вниз по ступеням туда, где только что находилась она. Увидел узкую дорожку, ведущую к солидной калитке. Он не мог опознать сад за ней, не разберешь, к какому дому он относился. Надлежало выбирать из нескольких. Тайна оставалась. Охваченный бессилием, он хотел было постучать в калитку, в которую она вошла. Может, прячется в саду, сидит там, заперев калитку. Подступило отчаяние от того, что им никогда уже не увидеться. Потом Алекс, осознав всю глупость своего поведения, напомнил себе, что перед ним была всего-навсего незнакомка. Он долго и задумчиво смотрел на калитку, затем медленно повернулся и пошел назад, вверх по ступеням.

Глава 2

Алекс уже подошел к своей парадной двери и стал отпирать ее, а заплаканное лицо той женщины все преследовало его. Как зовут ее? Отчего она плакала? Из какого дома выходила? Он сел на узкую винтовую лестницу в передней, выходившую в опустевшую гостиную, и смотрел на отражение луны на голом деревянном полу. Никогда не встречалась ему столь обольстительная женщина. Такое лицо может запомниться на всю жизнь, и Алекс, все еще сидя неподвижно, понял, что не забудет его, если и не до конца дней, то очень надолго. Он даже не расслышал телефонный звонок, прозвучавший несколькими минутами ранее, настолько погрузился в мысли об открывшемся ему видении. Когда же расслышал телефон, то живо взбежал в несколько прыжков на верхний этаж и успел войти в кабинет, и извлечь аппарат из-под кучи бумаг на письменном столе.

– Привет, Алекс.

Последовало напряженное молчание. Звонила сестра Кэ.

– Чем обязан?

То есть что ей нужно. Она никогда никому не звонила без нужды или важного ей дела.

– Ничего особенного. Где ты был? Полчаса не могу дозвониться тебе. Девица, у которой вечерняя работа в твоей конторе, ответила мне, что ты уехал прямо домой.

Верна себе. Найдет, что ей требуется и когда ей необходимо, по нраву ли это кому или нет.

– Вышел пройтись.

– В такой час?

В голосе прозвучала подозрительность.

– Чего ради? Что-нибудь случилось?

Алекс тихо вздохнул. С годами сестра извела его. Осталось так мало сочувствия, доброго отношения к ней. Вся она – сплошные острые углы. Пожалуй, похожа на хрустальную вазу с твердыми, остро заточенными гранями, которую можно поставить на стол, не без удовольствия разглядывать, но не трогать и в руки не брать. Постепенно стало заметно, что и ее муж подобного мнения.

– Нет, Кэ, ничего не случилось.

Однако следовало заметить, что при всем ее безразличии к чувствам прочих людей Кэ обладала сверхъестественной способностью угадывать, когда ему не по себе или он вне себя.

– Выходил воздухом подышать. День выдался длинный.

А потом, чтобы отвести внимание Кэ от его персоны, добавил:

– Ты разве никогда не выходишь пройтись?

– В Нью-Йорке? Это надо выжить из ума. Едва подышишь, и помрешь.

– Уж не говоря о том, что оберут и изнасилуют.

Он хмыкнул в трубку и догадался, что она тоже улыбнулась. Кэ Вилард не из улыбчивых. Всегда в напряжении, в спешке, в мельтешении, до веселья ли…

– Так чему я обязан честью услышать тебя? – Алекс устроился в кресле и стал смотреть в окно, терпеливо ожидая ответа.

Долгое время Кэ донимала его звонками относительно Рэчел. Поддерживала отношения с бывшей своей невесткой – ясно зачем. Бывший губернатор входил в число тех, кого хотелось бы удержать в своей свите. А стоит уговорить Алекса возобновить отношения с Рэчел, то старику это придется по душе. При том, понятно, условии, что удастся убедить Рэчел, как отчаянно Алекс без нее страдает и как важно будет для него ее согласие на новую попытку примирения. Кэ не гнушалась подобных хлопот. Уже не раз пыталась устроить им встречу, когда Алекс появлялся в Нью-Йорке. Но если бы Рэчел и пошла на это, в чем Кэ не вполне уверена, со временем стало ясно, что Алекс против.

– Итак, госпожа депутат Вилард…

– Ничего особенного. Хотела поинтересоваться, когда ты попадешь в Нью-Йорк.

– Зачем тебе?

– Не нуди, ради Бога. Просто надумала созвать кое-кого на ужин.

– Кого именно?

Алекс понял, откуда ветер дует, и ухмыльнулся. Забавно, сестра у него как танк. Не отнимешь у нее способности стоять на своем.

– Да ладно, Алекс, не будь таким подозрительным.

– Кто подозрителен? Просто хочу знать, с кем ты желаешь свести меня за ужином. Что странного? А если в списке гостей окажется некто, способный всех нас поставить в неловкое положение? Если я угадаю инициалы, тебе, Кэ, легче будет ответить.

Пришлось ей изменить себе и рассмеяться.

– Ладно, ладно, поняла тебя. Но, Господи, я случайно летела с ней на днях одним самолетом из Вашингтона, и выглядит она, Алекс, отменно.

– А то как же! При ее заработках и ты бы так выглядела.

– Спасибо, дорогой.

– Всегда пожалуйста.

– Ты слышал, что ей предложили баллотироваться в городской совет?

– Нет. – Последовало долгое молчание. – Впрочем, меня это не удивляет. А тебя?

– Тоже нет. – Тут его сестра глубоко вздохнула. – Порой мне хочется понять, осознаешь ли ты, от чего отказался.

– Как же, сознаю. И неизменно благодарен. Не хочется, Кэ, быть мужем политического деятеля. Такая почетная роль пусть достается лишь тем, кто подобен Джорджу.

– Как это прикажешь понимать?

– Он так погружен в свою работу, что наверняка и не замечает, когда ты по три недели находишься в Вашингтоне. Что касается меня, я бы замечал.

Он не добавил, что ее дочь тоже замечает. Ему это известно, поскольку он подолгу разговаривал с ней при каждом своем приезде в Нью-Йорк. Забирал ее на обед, на ужин, на долгие прогулки. Знал племянницу лучше, нежели ее собственные родители. Порой ему казалось, что Кэ не уделяет дочери никакого внимания.

– Кстати, как там Аманда?

– В порядке, надеюсь.

– Что значит «надеюсь»? – В его тоне легко читался упрек. – Ты с ней не виделась?

– Боже мой, я только успела вылезти из вашингтонского самолета. Чего ты от меня требуешь, Алекс?

– Немногого. Твои дела меня не касаются. Твое отношение к ней – это нечто иное.

– И это тебя тоже не касается.

– Разве? А кого тогда это касается, Кэ? Джорджа? Да замечает ли он, что ты и десяти минут никогда не проведешь с родной дочерью? Наверняка знать того не знает.

– Ей шестнадцать лет, и, слава Богу, нянька уже не требуется, Алекс.

– Нянька – нет, но нужны мать и отец – как всякой молодой девушке.

– Ничего не могу поделать. Мое занятие – политика. Разве не знаешь, сколько она отбирает сил?

– Угу.

Он медленно покачал головой. Вот чего она хотела ему пожелать. Жизни с Рэчел «Паттерсон», жизни, низводящей до приближенного мужчины.

– Что еще скажешь? – Разговор продолжать не хотелось, и за пять минут он наслушался предостаточно.

– На следующий год меня выдвинут в сенат.

– Поздравляю, – сказано это было вяло.

– Не очень-то радуйся.

– Я не очень. Думаю вот о Мэнди, о том, во что это выльется для нее.

– Если я пройду, это выльется в то, что она станет дочерью сенатора, так-то вот. – В ответе Кэ прозвучала внезапная резкость, Алексу захотелось огреть сестру.

– Полагаешь, ее это вправду трогает?

– Возможно, и нет. Деточка витает где-то в облаках и, возможно, ухом не поведет, если меня выдвинут в президенты. – На миг Кэ взгрустнулось, а брат покачал головой.

– Не в том суть, Кэ. Все мы тобой гордимся, любим тебя, но существует нечто более высокое, чем… – Как ей скажешь? Как объяснишь? Ничто ее не заботит, кроме своей карьеры, своих дел.

– По-моему, всем вам невдомек, что это значит для меня, как тяжело все дается и сколько мне удалось. Занятие самоубийственное, и я с ним справляюсь, а ты только и знаешь, что поносить меня, что я дурная мать. А твоя мамочка того хуже. А Джордж слишком занят тем, что потрошит людей, и не помнит, кто я – член конгресса или мэр. Все это, паренек, несколько огорчает, мягко говоря.

– Не сомневаюсь. Но случается, окружающие страдают от карьеры вроде твоей.

– Этого следует ожидать.

– Следует? И все ради карьеры?

– Может, и так. – Голос ее прозвучал устало. – Я не готова дать полный ответ. При всем желании. А как ты? Что в твоей жизни новенького?

– Мало что. Работа.

– Тебе хорошо?

– Иногда.

– Вернулся бы ты к Рэчел.

– Ну, быстро же ты сползла к главной теме. Не хочу я, Кэ, возвращаться. Кроме того, откуда ты взяла, что я ей нужен?

– Она сказала, что с удовольствием повидается с тобой.

– Ох Боже мой! – Он вздохнул в трубку. – Ты ведь не отступишься. Отчего бы тебе не пожениться с ее отцом и оставить меня в покое? Результат получишь тот же, не так ли?

На этот раз Кэ рассмеялась:

– Возможно, и так.

– Ты вправду надеешься, что я буду вести свою интимную жизнь исключительно в интересах твоей карьеры?

Такая идея развеселила его, но под ее бессовестностью, он чувствовал, кроется частичка правды.

– Пожалуй, в старшей сестре мне всего милее ее упорство.

– Оно, мой младший брат, приносит мне то, чего я добиваюсь.

– В чем я не имею сомнений, кроме как в нынешнем случае, милочка.

– Значит, поужинать с Рэчел ты отказываешься?

– Ага. Но если опять ее повстречаешь, пожелай от меня всего лучшего.

Что-то в нем вновь шевельнулось при упоминании ее имени. Он больше не любил Рэчел, но временами не мог безболезненно слышать о ней.

– Обязательно. А ты пораскинь умом. Я всегда готова свести людей, если ты заглянешь в Нью-Йорк.

– А мне тогда повезет, ты уедешь в Вашингтон или будешь слишком занята, чтобы со мной повидаться.

– Не исключено. Так когда ты собираешься к нам на восток?

– Видимо, через полмесяца. Есть у меня клиент, к которому надо съездить в Нью-Йорк. Я здесь представляю его интересы в очень крупном деле.

– Впечатляет.

– Тебя? – Глаза его сузились, он посмотрел вдаль из окна. – Отчего бы? Подходяще звучит для твоей предвыборной кампании? По-моему, мамины читатели принесут тебе больше голосов, чем мои дела. – Прозвучало это с некоторой иронией. – Если, конечно, я не одумаюсь и не женюсь вновь на Рэчел.

– Только не попади в какую-нибудь переделку.

– Разве со мной это бывало? – весело сказал он.

– Нет, но раз я выдвигаюсь в сенат, то гонка будет крутая. Мой конкурент – маньяк нравственности, и если кто-либо даже из моей отдаленной родни натворит что-то неприличное, меня смешают с дерьмом.

– Не забудь предупредить маму, – пошутил он, но Кэ ответила незамедлительно и с полной серьезностью:

– Уже предупредила.

– Ты шутишь?

Он расхохотался при одной мысли, что его элегантная, статная, модно одетая седовласая мать совершит нечто недостойное, способное опрокинуть надежды Кэ на место в сенате или где-либо еще.

– Я не шучу, я серьезно. Нельзя же, чтоб у меня в ближайшее время возникли сложности. Нельзя допустить ни глупости, ни скандала.

– Какой стыд!

– Это ты о чем?

– Не знаю… Подумываю вот, не завести ли роман с бывшей шлюхой, только что вышедшей из тюрьмы.

– Ах как смешно! Я на полном серьезе говорю.

– К сожалению, похоже, что так. В любом случае вручи-ка мне свод наставлений, когда я приеду в Нью-Йорк. А до той поры постараюсь вести себя смирно.

– Постарайся и дай мне знать, когда соберешься сюда.

– Зачем? Чтоб устроить мне нечаянное свидание с Рэчел? Боюсь, госпожа депутат Вилард, что даже ради твоей карьеры я на это не соглашусь.

– Дурак ты.

– Допустим.

Но сам он больше уже так не считал. Отнюдь не считал. Закончив разговор с Кэ и поглядывая в окно, поймал себя на том, что думает не о Рэчел, а о той женщине, сидевшей на ступенях. Смежив веки, он видел ее, видел безупречно изваянный профиль, огромные глаза, нежные губы. Не приводилось ему встречать женщину столь красивую и столь влекущую. И сидел он у стола, закрыв глаза, думая о ней, потом со вздохом покачал головой, открыл глаза и поднялся. Смешно мечтать об абсолютно незнакомой даме.

Осознав, насколько это глупо, Алекс усмехнулся и вычеркнул ее из памяти. Что за резон влюбиться в прекрасную незнакомку. Однако, спустившись из кабинета приготовить себе ужин, он не мог не признаться, что вспоминает ее снова и снова.

Глава 3

Солнце заливало комнату, искрилось на бежевом шелке кровати и обитых им же стульев. Комната была просторная, удобная, высокие стеклянные двери смотрели на залив. Из будуара, примыкавшего к спальне, открывался вид на мост «Золотые ворота». В каждой из комнат было по беломраморному камину, висела строго отобранная французская живопись, бесценная китайская ваза помещалась в углу, вставленная в инкрустированный шкафчик стиля Людовика XV. Близ окон стоял изысканный стол того же стиля, способный преобразить в карликовую любую комнату, но только не эту. Она была красивая, громадная, чистая и прохладная. За будуаром находилось небольшое помещение, наполненное книгами на английском, испанском, французском.

Книги – главная отрада бытия для Рафаэллы, и стоит она именно здесь, застыв на мгновение, чтобы кинуть взгляд на бухту. Девять часов утра. На ней идеального покроя черный костюм, пригнанный точно по фигуре, неназойливо, с особым вкусом подчеркивающий ее изящество и совершенство. Костюм ей сшили в Париже, как по преимуществу и остальной гардероб, не считая того, что она покупала в Испании. В Сан-Франциско она не приобретала одежду. Почти никогда не выходила, не выезжала. Была в Сан-Франциско невидимкой, тут редко вспоминали ее имя, а ее саму вовсе не встречали. Для большинства ее облик трудно было ассоциировать с миссис Джон Генри Филипс. Да еще такой облик! Попробуй представить себе безупречную красавицу-белоснежку с огромными глазами. Когда она выходила замуж за Джона Генри, какой-то репортер написал, что выглядит она сказочной принцессой, и пустился объяснять, из чего это следует. Но в это октябрьское утро на залив смотрела не сказочная принцесса, а очень одинокая молодая женщина, замкнувшаяся в своем мире одиночества.

– Ваш завтрак подан, миссис Филипс.

Горничная в накрахмаленном одеянии стояла в дверях, ее реплика прозвучала словно приказ, так подумалось Рафаэлле. Всегда на нее производила такое впечатление прислуга Джона Генри. То же самое ощущалось и в доме отца в Париже, и в доме деда в Испании. Не могла она отделаться от чувства, что командуют именно слуги – когда ей вставать, когда одеваться, когда обедать и когда ужинать. «Мадам, вам подано» – так объявлялся ужин в парижском отцовском доме. А если мадам не желает таковой «поданности»? Если хочет просто бутерброд, хочет съесть его, сидя на полу у огня? Или если ей хочется на завтрак получить блюдце мороженого, а не гренки с омлетом? Сама эта идея заставила улыбнуться Рафаэллу на обратном пути в спальню. Она убедилась, что все готово. Чемоданы аккуратно составлены в углу, все шоколадного цвета, из замши, мягкой, как для перчаток; здесь же вместительная сумка, в которой Рафаэлла повезет подарки для матери, тети, кузин, свою бижутерию, чтение на самолетный рейс.

Осматривая свой багаж, она не ощутила сладости предвкушаемого путешествия. С некоторых пор такого предвкушения уже не получалось. Ничего ей в жизни не осталось. Сплошная полоса автомагистрали, ведущей к чему-то невидимому и незнаемому, что тебя и занимать-то перестало. Она жила в убеждении, что всякий новый день будет неотличим от предыдущего. Ежедневно делаешь одно и то же седьмой год кряду, за исключением одного месяца в лето, проводимого в Испании, да немногих дней в Париже, в гостях у отца. Случалось еще ездить на встречу с родней из Испании, посещавшей Нью-Йорк. Кажется, давным-давно не была она там, с тех пор как оставила Европу, как стала женой Джона Генри. Теперь все иначе, чем было поначалу.

А начиналось будто волшебная сказка. Или сделка. Понемногу того и другого. Бракосочетание парижско-миланско-мадридско-барселонского банка Малля с калифорнийско-нью-йоркским банком Филипса. Обе империи включали в себя инвестиционные банки крупнейшего международного уровня. Первое гигантское совместное начинание отца Рафаэллы с Джоном Генри принесло им в содружестве попадание на обложку «Тайм» и сблизило обоих той весной. Их замыслы осуществлялись успешно, как и ухаживания Джона Генри за единственной дочерью Антуана.

Рафаэлла прежде не встречала кого-либо похожего на Джона Генри. Высок, ладен, привлекателен, солиден, притом благороден, добродушен, негромок, а в глазах непременно искрятся смешинки. Проглядывала в них и хитринка, со временем Рафаэлле открылось, до чего ж он любит дразнить и разыгрывать. В нем были недюжинная фантазия и творческий дух, сильный ум, истинное красноречие, высший класс. Все, чего только могла бы пожелать она или любая девушка на ее месте.

Единственное, чего Джону Генри Филипсу недоставало, так это молодости. Да и поначалу об этом не думалось, стоило лишь глянуть на умное, ухоженное лицо или обратить внимание на силу рук, когда он играет в теннис или занимается плаванием. Его стройному красивому телу могли позавидовать те, кто был вдвое моложе.

Разница в возрасте поначалу удерживала его от ухаживания за Рафаэллой, но шло время, он все чаще наезжал в Париж и раз от разу находил ее еще очаровательнее, раскованнее, восхитительнее. Невзирая на строгость своего подхода к дочери, Антуан де Морнэ-Малль не возражал против перспективы выдать за своего старого друга свое единственное дитя. Сам он не мог не замечать красоту дочери, ее ласковость и открытость, ее невинный шарм. Не мог не сознавать и то, сколь редкостное приобретение для любой женщины будет Джон Генри Филипс, какая там ни будь разница в возрасте. Не мог не узреть, что это будет означать для будущности его банка, весомость этого соображения была для него не из последних. Собственный его брак основывался некогда и на увлечении, и одновременно на добротных деловых мотивах.

Стареющий маркиз де Квадраль, отец его жены, царил в мадридском финансовом мире, а вот сыновья не унаследовали его страсти к области финансов и по преимуществу посвятили себя иным занятиям. Долго приглядывался пожилой уже маркиз, не унаследует ли кто из них его интереса к банковской ниве, которую он долгий срок расширял. Взамен произошло так, что он натолкнулся на Антуана, и в итоге, после усердного приглядывания друг к другу, Малль-банк в многочисленных операциях стал соединять свои средства с Квадраль-банком. Содружество скоро увеличило вчетверо влияние и состояние Антуана, возрадовало маркиза и вовлекло его дочь Алехандру, маркизу де Сантос-и-Квадраль. Антуана часто можно было застать в обществе светловолосой, голубоглазой красавицы испанки, он стал подумывать, не пора ли ему жениться и обзавестись наследником.

До тридцати пяти лет он был слишком занят сотворением империи из фамильного банковского предприятия, а теперь приобрели вес и другие соображения. Алехандра виделась преотличным решением проблемы, да еще таким хорошеньким. В свои девятнадцать лет была она на удивление красива, такого разоружающе любопытствующего личика Антуану не попадалось. Рядом с ней скорее он, черноволосый и темноглазый, мог быть сочтен испанцем. Вместе они составили великолепную пару.

Их свадьба, семь месяцев спустя после первой встречи, стала главным событием сезона в свете, затем они провели медовый месяц на юге Франции. Далее не замедлили послушно явиться в загородное поместье маркиза, Санта-Эухения, на побережье Испании. Усадьба была под стать дворцовой, и Антуану приоткрылось, что несет с собой супружество с Алехандрой. Он стал членом семьи, как бы еще одним сыном престарелого маркиза. Посему должен часто бывать в Санта-Эухении и при первой возможности заглядывать в Мадрид. Это явно входило в планы Алехандры, а когда настал им срок возвращаться в Париж, она упросила мужа позволить ей задержаться в Санта-Эухении еще недели на две. А когда вернулась к нему в Париж на полтора месяца позже обещанного, Антуану со всей ясностью открылось, что ждет его впереди. Алехандра намеревалась проводить время по преимуществу так, как прежде, в кругу родного семейства, в их владениях в Испании. Все годы войны провела она там взаперти, а теперь уж и после войны, и, будучи замужем, желала по-прежнему жить в привычной обстановке.

Как положено, к первой годовщине свадьбы Алехандра произвела на свет первенца, сына назвали Жюльен. Антуан не скрывал радости. Объявился наследник его банковской империи, и, прогуливаясь часами вместе с маркизом по аллеям Санта-Эухении, Антуан, хотя ребенку исполнилось всего-то месяц, мирно обсуждал с тестем свои замыслы, касающиеся банка и сына. Тесть целиком доверял ему, за год и Малль-банк, и Квадраль-банк прибавили в весе.

Алехандра осталась на лето со своими братьями и сестрами, их детьми, кузинами, племянницами и друзьями. Не успел Антуан вернуться в Париж, она уже вновь была беременна. На сей раз случился выкидыш, а в следующий Алехандра разрешилась близнецами, недоношенными и мертворожденными. Затем последовала краткая передышка, полгода, проведенные ею в семейном кругу, в Мадриде. После чего Алехандра вернулась в Париж к мужу и опять забеременела. Эта четвертая беременность подарила Рафаэллу, с двухлетней разницей с Жюльеном. Произошли еще два выкидыша и второе мертворождение, после чего цветущая красавица Алехандра заявила, что ей не подходит парижский климат и что сестры полагают более полезным для ее здоровья жить в Испании. Насмотревшись на неуклонное ее стремление туда во все время их супружества, Антуан безропотно подчинился. Так заведено у дам в той стране, стоит ли встревать в битву, которую никогда не выиграть.

С тех пор он удовлетворялся лицезрением ее в Санта-Эухении или в Мадриде, окруженной кузинами, сестрами и дуэньями, совершенно удовлетворенной постоянным кругом родни, избранных приятельниц, горстки их неженатых братьев, вывозивших дам на концерты, на оперные и драматические спектакли. Алехандра оставалась в числе видных красавиц Испании, тут вела она прекрасную, излюбленную жизнь, в праздности и роскоши. Антуану не составляло особых проблем то и дело прилетать в Испанию, когда можно было отлучиться из банка, но делал он это все реже и реже. Вовремя он убедил жену отпустить детей обратно в Париж на учебу, с условием, конечно, что те будут наведываться в Санта-Эухению каждые каникулы и проводить здесь лето. Изредка Алехандра решалась навестить его в Париже, хотя постоянно жаловалась на разрушительные последствия французского климата для ее здоровья. Последнее мертворождение привело к тому, что детей больше не появлялось, и Алехандру с мужем соединяло лишь платоническое взаимное чувство, что, по уверениям ее сестер, было совершенно нормальным.

Антуан без всяких возражений предоставил событиям течь своим ходом, и когда маркиз умер, брак себя оправдал. Никого не удивило принятое решение. Алехандра и Антуан совместно унаследовали Квадраль-банк. Ее братья получили внушительную компенсацию, зато Антуану досталась вся империя, которую он горячо желал присовокупить к своей собственной. Теперь, продолжая ее созидание, он строил расчеты на сына, однако единственному сыну не суждено было вступить в права наследства. В шестнадцать лет Жюльен де Морнэ-Малль случайно погиб, играя в поло в Буэнос-Айресе, и оставил мать потрясенной, отца скорбящим, Рафаэллу – единственным отпрыском.

Именно Рафаэлла старалась утешить отца, полетела вместе с ним в Буэнос-Айрес, чтобы привезти тело юноши во Францию. Она не выпускала отцову руку из своей в те бесконечные часы, вместе не сводили они глаз с гроба, когда в печали снижались на посадку в Орли; Алехандра появилась в Париже отдельно, в сопровождении сестер, кузин, одного из братьев, нескольких близких подруг, так что ее сопровождали, опекали, как и в течение всей предшествующей жизни. И упрямо уговаривали после похорон возвратиться вместе с ними в Испанию, а она, в слезах, уступая, позволила им увезти себя назад. У Алехандры была внушительная армия опекунов, у Антуана же – никого, только четырнадцатилетнее дитя.

Однако в дальнейшем эта трагедия породила особые узы меж ним и Рафаэллой. Нечто не обсуждаемое, но неизменно присутствующее. Эта беда породила и особый контакт меж ее отцом и Джоном Генри, когда те выяснили, что их постигла одинаковая потеря – смерть единственного сына. У Джона Генри сын погиб в авиакатастрофе, двадцати одного года, пилотируя собственный самолет. Жена тоже умерла, пятью годами позже. Но для каждого из обоих мужчин невыносимым ударом было лишиться сына. Антуана могла утешить Рафаэлла, у Джона Генри других детей не было, и после смерти супруги он так и не женился.

В самом начале делового сотрудничества двух банкиров, когда бы ни появлялся в Париже Джон Генри, Рафаэлла оказывалась в Испании. Он поддразнивал Антуана – дочь, мол, у него воображаемая. Это превратилось в расхожую шутку, пока однажды швейцар не привел Джона Генри в кабинет Антуана, а там гость увидел не Антуана, а темные глаза ослепительно красивой юной девушки, с дрожью глядевшей на него, словно перепуганная серна. Появление незнакомца в комнате повергло ее чуть ли не в ужас. Она готовила уроки и должна была воспользоваться справочниками, которые лежали здесь у отца. Черные кудрявые волосы ниспадали шелковистыми потоками. На миг он застыл в молчании и благоговении. Затем взял себя в руки, послал ей теплый взгляд, убеждающий, дружественный. Но ведь за месяцы, что она ходила на занятия в Париже, виделась она со считанными людьми, а в Испании так ее берегли и охраняли, что совсем редко случалось ей оказаться наедине с незнакомым мужчиной. Она, кажется, не имела понятия, как поддерживать с ним разговор, но после его легких шуточек и подмигиваний, рассмеялась. Антуан присоединился к ним лишь через полчаса, с глубокими извинениями, что, мол, в банке задержался. Пока ехал в машине домой, он прикидывал, познакомился ли, наконец, Джон Генри с Рафаэллой, и потом сознался себе, что надеялся на это.

После прихода отца Рафаэлла почти сразу удалилась, ее щеки заметно порозовели.

– Господи, Антуан, она же красавица!

Джон Генри недоуменно смотрел на своего друга-француза, и Антуан улыбнулся.

– Значит, тебе понравилась моя воображаемая дочь? Не оробела ли она до невозможности? Мать убеждает ее, что любой мужчина, пытающийся заговорить с девушкой с глазу на глаз, уже замыслил убить ее или по меньшей мере изнасиловать. Порой я тревожусь, читая страх в ее взгляде.

– А чего ты ждал? Всю жизнь ее неотлучно опекают. Едва ли стоит удивляться, что она робеет.

– Ей скоро восемнадцать, и для нее это обратится в проблему, если сидеть безвылазно в Испании. В Париже надо уметь хотя бы перекинуться словом с мужчиной в отсутствии дюжины женщин, заполнивших помещение и состоящих в большинстве своем в родстве с тобой.

Антуан это сказал шутливо, но в глазах была полнейшая серьезность. Долго и упорно всматривался он в лицо Джона Генри, стараясь распознать, что притаилось во взгляде американца.

– Она мила, правда? Нескромно с моей стороны говорить так про собственную дочку, однако… – Он словно в покорности развел руками и улыбнулся.

На сей раз Джон Генри ответил широкой улыбкой.

– Мила – не совсем точное слово.

А затем, чуть ли не как юнец, задал вопрос, от которого стал улыбчивым взгляд Антуана:

– Она сегодня будет с нами ужинать?

– Если у тебя нет особых возражений. Думаю, мы отужинаем здесь, а потом заглянем в мой клуб. Матье де Буржон будет там сегодня вечером. Я ведь с давних пор обещал ему познакомить вас, как только ты приедешь.

– Вот и отлично.

Однако улыбнулся Джон Генри не оттого, что речь шла о Матье де Буржоне. Он успешно разговорил Рафаэллу тем вечером, а также на третий день, когда пришел к ним в дом к чаю. Пришел специально, чтобы увидеть ее, принес ей две книги, о которых упомянул за тем обедом. Она опять вспыхнула и погрузилась в молчание, но теперь он умело растормошил ее, вовлек в беседу, и к концу дня они почти уже стали приятелями. В последующие полгода она привыкла воспринимать его как человека уважаемого и почитаемого почти наравне с отцом, а когда поехала в Испанию, то описывала его матери, словно какого-нибудь дядюшку.

Именно в этот ее приезд Джон Генри появился в Санта-Эухении вместе с Антуаном. Пробыли они всего два дня, но и за этот срок американец успел очаровать Алехандру и прочих, собравшихся в Санта-Эухении в ту весну. Уже тогда Алехандра догадалась о намерениях Джона Генри в отличие от Рафаэллы, которая ни о чем не подозревала до лета. Тогда пошла первая неделя ее каникул, через несколько дней предстоял отлет в Мадрид. Пока же она с удовольствием проводила оставшийся срок в Париже, а когда приехал Джон Генри, позвала его прогуляться вдоль Сены. Беседовали о бродячих артистах, о детях, и она просияла, рассказав ему о своих двоюродных сестрах и братьях, живущих в Испании. Похоже, детей она обожала и становилась особенно красива, когда бросала на него взгляд своих огненных темных глаз.

– А сколько детей хотела бы ты, Рафаэлла, иметь, когда будешь взрослая? – Он всегда без запинки произносил ее имя, что было ей приятно. Ведь американцу трудно это имя выговорить.

– Я уже взрослая.

– Да ну? В восемнадцать-то лет?

Он весело взглянул на нее, но что-то непонятное ей просвечивало в его взоре. Некая усталость, старость, мудрость, печаль, словно он, к примеру, вспоминал сейчас о своем сыне. Он уже поведал ей о нем. Она же рассказала ему про своего брата.

– Да, я взрослая. И собираюсь поступить осенью в Сорбонну.

Они улыбнулись друг другу, и ему не без усилия удалось сдержать себя и не поцеловать ее незамедлительно.

Прогулка продолжалась, и он раздумывал, как бы сделать предложение и не сошел ли он с ума, раз решился на это.

– Рафаэлла, ты не подумывала о том, чтобы поступить в колледж в Штатах?

Они медленно шли вдоль Сены, обходя детей, она задумчиво обрывала лепестки с цветка. Но вот взглянула на спутника и покачала головой:

– Едва ли получится.

– А почему бы нет? Английским ты владеешь отлично.

Вновь она отрицательно повела головой, вновь взглянула на него, в глазах стояла печаль.

– Мама ни за что не отпустит меня. Там… там все слишком не похоже на привычный ей уклад. И это так далеко…

– А тебе по нраву этот уклад? Отец твой живет совсем иначе, чем она. Подойдет ли тебе существование в такой вот испанской манере?

– Сомневаюсь, – сказала она прямо. – Но боюсь, выбора мне не предоставлено. По-моему, папа всегда хотел привлечь Жюльена к делам своего банка, а это соответственно предполагало, что я буду в Испании вместе с мамой.

Провести всю оставшуюся жизнь в окружении дуэний… Мысль о такой перспективе для нее была ему невыносима. Даже на правах друга он желал ей большего. Хотелось видеть ее вольной, оживленной, смеющейся, независимой, а не погребенной в Санта-Эухении вместе с матерью. Не годится такое для этой девушки, чувствовал он душой.

– Тебе, по-моему, не стоит на это соглашаться, если у тебя самой нет такого желания.

Она ответила ему улыбкой, в которой читались послушание и девичья мудрость:

– В жизни существуют обязанности, мистер Филипс.

– Не в твоем же возрасте, малышка. Слишком рано. Ладно, кое-какие обязанности есть. Например, ходить в школу. И слушаться родителей в достаточной мере. Но ты не обязана перенимать чужой уклад, если тебе не нравится такая жизнь.

– А тогда какая? Ничего другого я не знаю.

– Это не довод. Тебе хорошо в Санта-Эухении?

– Иногда. А иногда нет. Порой я нахожу всех тамошних дам нудными. А маме они по сердцу. Она даже берет их с собой в путешествия. Разъезжают целым табором, едут себе в Рио, и в Буэнос-Айрес, и в Уругвай, и в Нью-Йорк; отправится мама в Париж, так и то в их сопровождении. Они постоянно напоминают мне девочек в пансионе, такие… они… – взгляд ее огромных глаз был извиняющимся, – такие они глупые. Правда ведь?

Отвечая на ее взгляд, он согласно кивнул:

– Пожалуй, отчасти так, Рафаэлла…

При этих его словах она замедлила шаги, остановилась и обратила свое лицо к нему, искренняя, совершенно не отдающая себе отчета в собственной красоте; ее стройная изящная фигура склонилась к нему, глаза смотрели в глаза столь доверчиво, что он побоялся сказать больше.

– Да?

Тут выдержка оставила его. Сил не было терпеть. Пришлось…

– Рафаэлла, дорогая, я люблю тебя…

Такие слова столько раз раздавались шепотом в тихом воздухе Парижа… Четко обрисованное, выразительное лицо Джона Генри приблизилось перед тем мгновением, когда он поцеловал ее.

Губы его были ласковы и нежны. Язык ощупывал ее рот, словно от бесконечного голода по ней, но и ее губы тесно прильнули, руки обхватили его шею, она прижалась к нему всем телом, так что вскоре он со всей предупредительностью отстранился, не желая дать ей понять, какое нестерпимое желание он испытывает.

– Рафаэлла… Как долго я желал поцеловать тебя.

Он поцеловал ее снова, и она улыбнулась от удовольствия, которого он прежде никогда не читал на ее лице.

– А я тебя.

Тут она опустила голову, как школьница.

– Влюбилась с первой встречи.

И смело улыбнулась ему.

– Ты такой красивый.

Теперь она его поцеловала. Взяла за руку, чтобы, казалось, повести дальше вдоль Сены, однако он покачал головой и задержал ее руку.

– Прежде нам надо кое о чем договориться. Ты не прочь присесть? – И направился к скамейке.

Она пристально взглянула, и что-то насторожило в выражении его глаз.

– Что-нибудь не так?

– Нет-нет, – усмехнулся он. – Но если ты, малышка, думаешь, будто я отправился с тобой просто миловаться, как говаривали в былые времена, ты ошибаешься. Мне нужно спросить у тебя нечто, и целый день я боюсь это сделать.

– А что именно? – И сердце ее застучало, а голос стал совсем тихим.

Он смотрел на нее какое-то время, показавшееся бесконечностью, крепко держа ее руку в своей.

– Выйдешь ли ты за меня замуж, Рафаэлла? – Расслышав ее короткий вздох, он закрыл глаза и вновь поцеловал ее, затем медленно поднял взгляд, увидел слезы на ее ресницах и улыбку, какой прежде не замечал у нее.

Улыбка делалась все шире, последовал кивок:

– Да… Я согласна…

Свадьба Рафаэллы де Морнэ-Малль-и-де Сантос-и-Квадраль и Джона Генри Филипса IV прошла с редчайшим размахом. Состоялась она в Париже. Был дан завтрак на двести персон в день гражданской церемонии, обед для полутораста родственников и «ближайших друзей» тем же вечером, а назавтра более шестисот человек явилось на венчание в собор Парижской Богоматери. По общему мнению, более роскошного празднества и приема нельзя было припомнить. Знаменательно, что удалось достичь соглашения с прессой, что в обмен на полчаса, в которые Рафаэлла и Джон Генри покажутся перед фоторепортерами и ответят на имеющиеся вопросы, их на все дальнейшее время оставят в покое.

Свои отчеты о свадьбе поместили «Вог», «Вименз вир дейли», а на следующей неделе и «Тайм». Во время бесед с журналистами Рафаэлла в полном отчаянии вцеплялась в руку Джона Генри, глаза ее казались еще больше и темнее на побелевшем как снег лице.

Именно тогда он дал обет оградить ее впредь от бесцеремонного надзора прессы, не желая кому-либо позволять входить с ней в контакт, если это ей мешает или досаждает. Он учитывал, что смолоду ее оберегали со всей заботливостью. Сложность составляло то, что Джон Генри был тем человеком, который постоянно вызывает неусыпное внимание прессы, а когда выяснилось, что новобрачная на сорок четыре года моложе, его жена тоже попала в центр внимания. О состоянии и могуществе Джона Генри почти не было известно, и в восемнадцатилетнюю дочь маркизы и виднейшего французского банкира не очень-то верилось. Уж больно походило это на волшебную сказку, а не бывает волшебной сказки без волшебной принцессы. Однако благодаря усилиям Джона Генри она пребывала в надежном укрытии. Дружно соблюдали они конспирацию столь долгий срок, что это могло показаться невероятным. Рафаэлла даже ухитрялась два года посещать занятия в Калифорнийском университете в Беркли, и это сошло незамеченным.

В течение этих двух лет никому и в голову не приходило, кто она. Рафаэлла отказалась от того, чтоб на занятия ее возил шофер, тогда Джон Генри купил ей малолитражку для поездок в Беркли.

Было увлекательно, находясь среди студентов, беречь свою тайну, иметь дорогого тебе человека. Она вправду любила Джона Генри, а он относился к ней с неизменной нежностью и обожанием. Полагал, что ему даровано нечто драгоценное, чего и коснуться боязно. Как же был он благодарен за новую жизнь, начавшуюся у него с приходом этой ослепительно красивой, неиспорченной юной женщины. Во многом она была ребенком, доверялась ему всем сердцем. Потому-то, наверное, глубоко расстроило его открытие, что острая почечная болезнь, случившаяся с ним десятью годами ранее, сделала его бесплодным. Зная, как горячо желает она иметь детей, он ощущал бремя вины за то, что отнял у нее надежду, что эти желания сбудутся. Она же, узнав об этом, твердила, что это не имеет значения, что у нее и так есть масса детей в Санта-Эухении, которых она может баловать, развлекать и любить. Ей нравилось рассказывать им сказки и покупать подарки. При ней были длинные списки их дней рождения, она непременно выезжала в город, чтобы отослать в Испанию какую-нибудь сногсшибательную игрушку.

И даже его провал по части отцовства не мог разъять узы, связавшие их за эти годы. В этом браке было так, что она преклонялась перед ним, а он боготворил ее, разница же в возрасте, вызывавшая комментарии на стороне, их обоих отнюдь не занимала. Почти каждое утро они вместе играли в теннис, иногда Джон Генри совершал пробежки по Пресидио или вдоль пляжа, а Рафаэлла трусила следом, наступая на пятки, словно малый щенок, хохоча и подбадривая его, а то просто шагала молча, держа его за руку.

Жизнь ее была наполнена Джоном Генри, университетскими занятиями, писанием писем родным в Париж и в Испанию. Это было старомодное существование, и она была счастливой женщиной, скорее счастливой девушкой, до той поры пока ей не исполнилось двадцать пять.

За два дня до своего шестидесятидевятилетия Джон Генри полетел в Чикаго совершать крупную сделку. Не первый год поговаривал он об отставке, но, как это было и с отцом Рафаэллы, конца заботам не предвиделось. Его неодолимо увлекал высший финансовый мир, руководство банками, обретение новых корпораций, покупка и продажа акций громадными пакетами. Он души не чаял в отлаживании гигантских операций с недвижимостью, как та первая сделка с отцом Рафаэллы. Не для него это было – уходить в отставку. Но перед отъездом в Чикаго у него разболелась голова, и хотя Рафаэлла заставила его утром принять таблетки, головная боль становилась все сильнее.

Перепугавшись, его помощник нанял самолет, чтобы в тот же вечер вернуться из Чикаго. Джон Генри прилетел почти в бессознательном состоянии. Рафаэлла отметила, что лицо у него бледно-серое, в тот момент, когда его на носилках опускали на аэродромную полосу. Боль не знала границ, ему было затруднительно сказать ей хоть несколько слов, он лишь сжимал временами ее пальцы на пути в больницу в карете «скорой помощи». Рафаэлла же, видя его таким, мучилась и дрожала, боролась с клокотавшими в горле рыданиями, и тут вдруг разглядела, что нечто странное случилось с его ртом. Часом позже все лицо до неузнаваемости перекосило, скоро он впал в кому – на несколько дней. «Джон Генри Филипс перенес инсульт» – такую новость передали тем вечером. Пресс-релиз подготовили в его службе, оставив Рафаэллу, как всегда, вне пристальных взглядов прессы.

Джон Генри пробыл в больнице около четырех месяцев и перенес еще два микроинсульта, прежде чем выписаться оттуда. Когда его доставили домой, у него было устойчиво потеряно владение правой рукой и правой ногой, моложавое холеное лицо жалобно обвисло вбок, аура мощи и властности улетучилась. Джон Генри Филипс внезапно превратился в старика. С того момента он поник и телом и духом, хотя потом жизнь угасала в нем еще семь лет.

Больше он не покидал свой дом. Сиделка выкатывала его в кресле в сад погреться на солнышке, Рафаэлла часами сидела рядом, но память его не всегда бывала ясной, и все существование, некогда бурное, деловитое, полнокровное, радикально переменилось. От человека осталась одна только оболочка. И с этой оболочкой надлежало жить Рафаэлле, хранить верность, преданность, любовь, вести с ним успокоительные беседы. Сиделки круглосуточно заботились о его сломленном теле, она же пыталась утешить его дух. Но дух в нем был сломлен, а порой ей казалось, что и в ней тоже. Прошло семь лет с первой серии инсультов. За это время случилось еще два удара, что наложило новые последствия, более глубокие, не оставив ему сил на что-либо, кроме как сидеть в кресле-каталке, уставясь, как правило, в пространство, и припоминать невозвратное прошлое. Говорить он мог, но с трудом, а по большей части и сказать ему вроде как было нечего. Жизнь сыграла жестокую шутку с человеком, некогда таким подвижным, а теперь совсем ссохшимся и никчемным. Антуан, прилетев из Парижа повидать его, вышел из комнаты Джона Генри, не тая слез, струившихся по щекам, а его напутствие дочери было недвусмысленным. Она обязана быть рядом с тем, кто любил ее, кого любила и за кого вышла замуж, рядом до конца. Не дурить, не хныкать, не увиливать от своих обязанностей, не жаловаться.

Ясно, в чем ее долг. Так все и соблюдалось. Рафаэлла не хныкала, не перешептывалась и не жаловалась семь долгих лет.

Единственной отдушиной в ее угрюмом житье были поездки в Испанию каждое лето. Проводила она там лишь по две недели, а не месяц, как в прежние времена. Однако Джон Генри настойчиво требовал, чтобы она не отказывалась от этих путешествий. Для него было пыткой сознавать, что ставшая его женой девушка оказалась в тюрьме его недугов не в меньшей степени, нежели он сам. Одно дело укрывать ее от любопытствующего мира и лично ублажать день и ночь. Совсем другое – запереть ее в доме рядом с собой, пока твое тело медленно распадается, высвобождая душу. Если бы он изыскал средство, то покончил бы с собой, не однажды говорил он так своему врачу, чтобы дать волю и себе и ей. Как-то раз обмолвился он об этом и Антуану, которого такое намерение привело в ярость.

– Девочка обожает тебя! – загремел его голос, отдаваясь от стен комнаты, в которой помещался больной. – Ты перед ней в ответе и никакого подобного идиотства не совершишь!

– Но и так нельзя, – отвечал тот прерывисто, но разборчиво. – Преступно по отношению к ней. Нет у меня такого права. – Слезы душили его.

– У тебя нет права отнимать себя у нее. Она тебя любит. Семь лет любила, прежде чем это все произошло. Сразу ничего не отменяется. Не отменяется из-за твоей болезни. А если б заболела она? Уменьшилась бы твоя любовь?

Джон Генри страдальчески покачал головой.

– Надо было ей за молодого выйти, родить детей.

– Ей нужен ты. Она принадлежит тебе. Стала взрослой с тобой. Без тебя она растеряется. Да разве можешь ты думать о том? А если у тебя годы впереди?

Он хотел ободрить Джона Генри, но на лице у того обозначилось отчаяние. Годы… так сколько ж тогда будет Рафаэлле? Тридцать пять? Сорок? Сорок два? А она совершенно не готова будет начать поиски какой-то новой жизни. Натиск таких мыслей терзал его смертной мукой, оставлял бессловесным, в глазах стояли горесть и тревога – не столько за себя, сколько за нее. Он настаивал, чтобы она при любой возможности выбиралась из дому, но, покидая его, она чувствовала себя виноватой, так что отлучки не приносили никакой отрады. Джон Генри не выходил у нее из головы.

Однако он постоянно уговаривал ее почаще вырываться на свободу. Стоило ему услышать от Рафаэллы, что ее мать скоро появится на день-другой в Нью-Йорке по пути в Буэнос-Айрес, или в Мехико, или куда-то еще, вместе с вечной толпой сестер и кузин, он незамедлительно брался за уговоры, чтобы Рафаэлла провела время с ними, будь то сутки или десять. Пусть выглянет на свет Божий хоть на малый срок. Он ведь знал, что в этой толпе ей обеспечены безопасность, защита, постоянное сопровождение. Единственно, когда ей приходилось побыть одной, так это в полете до Европы или Нью-Йорка. Домашний шофер неизменно подвозил ее прямо к самолету в Сан-Франциско, и наемный лимузин обязательно поджидал ее у трапа в конце маршрута. Рафаэлла по-прежнему жила как принцесса, только вот волшебная сказка претерпела ощутимые изменения. Глаза Рафаэллы казались еще больше и спокойнее прежнего, она подолгу могла сидеть в молчании и задумчивости, глядя на огонь или же уставясь на море. Ее смех отошел в область воспоминаний, а если и раздавался вдруг, то словно по недоразумению.

Даже оказавшись в кругу родных в дни их кратковременного появления в Нью-Йорке или где-то в другом городе, она будто бы отсутствовала там. За годы болезни Джона Генри Рафаэлла все более замыкалась в себе, в итоге мало чем отличаясь от мужа. С той лишь разницей, что у нее жизнь по-настоящему и не началась. Лишь в Санта-Эухении, пожалуй, Рафаэлла оживала, когда на коленях у нее сидел кто-то из детишек, другой карабкался туда же, еще трое-четверо копошились вокруг, а она рассказывала им чудесные сказки, отчего они взирали на нее восхищенно и благодарно. Именно рядом с детьми забывалась боль от происшедшего, собственное одиночество, пронзительное чувство потерянности. Со взрослыми она всегда бывала замкнутой и неразговорчивой, будто речи вести уже не о чем, а участвовать в их веселье неприлично. Рафаэлла словно присутствовала на похоронах, которые затянулись на полжизни, точнее – на семь лет. Однако она понимала, насколько сильно переживает ее муж и какую чувствует за собой вину, оказавшись совсем инвалидом в последний год. Поэтому, находясь рядом с ним, она была сама нежность, голос был полон сострадания, тон мягок и еще мягче прикосновение руки. Но то, что он читал в ее взгляде, пронзало сердце. Не столько то, что он умирает, сколько то, что убил он в ней юную девушку и заменил ее грустной, одинокой, еще молодой женщиной с загадочным лицом и огромными незабываемыми очами. Вот какую женщину он сотворил. Вот что сделал для девушки, в которую был влюблен.

Неслышно спускаясь по застланной толстым ковром лестнице на другой этаж, Рафаэлла окинула взглядом холл и увидела, что прислуга уже протирает от пыли длинные старинные столы, размещающиеся в анфиладе бесчисленных помещений. Дом, в котором ей выпало жить, построил дед Джона Генри, прибыв в Сан-Франциско сразу после Гражданской войны. Дом выдержал землетрясение 1906 года и являлся ныне одной из основных архитектурных достопримечательностей города, пятью этажами возвышаясь близ Пресидио и взирая на бухту.

Необычен он был своими текучими линиями и застекленной крышей, одной из лучших здесь, и еще тем, что оставался фамильной собственностью семьи первых своих владельцев, а это большая редкость. Но был дом этот неподходящим для того, чтобы радовать Рафаэллу. Скорее он ей напоминал музей или мавзолей, чем жилище. Холоден и недружелюбен, равно как и штат прислуги, набранный Джоном Генри еще в пору ее переезда сюда. И не было у нее возможности произвести перестановку хотя бы в одной из комнат. Дом поддерживали точно таким, как и прежде. Она прожила в нем четырнадцать лет и все-таки, отлучаясь куда-нибудь, непременно ощущала себя сиротой с единственным чемоданчиком в руках.

– Еще кофе, миссис Филипс?

Пожилая горничная нижнего этажа, тридцать шесть лет пребывающая в этой должности, в упор посмотрела в лицо Рафаэллы, как и всякое утро прежде. Рафаэлла пять дней в неделю четырнадцать лет подряд виделась с ней, но та оставалась чужим человеком и останется такой в будущем. Звали ее Мари.

Но на сей раз Рафаэлла отказалась:

– Сегодня – нет. Я тороплюсь. Спасибо.

Она посмотрела на наручные золотые часики, положила на стол салфетку, встала. Расписанная цветочными мотивами посуда сохранилась еще от первой жены Джона Генри. И так обстояло дело со множеством вещей и предметов в доме. Все оказывалось чьим-либо еще. «Первой миссис Филипс» – по словам слуг, или матери Джона Генри, или же его бабки… Порой думалось, что, вот если досужий посетитель, осматривая дом, станет расспрашивать об утвари и картинах, о самых мелких и незначительных предметах, не сыщется ни одной вещи, о которой скажут: «Это принадлежит Рафаэлле». Ничто не принадлежало ей, кроме гардероба и книг, да еще обширного собрания детских писем из Испании, которые она раскладывала по ящикам.

Каблуки Рафаэллы простучали по черно-белому мраморному полу буфетной. Она подошла к телефону, позвонила по домашнему коммутатору. Через секунду на третьем этаже трубку подняла утренняя сиделка.

– Доброе утро. Мистер Филипс уже проснулся?

– Да, но еще не вполне готов.

Готов? К чему готов? Рафаэлле, пока она стояла у телефона, стало тягостно на душе. Разве может она оттолкнуть его из-за того, в чем он не виноват? Да разве способна она так поступить? Ведь первые семь лет все было так чудесно, так преотлично, так…

– Я хочу заглянуть на минутку перед отъездом.

– О, дорогая, вы с самого утра уезжаете?

Рафаэлла вновь посмотрела на часы:

– Через полчаса.

– Ладно, тогда дайте нам минут пятнадцать – двадцать. Тогда, пожалуйста, собравшись уходить, загляните на несколько минут.

Бедняга Джон Генри. Десять минут, и ничего после. Никто не навестит его, когда она уедет. И хоть отсутствовать предстоит всего-то четыре или пять дней, но по-прежнему она подумывала, что, пожалуй, не стоило бы покидать его. Вдруг что случится? Вдруг сиделки не углядят? Перед поездкой непременно приходило в голову нечто подобное. Озабоченность, непокой, чувство вины, будто нет у нее права посвятить хоть недолгие дни себе. Однако Джон Генри станет ее уговаривать поехать, высвободясь из своего оцепенения на достаточный срок, чтобы настоять на том, чтобы она побыла вне того кошмара, в который они так давно погружены. Это тоже перестало восприниматься как кошмар. Остались пустота, апатия, коматозное состояние, хотя их бытие влачилось далее.

Лифт доставил ее на второй этаж, она зашла к себе в спальню, предупредив сиделку, что навестит мужа через пятнадцать минут. Долго разглядывала себя в зеркале, погладила свои шелковистые черные волосы, провела рукой по тугому пучку, собранному на затылке. Достала из шифоньера шляпу, купленную в Париже год назад, когда шляпы снова вошли в область высокой моды. Надев ее и тщательно выбрав самый подходящий угол наклона, на миг задумалась, чего ради она вообще ее купила. Кто обратит внимание на эту прелестную шляпу? Рафаэлла расслышала шорох черной вуалетки, добавлявшей загадочности ее большущим миндалевидным глазам, и по контрасту с черной шляпой, волосами и вуалеткой кремовая белизна кожи оказывалась особенно заметной. Осторожно наложила она тонкую полоску светлой помады, укрепила жемчужные клипсы в ушах. Оправила костюм, подтянула чулки, заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что деньги, нужные в поездке, лежали в боковом кармашке черной сумочки из крокодиловой кожи, что некогда прислала из Испании мама. Убедившись, что все в порядке, застыла перед зеркалом – дама невероятной элегантности, красоты, стильности. Такая женщина ужинает у «Максима» и ездит на скачки в Лоншан. Такую женщину видят на раутах в Венеции, Риме, Вене, Нью-Йорке. Такая дама – театральный завсегдатай в Лондоне. Нет, не такими должны бы стать лицо, фигура, весь вид той девушки, что непримеченной скользнула в женщины и являлась ныне супругой согбенного, близкого к смерти семидесятишестилетнего старика. Увидев себя такую, увидев со всей ясностью правду о себе, Рафаэлла взяла в руки дорожную сумку и пальто, соболезнующе улыбнулась своему отражению, пуще прежнего сознавая, как обманчива бывает внешность.

Поведя плечами, ушла она из спальни, поглаживая прелестное длинное пальто из темной выдры, накинутое на руку, на обратном пути по лестнице. Лифт встроили для Джона Генри, она же обычно предпочитала ходить по дому пешком. Так поступила и сейчас, поднялась на третий этаж, где издавна располагались комнаты мужа и еще три помещения в придачу, предназначенные для сиделок, посменно заботившихся о Джоне Генри. То были три истые матроны, довольные кровом, пациентом, своей работой. За службу им платили отменно, и, подобно той женщине, что подавала Рафаэлле завтрак, они умели оставаться малозаметными и безличными в череде лет. Изредка Рафаэлла скучала по горячности бывавших невыносимыми слуг Санта-Эухении. Те были, как правило, раболепны, однако порой бунтовали и дулись, а служили семье ее матери зачастую из поколения в поколение, в любом случае подолгу. Бывали они воинственны и ребячливы, полны любви. Их распирали смех и гнев и преданность тем, кому они служат, несхожие с холодными профессионалами, работавшими у Джона Генри.

Рафаэлла легонько постучала в дверь, ведущую в комнаты мужа, оттуда незамедлительно высунулась голова.

– Доброе утро, миссис Филипс. Мы полностью готовы.

Кто это «мы»? Рафаэлла, согласно кивнув, вошла, миновала небольшую прихожую и вступила в спальню, к которой, как и у нее этажом ниже, примыкали будуар и скромной площади библиотека. Сейчас Джон Генри был в постели, взгляд его сосредоточился на уже разгоревшемся за решеткой камине у противоположной стены. Она приблизилась к нему тихо, он, кажется, не слышал этого, пока она не села на стул рядом с кроватью и не взяла его за руку.

– Джон Генри… – После четырнадцати лет, проведенных в Сан-Франциско, акцент, когда она произносила его имя, по-прежнему сберегался, хотя английский Рафаэлла знала в совершенстве с давних пор. – Джон Генри…

Он медленно поднял взгляд, не поворачивая головы, а затем пошевелился, чтобы удобнее было смотреть, и сухое истомленное лицо исказилось в некоем подобии улыбки.

– Привет, малышка.

Речь у него была невнятная, однако Рафаэлла умела понимать его; улыбка, получавшаяся после удара искривленной, всегда разрывала ее сердце.

– Выглядишь ты премило. – А после еще одной паузы: – У моей матери была такая шляпа, давно-давно.

– По-моему, я в ней глупо выгляжу, но… – Она дернула плечом, внешне вылитая француженка, мимолетно улыбнулась. Но улыбался только рот. Не глаза – это стало редкостью. А в его глазах вовсе не бывало улыбки, разве изредка при взгляде на нее.

– Итак, уезжаешь сегодня?

Вид у него был озабоченный, и опять ей подумалось, что следовало бы отменить намеченную поездку.

– Да. А ты, милый, хочешь, чтоб я осталась дома?

Он отрицательно покачал головой, снова постарался улыбнуться.

– Нет. Ни за что. Хочу, чтоб ты почаще выбиралась из дому. Тебе это полезно. Увидишь…

Он сбился в этот момент, искал в памяти что-то, явно улетучивающееся оттуда.

– …Маму, тетю, двух двоюродных сестер.

Он закивал. Смежил веки.

– Тогда, значит, ты в безопасности.

– Я всегда в безопасности.

Он еще раз устало кивнул, и она поднялась со стула, поцеловала, наклонясь, его в щеку, затем столь же мягко высвободила свою руку из его пальцев. Ей показалось, что он стал засыпать, но тут Джон Генри открыл глаза навстречу ее взгляду.

– Береги себя, Рафаэлла.

– Обещаю. Я позвоню тебе.

– Не обязательно. Отчего б не отвлечься от всего здешнего и не повеселиться?

– С кем? С мамой? С тетей? – Ее подмывало издать вздох, но она сдержалась. – Я вернусь очень скоро, все тут знают, как меня найти, если я тебе понадоблюсь.

– Не понадобишься… – Он едва заметно ухмыльнулся. – Ну не до такой степени, чтоб испортить тебе это развлечение.

– Ничего ты не испортишь, – шепнула она ему и склонилась, чтобы еще раз поцеловать. – Я буду скучать по тебе.

Теперь он покачал несогласно головой и отвернулся от Рафаэллы.

– Не надо.

– Дорогой мой…

Пора бы уходить, отправляться в аэропорт, но ее не покидало сомнение, вправе ли она вот так оставлять его. Вечное сомнение. Вправе ли? Может, не ехать?

– Джон Генри… – Рафаэлла коснулась его руки, он вновь обернулся к ней. – Мне пора.

– Вот и хорошо, малышка. Все будет хорошо.

В его взгляде она прочла отпущение себе, теперь уже он взял ее точеную руку своими скрюченными сморщенными пальцами, некогда столь крепкими и столь здоровыми.

– Счастливого пути. – Он старался вложить в эти слова как можно больше весомости и покачал головой, заметив слезы в ее глазах. – Поезжай, со мной все будет хорошо.

– Обещаешь? – Ее увлажнившиеся глаза блеснули, а его улыбка была нежнейшей, когда он поцеловал ей руку.

– Обещаю. Веди себя хорошо, девочка, съезди и развлекись. Обещай мне, что купишь себе в Нью-Йорке что-нибудь потрясающее.

– Например?

– Меха или красивые драгоценности. – На секунду ему стало жалко себя. – Что-нибудь, чему ты обрадовалась бы, если бы это купил тебе я. – И улыбчиво глянул ей в глаза.

Она качнула головой, слезы скатились со щек. Они только прибавили красоты ее взгляду, а черная вуалетка – загадочности очам.

– Мне никогда не быть такой щедрой, как ты.

– Совершенствуйся изо всех сил. – Он постарался выпалить это ей, обоим стало смешно. – Обещаешь?

– Ладно, обещаю. Но не очередные меха.

– Тогда нечто искрящееся.

– Посмотрю.

А где ей это носить? Дома в Сан-Франциско, сидя у камина? Бессмысленность затеи Рафаэлла вполне уяснила себе, когда улыбнулась ему и помахала рукой, задержавшись в дверях.

Глава 4

В аэропорту шофер докатил на машине до барьера секции с надписью «Вылет» и предъявил полицейскому пропуск. Специальные пропуска, возобновлявшиеся ежегодно, шоферы Джона Генри получали в ведомстве губернатора. Им разрешалось парковаться где потребуется, сейчас пропуск позволил водителю оставить автомобиль впритык к барьеру, чтобы проводить Рафаэллу в здание и посадить в самолет. Авиакомпанию обязательно предупреждали о ее появлении, и Рафаэллу впускали внутрь самолета раньше всех остальных.

Теперь они не спеша шли через огромный гудящий зал, шофер нес ее дорожную сумку. Публика оглядывалась на ошеломляюще красивую даму в пальто из выдры и в вуали. Шляпа подбавляла интригующего духа, горестные тени лежали под восхитительными темными глазами.

– Том, подожди меня минутку, пожалуйста.

Она чуть коснулась его руки, чтобы остановить своего провожатого, хотевшего поскорее доставить ее на борт самолета. Джон Генри Филипс не желал, чтобы Рафаэлла околачивалась в аэропортах, хоть уже давно журналисты и фоторепортеры не досаждали им. Ее настолько берегли от любопытства публики, что даже репортеры не знали, кто она такая.

Шофер встал у колонны, крепко держа в руке большую кожаную сумку Рафаэллы, а она торопливо вошла в книжный магазин, поминутно оглядываясь на него. Наблюдая с того места, он мог любоваться ее поразительной красотой, пока она бродила меж полками журналов, книг, сластей, разительно отличаясь от остальных пассажиров, теснившихся там в своих ношеных джинсах, куртках и полупальто. Нет-нет мелькнет привлекательная женщина или же прилично одетый мужчина, но никого такого не видно, чтобы сравнились с миссис Филипс. Том увидел, как она сняла с полки книгу в твердой обложке, прошла к кассе, раскрыла сумочку.

А в это время Алекс Гейл, спеша, входил в аэровокзал, с портфелем в одной руке и с саквояжем в другой. Он был озабочен. Время в запасе было, но предстояло еще дозвониться в свою контору, прежде чем сесть в самолет. Остановившись у ряда телефонов возле книжного магазина, Алекс поставил на пол вещи и полез в брючный карман за мелочью. Быстро набрал свой номер и вложил дополнительные монеты, когда там взяли трубку. В последнюю минуту понадобилось известить кое о чем партнеров, растолковать секретарше оставленные поручения и, еще было важно узнать, звонили ли из Лондона, чего он очень ждал. Едва закончил задавать вопросы – и, оглядевшись, случайно увидел забавное зрелище: экземпляр самой новой книги его матери приобретался у книжного прилавка. Покупательницей оказалась дама в пальто из выдры и в черной шляпе с вуалью. Не без любопытства начал он разглядывать эту женщину, когда секретарша попросила его подождать, пока ответит по другому телефону. И как раз тут же Рафаэлла направилась ему навстречу, вуаль чуть прикрывала ее глаза, книгу она держала в руке, обтянутой перчаткой. А когда проходила мимо него, то усладила ароматом своих духов, и Алекса вмиг осенило, что глаза эти он видит не впервые.

– Господи! – вырвалось у него шепотом.

Он увидел ту самую незнакомку, сидевшую тогда на ступеньках. И вот она здесь, растворяется в толпе пассажиров, с новой книгой его матери в руке. Алекса охватило безумное желание окликнуть, но приходилось дожидаться ответа, не отойдешь, пока не отзовется секретарша с ответом на его вопрос. Взор его лихорадочно рассматривай; толпу. Лишь на секунду, невзирая на его старания не терять ее из виду, мелькнула она и вновь исчезла. В следующую секунду секретарша продолжила разговор, но только лишь чтобы огорчить своим ответом и сказать, что ей надо вернуться к другому аппарату.

– Так ради этого, Барбара, я столько прождал у телефона?

Впервые за все время, отметила секретарша, он сердился. Она лишь успела промямлить «извините» и стала отвечать еще двоим позвонившим.

Потом, словно еще можно было отыскать ее, если поторопишься, он сам не свой устремился сквозь толпу, высматривая пальто из выдры и черную шляпу с вуалью. Однако скоро стало ясно, что в обозримой окрестности ее нет. Но, черт возьми, что это меняет? Кто она? Ему никто. Незнакомка.

Он осудил себя за романтический порыв, заставивший гнаться за какой-то неведомой дамой через весь аэровокзал. Это походило на поиски Белого кролика в «Алисе в Стране чудес», только объектом поисков была для него темноглазая красавица в пальто из выдры и в черной шляпе с вуалью да еще с «Любовью и ложью» Шарлотты Брэндон. Остынь, сказал он себе, пробиваясь сквозь толпу в тот сектор вокзала, где уже выстроилась очередь на получение мест и посадочных талонов. Народу впереди него оказалось видимо-невидимо, и когда подошел его черед, свободные места были только в двух последних рядах самолета.

– Отчего бы вам не впихнуть меня в туалет? – Александр угрюмо посмотрел на молодого человека за стойкой, а тот лишь улыбнулся:

– Поверьте, кто бы ни пришел после вас, всех затолкнем в багажный отсек. Самолет набит под завязку.

– Ишь, какая радость.

Работник авиакомпании, улыбаясь, развел руками:

– Что поделаешь, мы популярны.

И оба рассмеялись. Вдруг Алекс поймал себя на том, что вновь высматривает ее, но по-прежнему без толку. Ему сдуру захотелось спросить этого парня за стойкой, не видел ли он ее, но Алекс сообразил, что такие расспросы заведомо бредовы. Представитель авиакомпании вручил ему билет, и Алекс присоединился к очереди на выход. Стоя там, он думал о клиенте, с которым предстояло повидаться в Нью-Йорке, о матери, о своей сестре и Аманде, племяннице. Однако дама в пальто из выдры вновь не выходила у него из головы, как и в ту ночь, когда он увидел ее плачущей на ступеньках. Или он свихнулся, и это вовсе не та женщина? Тут он посмеялся над собой, сотворенные им призраки покупают произведения его матери. Ну чистая психопатия, непорядок в рассудке. Но предстоящее сулило надежду отвлечься. Хоть и медленно, очередь все-таки продвигалась вперед, наконец, и он вынул посадочный талон из кармана. И опять обратил свои мысли к тому, чем предстояло заняться в Нью-Йорке.

Рафаэлла быстро нашла свое место, Том положил ее сумку под кресло, а невозмутимая стюардесса приняла в руки прелестного фасона пальто из темной выдры. Весь экипаж на борту с утра предупредили, что их рейсом в Нью-Йорк летит весьма важная персона, причем летит не в первом классе, а в общем салоне. Таково было ее всегдашнее предпочтение. Она давно втолковывала Джону Генри, что так будет куда лучше. Кто подумает, что супруга одного из богатейших в мире людей затерялась среди домохозяек, секретарш, коммивояжеров и детишек в салоне туристского класса. Когда ее обычным порядком впустили в самолет раньше общей посадки, она заторопилась в предпоследний ряд, тоже как всегда. Это была малозаметность, доведенная до полной скрытности. Рафаэлла понимала, что служащие авиалинии приложат все старания, чтобы не помещать никого на соседнее место, так что почти наверняка она весь полет просидит в одиночестве. Рафаэлла поблагодарила Тома за помощь и стала смотреть, как он уходит из самолета, а навстречу спешат первые пассажиры.

Глава 5

Алекс продвигался в толпе к двери, через которую люди вливались один за одним в циклопический лайнер, предъявив и сдав посадочный талон, а где им положено сидеть, указывал букет сияющих стюардесс, выстроившихся для их встречи. Пассажиры первого класса уже поместились у себя, упрятались в свой мирок, защищенный двумя занавесками от любопытства посторонних.

В центральной части самолета публика начинала устраиваться, прилаживая слишком крупный багаж в проходе или заталкивая портфели и свертки на полочку над головой, так что стюардессам необходимо было сновать туда-сюда, уговаривая каждого, чтобы все, кроме шляпы и пальто, клали под сиденье. Для Алекса это был тривиальный обряд, он автоматически искал свое место, зная наперед, где найдет его. Он уже сдал саквояж стюардессе при входе, а портфель он отправит под кресло, вытащив оттуда несколько документов, которые наметил прочесть в полете. Про это он и думал, продвигаясь в конец салона и стараясь не толкнуть на ходу пассажиров, тем более детей. Вдруг снова подумалось о той женщине, но разыскивать ее здесь было делом бесполезным. Она не попадалась ему в толпе, ожидавшей посадки в самолет, так откуда ж ей появиться внутри этого самолета.

Он добрался до своего кресла, аккуратно положил под него портфель, собрался усесться. С легким недовольством отметил, что какой-то багаж уже сунут под другое сиденье в его ряду, значит, увы, в полете не обойдется без соседей.

Оставалось надеяться, что рядом окажется кто-то, у кого тоже работы в достатке. Не хотелось отвлекаться на болтовню во время рейса. Алекс быстро сел, вытащил назад портфель из-под кресла, извлек два комплекта нужных бумаг, радуясь, что сосед временно отсутствует. А чуть погодя почувствовал движение рядом с собой и автоматически перевел взгляд со страницы, которую читал, на пол. При этом в поле его зрения оказалась пара очень изящных и дорогих черных крокодиловых туфель. «Гуччи», равнодушно предположил он, прикинув в уме их цену. В следующее мгновение он не мог не отметить, что ножки еще привлекательнее туфель.

Робея как школьник, он провел взглядом по длинным ногам вверх до полы юбки, далее по поверхности французского костюма до обращенного вниз на него лица, до слегка склоненной набок головы. Женщина вроде бы хотела задать какой-то вопрос и, похоже, не сомневалась, что он сию минуту обозрел ее от туфель до макушки. Но, вглядевшись, Алекс испытал полнейшее потрясение, непроизвольно поднялся и сказал ей:

– Боже мой, это вы!

В ответ она посмотрела с не меньшим удивлением – смотрела и недоумевапа, о чем это он ведет речь и кто он такой. Надо думать, она ему известна, и в приступе страха она предположила, что этот человек некогда встречал ее фотографию или прочитал что-то в прессе. Может, сам он тоже журналист, поэтому подступило настоятельное желание повернуться и убежать. Ведь несколько часов в самолете она будет в тюрьме, его пленницей. Она стала беспокойно пятиться от него, в расширившихся глазах стоял испуг, сумочку она прижала к себе. Собралась найти стюардессу и потребовать, чтобы на сей раз, дали место в первом классе. Или, возможно, еще успеют высадить ее. Тогда улетит следующим нью-йоркским рейсом.

– Я… не… – бормотала она, отпрянув, но не успела и шагу сделать, как ощутила его руку на своей. Прочитав испуг на ее лице, он сам ужаснулся, что же такое натворил.

– Да не надо…

Она, сама едва ли заметив это, подалась ближе к нему. Хотя инстинкт упорно советовал ей сбежать.

– Вы кто?

– Александр Гейл. Я просто… видите ли…

Он скромно улыбнулся, подмеченное в прекрасных ее глазах ранило его. В них читались печаль и непокой. А может, и боль, но этого он еще не распознал. Ясно было одно: на этот раз он не даст ей скрыться.

– Заметил, что вы покупали в аэропорту. – Он указал взглядом на книгу, лежавшую на ее кресле. Рафаэлле это показалось вовсе не к месту, просто бессмыслицей. – И я… я видел вас однажды на ступенях, меж Бродриком и Бродвеем, неделю тому назад. Вы…

Ну как ты ей скажешь, что она, мол, тогда плакала? Этим снова обратишь ее в бегство. Но и сказанное вроде бы покоробило ее, долгий взгляд стал напряженным. Видимо, она стала припоминать, о чем это он, и постепенно на лице проступил легкий румянец.

– Я…

Она кивнула, отвела взгляд. Судя по всему, он не репортер светской хроники. Может быть, просто псих или дурачок. И все равно не хотелось пять часов сидеть рядом с ним, гадая, с чего это он брал тебя за руку, да еще сказал: «Боже мой, это вы». Но пока она присматривалась, не сходя с места, и рассуждала, а он не сводил с нее глаз, стараясь одним взором удержать ее здесь, из репродукторов самолета прозвучало строгое указание занять свои места, и Алекс осторожно обогнул Рафаэллу, чтобы дать ей дорогу к ее креслу.

– Вы почему не садитесь?

Он стоял, крепкий, высокий, видный собой, и, словно не в силах ускользнуть, она молча прошла мимо него на свое место. Шляпу положила наверх, на полку, прежде чем Алекс добрался до своего ряда. Ее волосы блеснули наподобие черного шелка, когда она наклонила голову, отвернулась и стала смотреть в окно. Так что Алекс не продолжил разговор и уселся сам, оставив сиденье меж ними свободным.

И заметил, как колотится сердце. Она действительно не менее красива, чем виделось ему в тот вечер, когда он застал ее сидящей на ступенях, в облаке рысьего меха, с обворожительными темными глазами, вскинутыми на него, и с ручьями слез, тихо скатывающихся по лицу. И вот та самая женщина сидит совсем рядом с ним, и он всеми фибрами души желает податься к ней, коснуться ее, заключить в объятия. Да, сумасшествие, он понимает это. Она прекрасна, эта совершенная незнакомка. Он улыбнулся про себя: слова-то какие. Она совершенна во всем. Стоило взглянуть на ее шею, ее руки, на то, как она сидит, – во всем читалось совершенство, а, едва обозрев ее профиль, уже не оторвешь взор от этого лица. Затем, понимая, как неловко ей делается от его взглядов, он извлек свои бумаги и бессмысленно в них уткнулся – пусть она поверит, что он больше не любуется ею и обратил мысли на нечто иное. Лишь после взлета поймал Алекс на себе ее взгляд и краешком глаза уследил, что рассматривает она его долго и упорно.

Не в силах далее притворяться, он обернулся к ней с учтивым видом, с ненавязчивой доброй улыбкой.

– Простите, если я вас успел напугать. Просто… я не имею привычки поступать подобным образом.

Улыбка его стала шире, но ответной не последовало.

– Я… я не знаю, как объяснить.

Тут он ощутил себя действительно сумасшедшим, раз решился все объяснить. Она смотрела на него в упор, точно так, как в тот раз, когда он впервые ее увидел и был до крайности тронут.

– Увидев вас тем вечером, на ступенях, как вы… – решился Алекс продолжить и высказаться, – как вы плачете, я почувствовал полное бессилие, когда вы на меня посмотрели, а после исчезли. Вот что было. Вы просто растворились. Не один день это не давало мне покоя. Все вспоминал ваш облик, слезы на лице. – Говоря это, он рассчитывал, что ее взор смягчится, но не было признаков какой-либо перемены в выражении ее лица. Он опять заулыбался, слегка пожал плечами. – Видимо, мне просто невыносим вид страждущей девы. Всю эту неделю я волновался за вас. И вот вы передо мной. Пока звонил в свою контору, разглядел даму, занятую покупкой книги. – Он кивнул на знакомую суперобложку, не объясняя, отчего эта книга столь знакома ему. – Узнал вас. Невероятно, как в кино! Неделю напролет меня преследует ваш образ, как вы сидите на ступенях, в слезах, и вдруг вы предо мной, та самая красавица. На сей раз последовала ответная улыбка. Он был вежлив, моложав; забавно сказать, но ей вспомнился брат, который в шестнадцать лет еженедельно в кого-нибудь влюблялся.

– И опять вы исчезаете, – продолжая рассказ, он изобразил отчаяние. – Пока я повесил трубку, вы уже растворились в воздухе.

Ей не хотелось объяснять, что прошла она через служебный вход, ее провели боковыми коридорами прямо к самолету Но он был явно озадачен.

– Я не заметил вас перед посадкой. – Потом понизил голос, спросил заговорщически: – Скажите правду, вы волшебница?

Выглядел он как дитя-переросток, и ей не удалось сдержать улыбку. Ее глаза окинули его, теперь уже без раздражения и без боязни. Он слегка не в себе, слегка юн, слишком романтичен, и следует заключить, что не желает ей вреда. Он вежлив, вроде бы даже простоват. И потому она не без улыбки кивнула:

– Да.

– Ага, так я и думал. Дама-волшебница. Жуть!

Он откинулся в кресле, улыбаясь во весь рот. Улыбалась и она. Шла забавная игра. И ничем ей не угрожающая, ведь сидят они как-никак в самолете. С этим незнакомцам больше она уже не увидится. Стюардессы быстро проводят ее наружу, едва они прилетят в Нью-Йорк, и она будет вновь в безопасности, в надежных руках А заняться такой игрой с незнакомцем – милое дело. Теперь-то она припомнила его и тот вечер. Когда охватило ее чувство совершенного одиночества и заставило выбежать из дома, усесться на сбегающих по склону холма ступенях. Подняв глаза, она тогда заметила его и, прежде чем он мог бы настичь ее, удалилась под покров сада. Перебирая это в памяти, она заметила, что Алекс снова наклонился к ней. Шутливо спросил:

– А трудно быть волшебницей?

– Временами.

Ему послышался некоторый акцент, впрочем, уверенности в том не было. И тогда, убаюканный мирностью затеянной игры, он решился спросить:

– А волшебница вы американская?

– Нет. – Даже выйдя за Джона Генри, она ощущала свою принадлежность Франции и Испании. А сейчас не считала рискованным продолжать беседу с Алексом, который, похоже, взялся разглядывать набор колец на ее руках. Догадалась, что именно его интересует, и решила, что ему нелегко дастся выяснение желаемого.

Ей внезапно захотелось не рассказывать ему о себе, не быть миссис Джон Генри Филипс, хоть ненадолго. Побыть бы чуточку просто Рафаэллой, совсем молоденькой девушкой.

– Вы мне не сказали, волшебница, откуда же вы.

Он уже не разглядывал ее пальцы. Решил, что, кто бы она ни была, она состоятельна, и еще почувствовал облегчение, не обнаружив гладкой золотой полосы на соответствующем пальце. Стал строить догадки, что у нее, наверное, богатый отец и этот старик устроил ей нелегкую жизнь, отчего, видимо, и плакала она там, на ступенях, где он впервые ее увидел. Или же она развелась. Но правду сказать, его это и не занимало. А занимали ее руки, ее глаза, ее губы и та сила, что так влекла его. Он чувствовал это даже на расстоянии, и все в нем стремилось быть ближе к ней. Уж и так был он близко к ней, но понимал, что коснуться ее нельзя. Можно только продолжить начатую игру.

А Рафаэлла теперь не таила улыбки. В два счета они превращались чуть ли не в приятелей.

– Я из Франции.

– Да ну? Там и живете?

Она в ответ мотнула головой, став почему-то более сдержанной.

– Нет, живу я в Сан-Франциско.

– Так я и думал.

– Да?

Она взглянула на него удивленно и весело.

– Как вы догадались? – спросила с полнейшей простотой. Но в глазах читалось, что она себе на уме. Манера вести беседу подсказала ему, что не очень-то ей приходилось сталкиваться с грубым миром. – А похоже, что я из Сан-Франциско?

– Не похоже. Просто у меня догадка, что вы здесь живете. А с удовольствием?

Она неспешно кивнула, но бездонная печаль вернулась в ее глаза. Вести с ней беседу – все равно что вести корабль по незнакомой реке: не знаешь, где сядешь на мель, а где можно мчать на всех парусах.

– Мне нравится Сан-Франциско. Хотя с некоторых пор я редко выбираюсь в город.

– Вот как? – Он побаивался спросить всерьез, отчего она редко выбирается именно с некоторых пор. – Что же тогда занимает ваше время? – Его голос своей мягкостью ласкал ее, и она повернула к нему глаза, расширенные больше прежнего.

– Я читаю. Запоем.

Тут она улыбнулась и поежилась, словно смутясь, слегка покраснев, отвела взгляд, вновь посмотрела на Алекса и спросила:

– А вы чем занимаетесь?

Сочла себя очень смелой, раз задает несколько личный вопрос этому незнакомцу.

– Я адвокат.

Она кивнула со спокойствием и улыбкой. Ответ ей понравился. Всегда юстиция казалась ей интригующей, и, пожалуй, это как раз подходящая работа для такого человека. По ее догадке, они приблизительно одного возраста. В действительности же он был на шесть лет старше ее.

– И вам нравится такая профессия?

– Очень. А вы, что вы делаете, волшебница, помимо чтения книг?

Ей захотелось сказать с оттенком иронии, что она нянька. Но это показалось незаслуженно жестоким по отношению к Джону Генри, поэтому последовала пауза, Рафаэлла лишь качнула головой, сказав:

– Ничего. – Не таясь, посмотрела на Алекса. – Совершенно ничего.

Ему по-прежнему было любопытно, откуда она такая взялась, какую жизнь ведет, чем занята целый день, отчего же плакала в тот вечер. Это занимало его все сильнее и сильнее.

– Вы часто путешествуете?

– Время от времени. Всего по нескольку дней. – Она опустила взгляд на свои пальцы, уставилась на золотой перстень с крупным бриллиантом на левой руке.

– А теперь собрались назад во Францию? – Он подразумевал Париж, в общем и целом верно. Однако она отрицательно покачала головой.

– В Нью-Йорк. Я бываю в Париже один раз в год, в летнее время.

Он закивал с улыбкой:

– Красивый город. Я однажды прожил там полгода и влюбился в него.

– Да? – Рафаэлле это явно было приятно услышать. – Значит, вы говорите по-французски?

– Не ахти как. – Вновь вернулась широкая мальчишеская улыбка. – Уж точно не так отменно, как вы по-английски.

Тут она тихо засмеялась, вертя в руках книгу, купленную в аэровокзале, на которую указал теперь глазами Алекс:

– Вы ее читали?

– Кого?

– Шарлотту Брэндон.

Рафаэлла кивнула:

– Люблю ее. Прочла все книги, которые она написала. – И посмотрела на него, словно бы извиняясь. – Знаю, не очень-то серьезное это чтение, но изумительное, для того чтобы отвлечься. Откроешь любую ее книгу и сразу погружаешься в мир, который она описывает. Наверно, такого рода литература представляется мужчине пустяковой, зато… – Не сознаваться же ему, что эти книги спасают ее, сберегая рассудок в эти последние семь лет, еще подумает, будто с разумом у нее неладно. – Зато она очень увлекательная.

Алекс улыбнулся совсем доверительно:

– Знаю, знаю, я ее тоже читал.

– Да ну?

Рафаэлла взглянула на него по крайней мере недоуменно. Книги Шарлотты Брэндон вряд ли подходящее чтение для мужчины. Джон Генри наверняка не стал бы их читать. Равно как и ее отец. Те читают не беллетристику, а что-нибудь про экономику, про мировые войны.

– И вам нравится?

– Очень. – Тут он решил немного продлить игру. – Я их прочел все до единой.

– Правда? – Ее огромные глаза еще больше расширились: удивительно, что адвокату такое интересно. Она с улыбкой протянула ему книгу: – А эту успели прочесть? Она совсем новая. – А вдруг она нашла наконец сотоварища?

Бросив взгляд на книгу, он кивнул:

– По-моему, она самая удачная. Вам понравится. Она серьезнее некоторых предыдущих. Больше вызывает раздумий. Много и откровенно говорится там о смерти, это не просто милое повествование. Немало высказано весомого.

Он-то знал, что мать писала этот роман весь прошлый год, накануне весьма серьезной хирургической операции, и боялась, что будет он последней книгой. И постаралась вложить в нее нечто значительное. И это ей удалось. Алекс с большой серьезностью проговорил:

– Автору она очень дорога.

Рафаэлла недоверчиво произнесла:

– Откуда вы знаете? Вы встречались с писательницей?

Настала короткая пауза, на лице его вновь заиграла улыбка, он наклонился к Рафаэлле и прошептал:

– Это моя маменька. – Та в ответ рассмеялась, словно серебряный колокольчик, приятнейший для слуха. – Честное слово, это так.

– Послушайте, для адвоката вы очень уж несерьезный, право.

– Отчего же? – Он постарался принять обиженный вид. – Я серьезен. Шарлотта Брэндон – моя мать.

– А президент Соединенных Штатов – ваш отец.

– С чем вас и поздравляю. – Он протянул руку для пожатия, она вежливо опустила свою ладонь в нее. Получилось крепкое рукопожатие. – Кстати, меня зовут Алекс Гейл.

– Вот видите! – снова засмеялась она. – Ваша фамилия не Брэндон.

– Это ее девичья фамилия. Мать зовут Шарлотта Брэндон Гейл.

– Вон оно как. – Рафаэлла все смеялась, не могла, глядя на него, не расхохотаться. – Вы всегда этакие байки рассказываете?

– Только совсем незнакомым людям. Кстати, волшебница, а вас как зовут?

Он сознавал некоторую свою напористость, однако отчаянно хотелось знать, кто же она такая. И преодолеть взаимную безымянность. Он желал услышать, как ее зовут, где она живет, чтобы в том случае, если опять она растворится в воздухе, удалось бы ее вновь отыскать. Она чуть помешкала с ответом, потом улыбнулась и сказала:

– Рафаэлла.

Он в сомнении покачал головой, но продолжал улыбаться:

– Теперь это мне напоминает байку. Имя у вас не французское.

– Да, испанское. Я только наполовину француженка.

– А наполовину испанка?

Ее внешность подсказала ему, что это правда: иссиня-черные волосы, черные глаза и фарфорово-белая кожа, такова, по его понятиям, и должна быть испанка. Ему и в голову не пришло, что краски свои взяла она от отца-француза.

– Да, наполовину испанка.

– На какую половину? По уму или по душе? – Вопрос был серьезный, и она поморщилась, запнулась в поисках ответа.

– Трудно сказать. Сама не очень понимаю. Наверно, душа французская, а ум испанский. Думаю, я подобна испанке не из особого предпочтения, скорее по привычке. Пожалуй, весь жизненный уклад отзывается в том, какова ты.

Алекс с подозрительным видом обернулся назад, потом, наклонясь к ней, прошептал:

– Я не вижу никакой дуэньи. Она весело рассмеялась:

– Ой, здесь ее нет, но потом встретите!

– По-настоящему?

– Даже очень. Я если и бываю одна, то лишь в самолете.

– Это удивительно, даже интригует.

Захотелось спросить, сколько ей лет. Он предположил, что двадцать пять или двадцать шесть, и был бы удивлен, если бы узнал, что ей тридцать два года.

– Вы не против постоянных надзирательниц?

– Иногда. Но без них, наверно, чувствовала бы себя вовсе непривычно. Я с этим выросла. Порой думаешь, что без опеки окажется страшновато.

– Почему? – Она еще больше озадачила его. Уж до того отличалась от всех знакомых ему женщин.

– Тогда некому будет защитить тебя, – сказала она с полнейшей серьезностью.

– От кого защитить?

Прошло некоторое время, прежде чем она улыбнулась и вежливо заявила:

– От людей вроде вас.

Ему ничего не оставалось, как ответить улыбкой, и довольно долго они сидели рядом, каждый погрузясь в свои мысли и взаимные вопросы относительно жизни друг друга. По прошествии времени она повернулась к нему с большей заинтересованностью и оживлением во взгляде, чем можно было заметить ранее.

– А зачем вы мне насочиняли про Шарлотту Брэндон?

Она никак не могла раскусить его, хоть он ей понравился, вроде бы искренен, и добр, и забавен, и ярок, насколько она может судить. Но вновь он с улыбкой отвечал:

– Поскольку это соответствует истине. Это моя мать, так-то, Рафаэлла. Скажите, а вас действительно так зовут?

Она сдержанно кивнула в ответ:

– Действительно так. – Но не открыла своей фамилии. Просто Рафаэлла. Ему это имя очень и очень приглянулось.

– В любом случае она мне мать. – Он указал на ее портрет на задней стороне суперобложки, мирно поглядел на Рафаэллу, не выпускавшую книгу из рук. – На вас она произвела бы наилучшее впечатление. Она вправду замечательная. – Я в этом не сомневаюсь.

Но ей явно не верилось в истинность сказанного Алексом, и тогда он лихо полез в свой пиджак, извлек тонкий черный бумажник, который год назад преподнесла ему Кэ ко дню рождения. На нем были помещены те же буквы, что и на черной сумочке Рафаэллы. «Гуччи». Он вынул из бумажника две фотографии с помятыми уголками и молча протянул ей через пустующее сиденье. Стоило ей взглянуть на них, и глаза ее вновь расширились. Одно фото совпадало с помещенным на книге, а на втором была его мать, смеющаяся, и он, обнявший ее, а с другого бока стояла его сестра вместе с Джорджем.

– Семейный портрет. Снимались в прошлом году. Сестра моя, зять и мама. Ну, что теперь скажете?

Рафаэлла, послав Алексу улыбку, стала смотреть на него с внезапным почтением.

– Ой, обязательно расскажите мне про нее! Ведь она прелесть?

– Именно. И само собой, волшебница.

Он выпрямился во весь рост, засунул свои документы в карман на спинке впереди расположенного кресла, пересел на соседнее место, совсем рядом с ней.

– Вы, по-моему, тоже прелесть. Теперь, прежде чем описывать мою маму, не заинтересую ли я вас предложением выпить перед ленчем?

Впервые стал он использовать свою мать, чтобы прельстить женщину, ну да что тут такого. Ему нужно было как можно теснее познакомиться с Рафаэллой, пока самолет не долетел до Нью-Йорка. Они проговорили следующие четыре с половиной часа за фужерами белого вина и над заведомо несъедобным ленчем, который оба съели и не заметили, ведя беседу про Париж, Рим, Мадрид, про жизнь в Сан-Франциско, про книги, про людей и детей и про юстицию.

Рафаэлла узнала, что у него хорошенький викторианский домик, которым он доволен. Он узнал о ее жизни в Испании, в Санта-Эухении, выслушал с восторженным вниманием сказку о мире, который следовало бы датировать несколькими столетиями ранее и о котором он даже понятия не имел. Она говорила о столь горячо любимых ею детях, о сказках, которые им рассказывает, о своих кузинах, смехотворных сплетнях в Испании по поводу такого уклада. Изложила ему все, только не о Джоне Генри и не о нынешнем своем житье-бытье. Да и не жизнь это, а мрачное, пустое существование, небытие. Не то чтоб Рафаэлла желала скрыть это от него, просто самой не хотелось вспоминать сейчас об этом.

Когда стюардесса попросила наконец застегнуть привязные ремни, оба напоминали детей, которым сказано, что праздник окончен и пора по домам.

– Чем вы сейчас будете заняты?

Он уже знал, что Рафаэлле предстоит встретиться с матерью, тетей, двумя кузинами, по всем испанским правилам, и что она будет проживать с ними в нью-йоркском отеле.

– Сейчас? Встречусь с мамой в отеле. Они уже должны быть там.

– Можно мне довезти вас на такси? Она отрицательно покачала головой.

– Меня доставят. Собственно, – взгляд у нее стал грустным, – мое исчезновение произойдет сразу по приземлении.

– По крайней мере помогу вам донести вещи. – Тон был умоляющий.

Но она вновь не согласилась:

– Видите ли, меня будут сопровождать прямо от самолета.

Он постарался улыбнуться:

– Не правда ли, очень похоже, что вы рецидивистка и путешествуете под конвоем или вроде того?

– Ну да. – Печаль была в ее голосе и в глазах. Оживление пяти последних часов вдруг угасло для обоих. Взаправдашний мир приготовился вторгнуться в их легкую игру. – Я прошу прощения.

– И я. – Затем он сказал ей серьезно: – Рафаэлла… смогу ли я повидать вас, пока мы будем в Нью-Йорке? Понимаю, вы заняты, но если встретиться за рюмочкой, а? – Она помотала головой. – Почему бы нет?

– Невозможно. Моя родня никогда не позволит.

– Да почему, ради Христа, вы же взрослая.

– Совершенно точно. А дамы в том обществе не бегают выпивать с незнакомыми мужчинами.

– А я знакомый. – Вид у него вновь стал мальчишеский, и она рассмеялась. – Ладно, вот что. Нельзя ли пригласить вас на ленч со мной и с моей матерью? Завтра?

Это была импровизация, но он притащил бы мать на ленч, если бы даже пришлось выволакивать ее с редакционного совещания. Коль Шарлотта Брэндон понадобилась на роль дуэньи с целью склонить Рафаэллу на ленч вместе с ним, никого лучше не сыщешь.

– Согласны? «Времена года». Час дня.

– Алекс, я не знаю. Наверняка меня…

– Постарайтесь. Даже не обязательно давать обещание. Мы там будем. Получится у вас прийти – прекрасно. Если не появитесь, я вас пойму. Ну, смотрите. – Самолет коснулся посадочной полосы, и в голосе Алекса прозвучала внезапная торопливость.

– Не вижу, как… – Их глаза встретились. Рафаэлла выглядела отчаявшейся.

– Бояться нечего. Только помните, как сильно вы хотите познакомиться с моей матерью. «Времена года». Час дня. Не забудьте.

– Да, но…

– Тише… – Он поднес палец к ее губам, и Рафаэлла долго не сводила глаз с Алекса.

Вдруг он нагнулся к ней, весь охваченный желанием поцеловать ее. Может, если сделаешь это, то уж никогда ее не увидишь, а если воздержаться, то не исключено, что они встретятся снова. Так что вместо поцелуя он предпочел вопрос сквозь рев моторов, пока самолет выруливал на стоянку:

– В каком отеле вы остановитесь?

Глаза ее были просто бездонными, когда она смотрела на него в нерешительности. По сути, он просил довериться ему, и она этого хотела, но не могла отбросить сомнения, позволительно ли это. Слова вырвались у нее будто сами собой, когда самолет резко дернулся:

– Я буду в «Карлейле».

Тут же, словно по условленному знаку, две стюардессы показались в проходе, одна несла ее пальто из выдры, другая извлекла ее дорожную сумку из-под сиденья, а Рафаэлла, словно послушный ребенок, попросила Алекса достать ей шляпу с верхней полки, затем без единого слова надела ее, отстегнула ремень и встала. И вот стоит, такая, какой он прежде видел ее в аэропорту. Закутанная в выдровый мех, глаза под вуалеткой черной шляпки, прижав к себе книгу и сумочку. Она взглянула на него, потом протянула ему руку, облаченную в лайковую перчатку черного цвета:

– Спасибо вам.

Это была благодарность за пять часов, отданных ей, за желанный случай, за побег из действительности, за то, что испробовала, как могла бы пойти ее жизнь, могла б, да вот не пошла. Она еще на миг задержала на Алексе свой взор, потом отвернулась. К двум стюардессам, явившимся за Рафаэллой, присоединился стюард, решительно вставший позади нее. В хвосте самолета открылся запасной выход близ того ряда, где она сидела с Алексом, а стюардессы объявили по мегафону, что высадка пассажиров будет производиться через переднюю дверь.

Задний люк вмиг открылся, Рафаэлла и трое членов экипажа быстро удалились. Выход незамедлительно закрыли вновь, и лишь немногие пассажиры в хвосте самолета недоумевали, что случилось и почему женщину в черном пальто из выдры высадили таким путем. Но все они больше были заняты собой, собственными заботами, и только Алекс задержался там, уставясь на люк, в котором она исчезла. Вновь ускользнула от него. Темноволосая незабываемая красавица скрылась в очередной раз. Но теперь он знал, что зовут ее Рафаэлла и что остановится она в «Карлейле».

Вдруг у него перехватило дух – Алекс сообразил, что не выяснил ее фамилию. Рафаэлла. А дальше? Как осведомиться о ней в отеле? Итак, единственной надеждой остается увидеть ее завтра за ленчем. Если она появится, если сумеет вырваться от родственниц… если… Чувствуя себя словно запуганный школьник, он взял пальто и портфель и начал продвигаться вперед к выходу из самолета.

Глава 6

Официант во «Временах года» проводил высокую, видную даму к ее постоянному столику рядом с баром. Сухое современное убранство было подходящим фоном для ярких людей, обитавших день и ночь в этом ресторане. Идя к своему столику, дама улыбалась, кланялась, поприветствовала своего приятеля, прервавшего разговор с кем-то, чтобы помахать ей рукой, не вставая. Шарлотта Брэндон была здесь постоянной посетительницей. Для нее прийти сюда на ленч – все равно что в клуб, ее высокая тонкая фигура уверенно двигалась в знакомой обстановке, белоснежные волосы выбивались из-под шляпки, которая очень ей шла и сочеталась с прекрасным пальто из выдры, накинутым поверх темно-синего платья. В ушах играли сапфиры и бриллианты, вокруг шеи – три нитки крупного отборного жемчуга, на руке – одинокий сапфир, купленный ею по случаю пятидесятилетия, на гонорар за свою пятнадцатую книгу. Предыдущая разошлась тиражом более трех миллионов экземпляров в мягкой обложке, и Шарлотта Брэндон, решив шикануть, приобрела это кольцо.

Своей карьерой она была обязана смерти мужа: он разбился на своем самолете и ей пришлось поступить впервые на работу, заняться сбором материалов для скучнейших обозрений, которые самой ей отнюдь не нравились. А вот что ей понравилось, и это она быстро осознала, так это сочинять, и, сев за свой первый роман, она почувствовала себя наконец-то добравшейся до дому. Первая книга прошла неплохо, вторая – того лучше, третья – с ходу вышла в бестселлеры, и с той поры началась нелегкая работа. С каждым годом, с каждой книгой она все больше и больше влюблялась в писательский труд. Теперь Шарлотту волновали только ее сочинения, ее дети да внучка Аманда.

Не попалось ей в жизни больше никого достойного, после смерти мужа лишь иногда заставляла она себя встретиться с каким-либо другим мужчиной. Водились с ней стародавние близкие друзья, сберегались добрые отношения с ними, однако выйти замуж за кого-то из них она не пожелала. Двадцать лет отговаривалась интересами своих детей, а позже – исключительно интересами творчества. «Со мной не ужиться. Режим у меня несносный. Пишу ночь напролет, сплю целый день. Это ж с ума тебя сведет, не выдержишь!» Ее отговорки были многочисленны и не очень-то весомы. Человек она была организованный, дисциплинированный, умела рассчитать работу по часам, словно армейский батальон, изготовившийся к маршу. Истина была в том, что ей не хотелось снова замуж. После Артура Гейла никого она так и не полюбила. Для нее он был ярким светом с небосвода и прототипом полудюжины героев ее романов. Александр же так на него похож, что порой перехватывает дыхание, когда видишь его, такого же темноволосого, высокого, стройного, гибкого и привлекательного. И она бывала горда сознанием, что этот редкостно красивый, интеллигентный, добрый человек приходится ей сыном. И совсем другие чувства возникали у нее при встрече с дочерью. Кэ порождала в ее душе сокровенное чувство вины за неведомые, но совершившиеся ошибки. Отчего получилась Кэ настолько язвительной, холодной, злой? Из-за постоянной занятости матери своим творчеством? Из-за смерти отца? В пику брату? Так или иначе, Шарлотта несла в себе груз поражения, с грустью и тревогой смотрела в холодные глаза, подобные ее собственным, но не отражающие в себе ничего отрадного.

Кэ резко отличалась от Алекса, который как раз сейчас распрямился во весь рост, отыскав взглядом мать. Его добрая счастливая улыбка озарила лицо.

– Спаси Господи! Ты, мать, выглядишь – лучше не бывает!

Он слегка наклонился, чтобы поцеловать ее, она легонько обняла его. Уже несколько месяцев не приезжал он из Сан-Франциско в Нью-Йорк, но она отнюдь не ощущала, что их вправду разделяют огромные расстояния. Он часто звонил ей, справлялся, как дела, рассказывал что-нибудь новенькое; спрашивал о готовящейся книге или же толковал о текущем судебном деле. Она чувствовала неразрывность их с сыном существования, причем оба не докучали друг другу. Меж ними сложились отношения, которые ее целиком устраивали. Вот она сидит напротив сына за столиком и не скрывает светящейся в глазах радости от встречи.

– Лесть, дорогой мой, это порок, однако восхитительный. Спасибо тебе, – улыбнулась она в ответ.

В свои шестьдесят два года она еще смотрелась привлекательной – высокая, изящная, элегантная, с гладкой кожей женщины вполовину моложе. Косметическая операция помогла ей сберечь красоту и нежный цвет лица, но хороша собой она была изначально. А необходимость участвовать в рекламе и популяризации собственных сочинений заставляла ее заботиться о сохранении формы. С годами Шарлотта Брэндон стала объектом немалого бизнеса. Как дама пишущая, она понимала: ее лицо – важная деталь ее имиджа, равно как жизнерадостность и радушие. Это была женщина, чтимая другими женщинами, за три десятилетия завоевавшая себе преданных читательниц.

– Так что у тебя за дела? Выглядишь ты, надо сказать, тоже великолепно.

– Работы полно. Право, не было передышки с тех пор, как мы последний раз виделись. – Только успел он сказать это, и его взгляд метнулся к входу. На миг показалось, что там стоит Рафаэлла. Темноволосая головка, выдровое пальто показались наверху лестницы, но стало ясно, что входит сюда какая-то другая женщина, и Алекс быстро вернулся взглядом к матери.

– Ты, Алекс, кого-то ждешь? – Она моментально прочла это в его взгляде и усмехнулась. – Или ты устал от калифорнийских дам?

– Откуда взять время на это? Я трудился сутки напролет.

– А это ты зря.

Она взглянула на него огорченно. Ей хотелось, чтобы он жил поистине полной жизнью. Он желала этого обоим своим детям, но ни одному из них не удавалось пока достичь желаемого. У Алекса не сложилось супружество с Рэчел, а Кэ сжирали страсть к политике, ее амбиции, заслонившие ей все прочее. Порой Шарлотте казалось, что детей своих она не понимает. Ей удалось и достичь семейного благополучия, и сделать карьеру. Но дети ей объяснили, что времена нынче не те, карьеру уже не сделаешь так легко, как это получилось у нее. Правы они или обманываются из-за собственных неудач? Глядя на сына, она сейчас очень бы хотела расспросить, доволен ли он своим одиноким житьем или предпочел бы некоторые перемены. Очень бы хотела знать, связан ли он всерьез с женщиной, которую вправду полюбил.

– Мама, не стоит волноваться. – Он весело похлопал ее по руке и подозвал официанта.

– Выпьем?

Она согласно кивнула, и он заказал две «Кровавые Мэри». А потом уставился на нее. Надо все сказать именно сейчас, на случай если Рафаэлла придет вовремя. Он договаривался на час дня, а с матерью встретился в половине первого. Опять же, возможно, что Рафаэлла вовсе не явится. Он наморщил лоб, затем посмотрел в прозрачные голубые глаза матери.

– Я позвал одну знакомую присоединиться к нам. Но не уверен, что у нее это получится.

Затем по-мальчишески смущенно потупился и вновь взглянул в материнские голубые глаза.

– Надеюсь, ты не возражаешь.

А Шарлотта Брэндон уже смеялась, юный и радостный смех звучал звонко.

– Брось смеяться надо мной.

Но такой уж был у нее заразительный смех, что Алекс невольно сам заулыбался в ответ на игравшее в ее взгляде веселье.

– По виду тебе можно дать лет четырнадцать. Уж извини, Алекс, так, ради Бога, скажи, кого ты пригласил на ленч?

– Одну приятельницу. Одну женщину. – Едва не прибавил: «Пристал к ней в самолете».

– Ты приятельствуешь с ней в Нью-Йорке?

Не стоило допытываться, вопрос задан был дружелюбно, Шарлотта по-прежнему улыбалась сыну.

– Нет, она живет в Сан-Франциско. Сюда приехала на несколько дней. Мы летели одним рейсом.

– Очень мило. Кем она работает?

Она сделала первый глоток из своей рюмки, сомневаясь, уместно ли об этом спрашивать, но ей всегда любопытно было узнавать о его друзьях. Иногда трудновато оказывалось не настаивать на правах матери, но если уж ей случалось переусердствовать, он всегда ее вежливо останавливал. Она смотрела сейчас на него вопрошающе, но он не возражал, кажется. Держался оживленнее, нежели приводилось ей видеть с давних пор, глаза его были полны тепла и ласки. Никогда он не выглядел таким при Рэчел, вечно был не в своей тарелке. Тут она заподозрила, не приготовил ли Алекс некий сюрприз.

Но он лишь весело поглядывал, отвечая:

– Верь не верь, достославная романистка Шарлотта Брэндон, но она, похоже, никем никогда не работала.

– Ох, ох. Чистое декадентство.

Однако Шарлотту это не расстроило, ее лишь озадачило то, что читалось во взгляде сына.

– Она совсем молоденькая?

Это было бы объяснением. Юные вправе потратить некоторое время, чтобы выбрать себе подходящее занятие. Но коль стали чуть старше, то, по мнению Шарлотты, надо выбрать свою дорогу, во всяком случае, род деятельности.

– Нет. То есть не молоденькая. Ей около тридцати. И она из Европы.

– Ага, – понимающе заметила мать, – тогда ясно.

– Все равно странно. – Он призадумался. – Никогда не встречались мне женщины, ведущие такой образ жизни. Отец у нее француз, мать – испанка, а сама она проводит всю жизнь по преимуществу взаперти, окруженная, провожаемая, осажденная родней и дуэньями. Такой уклад кажется небывалым.

– Как же удалось тебе оторвать ее от них хотя бы на срок, достаточный, чтобы сразу подружиться с ней?

Шарлотта была заинтригована, отвлеклась лишь на краткое приветствие, чтобы небрежно помахать через зал знакомому, сидящему в отдалении.

– Я еще не успел. Но намерен. Это один из мотивов, по которым я позвал ее на сегодняшний ленч. Она обожает твои романы.

– Ой Боже ты мой! Такие здесь не к месту. Господи, как стану я обедать бок о бок с теми, кто расспрашивает, давно ли я стала писательницей и сколько месяцев уходит у меня на каждую книгу?

Однако жаловалась она понарошку и улыбалась по-прежнему достаточно мирно.

– Отчего ты не водишься с девушками, предпочитающими иных писателей? Очень бы кстати была такая, что любит Пруста, или Бальзака, или Камю, или же обожает читать мемуары Уинстона Черчилля. Что-нибудь основательное.

Он хихикнул в ответ на ее откровенность и тут же узрел видение, вплывающее во «Времена года», а Шарлотта Брэндон будто почувствовала, как у Алекса перехватило дыхание. Взглянув в том направлении, куда смотрел он, она увидела редкостно красивую, высокую, темноволосую молодую женщину, стоящую у дверей с видом поразительно беззащитным и одновременно вполне независимым. Женщина была так прекрасна, что все в зале уставились на нее, не скрывая восхищения. Ее осанка была безупречна, посадка головы прямая, волосы, тщательно уложенные в пучок на затылке, переливались подобно черному шелку. На ней были узкое платье из шоколадно-коричневого кашемира и роскошное меховое манто почти точно такого же цвета. Кремовый шелковый шарф от «Гермеса» свободно повязан вокруг шеи, в ушах жемчуга с бриллиантами. Словно не имеющие конца стройные ножки в чулках шоколадного цвета и коричневых замшевых туфлях. Сумка тоже из дорогой коричневой кожи, на сей раз не от «Гуччи», а от «Гермеса».

Столь красивого создания Шарлоте не попадалось уже с давних пор, нельзя было не разделить восторга сына. Но когда Алекс, извинившись, оставил столик и заспешил навстречу гостье, его мать осенило, что про эту девушку ей хорошо было известно. Где-то видела Шарлотта это лицо, если не считать, что оно просто типично для испанской аристократии. С грацией и самообладанием приближалась она к столику, словно шествовала юная королева, хотя стоило глянуть ей в глаза, и открывалась мягкость, робость, замечательно сочетаясь с ее ошеломляющей внешностью. Теперь и Шарлотта едва удержалась от восклицания, когда всмотрелась. Такую красавицу можно созерцать только благоговейно. Как не понять ослепленность Алекса. Это же редчайшая драгоценность!

– Мама, хочу познакомить тебя с Рафаэллой. Это, Рафаэлла, моя мать – Шарлотта Брэндон.

Шарлотта слегка удивилась, не услышав фамилии, но забыла о своем удивлении, заглянув в темные, незабываемые глаза девушки. Вблизи удалось подметить, что она на грани испуга, дышит неровно, словно перед тем пробежалась. Со всем тактом пожала она руку Шарлотте, позволила Алексу снять с ее плеч пальто и села.

– Прошу прощения, что опоздала, миссис Брэндон. – Она, не таясь, посмотрела в глаза Шарлотте, на кремовых щеках проступил румянец. – Я была занята. Трудно оказалось… освободиться.

Ее ресницы затенили взгляд, пока она поудобнее усаживалась на стуле. Алекс же при виде ее начал таять. Это самая невероятнейшая женщина из всех, кого он когда-либо знал. И, оглядывая их, сидящих рядышком, Шарлотта невольно подумала, что они составляют изумительную пару. Схожи цветом волос, оба большеглазые, отлично сложенные, с изящными пальцами. Ну чисто два юных мифологических божества, коим суждено составить чету. Шарлотте пришлось заставить себя вновь поддерживать разговор, мило улыбаясь:

– Ничего страшного, дорогая. Не волнуйтесь. Мы с Алексом обменивались новостями. Он сказал, что вы тоже вчера прилетели из Сан-Франциско. Повидать друзей.

– Встретиться с мамой. – Рафаэлла стала понемногу осваиваться, однако, еще только садясь, отказалась от спиртного.

– Она живет здесь?

– Нет, в Мадриде. Здесь она проездом, по пути в Буэнос-Айрес. И решила, что… ну, у меня есть повод появиться на несколько дней в Нью-Йорке.

Все трое заулыбались, Алекс предложил заказать ленч, а потом уж беседовать. Так и поступили. После Рафаэлла призналась Шарлотте, как много для нее значат написанные ею книги.

– Надо сказать, в прежние времена я обычно читала их на испанском, иногда – на французском, а переехала в вашу страну, так мой…

Она вспыхнула и потупилась. Собиралась сказать, что муж покупал ей романы Шарлотты в английском оригинале, но поспешно умолкла. Это не ахти как благородно, но не хотелось обсуждать сейчас Джона Генри.

– Стала покупать их на английском и теперь уже их только на английском и читаю. – И вновь погрустнела, бросив взгляд на Шарлотту. – Вы не представляете себе, как много ваше творчество значит для меня. Иной раз подумываю, что только оно… – голос звучал все тише, едва слышно, – что порой именно оно помогало мне жить.

Угасание ее голоса было явственно очевидным для Шарлотты, Алексу же вспомнился тот вечер, когда он увидел ее в слезах сидящей на ступенях. Сейчас, среди помпезности нью-йоркского ресторана, он строил догадки, что за тайна лежит тяжким грузом на ее душе. А теперь не сводит она глаз с его матери, скромно и благодарно улыбается. Тут Шарлотта, особенно не задумываясь, тронула ее за руку.

– Для меня они полны значимости, пока я их пишу. А важно, чтоб они означали что-то для таких, как вы. Спасибо, Рафаэлла. Вы мне высказали прекрасный комплимент, в нем в некотором смысле оправдание моей жизни. – А следом, словно угадывая нечто сокровенное, мечту, давний порыв, спросила напрямую: – Вы тоже пишете?

Рафаэлла покачала головой, чуть улыбнувшись:

– О нет! – И засмеялась. – Но сказки рассказываю.

– Что ж, это первый шаг к писательству.

Алекс молча разглядывал их. Восторгался, наблюдая их вместе, наблюдая многосторонний контраст между двумя красивыми женщинами, одна из которых зрелая и достигшая успеха, а другая так молода и хрупка, одна – седая, у другой – черные волосы, одну он прекрасно знает, а другую не знает совсем. Но хочет узнать о ней больше, чем о ком-нибудь до сих пор. Глядя на них, он услышал, как Шарлотта продолжила беседу:

– Какие же сказки вы рассказываете, Рафаэлла?

– Развлекаю детишек. Летом. Всех своих младших кузин и кузенов. Каждое лето мы проводим в нашем фамильном доме в Испании.

Познания Шарлотты относительно подобных фамильных «домов» подсказали ей, что в виду имеется нечто посолиднее.

– Семья у нас очень большая, и мне нравится верховодить над детишками. Вот и рассказываю им сказки, – улыбка ее была светла, – а они слушают, переживают, хохочут. Это прелесть, душа не нарадуется.

Шарлотта с сочувствием встретила эти слова и, вглядевшись, внезапно все сфокусировала в памяти. Рафаэлла… Рафаэлла… Испания… фамильное поместье там… и Париж… банк… Пришлось бороться с позывом высказать нечто вслух. Взамен же она позволила Алексу поддержать беседу, а сама поглядывала на девушку.

Ей хотелось бы знать, известны ли Алексу все подробности. И возникало подозрение, что он о них и ведать не ведает.

Побыв всего час, Рафаэлла огорченно, но нервно сверилась со своими часиками:

– Мне очень жаль… Боюсь, надо возвращаться к матери, к тете, к кузинам. А не то они подумают, что я сбежала. – Она не стала рассказывать матери Алекса, что под предлогом головной боли уклонилась от ленча.

Ей отчаянно хотелось познакомиться с Шарлоттой Брэндон и снова повидать Алекса, ну хоть разочек. Теперь тот предложил проводить ее до такси и, оставляя мать за очередной чашкой кофе, пообещав незамедлительно вернуться, удалился под руку со своей обольстительной знакомой. Перед уходом она высказала Шарлотте все приличествующее случаю, на мгновение глаза их встретились, остановились друг на друге. Рафаэлла словно бы поведала ей обо всей своей судьбе, а Шарлотта словно бы призналась, что все это ей известно. Это был один из примеров бессловесного взаимопонимания, какое случается между женщинами, и, пока смотрели они одна на другую, сердце Шарлотты устремилось к прекрасной юной даме. Пока они были вместе, Шарлотта вспомнила все обстоятельства, теперь это уже не было темой трагических комментариев в прессе, ей открылась действительно одинокая молодая женщина, которая испытала эту трагедию. На миг возникло побуждение обнять ее, но вместо этого Шарлотта лишь пожала, прохладную точеную ладонь и проводила взглядом обоих уходящих – столь очаровательного сына и столь потрясающе привлекательную девушку, – которые спускались по лестнице.

Алекс смотрел на Рафаэллу с откровенной радостью, когда они, выбравшись на улицу, приостановились, вдыхая свежий осенний воздух и ощущая себя счастливыми и молодыми. Его глаза играли, и он не прятал улыбку. Она же глядела на него несколько печально и задумчиво, хотя, впрочем, радость проблескивала и в ее взоре.

– Знаете ли, вы очаровали мою мать.

– Не пойму чем. Вот она меня очаровала. Она – сама прелесть, Алекс. Со всеми достоинствами, какие только возможны в женщине.

– Да уж, милейшая дева в годах, – сказал он шутливо, но думал не о матери, направив взгляд на Рафаэллу. – Когда мне предстоит увидеть вас вновь?

Она нервно отвела взор, прежде чем ответить, обозревая при этом улицу в поисках проезжающего такси. Потом вновь посмотрела на Алекса темными, озабоченными глазами, лицо вдруг стало грустным.

– Я не смогу, Алекс. Простите меня. Мне надо быть вместе с матерью… и…

– Да не сутками же напролет. – В голосе прозвучало упрямство.

Рафаэлла усмехнулась. Нет, ему не понять этого. Никогда не жил он в таких правилах.

– Только так. Беспрерывно. А потом надо вернуться домой.

– И мне тоже. Увидимся там. Кстати, я вспомнил, что вы, юная дама, забыли поведать мне нечто, сообщая, что остановитесь в «Карлейле».

– Что именно? – вмиг обеспокоилась она.

– Свою фамилию.

– Разве? – Поди разбери, искренняя или напускная сия невинность.

– Забыли. И не появись вы сегодня, мне пришлось бы усесться в вестибюле «Карлейля», поджидая, пока вы не покажетесь там, а уж тогда пасть к вашим ногам в присутствии вашей матери и смутить вас мольбой назвать свою фамилию!

Оба при этом засмеялись, он нежно взял ее руку в свою.

– Рафаэлла, мне нужно видеть вас снова.

Она подняла на него глаза, таявшие перед ним, желавшие всего желанного ему, но понимающие, что у нее нет на то права. Он наклонился было, чтобы поцеловать ее, но она отвела лицо и уткнулась в его плечо, вцепилась рукой в лацкан его пальто.

– Нет, Алекс, не нужно.

Он понял, что, коль ее мир наполнен дуэньями, ей не по нраву целоваться с мужчиной на улице.

– Ладно. Но, Рафаэлла, мне нужно вас видеть. Сможете сегодня вечером? – Он расслышал вздох у своего плеча, она опять подняла голову.

– А как быть с мамой, тетей, кузинами?

Он несносен, упрям, но таких обаятельных ей едва ли доводилось встречать.

– Возьмите их с собой. А я приведу свою мать.

Говорил он не всерьез, и она, поняв это, громко расхохоталась:

– Невозможный вы человек.

– Конечно. И к тому же не сочту «нет» пригодным ответом.

– Алекс, ну пожалуйста! – Глянув вновь на часы, она впала в панику. – О Боже, они меня убьют! Сейчас как раз должны вернуться с ленча.

– Тогда пообещайте мне, что вечером вы со мной встретитесь за бокалом вина. – Он цепко держал ее за руку. Вдруг вспомнил: – И как, наконец, ваша фамилия?

Она высвободила руку, чтобы подозвать такси, показавшееся вблизи. Оно с визгом затормозило рядом с ними. Алекс еще крепче сжал другую ее руку.

– Алекс, не надо. Я должна…

– Не раньше, чем…

Она опять нервно усмехнулась, посмотрев ему в глаза.

– Ну хорошо, хорошо. Филипс.

– Под этой фамилией вы значитесь в «Карлейле»?

– Да, ваша честь. – Она на миг смягчилась, затем снова забеспокоилась: – Но, Алекс, я не смогу видеться с вами. Ни здесь, ни в Сан-Франциско. Никогда. Надо прощаться.

– Ради Бога, не глупите. Это только самое начало.

– Нет и нет.

В этот момент она была совершенно серьезна. Таксист нетерпеливо фыркал. Алекс не сводил с нее глаз.

– Это не начало, Алекс, это конец. И я должна уехать сейчас же.

– Ничего подобного!

Алекс вышел из себя. И пожалел, что прежде не поцеловал ее. – Как? Только что, побывав на ленче со мной, вы познакомились с моей прославленной матерью! Что в том дурного? – Он подшучивал над ней, она глядела растерянно, и ему подумалось, что счет в его пользу.

– Алекс, но как я могу…

– Так увидимся попозже?

– Алекс…

– Никаких возражений! Одиннадцать вечера. Кафе «Карлейль». Потолкуем, Бобби Шорта послушаем. А не найду вас там, то поднимусь и буду стучать в дверь к вашей маме. – И сразу стал озабоченным. – Вы же сможете освободиться от них к одиннадцати?

Даже ему следовало признать, что это смехотворно. Ей тридцать два года, и он расспрашивает, сможет ли она освободиться из-под материнского надзора. В сущности, заведомый абсурд.

– Я постараюсь. – Она чуть улыбнулась ему, виновато посмотрела. – Не следовало бы нам так поступать.

– Почему же?

Она собралась объяснить ему, но трудно это сделать, стоя на тротуаре, когда шофер такси рычит от нетерпения.

– Поговорим об этом сегодня вечером.

– Хорошо, – широко улыбнулся он. Значит, она придет. С тем он распахнул дверцу такси и отвесил поклон. – Увидимся вечером, мисс Филипс. – Он нагнулся и поцеловал ее в лоб.

В следующую секунду дверца захлопнулась и машина рванулась в путь, а Рафаэлла, поместясь на заднем сиденье, яростно казнила себя за собственную слабость. Ни в коем случае не надо было с самого начала вводить его в заблуждение. Сказать бы ему всю правду в самолете, и ни на какой ленч не пришлось бы идти. Но один раз, всего-навсего один раз, подумалось ей, есть же у нее право поступить необычно, неожиданно. Или она вовсе лишена такого права? Откуда оно у нее, когда Джон Генри, умирающий, сидит в своем кресле-каталке? Как позволить себе такие игры? Такси подъезжало к «Карлейлю», и Рафаэлла поклялась себе, что нынешним вечером объяснит Алексу, что она замужем. И не собирается в дальнейшем встречаться с ним. А после этого ленча… всего-то остается встретиться единственный раз… И сердце ее забилось при мысли о еще одной предстоящей встрече с ним.

– Ну? – Алекс победно посмотрел на мать и сел за столик. Она улыбнулась ему и внезапно ощутила себя совсем старой. Как молодо выглядит он, весь в надеждах, радости, ослеплении.

– Что «ну»? – В голубых ее глазах были ласка и печаль.

– Отчего это ты переспрашиваешь? Ведь она изумительна, правда?

– Правда. – Шарлотта не собиралась возражать.

– Наверное, подобных красавиц я в жизни не встречала. Очаровательна, тактична, мила. Приглянулась мне. Однако, Алекс…

Она остановилась в нерешительности, но через какое-то время предпочла все высказать:

– Что хорошего это тебе сулит?

– О чем ты? – Он вроде обиделся, отхлебнув холодного кофе. – Она же чудо.

– Хорошо ли ты знаком с ней?

– Не очень-то, – улыбнулся он. – Но надеюсь преодолеть это, невзирая на ее маму, тетю, на всех кузин и дуэний.

– А муж ее ни при чем?

Вид у Алекса сразу стал такой, словно в него выстрелили. Глаза распахнулись недоуменно, тут же сузились.

– Как это понимать – «ее муж»?

– Алекс, ты знаешь, кто она?

– Наполовину испанка, наполовину француженка, живет в Сан-Франциско, безработная, тридцати двух лет, как я узнал сегодня, и зовут ее Рафаэлла Филипс. Только что выяснил ее фамилию.

– И при этом ничего не почувствовал?

– Нет, и, ради Бога, хватит с меня намеков. – Его глаза метали молнии.

Шарлотта Брэндон откинулась на спинку стула и издала вздох. Значит, она права. Фамилия подтверждает это. Откуда-то она помнила это лицо, хотя многие годы фото ее не появлялось в газетах. В последний раз это было лет семь-восемь назад, когда Джон Генри Филипс выписывался из больницы после первого своего инсульта.

– Черт возьми, что ты стараешься мне внушить, мама?

– Что она замужем, дорогой, и за очень видным человеком. Джон Генри Филипс – это имя говорит тебе что-либо?

На краткое мгновение Алекс зажмурился. Счел, что сказанное матерью никак не может быть правдой.

– Он же, по-моему, умер?

– Насколько мне известно, нет. У него было несколько инсультов подряд, лет семь назад, ему теперь под восемьдесят, но он, несомненно, еще жив. Мы бы наверняка знали, будь оно иначе.

– А с чего ты взяла, что она ему жена? – Алекс выглядел так, словно его оглушили.

– Вспомнила, я читала статью и видела фотографии. Она тогда была такая же красавица. Меня при этом шокировало, что женился он на такой молоденькой. Кажется, ей было семнадцать или восемнадцать, не больше. Дочь крупного французского банкира. Потом увидела эту супружескую чету на пресс-конференции, куда попала со знакомым журналистом, вгляделась в фотографии – и переменила свое мнение. Знаешь ли, в свое время Джон Генри Филипс был особенный человек.

– А теперь?

– Поди узнай. Я только слышала, что он прикован к постели, совсем слаб после перенесенных ударов, но не думаю, чтобы публика была более осведомлена. А Рафаэллу всегда держали в отдалении от глаз публики, оттого-то я опознала ее не сразу. Однако такое лицо… Разве его легко забудешь?

Их взоры встретились, Алекс согласно кивнул. Ему и прежде не удавалось забыть его, а уж впредь не забудет никогда.

– Как я понимаю, она тебе ничего этого не сообщила.

Он покачал головой.

– Надеюсь, она решится тебе сказать.

Голос матери звучал умиротворяюще.

– Пусть-ка сама это сделает. Может, мне и не следовало бы… – Она приумолкла, он вновь покачал головой, потом жалобно взглянул на ту, кто была его самым старинным другом.

– Зачем? Ну зачем ей надо было выходить замуж за этого поганого старика? Он ей в деды годится и практически уже мертвец. – Эта несправедливость разрывала на куски его сердце. Зачем? Зачем такому досталась Рафаэлла.

– Пока он жив, Алекс. Не пойму, что у нее на уме относительно тебя. Хотя могу предположить, что она, прямо скажем, сама сбита с толку. Сама не знает, как ей быть с тобой. А ты имей в виду, что живет она как затворница. Джон Генри Филипс напрочь упрятал ее от любого общества на все эти без малого пятнадцать лет. Сомневаюсь, чтобы ей выпадало встречаться с настырными молодцеватыми юристами, заводить случайные романы. Возможно, я не права, но скорее наоборот.

– По-моему, тоже. Господи! – Он сидел, вздыхая с несчастным видом. – Что же теперь делать?

– Ты опять с ней встретишься?

Он подтвердил:

– Сегодня вечером. Она сказала, что ей надо переговорить со мной.

И предположил, что она все ему расскажет. А дальше что? Алекс осознал, глядя мимо матери в пространство, что Джон Генри Филипс может прожить и еще двадцать лет – в ту пору Алексу будет под шестьдесят, Рафаэлле – пятьдесят два. Вся жизнь уйдет на ожидание смерти этого старика.

– Что ты надумал? – тихонько спросила мать. Он не сразу решился посмотреть матери в глаза.

– Ничего особо приятного. Пойми, – медленно начал он, – я однажды увидел ее на ступенях близ их дома. Она плакала. Я думал о ней изо дня в день, пока не повстречал вновь в самолете, летящем сюда. Мы разговорились, и…

Он беспомощно взглянул на мать.

– Алекс, ты едва знаком с ней.

– Ты не права. Я все-таки с ней знаком. Кажется, будто знаком ближе, чем с кем-либо. Мне понятны ее душа, ум и сердце. Понятны ее чувства и ее одиночество. А теперь понятно, почему так. Ибо я понял кое-что еще.

Теперь он посмотрел на мать взглядом долгим и упорным.

– Что понял, Алекс?

– Я ее люблю. Да, звучит как безумие, но – люблю.

– Не утверждай так. Слишком скоропалительно. Ты ее почти совсем не знаешь.

– Нет, знаю. – И не стал продолжать. Вынул свою кредитную карточку, чтобы рассчитаться, и сказал матери:

– Разберемся.

А Шарлотта Брэндон лишь закивала, в душе совершенно не желая, чтоб это получилось.

Когда несколькими минутами позднее он прощался с ней на Лексингтон-авеню, в его глазах можно было прочесть решимость. Наклонив голову навстречу резкому ветру и деловито зашагав в северном направлении, он укрепился в мысли, что ни за чем не постоит, чтобы добиться Рафаэллы, ничто его не остановит. Никогда прежде не влекло его ни к одной женщине так, как к ней. И его сражение за нее в самом начале. И сражение это Алекс Гейл не намеревался проигрывать.

Глава 7

Вечером того же дня, без пяти одиннадцать, бодро пройдясь по Мэдисон-авеню, Алекс Гейл свернул вправо на 76-ю улицу и вошел в «Карлейль».

Он заказал столик на двоих в кафе «Карлейль», твердо решив поболтать часок с Рафаэллой, а потом насладиться полночной программой Бобби Шорта. То была одна из славных приманок Нью-Йорка, и слушать его вместе с Рафаэллой Алекс надеялся до поздней ночи. Он сдал пальто в гардероб и пошел к своему столику, а после сидел минут десять, дожидаясь ее прихода. В четверть двенадцатого начал тревожиться, а в одиннадцать тридцать – подумывать, не позвонить ли ей в номер. Но было ясно, что делать этого нельзя. Тем более, когда ты осведомлен о наличии у нее мужа. Алекс осознал, что надо дожидаться ее, сидя спокойно и не поднимая шума.

Без двадцати двенадцать он заметил ее, смотревшую сквозь стеклянные двери, похоже, колеблющуюся, не убежать ли отсюда. Постарался поймать ее взгляд, но она не заметила Алекса и, еще немного поисследовав зал, исчезла. Почти непроизвольно встав, Алекс заспешил к дверям, вышел в коридор и увидел, как она выходит из кафе.

– Рафаэлла! – позвал он сдержанно, она обернулась, с расширившимися, испуганными глазами, сильно побледнев.

На ней было прекрасное свободно ниспадающее вечернее платье из атласа цвета слоновой кости. На левом плече – изящная замысловатая брошь с громадной неровной жемчужиной посередине, окруженной ониксами и бриллиантами, в ушах – соответствующие ансамблю серьги. Рафаэлла выглядела поразительно эффектно. Алекс снова отметил, какая она невероятная красавица. Она замерла на месте, когда он окликнул ее, приблизился и проговорил со всей серьезностью:

– Не убегайте. Давайте выпьем и поговорим. – Голос был нежен, хотелось быть еще ближе к ней, но Алекс не решился даже тронуть ее за руку.

– Я… я не смогу. Мне нельзя. Я пришла сказать вам, что… извините… что сейчас слишком поздно… мне…

– Рафаэлла, еще и полуночи нет. Разве нельзя нам побеседовать полчасика?

– Кругом столько публики… – Ей было явно неуютно стоять здесь, и тут он вспомнил про бар «Бемельманс». Жалко упускать Бобби Шорта, но важнее было поговорить с ней.

– Здесь рядом есть бар, в котором мы сможем спокойно переговорить. Пойдем.

И, не дожидаясь ответа, положил ее руку на свою и повел к бару напротив кафе «Карлейль».

Там они уселись на банкетке у маленького столика, и Алекс улыбнулся Рафаэлле мирно и радостно:

– Что желаете выпить? Вина? Черри? – Она лишь помотала головой, было видно, что до сих пор не пришла в себя.

Когда официант удалился, он, повернувшись к ней, тихо произнес:

– Рафаэлла, что-нибудь не так? – Она едва кивнула, оторвала взгляд от своих пальцев, ее совершенный профиль отчетливо прорисовывался перед Алексом в полумраке зала.

Она подняла глаза, ловя его взгляд, одно это словно доставляло ей острую боль. Лицо ее было столь же грустным, как в тот вечер, когда он обнаружил ее в слезах там, на ступенях.

– Почему мы раньше не обговорили это? Переведя дух, она выпрямилась на банкетке, не спуская глаз с Алекса.

– Надо было мне рассказать вам это раньше, Алекс. Я вас… – не сразу выбрала она нужное слово, но продолжала: – Сильно обманула. Не пойму, как это вышло. Слишком размечталась. Вы в самолете были такой милый. И мать такая у вас очаровательная. Но я, друг мой, была с вами неискренна… – С печалью в глазах она тихо тронула его за руку. – Создавая впечатление, будто я свободна, я совершала большую ошибку. И должна просить прощения за это. – Она угрюмо посмотрела на него. – Я замужем, Алекс. И должна была сразу предупредить вас. Но почему-то затеяла вот эту игру. Совсем, совсем напрасно. Я не смогу больше с вами видеться.

Это была дама чести, и его до глубины души тронула ее искренность по отношению к нему, слезы плясали на кончиках ее ресниц, глаза распахнулись, лицо стало совсем бледным.

Он заговорил с ней осмотрительно и со всей серьезностью, как это бывало у него с Амандой, пока та была маленькая:

– Рафаэлла, я глубочайшим образом уважаю вас за нынешнее ваше признание. Но должно ли оно отразиться на нашей… на нашей дружбе? Разве нельзя нам видеть друг друга, невзирая на такие обстоятельства?

Вопрос был поставлен честно, Алекс рассчитывал при этом на отклик.

Она печально покачала головой:

– Я бы с удовольствием виделась с вами, если б… если б была вольна. Но я замужем. Так что нельзя. Не имею права.

– Отчего ж?

– Это будет несправедливо по отношению к мужу. А он такой… – сказала она сбивчиво, – такой добрый. Был… очень внимателен ко мне… очень заботлив…

Рафаэлла отвернулась, и Алекс заметил, как по нежной бледной щеке скатилась слеза. Он протянул руку, кончиками пальцев едва коснулся шелковистой кожи ее щеки, и вдруг ему тоже захотелось плакать. Не надо так думать. Не надо так стремиться хранить верность мужу на весь остаток его жизни. Весь ужас ситуации начал открываться ему, пока он смотрел ей в лицо.

– Но, Рафаэлла, не может быть, чтобы… в тот вечер, когда я застал вас на ступенях… вы были счастливы. Ясно, что были несчастны. Почему бы не встречаться нам и не радоваться хоть тому, что имеем?

– Потому что я не вправе. Я не свободна.

– Ради Бога… – Он был готов сказать, что знает обо всем, но она, выставив руку, остановила его, словно защищаясь от агрессора, грациозно поднялась с банкетки и со слезами, сбегавшими по лицу, посмотрела сверху на него.

– Нет, Алекс, нет! Не могу. Я замужем. И очень, очень сожалею, что позволила нашему знакомству зайти так далеко. Мне не следовало так поступать. Было бесчестно приходить на ленч к вам, к вашей матери…

– Хватит каяться, сядьте.

Он ласково взял ее за руку, побуждая снова сесть рядом, и по причине, оставшейся непонятной для нее самой, Рафаэлла подчинилась, и он стер своей рукой слезы с ее щек.

– Рафаэлла, – сказал он очень тихо, чтобы никто другой не смог расслышать, – я люблю вас. Знаю, звучит это как безумие. Мы едва знаем друг друга, но я вас полюбил. Я искал вас долгие годы. Не уйдете же вы на этом, прямо вот сейчас. И ваш муж тут ни при чем.

– Как это понимать?

– А так, что, насколько я понял свою мать, ваш муж очень стар, очень болен уже много лет. Добавлю, что я понятия не имел, кто вы, когда мы познакомились, это моя мать узнала вас, объяснила мне, кто вы и… про вашего мужа тоже.

– Значит, ей все было известно. Наверное, она обо мне ужас что подумала. – Рафаэлле определенно стало очень стыдно.

– Отнюдь, – высказался он со всей уверенностью, голос прозвучал категорично. Алекс наклонился к ней. И словно ощутил тепло ее шелковистой кожи. Никогда он не был исполнен желания настолько, как в тот миг, но было не до страсти. Надо было говорить с ней, убеждать, растолковывать.

– Да может ли кто-то подумать о вас дурно? Вы хранили верность ему все эти годы, не так ли? – Вопрос был по сути риторический, она тихо кивнула, потом вздохнула:

– Да, так. И нет причин покончить с этим. Нет у меня права вести себя, будто я свободна, Алекс. А я не свободна. И не вправе вторгаться в вашу жизнь, вносить в нее свои печали.

– Причина вашего одиночества в том, что вы живете с очень больным, престарелым человеком. У вас есть право на нечто большее.

– Да, но не его вина, что все так обернулось.

– И не ваша вина. За что же вам такое наказание?

– Пусть не моя вина, но не могу же я его наказывать.

Сказала она это так, что Алекс вновь почуял, как начал уступать в сражении, сердце упало в отчаянии. Не успел он преодолеть это, она вновь встала, на сей раз в совершенной решительности.

– Я должна теперь уйти.

Его взгляд умолял не делать этого.

– Должна.

И затем, не прибавив ни слова, нежно прикоснулась губами к его лбу, тихонько поцеловала и быстро направилась к выходу из бара. Он было двинулся следом, но она покачала головой и жестом остановила его. Алекс заметил, что Рафаэлла опять расплакалась, но понял, что на этот момент он терпит поражение. Преследовать ее – это значит усугубить ее несчастье, и ясно стало, что ему тут ничего не поделать. Он уже осознал это, пока слушал ее. Она связана с Джоном Генри Филипсом браком и честью, и эти узы Рафаэлла не готова ни оборвать, ни даже хотя бы разнять, и, уж во всяком случае, она не будет этого делать ради незнакомца, случайно оказавшегося ее попутчиком в самолете.

Заплатив за выпитое в баре и забыв про зарезервированный столик в кафе, где выступает Бобби Шорт, Алекс Гейл вышел на Мэдисон-авеню, вскинул руку, подзывая такси, чтобы вернуться в свою гостиницу. И когда он устраивался на заднем сиденье в машине, водитель поглядел, пожевывая сигару, в зеркальце над собой и был крайне удивлен.

– Видать, холодает, а, земляк? – Это было единственное приемлемое объяснение, которое он мог дать слезам, сбегавшим по щекам Алекса.

Глава 8

Алекс и его племянница долго стояли вместе и смотрели вниз на конькобежцев, ловко проходивших круг за кругом в Рокфеллер-центре. Вдвоем они только что прикончили ранний ужин в кафе «Франсе», и следовало доставить Аманду домой к восьми, если он хотел успеть на самолет.

– Мне бы, дядя Алекс, всю жизнь так вот прожить, – улыбнулась своему дяде худенькая девочка со светлыми глазами и ореолом светлых кудряшек.

– Как? На коньках? – усмехнулся он тому, что она сказала, и вообще ее субтильному виду.

Они неплохо провели время, и, как всегда, заброшенность милой девчонки вызывала горечь на сердце. Она ни на кого в их семье не походила. Ни на мать, ни на отца, даже ни на бабушку, не говоря уж об Алексе. Была она смирная и доверчивая, ласковая, одинокая, послушная. И надо сказать, напомнила ему Рафаэллу. Возможно, и та и другая настрадались в жизни. И пока в здешней прохладе он смотрел на девочку, ему вдруг подумалось, что обе равно одиноки. Весь вечер хотел он узнать ее мысли. То тиха, то неспокойна, а сейчас следит за конькобежцами прямо-таки жадно, словно голодный младенец. Ему даже захотелось не улетать ночным рейсом в Сан-Франциско, а уделить ей побольше времени, может, взять коньки напрокат. Но билет уже был заказан, а номер в гостинице сдан.

– В следующий раз, когда приеду, мы с тобой тут покатаемся.

– А я, знаешь, теперь как следует научилась.

– Да ну? – в шутку удивился он.

– Откуда?

– Я все время ходила кататься.

– Сюда? – Он залюбовался на свою стройную племянницу. И вновь пожалел, что нет сейчас времени проверить, получается ли у нее «как следует».

Она же на его вопрос покачала головой:

– Не сюда. У меня нет столько денег.

Это показалось ему абсурдным. Отец – один из ведущих хирургов в манхэттенской клинике, да и у Кэ приличная сумма в распоряжении.

– Я катаюсь в парке, дядя Алекс.

Редко она так вот к нему обращалась.

– Одна? – ужаснулся он, а она свысока улыбнулась:

– Иногда. Я же ведь уже стала большая.

– Достаточно большая, чтобы на тебя напали? – сердито заметил он, в ответ она лишь посмеялась:

– Ты сердишься точно как бабушка.

– А ей известно, что ты ходишь на каток в Центральном парке совсем одна? Это ж надо! Мама-то знает?

Получилось так, что Кэ уехала в Вашингтон прежде его появления в Нью-Йорке и он ее не застал.

– Обе они знают. И я осмотрительна. Если катаюсь в позднее время, ухожу из парка с другими людьми, а не в одиночку.

– Откуда ты знаешь, что с этими «другими людьми» тебе не грозит опасность?

– Да зачем им на меня нападать?

– Ох Боже мой, будто ты, Мэнди, не знаешь, что это за место. Всю жизнь в Нью-Йорке живешь. Надо ли тебе объяснять, что там творится?

– Детей оно не касается. Зачем меня трогать? Что отнимать: щитки да ключи?

– Может быть. Или, – ему и произнести это было нелегко, – нечто куда более ценное. Тебя могут ранить. – Не хотелось сказать вслух – «изнасиловать». Ну не этой же невинной девочке, глядящей на него с наивной улыбкой. – Слушай, будь любезна, не ходи туда.

Тут он, нахохлившись, полез в карман, достал свой бумажник, откуда вытащил новенькую стодолларовую купюру. Вручил ее с серьезным выражением на лице Аманде, она от неожиданности сделала большие глаза.

– Что это?

– Твой конькобежный фонд. Хочу, чтобы отныне ты каталась вот тут. А кончатся эти деньги, сообщи, и я пришлю тебе еще. Строго между нами, юная дама, но я желаю, чтобы впредь ты не ходила в Центральный парк. Ясно?

– Да, сэр. Но, Алекс, ты с ума сошел! Сто долларов! – широко улыбнулась она, выглядя как десятилетняя. – Ух!

И не мешкая, стала на цыпочки, обняла своего дядю, звонко поцеловала в щеку, потом затолкала стодолларовую бумажку в жесткую матерчатую сумочку.

То, что она взяла деньги, немного успокоило его, но вот чего он не знал и что его должно было бы тревожить: на каток она ходила так часто, что этой сотни хватит едва на полмесяца. А попросить его, чтобы прислал еще, она постесняется. Уж такого она характера. Не настырного. И всегда довольна тем, что имеет, большего не потребует.

Без радости взглянул он на часы, а потом на Аманду. Его огорчение вмиг отразилось на ее лице.

– Боюсь, юная дама, нам следует отбыть.

Она молча кивнула. Хотела бы только знать, скоро ли увидятся они вновь. Появление дяди всегда становилось для нее словно вспышкой солнечного сияния. Эти наезды, да еще встречи с бабушкой делали ее жизнь чуть более сносной и значительной. Не спеша поднимались они по пологому склону к Пятой авеню, где он подозвал такси.

– Ты не знаешь, Алекс, когда опять приедешь?

– Не знаю. Но скоро.

Всегда, покидая ее, он чувствовал боль и укоризну. Словно должен был еще что-то сделать для нее, но не сделал и в том себя винил. Но что ему посильно одному? Разве заменишь родителя-слепца и бесчувственную родительницу? Как дать девочке то, чего ей недодано за шестнадцать с лишним лет? Хоть росточком она маленькая, но не ребенок уже, даже Алексу приходится с этим считаться. Она становится по-своему красивой девушкой. Остается удивляться, что сама она этого еще не обнаружила.

– На День благодарения приедешь?

– Возможно. – В ее глазах была мольба.

– Ладно, постараюсь. Но не обещаю.

Они подошли к ее дому, и Алекс привлек ее к себе, поцеловал в щеку, крепко обнял. Заметил слезы в ее глазах, когда пришлось расставаться, но она бодро помахала ему, отъезжавшему в том же такси, и светились в улыбке Аманды все надежды, какие бывают в шестнадцать с половиной лет. Оттого с неизменной грустью он всегда расставался с ней. Всегда задумывался о том, что сам упустил, – о детях, которых не завел. И был бы в восторге, окажись Аманда его дочерью. И вечно злился от этой мысли. Его сестра относилась к девочке куда холоднее.

Он дал таксисту адрес гостиницы, подошел к швейцару, чтобы взять свои вещи, передумал, вновь сел в машину, еще раз бросил взгляд на часы, издал долгий усталый вздох.

– Аэропорт Кеннеди, пожалуйста.

Тут он порадовался, что возвращается домой. Пробыл в Нью-Йорке всего-то два дня, но они из него все силы высосали. Объяснение с Рафаэллой накануне вечером оставило чувство уныния и одиночества. С делом он управился отлично, но теперь, уезжая из города, оказался под бурным натиском эмоций. Алекс заметил, что меньше и меньше думает об Аманде, больше и больше – о Рафаэлле. Жалеет ее, но и гневается. Зачем ей упорно хранить верность мужу, который по возрасту годится ей в деды и уже полумертв? Бессмыслица. Сумасшествие… Вспомнилось выражение ее лица, когда она удалялась в тот вечер. Вчера. Всего-то вчера. И вдруг, в приступе необъяснимой ярости, задался вопросом, чего это ради быть ему таким понимающим, покорным всему, что бы она ни сказала. «Уходи» – вот, в сущности, что она ему заявила. А он решил ослушаться. Враз. Немедля.

– Водитель! – Алекс озирался, словно при внезапном пробуждении. Они ехали 99-й улицей. – Везите меня в «Карлейль».

– Сейчас?

Алекс настойчиво повторил:

– Сейчас.

– Не в аэропорт?

– Нет.

Черт с ним. Всегда можно остановиться в квартире матери, если опоздаешь на рейс в Сан-Франциско. Она уехала на выходные в Бостон на какие-то там презентации своей новой книги. А ведь стоит попытаться еще раз хоть просто взглянуть на Рафаэллу. Если она не уехала. Если спустится из номера на свидание с ним. Если…

В своем номере в «Карлейле» Рафаэлла прилегла на широкую двуспальную кровать, в розовом атласном купальном халате, в кремовом кружевном белье под ним. В первый раз будто за целую вечность была она одна. Только что распростилась с матерью, теткой, двоюродными сестрами, теперь они направляются в аэропорт, на самолет до Буэнос-Айреса. Она же полетит назад в Сан-Франциско с утра, а нынешним вечером отдохнет, побездельничает в «Карлейле». Не надо соблюдать вежливость, терпение. Не надо выступать переводчицей своих родственников в дюжине модных магазинов. И не надо заказывать меню для всех, носиться по городу за покупками. Можно просто лежать с книгой в руках, расслабиться, а скоро горничная доставит ужин ей в номер. Рафаэлла сможет спокойно поесть без чьей-либо компании, в гостиной этого номера, в котором она привыкла останавливаться. Сейчас она поглядывает по сторонам, со смешанным чувством утомления и довольства.

Так приятно не выслушивать их болтовню, не поддерживать общее оживление, не притворяться радостной. У нее ни минуты для себя не было с самого появления здесь. Как и прежде. Как положено. А положено ей не оставаться одной. Никогда. Женщине такое не пристало. Она должна быть на виду, под опекой, под охраной. Исключая, конечно, ночное время, когда в одиночестве оказываешься в постели в отдельном номере, как вот сейчас, перед отбытием с утра в Сан-Франциско. Из номера она не выйдет, вызовет, если надо, горничную, а утром лимузин доставит ее в аэропорт.

В конце концов, осторожность уместна, а то ведь могло произойти нечто, призналась она себе и припомнила, как это было. Тысячу раз за истекшие два дня и вот сейчас снова ее мысли обратились к Алексу, вспомнились его лицо, взгляд, широкие плечи, мягкие волосы – нечто ведь произошло. Пристанет к тебе незнакомец в самолете. Пойдешь с ним на ленч. Сходишь в бар. Позабудешь свой долг. Влюбишься.

Она мысленно вернулась к своему решению, утешила себя, что поступила правильно. Надо перейти к другим темам. Нет смысла далее рассуждать об Алексе Гейле, так она сказала себе. Никакого нет смысла. Никогда она с ним больше не встретится. И не познакомится с ним ближе. А заявленное им в минувший вечер было лишь от глупейшего перевозбуждения. Глупого и грубого. Как он мог рассчитывать на новые встречи? Что дало ему основание решить, будто она не прочь завести с ним роман? И вновь замаячило перед ней его лицо, и явилось любопытство: не случалось ли подобного с ее матерью? Не бывало ли такое у кого-либо из ее близких в Испании? Судя по внешним признакам, каждая из них удовлетворялась жизнью под домашним арестом, когда при этом можно беззаботно тратить деньги, покупать драгоценности, и меха, и туалеты, бывать на праздниках, оставаясь постоянно в женском кругу, за тщательно охраняемыми стенами. Что же на нее напало? С чего бы это стали ей досаждать эти традиции? Женщины, знакомые ей по Парижу, Мадриду, Барселоне, все они бывали на вечерах и торжествах, на концертах, так и протекало их время из года в год.

И были у них дети… дети… сердце ее всегда саднило, стоило подумать о детишках. Сколько лет уже не могла она спокойно видеть беременную женщину, проходящую мимо, обязательно подступит желание разрыдаться. Никогда не сознавалась она Джону Генри, как ей тягостно не иметь детей. Но подозревала, что он сам это понимает. Не потому ли неизменно был предупредителен, баловал ее донельзя, хотел показать, что любовь его все сильнее.

Рафаэлла зажмурилась, села в постели в своем купальном халате, злая на себя, что позволила мыслям приобрести такое направление. От налаженной жизни она свободна еще один вечер, один день. Не обязана думать про Джона Генри, про его болезни, инсульты, про то, что будет с ней, пока он не умрет. Не надо думать и про то, чего она себя лишает и чего уже лишила. Что проку рассуждать о балах, на которых не бывать, о людях, с которыми не будешь знакома, о детях, которых у нее так и не будет. Она отрезана от той жизни. Это ее судьба, ее путь, ее долг.

Тыльной стороной ладони она смахнула со щеки слезу и заставила себя приняться за книгу, лежавшую рядышком на кровати. Это была «Любовь и ложь», купленная еще в аэропорту, а мысли были в духе тех, от которых всегда уводили ее романы Шарлотты Брэндон. Пока читаешь книгу, то от всего, кроме увлекательных ее перипетий, голова свободна. Эти романы были единственным прибежищем. Успокоительно вздохнув, Рафаэлла обратилась к книге, благодарная Шарлотте Брэндон за то, что по-прежнему та может сочинять по две в год. Иногда и перечитаешь. Рафаэлла все ее книги прочла не меньше двух-трех раз. На разных языках. Но сейчас успела одолеть лишь две-три страницы, как зазвонил телефон и сокрушил мир, в который она вступила.

– Алло!

Странно, что ей позвонили. Мать, надо полагать уже в самолете. Из Сан-Франциско звонить не станут, если только не произошло чего-то ужасающего. Она сама туда дозвонилась с утра, поговорила с Джоном Генри, а сиделка сказала, что он чувствует себя хорошо.

– Рафаэлла? – Сначала она не узнала голос, но тут же сердце у нее заколотилось.

– Да? – Он едва расслышал ее.

– Я… я прошу прощения… хочу спросить, нельзя ли увидеться с вами. Верно, вы все мне объяснили вчера вечером, но вот я подумал, не удастся ли нам обсудить это более спокойно и просто поддерживать знакомство. – Сердце у него колотилось не слабее, чем у нее. Вдруг она скажет, что не желает его видеть? Ему показалась невыносимой мысль, что он может никогда больше с ней не встретиться. – Я… Рафаэлла… – Она не отвечала, и он пребывал в страхе, что сейчас она положит трубку. – Вы здесь?

– Да. – Слова будто не слушались ее. Зачем ему было это делать? Зачем звонить ей теперь? Она подчинялась своему долгу, своим обязанностям, зачем же он так настойчив и жесток? – Я здесь.

– Можно мне… Можем ли мы… Можно мне встретиться с вами? Я уезжаю в аэропорт через несколько минут. Решил забежать и проверить, нельзя ли увидеться. – Вот и все, чего он желал. Поговорить еще минутку, прежде чем поспешить на последний рейс.

– Вы где? – спросила она еле слышно.

– Я внизу, – сказал он столь смиренно и покаянно, что она рассмеялась.

– Здесь? В отеле? – переспросила она с улыбкой. Право, он забавен. Как совсем маленький мальчик.

– Что вы скажете?

– Алекс, я не одета. – Но это была пустячная деталь. Оба вдруг поняли, что он победил. Хотя бы на несколько минут. Но победил.

– Велика важность! Мне все равно, пусть хоть в одном полотенце… Рафаэлла?

Оба примолкли, и в этой паузе Алекс расслышал отдаленный звук дверного звонка в номере.

– Это ваша мать пришла?

– Едва ли. Она улетела в Буэнос-Айрес. Наверно, мне доставили ужин.

Через секунду дверь номера медленно растворилась, и официант вкатил в номер сервировочный столик. Она подала знак, что подпишет чек, сделала это и вернулась к телефонному разговору.

– Как мы поступим? Вы сойдете вниз или мне подняться и стучать к вам в номер? Или, может, мне нарядиться официантом? Что выбрать?

– Алекс, ну будет. – И вновь стала серьезна: – Я вам все объяснила.

– Да не все. Вы не объяснили мне, отчего избираете такое решение.

– Потому что люблю своего мужа. – Она зажмурилась, словно бы стойко отрицая, что уже неравнодушна к Алексу. – И у меня нет выбора.

– Неверно. Возможностей выбора у вас сколько угодно. Как у любого человека. Иногда не хочешь их признать, но они являются сами. Я понимаю ваши чувства, уважаю их. Но хоть поговорить-то нам позволительно? Увидите, я буду стоять в дверях. Вас не трону. Обещаю. Хочу просто посмотреть на вас. Рафаэлла… Прошу…

Со слезами на глазах она глубоко вздохнула, собравшись сказать, что он должен уйти, что не имеет права поступать с ней так, что это нечестно, и вдруг, сама не понимая почему, кивнула:

– Ладно. Поднимитесь. Но всего на несколько минут – Дрожащей рукой повесив трубку, она ощутила такую слабость, что пришлось смежить веки.

У нее недоставало времени натянуть на себя что-либо из гардероба, и вот уже звонок в дверь. Она потуже стянула халат и пригладила волосы, рассыпавшиеся по спине, отчего выглядела она куда моложе, чем со своим элегантным пучком. Поколебалась было перед дверью, прежде чем открыть, понимая, что еще не поздно отказаться впустить его к себе в номер. Наоборот, она отперла замок, повернула дверную ручку и застыла, уставив взор на дивно привлекательного мужчину, стоявшего на пороге. Он молчал, молчала и она, потом отступила назад и подала ему знак войти. Но улыбки на ее лице уже не было, очень серьезный взгляд встретил вошедшего.

– Привет, – сказал он, словно мальчишка, и застыл, не сводя глаз с Рафаэллы, стоящей посреди комнаты – Спасибо за позволение подняться-таки сюда. Конечно, это может показаться безумием, но хотелось вас повидать.

Алекс вдруг сам удивился, зачем пришел. Что намерен ей сказать? И что способен сказать, кроме того, что с каждой встречей все больше влюбляется в нее, всякий раз все сильнее. А когда не с ней, то ее образ преследует его как призрак, без которого ему не жить. Вместо всех этих слов он лишь произнес:

– Спасибо.

– Ничего, ничего. – Голос ее стал совсем спокоен.

– Вы не желаете поесть? – Она неуверенно указала на полный стол на колесиках.

Он тряхнул головой:

– Благодарю. Я уже поужинал с племянницей. И не собирался мешать вашему ужину. Так садитесь же, приступайте. – Но она, улыбнувшись, не согласилась.

– Ужин подождет. – После короткой паузы она, вздохнув, пересекла медленно комнату.

Посмотрела рассеянно в окно, потом перевела взгляд на него:

– Алекс, простите. Меня глубоко трогает ваше чувство, но я бессильна что-либо предпринять.

Она обратилась к нему голосом одинокой принцессы, неотступно сознающей свои августейшие обязательства и сожалеющей, что иначе поступить ей не дано. Все в ней было аристократично: и манеры, и выражение лица, и стан; даже в розовом атласном купальном халате Рафаэлла Филипс смотрелась по-королевски с головы до пят. Лишь одно напоминало о ее человеческой сути – острая боль во взгляде, которую было никак не скрыть.

– А ваше чувство, Рафаэлла? Как быть с ним? С вами?

– Со мной что? Я – это я. Ничего не могу поменять. Я – жена Джона Генри Филипса. Уже пятнадцатый год. Надо жить соответственно, Алекс. И я буду всегда соблюдать это.

– И сколько лет он в том состоянии, как сейчас?

– Семь с лишним.

– Вам мало? Не хватит ли уговаривать себя, что выполняете свой долг? Это ли утешение за вашу погубленную молодость? Вам сколько? Тридцать два? Выходит так, Рафаэлла, вы не живете с двадцати пяти лет. Как можно? Как можно терпеть дальше?

Она в ответ покачала головой, слезы выступили на глазах.

– Я обязана. Вот и все. И нет вопросов.

– Вопросы, однако, есть. Как вы можете такое говорить? – Он приблизился, ласково глядя на нее. – Рафаэлла, речь о вашей жизни.

– Нет иного выбора, Алекс. А вы никак не хотите понять этого. Может, нет лучшей жизни, чем заведенная моей матерью. Может, только в таких условиях все это обретает смысл. Там, где нет искушений. И никто не приблизится к тебе, заставляя сделать иной выбор. Тогда не из чего и выбирать.

– Сожалею, что вам это причиняет такую боль. Но при чем тут выбор? К чему сейчас нам все это обсуждать? Почему нам не быть друзьями, вам и мне? Я от вас ничего не требую. Но мы можем встречаться по-дружески, ну, например, за ленчем. – Об этом оставалось мечтать, и это было ясно и ему, и Рафаэлле, которая в ответ покачала головой.

– Как долго, по-вашему, это продлится, Алекс? Ваши чувства мне известны. И думаю, вы знаете, что я отношусь к вам таким же образом.

При этих словах у него защемило сердце, захотелось обнять ее, однако он не решился.

– Как мы забудем об этом? Как притворяться, будто этого не существует? – Стоило взглянуть на него, чтобы убедиться, что подобное невозможно.

– Думаю, нам это предстоит. – И потом, храбро улыбнувшись, добавила: – Может, через несколько лет снова встретимся.

– Где? В вашем фамильном доме в Испании, когда они вновь запрут вас на замок? Кого вы дурачите? Рафаэлла…

Он подошел к ней, мягко положил руки ей на плечи, она же подняла на него свои громадные встревоженные черные глаза, которые он так полюбил.

– Рафаэлла, люди всю жизнь проводят в поисках любви, желая, ожидая, разыскивая ее, и обычно так ее и не обретают. Но в свой срок, в свой чудный срок она приходит, устремляется в твое лоно, стучится в твою дверь, извещает: «Вот она я, бери меня, я твоя». Коль она пришла, как ты можешь отвернуться? Как выговоришь: «Не сейчас. Может, попозже». Как откладывать, зная, что открывшаяся возможность, вполне вероятно, никогда не повторится?

– Порой воспользоваться такой возможностью – роскошь, такая роскошь, которую нельзя себе позволить. Пока нельзя. Не могу я так поступить, и вам известно.

– Ничего не известно. Позволив себе полюбить меня, что вы, по сути, отнимаете у своего мужа? Не все ли ему равно, в его-то положении?

– Не все равно.

Она не отводила глаз под взглядом Алекса, он по-прежнему держал ее за плечи, так стояли они лицом к лицу посреди комнаты.

– Будет не все равно, совсем не все равно, если я стану пренебрегать его нуждами, если меня не окажется рядом, чтобы удостовериться, что ухаживают за ним так, как надо, если я, связав себя с вами, позабуду о нем. Нечто в этом роде может его погубить. Ему не все равно. Что касается выбора меж жизнью и смертью, не могу я так вот обмануть его.

– Я не собираюсь предлагать это. Никогда. Разве не понятно? Я же говорил, что уважаю ваше к нему отношение, уважаю ваши действия и чувства. Понимаю все это. А настаиваю лишь на том, что есть у вас право на нечто большее, да и у меня тоже. И ничего, что касается вашего мужа, для вас не изменится. Клянусь, Рафаэлла. Всего-то хочу разделить с вами то, чего у нас обоих нет, а может, и не было. Насколько я могу судить, вы живете в вакууме. И я тоже в некотором смысле уже порядочное время.

Рафаэлла посмотрела на него, в глазах были боль и решимость.

– Откуда знать, что нам когда-либо выпадет нечто, Алекс? Не исключено, что ваше чувство – иллюзия, сновидение. Меня вы не знаете. И все, что надумали обо мне, просто фантазия.

На сей раз он только мотнул головой и ласково потянулся губами к ее губам. Какое-то мгновение ощущал, как она напряглась, но обнял он ее так быстро и так крепко, что она не успела отпрянуть, а секундой позже уже и не желала того. Прильнула к нему, словно то был последний сберегшийся на земле человек, все тело ее стало дрожать от страсти, прежде неизведанной. А затем, едва дыша, она высвободилась, покачала головой, отвернулась.

– Нет, Алекс. Нет! – обратилась она к нему с пламенем во взоре. – Нет! Не делайте этого! Не соблазняйте тем, чего мне не позволено. Не позволено, сами знаете! – И снова отвернулась, плечи поникли, глаза наполнились слезами.

– Пожалуйста, уйдите.

– Рафаэлла…

Она медленно приблизилась к нему, глаза были огромными, черты лица заострились. И тут ему показалось, что она внезапно оттаяла под его взглядом. Пламень в очах сник, она смежила веки ненадолго, потом прильнула к нему, обхватила руками, губы ее стали жадно искать его губы.

– О, милая, люблю тебя… люблю…

Его слова были нежны, но настойчивы, она обнимала и целовала его со страстностью, таившейся больше семи лет. И затем, не задумываясь, он откинул розовый атласный купальный халат с ее плеч, склонился, целуя ее тело, а она стояла перед ним, богиня, которой он поклонялся с первой минуты, как увидел ее плачущей на ступенях. О такой женщине он мечтал, в такой нуждался и не замедлил ее полюбить. Он ласкал, прижимал ее к себе, а Рафаэлла решилась всей душой отдаться ему. Казалось, уже целый час они целуются, прикасаются, прижимаются, впиваются друг в друга. У нее началась дрожь в ногах, и тогда, прервав ласки, он схватил ее на руки, сбросив на ковер розовый атласный халат, и уложил ее в постель.

– Рафаэлла?

Его губы произнесли ее имя вопросительно, и она кивнула ему с несмелой улыбкой. Он погасил свет, быстро скинул одежду и лег рядом с Рафаэллой.

Снова с жадностью стал касаться ее губами и руками. Она теперь чувствовала себя словно во сне, будто такого быть не может, будто это нечто нереальное, и с самоотречением, самой ей неведомым, отдала она себя ему, и тело ее вздымалось, билось, извивалось в желании, которое прежде и не снилось. С таким же влечением Алекс вжимался в нее, достигая телом ее глубин, самой души, их руки, их ноги сплелись в единую плоть, губы накрепко соединились в одном бесконечном поцелуе, пока не истек, не покинул их финальный миг наслаждения, когда они вместе словно пребывали на небесах.

Потом они недвижно лежали бок о бок в мягком свете бра, и Алекс не сводил глаз с женщины, ставшей его любимой. И вдруг подступил страх. Что он сделал и как теперь поведет себя она? Возненавидит его? И всему конец? Но таким теплом веяло от ее глаз, что ему было ясно, что это не конец, а начало, и под его взглядом она склонилась к нему, нежно поцеловала в губы и медленно-медленно провела пальцами по его спине. Все его тело словно зазнобило, он вновь поцеловал ее, затем лег на бок, чтобы видеть ее улыбку.

– Я люблю тебя, Рафаэлла.

Сказано это было совсем тихо, только для нее одной, и она тихо кивнула и улыбнулась.

– Люблю, – повторил он, и ее улыбка стала шире.

– Знаю. И я тебя люблю. – Она говорила так же тихо, как и он, и Алекс внезапно привлек ее к себе, крепко обнял, чтобы она никогда не смогла покинуть его. И будто поняв это, она еще теснее прижалась к нему.

– Все хорошо, Алекс… ох… все хорошо.

Несколькими минутами позже его руки снова начали ласкать ее.

Глава 9

– Рафаэлла! – шепнул он, приподнявшись на локте, не уверенный, что она проснулась.

Но вот ее ресницы затрепетали под молодым светом утра, и первым делом она увидела Алекса, смотревшего на нее полным любви взором.

– Доброе утро, моя милая.

Он поцеловал ее, погладил по длинным шелковистым черным волосам, столь похожим на его собственные.

Рафаэлла заметила, что при этом он улыбнулся, и улыбнулась в ответ.

– Над чем это ты посмеиваешься с раннего утра?

– Подумалось: если появятся у нас дети и будут у них волосы не иссиня-черные, а какие-то другие, то у меня возникнут вопросы к тебе.

– Ко мне? – весело отозвалась она.

– А как же.

Задумчиво посмотрел он на нее, обвел пальцем ее груди и продолжил линию вниз по животу, потом лениво прочертил пальцем обратный путь к ее грудям и вокруг них. Приостановился, спросил:

– Ты не хочешь детей, Рафаэлла?

– Сейчас?

– Нет. В принципе. Мне бы хотелось это узнать. – Он поколебался, прежде чем решиться спросить: – Можешь ли ты?

– По-моему, да. – Не хотелось выдавать тайну Джона Генри, поэтому разъяснять она не стала, хоть глядел он на нее весьма пристально.

– Ты не заводила детей, потому что не хотела… Или были другие причины?

Он сообразил, что Рафаэлла что-то утаивает.

– Другие причины.

Не желая ее волновать, Алекс заметил:

– Так я и думал.

Она потянулась к нему, нежно поцеловала в губы. И вдруг села на постели, охваченная ужасом, едва успев взглянуть на часы, а теперь на Алекса, прикрыв рот рукой.

– В чем дело?

– Боже… Я ведь опоздала на самолет. Он усмехнулся без всякого сочувствия:

– Я свой рейс упустил еще вечером. Даже, – добавил он еще спокойнее, – до сих пор не забрал у швейцара свои вещи.

Но она его не слышала.

– Как мне быть? Надо позвонить в авиакомпанию… наверняка есть другой… Господи, когда Том явится встречать меня в аэропорту…

Алекс нахмурился, услышав это:

– Кто такой Том?

Настала очередь Рафаэллы усмехнуться:

– Это шофер, глупышка.

– Ну ладно. В общем-то позвони-ка домой и скажи им, что опоздала на рейс. Просто предупреди, что поспеешь… – Он был готов сказать «на следующий», но сразу передумал.

– Рафаэлла, а что, если… – не без боязни заговорил он, взяв ее за руку. – Что, если нам не возвращаться до завтра, провести уик-энд здесь, вместе? Ведь это вполне возможно.

– Нет, невозможно. Меня ждут… Мне нужно…

– Что нужно? Никаких дел у тебя дома нет, сама же объясняла. День-другой ничего не изменит. Потом долго не будет у нас такой свободы. Мы здесь, мы одни, мы вдвоем… Ну как? До завтрашнего вечера?

Он привлек ее к себе, когда спрашивал, и молил небо, чтобы она согласилась. Однако Рафаэлла опять отстранилась, медленно, неуверенно, с задумчивостью на лице.

– Придется пойти на ложь, Алекс. Если же…

– Если же что-то случится, – оба понимали, что речь идет о Джоне Генри, – ты можешь улететь ближайшим рейсом. Но ничего не случилось, пока ты была здесь вместе со своей матерью. Единственная разница в том, что теперь ты будешь здесь вместе со мной. Прошу тебя.

Говорил он нежно и по-мальчишески, да и ей ничего не хотелось, кроме как быть с ним в Нью-Йорке, но вот ее обязанность… Джон Генри… Вдруг она решила, что надо на сей раз сделать что-то для себя самой. Подняла глаза на Алекса. Согласилась. Вид у нее был испуганный, но возбужденный.

Алекс издал крик восторга:

– Милая моя, я тебя люблю!

– Ты безумец.

– Мы оба такие. Иду в душ, ты заказываешь завтрак, затем отправляемся гулять.

Неловкость заказывания завтрака на двоих не помешала им, просто Рафаэлла затребовала у горничной целую кучу еды, но на вопрос, на сколько персон, отвечала без промедления: «Накройте на одну». Сообщила об этом ему, стоявшему под душем, и поймала себя на том, что и сейчас смотрит на его тело с вожделением, восхищенно. Такой он высокий, сильный, стройный, прямо статуя юного греческого бога.

– Что вас занимает, мадам? – обратил он на нее свой взгляд. Вода сбегала по лицу.

– Ты… ты красив, Алекс.

– Теперь ясно, что ты безумная. – На миг он посерьезнел. – Ты позвонила домой?

Она отмахнулась, словно непокорная школьница. Он по-прежнему стоял под душем, и ей захотелось сбегавшую по его телу воду проводить своим языком. Ей было не до дома. Тот словно перестал существовать. Думать она могла лишь об Алексе.

– Почему бы это не сделать сразу, малыш?

Она послушно кивнула и ушла из ванной. Села к телефону, чудный облик мужского тела отступил. Вдруг она вновь ощутила себя миссис Джон Генри Филипс. Какую ложь наговорить им? Телефонистка откликнулась очень быстро, сразу дали Сан-Франциско. В следующую секунду Рафаэлла уже слышала голос сиделки, та сообщила, что Джон Генри еще спит, ведь в Сан-Франциско всего семь часов утра и ему пока рано пробуждаться.

– Хорошо он себя чувствует?

Она не могла освободиться от страха. Наверно, последует наказание. Наверно, ему станет хуже, и вина за это будет на ней. Однако бодрый ответ сиделки не заставил себя ждать:

– Отлично. Мы выкатывали его на час в кресле вчера. Кажется, он был этим доволен. После ужина я почитала ему газету, недолго, и затем он сразу уснул.

Так что ничего не приключилось, вроде бы никаких перемен за время ее отсутствия. Она объяснила, что задержалась в Нью-Йорке из-за матери. И полетит в Сан-Франциско завтра. Чуть подождала, готовая услышать, как сиделка назовет ее лгуньей и потаскушкой, но этого не произошло, а мать, понятное дело, не станет звонить из Аргентины, так что нет причины бояться разоблачения. Но она так остро чувствовала за собой вину, что казалось – обязательно дознаются, она попросила сиделку передать Тому, чтоб не ездил сегодня за ней в аэропорт, она сама позвонит завтра утром и сообщит, каким самолетом прибывает. В голову пришло, что можно бы добраться из аэропорта на такси вместе с Алексом, однако стоит проделать такое, повергнешь домашних в недоумение. Ни разу за всю свою жизнь не ездила она из аэропорта на такси. Поблагодарив сиделку, Рафаэлла обратилась к ней с просьбой передать мистеру Филипсу, что она звонила и что все прекрасно, и повесила трубку. Взор погас, лицо помрачнело.

– Какие-то неприятности? – Алекс вышел из ванной, причесанный, перепоясанный полотенцем. Вид у нее был совсем не такой, как несколько минут ранее, когда он уговаривал ее звонить домой. – Что-нибудь случилось?

– Ничего. Я… я просто позвонила туда. – И она опустила глаза.

– Что-то не так? – В голосе звучали настойчивость, беспокойство, но Рафаэлла спешно замотала головой:

– Нет-нет. Он отлично себя чувствует. Я… – жалобно глянула она на него, – я ощущаю себя виноватой. Алекс, надо было мне уехать.

Сказано это было шепотом, горестно. Он сел рядом, сначала не двигался, а потом крепко взял ее за плечи.

– И, пожалуйста, если тебе хочется. Я тебе говорил: я пойму правильно. Всегда пойму. – Она взглянула на него, полная смущения, а он прижал ее опять к себе. – Полный порядок, дорогая. Все отлично.

– Почему ты так добр ко мне? – Спрашивая так, она уткнулась лицом в его обнаженное плечо.

– Потому что люблю тебя. И объяснил это еще вчера. – Он улыбнулся и поцеловал ее в затылок.

– Но ты едва знаешь меня.

– Вот уж нет. Знаю тебя до пальчиков на ножках!

Она покраснела, поняв, что сказано это в другом смысле, более возвышенном. И она, странное дело, после столь краткого знакомства верит его словам. Да, он знает ее лучше, чем кто-либо когда-нибудь. Даже муж.

– А ты очень рассердишься, если я уеду сегодня? – Она произнесла это с сожалением, с долгим вздохом.

– Нет, очень огорчусь. Но не рассержусь. Раз тебе так надо, будь по-твоему.

– Ну, а ты что станешь делать? Пойдешь в гости к матери или сестре?

– Да нет, мать в Бостоне, Кэ в Вашингтоне, у племянницы свои планы на все эти дни. Поеду домой. Может, одним рейсом с тобой. Если достанем билеты. Это тебя устраивает? – Она кивнула. – Хорошо. – Он не спеша встал. – Тогда звони в авиакомпанию. Я пошел бриться.

Он вновь заскочил в ванную, закрыв за собой дверь, она же сидела с таким чувством, словно отказалась только что от того единственного на свете, чего ей желалось. Провести время с Алексом. Вместе. Не иначе как вдвоем. Наедине. Долго оставалась она так, прежде чем подойти и тихо постучать в закрытую дверь.

– Да?

– Можно войти? – Он открыл дверь, и его улыбка вновь убедила Рафаэллу, что он ее любит.

– Конечно, можно, деточка. И спрашивать не нужно. Позвонила в авиакомпанию?

Она покаянно закачала головой:

– Не хочу.

– Почему же? – Сердце его забилось в ожидании.

– Потому что не хочу уезжать.

Словно девочка стояла она перед ним, длинные ее волосы ниспадали с плеч, еще в беспорядке с минувшей ночи.

– Хочу остаться здесь с тобой.

– Да, правда?

Он не мог сдержать улыбки, отложил бритву, сгреб Рафаэллу одной рукой, а другой потянулся за полотенцем, чтобы стереть мыло с лица.

– Ну, для меня ничего лучше быть не может… – Он после долгого и крепкого поцелуя опять отнес ее в постель. И прошло полчаса, прежде чем они насытились друг другом и объявился официант.

Когда тот ушел, они сели вдвоем завтракать, она в розовом атласном халате, а он в полотенце, оба счастливые, оживленные, строя планы на этот день. Будто всегда они были вместе, так дружно поделили яичницу.

– А теперь я хочу подняться на Эмпайр-Стейт-билдинг, хочу горячих каштанов и на коньках покататься…

Он рассмеялся:

– Точно как моя племянница. Она тоже обожает коньки.

– Так пойдем вместе. Но прежде я хочу на Эмпайр-Стейт-билдинг.

– Рафаэлла? – простонал он, как раз допив кофе. – Ты это серьезно?

– Вот именно. Мне никогда раньше не удавалось.

– Ой, малышка. – Он наклонился через столик, чтобы поцеловать ее. – В жизни не видел такой красавицы.

– Значит, слепец и безумец, а я тебя люблю. – И подумала, что сама не менее безумная. Чистое же сумасшествие. А всего безумнее то, что кажется ей, будто знакомы они целую вечность.

Вместе разработали они сценарий, по которому Рафаэлла смогла затребовать вещи Алекса у швейцара, а когда носильщик принес их, Алекс смог одеться, пока Рафаэлла принимала ванну. Они стояли рядом у большущего шифоньера, прихорашиваясь и болтая, и это очень походило на медовый месяц, как она заметила ему, когда они вышли в город.

Он добросовестно сводил ее на самый верх Эмпайр-Стейт-билдинга, на ленч в «Плазу», после чего они катились в экипаже по парку. Два часа осматривали сокровища музея Метрополитен, забрели в Парк-Берне, где был в полном разгаре аукцион французского антиквариата. А потом, радостные, полные впечатлений, в немалой степени усталые, пришли пешком в «Карлейль» и поднялись на лифте в ее номер. Зевая, она сняла пальто и повесила в шкаф, Алекс же сразу растянулся на кровати, скинув куртку и обувь и простирая руки к Рафаэлле.

– Не знаю, как вы, миледи, но я без сил. Пожалуй, с детства не одолевал столько всего за один день.

– И я тоже.

И тут вдруг захотелось ей, чтоб можно было свозить его в Париж, в Барселону и Мадрид, показать ему там все, что самой дорого. А потом доставить его в Санта-Эухению, пусть увидит, где она проводит лето за летом, где можно свидеться со всеми детишками, которых она так обожает. Но странно воспринимать их по-старому. Детишки, которым она сочиняла сказки, пока не вышла замуж, уже сами переженились и завели собственных детей. Оттого она порой казалась себе совсем старой, словно основная часть жизни уже миновала.

– О чем задумалась? – Он вдруг подметил прежнюю грусть в ее глазах.

– Задумалась о Санта-Эухении.

– А в частности? – продолжал он выспрашивать.

– О тамошних ребятишках… О, Алекс, не поверишь, до чего обожаю их.

Он взял ее за руку, произнес твердо и невозмутимо:

– Со временем будут у нас собственные дети.

Она промолчала, избегая темы, которая целых четырнадцать лет как лишилась для нее смысла.

– Не стоит надеяться.

– Нет, стоит. Очень даже. Нам обоим. Я так хотел детей еще от бывшей жены.

– Она не могла их иметь? – Рафаэлла спросила с интересом и надеждой, что у них окажется нечто общее, то есть оба пострадали от подобного поворота судьбы.

– Не в том дело, – покачал он задумчиво головой. – Могла иметь. Но не хотела. Забавно, как со временем меняются воззрения. Встреть я нынче женщину с такими понятиями, то, думаю, не смог бы полюбить ее. Я надеялся убедить Рэчел. Но не удалось. Слишком была увлечена своей работой. Оглянусь в прошлое – и думается, хорошо, что мы не завели детей.

– А чем она занимается?

– Она адвокат.

Это произвело впечатление на Рафаэллу. Он легонько поцеловал ее в губы.

– Но в ней, Рафаэлла, мало оказалось женственности, не те были начала.

– Ты ушел от нее?

Он опять покачал головой:

– Нет. Она от меня ушла.

– К другому мужчине?

– Нет. – Алекс улыбнулся, причем без огорчения. – К своей работе. Только она имела для нее значение. Всегда. Выходит, удачно все сложилось.

Они лежали рядом друг с другом, словно старинные друзья, давняя любовная пара, и Алекс не грустил.

– И она многого достигла?

– Пожалуй.

Рафаэлла опустила голову.

– Иногда мне хочется тоже чего-то достичь. Единственное, с чем я, наверное, хорошо бы справилась, не было мне дано, а все прочее… ну… ни на что я не гожусь.

– Ты рассказываешь детям сказки. Она уныло улыбнулась:

– Едва ли это жизненно важное занятие.

Он, поглядывая на нее, вспомнил, что сказала его мать.

– Почему бы тебе не записать свои сказки? Ты могла бы сочинять книги для детей, Рафаэлла. – Ее глаза заблестели, когда она выслушала этот совет, Алекс же приник к ней, заключил ее в объятия. – Надеюсь, ты поняла, что, если никогда ничегошеньки не будешь делать, кроме как любить меня, этого одного достаточно…

– Ой ли? Не покажется это тебе нудным? – Она выглядела вправду озабоченной.

– Никогда. Даже смешно. Всю жизнь окружают меня женщины честолюбивые, занятые своей профессией, своей карьерой. Не думал, что смогу понять ту, которая от них отличается. И вдруг осознал, что постоянно ждал такую женщину, как ты. Не хочу борьбы и соревнования, не хочу состязаться, кто больше зарабатывает. Хочу быть самим собой, быть с кем-то, о ком стану заботиться, кто сердечен, добр, умеет сочувствовать, с кем приятно вдвоем. – Он уткнулся ей в шею. – Смотри-ка, описание вполне подходит тебе.

Она долго смотрела на него, потом склонила набок голову.

– Знаешь, что удивительно? В эту минуту я почувствовала: вот где жизнь для меня. Здесь, с тобой. Будто ничего иного и не существовало, будто в действительности я в Сан-Франциско и не жила. Не странно ли?

Вид у нее был озадаченный. Алекс нежно коснулся ее лица, прежде чем поцеловать Рафаэллу в губы. А потом отстранился от нее с едва заметной улыбкой.

– Нет. По-настоящему я вовсе не нахожу это странным. – И он стал жадно целовать ее, а она нежно касалась его тела.

Глава 10

Еще не отзвучал голос стюардессы, объявлявшей о посадке в Сан-Франциско, а чувство подавленности уже охватывало Алекса. Два дня вдвоем они провели просто замечательно. Вчера сходили поужинать, потом – послушать Бобби Шорта, как еще прежде предлагал Алекс. Потом она вновь отдавалась ему. После чего они уселись и проговорили почти до четырех утра. Затем лежали бок о бок, по очереди рассказывали о своей жизни. Когда воскресным утром встало солнце, она знала все про Рэчел, про его мать и его сестру. Ему рассказала о своем отце, о Жюльене – своем брате, погибшем в возрасте шестнадцати лет во время игры в поло, о своем супружестве с Джоном Генри – от начала и доныне. Словно они издавна были вместе, издавна именно это было задумано. А теперь – возвращаются в Сан-Франциско, и он должен позволить ей удалиться, по крайней мере, на какой-то срок. Ему же останется утешаться тем коротким временем, которое она смогла провести с ним, ускользнув от другой своей жизни в доме мужа. Во всяком случае, это они обсуждали минувшей ночью.

– О чем думаешь? Вид у тебя ужасно важный.

Он нежно смотрел на нее, пока близилась посадка. Без труда заключил, что Рафаэлле так же грустно, как и ему. Дни, проведенные вместе, казались бесконечными, словно целая жизнь, а теперь все вновь готово перемениться.

– Самочувствие в порядке?

Она печально взглянула на него и утвердительно кивнула.

– Я вот думала…

– О чем?

– О нас. Как все повернется.

– Все будет в порядке. – Он говорил ей в самое ухо, тихая доверительная речь Алекса приводила ее в трепет, но она покачала головой:

– Нет, не будет.

Он взял ее руку в свою и не выпускал, ловя взгляд и вдруг огорчась тому, что в нем прочел. Он подозревал, что ее опять гложет чувство вины, но этого следовало ожидать, ведь они снижаются, сейчас приземлятся. Здесь ей сложнее будет отодвинуть в сторону свои обязательства. Да по сути, особо-то не надо стараться. В ее жизни хватит места обоим мужчинам.

– Алекс, – сбивчиво проговорила она. – Я так не смогу. – Когда их взгляды встретились, ее глаза были полны слез.

– То есть?

Он попытался унять тревогу и сохранить хотя бы внешнюю невозмутимость после сказанного ею.

– Не смогу.

– А тебе ничего и не надо делать, лишь передохнуть.

Он произнес это в лучшей своей профессиональной манере, но это, кажется, не утешило ее. Слезы катились по щекам, сбегали вниз, падали на их сцепленные руки.

– Мы все преодолеем по ходу дела.

Однако она снова не согласилась, сказала едва слышно:

– Нет… Я была не права… не смогу я, Алекс… здесь. В одном городе… с ним. Это нехорошо.

– Рафаэлла, подожди… дай срок, привыкнешь.

– К чему? – Она враз рассердилась. – Предавать своего мужа?

– Разве это так?

Она не могла успокоиться, ее взгляд молил о понимании.

– Что мне делать?

– Ждать. Старайся беречь радость, которая нам выпала. Будь честной по отношению к нему и к себе. Вот чего я желаю всем нам… – Она тихо покачала головой, он изо всей силы сжал ее руку. – Попробуешь?

Прошла вечность, пока Рафаэлла ответила:

– Постараюсь.

Через минуту самолет приземлился, а когда застыл на стоянке, показались две стюардессы, одна из них несла ее меховое пальто, и Рафаэлла спокойно поднялась, надела его и, не подав виду, что человек, сидевший с ней рядом, имеет к ней хоть какое-то отношение, забрала свою дорожную сумку, застегнула пальто, затем поклонилась. Одними глазами сказала «Я тебя люблю», прошла мимо и исчезла в хвостовом люке самолета, как это происходило и прежде. Выход сразу заперли за ее спиной, и Алекс ощутил, как его засасывает одиночество. Ему показалось, что все дорогое ему отнято, и на него нахлынула волна испуга. Вдруг он никогда больше не увидит ее?

Алекс старался овладеть собой, пока ждал в толпе своей очереди на выход, потом подошел к багажному отсеку получить свой саквояж. Обратил при этом внимание на длинный черный лимузин, поджидающий у ограды аэровокзала, на шофера, стоявшего еще здесь за ее багажом. Алекс быстро покинул багажный отсек с вещами в руках и остановился на секунду, всмотрелся в черную машину. Блики яркого света в окне скрывали Рафаэллу, делали невидимой, но он не мог заставить себя уйти, и она словно почуяла это – одно из боковых стекол медленно опустилось. Она жадно взглянула на Алекса, мечтая вновь хоть мимолетно прикоснуться к нему. Их глаза встретились на бесконечный миг, и тут будто солнце заново взошло для них, он ласково ей улыбнулся и, повернувшись, двинулся к автостоянке. В душе он прошептал: «До завтра», – а хотел, чтобы встреча произошла нынешним вечером.

Глава 11

Уже почти четверть девятого, и он сидит один у себя в кабинете. Откупоренная бутылка вина стоит на столе рядом с разложенными сыром и фруктами, потрескивает яркое пламя в камине, играет музыка, а он изнервничался до предела. Она сказала, что придет после половины восьмого. Целый день она не звонила ему, и теперь он опасался, что по какой-то причине ей не удастся выбраться из дому. Она показалась ему такой же одинокой, как и он сам, когда позвонила предыдущим вечером, и все тело его заныло от желания обнять ее. А теперь он морщился от жара камина, прикидывал, что же могло произойти, и тут бросился к телефону.

– Алекс?

Его сердце заколотилось, но умерило стук от разочарования. Это была не Рафаэлла, а Кэ.

– О, ку-ку.

– Что-нибудь неладно? Ты какой-то напряженный.

– Нет, просто занят.

Разговаривать с ней не было охоты.

– Работаешь?

– Вроде как… Да нет… ничего, не смущайся. В чем дело?

– Христа ради, дело срочное. Хочу поговорить с тобой об Аманде.

– Что-нибудь случилось?

– Да нет, Бог миловал. К счастью, я о подростках знаю больше, нежели ты. Сто долларов, что ты ей дал… я тебе этого не позволяла, Алекс.

– Как тебя понимать? – Он слушал свою сестру напрягшись.

– А так, что ей шестнадцать лет и детки ее возраста тратят деньги только на наркотики.

– Она тебе объяснила, почему я ей дал эту сотню? И кстати, как ты узнала, я-то полагал, что это останется между нами.

– Мало ли как я обнаружила… Просматривала ее вещи, и тут эта купюра попалась.

– Боже, Кэ, ты что, учинила ей обыск?

– Слегка. Ты не забудь, в каком я деликатном положении, Алекс. Не могу же я ей позволить держать в моем доме наркотики.

– Тебя послушать, ей уже шагу не сделать без героина.

– Брось ты. Но если не следить, так она станет держать при себе пачку сигарет с марихуаной, все равно как мы с тобой держим в доме виски.

– А ты не могла просто поговорить, объяснить ей?

– Это было. Но разве дети делают то, что им сказано?

Ее полнейшее неуважение к дочери выводило его из себя, Алекс был готов взорваться, слыша от сестры столь мерзкие намеки.

– По-моему, ты относишься к ней отвратительно. Думаю, она заслуживает доверия. А деньги я дал затем, чтобы она могла сходить в Рокфеллер-центр. Мэнди мне сказала, что увлекается коньками, а катается на Вольмановом катке в парке. Известно тебе или нет, но девочку могут прибить у выхода из Центрального парка. А поскольку я ее дядя, я бы хотел оплачивать ее занятия коньками. Я и подумать не мог, что ты отнимешь у нее деньги, а то устроил бы все как-то иначе.

– Почему ты не позволяешь мне самостоятельно заниматься собственной дочерью, Алекс?

– Отчего не добавишь, что мамаша из тебя никакая?

Его голос гремел от негодования, так хотелось быть чем-то полезным девочке.

– Надо, чтобы ты отдала Аманде эти деньги.

– Мне плевать, что тебе надо. Сегодня же пошлю тебе чек на эту сумму.

– Я с Амандой сам разберусь.

– Не утруждай себя, Алекс, – ледяным тоном сказала Кэ. – Я проверяю ее почту. – Его чувство опустошенности, наверно, было под стать тому, что испытывала Аманда по милости Кэ.

– Ты порочная бродяжка, ясно? И не имеешь права тиранить ребенка.

– Откуда ты такой взялся, чтоб судить, верно ли я обращаюсь с дочерью? У тебя-то, черт подери, детей нет. Что ты можешь понимать?

– Может, сестричка, и ничего. Может, вовсе ничего. И пускай у меня нет детей, уважаемая госпожа депутат Вилард, а ты, мадам, заведомо бессердечна.

Тут она швырнула трубку. В то же мгновение он услышал звонок в дверь, поток эмоций охватил Алекса, словно встречная волна. Наверняка это Рафаэлла. Наконец-то пришла. Сразу защемило сердце, но он еще не забыл перепалку с сестрой относительно Аманды, понял, что необходимо самому поговорить с племянницей. Из кабинета он сбежал вниз, к парадной двери, распахнул ее и застыл на секунду, радостно, смущенно и слегка нервно глядя на Рафаэллу.

– Я тревожился, не случилось ли чего.

Она молча покачала головой, все высказала ее улыбка. Потом Рафаэлла робко вошла. Закрыв за ней дверь, Алекс крепко обнял Рафаэллу.

– Ой, малышка, как я по тебе соскучился… У тебя все в порядке?

– Да. – Это короткое словечко укрылось меж мехом ее манто и его грудью, к которой он ее прижимал.

Она была в том же манто из рыси, что и в тот вечер, на ступеньках. Вновь приникла к нему, теперь Алекс прочел в ее глазах какую-то усталость и печаль. У себя в спальне она оставила записку, сообщавшую, что, мол, ушла прогуляться, заглянуть к знакомым, это на случай, если ее станут искать. Таким образом, никто из слуг не поднимет панику и не станет обращаться в полицию, если она не вернется с прогулки незамедлительно. Да, ее вечерние отлучки уже доставляли им неудобство, а узнай про такое Джон Генри, с ним мог бы случиться припадок.

– Мне сегодня казалось, что дню не будет конца. Ждала я, ждала, а время словно остановилось.

– В точности то же самое переживал сегодня я, сидя в конторе. Пойдем. – Он взял ее за руку и повел к лестнице. – Покажу тебе свое жилище.

Пока они бродили по дому, ей бросились в глаза запустение в гостиной и по контрасту – трогательный уют спальни и кабинета. Кремовые драпировки всюду, мягкая кожа, крупные растения, множество книжных полок. В спальне ярко горел камин, и Рафаэлла сразу почувствовала себя как дома.

– Ах, Алекс, как тут мило! Так удобно и уютно.

Она, сбросив тяжелую меховую одежду, устроилась на полу рядом с ним перед огнем на толстом белом ковре, перед ними стоял низкий стеклянный столик с вином, сыром и паштетом, которые он заскочил купить для нее по пути домой.

– Тебе понравилось? – Со счастливым видом оглядел он свое жилье, дизайн которого сам придумал, когда еще покупал этот дом.

– Да, – улыбнулась она, но была странно тиха, и он вновь почуял, что стряслась какая-то беда.

– Так что случилось, Рафаэлла? – Голос его был столь ласков, что у нее навернулись слезы. Еще когда они прохаживались по дому, он отметил, что она сильно расстроена. – Что стряслось?

Она зажмурилась, вновь открыла глаза, инстинктивно протянула руку Алексу.

– Я не смогу, Алекс… просто не смогу. Хотела… собиралась… распланировала, как буду каждый день проводить с Джоном Генри, а каждый вечер ускользать на «прогулку» и являться сюда, быть с тобою. Но подумала, – она грустно улыбнулась, – и сердце зашлось. Я ощущала себя молодой, бойкой, счастливой, как… – Тут она запнулась, голос стал чуть слышным, глаза увлажнились, – как невеста. – Она перевела взгляд на огонь, но руку Алекса не выпускала из своей. – Но я не из того племени, Алекс. Уже немолода, во всяком случае, не столь молода. И нет у меня права на подобное счастье, на счастье с тобой. Я не невеста. Я замужем. Имею обязанности перед тяжело больным человеком.

Голос стал тверже, она отняла руку.

– Алекс, я больше не смогу приходить сюда. Сегодня последний раз. – Теперь она смотрела ему в глаза, и голос был решителен.

– Что заставило тебя передумать?

– Возвращение домой. Встреча с ним. Вспомнила, кто я есть.

– А обо мне и думать не думала?

Ему самому это показалось патетичным, стало неловко за сказанное, но думал-то он именно так. Жизнь нанесла ему жестокий удар. С женщиной, бесконечно желанной, ему не суждено соединиться.

Она же нежно поднесла его руку к своим губам, поцеловала ее, покачивая головой.

– Я думала о тебе, Алекс. – И добавила: – Я никогда тебя не забуду.

И быстро встала, чтобы уйти. Он продолжал сидеть и смотреть на нее, готовый остановить ее, бороться за нее, но понимая в то же время, что ничего ему сделать не удастся. Он снова желал ее, желал беседовать с ней, проводить ночи с ней… всю жизнь так провести. Медленно он поднялся на ноги.

– Я хочу, чтобы ты, Рафаэлла, знала одно. – Он простер руки и привлек ее к себе. – Я тебя люблю. Мы едва знакомы, тем не менее я уверен в своей любви. Возвращайся же домой, обдумай свои действия и, если передумаешь, хоть на миг приди ко мне. Через неделю, через месяц, через год. Ты найдешь меня здесь.

Долго-долго не выпускал он ее из объятий, гадая, сколько пройдет времени, прежде чем они увидятся вновь. Ему становилась невыносимой мысль, что они могут никогда не увидеться.

– Я тебя люблю. Не забывай про это.

– Не забуду. – Теперь она расплакалась. – Я тебя тоже люблю.

Тогда они пошли к выходу, словно оба поняли, что незачем оставаться далее в этом доме, обоим от этого будет слишком больно. Его рука лежала на ее плече, Рафаэлла была в слезах, так и дошли до ее дома. Лишь ненадолго обернулась она, стоя на крыльце, чуть помахала рукой на прощание и быстро скрылась из глаз.

Глава 12

Следующие два месяца Рафаэлла словно была погружена в воду. Любое ее движение стало скованным, затрудненным, замедленным. Ни шевельнуться, ни задуматься, ни шагнуть, трудно даже поддерживать разговор с мужем, который терялся в догадках, что же могло произойти в Нью-Йорке. Какая-то до враждебности неприятная размолвка с матерью, семейный скандал, фамильная тяжба? Лишь по прошествии нескольких недель он решился обсудить эту тему, но когда попытался, Рафаэлла вроде не услышала его.

– Что-то случилось с твоей мамой, маленькая моя? Она настаивала, чтобы ты проводила больше времени в Испании? – Напрасно дожидался он ответа, стремясь понять, что порождает такое страдание во взоре Рафаэллы.

– Нет, нет… ничего такого. – А что-то ведь было. Но что?

– Кто-нибудь заболел?

– Нет. – Она набралась отваги улыбнуться. – Вовсе нет. Просто я очень утомилась, Джон Генри. А ты не беспокойся. Мне надо чаще бывать на воздухе.

Но и продолжительные прогулки не помогли. Сколько ни бродила она из конца в конец Пресидио, у маленького пруда близ Дворца пяти искусств и даже вдоль берега залива, легче не становилось. Нет, забыть Алекса она не в силах. Она ловила себя на том, что сутки напролет только и думает о том, чем он занят, в каком настроении, на работе он или в своем домике на Вальехо. Выходило, что ей постоянно надо знать, где находится Алекс. При этом она понимала, что в любом случае не увидит его больше, не коснется, не обнимет. Осознание этого причиняло сильную боль, обострившуюся наконец до такой степени, что ей казалось, будто она окоченела, а взор остекленел.

В День благодарения она сидела у Джона Генри, двигалась словно робот, глаза были отсутствующие и тоскливые.

– Еще индейки, Рафаэлла?

– А? – Она уставилась на него, но вроде и не поняла вопроса.

Одна из горничных стояла рядом, держа блюдо, и безуспешно пыталась привлечь ее внимание, пока это не взял на себя Джон Генри. Праздничный ужин проходил в его спальне, подавали с подносов, чтобы хозяин мог оставаться в постели. Он еще ослаб за последние два месяца.

– Рафаэлла!

– Да! А… Нет… Извини…

Глядя вбок, она мотнула головой, села к нему поближе, чтобы поддержать беседу, но сегодня он явно переутомился. Через полчаса после ужина голова упала на грудь, веки сомкнулись, он издал тихий храп. Сиделка, стоявшая рядом, аккуратно убрала поднос с кровати, сменила ему позу, положив ниже в постели, и дала знак Рафаэлле, что можно уйти. Медленно-медленно пересекла Рафаэлла длинный зал, направилась в свои комнаты, в мыслях ее царил Алекс, и тут она, словно под гипнозом, приблизилась к телефону. Неверный шаг, самой было понятно. Но можно ведь позвонить, наконец, поздравить с Днем благодарения. Что дурного? Да все, если уж она собралась избегать Алекса. Даже звук его голоса, взгляд его глаз, его прикосновение – от всего этого она вновь попадет в сладостные силки, из которых так нелегко было высвободиться. Из чести, из чувства долга она отчаянно старалась это сделать, а теперь, набирая номер его телефона, чувствовала, что старания пошли прахом. Не хотелось ни минуты более оставаться вдали от него. Не могла она. Ну не могла. Сердце часто забилось, когда в трубке раздались гудки. Казалось, миновала вечность, прежде чем он ответил.

– Алло?

Она зажмурилась, услышав Алекса. Облегчение, страдание и возбуждение поглотили ее.

– Да-да. – В первое мгновение он не узнал ее голос, потом от неожиданности словно онемел, потом воскликнул: – О Бог мой!

– Нет, – улыбнулась она мягко. – Всего-навсего я. Звоню, чтобы поздравить тебя с Днем благодарения.

Возникла пауза.

– Спасибо. – Голос звучал напряженно. – Как живешь?

– Я?.. Прекрасно…

И сразу приняла решение высказать ему все. Пусть он передумал, пусть разлюбил ее, пусть завел себе другую. Она должна сказать ему все. Хотя бы напоследок.

– Совсем не прекрасно… ужасно… Не могу…

Перехватило дыхание, когда она вспомнила двухмесячные мучения и опустошенность.

– Не могу больше так жить. Не могу это вынести… О, Алекс…

Неожиданно для себя она принялась плакать – от огорчения и в равной степени от облегчения. Наконец-то опять говорит с ним. И пусть мир разом сгинет. Такой радости она не знала долгие месяцы.

– Ты где? – спросил он резко.

– Дома.

– Жду тебя на углу через пять минут.

Она собиралась возразить, собиралась заявить, что этого нельзя, но не было сил бороться дальше. И желания такого не было. Молча кивнула в подтверждение, потом произнесла:

– Приду.

Забежав в ванную, плеснула себе на лицо холодной водой, второпях вытерлась огромным полотенцем, провела расческой по темным волосам, распахнула шкаф, накинула манто и выбежала из комнаты вниз по лестнице, вон из дома. На сей раз она не оставила ни поручений, ни объяснений, да и не знала, надолго ли уходит. То ли на пять минут, то ли на час. В настоящее время Джон Генри не нуждается в ней. Спит. У него есть сиделки, слуги, врачи, а ей всего разочек требуется нечто большее. Она осознала это, пока торопливо бежала к тому месту, где ее ждал Алекс. Черные волосы развевались, манто было распахнуто, губы застыли в полуулыбке, глаза искрились. Повернув за угол, Рафаэлла сразу увидела его, в темных брюках и широком свитере, с лохматой головой, с блестящими глазами. Он подбежал к ней, обнял с такой силой, что она едва не задохнулась. Алекс поцеловал ее губы, и оба застыли, казалось, навсегда. Отчаянная затея – вести себя так здесь, на углу улицы, но, к счастью, их никто не видел, хотя теперь Рафаэллу в жизни ничто не пугало.

Словно по молчаливому соглашению, они направились к его дому. Когда Алекс закрыл входную дверь, Рафаэлла огляделась, свободно вздохнула.

– Добро пожаловать домой.

Он пока не стал рассказывать, как скучал по ней. Алекс расскажет ей об этом, когда они будут рядышком лежать в его постели. Два месяца они провели в небытии, едва живые между оцепенением и неотступной болью. Два месяца оказались самыми тяжелыми в жизни Рафаэллы. Алексу тоже было не легче, но теперь казалось, что ничего такого и не происходило, будто и не было этих бесконечных дней. Он хотел спросить, что с ней случилось, но не решался. Алекс наслаждался моментом и надеялся, что теперь Рафаэлла осмелится на большее.

– Поздравляю с праздником, дорогая моя… – Он снова сжал ее в объятиях, и они предались любви.

Лишь в начале одиннадцатого Алекс вспомнил, что у него в духовке жарится индейка. Немного пережарилась, но это не беда. Рафаэлла была в его купальном халате, он в голубых джинсах и рубахе, они ели индейку, беседовали и смеялись. Настоящий вечер встречи, и в отличие от первого ужина в честь Дня благодарения Рафаэлла ела так, будто ее год не кормили.

– А твоя работа? Хорошо идет? – Счастливая тем, что они сидят вместе, она улыбалась беззаботно и радостно, как дитя.

– Я бы не сказал, – виновато проговорил он. – Если бы я работал у кого-нибудь другого, то наверняка лишился бы места за последние два месяца.

– Не верю, Алекс.

– Но это правда. Я не мог ни на чем сосредоточиться. Она тоже стала серьезнее:

– И я не могла. – Вновь посмотрела на него, взгляд стал ласковым. – Думала лишь о тебе. Словно какая-то душевная болезнь, из которой не выбраться.

– А тебе этого хотелось?

– Да. Только чтобы прекратились мучения. Это было, – волнуясь, она отвела взгляд, – очень трудное для меня время, Алекс. Я боролась со своей совестью с того самого дня, когда мы виделись в последний раз.

– А что произошло сегодня? Что заставило тебя позвонить?

– Стало невыносимо. Почувствовала, что умру, если не поговорю с тобой сейчас же.

Он кивнул, ему хорошо было знакомо это чувство. И перегнулся через стол, чтобы поцеловать Рафаэллу.

– Слава Богу, что ты позвонила. Думаю, я бы долго не выдержал. Отчаянно хотелось позвонить тебе. Сто раз брался за телефон. Дважды звонил, но ты не отвечала, и я вешал трубку. Боже, думал, у меня ум за разум зайдет.

Она молча, понимающе кивнула, и, приглядевшись к ней, он решился на следующий шаг.

– А что теперь?

Пугающие слова, но их необходимо было произнести. Должен же он рано или поздно знать ответ на этот вопрос.

– Знаешь ли, как тебе быть теперь, Рафаэлла?

Решать он предоставлял ей, но сам не был намерен отпускать ее так легко на сей раз. После всего, что они пережили. Однако теперь сражаться за нее не пришлось. Она нежно улыбнулась ему, взяла за руку.

– Так, как нам нужно… быть вместе сколько удастся.

Он сидел, не сводя с нее глаз, словно боясь поверить ее словам.

– Ты точно решила?

– Да. Я тебе еще нужна? В том смысле, как прежде?

В ответ он поднял ее, привлек к себе с такой силой и страстью, что ей стало трудно дышать.

– Алекс!

– Ты получила ответ? – В его глазах пылали огонь и восторг. – Боже мой, малышка, как я люблю тебя! Да, ты нужна мне. Я обожаю тебя, хочу тебя. И я согласен на любой выход из положения, лишь бы нам быть вместе сколько удастся, но чтобы не повредить тебе или..

Она кивнула, поняв, что он избегает называть Джона Генри по имени.

– И вот… – Он снова встал, пересек кухню, открыл ящик и вынул оттуда ключ. – Это ключ от дома, дорогая, и я прощу тебя находиться здесь при любой возможности, сколько тебе захочется, есть я тут или нет.

Слезы навернулись ей на глаза, он нежно обнял ее, и скоро они побрели снова наверх. Ключ от дома лежал у нее в кармане халата, во взгляде светилась улыбка, какой не бывало до сей поры. Такого счастья Рафаэлла в жизни не знала.

Следующие три часа они провели, предаваясь любви вновь и вновь, наконец, когда они лежали рядом, не совсем еще насытясь друг другом, Рафаэлла удивленно вздрогнула, услышав телефонный звонок. Алекс поморщился, пожал плечами, затем поднял трубку, лениво сев на постели. И тут, слушая, он стал морщиться все сильнее, безотчетно поднялся, не выпуская телефон, с ужасом на лице.

– Что?.. Когда?.. О Господи. Как она?

Брови были сжаты, рука дрожала, когда он нащупывал ручку. Дальше разговор представлял собой обрывочные сдавленные звуки, потом Алекс повесил трубку и с тихим стоном спрятал лицо в ладонях. Рафаэлла испуганно взглянула на него. В голову ей пришло одно: что-то случилось с его матерью.

– Алекс… – заговорила она робко и нежно, – милый… что такое? Что произошло?.. Скажи мне… ну пожалуйста…

Ее руки нежно легли ему на плечи, потом она мягко погладила его по голове, по шее, а он начал плакать. Прошло много времени, прежде чем он поднял на нее свой взгляд.

– Это с Амандой, моей племянницей, – хрипло вырывались слова.

Затем, с огромным усилием, он изложил ей подробности. – Она изнасилована. Ее только что обнаружили.

Он глубоко вздохнул, на секунду закрыл глаза, прежде чем продолжить:

– После праздничного обеда она к вечеру пошла на каток… одна… в парк… и… – Голос дрогнул. – Рафаэлла, она вся избита. И моя мать сказала, что… – Он не скрывал слез, говоря остальное: – Все лицо разбили и… – он перешел на шепот, – изнасиловали… маленькую Мэнди…

Не было сил продолжать, Рафаэлла обняла его и сама расплакалась.

Лишь часом позже они несколько опомнились, и она приготовила ему чашку кофе. Алекс, сидя на кровати, маленькими глотками выпил его, закурил сигарету. Рафаэлла следила за ним, насупясь.

– Ты успеешь на вечерний самолет?

Глаза ее расширились, потемнели, увлажнились, лицо словно излучало магический внутренний свет. И оно вдруг будто сняло его гнев, вся ярость улетучилась просто потому, что рядом была Рафаэлла. Не отвечая на ее вопрос, он подался к ней, заключил в объятия, такие крепкие и долгие, словно намеревался никогда их не разнимать. Так они лежали какое-то время, Рафаэлла осторожно поглаживала его по спине. Оба молчали. Потом он осторожно высвободился, еще раз посмотрел ей в глаза:

– Ты поедешь со мной в Нью-Йорк, Рафаэлла?

– Сейчас?

Она замерла. Среди ночи? Что она скажет домашним, Джону Генри? Как можно ей уехать с ним? У нее не было возможности подготовить это. Мысли путались. С отчаянием во взгляде Рафаэлла ответила:

– Алекс… Я бы хотела… Я не против. Но не смогу.

Она и так совершила сегодня вечером трудный шаг. И еще не готова на большее. Нельзя же внезапно оставить Джона Генри.

Он медленно кивнул:

– Я понимаю.

И обернулся к той женщине, которая принадлежала не ему, а другому, но которую он так полюбил.

– Наверно, пробуду там некоторое время.

В свою очередь, кивнула она. Ей безумно хотелось отправиться с ним, но обоим было ясно, что этого она не сможет сделать. Ей оставалось прижимать его к себе, утешая:

– Мне жаль, Алекс.

– И мне. – Он несколько пришел в себя. – Сестрицу мою высечь надо за то, как она следила за своей дочкой.

– Ее ли это вина? – Рафаэлла была поражена.

– Отчего девочка была одна? Есть у нее мать, черт возьми? И где был отец?.. – Алекс вновь разрыдался, Рафаэлла обняла его с новой силой.

Трижды за ночь они звонили в больницу, и Аманда находилась по-прежнему в критическом состоянии. Оба были в полном изнеможении, но Рафаэлла еще помогла ему уложить вещи. Они долго сидели и беседовали, уставясь на огонь. Алекс вспоминал, какой была Аманда в раннем детстве. И Рафаэлле стало ясно, как он любит свою племянницу и как ему горько, что издавна у родителей не находилось времени ею заниматься.

– Алекс… – обратилась она к нему в задумчивости. – Почему бы не перевезти ее сюда, когда ей станет лучше?

– Сюда, в Сан-Франциско? – поразился он. – Как мне удастся это сделать? Я не готов… не готовился… – Добавил со вздохом: – Целыми днями в конторе. Дел полно.

– И у ее матери тоже, а разница в том, что ты любишь Аманду.

Рафаэлла мягко улыбнулась, и ему подумалось, что никогда при нем не выглядела она такой красивой, как сейчас.

– Когда погиб мой брат, а мать вернулась в Санта-Эухению к своим сестрам, мы с отцом остались вдвоем. – Мысли ее ненадолго обратились в прошлое. – Думаю, мы принесли немалую пользу друг другу.

Алекс, выслушав ее, задумался.

– Я сомневаюсь, что родители позволят мне увезти ее сюда от них.

Рафаэлла начала успокаивать его:

– После того, что произошло, им ли выбирать? Разве нет их вины в том, что мало заботились о дочери, что позволяли ей туда ходить, да и вообще знали ли они, где она бывает?

Он ничего не сказал, лишь согласно кивнул. Как раз о том же думал он этой ночью. Во всем винил сестру. И ее безумные амбиции, с давних пор заслонившие ей все прочее.

– Я обдумаю это – Потом пристально взглянул на нее.

– Мы ведь можем подготовить для нее третий этаж, правда?

Она усмехнулась:

– Да, мы можем. Я спокойно смогу устроить все за несколько дней. Однако, Алекс…

В глазах ее был невысказанный вопрос, и на сей раз усмехнулся Алекс:

– Она тебя полюбит. В тебе есть все, в чем отказывала ей родная мать.

– Но матери, Алекс, такое может не понравиться. В конце концов, я… не… – отрывисто и нервно говорила она, но он возразил:

– Что? Какое это имеет для нас значение? Она не согласилась:

– А для других, для тех, кто важен для Кэ, это покажется неприемлемым.

– Ничего не желаю знать! – резко ответил Алекс. При этом он пронзительно посмотрел на Рафаэллу, рассуждая о своих родственниках и о поездке в Нью-Йорк: – Хотелось бы, чтоб ты отправилась со мной.

Он заговорил об этом вновь, глядя, как она одевается, чтобы идти домой, теперь он повторил это в последний раз, шепотом, когда она приготовилась оставить его и пройти в одиночестве последний квартал, отделяющий ее от дома.

В утренней дымке ее глаза блеснули, впрочем, Рафаэлле показалось, что и глаза Алекса увлажнились. Они оба думали об Аманде, сберегая ее живой в мыслях и в беседах, устремляясь душой к девочке, лежавшей избитой и униженной в далеком Нью-Йорке. Но не об Аманде думала Рафаэлла, вновь целуя Алекса и касаясь на прощание его щеки.

– Мне бы тоже следовало поехать.

Вновь ощутила она всю жестокость обстоятельств, вес и груз обязанностей, которые должна выполнять по отношению к Джону Генри. Но теперь Рафаэлла благодарила судьбу, что в ее жизнь вернулся Алекс и можно делить с ним хоть ночь. Об одном она действительно сожалела – что не может быть ему помощницей в нелегкой поездке в Нью-Йорк.

– Ты там справишься?

Он кивнул, но невесело. Справится. А вот как Аманда? Они решили поселить ее в Сан-Франциско, но останется ли она в живых? Эта мысль пронзила обоих в тот момент, когда Рафаэлла ласково касалась губами его глаз.

– Можно, я позвоню тебе?

Он кивнул, заулыбавшись. Оба понимали, как много переменилось в их отношениях с начала этого вечера. Вместе они совершили этот шаг, рука об руку.

– Я думаю остановиться у матери.

– Передай ей мой самый нежный привет. – Их глаза встретились, и она в последний раз поцеловала его. – И не забывай, как сильно я тебя люблю.

Долгим и крепким был его поцелуй, и вот она уходит, на этот раз окончательно. Пролетит минута-другая, хлопнет тяжелая дубовая дверь, и Алекс заспешит домой, чтобы, ополоснувшись и одевшись, отбыть в семь ноль-ноль рейсом до Нью-Йорка.

Глава 13

Шарлотта Брэндон нервничала, поджидая его в больничном вестибюле, поглядывая на конторку регистратуры и на автоматы по продаже конфет и кофе. Алекс ушел наверх, на первую встречу с Амандой. Самые свежие сведения, которые он получил, позвонив из «Карлейля», были таковы: ей стало лучше, подавленность чуть ослабела, но боли не исчезли. Посещения противопоказаны, но раз уж Алекс прибыл издалека ради свидания, его допустят в отделение интенсивной терапии в ближайший час, минут на пять или десять, но не более.

Итак, Алекс скрылся в лифте, а его мать неподвижно сидела, поглядывая на проходивших мимо незнакомых людей, спешивших войти или выйти из вестибюля, несущих цветы, подарки, пакеты с тапочками и пижамами. Дважды заметила она женщин на сносях, вошедших неуклюже, с напрягшимся лицом, каждая вцепилась в руку мужа, а у того в другой руке была сумочка с туалетными принадлежностями. Шарлотта с нежностью вспомнила подобные моменты собственной жизни, но сейчас ощущала себя старой и усталой, думать могла только о своей внучке, что лежит этажом выше. А Кэ до сих пор к ней не явилась. Еще через несколько часов она должна прилететь из Вашингтона. Джордж заходил, конечно, но лишь изучал клинические данные, расспрашивал дежурного врача и медсестер, а девочку мало чем поддержал.

В нынешних обстоятельствах Джордж плохо выполнял роль отца. Не мог положительно влиять на самочувствие своей дочери.

– Мама! – Она вскочила, услышав, как ее окликает Алекс, и прочла горесть в его лице. В душу ей вновь закрался страх.

– Как она?

– Все так же. Но где чертова Кэ?

– Я же говорила тебе, Алекс, она в Вашингтоне. Джордж немедленно сообщил ей все, после того как ему позвонили из полиции, но у нее не получалось выбраться раньше сегодняшнего вечера.

Миновало больше суток после того кошмара. Взгляд Алекса остекленел.

– Ее расстрелять мало. А Джордж где? Санитарка сказала, он прибегает и убегает, только в бумаги посмотрит.

– Ну, что еще он смог бы сделать, разве не так? – А у тебя какие мысли?

Оба помолчали. Он не стал описывать ей, что, стоило ему войти, Аманда разразилась истерическими рыданиями, пришлось сделать еще один укол. По крайней мере она узнала Алекса, с таким отчаянием ухватилась за его руку. Посмотрев на него, Шарлотта Брэндон опять прослезилась, села на один из стульев, стоящих в вестибюле, и высморкалась.

– Ох, Алекс, почему такое происходит?

– Да потому, мать, что кругом чокнутые. И потому еще, что у Аманды такие родители, которым на все плевать.

Шарлотта мягко спросила, когда Алекс сел рядом:

– Ты действительно в этом убежден?

– Сам не знаю, в чем убежден. Но знаю вот что: что бы там сердце ни подсказывало Кэ относительно ее ребенка, у нее одной нет права управлять воспитанием дочери. Даже если она как мать ответственна перед своим ребенком. И Джордж ничем не лучше.

Шарлотта кивком согласилась с ним. Она подумывала об этом прежде, но не предполагала, что может стрястись подобное. Заглянув в глаза Алекса, она подметила что-то необычное.

– Алекс, ты собрался вмешаться? – вдруг она догадалась об этом. Будто уже давно знала.

– Именно, – сказал он тихо и решительно.

– Что же ты задумал?

Что бы ни было, она верила: совершится нечто радикальное, полностью отвечающее интересам Аманды. Шарлотта полностью доверяла своему единственному сыну.

– Я увезу ее с собой.

– В Сан-Франциско? – поразилась Шарлотта Брэндон.

– Каким образом?

– Я уже обдумал. Пусть попробуют остановить меня. Я раззвоню о случившемся со страшной силой, и поглядим, как это понравится моей сестричке-политичке. – Кэ в ногах у него будет валяться, это ясно. Мать в подтверждение наклонила голову.

– Думаешь, ты сможешь ухаживать там за девочкой, Алекс? Ведь это не просто травма от катания на коньках. Одновременно нужно ожидать последствий в эмоциональной сфере.

– Сделаю все, что смогу. Добуду ей хорошего психиатра, буду к ней относиться со всей любовью. Вреда это не нанесет. Даст ей больше, чем она имеет здесь.

– Но ведь я могла бы взять ее к себе.

– Нет, ты не сможешь, – откровенно заявил он. – Ты не справишься с Кэ. Она так начнет на тебя давить, что заставит дать согласие на возвращение Аманды к ней уже через неделю.

– Ну, это еще надо посмотреть. – Шарлотта почти не обиделась.

– Зачем рисковать? Почему не устроить полную перемену? До Сан-Франциско она не доберется.

– Но ты там, Алекс, будешь при ней один… – Тут, еще не закончив фразу, она вдруг что-то предположила, в глазах появился немой вопрос, а сын не замедлил улыбнуться. У них с матерью было давнее взаимопонимание.

– Один? – Он ничего не собирался скрывать от матери, как это бывало и прежде. Они всегда оставались друзьями, он поверял ей все, даже тайну о Рафаэлле.

Вот и Шарлотта заулыбалась:

– Не совсем ясно мне, какими словами высказать то, о чем я подумала. Твоя… ну, твоя знакомая…

– Бог в помощь, мать! – Он усмехнулся. – Если ты имеешь в виду Рафаэллу, то да, мы с ней видимся.

Не хотелось добавлять, что она только что вернулась к нему после двухмесячной разлуки. Не хотелось, чтобы мать или кто-нибудь еще знал, что Рафаэлла пребывала в сомнениях. Это ранило его гордость, его душу, но не станет же он держать в секрете от своей матери ставшую фактом его связь с замужней женщиной, да еще столь известной, как Рафаэлла. С серьезным видом он обратился к ней:

– Мы все это обсудили минувшей ночью, перед моим отъездом. Думаю, она сделает много добра для Аманды.

– Не сомневаюсь, – тихо выдохнула Шарлотта. – Но, Алекс, у нее… есть другие обязанности… Ее муж тяжело болен.

– Мне это известно. Но там есть сиделки. Она не сможет быть при Аманде целыми сутками, но какое-то время станет проводить с нами. – Об этом по крайней мере он мечтал. – И независимо от Рафаэллы, мама, я намерен кое-что сделать для Аманды и для себя самого. Я не простил бы себе, если бы оставил ребенка здесь, с Кэ, которая вечно в отъезде, и с Джорджем, который витает в облаках. Мэнди сохнет из-за недостатка внимания к себе. Ей требуется больше, чем она от них получает.

– И ты считаешь, что мог бы ей это дать?

– Буду стараться что есть силы.

– Хорошо, – глубоко вздохнула она, глядя на сына, – желаю тебе успеха, дорогой. Наверное, ты поступаешь правильно.

– Спасибо тебе. – Глаза его подернулись влагой, он поцеловал мать в щеку и встал: – Пойдем, я отвезу тебя домой, а после вернусь сюда, чтобы еще раз с ней повидаться.

– Ты, должно быть, утомлен после дороги. – Она с тревогой вгляделась в темные круги у него под глазами.

– Я в полном порядке.

Настроение его еще улучшилось несколькими минутами позже, когда мать отперла дверь своей квартиры, а там упорно названивал телефон. Не спрашивая на то разрешения, Алекс подбежал к нему и сразу просиял. Это звонила Рафаэлла.

– Как она там?

Улыбка стала гаснуть, когда мысли его вернулись к племяннице.

– Почти по-прежнему.

– С сестрой повидался?

– Еще нет. – Здесь его голос посуровел. – Она появится не раньше чем к вечеру. – Не увидел Алекс, в какое недоумение повергло это Рафаэллу.

– А ты себя хорошо чувствуешь?

– Ну да. И люблю тебя. Рафаэлла улыбнулась:

– А я тебя.

Весь день она нестерпимо скучала без него, несколько раз предпринимала долгие прогулки. Уже дважды побывала в его доме. И не ощущала, что входила в жилище незнакомца, а казалось, находится у себя дома. Тщательно убрала все после праздничного ужина, полила цветы. С поразительной естественностью она втягивалась в его жизнь.

– А как твоя мать?

– Отлично.

– Передай ей мой самый нежный привет. – Поговорили еще немного, пока Алекс не сообщил, что твердо намерен привезти с собой Аманду.

– А ты как считаешь?

– Как я считаю? – Она вроде бы слегка удивилась, что он с ней советуется.

– Считаю, это прекрасно. Ты ее дядя и любишь ее. – А после, робея: – Алекс, можно мне… можно готовить ее комнату?

Он кивнул, задумчиво. Хотел было сказать, чтобы подождала, пока прояснится, что Аманда точно переезжает, но заставить себя произнести это не получилось. Вместо этого он еще раз кивнул, словно намереваясь одолеть судьбу.

– Приступай. – При этом он посмотрел на часы и отметил, что ему надо отправляться назад в больницу.

– Позвони мне попозже, если сможешь. Мне пора вернуться туда.

Как чудесно ее присутствие в его жизни. Больше не надо молчать, не надо ждать, не надо обмирать, переживая горькое чувство потери. Вот она, Рафаэлла, словно была с ним всегда и останется навсегда.

– Я тебя люблю.

– И я тебя люблю, дорогой мой. Позаботься о ней хорошенько.

Он аккуратно положил трубку на аппарат, а его мать с улыбкой тихо удалилась в кухню приготовить чай. А когда вернулась через несколько минут с двумя чашками, над которыми вился пар, то застала Алекса уже в пальто.

– Готов идти обратно?

Он сдержанно кивнул, а она, не проронив ни слова, опять извлекла свое пальто. Однако Алекс мгновенно остановил ее, ведь она провела в больнице всю истекшую ночь.

– По-моему, тебе нужен хоть небольшой отдых.

– Алекс, это не получится. – И она взглянула на него так, что возражать он больше не стал.

Оба наспех выпили чаю и вышли на улицу ловить такси.

Глава 14

С порога он посмотрел на Аманду, но увидел лишь узкий сверток на койке, замотанный в белые простыни и голубые одеяла. Шарлотта, стоя сбоку, не сразу смогла разглядеть ее лицо. Тогда обошла кровать, на которой лежала девочка, стала рядом с Алексом, и ей пришлось прятать свои переживания, чтобы они не отразились на лице. К ней вернулись все те чувства, что охватывали ее минувшей ночью.

Перед ней лежала худенькая девочка, на вид скорее девятилетняя, а не семнадцати лет, и лишь рост, размер рук и ног наводили на мысль, что она старше, чем кажется. Руки почти на всю длину сковал гипс, лишь ладони выглядывали наружу, хрупкие и неподвижные, напоминавшие двух сидящих птичек, а лицо, в которое они всматривались, было распухшее, в лиловых и багровых пятнах синяков. Лицо окружали нежным ореолом ее волосы; глаза, приоткрывшиеся сейчас, сберегли чистую, ясную голубизну. И имели некоторое сходство с глазами Шарлотты и Алекса, но нелегко было заметить это сейчас, когда в них стояло горе и их переполняли слезы.

– Мэнди, – шепнул он, не отваживаясь даже тронуть ее за руку из боязни, что причинит ей боль.

Она опустила голову в ответ, но ни слова не произнесла.

– Я вернулся к тебе, и бабулю с собой привел.

Аманда перевела взгляд на свою бабушку, два упрямых ручейка слез сбежали на подушку, под голову. Стояла тишина, пока душераздирающим взором ее голубые глаза изучали знакомые лица, снова раздались рыдания, и тогда Алекс погладил ее ласково по макушке. Взаимопонимание соединило их без слов. Алекс просто стоял, нежно смотрел на нее, нежно проводя рукой по волосам девочки. Тут Аманда вновь закрыла глаза и уснула. Медсестра тут же подала им знак, Шарлотта и Алекс покинули палату, оба измученные, растревоженные. А в глазах Алекса сгущалась ярость на сестру, на Кэ. Он не позволял себе взорваться, пока они не вошли в квартиру Шарлотты, и уж тут он дал себе волю, но в гневе не находил нужных слов.

– Знаю, в чем ты думаешь, Алекс, – успокаивающе проговорила мать, – но сейчас ничем помочь нельзя.

– Почему же?

– Стоило бы тебе успокоиться, прежде чем разговаривать с Кэ. Вот тогда можешь применить свой план.

– А когда это произойдет? Когда, по-твоему, ее величество наконец соизволит явиться?

– Самой хотелось бы это знать, Алекс.

Как оказалось, произошло это лишь на следующий день.

Алекс в больнице пил кофе из пластмассовой чашки, а Шарлотта ушла домой вздремнуть пару часов. С утра Аманду перевели из отделения интенсивной терапии в маленькую палату со светло-розовыми стенами. Она по-прежнему была вся в синяках, но во взгляде появилась большая оживленность. Алекс рассказал ей о Сан-Франциско, и раз-другой в ее глазах вроде бы вспыхивал интерес.

К концу дня она поделилась со своим дядей, какие страхи испытывает:

– Что я людям скажу? Как объяснить, что случилось? Ведь у меня все лицо всмятку. Одна санитарка созналась. – Аманде не разрешалось пользоваться зеркалом. – А посмотри на мои руки. – Она обвела взглядом грузные гипсовые накладки, заключившие в себя ее локти, и Алекс не смог изобразить бодрость.

– Приготовься рассказывать всем, что попала в автокатастрофу в День благодарения. Вот и все. Вполне правдоподобно. – И с подчеркнутой весомостью посмотрел в глаза Аманде, положив руку ей на плечо. – Дорогая, никто не узнает. Если сама не откроешься. Тебе и решать. А ничего из произошедшего никому не известно. Только твоим родственникам, твоей бабушке и мне.

– А если кто-то прочтет в газетах? – С отчаянием она обратилась к Алексу: – Это попало в прессу?

Он отрицательно закачал головой:

– Да нет же, говорю. Никому не известно. И стыдиться нечего. Ты осталась той же, какой была до больницы. Ты прежняя, Аманда. Произошло ужасное несчастье, жуткое испытание, но не более того. Оно не изменило тебя. И не было твоей виной. Люди не станут обращаться с тобой иначе, Аманда. Ты не изменилась.

Сегодня утром психотерапевт еще раз повторил, что надо упорно внушать Аманде, что в ней никаких перемен не произошло и в случившемся нет ее вины. Видимо, типичная реакция жертвы изнасилования – считать себя ответственной за него и думать, что сама она существенным образом переменилась. Увы, в случае с Мэнди она переменилась, пожалуй, сильнее других. Насильник лишил ее девственности. Несомненно, пережитое скажется на ней ощутимо, но хороший уход и должное понимание, по мнению психиатра, дадут ей основательные шансы высвободиться из-под этого груза. Врач сожалел лишь о том, что не смог встретиться с матерью Аманды, а у мистера Виларда не нашлось времени на консультацию, его секретарша позвонила и позволила психиатру начать знакомство с девочкой.

– Но в таких случаях нуждается в помощи не только сама потерпевшая, – втолковывал он Алексу. – В помощи нуждается и ее семья. Воззрения близких, их оценка события устойчиво окрашивают отношение жертвы изнасилования к самой себе. – И дружелюбно добавил: – Я ужасно рад, что вы уделили мне время прямо с утра. А сегодня попозже мне предстоит встреча с бабушкой Аманды. – И тут виновато повторил присказку, которую Алекс выслушивал с давних пор: – Вы знаете, моя жена читает все ее книги подряд.

Однако сейчас-то не сочинения матери господствовали в мыслях Алекса. Он сразу спросил у врача, как скоро отпустит он Аманду домой, и тот выразил уверенность, что ее можно будет выписать в конце этой недели. То есть в пятницу, если не раньше, а это устраивало Алекса. Чем раньше увезет он Аманду в Сан-Франциско, тем больше будет за нее спокоен. Об этом он и думал, когда в палату вошла Кэ как ни в чем не бывало, в шикарном коричневом замшевом брючном костюме, отороченном рыжей лисой.

Они сверлили друг друга взглядом, Кэ не произнесла ни слова. Они вдруг стали противниками на ринге, и оба прикидывали, насколько смертоносным может оказаться соперник.

– Привет, Кэ, – первым начал Алекс.

Хотелось спросить, чем объясняется столь долгий срок, понадобившийся ей, чтобы явиться в больницу, но нельзя же было устраивать сцену в присутствии Аманды. Да и не надо: все его чувства, всю его ярость легко можно было прочесть во взоре.

– Привет, Алекс. Очень мило, что ты прибыл с Запада.

– Очень мило, что ты прибыла из Вашингтона. – Первый раунд. – Видно, очень была занята.

Аманда смотрела на них, и Алекс заметил, как она побледнела. Помявшись минуту, он вышел из палаты и стал ждать Кэ в нише нижнего холла. Вскоре она появилась.

– Надо переговорить с тобой. Она взглянула на него насмешливо:

– Я догадывалась, что ты не удержишься. Этакий нервный дядечка, невесть откуда примчавшийся в Нью-Йорк.

– Ты сознаешь, Кэ, что твоя дочь едва не умерла?

– В полной мере. Джордж проверял ее историю болезни трижды в день. Если бы наступило ухудшение, я бы приехала. А вообще я никак не могла.

– Почему же?

– У меня было две встречи с президентом. Ты удовлетворен?

– Не совсем. Значит, в День благодарения?

– Правильно. В Кэмп-Дэвиде.

– Меня, полагаешь, впечатляет?

– Твое дело. А дочь моя, и только моя.

– Но не в том случае, когда ты уклоняешься от своих обязанностей, Кэ. Ей требуется куда больше, нежели заглядывание Джорджа в историю болезни. Ей нужны любовь, ласка, внимание и понимание. Господи, она ребенок, Кэ. Ее избили, изнасиловали. До тебя хоть доходит, что это означает?

– Вполне. Но что я ни делай теперь, ничего не изменишь. И два дня никакого значения не имеют. Ей всю жизнь переживать это.

– И какую долю этого времени ты намерена посвятить ей?

– Незачем тебе в это соваться.

– У меня созрело другое решение. – Его взгляд был стальным.

– Как это прикажешь понимать?

– Я ее увезу с собой. Сказали, в пятницу ей можно будет уехать.

– Черта лысого. – Кэ Вилард сверкнула глазами. – Попробуй хоть куда-то забрать ребенка, и я упеку тебя в тюрьму за похищение моей дочери.

– Змея ты. – Его глаза сузились. – Надо заметить, уважаемая, что если ты пока не готова ответить по обвинению в дурном обращении с ребенком, то на твоем месте я бы ничего подобного не затевал. Похищение, ишь ты.

– Что значит «дурное обращение»?

– То самое преступное неисполнение обязанностей.

– И ты вправду надеешься провернуть этакое? Мой муж – один из выдающихся хирургов Нью-Йорка, крупный филантроп, так-то, уважаемый Алекс.

– Отлично. Докажи это суду. Тебе это по вкусу, не так ли? Газетам достанется сенсация.

– Сукин ты сын. – Наконец-то она начала осознавать его замысел. – Так что у тебя на уме?

– Никаких сложностей. Аманда едет со мной в Калифорнию. Надолго. И если тебе придется дать разъяснения твоим избирателям, то скажешь, что с ней произошел тяжкий несчастный случай и что она нуждается в основательном отдыхе в теплом климате. Вот и весь фокус.

– А что я скажу Джорджу?

– Это твои проблемы.

Она взглянула на него, разочарованная:

– Ты это всерьез?

– Да.

– Отчего?

– Потому что люблю ее.

– А я, по-твоему, нет? – Вид у нее был скорее раздраженный, чем уязвленный.

Алекс тихо вздохнул:

– По-моему, у тебя нет времени любить кого-либо, Кэ. Кроме, пожалуй, избирателей. Тебя заботит, проголосуют ли они за тебя. Не знаю, откуда в тебе этот зуд, и знать не желаю, честно сказать. Но мне ясно, что для девочки это вредно, и я не допущу… не разрешу тебе.

– Собрался спасти ее? Как трогательно. А не кажется ли тебе, что полезнее употребить твою неприкаянную эмоциональную энергию на взрослую женщину, а не на семнадцатилетнюю девушку? Все это слегка болезненная затея, а? – Но искренней взволнованности в ней не было, и он отдавал себе в том отчет. Просто Кэ дьявольски взбесилась, что выхода у нее нет.

– Не можешь, что ли, держать при себе свои паршивенькие инсинуации вместе с расчетами насчет моей экс-супруги?

– Это тут ни при чем. – Она явно врала. – Мерзавец ты, Алекс. Играешь, как и Аманда.

– Изнасилование что, тоже была игра?

– Возможно. Я пока не разобралась в подробностях. Возможно, ей самой того хотелось. Чтобы пришло спасение в лице ее могучего обаятельного дядюшки. Возможно, в том состоял весь замысел.

– Ты, похоже, тронулась.

– Да? Ну, Алекс, меня твои словечки не проймут. Ладно, позволю тебе немного поиграть. Может, ей это пойдет на пользу. Но я намерена забрать ее назад через месяц-другой. Так что если надеешься удерживать ее дольше, то это у тебя крыша поехала.

– У меня? Значит, ты готова явиться по обвинению, которое я упомянул?

– Ты этого не сделаешь.

– Не искушай меня.

Они стояли друг против друга, купаясь в своей ненависти. На этот раз победа была за Алексом.

– Если здесь обстановка не изменится в корне, Аманда останется у меня.

– Ты растолковал ей, что задумал спасти ее от меня?

– Еще нет. До сегодняшнего утра ее трясло в истерике.

Кэ ничего на это не сказала и, ядовито зыркнув напоследок, собралась уходить. Чуть задержалась, чтобы пронзить брата презрительным взором.

– Не думай, Алекс, что тебе удастся вечно играть роль героя. Ладно, подержи пока ее у себя, но когда она понадобится мне, то отправится домой. Ясно?

– Боюсь, ты не поняла мою позицию.

– А ты, боюсь, мою. Штука опасная. То, что ты делаешь, может повредить моему положению в политике, а такого я не потерплю даже от собственного брата.

– Так что давай, миледи, выше голову и не встревай. Предупреждаю.

Ей хотелось осмеять его, да не вышло. Впервые в жизни она боялась своего младшего брата.

– Не пойму, зачем тебе делать это.

– И не поймешь. В отличие от меня. И, думаю, от Аманды.

– Помни, что я сказала, Алекс. Стоит ей понадобиться мне, она вернется домой.

– Зачем? Растрогать избирателей, какая ты образцовая мать? Чушь собачья.

Стоило произнести это, она шагнула к нему, вроде как намереваясь дать ему пощечину. Он предусмотрительно схватил ее запястье, взгляд стал леденящим.

– Не делай этого, Кэ.

– Тогда не суйся в мою жизнь.

– С удовольствием.

Победно сверкнули его глаза, а она резко повернулась и поспешила удалиться, быстро скрылась за поворотом, нырнула в лифт, а через считанные секунды – в автомобиль, дожидавшийся ее у ворот.

Когда Алекс вернулся в палату Аманды, она спала, он нежно погладил ее волосы, растрепавшиеся по подушке, взял свое пальто и удалился. Но ровным шагом пересекая вестибюль, решил, что ему не терпиться позвонить. Разговаривать с Рафаэллой было рискованно, но он не мог сдержать себя. Необходимо поделиться с кем-то, а ему хотелось делиться только с ней. Деловитым тоном он попросил соединить его с миссис Филипс. Через какую-то секунду она подошла к телефону.

– Рафаэлла?

– Да. – У нее зашлось дыхание, когда она узнала, кто звонит. – Ой, неужели… – Она перепугалась, едва подумав, не значит ли это, что Аманда умерла.

– Нет, нет, все отлично. Но я должен известить вас, что вместе с племянницей прилечу в Сан-Франциско к концу недели, а ваш отец просил передать вам привет, как только я попаду в Штаты – Если кто подслушивал, то сочтет этот телефонный разговор абсолютно невинным. А суть Рафаэлла вполне уяснила. И расплылась в улыбке.

– А ваша племянница долго пробудет с вами?

– Я… полагаю, что так. Да, – ухмыльнулся он, – именно так.

– Ой… – От возбуждения она чуть не назвала его по имени. – Я так рада! – Потом вспомнила про комнату, которую обещала обставить. – И позабочусь как можно скорее устроить ее со всеми удобствами.

– Чудесно. Буду весьма благодарен. И конечно, компенсирую вам все затраты, как только окажусь в Сан-Франциско.

– Ох, оставьте, – улыбнулась она в трубку, а через несколько минут разговор был закончен. До пятницы, сказал он ей на прощание, или до субботы. Выходит, времени ей отведено совсем немного.

Глава 15

Следующие два дня получились у Рафаэллы просто безумные. С утра она мирно читала Джону Генри и не выпускала его руки, пока тот не засыпал, затем устремлялась в город за покупками, говорила шоферу, чтобы не ждал ее, она вернется на такси. Если ее поведение и казалось Тому несколько эксцентричным, он был достаточно воспитанным, чтобы не упоминать об этом. К концу дня она бывала нагружена массой свертков, а самые большие вещи заказывала доставить прямо по адресу. Она покупала образчики паркета, пустячки в забавных мелочных лавках, как, например, старинный умывальник, а то и целый гарнитур викторианской плетеной мебели с рыночной распродажи, которую заметила на одной из улиц, когда мчалась к дому на такси.

К исходу второго дня она сотворила вселенский хаос и едва не закричала от облегчения, когда Алекс извиняющимся тоном сказал ей по телефону, что вернется не раньше воскресного вечера, зато есть очень хорошие новости. Утром он встречался с Джорджем, все прошло вполне гладко. Джордж согласился, что Аманде будет полезно сменить обстановку. Продолжительность ее поездки они не обсуждали, но раз уж она будет в Калифорнии, ее легко продлить. Мельком он упомянул «несколько месяцев», а Джордж не перечил. Алекс позвонил в лучшую частную школу Сан-Франциско, объяснил тяжесть «несчастного случая», зачитал список ее отметок, упомянул о ее матери и бабушке, так что не составило трудностей зачислить ее в эту школу. На занятия она придет сразу после Нового года. До той поры посидит дома, погуляет, восстановит здоровье, отвлечется чем-то, чтобы преодолеть шок от случившейся беды. То есть у нее будет месяц, чтобы постепенно прийти в себя, а затем уж явиться в школу. Когда же Рафаэлла спросила, как восприняла это Кэ, Алекс стал уклончив:

– Ее это порадовало меньше, чем Джорджа.

– А именно, Алекс?

– А было именно так, что выбора я ей не оставил.

– Она очень рассердилась?

– Более или менее.

И быстро сменил тему, а когда Рафаэлла закончила разговор, мысли ее постоянно возвращались к девочке, и она строила догадки, подружатся ли они с нею.

Рафаэлла словно обрела вдруг не только нового мужчину, но и новую семью. Еще и Кэ надо иметь в виду. Алекс обмолвился, что его сестра будет наведываться в Сан-Франциско вроде как для надзора над Амандой. И Рафаэлла надеялась, что все они найдут общий язык. Как-никак цивилизованные люди. Кэ, вне сомнений, женщина интеллигентная, и жалко, что они с Алексом в таких отношениях. Дай Бог, постепенно удастся ввести все в спокойное русло. Меж тем Рафаэлла после телефонного разговора стала хлопотать, обустраивая третий этаж дома Алекса. Она предупредила, что он найдет ее здесь, поскольку она усердно готовит комнаты для Аманды. Завершив же любовно исполненную работу, села на кровать и улыбнулась широко и счастливо. За пару дней она сотворила маленькое чудо и была очень горда.

Она превратила спальню в развеселый уголок, комнату наполнили розовые занавески в цветочках, викторианская плетеная мебель, огромный ковер, тоже в цветочках, антикварный умывальник с белым мраморным верхом. Она поместила большую розовую азалию в старинный таз, повесила на стены изящные гравюры в золотых рамках, изображающие цветы. Кровать была с высокими углами, с белым балдахином, украшенным розовой каймой; это все доставили только сегодня утром. На кровати лежало большое розовое атласное стеганое покрывала, меховой коврик свисал с поставленного рядом стула. Занавески в цветочках и плетеная мебель были и в соседней комнатке, предназначенной для занятий. Рафаэлла даже отыскала миленькую парту и поставила ее под окном, а ванную комнату наполнила всяческими женскими пустячками. Сам факт, что она смогла проделать это за столь короткий срок, был из разряда удивительных, а то, что она оказалась способна подкупом и лестью заставить служащих быстро все доставлять и расставлять, прямо-таки позабавило ее.

Все она приобретала, имея при себе внушительную пачку наличных, взятых в банке утром в среду, ей не хотелось отражать в своих чеках эти покупки. Все ее счета проходили через старую контору Джона Генри, где наверняка заинтересовались бы происхождением этих чеков. А так она просто снимет эту сумму и сошлется на то, что брала ее для дорогих покупок, секретарша и не сообразит, было это до или после ее поездки в Нью-Йорк.

Она немного нервничала – что скажет Алекс? По правде-то она не очень и потратилась, но он просил только поискать кровать. Совершила она, что и говорить, куда большее в верхней спальне, но, если разобраться, было это достаточно простым и сделано стильно и с большим вкусом. Изобильное вторжение цветов, белые занавески, которые она сама сшивала и окаймляла розовыми лентами, пуфики, разбросанные там и сям, мебель, освеженная ею разбрызгиванием политуры. Таковы были перемены. Дополнительные штрихи, смотревшиеся дорогостоящими, практически такими не были. И она надеялась, что Алекс не рассердится на избыток украшений, просто оказалось, что она не в силах остановиться, пока не преобразит помещение в уютную комнату для пострадавшей девочки. После всего того ужаса Рафаэлла стремилась помочь, окружив ее чем-то особенным, такой обстановкой, в которую та сможет окунуться с долгим счастливым вздохом, где она будет любима и получит возможность разрядиться. Рафаэлла тихо прикрыла дверь и пошла вниз, в спальню Алекса, оглядела там все вокруг, поправила покрывало на постели, подхватила свое пальто, спустилась по лестнице, захлопнула за собой парадную дверь.

Со вздохом отпирала Рафаэлла дверь особняка Джона Генри, медленно поднималась в задумчивости по лестнице. На глаза попадались бархатные портьеры, средневековые гобелены, канделябры, концертный рояль в гостиной, и она снова пожалела, что ее дом здесь, а не в том уютном здании на Вальехо, где она проводит уже неделю, украшая, как безумная, комнату девочки, которая тоже ей чужая.

– Миссис Филипс?

– А-а?

Рафаэлла, вздрогнув, обернулась, намереваясь идти в свои комнаты. Подошло время ужина, а еще надо было переодеться.

– Да?

Ей улыбалась сиделка второй смены.

– Мистер Филипс спрашивает вас в течение последнего часа. Не пожелаете ли вы заглянуть к нему, прежде чем одеваться к ужину?

Рафаэлла невозмутимо кивнула, пробормотав:

– Да-да.

Медленно подошла к его двери, стукнула раз, повернула ручку и вступила в комнату, не дожидаясь разрешения войти. Этот стук был простой формальностью, как и многое прочее в их быте. Он лежал укутанный в постели, накрытый одеялом, закрыв глаза, освещение было совсем слабое. Эта комната некогда служила им обоим спальней, а годами раньше он делил ее с первой своей женой. Вначале это обстоятельство задевало Рафаэллу, но Джон Генри был традиционалист и оттого привел ее сюда же. И призраки прошлого каким-то образом сникали, пока она возлежала здесь. Только теперь она вновь вспомнила о них. Теперь, когда и он почти уже казался одним из них.

– Джон Генри, – прошептала она его имя, и он приоткрыл глаза, увидев ее, раскрыл их шире, со своей скошенной улыбкой похлопал по постели, указывая на место рядом с собой.

– Добрый вечер, малышка. Я не так давно звал тебя, но сказали, что ты ушла. Куда ты ходила? – Это не было дознание, всего лишь дружеский вопрос, но тем не менее что-то ее покоробило.

– Я уходила… за покупками… – улыбнулась она ему, – к Рождеству. – Он не знал, что посылки в Париж и в Испанию были ею отправлены месяцем раньше.

– Приобрела что-нибудь удачное?

Она кивнула. А как же, приобрела. Прелестные вещи купила… Аманде, племяннице своего любовника. Сознание содеянного вновь пронзило ее.

– Что-нибудь удачное для себя купила?

Она еле повела головой, прикрыв глаза:

– Времени не хватило.

– Тогда, пожалуйста, отправляйся по магазинам завтра, поищи что-нибудь себе.

Она посмотрела на длинную угловатую фигуру того, кто был ее мужем, и вновь ее стало снедать чувство собственной вины.

– Лучше я проведу день здесь. Я… в последние дни я уделяла тебе мало времени… – словно извиняясь, произнесла она, в ответ Джон Генри замотал головой и махнул вялой рукой:

– Я не побуждаю тебя сидеть тут надо мной, Рафаэлла.

Еще раз покачав головой, он смежил глаза и опять открыл их. Чувствовалось, что он о чем-то размышляет.

– Никогда не заставлял тебя сидеть около меня в ожидании… никогда, маленькая моя… и очень сожалею, что так долго она не приходит.

Она было заподозрила, что сознание его помутилось, взглянула на него с обостренной заботой. Но он лишь усмехнулся:

– Смерть, дорогая… смерть, то есть… затянулось выжидание заключительного момента. И ты оказалась храброй девушкой. Никогда не прощу себе того, что я натворил.

– Как ты можешь говорить такое? – ужаснулась она. – Я тебя люблю. И никуда отсюда не рвусь.

Но правда ли это? Не предпочла бы она быть с Алексом? Думая об этом, она взяла руку Джона Генри и осторожно сжала в своей.

– Никогда я ни о чем не жалела, дорогой, кроме… – Комок подступил к горлу при взгляде на мужа. – Кроме того, что выдалось тебе.

– Мне бы помереть от первого удара. Так бы и вышло, будь жизнь чуточку справедливее, а ты с дурачком доктором позволила бы этому свершиться.

– Ты заговариваешься.

– Нет же, и тебе это известно. Жизнь превратилась в ад и для меня, и для тебя. Держу тебя год за годом словно в тюрьме, а ты все еще почти девочка, и я гублю твои лучшие годы. Мои давно отлетели. Дурно…

Он прикрыл ненадолго глаза вроде бы от боли, и тревога, отпечатавшаяся на лице Рафаэллы, усугубилась. Он не замедлил открыть глаза и вновь обратить их к ней.

– Дурно я поступил, женившись на тебе, Рафаэлла. Я был слишком стар для этого.

– Перестань, Джон Генри.

Ее пугали такие его высказывания, пусть и нечастые, но, вероятно, мысли его постоянно бывали сосредоточены на этой теме. Она ласково поцеловала его, заглянула ему в глаза, когда он подался навстречу ей. Смертельно бледный, вот он лежит в своей широкой двуспальной кровати.

– Тебя вывозили на этой неделе в сад подышать воздухом, дорогой? Или на веранду?

Он покачал головой, на лице появилась искривленная улыбка.

– Нет, мисс Найтингейл, не вывозили. А я и не хотел этого. Мне приятнее здесь, у себя в кровати.

– Не глупи. На воздухе тебе лучше, и ты любишь бывать в саду.

Она говорила со сдержанной горечью, имея в виду, что если б не проводила столько времени в отсутствии, то смогла бы проследить, что с ним делают сиделки. Им положено выкатывать его на воздух. Это важно – перемещать его, поддерживая, сколько возможно, в нем интерес и оживленность. Иначе он заведомо потеряет активность, рано или поздно сдастся напрочь. Сколько уж лет назад врач предупреждал об этом, а теперь ей стало ясно, что муж подошел к очень опасной черте.

– Я с тобой погуляю завтра.

– Я тебя не просил.

Вид его был жалок.

– Говорю же, мне хочется побыть в постели.

– Ну нельзя же. Зачем ты так?

– Неугомонное дитя.

Не сводя с нее глаз, он ухватился за ее пальцы и провел ими по своим губам.

– Я по-прежнему люблю тебя. Гораздо сильнее, чем могу выразить… Сильнее, чем ты можешь понять.

Вид у него был полуобморочный, взгляд затуманился.

– Помнишь ли те первые дни в Париже, – он улыбнулся от души, и она следила за ним, – когда я сделал тебе предложение, Рафаэлла? – Взор его прояснился. – Господи, ты была совсем дитя. – С нежностью посмотрели они друг на друга, она еще раз наклонилась, поцеловала его в щеку.

– Да я уж теперь старая, дорогой мой, мне повезло, что ты по-прежнему любишь меня. – И встала, с веселой миной добавив: – Пойду-ка лучше переоденусь к ужину, а не то бросишь ты меня и найдешь себе новую молоденькую девицу.

Он хихикнул в ответ и, когда она, поцеловав его и помахав рукой, удалилась, почувствовал себя заметно лучше. Рафаэлла, пока шла в свои комнаты, ругала себя за ужасающее невнимание к нему в последние дни. Что это было за занятие – носиться по магазинам за мебелью, портьерами, гардинами да за коврами битую неделю? Но, закрывшись в спальне, она осмыслила свое занятие. Подумала об Алексе, о его племяннице и об убранстве спальни для нее, о той другой жизни, которой так хотелось самой. Долго рассматривая себя в зеркале, казнясь за то, что пренебрегала супругом в течение почти десятилетия, она усомнилась, имела ли право на то, что произошло у них с Алексом. Джон Генри – вот ее судьба. И нет у нее права требовать большего. Но как откажешься? После этих двух месяцев Рафаэлла отнюдь не была уверена, что в силах так поступить.

С горьким вздохом распахнула она свой шифоньер, извлекла серое шелковое платье, которое они с матерью купили в Мадриде. Черные лодочки, редкостные бусы из серого жемчуга, принадлежавшие некогда матери Джона Генри, серьги в ансамбль им, изящную серую комбинацию. Все это она кинула на кровать и ушла в ванную, размышляя о том, что же она вытворяет: чуть не забыла про мужа, не может забыть о другом мужчине, а ведь они оба нуждаются в ней. Конечно, больше Джон Генри, нежели Алекс, но все-таки оба, и к тому же, понимала она, она нуждается в обоих.

Получасом позже она стояла перед зеркалом, образчик грации и элегантности, в бледно-сером шелковом платье, со слегка взбитой прической, жемчуга в ушах подсвечивали лицо. Смотрела она в зеркало и тщетно искала решения. Не видела выхода из сложившейся ситуации. И надеяться могла лишь на то, что ни один из них не пострадает. Но, покидая свою спальню, она заметила, что от страха ее пронимает дрожь. И поняла, что питает почти несбыточные надежды.

Глава 16

Воскресным вечером сиделка уложила Джона Генри спать в половине девятого, и Рафаэлла удалилась к себе, погруженная в раздумье. Весь вечер думала она про Алекса и Аманду, отмечая в уме, что вот они выехали из Нью-Йорка, вот садятся в самолет. А теперь им осталось всего два часа лету до Сан-Франциско, однако вдруг стало казаться, что они в другом мире. День она провела с Джоном Генри, с утра вывезла его в сад, надев ему теплый шарф и шляпу, черное кашемировое пальто поверх шелкового халата и заботливо укутав одеялом. После полудня выкатила его кресло на веранду, а к вечеру отметила про себя, что выглядеть он стал лучше, развеявшись и устав к тому моменту, когда надо было вернуть его в постель. Вот что ей полагается делать, вот ее обязанность, это ведь ее муж. «Хочешь не хочешь». Но вновь и вновь мысли ее улетали к Алексу и Аманде. И чем дольше сидела она в этом кирпичном дворце, тем сильнее ощущала себя погребенной в склепе. Она устыдилась подобных впечатлений, ее стало одолевать сознание, что то, что она делает, – грех.

В десять она сидела, думая о том, что их самолет только что совершил посадку, что теперь они будут получать багаж, искать такси. В четверть одиннадцатого она отметила, что они уже на пути в город, и всем своим существом хотела оказаться сейчас вместе с ними. Но сразу же ей показалось нетерпимым то, что она влюбилась в Алекса, и подступил страх, что за эту затянувшуюся историю расплачиваться придется Джону Генри, который лишается ее внимания, ее присутствия, некоего чувства, которое, по ее понятию, и сберегает Джона Генри в живых. Но нельзя же совместить и то и другое? – безмолвно вопрошала она себя. И не была уверена, что такое ей удастся. Когда она оказывалась с Алексом, в мире словно ничего больше и не существовало, единственным желанием было не разлучаться с ним и позабыть всех прочих. Но забыть о Джоне Генри она не могла себе позволить. Забыть о нем – все равно, что поднести револьвер к его виску.

Так и сидела она, поглядывая в окно, потом рассеянно выпрямилась и выключила свет. Она так и не сняла платье, в котором была за ужином, поданным на подносе в его комнате, там они ели и беседовали, а он, жуя, задремал. Наглотался свежего воздуха. А теперь она сидит в оцепенении, словно Алекс может вдруг появиться перед ее глазами. В одиннадцать часов она услышала звонок телефона, быстро подняла трубку, зная, что все слуги спят, за исключением сиделки при Джоне Генри. Кто бы это мог звонить? Услышав, что это Алекс, она задрожала от радостного предчувствия.

– Рафаэлла?

Она боялась говорить с ним отсюда и отчаянно хотела оказаться рядом. После двухмесячной разлуки по возвращении из Нью-Йорка, после его отъезда из-за Аманды, в этот миг ей до боли хотелось быть с ним опять.

– Жилье у Аманды просто невероятное, – мирно проговорил он, а ей стало страшно, как бы кто не услышал их, но в его голосе была такая радость, перед которой не устоишь.

– Ей нравится?

– Она на седьмом небе. Я ее такой век не видел.

– Вот и хорошо. – Рафаэлла с удовольствием вообразила, как девочка обследует бело-розовую комнату. – С ней все хорошо?

Он ответил со вздохом:

– Не знаю, Рафаэлла. Надеюсь, да. Но каково ей после пережитого? Мать закатила жуткую сцену перед нашим отъездом. Пыталась внушить ей, что она виновата, раз уезжает. И прибавила, естественно, что тревожится, как посмотрят ее избиратели на то, что ее дочь живет у дяди, а не вместе с матерью.

– Если будет правильно себя вести, то все легко объяснится ее занятостью.

– Я ей то же самое втолковывал. Однако ж вышло нехорошо, а Мэнди так измучилась, что весь полет спала. А увидев красивую комнату, которую ты для нее обустроила, обрадовалась, как ничему другому за целый день.

– И я рада.

Однако, сказав это, Рафаэлла почувствовала себя невыносимо одинокой. Вот бы увидеть лицо Аманды, только входящей в свою комнату. Вот бы встретить их в аэропорту, вместе добираться в такси до дому, вместе входить в этот дом, все переживать вместе с ними, видеть их улыбки, помогать Аманде ощутить себя желанной в тех стенах, куда Рафаэлла двадцать раз заглядывала в течение минувшей недели. Да, почувствовала себя брошенной и, даже слыша Алекса по телефону, терзалась одиночеством. Оно налегало невыносимым бременем, и вспомнился тот вечер, когда она плакала от подобного одиночества, сидя на ступенях близ дома… тот вечер, когда впервые увидела Алекса… И казалось теперь, что было это сотню лет назад.

– Ты что-то совсем притихла. Какие-нибудь неприятности? – Голос его был глубок и спокоен. Рафаэлла покачала головой:

– Я просто чуть-чуть задумалась… прости…

– О чем задумалась?

После секундного колебания она ответила:

– О том вечере на ступенях… когда я в первый раз увидела тебя.

Тогда он усмехнулся:

– Не ты первая меня увидела, а я тебя.

Рафаэлла начала нервничать. А если кто-нибудь из слуг проснулся и взял трубку? Страшно представить, что он мог услышать или подумать.

– Давай поговорим об этом завтра.

Он понял ее.

– Значит, увидимся?

– Я с удовольствием. – В предвидении этого стало тепло на душе, одиночество ненадолго отступило.

– Какое время вас устроит?

Она рассмеялась, ведь теперь, когда все для Аманды сделано, занять себя нечем. Это было единственным, что она сделала за многие годы.

– Назначайте мне время. Я приду. А не лучше ли будет…

Вдруг она задумалась об Аманде. Не слишком ли рано знакомиться с девочкой. Как бы ту не отвратила встреча с любовницей Алекса, когда, возможно, Аманда хочет, чтобы любимый дядя был с ней безраздельно.

– Не глупи, Рафаэлла. Если бы я мог тебя уговорить, ничего милее не было бы, чем твой немедленный приход сюда. – Но оба понимали, что время слишком позднее и Аманда утомилась. – Отчего бы тебе не позавтракать у нас? Сможешь появиться так рано?

Рафаэлла заулыбалась:

– Например, в шесть? В четверть шестого? В полпятого?

– Отличная идея.

Он расхохотался. Ему представилось ее лицо. До боли захотелось вновь видеть ее, ощущать, обнимать, и чтобы тела их срослись, словно изначально составляли единое.

– В сущности, из-за разницы во времени я, наверно, поднимусь в шесть. Так что планируй свой визит примерно на этот час. Предупреждать по телефону не надо. Завтра утром я в контору идти не собираюсь. Хочу удостовериться, что та женщина, которая придет ухаживать за Амандой, подходящая для этого. – С переломами обеих рук девочка практически беспомощна, и он заранее поручил своей секретарше подыскать кого-то, способного совмещать функции экономки и санитарки. Далее он продолжал: – Буду ждать тебя.

– Приду пораньше. – А потом, не помня своего беспокойства, не прослушивает ли кто телефон, созналась: – Я соскучилась по тебе, Алекс.

– Ой, детка. – Голос был красноречив. – Знала бы ты, как я по тебе соскучился!

Вскоре разговор завершился, но Рафаэлла долго еще сидела у телефона, вся сияя. Глянув на часы, принялась раздеваться. Уже миновала полночь, так что через шесть или семь часов можно снова увидеться с ним. От одной этой мысли ее взор засверкал и зашлось сердце.

Глава 17

Будильник Рафаэлла поставила на полседьмого, а часом позже тихонько выскользнула из парадной двери. Она успела переговорить с одной из сиделок Джона Генри и объяснить, что собралась к ранней мессе, а потом на долгую прогулку. Вроде бы исчерпывающая мотивировка отсутствия, которое предположительно продлится несколько часов. Во всяком случае, на это она и рассчитывала, торопливо шагая по улице в декабрьском тумане, в утреннем холодке, кутаясь в манто, а жемчужно-серый свет омывал все вокруг. Она быстро добралась до уютного домика на Вальехо и удовлетворенно отметила, что многие окна в нем уже освещены. Значит, Алекс уже встал, и она, бросив взгляд на большой медный дверной молоток, засомневалась, стучать ли, звонить ли или же воспользоваться своим ключом. Наконец она предпочла дать отрывистый звонок и стояла там, дыша часто и возбужденно, в ожидании, с улыбкой на лице. И вот открылась дверь. Без единого слова Алекс быстро втянул ее в дом и сжал в объятиях. Так и не успев что-либо произнести, губы его отыскали ее губы и слились с ними, как показалось, очень надолго. Он не отпускал ее, она впитывала тепло его тела, а он гладил ее по блестящим черным волосам. И поглядывал на нее словно бы в удивлении, будто по-прежнему восхищаясь, что они вообще знакомы.

– Здравствуй, Алекс. – Глаза ее заморгали от радости.

– Здравствуй. – И чуть отступив: – Выглядишь ты прелестно.

– В такую рань – едва ли.

Но это было так. Она словно бы пронизана светом. Ее большие глаза сверкали, словно ониксы, лицо разрумянилось от быстрой ходьбы. На ней были бледно-персиковая шелковая блузка, бежевые брюки и манто из рыси. Из-под брюк виднелись рыжеватые замшевые туфли от Гуччи.

– Как Аманда? – Рафаэлла показала взглядом наверх, и Алекс не замедлил улыбнуться.

– Еще спит. – И думал он не об Аманде.

В это утро он мог думать только об этой невероятно красивой женщине, что стояла перед ним в прихожей, и не решался выбрать, глядя на нее, как быть: то ли проводить вниз в кухню и угостить кофе, то ли увлечь наверх с куда менее скромными намерениями.

Наблюдая в нем внутреннюю борьбу в поисках решения, она усмехнулась:

– У тебя, Алекс, вид явного злоумышленника. – Слегка раздразненная сама, она сняла тяжелое рысье манто и бросила на перила лестницы.

– Ну уж? – Он изобразил невинность. – С чего бы это?

– И я теряюсь в догадках. Могу я приготовить тебе кофе?

– Я как раз хотел этим заняться. – Но выглядел он расстроенным, чем развеселил ее.

– Разве?

– Ничего-ничего… не обращай внимания. – Он провел ее вниз, но не успели они одолеть первую ступеньку, как он принялся целовать Рафаэллу, сжав в объятиях, и они надолго застряли там. Тут-то и обнаружила их Аманда, спросонок бредущая вниз по лестнице в спальном халате, голубом в цветочек, с ореолом светлых волос вокруг милого юного личика, с легким румянцем на скулах.

– Ой, – всего-то и было произнесено в удивлении, но Рафаэлла сразу услышала и отпрянула от Алекса. Обернулась, немного покраснев, и прочла во взгляде Аманды кучу вопросов. Потом Аманда перевела глаза на Алекса, словно надеясь получить объяснения от него. При этом Рафаэлла подумала, что сама смотрится совсем как девчонка.

Рафаэлла шагнула навстречу Аманде, мягко улыбнулась и протянула руку, чтобы лишь коснуться пальцев, выглядывающих из-под края гипсовой повязки.

– Прошу простить меня за столь раннее вторжение, с самого утра. Я… я хотела посмотреть, как ты тут.

Вначале оробев, что ее застали целующейся на лестнице, она вдруг ощутила прежние страхи, касавшиеся встречи с Амандой, но девочка выглядела такой хрупкой и бесхитростной, что было невозможно считать ее хоть сколько-нибудь опасной. Рафаэлла подумала об угрозе со своей стороны, побаиваясь, что могла смутить девочку.

Но тут Аманда улыбнулась, легкий румянец набежал на щеки.

– Все нормально. Извините, я не хотела помешать вам с дядей Алексом. – Ей понравилось смотреть, как они целуются. В собственном доме она никогда не наблюдала никаких нежностей. – Не думала, что тут кто-то есть.

– Обычно я не хожу в гости так рано, однако…

Алекс вмешался в разговор, желая растолковать Аманде, кто такая Рафаэлла и сколь много значит для него, чтоб понять это, Аманда достаточно взрослая.

– Это твоя волшебница крестная, которая украсила тебе комнату, Мэнди. – Взгляд был нежен, когда он смотрел на них обеих, а все трое переминались у лестницы.

– Это вы? Это вы сделали?

Рафаэллу позабавила восторженность девочки.

– В основном да. Не скажу, что я дизайнер, но с наслаждением обставляла жилье для тебя.

– Как же вы справились так быстро? Алекс говорил, что там ничегошеньки не было, когда он уезжал.

– Я все это наворовала. – Все расхохотались. – Тебе нравится?

– Вы шутите? Это облом! – На сей раз Рафаэлла усмехнулась над ее восхищением и жаргоном.

– Я очень рада. – Хотелось обнять девочку, но Рафаэлла не решалась.

– Дозволят ли дамы предложить им завтрак? – с поклоном спросил Алекс.

– Я тебе помогу, – вызвалась Рафаэлла, следуя за ним вниз по лестнице.

– И я! – Кажется, впервые со времени трагедии Аманда проявила заинтересованность. И еще бодрее выглядела час спустя, когда они втроем пересмеивались, наевшись тостов и яичницы с ветчиной. Мэнди даже ухитрилась намазать себе тост маслом, невзирая на гипс, Рафаэлла приготовила кофе, а Алекс все остальное.

– Отличная команда! – польстил он обеим, когда они поддразнивали его, что повар больно важничает.

Рафаэлла принялась убирать со стола, наслаждаясь тем, что все трое чувствуют себя уютно вместе, и вроде как получила она бесценный подарок.

– Можно, я помогу тебе одеться, Мэнди?

– Конечно. – Девичьи глаза загорелись.

Через полчаса при помощи Рафаэллы она была одета. Но Алекс и Рафаэлла опять остались вдвоем лишь в девять часов, когда пришла новая экономка.

– Какая же она замечательная девочка, Алекс!

Он просиял:

– Верно ведь? И… Боже, это поразительно, Рафаэлла, как быстро исцеляется она от того, что… что с ней было. Прошла всего-то неделя. – Вспомнив об этом, он посуровел.

Рафаэлла припомнила, медленно кивнув, прошедшую неделю.

– По-моему, ей станет совсем хорошо. Благодаря тебе.

– Наверное, благодаря нам обоим.

Ему запомнилась ласковая, обворожительная манера ее обращения с девочкой. Он был тронут тем, с какой теплотой держалась Рафаэлла и как нашла путь к сердцу Аманды, и понадеялся, что хорошие времена ожидают всех троих в ближайшее время. Теперь Аманда, как и Рафаэлла, – часть его жизни, и ему очень важно, чтобы между ними установилась душевная близость.

Глава 18

– Почему тебе не приглянулся ангелочек? – Алекс посмотрел на нее, скривясь, сидя наверху стремянки в пустой гостиной. Рафаэлла и Мэнди находились внизу, и Мэнди только что сказала ему, что ангелочек глуповат.

– Смотри, как улыбается. Ну и глупый вид.

– А на мой взгляд, глупый вид у вас, подружки.

Обе лежали на полу, развлекались игрушечной железной дорогой, которую Алекс притащил из подвала. Раньше она принадлежала его отцу, а потом досталась Алексу.

Алекс спустился на пол со стремянки и посмотрел на плоды своих трудов. Он уже развесил лампочки, а Мэнди с Рафаэллой взяли на себя развешивание игрушек, пока он наладил дорогу и поезда. Был канун Рождества, его мать обещала навестить их через два дня. Пока же они были втроем, включая Рафаэллу, которая проводила с ними все время, которое ей удавалось выкроить при своих собственных заботах.

Она старалась создать праздничную атмосферу вокруг Джона Генри, даже Алекс ходил с ней выбирать елку. Неделю она занималась подготовкой торжества для слуг, заворачивая им подарки и раскладывая в забавные красные чулки с именами каждого. Слуг всегда поражало то, что купленные ею подарки были и полезны и ценны, их было приятно получать и хранить годами. Все делалось с очевидным благорасположением. Была красивая упаковка, тщателен подбор подарков; прелестно выглядел дом, весь в ярких листьях, шишках, сосенках, а над входной дверью повесили огромную витую гирлянду. Этим утром Рафаэлла провезла Джона Генри по всем этажам, потом, отлучась, вернулась с бутылкой шампанского. Но похоже, он в этом году не выказывал особой радости, будто бы находился в отдалении от рождественских торжеств.

– Слишком я стар для всего этого, Рафаэлла. Больше не радует. – Он еле-еле говорил.

– Не глупи. Ты просто утомлен. И не знаешь пока, что я тебе купила.

А купила она шелковый халат с его монограммой. Хоть знала, что и это не поднимет в нем дух. Он становился все сонливее, месяц за месяцем его одолевало безразличие.

Зато с Алексом она обретала рождественский настрой, а в Аманде находила ту детскую восторженность, которую так любила в своих испанских кузиночках. Ради Аманды в доме появились бусы из красных ягод, букеты остролиста, нитки попкорна, которые они повесят на елку, для нее же пеклись и раскрашивались пряники и прочие украшения. Были подарки самодельные и покупные. Недели заняла напряженная подготовка, а теперь настала ее кульминация – взялись наряжать рождественскую елку. Окончили это занятие незадолго до полуночи, подарки разложили грудами на полу. В пустой гостиной дерево казалось гигантским, а вокруг носился игрушечный поезд.

– Ты счастлива? – Алекс лениво улыбнулся ей, когда они прилегли в его спальне перед камином, в котором пылал огонь.

– Очень. Как ты думаешь, Мэнди понравятся подарки?

– Непременно, а не то отошлю ее к Кэ.

Он купил племяннице пиджак из телячьей кожи, как у Рафаэллы, и пообещал ей уроки вождения, как только снимут гипс. А снять намечалось недели через две. Рафаэлла подготовила ей лыжные ботинки, о которых Аманда просила Алекса, ярко-голубой свитер из тонкой шерсти и целую кипу книг.

– Знаешь… – Улыбка Рафаэллы была радостна. – Это не то что делать покупки для моих родственников. Кажется, – она замялась, удивляясь себе, – будто у меня появилась дочь. Он ухмыльнулся смущенно:

– И мне так кажется. Прелесть, правда? Теперь я сообразил, насколько пуст был дом. И вот все переменилось.

И будто в доказательство любопытствующее личико просунулось в дверь. Синяки сошли, и тень ужаса постепенно гасла во взгляде. В течение месяца, проведенного в Сан-Франциско, она отдыхала, много бывала на прогулках, почти ежедневно беседовала с психиатром, который помогал ей сжиться с фактом изнасилования.

– Привет, друзья! Вы тут о чем?

– Ни о чем особенно. – Дядя посмотрел на нее весело. – Как получилось, что ты до сих пор не в кровати?

– Я очень волнуюсь. – С этими словами она вошла в комнату, держа за спиной два больших конверта. – Хочу вам обоим вручить вот что.

Рафаэлла и Алекс с радостным удивлением взглянули на нее и сели на полу, а она протянула им свои подарки. Волнение распирало ее, она присела на краешек кровати, откидывая с лица свои длинные светлые волосы.

– Нам сейчас надо открыть? – шутливо спросил Алекс. – Или следует подождать? Как, по-твоему, Рафаэлла?

Но та уже открывала доставшийся ей конверт, улыбаясь при этом, вытащила бумажный лист – и ахнула.

– Ой, Мэнди… – Девочка удивила ее. – Я не знала, что ты умеешь рисовать. Да еще в гипсе. Поразительно!

Рафаэлла укрыла подарок от Александра, заподозрив, что подарок ему окажется парой к ее листу, что вскоре и подтвердилось.

– Ох, до чего удачно. Спасибо, Мэнди!

С довольным выражением лица она обняла девочку, которую полюбила, а Алекс долго сидел, удивленно разглядывая свой подарок. Мэнди незаметно делала с них наброски, а после выполнила портреты акварелью. Рисунки получились поразительные по композиции и характерности. В довершение Аманда окантовала их и преподнесла – портрет Алекса Рафаэлле, а ее портрет – Алексу. Он уставился на точное изображение Рафаэллы. Аманда сумела передать грусть и любовь в черных глазах, нежность лица, кремовый оттенок кожи. Создавалось полное представление, что эта женщина думает, дышит, движется. Не хуже был исполнен и Алекс, его особенности были схвачены в набросках, о которых он не знал. С Рафаэллой пришлось потруднее, поскольку она оказывалась в поле зрения Мэнди не так часто, а навязывать свое общество не хотелось, старшим и так редко удавалось побыть наедине. Но благодарные взоры показывали, что врученные ею подарки имеют огромный успех.

Алекс поднялся на ноги, чтобы поцеловать и крепко обнять Мэнди, затем они втроем сидели на полу перед камином и долго разговаривали. Обсудили людей, жизнь, мечты и огорчения. Аманда, не таясь, рассказывала, какую боль причиняли ей родители. Алекс соглашался, но старательно описывал, какова была Кэ в детстве. Обсудили и Шарлотту – что значит иметь такую мать, а Рафаэлла рассказала, какой у нее строгий отец и насколько ее не удовлетворяла обстановка, в которой ей довелось жить вместе с матерью в Испании. Под конец даже стала обсуждать с Алексом их взаимоотношения, откровенно сознаваясь Аманде, как благодарны они судьбе за каждую минуту, позволяющую им побыть наедине, за каждое мгновение. Она удивилась тому, что Аманда все поняла, девочку не смутило, что Рафаэлла замужем. Для Рафаэллы было сюрпризом, что Аманда считает ее некоторым образом героиней, потому что она не отходит от Джона Генри до самого конца.

– Но это мой долг. Он мой муж, даже если… если все теперь по-новому.

– Возможно, но не думаю, что большинство женщин способно на такое.

Любая убежала бы с Алексом, он ведь молодой и обаятельный, как в него не влюбиться. Должно быть, тяжко так вот сидеть со своим мужем, день за днем. – Впервые они открыто обсуждали это, и в какой-то момент Рафаэлла подавила в себе искушение уйти от этой проблемы, не касаться ее обсуждения с теми, кого она любит.

– Тяжко, – тихо и грустно сказала, вспомнив исстрадавшееся лицо мужа. – Порой совсем тяжко. Он так утомляется. Ради меня одной и находит в себе силы держаться. Иногда начинаю сомневаться, выдержу ли это бремя. Вдруг что-нибудь со мной произойдет, вдруг придется уехать, вдруг… – Она молча посмотрела на Алекса, и он понял ее. Она покачала головой. – Наверно, он тогда сразу умрет.

Аманда посмотрела ей в глаза, ожидая ответа, желая понять эту женщину, столь обожаемую и любимую.

– Ну а если он вправду умрет, Рафаэлла? Может, ему уже не хочется жить дальше. Стоит ли заставлять его?

Вопрос был из разряда неразрешимых.

– Не знаю, милая. Просто мне ясно, что я должна делать все возможное.

Аманда взглянула на нее с обожанием. Алекс с гордостью созерцал их.

– Но ты и для нас столько делаешь.

– Не говори глупости. – Рафаэлла явно смутилась. – Ничего я не делаю. Просто прибегаю по вечерам, словно злая фея, заглядываю тебе за спину, проверяя, была ли стирка, – тут она усмехнулась, глядя на Алекса, – убрал ли ты у себя в комнате.

– Угу, народ, вот и все ее дела, – шутливо сказал Алекс, вступая в разговор. – Ничего-то она не делает, только поедает нашу пищу, слоняется по нашим спальням, украшает комнаты, иногда кормит нас, начищает все медяшки, читает документы, над которыми я потею, учит Аманду вязать, засевает сад, приносит нам цветы, покупает подарки. – Не сводя с нее влюбленного взгляда, он был готов продолжать свою речь.

– По сути, это совсем немного. – Рафаэлла покраснела.

– Ну, прекрасная дама, раз вы считаете, что это совсем немного, отныне я знать вас не желаю.

Тут они нежно поцеловались, и Аманда пошла на цыпочках к двери, улыбнулась им с порога:

– Доброй ночи вам обоим.

– Эй, погоди минутку. – Алекс жестом вернул ее назад.

– А тебе не хочется получить сейчас подарки? – Она хихикнула, он встал и поднял на ноги Рафаэллу.

– Рождество настало. – Он помнил, что на следующий день Рафаэллы с ними не будет до самого вечера.

Втроем они побежали вниз, со смехом и разговорами, с нескрываемым восторгом стали разворачивать подарки. Алекс получил красивый ирландский свитер от матери, набор авторучек – от Аманды, в дополнение к портрету, врученному еще наверху, бутылку вина – от зятя, ничего – от сестры и портфель фирмы «Гуччи» – от Рафаэллы, а к нему галстук и красиво переплетенный в старую кожу томик стихов, о котором он упоминал месяцем раньше.

– Боже, подруга, ты с ума сошла! – Но его аханье прервали визги Аманды, распаковавшей предназначенные ей подарки.

Но тут настала очередь Рафаэллы. Она получила флакончик духов от Аманды, хорошенький шарфик – от Шарлотты Брэндон, чем была весьма тронута, а также плоскую коробочку, которую Алекс вручил ей с таинственной улыбкой и поцелуем.

– Давай-ка открывай.

– Боюсь, – шепнула она, руки ее, заметил он, дрожали, когда она сняла обертку и увидела темно-зеленую бархатную коробочку.

Внутри та была выстлана кремовым атласом, в котором угнездился гладкий круглый черный оникс, вместе со слоновой костью, обрамленный золотом. Она сразу поняла, что это браслет, а к нему прилагаются, составляя ансамбль, серьги и красивый перстень из оникса и слоновой кости. Она надела весь набор и застыла перед зеркалом. Все подошло отменно, включая черно-белый перстень.

– Алекс, это ты с ума сошел! Как ты решился? – Но вещи были очаровательные, как тут упрекнешь за дороговизну подарка.

– Дорогой, я в них влюбилась. – Долгим и крепким был ее поцелуй в губы, Аманда же, улыбаясь, запустила игрушечный поезд.

– Ты внутрь перстня заглянула? – Она тихо покачала головой, и он снял перстень с ее правой руки. – Там кое-что сказано.

Рафаэлла быстро поднесла перстень к глазам и обнаружила в золотой окантовке выгравированные буквы. Прослезившись, посмотрела на Алекса. Внутри была надпись: «Когда-нибудь». И все. Его исполненный значительности взор был устремлен на Рафаэллу. Когда-нибудь они соединятся навсегда, когда-нибудь она будет принадлежать ему, а он – ей.

Она пробыла здесь до трех часов ночи, последний час – после того как Аманда наконец ушла спать. Чудный получился вечер, замечательное Рождество, и когда Алекс с Рафаэллой лежали рядышком в постели, поглядывая на пламя, он, наклонясь к ней, вновь прошептал:

– Когда-нибудь, Рафаэлла, когда-нибудь.

Эхо его слов звенело в ее памяти, когда она, пройдя последний квартал до своего дома, скрылась за садовой калиткой.

Глава 19

– Ну, ребятки, если не от старости помру, так уж от обжорства. Поела я, считай, за десятерых. – Шарлотта Брэндон окинула стол удовлетворенным взглядом, как и остальные.

За ужином они поглотили целую гору крабов, теперь Рафаэлла разносила эспрессо в бело-золотых чашечках. Они были в числе того немногого, что забыла увезти с собой Рэчел, отбывая в Нью-Йорк.

Рафаэлла поставила кофе перед матерью Алекса, женщины улыбнулись друг другу. Между ними установилось молчаливое взаимопонимание. Они очень любили Алекса, а теперь их сближало еще одно – то, что касалось Аманды.

– Мне не хочется спрашивать, мама, но как дела у Кэ? – Алекс не без усилия задал этот вопрос. Но совершенно открыто Шарлотта взглянула на него, а после – на свою единственную внучку.

– По-моему, она очень расстроена тем, что Аманда уехала сюда. И едва ли оставила надежду вернуть ее обратно.

Лица слушавших Шарлотту сразу напряглись, но она поспешила их успокоить:

– Вряд ли она собирается предпринимать что-либо, однако, по-моему, осознала, что потеряла.

Аманда не имела вестей от матери весь месяц, прошедший со времени отъезда из Нью-Йорка.

– Да и думаю, по-настоящему у нее нет времени этим заниматься. Началась предвыборная кампания. – Она умолкла, Алекс согласно кивнул и бросил взгляд на Рафаэллу, сквозь улыбку которой проглядывала озабоченность.

– Не напрягайся, дамочка, – мягко сказал он ей. – Злая ведьма востока не собирается нападать на тебя.

– Ох, Алекс.

Все четверо засмеялись, но Рафаэлле всегда было неспокойно при мысли о Кэ. Возникало предчувствие, что при необходимости та готова пойти на что угодно, лишь бы добиться своего. И если понадобится ей разлучить Алекса и Рафаэллу, то, пожалуй, она найдет способ. Оттого-то они старались, чтобы Кэ ничего о них не узнала, и вели совершенно скрытную жизнь. На людях никогда вместе не появлялись. Встречались только в доме. И никто не знал о них, кроме Шарлотты да теперь еще Аманды.

– Мама, как ты думаешь, она победит на выборах? – заинтересованно спросил Алекс Шарлотту, закуривая сигару. Курил он редко, только когда удавалось добыть кубинские сигары, а доставлял эту прелесть, длинную, узкую, утонченно ароматную, один приятель, летавший за ними в Швейцарию и покупавший их там у своего давнего знакомого.

– Думаю, Алекс, что нет. Пожалуй, на сей раз Кэ это не по зубам. Нынешний куда сильнее, чем она. Конечно, она старается состязаться, усердно трудится, выступает с крепкими речами. Причем изыскивает поддержку у влиятельных политиков, кто бы ни подвернулся.

Алекс с любопытством взглянул на мать:

– Включая моего бывшего тестя?

– А как же.

– Господи. Она невероятна. Терпения у нее, как ни у кого другого. – Тут он обратился к Рафаэлле: – Мой экс-тесть – видный политический деятель, он-то и был одной из причин, отчего Кэ так кипятилась по поводу моего развода с Рэчел. Боялась, что старик сойдет с горизонта. Так и вышло, – весело подмигнул он Рафаэлле. – Будь здоров как вышло. – Потом спросил у матери: – А с Рэчел она видится?

– Вероятно, – вздохнула Шарлотта. Дочь у нее такая, что ни перед чем не остановится ради своей цели.

Алекс опять обратился к Рафаэлле, взяв ее за руку:

– Видишь, из какой интересной семейки я происхожу. А ты считаешь, твой отец какой-то особенный. Тебе бы познакомиться с моими дядями да кузенами. Бог ты мой, добрая их половина – чудаки.

Даже Шарлотта весело рассмеялась, Аманда же выскользнула из-за стола и ушла на кухню. Алекс вопросительно посмотрел на Рафаэллу:

– Что-нибудь не так? Она тихо прошептала:

– Боюсь, ее расстроили разговоры о матери. Вызвали неприятные воспоминания.

Растревожилась и Шарлотта Брэндон, а потом сообщила им двоим вот какую новость:

– Сама не рада, детки, говорить вам об этом, но Кэ сказала, что постарается попасть сюда в конце этой недели. Хочет навестить Аманду в связи с Рождеством.

– Черт! – Алекс откинулся на стуле и простонал: – Почему теперь? Что ей надо?

Мать объяснила:

– Дело в Аманде. А ты как думал? Кэ боится, как бы не повредило ее политической карьере то, что Аманда находится здесь. Боится, не заподозрят ли какую-то тайну, может, девочка беременна или же лечится от наркомании.

– Ой, ради Бога.

Пока он разговаривал с матерью, Рафаэлла ушла в кухню побеседовать с Мэнди за мытьем посуды. Она заметила, что ту расстроили эти обсуждения, поэтому обняла девочку за плечи и решила сообщить ей новость, чтобы дать возможность быть наготове.

– Аманда, сюда скоро приедет твоя мать.

– Что? – Глаза ее расширились. – Зачем? Пусть не забирает меня с собой. Я не поеду… Я…пусть… – Глаза ее сразу наполнились слезами, она прижалась к Рафаэлле, та крепко ее обняла.

– Никуда тебе уезжать не надо, просто повидаешься с ней.

– Не хочу.

– Она тебе мать.

– Нет, не мать. – Холод блеснул во взгляде Аманды, и Рафаэллу это потрясло.

– Аманда!

– Я знаю, что говорю. Если женщина родит ребенка, это, Рафаэлла, еще не делает ее матерью. Любовь к нему, забота о нем, переживания за него, когда он болен, стремление принести ему счастье, стать его подругой – вот что делает тебя матерью. А не добывание голосов и победы на выборах. Ей-богу, ты мне больше мать, чем она до сих пор.

Рафаэлла была тронута, но не хотела стать причиной ссоры между ними. Она всегда была осмотрительна в этом отношении. Свои обстоятельства не позволяли ей быть больше чем потаенной спутницей в их жизни, ни для Аманды, ни для Алекса.

– Ты несправедлива к ней, Аманда.

– Несправедлива? Да ты понятия не имеешь, как редко мы с ней виделись. Знаешь когда, Рафаэлла? Только если какой-то газете надо дать ее фото в домашней обстановке, или ей надо встретиться с молодежью, тут я нужна для поддержки, или же когда мое присутствие идет на пользу ее имиджу, тогда и встречались. В другое время я ее и не видела. – Последовал заключительный упрек: – А сюда она мне звонила?

Однако Рафаэлла повернула вопрос иначе:

– А тебе этого хотелось бы?

– Нет, не хотелось бы, – честно ответила Аманда.

– Может, она догадывалась об этом.

– Лишь бы не повредить собственным хлопотам. – Затем, тряхнув головой, она отвернулась, вдруг из толковой рассерженной девушки вновь преобразившись в дитя. – Тебе не понять.

– Почему же. – Понимала она больше, чем ей говорила Аманда. – Наверняка с ней нелегко, дорогая, но…

– Не в том суть. – Аманда повернулась к ней, вся в слезах. – Не в том, что с ней трудно. Просто ей плевать на меня. Так было всегда.

– Откуда тебе знать, – с благородством возразила Рафаэлла. – Никогда не догадаешься, что у нее в мыслях. Может, она переживает сильнее, чем тебе кажется.

– Я так не думаю. – Взгляд девочки был уныл, и Рафаэлла посочувствовала ее горю. Подошла к ней и обняла.

– Дорогая, я тебя люблю. И Алекс тоже. И бабушка твоя. Все мы с тобой.

Аманда кивнула, стараясь не плакать.

– Вот бы она не приезжала.

– Отчего? Она тебя не обидит. Здесь ты в безопасности.

– Это не спасет. Я ее боюсь. Она попытается увезти меня.

– Только если ты сама этого захочешь. Ты достаточно взрослая, чтобы тебя куда-то тащили силком. Кроме того, Алекс не даст такому случиться.

Аманда закивала, а, оставшись одна у себя в спальне, проплакала два часа. Перспектива увидеться с матерью наполняла ее отвращением. И когда наутро Алекс ушел в контору, Аманда уселась у окна, скорбно взирая на бухту сквозь пелену тумана. Это было словно предвестие чего-то омерзительного, и вдруг она догадалась, что следует предпринять раньше приезда матери.

На поиски телефона ушло полчаса, а когда Аманда дозвонилась, то мать заговорила очень резко:

– Чему я обязана такой честью, Аманда? Ты мне целый месяц не звонила.

Та не стала напоминать, что и мать не звонила и не писала.

– Бабушка сказала, что ты скоро приедешь сюда.

– Это правда.

– А зачем? – Голос Аманды дрожал. – То есть…

– Что «то есть», Аманда? – Кэ говорила ледяным тоном.

– По какой причине ты не желаешь, чтобы я к тебе приезжала?

– Тебе это и не нужно. Тут все и так отлично.

– Очень мило. Счастлива буду посмотреть.

– Зачем? Зачем тебе? – Сама того не ожидая, Аманда принялась плакать. – Не хочу, чтобы ты приезжала.

– До чего трогательно, Аманда. Всегда приятно знать, что ты неравнодушна.

– Не в том суть, просто…

– Что?

– Не знаю. – Аманда перешла почти на шепот. – Просто это мне напомнит про Нью-Йорк. – О ее одиночестве, о том, как мало времени уделяли ей родители, как пустынно всегда было в квартире, как осталась в День благодарения одна… и была тогда изнасилована.

– Не впадай в детство. Сюда я тебя не приглашаю. Лишь приеду навестить. Почему это напомнит тебе про Нью-Йорк?

– Не знаю. Но это так.

– Чушь. Я должна сама увидеть, как ты там. Твой дядя не желает отвлекаться, чтобы извещать меня.

– Он занят.

– Да ну? С каких это пор? – В голосе звучала неприязнь, которая покоробила Аманду.

– И прежде он всегда бывал занят.

– До той поры, как лишился Рэчел, а после Алекс стал не тот. Чем он может быть занят?

– Не собачься, мама.

– Прекрати, Аманда! Тебе непозволительно так разговаривать со мной. Видно, ты в ослеплении от своего дяди Алекса и оттого не замечаешь в нем недостатков. Ясное дело, почему ему хочется иметь тебя при себе. Если разобраться, чем ему себя занять? Рэчел рассказывает, что он до того себя обожает, что и друзей у него не водится. А вот теперь он тебя заполучил.

– Противно слушать. – Как всегда при столкновении с матерью, в ней начал закипать гнев. – У него здоровенная юридическая нагрузка, он очень много работает, у него в жизни есть многое.

– А ты про это откуда знаешь, Аманда? – Был в этих словах злой намек, от которого у Аманды перехватило дыхание.

– Мама! – По молодости лет это ее сразило.

– Ну-ка! – Кэ давила с убойной силой. – Правда, да? А вернешься ты ко мне, опять он один останется. Не стоит удивляться, что он так за тебя цепляется.

– От тебя с ума сойдешь. Он поддерживает отношения с совершенно замечательной женщиной, она стоит десятка таких, как ты, и она мне больше мать, чем ты в прошлом или в будущем.

– Действительно? – Кэ была заметно заинтригована, и вдруг сердце у Мэнди заколотилось. Понимая, что не следовало рассказывать про это, она не выдержала намеков матери.

– Кто же она?

– Не твое дело.

– Разве? Боюсь, дорогая, что не смогу с тобой согласиться. Она живет вместе с вами?

– Нет. – Аманда разнервничалась. – Нет, не с нами. – Господи, что же она наделала? Подсознательно чувствуя, что нет ничего ужаснее, чем рассказать это матери, она сразу перепугалась за Рафаэллу и Алекса и не меньше – за себя. – Какая разница? Не надо ничего тебе рассказывать.

– Почему? Это тайна?

– Конечно же, нет. Ради Бога, мама, спроси у Алекса. Не вытягивай из меня.

– Спрошу. И естественно, сама посмотрю, когда появлюсь. – Так она и поступила.

Следующим вечером, в половине десятого, без всякого предупреждения раздался звонок в дверь, и Алекс поспешил в прихожую. Он терялся в догадках, кто бы это мог быть в столь поздний час, а Рафаэлла в кухне, за чаем и печеньем, болтала с Амандой и его матерью. Никто не готов был увидеть то, что явилось их взору через мгновение. Мать Аманды стояла в дверях кухни, разглядывая всех с нескрываемым интересом, рыжие волосы только что уложены, на ней темно-серый пиджак и такая же юбка. Самый подходящий наряд для политической особы. Смотрится солидно, как-то помогает выглядеть одновременно деловитой и женственной. Но вот Рафаэллу, вставшую, чтобы познакомиться, и грациозно протянувшую свою руку, больше заинтриговал ее взгляд.

– Добрый вечер, миссис Вилард. Как поживаете?

Кэ мимоходом поприветствовала мать, поцеловав ее в щеку, прежде чем протянуть руку Рафаэлле. Кэ отвела взгляд от безупречно вылепленного лица, напоминающего камею. Оно показалось ей знакомым, откуда-то она его помнила, хоть и не встречала. Виделись они прежде? Или в прессе фото попадалось? Вот что беспокоило Кэ, пока она приближалась к дочери. Аманда не двинулась ей навстречу. Все знали, что они не общались с той поры, как Аманда уехала из Нью-Йорка. Она не набралась смелости рассказать кому-нибудь, что накануне звонила матери и раскололась по поводу Рафаэллы.

– Аманда? – Кэ выжидающе посмотрела на нее. В глазах у Кэ был немой вопрос, намерена ли та поздороваться.

– Привет, мама. – Без всякой охоты она заставила себя подойти к матери и застыла рядом с неловким и угрюмым видом.

– Выглядишь ты прекрасно. – Кэ равнодушно поцеловала ее в лоб, глядя мимо. Ее интерес к Рафаэлле был явно сильнее, чем к кому-либо в комнате.

– Кофе будешь?

Алекс наполнил ей чашку, а Рафаэлла заставила себя не шевельнуться. Постепенно она так привыкла к роли хозяйки дома, что пришлось напомнить себе о необходимости сдерживаться и ничем себя не выдавать. Она спокойно села у стола просто как гостья.

Беседа бессодержательно тянулась с полчаса, потом, обменявшись немногими словами с Алексом, Рафаэлла извинилась и ушла, сказав, что уже позднее время. Было начало одиннадцатого. И едва успела закрыться за ней дверь, Кэ уставилась на брата, напряженно улыбнувшись:

– Очень интересно, Алекс. Кто она?

– Знакомая. Я тебе представил ее. – Он намеренно говорил без определенности, не замечая, как покраснела Аманда.

– Не совсем. Назвал мне лишь имя. А фамилия? Известная?

– Ты хочешь добывать здесь средства на свою выборную кампанию? Она в этой стране не голосует, Кэ. Побереги свою энергию для других.

Шарлотту это развлекло, она кашлянула, сидя за своим кофе.

– Внутренний голос подсказывает мне, что здесь что-то нечисто, – многозначительно проговорила Кэ.

Это задело Алекса. Он посмотрел на нее с раздражением. И было неловко оттого, что не проводил Рафаэллу до ее дома, хотя сам согласился, что лучше не устраивать показ их взаимоотношений перед его сестрой. Чем меньше Кэ будет знать, тем лучше для всех.

– Пустой разговор, Кэ.

– Да? – Господи, пробыла в доме всего час, а уже выводит его из себя. Он старался не выказывать это, но не получалось. – Тогда зачем из нее делать великую тайну? Как ее фамилия?

– Филипс. Ее бывший муж – американец.

– Она в разводе?

– Да, – солгал он. – Что еще тебе надо знать? Список ее преступлений, мест работы, научных достижений?

– У нее таковые имеются?

– При чем тут это?

Глядя друг на друга, они сознавали, что схватка продолжается. И Кэ старалась понять почему. Забылась цель ее приезда, демонстративный интерес к дочери, когда она начала охоту за сведениями об этой загадочной знакомой братца.

– Кэ, твоя ли это забота?

– Полагаю, да. Раз она крутится около моей дочери, мне следует знать, кто она и что собой представляет. – Отменное оправдание.

Алекс усмехнулся:

– Ты никогда не изменишься, Кэ?

– Как и ты. – Это был не комплимент. – Она мне показалась пустышкой. – Алексу нелегко было сдержаться. – Она где-то работает?

– Нет. – И в тот же миг он обругал себя, что отвечает. Это не ее дело.

– Тебе это кажется очень женственным – не работать.

– Я тут ни за, ни против. Ее дело. Не мое. И не твое. – Он встал с чашкой в руке и посмотрел на сидящих за столом. – Кэ, ты ведь приехала навестить дочь. Оставлю вас наедине, хотя для Аманды это нежелательно. Мама, ты не хочешь подняться наверх?

Шарлотта Брэндон невозмутимо кивнула, пристально поглядела на дочь и на внучку и следом за сыном покинула кухню. И лишь когда они оказались наверху, она заметила, что Алекс успокоился.

– Господи, с чего она затеяла такой допрос?

– Пусть это тебя не тревожит. Просто устроила проверку.

Шарлотта Брэндон была заметно расстроена.

– Надеюсь, она не очень будет давить на Мэнди. Девочка, по-моему, страшно растерялась, когда пришла Кэ.

– Как и все мы.

Алекс задумчиво посмотрел на огонь в камине. Он думал о Рафаэлле. После учиненного Кэ допроса оставалось порадоваться, что Рафаэлла уже ушла.

Миновал целый час, прежде чем Аманда постучала к дяде. Глаза ее были влажны, с измученным видом она опустилась на стул.

– Как все прошло, миленькая? – Он похлопал ее по руке, и она принялась плакать.

– Как всегда у меня с ней. Дерьмово. – И с новым вздохом отчаяния: – Она только что ушла. Сказала, придет завтра.

– Жду не дождусь. – Алекс сочувственно погладил племянницу по голове. – Не поддавайся ей, детка. Сама знаешь, какая она, но тут у нее никакие штучки с тобой не пройдут.

– Ой ли! – Аманда возмутилась. – Она сказала, что если я не вернусь домой к началу марта, то тогда она меня зашлет в какое-то заведение и докажет, что я не в своем уме и потому сбежала из дома.

– А что намечается в марте? – Алекс был озабочен, но не в такой степени, как ожидала его племянница.

– Она намерена начать вовлекать коллег в свою кампанию. И нужно, чтобы я была при ней. Мол, если узнают, что она в хороших отношениях с шестнадцатилетней девочкой, то поверят, что и с другими может быть в хороших отношениях. Если бы они знали! Господи, уж лучше пускай меня запрут в то заведение! – Она обернулась к нему, став словно на десять лет старше.

– Ты веришь, что она так поступит, Алекс?

– Конечно, нет, – улыбнулся он. – Подумай, как это изобразят газеты? Черт возьми, кажется, куда лучше оставить тебя здесь.

– Я про это не подумала.

– На это она и рассчитывала. Просто старалась запугать тебя.

– Ну, это получилось. – Аманда так и не решилась рассказать Алексу о своем разговоре с матерью. Девочка очень переживала, что рассказала Кэ про Рафаэллу.

Кэ проснулась в шесть утра в отеле «Фэрмон». По восточному времени было восемь. Она лежала, рассуждая об Аманде, о брате, о Рафаэлле… ее темных глазах… черных волосах… о ее лице. И вдруг будто кто-то поднес ей к глазам фотографию, она вспомнила, откуда ей была известна Рафаэлла.

– Боже мой! – вслух произнесла Кэ, вмиг села на постели, уставясь в стену напротив, снова улеглась, глаза ее сузились.

Может быть… не может… но если может… Мужу Рафаэллы случалось выступать в одном специальном комитете конгресса. Было это давным-давно, он был уже совсем старик, но оставался одним из самых уважаемых финансистов в стране. Кэ вспомнила, что жил он в Сан-Франциско. Разговор у нее с ним был очень короток, и уж совсем мимолетно познакомилась она с его удивительно красивой молодой женой. Та была тогда еще совсем дитя, да и Кэ сама была молоденькая. Темноглазая юная красавица не произвела на нее особого впечатления, не в пример тому старику, притягательному своей властностью и динамизмом. Джон Генри Филипс… Филипс… Рафаэлла Филипс, как назвал ее Алекс… бывший муж, так было сказано. И если она развелась с Джоном Генри Филипсом, то сидит на миллионах. Или нет? А развелась ли? Кэ стали одолевать сомнения. Она ничего не слышала о разводе. Погадав час, позвонила своей секретарше в Вашингтон.

Добыть информацию не составит труда, решила Кэ. И оказалась права. Ответный звонок секретарши последовал через полчаса. Насколько известно – а она переговорила с несколькими осведомленными людьми, – Джон Генри Филипс по-прежнему жив и никогда не разводился. Несколько лет был вдовцом, а потом женился на француженке по имени Рафаэлла, дочери видного французского банкира Антуана де Морнэ-Малля. Ей немного за тридцать. Супруги ведут затворнический образ жизни на Западном побережье. Сам Филипс уже несколько лет тяжело болен. Так-то, прокомментировала Кэ, повесив телефонную трубку в своем погруженном в темноту гостиничном номере в Сан-Франциско.

Глава 20

– Ты, дремучий осел, напрочь выжил из ума?

Кэ яростно ворвалась в его контору, едва он сам успел там появиться.

– Да, поутру ты сплошное очарование. – У него не было настроения общаться с сестрой, тем более наблюдать спектакль, который она разыгрывала. – Позволь спросить, что тебя занимает?

– Замужняя женщина, с которой ты, Алекс, связался. Вот кто меня занимает.

– По-моему, ты делаешь явно поспешные выводы.

– Это верно? Можешь ли ты утверждать, что не с миссис Джон Генри Филипс познакомилась я вчера? И что ты с ней не связан?

– Я не обязан ничего тебе доказывать. – Но он был поражен информированностью своей сестры.

– Не обязан? И ее мужу докладывать тоже не обязан?

– Ее муж, она, я – нечего тебе в это соваться, Кэ. Здесь к тебе имеет отношение твоя дочь, и больше никто. – Алекс понимал, что она сравняла счет. Лишилась дочери из-за него, может, навсегда, и он угрожал предать гласности ее личные недостатки. Так что теперь едва ли завоюешь ее благорасположение. Ну и плевать он хотел. Не нужна ему дружба с ней. Однако нужно бы узнать, что ей известно про Рафаэллу и откуда она взяла эти сведения. – Что же именно тебя занимает во всей этой истории?

– А то, что моя дочь сообщает о твоей связи с женщиной, которая, по ее словам, стоит десятка таких, как я, и я обнаруживаю, что это чужая жена. Я вправе знать, Алекс, кто окружает мою дочь. Я ей мать, что бы ты обо мне ни думал. И Джордж не намерен смириться с тем, что ты ее навсегда к себе взял, особенно когда у тебя разворачивается роман. Она и ему приходится дочерью.

– Мне странно слышать, что он вспомнил об этом.

– Да заткнись, ради Бога. Не лезь в наши семейные дела. Ты не воспитывал ее семнадцать лет, как я. Меня волнует, кому ты позволяешь находиться рядом с ней. Вот это я хотела узнать, приехав сюда.

– И нашла миссис Филипс неподходящей? – Он чуть не расхохотался в лицо сестре.

– Вопрос не в том. Ты, уважаемый, любовник жены одного из самых влиятельных в стране людей, и если это всплывет, мне в политическом плане конец. Не из-за каких-то моих действий, а по ассоциации, из-за тебя и твоих скандальных пакостей, и я не намерена позволить тебе выбрасывать меня из политики.

Ну уж то, что она наговорила, Алекс снести не мог. Не задумываясь, он перегнулся через стол и вцепился ей в руку.

– А теперь послушай-ка, политшлюха. Эта женщина стоит не десяти таких, как ты, а десяти тысяч таких. Она благородна, и мои с ней отношения тебя не касаются. У нее чудесные отношения с Амандой, и не найти кого-либо замечательнее для девочки. Что касается меня, то я буду поступать по собственному разумению. И не вздумай соваться. Ломаного гроша не дам за твою политическую карьеру, как и прежде. Ты предпочла бы, чтоб я продолжал быть мужем Рэчел и этим приносил тебе прок. Дерьмо ты и есть дерьмо, моя старшая сестра. Не стал я с ней жить дальше и возвращаться к ней не собираюсь. Женщина, с которой я связан сейчас, существо исключительное, а ей выпало оказаться замужем за прикованным к постели стариком, которому под восемьдесят. Не сегодня завтра он помрет, и тогда я женюсь на женщине, с которой ты вчера познакомилась, а если тебе это не нравится, то уходи.

– Алекс, ты мил и красноречив. – Она попыталась вырвать свою руку, но он не выпустил, а только сжал кулак еще крепче, взгляд его стал еще более жестким. – Но на деле, дорогой мой, старик пока не помер, и если кто-то узнает, что ты затеял, это будет скандал на всю страну.

– Сомневаюсь. И мне нисколько не страшно, Кэ, разве что за Рафаэллу.

– Тогда призадумайся. – В ее глазах сверкнула злоба. – Потому что я самостоятельно могу кое-что предпринять.

– И совершить политическое самоубийство? – Он язвительно рассмеялся и отпустил ее руку. – Меня это не встревожит.

– А может, тебе стоило бы встревожиться? Может, чтобы подстроить это тебе, достаточно будет, если я расскажу все старику?

– Тебя близко не подпустят.

– Зря надеешься. Надо будет, пробьюсь к нему. Или к ней. – Она стояла и изучала своего брата, а он боролся с собой, чтобы не отвесить ей пощечину.

– Вон отсюда.

– С удовольствием. – Она направилась к двери. – Но на твоем месте я бы лишний раз подумала над такой затеей. Ты затеял крупную игру, ставка высока, и тебе не выиграть, Алекс, если мне это выйдет боком. Я вся в гонке перед предстоящими выборами и не могу разрешить тебе играть с динамитом около какой-то французской дряни.

– Вон отсюда! – На сей раз он кричал, и она дернулась, когда он вновь вцепился ей в руку, почти волоком дотащил ее к дверям и распахнул их. – И держись подальше. Держись, черт дери, подальше от всех нас! Гадина!

– До свидания, Алекс. – Она нагло смотрела ему в глаза, стоя на пороге. – Запомни мои слова. Пробьюсь к нему, если надо будет. Запомни.

– Пошла вон. – На этот раз он понизил голос, она круто повернулась и вышла.

Алекс, сев за стол, заметил, что его трясет. Впервые в жизни по-настоящему захотелось убить человека. Хотелось задушить ее за всю вылитую в словах грязь. Противно было вспоминать, что это его сестра. И, сидя так, он начал беспокоиться об Аманде, не попытается ли Кэ насильно заставить ее уехать вместе с ней в Нью-Йорк. После получаса основательных раздумий он сообщил секретарше, что весь день его не будет. А когда он выходил из конторы, у Рафаэллы в доме раздался телефонный звонок. Звонила Кэ.

– Нет, ничего страшного. Я подумала, не посидеть ли нам за кофе. Например, я могла бы заглянуть к вам на пути к Мэнди…

Рафаэлла побледнела.

– Боюсь, не получится. У меня… – Она чуть не сказала, что у нее болен муж. – У меня сейчас в гостях мама, и она нездорова. – И как эта Кэ нашла номер? У Алекса? У Мэнди? У Шарлотты? Гримаса на лице Рафаэллы стала заметнее.

– Понимаю. А не сможем ли мы увидеться где-то еще?

Рафаэлла назвала бар в «Фэрмоне» и встретилась там с Кэ незадолго до ленча, так что обе заказали себе вино. Но Кэ, не дожидаясь, пока выполнят заказ, приступила к объяснению/с какой целью предложила свидание. Она отнюдь не скрывала, зачем явилась.

– Миссис Филипс, я настаиваю, чтобы вы перестали общаться с моим братом.

Рафаэллу привела в оцепенение столь откровенная наглость.

– Почему, позвольте спросить?

– Неужели не ясно? Вы замужем, слава Богу, и ваш муж – лицо значительное. Если ваши отношения с Алексом станут известны, эта неприятность коснется всех нас, не правда ли?

Впервые Рафаэлла увидела такой злой женский взгляд. Впечатление было отталкивающее.

– Могу представить, для вас это будет заведомая неприятность. В этом все дело, так ведь? – проговорила она деликатно, с вежливой улыбкой.

Но, отвечая, улыбнулась и Кэ:

– Я бы предположила, что наибольшие неприятности поджидают вас. Трудно допустить, что вашего мужа или ваших близких в Европе чрезмерно обрадуют такие новости.

Стараясь успокоить дыхание, Рафаэлла сделала паузу, пока принесли их бокалы и официант снова отошел.

– Да, для меня это не было бы радостью, миссис Вилард. – Ее взгляд теперь искал глаза Кэ. – Мне все это далось нелегко. И ради его пользы, и ради собственной пользы я не хотела сближения с Алексом. Я так мало могу ему дать. Моя жизнь целиком принадлежит мужу, а он тяжело болен. – Печаль чувствовалась в ее голосе, и, пока она говорила, глаза ее наполнились слезами. – Но я полюбила вашего брата. Я его очень сильно люблю. Люблю и своего мужа, но… – Она вздохнула. – Не берусь объяснять, что произошло с Алексом и почему. Но произошло. И мы стараемся найти наилучший выход. Заверяю вас, миссис Вилард, мы крайне осмотрительны. Никто не узнает.

– Чушь. Моя мать про вас знает. Мэнди знает. Другие, следовательно, тоже знают или скоро выяснят. Вам не проконтролировать ситуацию. И вы не с огнем играете. Вы играете с атомной бомбой. По крайней мере если учесть, как это скажется на мне.

– И вы ожидаете, что мы прекратим встречаться? – Рафаэлла посмотрела на нее устало и раздраженно. До чего же Кэ назойлива и эгоистична. Аманда права, эта женщина думает только о себе.

– Вот именно. И если у него на это мало сил, то совершите это вы. Но надо положить этому конец. Не только ради меня, но и ради вас. Нельзя же, чтоб все открылось, а если придется, я расскажу обо всем вашему мужу.

Рафаэлла неприязненно посмотрела на нее.

– Вы с ума сошли? Он парализован, прикован к постели, при нем всегда сиделка, а вы ему такое скажете? Вы убьете его! – Она разгневалась, что Кэ решилась на такую угрозу и что, судя по всему, способна эту угрозу осуществить.

– Значит, вам следует призадуматься. Коли это убьет его, то он погибнет фактически от вашей руки. В вашей власти пресечь отношения сейчас, пока они никому не известны. Кроме того, подумайте, что вы устраиваете моему брату. Он хочет детей, ищет жену, он одинок. Что вы ему предлагаете? Часок-другой по временам? Кота в мешке? Ни черта, мадам, ваш муж может прожить еще добрых десять – пятнадцать лет. И это вы предлагаете Алексу? Нелегальную связь в течение десятилетия? И уверяете, что любите его? Если бы любили, то позволили уйти. Нет у вас права портить ему жизнь.

Сказанное глубоко пронзило Рафаэллу. Ей в голову не пришло, что в этот момент заботится Кэ Вилард не об Алексе, а о собственных интересах.

– Не знаю, что и сказать в ответ, миссис Вилард. Но в мои намерения никогда не входило причинить урон вашему брату.

– Вот и не надо. – Рафаэлла тупо кивнула, а Кэ взяла со столика чек, подписалась и, указав свой номер, поднялась. – Думается, нашу с вами проблему мы разрешили. Не так ли?

Рафаэлла еще раз кивнула и, не прибавив ни слова, удалилась, пробежала мимо швейцара, и слезы текли у нее из глаз.

В то же утро Кэ пошла навестить Мэнди. Алекс уже возвратился из конторы и мирно сидел вместе с племянницей в своем кабинете, когда явилась Кэ. Не похоже было, что та собиралась увезти дочь с собой. Интерес к Мэнди у нее пропал. Она решила, что нужно возвращаться в Вашингтон. Лишь напомнила, что дочке надлежит не забывать о близящемся марте, сквозь зубы простилась с Алексом, а матери сказала, что зайдет к ней в Нью-Йорке. Шарлотта должна была уехать назавтра.

Очевидное чувство облегчения охватило всех в доме, когда отъехал автомобиль, взятый Кэ напрокат. И лишь после того как Алекс сообразил, что за весь день Рафаэлла не позвонила, он стал нервничать. Затем он вдруг понял, что приключилось, и сам позвонил ей домой.

– Я… прости… была занята… Не могла позвонить… я…

По ее тону он утвердился в своих догадках.

– Мне нужно немедленно с тобой увидеться.

– Боюсь, что я… – Слезы струились по щекам, когда она порывалась говорить нормальным голосом.

– Извини, Рафаэлла, необходимо увидеться… это Мэнди…

– О Господи… что стряслось?

– Не смогу объяснить, пока не увидимся.

Она появилась в их доме через двадцать минут, и Алекс честно извинился за обман. Ему необходимо было увидеть Рафаэллу. Алекс боялся, что она вновь исчезнет из его жизни. Он откровенно рассказал ей, что у них было с сестрой, и заставил воспроизвести подробности встречи Рафаэллы с Кэ в баре «Фэрмона».

– И ты ей поверила? Ты что, вправду считаешь, что обездолила меня? Разрази меня гром, дорогая, я не бывал так счастлив с незапамятных времен, да, по правде, никогда в жизни.

– Но, по-твоему, способна она пойти на это? – Ее по-прежнему тревожило то, что грозит Джону Генри.

– По-моему, нет. Она гадюка. Но не совсем же психопатка. Да и нет у нее пути добраться до него.

– Найдет, сам знаешь. Я, например, не контролирую его почту. Секретари приносят ее на дом и вручают прямо ему.

– Она и не станет излагать такое в письме, Бог с тобой. Ей своя шея дорога.

– Пожалуй, верно. – Рафаэлла протяжно вздохнула и оттаяла в его объятиях. – Господи, что она за женщина, просто невероятно.

– Нет уж, – ласково сказал Алекс, – невероятная женщина – это ты. – И внимательно посмотрел ей в глаза: – Так забудем, что случилось, забудем, что мы пережили в последние два дня?

– Хотелось бы, Алекс. Но надо ли? Стоит ли считать пустыми все ее угрозы?

– Стоит, ибо лишь одно заботит мою сестру – ее карьера. В конечном счете, лишь это имеет для Кэ значение, а едва доберется она до нас, сразу подставит себя, значит, на такое не пойдет. Поверь мне, милая моя. Уверен, не пойдет.

Однако у Рафаэллы не было столь твердой уверенности. Она, Алекс и Аманда продолжали жить своей жизнью, но слова Кэ Вилард эхом отзывались в ушах Рафаэллы не один месяц. Одна была у нее надежда, что Алекс прав в своем убеждении, что Кэ не выполнит свои угрозы.

Глава 21

– Аманда?

Голос Рафаэллы гулко отозвался в пустом доме.

Было четыре часа, но она знала, что Аманда уже должна была вернуться из школы. С тех пор как Аманда поселилась у Алекса, Рафаэлла стала приезжать в середине дня, иногда еще до прихода Мэнди из школы, чтобы прибраться в доме, приготовить ей поесть и тихо погреться на солнышке в саду, ожидая прихода юной особы. Иногда они довольно долго болтали о пустяках, Мэнди рассказывала забавные истории про Алекса, а потом Рафаэлла показывала новые отрывки из книги для детей, над которой начала работать после Рождества. С тех пор прошло уже пять месяцев, и Рафаэлла намеревалась в скором времени закончить черновой вариант, чтобы в июле отправиться в Испанию.

Но сегодня она захватила с собой не рукопись, а номер «Тайм». С обложки смотрело лицо Кэ Вилард, а над ним – заголовок «Белый дом в 1992… 96… 2000?». Рафаэлла внимательно прочитала статью и решила взять ее с собой, когда отправлялась проведать Мэнди. Ее дневные визиты на Вальехо постепенно вошли в привычку, и теперь Мэнди ждала ее каждый день. Обычно Рафаэлла приезжала в часы дневного сна Джона Генри. А в последнее время он стал спать все дольше и дольше, так что теперь его будили перед самым ужином, в шесть.

– Аманда?

Рафаэлла с минуту постояла молча. Ее темные волосы были подобраны под изящную соломенную шляпку, а кремовый льняной костюм украшали модные разрезы.

Мэнди! – Ей почудилось, что она услышала какой-то шорох.

Рафаэлла отыскала ее на третьем этаже, в спальне, где та сидела в плетеном кресле, обхватив руками колени и уставившись в пространство.

– Аманда!.. Дорогая – Рафаэлла присела на кровать, держа в руках бежевую сумку из кожи ящерицы и журнал. – Что-нибудь случилось в школе?

Аманда медленно повернула к ней лицо, но глаза ее остановились на журнале в руках у Рафаэллы.

– Я вижу, что ты уже тоже прочитала.

– Что именно? Статью о твоей матери? – Девочка кивнула.

– И поэтому ты так расстроилась?

Было очень непривычно видеть Мэнди такой задумчивой. Обычно, только услышав голос Рафаэллы, она со всех ног бросалась вниз, улыбаясь и сгорая от желания рассказать последние школьные новости. Но сейчас она только снова кивнула. – Но я не заметила в ней ничего, что могло бы огорчить тебя.

– Если не считать того, что это все вранье, от начала до конца. Черт! А как тебе понравился душещипательный кусок о том, как я попала этой зимой в ужасную катастрофу, а потом набиралась сил под солнышком Западного побережья, куда моя мамочка прилетела на всех парах, как только улучила минутку? – Она с горечью взглянула на Рафаэллу. – Дерьмо! Да я просто счастлива, что она и носа своего здесь не показывала с самого Рождества.

У Кэ, собственно, не было выбора. После ее последнего визита, когда она свалилась как снег на голову, Алекс твердо решил потребовать, чтобы она больше не появлялась. Но Кэ и сама не собиралась этого делать. Последние несколько месяцев она не баловала их даже телефонными звонками.

– Боже мой, Рафаэлла! Она просто сука, я ее ненавижу!

– Это не так. Возможно, со временем вы поймете друг друга лучше. – Рафаэлла не знала, что еще она может сказать. Она выдержала паузу и нежно коснулась руки Аманды. – Не хочешь прогуляться?

– Нет.

– Почему же?

Девочка пожала плечами; Рафаэлла видела, что она расстроена не на шутку. У Рафаэллы были свои собственные опасения насчет Кэ. Между ними никогда не возникало трений, но Рафаэлла не сомневалась, что могло случиться всякое. Последний разговор Кэ с Алексом был еще более омерзителен, чем обычно, но она все-таки согласилась оставить девочку в покое.

Через полчаса Рафаэлле все же удалось вытащить Аманду на майский солнцепек, и, держась за руки, они отправились вниз по Юнион-стрит, не оставляя без внимания ни одного магазина. Наконец они решили сделать остановку в кафе «Кантате», чтобы перехватить по порции капуччино со льдом.

– Думаешь, Алекс одобрит плакат? – Аманда оторвалась от кофе, и обе усмехнулись.

– Он будет на седьмом небе. Повесим плакат в кабинете, пока его не будет.

На плакате была изображена красотка, скользящая на серфинговой доске где-то на Гавайях, способная свести с ума разве что подростка. Но гораздо важнее было то, что прогулка по магазинам совершенно отвлекла Аманду от мыслей о матери, у Рафаэллы отлегло от сердца. Они расстались в половине шестого, и Рафаэлла опрометчиво пообещала, что, как обычно, заедет попозже вечером. Неторопливо шагая к дому, Рафаэлла задумалась о том, как тесно переплелась ее жизнь с Мэнди и Алексом за последние полгода. Был прекрасный, цветущий вечер, солнце нещадно палило в окна, но небо уже наполнялось отблесками вечерней зари. Она была уже на полпути, когда услышала за спиной сигнал автомобиля и обернулась. В черном «порше» за рулем сидел Алекс.

Она остановилась, и оба взглянули друг на друга, словно виделись в первый раз. Он медленно подъехал к ней и с улыбкой откинулся на спинку сиденья, обтянутого красной кожей.

– Не желаете прокатиться, мадам?

– Я не разговариваю с незнакомыми мужчинами.

Они молча улыбались друг другу. Затем он слегка приподнял бровь.

– Как Мэнди? – Можно подумать, что речь идет об их дочери. Она всегда незримо присутствовала рядом с ними.

– Прочитала статью в «Тайм»?

Рафаэлла кивнула, и по ее лицу пробежала тень.

– Сегодня утром она ушла из школы, Алекс. Я не знаю, как с ней разговаривать об этом. С каждым днем она отзывается о матери все более грубо. – Он кивнул в ответ на ее слова, а она нахмурилась и взглянула на него с тревогой.

– А что мы скажем ей о наших планах на июль?

– Пока ничего. Можно подождать.

– Как долго?

– До июня. – Но было видно, что его это тоже тревожит.

– А если она не захочет поехать?

– Она должна. Хотя бы один раз в жизни. – Он вздохнул. – Надо продержаться еще год, пока Аманде не будет восемнадцать. Надо попробовать относиться к Кэ менее драматично, даже с юмором. Склока в суде доконает всех нас. Если Мэнди в состоянии вытерпеть визиты вроде последнего, то нам удастся сохранить мир. Учитывая, что это год выборов, а главную ставку она делает на Аманду, вообще удивительно, что она еще не украла ее и не посадила под замок. Я думаю, нам надо радоваться тому немногому, что мы имеем.

Рафаэлла с гордостью взглянула на него:

– Мэнди ни за что не осталась бы с матерью, если бы та даже и попыталась склонить ее к этому.

– Возможно, поэтому она и не пытается. По-моему, в наших планах на лето нет ничего предосудительного. Она должна будет это сделать.

Рафаэлла только кивнула в ответ. Они приняли это решение около месяца назад. Аманда должна будет переехать к матери накануне Четвертого июля, поживет месяц в ее летнем доме на Лонг-Айленде, а потом отправится вместе с бабушкой в Европу до самого сентября, а в Сан-Франциско вернется только к началу учебного года.

Алекс считал своей настоящей победой, что Кэ согласилась оставить Аманду в Сан-Франциско, хотя отлично знал: его племянница горы свернет, только бы не возвращаться домой. Он позвонил психиатру, который заявил, что девочка вполне сможет пережить конфронтацию с матерью и что психологические последствия аварии сошли на нет. Ни для кого не было секретом, что Аманда содрогалась от мысли оставить Алекса и вернуться домой к Джорджу и Кэ. Рафаэлла собиралась вылететь на восток вместе с Амандой и оставить ее в Нью-Йорке, а сама хотела пожить недельку в «Карлейле», перед тем как отправиться в Париж, а потом в Испанию. Она каждый год навещала родителей и непременно старалась заезжать в Санта-Эухению. Но в этом году поездка значила для нее больше, чем обычно. Рафаэлла намеревалась представить последнюю редакцию своей детской книжки на суд своих маленьких кузин и уже сейчас сгорала от любопытства. Она просто собиралась переводить сказки на испанский по ходу чтения. Она уже пробовала так делать, когда привозила новые книги из Штатов. Но на этот раз это будут ее собственные книги, а если детишкам они придутся по душе, она отправит их агентам Шарлотты и посмотрит, как они будут продаваться.

Рафаэлла вдруг обнаружила, что Алекс смотрит на нее с улыбкой.

– Над чем ты смеешься, Александр?

– Над нами с тобой. – В его взгляде сквозили нежность и теплота. – Послушать нас, так можно подумать, что мы говорим о своей тринадцатилетней дочери. – Он немного поколебался и указал на соседнее сиденье: – Не присоединишься ко мне?

Она тоже заколебалась, бросила взгляд на часы и рассеянно оглянулась по сторонам, нет ли поблизости кого-нибудь из знакомых.

– Вообще-то мне бы надо домой…

Ей хотелось быть рядом с Джоном Генри ровно в шесть, когда ему вносят поднос с ужином.

– Ну что ж, как хочешь.

Но его глаза были так нежны, а он сам – так мил, и они так давно не оставались друг с другом наедине. Казалось, что Аманда всегда стояла между ними. И когда вечерами она уходила к себе наверх, у них оставалось совсем немного времени, чтобы побыть вдвоем.

И тогда она улыбнулась и кивнула:

– С удовольствием.

– У нас есть время, чтобы немного покататься?

Она снова кивнула, чувствуя себя озорной и капризной девчонкой, а он резко тронул машину с места и вклинился в плотный поток машин, ехавших по Лонбард-стрит по направлению к покрытому зеленью, пустынному кварталу Пресидио, и спустился вниз, к самой воде. Они остановились неподалеку от маленькой крепости возле моста «Золотые ворота». Над их головами по мосту неслись машины в округ Марин, по воде скользили яхты, паром, несколько катеров. Свежий ветерок взъерошил волосы Рафаэллы, как только она сняла соломенную шляпку.

– Хочешь выйти? – Он поцеловал ее, она кивнула, и они вышли из машины.

Двое темноволосых, высоких, привлекательных людей стояли рука об руку, глядя на залив. На мгновение Рафаэлла почувствовала себя совсем молоденькой, стоя рядом с ним и думая о месяцах, которые они прожили вместе. Они стали совсем родными, провели вместе множество ночей – шепчась, болтая, сидя у камина, занимаясь любовью, выбегая на кухню посреди ночи, чтобы сделать омлет, бутерброд или молочный коктейль. У них было за плечами так много всего, и в то же время – так мало… так много планов, так мало времени… и огромные надежды на будущее. Они стояли рядом, а перед ними проплывали яхты, освещенные заходящим солнцем, и Рафаэлла повернулась к Александру, стараясь представить, сколько времени еще предстоит им оставаться вместе. Несколько минут, час или несколько часов перед заходом солнца – украденные мгновения, не более того. Даже ребенка они как будто взяли напрокат – еще год-другой, и девочка заживет своей жизнью. Аманда уже начинала подумывать, в какой колледж поступать, а Рафаэлла с Алексом уже предчувствовали грядущую разлуку.

– О чем ты думаешь, Рафаэлла? – спросил он, заботливо откинув с ее лица прядь волос.

– Об Аманде, – ответила она и поцеловала руку, оказавшуюся так близко от ее губ.

– Жаль, что она нам не принадлежит.

– Мне тоже.

Ему хотелось сказать, что когда-нибудь, через несколько лет, у них еще будут свои собственные дети. Но не сказал, зная, как она переживает оттого, что не имеет детей. Это была запретная тема. Она чувствовала себя виноватой, считая, что мешает ему жениться на ком-нибудь другом и иметь своих детей.

– Надеюсь, она хорошо отдохнет этим летом.

Они не спеша двинулись вдоль шоссе, их чуть было не окатила с ног до головы поливальная машина, но почему-то остановилась прямо перед ними.

Алекс повернулся к Рафаэлле:

– Надеюсь, что и ты тоже.

Они не говорили об этом, но через шесть недель она уезжала в Испанию.

– Хотелось бы. – Она взяла его за руку. – Мне будет ужасно тебя не хватать, Алекс.

– Мне тебя тоже. Боже мой…

Он прижал ее к себе и подумал: «Я не мыслю своей жизни без тебя». Он так привык видеть ее каждый вечер, что просто не мог представить, что ее не будет рядом.

– Я вернусь недели через три.

– Это будет для меня вечностью, особенно если и Аманда тоже уедет.

– Займись чем-нибудь для разнообразия.

Он мягко улыбнулся, и они застыли, сплетя объятия. По воде скользили лодки. Алекс и Рафаэлла побродили еще около получаса и с неохотой направились к машине. Они чудесно провели время, и, когда он остановил машину в двух кварталах от ее дома, она нежно коснулась пальцами его губ и послала ему воздушный поцелуй.

Рафаэлла посмотрела, как машина исчезла в направлении Вальехо, и два квартала, отделявшие ее от дома, шла, улыбаясь своим мыслям. Просто удивительно, как сильно изменилась ее жизнь после знакомства с Алексом, хотя стороннему глазу эта перемена могла бы показаться незначительной Она была любовницей молодого, очаровательного юриста, «приемной дочерью», как говорила Шарлотта, писательницы, перед которой преклонялась; она стала приемной матерью юной девушки; и она чувствовала себя так, будто была хозяйкой домика на Вальехо с маленьким милым садиком и кухонькой, заставленной глиняными горшками. Но в то же время она все еще оставалась миссис Джон Генри Филипс, женой преуспевающего финансиста, дочерью французского банкира Антуана де Морнэ-Малля. Она собиралась, как обычно, навестить свою мать в Санта-Эухении.

Вообще она продолжала делать все, как было заведено раньше. И все-таки жизнь ее стала неизмеримо богаче, насыщеннее, стала более радостной. Она снова улыбнулась самой себе, заворачивая за угол своего дома. «То, что я обрела в этой жизни, не приносит вреда Джону Генри», – твердо заверила она себя и вставила ключ в замок. Ведь она по-прежнему проводила с ним утренние часы, присматривала за сиделками, следила, чтобы еда соответствовала его вкусам и привычкам, и читала ему вслух не меньше часа в день. Разница была лишь в том, что теперь она успевала сделать за день еще кучу дел.

После утренней беседы с Джоном Генри она теперь несколько часов работала над детской книгой, которую собиралась вынести на суд ребятишек в Испании. Каждый день в четыре часа дня, когда Джон Генри предавался послеполуденному сну, она неторопливо отправлялась вниз по Вальехо. Почти всегда она оказывалась дома раньше Аманды, так что девочку встречали с любовью и ей не приходилось скучать в пустом доме. Очень часто Алекс возвращался незадолго перед тем, как Рафаэлле надо было уходить. Они приветствовали друг друга почти супружеским поцелуем, если не брать во внимание то, что Рафаэлле следовало возвращаться к Джону Генри. Если тот был в настроении, они болтали час или два, она рассказывала ему последние сплетни или поворачивала его кресло к окну, чтобы он мог видеть яхты в заливе. Они ужинали вместе, Джон Генри оставался в постели, куда ему приносили поднос с едой. И вот однажды, убедившись, что он удобно устроился и сиделка на посту, а в доме все тихо и спокойно, она посидела в своей комнате минут тридцать и вышла из дома.

Она была почти уверена, что у слуг были свои подозрения относительно ее ночных отлучек. Однако никто не давал понять, что замечает ее отсутствие, и никто уже не обращал внимания на стук входной двери в четыре часа утра. Рафаэлла открыла для себя жизнь, которую, в сущности, хотела бы вести. После восьми лет невыносимого одиночества и боли она открыла мир, в котором никто не страдал, не мучился и не причинял ей боль. Джон Генри никогда ничего не узнает об Алексе, а между ними возникло нечто, что было необыкновенно важно для обоих. Единственное, что ее беспокоило, так это слова Кэ о том, что она лишает Алекса возможности связать свою жизнь с кем-то, кто может дать ему гораздо больше. Но он уверял, что получил то, что хотел, а Рафаэлла знала, что любит его слишком сильно, чтобы отказаться от него.

Она вбежала наверх в свою спальню, обдумывая на ходу, что надеть. Она только что купила бирюзовое шелковое платье, которое выглядело просто ослепительно в сочетании с ее кремовой кожей, темными волосами и сережками с бриллиантами и бирюзой.

С опозданием всего на десять минут она открыла дверь к Джону Генри, чтобы взглянуть, как он возвышается над подушками с подносом на коленях. Он сидел на своем месте, его глубоко запавшие глаза сверкали на морщинистом лице, одна сторона которого безжизненно обвисла, а его длинные костлявые руки казались такими хрупкими и слабыми, что Рафаэлла застыла в дверях. Казалось, что она увидела его после долгой разлуки. Ей почудилось, что он все слабее держится за соломинку, которую не выпускал из рук последние восемь лет.

– Рафаэлла? – Он посмотрел на нее странным взглядом, произнеся это слово в своей обычной, неестественной манере, и Рафаэлла посмотрела на него почти с изумлением, вновь осознав, за кем она замужем, каковы ее обязанности и как бесконечно далека она от своего возможного нового замужества.

Она осторожно прикрыла за собой дверь, утирая слезы.

Глава 22

Рафаэлла рассталась с Алексом в пять утра и заспешила домой. Накануне вечером она уже уложила вещи, и теперь ей оставалось только вернуться в дом, дать последние указания прислуге, переодеться, позавтракать и проститься с Джоном Генри. Прощание будет простым и сдержанным – поцелуй в щеку, последний взгляд, пожатие руки и привычное чувство вины, что она оставляет его одного. Но это уже стало ритуалом, который они выполняли последние пятнадцать лет. А вот расставание с Алексом было по-настоящему тяжелым, у нее щемило сердце от одной мысли, что она должна покинуть его. Когда сегодня на рассвете они лежали, прижавшись друг к другу, предстоящая разлука казалась им невыносимой, словно они расстаются навсегда. Рафаэлла прильнула к нему всем телом, не давая шелохнуться, пока они стояли на пороге. Она посмотрела на него глазами, полными печали и слез, и покачала головой с извиняющейся улыбкой:

– Не могу заставить себя уйти.

Он улыбнулся и прижал ее еще крепче:

– Это невозможно сделать, Рафаэлла. Ты всегда рядом, где бы ни была.

– Жаль, что мы не можем поехать в Испанию вместе.

– Может, когда-нибудь…

Когда-нибудь… но когда же? Она не любила об этом думать, потому что надо было представить, что Джона Генри уже нет в живых. Это было похоже на убийство, пусть даже мысленное, и она предпочитала жить настоящим.

– Может быть. Я напишу тебе.

– И я. Можно?

Она кивнула.

– Напомни Мэнди про чемодан и теннисную ракетку.

– Хорошо, мамочка, – засмеялся Алекс. – Напомню. В котором часу ее разбудить?

– В половине седьмого. Самолет вылетает в девять.

Он собирался проводить Мэнди до аэропорта, но ему уже не удастся увидеть там Рафаэллу. Как обычно, шофер подвезет ее прямо к самолету. Но они обе летели одним рейсом, и Рафаэлла должна была подбросить Мэнди до «Карлейля» на заказанном для нее лимузине. А там Мэнди встретит Шарлотта и проводит до квартиры Кэ. Аманда заявила, что не желает встречаться с матерью один на один. Они не виделись после скандала в рождественские дни, да и вообще она не горела желанием вернуться домой. Отец ее улетел на медицинскую конференцию в Атланту, так что некому было послужить буфером при встрече дочери с любящей матерью.

– Алекс, я люблю тебя.

– Я тоже, малыш. Все будет отлично.

Она молча кивнула, не понимая, почему уезжает с таким тяжелым сердцем. Всю ночь она пролежала рядом с ним не сомкнув глаз.

– Пора идти?

Она кивнула, и на этот раз он проводил ее почти до самого порога.

В аэропорту они так и не увиделись. На Рафаэллу повеяло чем-то родным и домашним, когда она увидела в салоне самолета Мэнди. На ней были соломенная шляпка, белое платье и босоножки, которые они покупали вместе. В руках она держала теннисную ракетку, из-за которой так переживала Рафаэлла.

– Приветик, мамочка, – улыбнулась Мэнди, и Рафаэлла улыбнулась в ответ.

Будь Мэнди чуть повыше и чуть менее миниатюрной, то выглядела бы почти как взрослая женщина. Но все-таки она была еще девочкой.

– Рада тебя видеть. Мне уже стало ужасно одиноко.

– И Алексу тоже. Он превратил яичницу в угольки, у него убежал кофе, сгорели тосты, а всю дорогу до аэропорта он гнал как сумасшедший. Похоже, он явно думал не о том, что делали его руки.

Они обменялись улыбками. Рафаэлле было приятно просто разговаривать об Алексе, словно от этого он становился ближе. Через пять часов они нырнули в зной, суматоху и духоту нью-йоркского лета. Сан-Франциско перестал для них существовать, казалось, что они никогда не найдут даже дороги назад. Рафаэлла и Мэнди пристально смотрели друг на друга, не торопясь расставаться.

– Я всегда забываю, что здесь – настоящий ад.

– Я тоже. – Мэнди изумленно оглядывалась. – Боже, это просто ужас!

В эту минуту их нашел шофер, и скоро они уже расположились на заднем сиденье лимузина с кондиционером.

– Что ж, может, все не так уж и плохо. – Мэнди облегченно улыбнулась Рафаэлле, и та взяла ее за руку. Она отдала бы все на свете, лишь бы только поменять роскошный лимузин на «порше» Алекса. Долгие месяцы бесконечных хлопот по дому надоели ей до смерти – слуги, огромное хозяйство, заботы о муже. А ей так хотелось чего-нибудь простого, незатейливого, похожего на домик в Вальехо и их жизнь с Алексом и Амандой.

В «Карлейле» их ждала записка от Шарлотты. Она сообщила, что задерживается у издателя. Аманда и Рафаэлла поднялись в номер, скинули туфли и шляпки, уселись на диван и заказали по телефону лимонад.

– Представляешь, какая за окном жарища? – рассеянно бросила Аманда, и Рафаэлла улыбнулась.

Девочка уже спешила придумать причину, чтобы ненавидеть Нью-Йорк.

– В Лонг-Айленде будет полегче. Ты будешь каждый день купаться.

Она как будто уговаривала ребенка поехать на лето в лагерь, но, когда раздался звонок в дверь, вид у Аманды был довольно строптивый.

– Наверно, принесли лимонад.

Рафаэлла подошла к двери, держа в руке сумочку. Ярко-красный шелковый костюм лишь слегка помялся в самолете и выгодно оттенял ее светлую кожу и темные волосы. Аманда каждый раз поражалась ее красоте. Редко встретишь такие утонченные черты и такие огромные глаза. Алекс тоже никак не мог к этому привыкнуть, и каждый раз, когда Рафаэлла появлялась в дверях, вид у него был ошарашенный. И она была всегда такой собранной и неподражаемо элегантной. Рафаэлла открыла дверь с легкой, безличной улыбкой, ожидая увидеть официанта с двумя высокими запотевшими стаканами на подносе. В дверях стояла мать Аманды, помятая и вспотевшая, в грязно-зеленом льняном костюме и со странной самодовольной улыбкой на губах. Она стояла с видом победительницы. Аманда чуть не задрожала от страха, а Рафаэлла сохранила вежливое, но решительное выражение лица. Последний раз они виделись полгода назад в кафе, когда Кэ пригрозила, что расскажет Джону Генри об их связи с Алексом.

– Моя мать занята, и я решила забрать Мэнди сама.

Она слегка задержала взгляд на Рафаэлле и шагнула через порог.

Рафаэлла закрыла дверь и молча смотрела, как Кэ шла через комнату к своей единственной дочери, которая уставилась на мать, широко раскрыв глаза и даже не пытаясь заговорить или двинуться к ней навстречу.

– Привет, Мэнди!

Кэ первая нарушила молчание, но Аманда по-прежнему молчала. Рафаэлла заметила, что сейчас она больше, чем обычно, напоминала испуганного ребенка. Она стояла такая несчастная, и долговязая рыжая женщина подошла к ней почти вплотную. – Ты прекрасно выглядишь. У тебя новая шляпка?

Аманда кивнула, Рафаэлла предложила Кэ сесть, и раздался звонок, оповещающий о прибытии лимонада. Она предложила лимонад Кэ, но та отказалась. Аманда молча взяла свой стакан, не сводя глаз с Рафаэллы, а затем опустила голову, потягивая воду. Чтобы загладить возникшую неловкость, Рафаэлла заговорила о том, как прошел полет. Они просидели так не меньше получаса, и Рафаэлла не могла дождаться, когда Кэ наконец соберется уходить.

– Вы сразу поедете на Лонг-Айленд? – спросила Рафаэлла, надеясь, что сможет помочь Аманде прийти в себя.

– Нет. Мы с Мэнди едем в небольшое путешествие.

Это сообщение вызвало интерес у ее дочери, и она враждебно посмотрела на мать:

– Правда? И куда же мы поедем?

– В Миннесоту.

– Это часть твоей предвыборной кампании, мама? – Первые слова, обращенные к матери, звучали как обвинительный акт, в котором угадывался страх.

– В какой-то степени. Вообще-то я еду по делам штата, но у меня есть там и кое-какие личные дела. Я думаю, ты получишь удовольствие. – Она разозлилась и не хотела показывать этого, но голос выдавал ее.

Рафаэлла посмотрела на Аманду – та была огорчена. Она мечтала только об одном – вернуться обратно к Алексу, и Рафаэлла вынуждена была признаться себе, что ей это тоже было больше по душе. Только правила хорошего тона удерживали ее от того, чтобы не нагрубить Кэ.

Аманда взяла свой единственный чемодан, ракетку и взглянула на Рафаэллу. Они немного постояли, и Рафаэлла поспешно обняла девочку. Ей хотелось сказать Аманде, что она не должна терять терпения, должна быть сдержанной и сильной и не позволять матери обижать себя; хотелось сказать ей тысячу нужных слов, но не было ни времени, ни возможности.

– Желаю приятного отдыха, дорогая. Я буду скучать, – добавила она вполголоса.

Но Аманда ответила громко, со слезами на глазах:

– Я тоже буду скучать по тебе. – Она продолжала плакать, идя к выходу.

Кэ задержалась в дверях, впившись глазами в лицо Рафаэллы:

– Спасибо, что подвезли Мэнди из аэропорта.

И ни слова не прибавила о том, что сделала Рафаэлла для девочки за эти шесть месяцев, ни слова благодарности за все тепло и материнскую ласку, с которой она помогала Алексу присматривать за его племянницей, полюбившейся им. Но Рафаэлла не нуждалась в благодарности этой женщины. Она хотела только одного – уверенности, что та не причинит боли девочке. Но этого было бесполезно требовать, бесполезно было даже пытаться увещевать ее быть доброй к собственной дочери.

– Надеюсь, это будет приятный месяц для вас обеих.

– Не сомневаюсь, – ответила Кэ со странной многозначительной улыбкой и бросила через плечо, уже уходя: – Желаю хорошо развлечься в Испании.

С этими словами Кэ вошла в лифт, а Рафаэлла почувствовала себя одинокой и брошенной, одновременно ломая голову, откуда Кэ известно, что она едет в Испанию.

Глава 23

На следующее утро, входя на борт самолета, следующего в Париж, Рафаэлла не радовалась даже предстоящей встрече с малышами. Ей хотелось домой. Она все дальше уезжала от мест, где оставила свое сердце, и чувствовала себя опустошенной и усталой. Она закрыла глаза и попробовала представить, что летит не во Францию, а обратно в Калифорнию.

Чтобы не умереть от скуки, она проспала почти половину пути над Атлантикой. Потом чуть-чуть почитала, проглотила ленч и обед и погрузилась в воспоминания о том, как они познакомились с Алексом. Сейчас ей казалось невероятным, что она заговорила с незнакомым мужчиной. Самолет заходил на посадку в Париж, а она все еще улыбалась своим мыслям. Уж теперь-то она была знакома с Алексом довольно неплохо. «Где вы познакомились?!» Она так и видела лицо отца, задающего этот вопрос. «В самолете, папа. Он меня снял». – «Он тебя… что?..» Рафаэлла чуть не расхохоталась в голос, пристегивая ремни. Она все еще посмеивалась про себя, спускаясь по трапу и проходя таможню, но улыбка мигом сбежала с ее лица, когда она увидела отца. Он был строг, почти сердит и стоял застыв, точно статуя, тогда как она приближалась к нему во всем великолепии. Ее элегантный вид мог растопить сердце любого мужчины. Рафаэлла была в черном костюме, белоснежной шелковой блузке и маленькой шляпке с вуалью. Увидев отца, она почувствовала, как у нее задрожали колени. У него явно были плохие новости для нее. Что-то случилось. Может, с мамой… или с Джоном Генри… или с кузинами… или…

– Bonjour, Papa!

Он слегка наклонился, чтобы она смогла его поцеловать, и его крепкая скула показалась ей тверже камня. Его лицо было изборождено морщинами, и глаза смотрели на нее холодно и строго, а она заглядывала ему в лицо с нескрываемым страхом.

– Что-нибудь случилось?

– Поговорим дома.

– О Боже…

Что-то случилось с Джоном Генри. И он не хотел ничего сообщать ей прямо здесь. Неожиданно она совсем забыла об Алексе. Мысленно она была рядом с беспомощным стариком, которого бросила в Сан-Франциско, и, как всегда, принялась укорять себя за то, что оставила его одного.

– Папа… пожалуйста… – Они стояли в аэропорту, глядя друг другу в глаза.

– Это…

Он отрицательно покачал головой. Они не виделись целый год, а ему было нечего ей сказать. Когда они садились в черный «ситроен», он по-прежнему напоминал скорее гранитную скалу, чем любящего отца. Он кивнул водителю, и они тронулись.

Всю дорогу до дома Рафаэлла дрожала как осиновый лист. Шофер распахнул дверцу. Его черная униформа странно гармонировала с мрачным лицом отца и настроением Рафаэллы. Со странным чувством она вошла в огромное фойе с зеркалами в позолоченных оправах и мраморными столами в стиле Людовика XV. Стены украшали прекрасные обюссонские гобелены. Окна выходили в сад, но от всей обстановки веяло арктическим холодом. Атмосфера стала еще более напряженной, когда отец осуждающе взглянул на нее и указал на мраморную лестницу, ведущую в его кабинет. Внезапно Рафаэлла ощутила себя ребенком, который, сам того не ведая, совершил серьезный проступок.

Она покорно поднималась вслед за отцом, держа в одной руке сумочку, а в другой – шляпку, ожидая объяснений, в чем причина его недовольства. Может быть, это все-таки имеет отношение к Джону Генри? Она ускорила шаги, теряясь в догадках, что могло произойти после ее отъезда из Нью-Йорка. Может, случился еще один удар? Однако не было похоже, что он собирался сообщить ей плохое известие. Скорее он был недоволен ее поведением. Ей еще с детства было знакомо это особое строгое выражение его лица.

Он твердым шагом вошел в кабинет, Рафаэлла – за ним. Это была комната с высокими потолками, отделанная деревом, стены сплошь уставлены книжными полками, а письменный стол достоин кабинета президента или короля. Это был отличный образец мебели времен Людовика XV, драпированный гобеленами, и смотрелся он впечатляюще.

Отец выдвинул стул из-за стола.

– Alors… – Он посмотрел на нее и указал на кресло напротив. Пока они еще не произнесли ни одного теплого слова, они едва обнялись. И хотя отец никогда не отличался особой сердечностью, он все же был более строг и сдержан, чем обычно.

– В чем дело, папа?

Она немного устала после долгого переезда, а сейчас побелела как полотно, ожидая объяснений.

– В чем дело? – Он сдвинул брови и смотрел на нее почти свирепо.

– Будем в игрушки играть?

– Но, папа, я ничего не понимаю.

– В таком случае, – он бросал в дочь слова, словно камни, – ты совсем потеряла совесть. Или наивно полагаешь, что, живя на другом континенте, я остаюсь в неведении относительно твоих похождений. – Он подождал, пока она поймет его слова, а у Рафаэллы забилось сердце.

– Теперь ты понимаешь, о чем я говорю? – Он понизил голос и многозначительно посмотрел на нее, но она покачала головой.

– Нет?! Что ж, мне придется быть с тобой более честным, чем ты со мной и со своим несчастным мужем, прикованным к постели.

В его голосе звучали упрек и осуждение.

Вдруг, как ребенка, уличенного в непростительном проступке, ее охватил стыд. Ее бледные щеки залил румянец, и Антуан де Морнэ-Малль кивнул:

– Вижу, что ты наконец поняла меня.

– Нет, папа, – твердо сказала она.

– Значит, ты просто лгунья и потаскушка. – Его слова прозвучали, словно удары колокола, и он начал не спеша, будто обращался не к единственной дочери, а к парламенту, говорить: – Несколько недель назад я получил письмо. Его написала мадам Кэ Вилард, член американского конгресса. – Он взглянул Рафаэлле в глаза, и у нее упало сердце.

Рафаэлла ждала затаив дыхание.

– Должен признаться, что мне было больно читать это письмо. Больно по многим причинам. Но больше всего потому, что я узнал о родной дочери такие вещи, которые никому другому не пожелал бы узнать о своем ребенке. Стоит ли мне продолжать?

Рафаэлла хотела сказать «нет», но у нее не хватило сил.

– Эта женщина не только сообщила мне о том, что ты, Рафаэлла, обманываешь своего мужа. Человека, смею напомнить, от которого с детства ты не видела ничего, кроме добра. Человека, который доверяет тебе, любит тебя, нуждается в твоей помощи каждую минуту, нуждается в твоей заботе, которая дает ему жизнь. И если ты лишишь его всего этого, то убьешь его, и я уверен, что ты прекрасно это осознаешь. Но ты не только готова разбить жизнь человека, который любит тебя и является моим старшим товарищем и лучшим другом. Ты разбиваешь судьбы других людей – женатого мужчины, которого ты разлучила с женой, и ребенка, к которому он сильно привязан. Я также узнал от мадам Вилард, что после серьезной катастрофы, когда девочка приехала выздоравливать к этому человеку, ты запретила матери навещать дочь. Вдобавок ко всему, если этот скандал откроется, он может отразиться на политической карьере мадам Вилард. Она призналась мне, что будет вынуждена подать в отставку, если ты и ее брат не остановитесь. Иначе ни она, ни ее престарелая мать, ни дочь не вынесут такого позора. Я уж не говорю о том, как все это может дискредитировать меня и Малль-банк, и не беру во внимание, как оценят твое поведение в Испании. Особенно если все это попадет в газеты.

Рафаэлла чувствовала себя разбойником на кресте, и бремя случившегося – обвинений, подлого поступка Кэ, беспощадных слов – было для нее слишком тяжело. Как объяснить ему все, что с ней произошло? С чего начать? С рассказа о том, что Кэ – нечистоплотная политиканка, которая ни перед чем не остановится, чтобы добиться удачных выборов? Что они не «крали» Аманду, а просто любят ее всем сердцем? С того, что Алекс уже не был женат на Рэчел, когда они встретились, и что он не хотел ее возвращения? И что она, Рафаэлла, все так же заботится о Джоне Генри, но сердце ее принадлежит теперь Алексу? Но молчание отца было неумолимым, когда он смотрел на нее, и в глазах его было лишь осуждение и злость. Она почувствовала, что бессильна перед ним, и по ее щекам покатились слезы.

– Я должен добавить, – продолжал он, – что не в моих привычках доверяться словам незнакомых людей. Хоть это доставило мне некоторые неудобства и влетело в изрядную сумму, я проверил информацию, полученную от этой женщины, и выяснил твой расорядок дня за последние десять дней. Каждую ночь ты являлась домой не раньше пяти утра. Если тебя не волнует судьба людей, которые тебя окружают, то ты могла бы подумать хотя бы о своей собственной репутации! Твои слуги, наверное, считают тебя потаскухой… шлюхой! Какая грязь!

Он уже просто кричал на нее, расхаживая по комнате из угла в угол. Рафаэлла же так и не произнесла ни единого слова в ответ.

– Как ты могла это сделать? Как могла поступить так низко, мерзко, нечистоплотно!

Он резко повернулся к ней, и она молча покачала головой, закрыв лицо руками. Через минуту она достала из сумочки носовой платок, высморкалась и взглянула на отца.

– Папа, эта женщина ненавидит меня… все, что она говорит…

– …Все это правда. Человек, которого я нанял, подтвердил это.

– Нет. – Она решительно замотала головой и поднялась. – Верно только то, что я люблю ее брата. Но он не женат, он развелся еще до нашего знакомства.

Антуан резко прервал ее:

– Ты еще не забыла, что ты – католичка? И к тому же – замужняя женщина? Или ты и об этом забыла? Да будь он хоть священник или африканец – мне наплевать! Суть в том, что ты замужем за Джоном Генри и не вольна выбирать в любовники кого тебе вздумается. После того что ты натворила, я никогда не смогу взглянуть ему прямо в глаза. Я не смогу этого сделать, потому что моя дочь – шлюха!

– Я не шлюха! – крикнула она, и в ее горле застрял комок. – А ты не отдавал ему меня, как какую-то вещь. Я вышла за него… потому что хотела этого… Я любила его… – Она не могла продолжать.

– Я не желаю слышать этой чепухи, Рафаэлла. Я хочу услышать только одно. Что ты расстанешься с этим человеком. – Он сердито посмотрел на нее и медленно приблизился. – И пока ты твердо мне этого не пообещаешь, ноги твоей в моем доме не будет. Собственно, – он взглянул на часы, – самолет в Мадрид вылетает через два часа. Поезжай туда и обо всем хорошенько подумай, а я приеду с тобой повидаться через несколько дней. Я хочу быть уверен, что ты напишешь ему письмо, в котором сообщишь, что между вами все кончено. А чтобы душа моя была абсолютно спокойна, я установлю за тобой наблюдение на неопределенный срок.

– Но ради всего святого, зачем?

– Затем, что ты потеряла стыд, Рафаэлла. И поэтому я именно так и поступлю. Ты не выполнила завета, который давала Джону Генри, выходя за него замуж. Ты опозорила себя и меня. А я не желаю, чтобы моя дочь превратилась в шлюху. Если же ты не принимаешь моих условий, то говорю тебе прямо: я обо всем сообщу Джону Генри.

– Боже мой, папа… пожалуйста… – Она была почти в истерике. – Это моя жизнь… ты убьешь его… папа… пожалуйста…

– Ты опозорила мое имя, Рафаэлла. – Он так и не приблизился к ней вплотную, а отвернулся и сел за стол.

Она смотрела на него, только сейчас начиная осознавать весь ужас случившегося, и впервые в жизни почувствовала ненависть к другому человеку. Войди сейчас в комнату Кэ, она задушила бы ее голыми руками. Но вместо этого она в отчаянии повернулась к отцу:

– Но, папа… почему ты должен так поступать? Я взрослая женщина… ты не имеешь права…

– Имею! Ты слишком долго жила в Америке, милая. И похоже, совсем отбилась от рук за время болезни мужа. Мадам Вилард сказала, что пыталась вас образумить, но напрасно. Она считает, что если бы не ты, то он вернулся бы к жене, остепенился и имел бы своих детей. – Он осуждающе, с упреком смотрел на нее. – Как ты можешь так поступать с людьми, которых якобы любишь?

Его слова резали ее без ножа, и некуда было скрыться от его пронзительного взгляда.

– Но меня волнует не тот человек, а твой муж. Именно ему ты должна была сохранять верность. Я не шучу, Рафаэлла, я все расскажу ему.

– Это убьет его, – сказала она почти спокойно, но в глазах ее еще стояли слезы.

– Да, – отрезал отец. – Это убьет его. Но виновата в этом будешь ты. Подумай об этом в Санта-Эухении. И я хочу, чтобы ты знала, почему уезжаешь сегодня же. – Он встал, и в его непроницаемом лице вдруг что-то дрогнуло. – Я не могу допустить, чтобы в моем доме оставалась гулящая девка, пусть даже на одну ночь.

Он подошел к двери, распахнул ее, поклонился и жестом попросил дочь удалиться. Он смотрел на нее долгим тяжелым взглядом, а она стояла перед ним, разбитая и униженная.

– Всего хорошего, – произнес он и захлопнул дверь за ее спиной, а ей едва хватило сил добраться до ближайшего кресла и рухнуть в него.

Рафаэлла была так разбита и потрясена, что никак не могла собраться с мыслями. И она просто оставалась сидеть в кресле, ошеломленная, растерянная, напуганная и сердитая. Как он мог с ней так поступить? Понимала ли Кэ, что делала? Представляла ли она, что ее письмо вызовет настоящую катастрофу? Рафаэлла просидела в оцепенении около получаса, взглянула на часы и вспомнила, что отец взял ей билет на другой рейс и пора ехать.

Она медленно подошла к лестнице, бросив взгляд на дверь кабинета. У нее не было желания прощаться с отцом еще раз. Он высказал ей все, что считал нужным, и Рафаэлла не сомневалась, что он непременно явится в Санта-Эухению. Она не собиралась обрушиваться на него с проклятиями за то, что он уже сделал или грозился сделать. Но отец не имел права вмешиваться в их отношения с Алексом. И хотя она не собиралась ругаться с ним, она не оставит Алекса. Она спустилась вниз, надела маленькую шляпку с вуалью и обнаружила, что ее чемоданы никто и не думал вынимать из багажника, а шофер поджидал ее у дверей. Собственный отец выставил ее за дверь, но она так разозлилась, что ей было на вес наплевать. Всю жизнь он обращался с ней как с вещью, частью обстановки или недвижимостью. Но теперь она не позволит ему распоряжаться ее жизнью.

Глава 24

А в Сан-Франциско как раз в то самое время, когда Рафаэлла ехала обратно в парижский аэропорт, в доме Алекса прозвучал странный телефонный звонок. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и ломал голову над тем, что этот звонок мог означать. Он определенно имел отношение к Рафаэлле, но больше Алекс ничего не мог к этому добавить. С тяжелым сердцем он ждал назначенного часа. В пять минут десятого ему позвонил секретарь Джона Генри и попросил зайти к нему сегодня утром, если он свободен. Секретарь сообщил только, что мистер Филипс желает обсудить с ним личный вопрос особой важности. Дальнейших объяснений не последовало, да Алекс и не спрашивал ни о чем. Как только их разъединили, он немедленно попытался связаться с конгрессменом Вилард. Но ее не оказалось на месте, и ответа искать было больше негде. Придется потерпеть пару часов до встречи с Джоном Генри. Старик, конечно, напуган сплетнями о нем и Рафаэлле и собирается потребовать, чтобы они прервали отношения. Не исключено, что он уже имел беседу с Рафаэллой, но она решила ничего не рассказывать Алексу. Возможно, он даже договорился с ее семьей, чтобы ее задержали в Испании. Алекс чувствовал, что надвигается что-то ужасное, и только благодаря преклонным годам Джона Генри и очевидной важности дела он не решился отказаться от встречи. Но он бы предпочел на нее не идти. Обо всем этом Алекс думал, паркуя машину на другой стороне улицы.

Он медленно перешел ее и остановился у тяжелой дубовой двери, которую видел издалека множество раз. Он позвонил, и через минуту перед ним появился дворецкий с непроницаемым лицом. На секунду Алексу показалось, что все слуги в доме осведомлены о том, какое преступление он совершил, и осуждают его. Он ждал наказания, точно мальчишка, наворовавший яблок в чужом саду, – но нет, все было гораздо серьезнее. Если бы не усилие воли, то у него задрожали бы руки. Но Алекс понимал, что надеяться ему не на что. Он был обязан предстать перед Джоном Генри Филипсом, чего бы этот старый человек ни пожелал ему сказать или сделать.

Дворецкий привел Алекса в парадный зал, откуда слуга проводил его наверх. Через анфиладу комнат на половине Джона Генри навстречу Алексу вышел немолодой уже человек и поблагодарил за то, что тот сразу согласился прийти. Он представился как секретарь мистера Филипса, и Алекс узнал голос, который звучал сегодня утром в трубке.

– Спасибо, что согласились прийти вот так сразу. Вообще-то это не похоже на мистера Генри. Вот уже несколько лет он никого не приглашает к себе домой. Я догадываюсь, что это неотложное личное дело, и он очень надеется на вашу помощь. Алекс снова почувствовал тревогу.

– Да-да, конечно. – Он с ужасом осознал, что бормочет какие-то глупости, чтобы поддержать разговор, и был уже близок к обмороку, когда сиделка пригласила их войти. – Мистер Филипс серьезно болен?

Это был глупый вопрос, ведь Рафаэлла рассказывала ему об этом, но он совсем лишился присутствия духа, стоя под дверью в спальню Джона Генри, в ее доме. По этим комнатам она проходила каждый день. В этом доме она каждое утро завтракала, вернувшись из его спальни, где они любили друг друга.

– Мистер Гейл… – Сиделка отворила дверь, и секретарь вошел в спальню.

Алекс секунду поколебался и шагнул к двери, чувствуя себя преступником, добровольно идущим на казнь. Но он сумел взять себя в руки. Он не опозорит Рафаэллу, и раз уж не струсил и вошел в этот дом, то не ударит в грязь лицом. Полчаса назад он переоделся в темный костюм, который купил в Лондоне, надел белую рубашку и галстук от Диора. Но это не прибавило ему уверенности, когда он переступил порог и взглянул на тощую фигуру, лежащую на старинной массивной кровати.

– Мистер Филипс? – скорее прошептал, чем проговорил Алекс, почувствовав, что секретарь и сиделка исчезли где-то у него за спиной.

Они остались вдвоем, двое мужчин, которые любили Рафаэллу, – один старый и немощный, другой молодой и полный сил. Алекс стоял и смотрел на человека, с которым Рафаэлла прожила пятнадцать лет.

– Проходите, пожалуйста.

У Джона Генри был странный голос, и трудно было разобрать слова, но Алексу казалось, что он без труда его понимает. Он чувствовал этого человека на расстоянии и поэтому согласился прийти, чтобы выслушать все обвинения и обиды, которые Джон Генри мог бы на него вылить. Но сейчас Алекс совсем растерялся, осознав, насколько слабым и болезненным был его соперник. Джон Генри слабо махнул рукой в сторону кресла, стоящего около кровати, но сила таилась в его проницательных голубых глазах, которые внимательно изучали лицо и фигуру Алекса. Тот осторожно опустился в кресло, мечтая, чтобы все происходящее каким-нибудь чудесным образом превратилось в сон.

– Я бы хотел… – Джону Генри было нелегко говорить, но даже сейчас в его голосе слышались командные нотки. В нем не было превосходства над собеседником, а только спокойная сила, сохранившаяся, несмотря на болезнь; сразу чувствовалось, что перед вами – незаурядная личность. Можно было представить, что в свое время он много значил для Рафаэллы, и понять, почему она до сих пор относилась к мужу с такой нежностью. Это была не просто преданность, а нечто большее, и неожиданно Алекс устыдился того, что они совершили. – Я бы хотел… – Джон Генри продолжал борьбу с неподвижной половиной рта, – поблагодарить вас… за то, что вы пришли.

В эту минуту Алекс заметил, что глаза старика были не только проницательными, но и добрыми. Алекс кивнул, не зная, что сказать в ответ.

– Да, сэр. – Эта реплика показалась ему наиболее подходящей. Он почти благоговел перед этим человеком.

– Да. Ваш секретарь сказал, что это очень важное дело.

Они оба знали, что это мягко сказано. Джон Генри попробовал улыбнуться своими изуродованными губами.

– В самом деле, мистер Гейл… в самом деле… Я надеюсь… что не испугал вас… – казалось, ему не удастся закончить фразу, – …своим приглашением… Это очень важно, – произнес он яснее, – …для всех… нас… Вы понимаете меня?

– Я… – Должен ли он все отрицать, думал Алекс. Но ведь это не было обвинением. Это была правда.

– Я понимаю.

– Хорошо. – Джон Генри, похоже, был доволен. – Я очень люблю мою жену, мистер Гейл… – Его глаза заблестели. – Так сильно, что мне невыносимо… больно… держать ее, словно в клетке, когда я… погребен в этом бесполезном, безжизненном теле… а она остается… прикованной ко мне… – Он печально посмотрел на Алекса. – Для молодой женщины… такая жизнь – сущий ад… а она… так заботится обо мне.

Алекс не смог промолчать и хрипло проговорил:

– Она вас бесконечно любит. – И почувствовал себя вором.

Они были любовниками. Он позарился на чужое. Он впервые осознал это. Она была женой этого человека, а не его. И она принадлежала ему, потому что их связывало глубокое чувство. Да и можно ли было поверить этим словам? Джон Генри был немощным стариком и медленно, шаг за шагом, приближался к своему концу. Он сам прекрасно понимал, что ее жизнь невыносима. И теперь беспомощно смотрел на Алекса.

– А ведь это ей… дается… нелегко.

– Это не ваша вина.

По лицу старика скользнула тень улыбки.

– Нет… но… это случилось… и я все еще… жив… и мучаю ее.

– Это неправда.

Они сидели, словно старые друзья, примирившись с существованием друг друга и понимая важность разговора для Рафаэллы, для обоих это было довольно своеобразным ощущением.

– Она не сожалеет ни об одной минуте, прожитой с вами. – Алекс в который раз с трудом удержался, чтобы не добавить: «Сэр».

– Но она должна… сожалеть… и негодовать. – Джон Генри прикрыл глаза. – Я сожалею… за нее… и за себя… Но я позвал вас не затем, чтобы говорить… о своих печалях… Я хочу расспросить вас… о вас самом.

У Алекса замерло сердце, но он решил взять быка за рога:

– Могу я спросить, что именно вы бы хотели обо мне узнать?

А вдруг ему известно буквально все. За ней следили слуги?

– Я получил… письмо…

Алекс почувствовал, что начинает заводиться.

– Могу я спросить, от кого?

– Я… не знаю.

– Анонимное?

Джон Генри кивнул:

– В нем говорилось только… что вам… – Ему явно не хотелось произносить ее имя в присутствии Алекса, достаточно было того, что они говорили друг другу правду. – Что вы и она… находитесь в связи… уже около года.

Он закашлялся, Алекс встревожился, но Джон Генри махнул рукой и через минуту успокоился.

– В письме был указан ваш адрес и телефон, и ясно говорилось что я буду достаточно мудр… чтобы остановить вас.

Он с любопытством взглянул на Алекса:

– Почему бы это? Это письмо… от вашей жены?

Казалось, это его обеспокоило, но Алекс покачал головой:

– У меня нет жены. Я развелся несколько лет назад.

– Может… она… еще ревнует?

– Нет. Думаю, что письмо написала моя сестра. Она занимается политикой. Это злой, страшный человек. Больше всего она боится, чтобы наши отношения не выплыли наружу. Тогда с ее карьерой будет покончено.

– Возможно… она и права. Но неужели никто ничего не знает? – Джону Генри казалось это неправдоподобным. – Рафаэлле следовало быть крайне осторожной.

– Нет, – уверенно сказал Алекс. – Никто, кроме моей племянницы. А она обожает Рафаэллу и умеет хранить секреты.

– Она еще мала? – Похоже, что Джон Генри улыбался.

– Ей семнадцать лет, и ее мать – та самая сестра, которая написала вам. Последние месяцы Аманда, моя племянница, жила у меня. В День благодарения она попала в аварию, а ее матери было наплевать на нее, тогда как ваша… э-э… Рафаэлла, – Алекс все же решился продолжить, – была с ней так добра и заботлива.

Глаза Джона Генри потеплели при этих словах, и он улыбнулся снова:

– В таких случаях… она незаменима. Она… необыкновенный человек. – Они оба так считали, но вдруг лицо старика потемнело. – Она… должна иметь… детей… Возможно… когда-нибудь… так и будет. – Алекс промолчал, и он продолжил: – Итак… вы считаете… что это сделала… ваша сестра.

– Она ничем не угрожала лично вам?

– Нет. Но, полагаясь на мой возраст… она просила… положить этому конец.

Неожиданно он развеселился, указав на свои неподвижные ноги под простынями.

– Какое доверие… к пожилому человеку? – Глаза у него были живые, как у мальчика. – Расскажите мне… если можно… как это все началось?

– Мы познакомились в прошлом году, в самолете. Хотя нет. – Алекс прищурился, припоминая, что впервые увидел ее сидящей на ступеньках залива. – Однажды вечером… я увидел ее на ступеньках, она смотрела на залив… – Ему не хотелось рассказывать, что Рафаэлла плакала. – Она показалась мне необыкновенной красавицей, и только. Я не думал, что встречусь с ней еще когда-нибудь.

– Но все-таки встретились? – Джон Генри был почти заинтригован.

– Да, в самолете, как я говорил. Я заметил ее еще в аэропорту, но потом она куда-то исчезла.

Джон Генри снисходительно улыбнулся:

– Да вы романтик!

– Да. – Алекс смутился и порозовел.

– Она тоже. – Джон Генри проговорил это так, будто был ее отцом, и умолчал, что ему самому романтика не была чужда. – А что было потом?

– Мы разговорились. Я упомянул о матери. Она читала одну из ее книг.

– Ваша мать… пишет книги? – заинтересовался он.

– Ее зовут Шарлотта Брэндон.

– Очень… впечатляюще. Я читал ее ранние… романы. Я был бы рад знакомству с ней. – Алекс хотел было сказать, что это можно устроить, но оба отлично знали, что это никогда не случится. – А ваша сестра… конгрессменша… Неплохая семейка. – Он поощрительно улыбнулся, ожидая продолжения.

– Я пригласил ее на ленч к матери… – Алекс помолчал. – Но я тогда еще не знал, кто она такая. Мама рассказала мне об этом потом.

– Она знала?

– Она узнала Рафаэллу.

– Удивительно… Ее знали совсем немногие… Я всегда надежно ограждал ее… от прессы. – Алекс кивнул. – А сама она ничего вам о себе не рассказала?

– Нет. Когда мы встретились снова, она только сообщила, что замужем и между нами ничего не может быть. – Джон Генри удовлетворенно кивнул. – Она была непреклонна, я боюсь, что… оказал на нее давление.

– Почему? – строго спросил Джон Генри.

– Мне очень жаль. Но я ничего не мог поделать. Я… я ведь романтик. Вы сами заметили. Я полюбил ее.

– Так быстро? – скептически произнес старик, но Алекс не смутился.

– Да.

Он глубоко вздохнул. Трудно было говорить об этом с Джоном Генри. Да и зачем? И почему он требует от него отчета?

– Мы снова встретились, и я понял, что она тоже влюблена в меня. – Он не собирался, однако, докладывать, что они оказались в постели уже в Нью-Йорке. У них двоих тоже было право на свою тайну. Она принадлежала не только мужу, но и Алексу. – Мы вылетели в Сан-Франциско одним самолетом, но увиделись там только мельком. Она сама подошла ко мне, чтобы сказать, что мы не должны видеться. Она не хотела предавать вас.

Джон Генри был тронут.

– Она – необыкновенная женщина. – И Алекс кивнул. – А потом? Вы снова стали настаивать? – Он не обвинял, только спрашивал.

– Нет. Я оставил ее в покое. Она сама позвонила мне пару месяцев спустя. В тот момент мы оба были одинаково несчастны.

– Тогда все и началось? – Алекс кивнул. – Понимаю. И это тянется уже долго?

– Почти восемь месяцев.

Джон Генри медленно кивнул:

– Я всегда хотел, чтобы она кого-нибудь… нашла. Она была… так одинока… А я ничем не мог… ей помочь. Но потом… я перестал об этом думать… Казалось, что она… привыкла… к такому образу жизни. – Он снова взглянул на Алекса без тени осуждения. – Должен ли я… потребовать… чтобы вы расстались? Она… несчастлива? – Алекс покачал головой. – А вы?

– Нет. – Алекс легонько вздохнул. – Я очень люблю ее. И очень сожалею, что вам обо всем сообщили. Мы не хотели вас огорчать. Она не допускала даже мысли об этом.

– Я знаю, – сказал Джон Генри мягко.

– Я знаю… и вы… не причинили… мне боли. Ведь вы ничего у меня не отняли. Она осталась заботливой женой, как и прежде… насколько это возможно… сейчас… Она добра ко мне… и нежна… и любит меня. А если вы даете ей нечто большее… немного радости… доброты… любви… я не могу осуждать ее… за это. Было бы просто жестоко… с моей стороны… держать молодую красивую женщину… взаперти… Нет! – И его голос эхом отозвался в огромной комнате. – Нет… я не буду ей мешать… Она имеет право быть счастливой рядом с вами… точно так же, как она когда-то была счастлива рядом со мной. Жизнь – это постоянная смена декораций… меняются мечты… и мы должны меняться вместе с ними. Она не должна замыкаться на нашем прошлом, это губительный путь. А с моей стороны… было бы аморально требовать этого… от нее. Вот это уж будет настоящий скандал, – он улыбнулся Алексу, – не чета тому, который вы можете обеспечить сестре. Я благодарен вам… – он почти перешел на шепот, – если вы смогли… сделать ее счастливее… А я верю, что вы смогли. – Он надолго замолчал.

– Однако что вы собираетесь делать дальше? Каковы ваши планы?

Он заботился о них, словно о собственных детях. Алекс не знал, что и сказать.

– Мы редко говорим об этом.

– Но… задумываетесь?

– Да, я думал об этом, – ответил Алекс честно, у него не хватило бы духу солгать.

– Вы обещаете позаботиться о ней? – В глазах старика стояли слезы.

– Если она позволит.

Он покачал головой:

– Если позволят… они. Случись что-нибудь со мной, ее семья… потребует, чтобы она вернулась. – Он вздохнул, – а она так нуждается в вас… если вы будете к ней добры… то станете ей необходимы… как некогда… был необходим я.

Глаза Алекса увлажнились.

– Можете на меня положиться. Я позабочусь о ней. И никогда, никогда не отниму ее у вас. Ни сейчас, ни потом, ни пятьдесят лет спустя. Я хочу, чтобы вы это знали. – Он подошел ближе и взял его дряхлую руку. – Она ваша жена, и для меня это свято. Так было и так будет.

– Настанет день, и она станет вашей женой.

– Если она захочет.

– Увидите… еще как захочет. – Джон Генри крепко стиснул руку Алекса и закрыл глаза почти в изнеможении. Затем открыл их с быстрой улыбкой: – Вы хороший человек, Алекс.

– Спасибо, сэр, – все-таки произнес он. И почувствовал облегчение, как будто разговаривал с отцом.

– Вы не побоялись прийти.

– Я должен был это сделать.

– А ваша сестра? – Он взглянул на Алекса, но тот только передернул плечами.

– Она не может повлиять на наши отношения. Что еще она может сделать? Вам теперь все известно. Она не посмеет сделать это достоянием общественности, иначе провалится на выборах. – Он улыбнулся. – Так что она совершенно бессильна против нас.

Но Джон Генри был другого мнения.

– Но она может… причинить вред Рафаэлле… – почти шепотом, едва слышно, но он все-таки произнес это имя.

– Я не допущу этого. – Алекс так твердо и уверенно сказал это, что Джон Генри почти успокоился.

– Хорошо. Рядом с вами ей будет покойно.

– Да, я постараюсь.

Старик пристально посмотрел на Алекса и протянул ему руку:

– Я благословляю вас… Александр… скажите ей об этом… когда придет время…

Со слезами на глазах Александр коснулся губами его руки и через несколько минут вышел из комнаты.

Он покидал шикарный особняк со странным, неведомым ему чувством. Сама того не ожидая, сестра даровала ему настоящий подарок. Вместо того чтобы разлучить их с Рафаэллой, она вложила им в руки ключ к счастливому будущему. В чудной, старомодной манере благословения Джон Генри Филипс вручил Рафаэллу заботам Алекса Гейла. И это было для Алекса не тяжким бременем, а подарком, драгоценным сокровищем, которое Джон Генри любил и берег.

Глава 25

– Рафаэлла, девочка! – Не успев сойти с трапа самолета в Мадриде, она очутилась в объятиях матери. – Но что за чертовщина? Почему ты хотя бы не осталась в Париже на ночь? Когда твой отец сообщил, что ты прямиком едешь к нам, я решила, что он спятил.

Алехандра де Морнэ-Малль мягко пожурила дочь за синие круги под глазами, и Рафаэлла поняла по ее тону, что она не знает, по какой причине изменились ее планы. Было ясно, что отец ничего не сообщил маме ни о письме «мадам Вилард», ни об Алексе, ни о том, как она опозорила семью.

Рафаэлла устало улыбалась, тихо радуясь встрече с матерью, желая обрести под ее крылом убежище от отцовского гнева. Но вместо этого не ощущала ничего, кроме опустошенности, а в ушах все еще звучали слова отца: «Я не могу допустить, чтобы в моем доме оставалась шлюха, пусть даже на одну только ночь».

– Дорогая, у тебя усталый вид, ты хорошо себя чувствуешь?

Ослепительная красота Алехандры де Сантос-и-Квадраль, которой она славилась в юности, не померкла даже под натиском прошедших лет. Она все еще была яркой, интересной женщиной, вот только в зеленых глазах не видно было прежнего задорного огонька. Но она все еще была стройна, а черты лица не утратили своей прелести. Ее красота ничем не напоминала красоту Рафаэллы, чьи иссиня-черные волосы контрастировали с белоснежной кожей. В Алехандре не было ни глубины, ни утонченности, ни эмоциональности, которые были присущи Рафаэлле. Алехандра была элегантной женщиной с привлекательным лицом, добрым сердцем, хорошими манерами и происхождением, которое во многом облегчало ее жизнь.

– Все в порядке, мама. Я просто устала. И решила не задерживаться в Париже, потому что у меня мало времени.

– Мало времени? – Ее мать была разочарована. – Но почему, дорогая. Из-за Джона Генри?

Рафаэлла покачала головой, и они тронулись в сторону Мадрида.

– Я не люблю надолго оставлять его.

На следующий день они выехали в Санта-Эухению, и Алехандра снова обратила внимание на то, что с ее дочерью происходит что-то непонятное.

Накануне вечером Рафаэлла поспешила отправиться в постель, пообещав, что завтра-то уж будет в отличной форме. Но Алехандра почувствовала в ней какую-то внутреннюю решимость, почти протест, и это встревожило ее. А Рафаэлла не проронила ни слова за всю дорогу до Санта-Эухении. Алехандра не на шутку перепугалась и в тот же вечер позвонила мужу в Париж.

– В чем дело, Антуан? Девочка явно чем-то расстроена. Я ничего не могу понять, что-то с ней не так. Ты уверен, что с Джоном Генри ничего не случилось?

После восьми лет, что он провел в постели, было трудно предположить, что Рафаэлла так убивается из-за мужа. Алехандра с ужасом выслушала все, что рассказал ей Антуан, и тяжело вздохнула:

– Бедная девочка!

– Нет, Алехандра! Ее не за что жалеть. Она вела себя возмутительно, и очень скоро это выплывет наружу. Я уже так и вижу колонку скандальной хроники, а рядом – фотографию своей дочери, пляшущей на вечеринке с посторонним мужчиной! Как тебе это понравится?

Его слова показались Алехандре стариковским брюзжанием, и она тихо улыбнулась на своем конце провода.

– Все это так не похоже на Рафаэллу. Как ты думаешь, она действительно его любит?

– Сомневаюсь. Да это и не важно. Я изложил свою точку зрения предельно ясно. У нее нет выбора.

Алехандра автоматически кивнула и вдруг поежилась. Возможно, Антуан прав. Он вообще был прав почти всегда, как и ее родной брат.

Вечером она решилась заговорить об этом с Рафаэллой, которая часами бродила по фамильному парку. Парк был засажен пальмами, высокими темными кипарисами, в нем было множество цветов и фонтанов, скульптур и беседок в форме птиц, но Рафаэлла не замечала ничего вокруг, думая только об Алексе. У нее не выходили из головы мысли о письме Кэ Вилард и об угрозах и требованиях отца, которым она твердо решила не подчиняться. В конце концов, она взрослая женщина. Она живет в Сан-Франциско, у нее есть муж, и ее жизнь никого не касается. Но снова и снова перебирая в уме слова отца, она не могла игнорировать тот факт, что семья всегда оказывала на нее огромное давление.

– Рафаэлла!

Она так и подпрыгнула, услышав свое имя, и увидела рядом мать, одетую в белое платье и с длинной ниткой отборного жемчуга на шее.

– Прости, я испугала тебя!

Алехандра улыбнулась и взяла дочь за руку. У нее был богатый опыт по части наставления и вразумления других женщин: жизнь в Испании помогла ей этому научиться.

– О чем задумалась?

– Так… – медленно выговорила Рафаэлла, – собственно, ни о чем особенном… о Сан-Франциско… – Она улыбалась, но глаза ее оставались грустными и потухшими.

– О своем друге? – Рафаэлла остановилась как вкопанная, и мать обняла ее за плечи. – Не сердись. Я вчера говорила с твоим отцом. Я так беспокоилась… у тебя был уж очень несчастный вид. – Она не осуждала Рафаэллу, в ее голосе слышались забота и печаль. Она мягко подтолкнула Рафаэллу, и они пошли по извилистой дорожке. – Мне жаль, что все это с тобой случилось.

Рафаэлла долго молчала и наконец кивнула:

– Мне тоже.

Но она говорила не о себе, ей было жаль Алекса. И так было с самого начала их отношений.

– Он прекрасный человек. И заслуживает гораздо большего, чем я могу ему дать.

– Не думай об этом, Рафаэлла. Посоветуйся со своей совестью Отец боится огласки, но мне кажется, что это не так уж важно. Подумай лучше о том, что ты можешь разрушить чью-то жизнь. Не так ли ты поступаешь с этим человеком? Ты знаешь, – она улыбнулась, – пару раз в своей жизни каждый из нас совершает неблагоразумные поступки. Но мы не должны причинять вреда другим людям своей неосторожностью. Близкие тебе люди иногда обладают здравым смыслом, например, твой кузен или даже женатый мужчина. Но играть с человеком, который свободен и вправе требовать от тебя большего, – это преступление, Рафаэлла. Это больше, чем простая безответственность. И если ты так поступаешь с ним, это не любовь.

Этими словами Алехандра только утяжелила и без того непомерный груз, лежавший на плечах Рафаэллы. Когда она немного успокоилась, ей стало ясно, что многие из обвинений отца не были лишены оснований. Мысль, что она обделяет Джона Генри, лишая его своего присутствия, участия, даже самой малой толики своих чувств, не давала ей покоя. А то, что их отношения с Алексом почти не имеют будущего, мучило ее с самого начала.

И теперь еще родная мать советует завести роман с двоюродным братом или женатым мужчиной, лишь бы только не с Алексом. Она заявила, что ее любовь к Алексу преступна. Рафаэлла вдруг поняла, что не может владеть собой. Она мотнула головой, стиснула матери руки и бросилась бежать по дорожке к дому. Мать неторопливо пошла за ней. У нее выступили слезы, потому что она поняла, что ее дочь полна решимости.

Глава 26

Никогда еще, приезжая в Санта-Эухению, Рафаэлла не чувствовала себя такой несчастной, и каждый новый день ложился на ее плечи все более тяжким бременем. В этом году даже дети ее не волновали. Они все время галдели, шалили, донимали взрослых своими проделками и раздражали Рафаэллу. Правда, им очень понравились ее рассказы, но даже это почему-то ее не обрадовало. Она запрятала рукопись подальше в чемодан и наотрез отказалась читать им продолжение. Она написала два письма Алексу, но они вдруг показались ей нелепыми и высокопарными. Было невозможно умолчать о том, что здесь произошло, но Рафаэлле не хотелось этого делать, пока она не разобралась во всем сама. Она снова и снова пыталась написать ему, но только чувствовала себя все более виноватой, а слова, сказанные отцом и матерью, все сильнее ее угнетали.

Рафаэлла почти обрадовалась, когда через неделю прибыл отец. На официальном обеде присутствовали все жители Санта-Эухении, все тридцать четыре человека.

После обеда отец пригласил Рафаэллу в небольшой солярий около своей комнаты. У него был такой же непреклонный вид, как в Париже, и она автоматически села на бело-зеленое полосатое кресло, на которое садилась, когда была девочкой.

– Ну что, взяла себя в руки? – Он сразу перешел к делу, и она с трудом справилась с дрожью, услышав его голос. В ее возрасте было смешно так трепетать перед отцом, но она долгие годы беспрекословно подчинялась ему.

– Да или нет?

– Я не совсем тебя понимаю, папа. Я не согласна с твоей точкой зрения. То, что я сделала, не принесло вреда Джону Генри, как бы ты меня ни осуждал.

– Ах вот как? А как насчет его здоровья? Мне казалось, что он не совсем здоров.

– Но ему не стало хуже. – Рафаэлла умолкла, прошлась по комнате и заглянула отцу прямо в глаза. – Ему семьдесят семь лет, папа. Он прикован к постели вот уже восемь лет. Он перенес несколько ударов и совсем не в восторге от того образа жизни, который вынужден вести. И ты не можешь обвинять меня в этом!

– Да, у него почти не осталось интереса к жизни, но почему бы тебе не поддержать хотя бы этот слабый огонек? Ты испытываешь судьбу – если кто-нибудь расскажет ему о тебе, это будет для него последним ударом. Ты очень смелая женщина, Рафаэлла. На твоем месте я бы поостерегся. Потому что я вряд ли бы смог жить, зная, что убил человека. Или ты об этом не задумывалась?

– Задумывалась. И очень часто. – Она вздохнула. – Но, папа, я… люблю этого человека.

– Не так сильно, чтобы поступать в его интересах. Это меня огорчает. Я думал, ты способна на большее.

– Но ведь я не железная, папа! Откуда мне взять столько сил? Ведь я держалась восемь лет… восемь… – Ее душили слезы, она умоляюще смотрела на него. – Это все, что у меня есть в жизни.

– Нет, – сказал он твердо. – У тебя есть Джон Генри. И ты не имеешь права требовать большего. Когда его не станет, ты сможешь рассмотреть другие возможности. Но пока эти двери для тебя закрыты. – Он строго смотрел на нее. – И я надеялся, дай Бог здоровья Джону Генри, что они откроются не скоро.

Рафаэлла опустила голову, потом взглянула на него и направилась к двери.

– Спасибо, папа, – сказала она мягко и вышла из комнаты.

На следующий день отец улетел в Париж. Ему, впрочем, как и матери, было ясно, что их труды не пропали даром. Ее враждебность улетучилась. После четырех напряженных дней и пяти бессонных ночей Рафаэлла поднялась в пять утра, села за стол и взялась за бумагу и карандаш. Она не устала бороться с родителями, у нее не было сил бороться с самой собой. Разве она могла поручиться, что не причиняет Джону Генри боль? И все, что они говорили об Алексе, тоже было верно. Он имел право требовать от нее большего, и кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем она сможет принадлежать ему безраздельно.

Она сидела за столом и разглядывала чистый лист, уже зная, что должна написать. Она делала это не из страха перед отцом с матерью, не из-за письма Кэ Вилард, а ради Джона Генри и Алекса. Она писала письмо около двух часов. Когда она ставила подпись, слезы застилали ей глаза, как туман, но смысл написанного был ясен и четок. Рафаэлла писала Алексу, что хочет с ним расстаться, что она все основательно обдумала здесь, в Испании, что бессмысленно поддерживать отношения, которые не имеют будущего. Она поняла, что они разные люди, что он ей не подходит. Она писала, что в кругу семьи ей хорошо и спокойно и что они никогда не смогут пожениться, потому что он разведен, а она – католичка. Рафаэлла использовала любую ложь, любое оправдание себе, даже шла на оскорбление, лишь бы не оставить Алексу ни единого шанса на возобновление отношений. Она хочет, чтобы он чувствовал себя абсолютно свободным и полюбил другую женщину. Она хотела подарить ему свободу, пусть даже ценой обидных, безжалостных слов. Но она делала это ради Алекса. Это был ее прощальный подарок.

Второе письмо было совсем короткое. Оно было адресовано Мэнди, Рафаэлла отправила его в Нью-Йорк на имя Шарлотты Брэндон. В нем говорилось, что между ней и Алексом все кончено, что они больше не будут видеться, но она всегда будет помнить о Мэнди и о тех месяцах, которые они провели вместе.

К восьми часам утра, закончив писать, Рафаэлла чувствовала себя совершенно разбитой. Она накинула махровый халат, на цыпочках выбежала в холл и положила оба конверта на серебряный поднос. Потом вышла из дома и добралась до пустынного уголка на берегу, который открыла для себя еще в детстве. Рафаэлла сбросила халат, ночную рубашку, скинула сандалии и бросилась в воду, готовая уплыть на край света. Она только что отказалась от того, что составляло смысл ее жизни, так что теперь жить было незачем. Она продлила Джону Генри существование года на два или даже больше, предоставила Алексу возможность иметь семью и детей. Теперь у нее не было ничего, кроме пустоты, которая сопутствовала ей все эти восемь одиноких лет.

Она плыла изо всех сил, и, когда приплыла обратно, у нее болел каждый мускул. Рафаэлла медленно добралась до халата и растянулась на песке. Ее длинные стройные ноги белели под утренним солнцем, плечи вздрагивали от рыданий. Так она пролежала около часа, и когда вернулась домой, то заметила, как слуга взял ее письма и поехал в город на почту. Дело было сделано.

Глава 27

После возвращения из Испании для Рафаэллы потянулись в Сан-Франциско бесконечные будни. Она часами сидела у постели Джона Генри, читала, думала, иногда болтала с ним. Она читала вслух газеты, книги, которые он когда-то любил, гуляла вместе с ним в саду, даже показывала свои рассказы, но он все чаще засыпал под ее чтение. Каждый час, каждый день, каждая минута, словно свинцовые гири, связывали ее по рукам и ногам. Каждое утро ей казалось, что она не протянет до вечера. И каждый вечер она падала в изнеможении – так невыносимо тяжело было сидеть рядом с Джоном Генри, почти без движения, слыша только звуки собственного голоса да его храп.

Жизнь Рафаэллы скорее напоминала медленную пытку, на которую она была обречена. И сейчас ей было гораздо труднее выносить ее, чем до встречи с Алексом. Тогда она еще не знала тихой радости заботы о Мэнди, готовки тостов, работы в саду, терпеливого ожидания возвращения домой любимого. Тогда она еще не взбегала вверх в комнату Мэнди, заливаясь смехом, и не любовалась заходом солнца, когда рядом был Алекс. Теперь ей не оставалось ничего, кроме бесконечных, нудных солнечных дней, которые она коротала в саду, глядя на плывущие облака, или у себя в комнате, прислушиваясь к сигналам маяка в заливе.

Изредка Рафаэлла вспоминала о том, как жила в Санта-Эухении до замужества, о том, как они уезжали куда-нибудь на лето вместе с Джоном Генри. Смех, купание, беготня на побережье навстречу морскому ветру – все это кануло в небытие. Теперь в ее жизни остался только он один, только Джон Генри, и он тоже был уже не тот, что прежде. Он был таким измученным, усталым, потерявшим интерес ко всему, что выходило за пределы его постели. Его больше не волновали ни политика, ни нашумевшие нефтяные дела в арабских странах, ни сообщения о надвигающихся стихийных бедствиях, которые прежде неизменно вызывали у него интерес.

Его совершенно не волновали дела собственной фирмы и партнеров. Да и вообще, его уже мало что удерживало в этой жизни. Зато теперь Джон Генри начинал брюзжать по самым незначительным поводам, обижаясь на все и вся, ненавидя весь мир за свое жалкое существование, которое влачил вот уже восемь лет.

Эта бесконечная агония утомляла его, и однажды он заявил Рафаэлле:

– Все равно придется рано или поздно умирать, так что надо поторапливаться!

Теперь он только об этом и говорил, не скрывая ненависти к сиделкам и не желая даже пересаживаться из кровати в кресло. Джон Генри без конца твердил, что ни для кого не хочет быть обузой, и только с Рафаэллой он находил силы быть кротким, ибо не хотел, чтобы она страдала из-за него. Было совершенно очевидно, что он безнадежно несчастен, и это напоминало Рафаэлле слова отца. Возможно, он был прав, говоря, что Джон Генри нуждался в постоянном присутствии Рафаэллы. Если раньше это было не так, то сейчас она действительно была ему необходима. А может, ей просто стало нечем себя занять, а он только притворялся, что она ему нужна? Но Рафаэлла считала, что ее долг – сидеть около него, находиться рядом, смотреть, как он спит. Словно она стояла на посту, добровольно отрекаясь от земных радостей. А Джон Генри, похоже, решил покончить счеты с жизнью. И от этого Рафаэлле было еще тяжелее. Если он устал жить, что она должна сделать, чтобы возродить в нем интерес к жизни? Вдохновить его своей молодостью, жизнелюбием и энергией? Но ее жизнь была не многим веселее, чем у Джона Генри. После разрыва с Алексом Рафаэлле нечем было оправдать свое существование, разве только тем, что она была живительным эликсиром для Джона Генри. Бывали дни, когда она боялась сломаться.

Рафаэлла почти не выходила из дома, а если приходилось, то брала шофера, так что у нее не было возможности прогуляться одной. Она боялась даже пройтись по улице, даже вечером, опасаясь, что где-нибудь случайно может столкнуться с Алексом. Он получил ее письмо за день до ее отъезда из Санта-Эухении, и она замерла на месте, когда дворецкий сообщил, что ей звонят из Америки, одновременно боясь и желая, чтобы это был Алекс. Но это могло касаться Джона Генри, и она подошла к телефону.

У Рафаэллы колотилось сердце и задрожали руки, когда она услышала его голос и закрыла глаза, стараясь не разреветься. Ровным голосом она сообщила, что здесь, в Санта-Эухении, к ней вернулся рассудок и что ей нечего добавить к тому, что он прочитал в ее письме. Алекс называл ее сумасшедшей, говорил, что ее кто-то вынудил так поступить, спрашивал, не наговорила ли ей глупостей Кэ, когда она была в Нью-Йорке. Она отмела все его доводы, заверив, что сама приняла решение. После того как Рафаэлла положила трубку на рычаг, она проплакала несколько часов. Разрыв с Алексом был самым трудным шагом в ее жизни, но она не могла допустить, чтобы ее половинчатая преданность стала причиной смерти Джона Генри. И она не имела права лишать Алекса возможности попытать счастья с кем-нибудь еще. В конечном итоге победа осталась за ее отцом и Кэ. Рафаэлле же оставалось нести свой крест. К концу лета годы, ожидавшие ее впереди, виделись ей вереницей пустых унылых комнат.

В сентябре Джон Генри стал спать несколько часов по утрам, и, чтобы скоротать время, Рафаэлла снова взялась за рукопись. Она выбрала рассказы, которые ей нравились больше всех, с грехом пополам составила сборник, отпечатала текст на машинке и отправила издателю детских книг в Нью-Йорк. Это была идея Шарлотты Брэндон, и, конечно, было глупо на что-то надеяться, но ведь она ничего не теряла.

Закончив книгу, Рафаэлла снова стала возвращаться мыслями к прошедшему лету. Временами она почти ненавидела своего отца и боялась, что никогда не сможет простить ему его слов. Правда, он слегка смягчился, когда она позвонила ему из Санта-Эухении и сообщила, что постарается все уладить дома, в Сан-Франциско. Отец заявил, что хвалить ее не за что, она только исполняет свой долг, и что она причинила ему боль тем, что так упорно противилась его воле, ведь ей следовало самой обуздать свои страсти. Он подчеркнул, что она разочаровала его, и не один раз, и даже более мягкие увещевания матери не освободили ее от чувства полного поражения.

Это чувство преследовало Рафаэллу до самой осени, так что она даже отказалась провести с матерью несколько дней в Нью-Йорке, где та должна была остановиться проездом в Бразилию. Рафаэлла не считала, что обязана ехать в Нью-Йорк, чтобы повидаться с матерью. Она должна быть около Джона Генри и отныне не покинет его до последней минуты. Как знать, не стала ли его кончина ближе, пока она металась между двумя домами? И было бы пустой затеей уверять ее, что, если бы смерть его можно было ускорить, Джон Генри радовался бы этому больше всех. Теперь Рафаэлла не оставляла мужа почти ни на минуту.

Мать немного обиделась на Рафаэллу за отказ приехать в Нью-Йорк и поинтересовалась, не держит ли она зла на отца за то, что произошло между ними в июле. Но в ответном письме Рафаэллы не слышалось обиды, однако оно было сухим и уклончивым. Алехандра дала себе слово непременно позвонить дочери из Нью-Йорка, но в суматохе встреч с сестрами, кузинами, племянницами, из-за беготни по магазинам и разницы во времени ей так и не удалось созвониться с Рафаэллой.

Но для той это не имело значения. Она не желала разговаривать ни с отцом, ни с матерью и решила про себя, что не поедет в Европу, пока будет жив Джон Генри. А его жизнь протекала как в замедленном кино; целыми днями он спал, отказывался от еды и прямо на глазах становился все слабее. Врач сказал, что все это вполне естественно для человека его лет, перенесшего несколько ударов. Было даже удивительно, что его голова работала так же хорошо, как раньше. С горькой иронией Рафаэлла думала, что именно сейчас, когда она целиком посвятила себя мужу, его состояние стало ухудшаться. Но врач заверял, что ему может стать лучше и после нескольких месяцев ухудшения он еще может снова ожить. Рафаэлла, как могла, старалась развлечь старика и даже начала готовить своими руками изысканные блюда в надежде соблазнить его хотя бы попробовать. Такая жизнь кому угодно показалась бы кошмаром, но не Рафаэлле. Отказавшись от единственного дела, которое ее интересовало, и расставшись с двумя любимыми людьми, ей стало безразлично, на что уходит ее жизнь.

Ноябрь ничем не отличался от предыдущих месяцев, а в декабре она получила письмо от нью-йоркского издательства. Там были в восторге от ее книги. В письме выражалось удивление, что у нее нет своего агента, и предлагалось две тысячи долларов в качестве аванса за книгу, которую издательство обещало проиллюстрировать и издать следующим летом. В первую минуту Рафаэлла остолбенела, а потом, впервые за долгое время, расплылась в улыбке. Легко, как школьница, она взбежала вверх по лестнице, чтобы показать письмо Джону Генри. Когда она вошла, он спал в кресле, подложив ладонь под щеку, и тихо посапывал. Она смотрела на него, чувствуя себя совершенно одинокой. Ей так хотелось ему обо всем рассказать, а ведь больше у нее никого не было. Рафаэллу кольнула знакомая боль при мысли об Алексе. Но она поспешила отогнать ее, говоря себе, что он уже давно нашел ей замену, что Мэнди счастлива, а Алекс, возможно, уже женат или помолвлен. А в следующем году у него родится ребенок. Она поступила правильно по отношению ко всем, чья судьба не была ей безразлична.

Рафаэлла спустилась вниз с письмом в руках. Она вдруг осознала, что Джон Генри ничего не знает о ее книге и страшно удивится, услышав эту новость. Маме тоже не было до этого дела, и у Рафаэллы не было желания сообщать об этом отцу. Итак, поделиться было не с кем. Она села и стала писать ответ издателю, поблагодарив за аванс, который приняла, и потом удивлялась сама на себя. Это был бестолковый, эгоистичный поступок, и она уже сожалела о том, что отправила шофера с письмом на почту. Она уже так привыкла во всем себе отказывать, что даже такая скромная радость казалась чем-то из ряда вон выходящим.

Сердясь на себя за собственную глупость, Рафаэлла попросила, чтобы ее отвезли на побережье, пока Джон Генри спал после обеда. Ей хотелось лишь глотнуть свежего воздуха, подставить лицо морскому ветру, посмотреть на гуляющих детей, собак, хоть ненадолго вырваться из душной атмосферы особняка. Она вспомнила, что Рождество уже совсем скоро. Но в этом году это уже не имело значения. Джон Генри был слишком слаб, чтобы интересоваться, будут они праздновать или нет. Она не успела заметить, как мыслями оказалась рядом с Алексом и Мэнди, утонув в воспоминаниях о прошлом Рождестве, но снова привычно отогнала эти мысли, не позволяя им овладеть собой.

Было уже четыре часа дня, когда водитель втиснул машину в плотный ряд микроавтобусов, пикапов и полуразвалившихся автомобилей, выстроившихся вдоль побережья. Рафаэлла улыбнулась, представив, как нелепо смотрится их лимузин на этом фоне, сунула ноги в шлепанцы, которые обычно надевала в Санта-Эухении, и вышла из машины навстречу морскому бризу. На ней были короткий шерстяной жакет, красный свитер с высоким воротом и серые слаксы. Она давно уже перестала подбирать себе изысканные наряды. Для того чтобы часами сидеть подле Джона Генри, пока он спит, или обедает в постели, или вполглаза смотрит новости по телевизору, не было необходимости наряжаться.

Том, ее шофер, увидел, как Рафаэлла скрылась из виду, спустившись вниз по ступенькам, и затем снова появилась уже у кромки воды. Вскоре ее трудно было различить среди других гуляющих, он вернулся к машине, включил радио и закурил сигарету. А Рафаэлла шла и шла все дальше, наблюдая за тремя лабрадорами, играющими в волнах прибоя, и прислушиваясь к бренчанию на гитаре нескольких молодых ребят в джинсах, которые пили вино.

Она шла все дальше, и их голоса еще долго слышались у нее за спиной. Наконец она села на большое бревно и всей грудью вдохнула соленый воздух. Было так хорошо укрыться здесь от всего мира и хотя бы издалека посмотреть на других людей, живущих полнокровной жизнью. Рафаэлла сидела и смотрела, как они прогуливались, держась за руки, целовались, разговаривали или смеялись. Они как будто шли по направлению к намеченной цели, и ей было интересно представить, куда они придут, когда зайдет солнце.

Думая об этом, она обнаружила, что наблюдает за бегущим человеком. Он бежал строго по прямой, бежал как заведенный, без остановки, и потом плавно, как в танце, замедлил ход, продолжая быстро шагать вдоль воды. Его движения были почти изящны, и она долго не могла отвести от него глаз. Ее отвлекла стайка ребятишек, и когда она снова взглянула в его сторону, то заметила, что на нем был красный пиджак, а сам он был очень высокого роста. Но лицо его было трудно различить, пока он не подошел ближе. Внезапно Рафаэлла узнала его. Она застыла на месте, не в силах даже отвернуться, чтобы он не увидел ее. Она просто сидела без движения, глядя, как Алекс подходит все ближе. Заметив ее, он остановился и долго смотрел на нее. Наконец медленно, неуверенно двинулся в ее сторону. Ей хотелось убежать, спрятаться, но она видела, как он бежал, и понимала, что это бессмысленно. К тому же они были далеко от ее машины. И вот он стоял перед ней, неумолимый и грустный.

Они долго молчали, и Алекс заговорил первым, как будто не своим голосом:

– Привет. Как дела?

Было трудно представить, что они не виделись пять месяцев. Глядя на это лицо, которое она так часто видела мысленно, закрывая глаза, Рафаэлле показалось, что они расстались не далее как вчера.

– Хорошо. Как ты?

Он вздохнул:

– У тебя в самом деле все в порядке, Рафаэлла?..

Она кивнула, не понимая, почему он не ответил на ее вопрос. Стал ли он счастливее? Встретил ли кого-нибудь? Разве не ради этого она отказалась от него? Ее жертва не должна быть напрасной.

– Я до сих пор не понимаю, зачем ты так поступила.

Алекс прямо смотрел ей в глаза и явно не собирался уходить. Он ждал целых пять месяцев, чтобы во всем разобраться. И не думал отступать, даже если бы его стали оттаскивать силой.

– Я уже говорила тебе. Мы разные люди.

– Разве? Из двух разных миров, не так ли? – сказал он с горечью. – И кто же тебя этому научил? Отец? Кто-нибудь еще? Может, один из твоих кузенов?

Ей хотелось сказать ему, что это его сестра устроила им эту ужасную жизнь. Его сестра и ее отец со своими идиотскими нравоучениями и угрозами обо всем сообщить Джону Генри, пусть даже это убьет его… и что это было бы на ее совести. Что она хочет, чтобы у него были дети, которых никогда не будет у нее…

– Меня никто ничему не учил. Я просто поняла, что так будет лучше.

– Вот оно что! А тебе не приходило в голову, что мы должны были это обсудить? Знаешь, как взрослые люди. Меня учили родители, что, прежде чем предпринимать шаги, влияющие на чужую жизнь, следует объясниться.

Рафаэлла заставила себя посмотреть на него холодным взглядом:

– Все это начало сказываться на моем муже, Алекс.

– Да ну! Странно только, что ты обнаружила это, будучи в Испании, за шесть тысяч миль от дома.

Она умоляюще смотрела на него, и в ее глазах промелькнула боль, не покидавшая ее все эти месяцы. Алекс уже успел заметить, как она осунулась, что у нее под глазами круги, а руки стали совсем прозрачными.

– Зачем ты все это делаешь теперь, Алекс?

– Затем, что ты не дала мне возможности все выяснить в июле.

Он звонил ей, когда она вернулась в Сан-Франциско, но она отказывалась подходить к телефону.

– Ты понимала, что означало это письмо для меня? Или ты об этом не подумала?

Внезапно Рафаэлла поняла, что он имел в виду. Сначала его бросила Рэчел, не оставив ему даже шанса сразиться с невидимым соперником – заработком в сто тысяч долларов в год. Рафаэлла поступила с ним не лучше, спрятавшись за спину Джона Генри и их «несоответствие» друг другу. Неожиданно она взглянула на все с другой стороны, и ей стало стыдно. Она опустила голову под пристальным взором Алекса и взяла горсть песка.

– Прости… ради Бога… прости… – Она снова подняла на него глаза, полные слез. И боль, которую он прочитал в ее глазах, толкнула его упасть на колени.

– Если бы ты знала, как я люблю тебя!

Рафаэлла отвернулась и прошептала:

– Алекс, не надо…

Но он взял ее за руку и повернул ее лицом к себе.

– Ты слышишь? Я люблю тебя. И тогда любил, и сейчас, и буду любить всегда. Возможно, я не совсем тебя понимаю, может, мы и правда слишком разные, но я постараюсь тебя понять, Рафаэлла. Я смогу, только дай мне шанс.

– Зачем? Почему ты должен довольствоваться половиной, если можешь получить от жизни все сполна?

– Так вот в чем дело?! – Иногда ему приходила в голову такая мысль, но он не мог понять, почему она оборвала их отношения так резко. Здесь должна была быть еще одна причина.

– Частично, – честно ответила она. – Я не хотела тебя ни в чем обделять.

– Мне нужна только ты, – произнес он нежно. – Мне не нужен никто, кроме тебя.

Рафаэлла покачала головой:

– Но это невозможно. Это было бы неправильно.

– Да почему, черт возьми? – В его глазах засветился недобрый огонек. – Почему? Потому, что у тебя есть муж? Как ты можешь отказываться от всего ради человека, одной ногой стоящего в могиле, ради человека, который, как ты сама говорила, всегда желал тебе счастья и, может быть, любит тебя так глубоко, что способен предоставить свободу?

Алекс уже знал, что Джон Генри предоставил полную свободу Рафаэлле. Но у него не хватило духу рассказать ей об их встрече. Он видел, что она на пределе своих душевных сил, и ему казалось немыслимым добавлять ей лишнее волнение.

Рафаэлла его не слушала:

– Это не имеет значения. Лучше ему или хуже… здоров он или болен… до той поры, пока смерть не разлучит нас. А не скука, не удары и не ты, Алекс… Я не могу отказаться от своих обязанностей ради этого.

– К черту твои обязанности! – взорвался он.

Рафаэлла вздрогнула и снова покачала головой:

– Если я не буду отдавать ему всю себя, без остатка, он умрет. Мне сказал об этом отец, и он был прав. Даст Бог, он еще поживет на этом свете.

– Но ведь от тебя уже давно ничего не зависит, черт побери! Или твой отец будет помыкать тобой всю жизнь? Или ты собираешься похоронить себя заживо под своими «обязанностями»? А как же ты, Рафаэлла? Чего хочешь? Ты хоть раз подумала о себе самой?

Дело было в том, что именно этого она старалась не делать. О себе-то она как раз и хотела забыть.

– Ты не понимаешь, Алекс, – ее едва было слышно. Он сел рядом с ней на бревно, так близко, что ее забила дрожь.

– Хочешь накинуть мой пиджак? – Она отказалась, а он продолжал: – Я ничего не понимаю. Этим летом ты совершила безумный поступок, пожертвовала слишком многим, чтобы искупить то, что считаешь страшным грехом.

Но она снова возразила:

– Я не могу так поступать с Джоном Генри.

Алекс никак не мог решиться рассказать ей, что главная проблема в ее жизни – отношения с мужем – уже разрешена.

– Как поступить, Боже мой? Проводить несколько часов в день вне дома? Ты решила приковать себя к его кровати?

– Можно сказать и так, по крайней мере сейчас. – И добавила, считая своим долгом рассказать ему: – Отец установил за мной наблюдение, Алекс. Он грозится обо всем рассказать Джону Генри. А это его убьет. У меня нет выбора.

– О Боже! – Он изумленно смотрел на нее. Единственное, о чем умолчала Рафаэлла, было то, что она всем этим обязана Кэ, его сестре. – Но почему он хочет это сделать?

– Сказать Джону Генри? Не думаю, что он это сделает. Но я не могу рисковать. Он так сказал, и мне ничего больше не остается.

– Но почему он следит за тобой?

– Мне все равно. Пусть следит, если хочет.

– И теперь ты сидишь и ждешь конца. Она закрыла глаза:

– Не говори так. Я не жду этого. Я не жду его смерти. Я просто делаю то, что делала последние пятнадцать лет – остаюсь его женой.

– А тебе не кажется, что некоторые обстоятельства слегка меняют ситуацию, Рафаэлла?

Она покачала головой.

– Ладно, не буду на тебя давить. – Он представил, под каким давлением она оказалась дома в Испании. Трудно поверить, но родной отец установил за ней слежку, угрожая разоблачением.

Алекс с трудом справился с яростью, которую разбудил в нем отец Рафаэллы, и заглянул ей в глаза:

– Давай оставим вопрос открытым. Я люблю тебя. И я хочу тебя. Я буду ждать сколько нужно. До завтра или десять лет. Моя дверь всегда открыта для тебя. Ты понимаешь, Рафаэлла? Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, но это просто сумасшествие. Ты должен жить своей жизнью.

– А ты?

– Я – другое дело, Алекс. Ты свободен, а я замужем.

Они посидели молча, радуясь близости друг друга. Рафаэлле очень хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, но уже смеркалось и начинал опускаться туман.

– Он продолжает за тобой следить?

– Не думаю. Для этого нет причин.

Она улыбнулась, и ей очень захотелось прикоснуться к его щеке. Но она не могла себе этого позволить. Никогда-никогда. А он совсем сошел с ума. Глупо сидеть и ждать ее всю оставшуюся жизнь.

– Пойдем. – Он поднялся и протянул ей руку. – Я провожу тебя до машины. Или этого лучше не делать?

– Лучше не надо, – с улыбкой ответила она, – но ты можешь проводить меня до полдороги.

Уже темнело, и ей не очень-то хотелось возвращаться одной в темноте. Она вопросительно взглянула на него, приподняв брови, ее глаза еще больше выделялись на осунувшемся лице.

– Как Аманда?

– Скучает по тебе… почти так же сильно, как я. – Он мягко улыбнулся.

– Как она провела лето? – Рафаэлла не улыбнулась в ответ.

– Она прожила у Кэ почти пять дней. Моя драгоценная сестрица планировала, что целый месяц будет демонстрировать ее избирателям. Мэнди посмотрела на всю эту кухню и решила убраться подобру-поздорову.

– Она вернулась домой?

– Нет, мама взяла ее с собой в Европу. Кажется, они неплохо провели время.

– Разве она тебе ничего не рассказывала?

Он посмотрел на Рафаэллу долгим взглядом:

– До сегодняшнего дня я вообще плохо слышал, что мне говорили.

Она кивнула, и они пошли дальше. Наконец она остановилась.

– Дальше я пойду одна.

– Рафаэлла… – Он помедлил и решился все же попросить ее: – Можно, мы будем иногда встречаться? Вместе пообедаем… выпьем что-нибудь…

– Я не могу на это согласиться.

– Но почему?

– Потому, что нам обоим хотелось бы большего, и ты это знаешь. Пусть все останется как есть, Алекс.

– Почему? Чтобы я тосковал по тебе, а ты доводила себя до изнеможения? И это ты находишь справедливым? Поэтому отец пригрозил тебе смертью Джона Генри? Чтобы заставить нас жить такой невыносимой жизнью? Неужели ты не ждешь от жизни ничего большего, Рафаэлла? – Не в силах совладать с собой, он приблизился и нежно обнял ее.

– Неужели ты обо всем забыла?

Она чуть не заплакала, уткнувшись ему в плечо.

– Я все, все помню… но это все позади.

– Нет. Я ведь люблю тебя. И буду любить всегда.

– Но ты не должен. – Она все-таки подняла голову. – Забудь обо всем. Ты должен это сделать.

Алекс покачал головой и спросил:

– Что ты делаешь на Рождество?

Рафаэлла удивленно взглянула на него, не понимая, что у него на уме.

– Ничего. А что?

– Аманда уезжает к маме, на Гавайи. Они улетают в пять вечера накануне Рождества. Почему бы тебе не прийти ко мне на чашку кофе? Я обещаю, что не буду докучать тебе и требовать невозможного. Я просто хочу тебя видеть. Это так важно для меня. Рафаэлла, пожалуйста…

Его голос задрожал, и тогда она, из последних сил стараясь быть твердой, оттолкнула его и покачала головой.

– Нет, – прошептала она чуть слышно. – Нет.

– Я не хочу тебя заставлять. Но я буду дома. Один. Всю рождественскую ночь. Подумай об этом. Я буду ждать.

– Нет, Алекс… ради Бога…

– Не волнуйся. Если ты не придешь, я все пойму.

– Но я не хочу, чтобы ты ждал меня. И я не хочу приходить.

Он промолчал, но в глубине души у него затеплилась надежда.

– Я буду ждать.

Он улыбался.

– А теперь прощай.

Он поцеловал ее в лоб и потрепал по плечу своей большой рукой.

– Береги себя.

Она ничего не ответила и медленно пошла прочь. Один раз она оглянулась. Он стоял на месте, и ветер теребил его темные волосы.

– Я не приду, Алекс.

– Ничего страшного. Я все-таки буду ждать. Вдруг ты надумаешь.

Она уже дошла до лестницы, ведущей наверх, к машине, когда он крикнул ей вслед:

– До Рождества!

Он смотрел, как она поднималась, и думал о преданности Рафаэллы Джону Генри, о ее любви к нему самому, о ее обязанностях. Она была вольна в своих поступках.

И он не мог перестать ее любить.

Глава 28

Маленькая рождественская елочка мерцала на карточном столе, словно освещая Рафаэллу и Джона Генри. Они разделывались с индейкой, держа на коленях слишком надоевшие всем в этом доме подносы. Он был сегодня совсем тихим, и Рафаэлле подумалось, что праздник скорее угнетал его, напоминая о былых катаниях на лыжах в дни его юности, об их рождественских каникулах вместе с Рафаэллой или о тех годах, когда его сын был маленьким и фойе на первом этаже украшала огромная елка.

– Джон Генри… дорогой, ты хорошо себя чувствуешь? – Она наклонилась к нему, и он молча кивнул. Он думал об Алексе и их разговоре. Что-то было явно не так, но в последние месяцы ему так нездоровилось, что он почти не обращал внимания на состояние Рафаэллы. Ей всегда удавалось его одурачить: в своем стремлении поддержать его настроение она искусно прятала свои переживания. Он со вздохом откинулся на подушки.

– Я так от всего этого устал, Рафаэлла!

– От чего, от Рождества? – удивилась она. Комнату освещали только елочные гирлянды, но, возможно, его раздражало бы яркое освещение.

– Нет, от этого всего… от жизни… от обедов… от новостей, в которых нет ничего нового. Я устал дышать… разговаривать… спать… – Он быстро взглянул на Рафаэллу, глаза его были грустны.

– А от меня ты еще не устал? – Она улыбнулась и наклонилась к нему, чтобы поцеловать, но он отвернулся.

– Не надо… – глухо произнес он, уткнувшись в подушку.

– Джон Генри, что случилось?

Рафаэлла была удивлена и обижена, и он медленно повернулся к ней.

– И ты еще спрашиваешь? Как ты можешь… так жить?.. Как ты можешь это выносить? Иногда… я думаю о стариках… которые умирали в Индии… а их молодые жены… должны были всходить на погребальный костер… Я ничем не лучше, чем они…

– Замолчи. Не говори глупостей… Я люблю тебя…

– Значит, ты ненормальная, – не на шутку рассердился он. – Но если ты и чокнутая, то я – нет. Почему ты никуда не уезжаешь? Отдохни… сделай что-нибудь, Бога ради… Но только не прожигай свою жизнь, сидя возле меня… Моя жизнь кончилась… – Его голос стал совсем тихим. – Моя жизнь кончилась. И она была бесконечно долгой.

– Неправда.

Она пыталась его утешить, но слезы застилали ей глаза. Один его вид раздирал ее сердце на части.

– Правда-правда… и ты должна… смириться с этим… Я умер… уже много лет назад… Но хуже всего то… что я убиваю тебя… Почему бы тебе не съездить развеяться в Париж?

Ему очень хотелось знать, что произошло между ней и Алексом, но он ни о чем не спрашивал. Он не хотел показывать, что обо всем осведомлен.

– Почему именно в Париж? – удивилась она.

Поехать к отцу после всего того, что произошло между ними летом? Даже мысль об этом ей невыносима.

– Я хочу… чтобы ты уехала… на некоторое время… – настаивал Джон Генри.

Она решительно покачала головой:

– Я не поеду.

– Нет, поедешь.

Они препирались точно дети, но это их совсем не развлекало.

– Не поеду.

– Черт, я хочу, чтобы ты куда-нибудь уехала!

– Хорошо, тогда я схожу прогуляться. Но это и мой дом, и ты не можешь меня просто так выгнать. – Она взяла у Джона Генри поднос и поставила его на пол. – Я просто тебе надоела. – Но он не обратил внимания на озорной огонек, мелькнувший в ее глазах, когда она пошутила: – Просто тебе нужна новая сиделка, более сексуальная.

Но он лежал, сердито сверкая глазами, в последние дни он стал ужасно несговорчивым брюзгой.

– Не болтай чепухи!

– А я и не болтаю, – мягко ответила она, наклоняясь к нему. – Я люблю тебя и не хочу никуда уезжать.

– Зато я хочу, чтобы ты уехала!

Она отодвинулась от него, он посмотрел на нее, помолчал и тихо проговорил:

– Мне хочется умереть. – Он продолжал с закрытыми глазами: – И это все, чего я хочу. И почему только… Господи, почему я все еще живу? – Он открыл глаза и посмотрел на нее. – Ответь мне. Где же справедливость? – Он как будто обвинял Рафаэллу.

– Почему я не умираю?

– Потому, что ты нужен мне, – мягко сказала она, но Джон Генри покачал головой и снова отвернулся.

Он долго не произносил ни слова, и когда она осторожно приблизилась, то увидела, что он крепко спит. Ей было больно оттого, что он несчастен. Это означало, что она что-то делала не так. На цыпочках в комнату вошла сиделка, но Рафаэлла знаком остановила ее, и они осторожно удалились на короткое совещание. Они решили, что он скорее всего проспит до самого утра. У него был длинный, трудный день сегодня, и Рождество не принесло в его жизнь никакого разнообразия. Да и ничто уже не могло развлечь его. Ему все осточертело.

– Если я понадоблюсь, я у себя, – прошептала Рафаэлла и медленно спустилась в холл.

Бедный Джон Генри, он действительно влачил жалкое существование. Но Рафаэлла видела несправедливость не в том, что он все еще жил на этом свете, а в том, что он пережил несколько ударов. Не будь их, то даже в его возрасте он мог оставаться в хорошей форме. Конечно, не в той, в какой был лет в пятьдесят – шестьдесят, но все-таки он мог еще быть жизнерадостным, веселым и деятельным. Но получилось иначе, и он имел лишь то, что имел. Его жизнь угасала.

Она медленно вошла в свою комнату, думая о муже, и постепенно ее мысли переключились на другое. Она думала о своей семье, которая отмечала Рождество в Санта-Эухении, об отце и незаметно для себя стала вспоминать о прошлом Рождестве в доме у Александра. И в сотый раз за этот день она вспомнила слова Алекса, которые он сказал на побережье: «Я буду ждать… Я буду ждать…» Его голос так и звучал у нее в голове. И сидя одна-одинешенька в своей комнате, она гадала, на самом ли деле он был сейчас дома. Была половина восьмого, час, подходящий для официальных визитов, и она вполне могла пойти прогуляться. Вот только куда принесут ее ноги? А что, если пойти к нему? Глупо? Или нет? И стоит ли это делать вообще? Она знала, что не стоит, что ее место здесь, в огромном пустынном особняке Джона Генри. Время шло, и внезапно она почувствовала, что не может не пойти, пусть хоть на минутку, хоть на полчаса, только чтобы взглянуть на него. Она понимала, что это сумасшествие, но в половине девятого решила идти. Она была не в состоянии оставаться дома ни одной минутой дольше.

Рафаэлла быстро набросила красное шерстяное пальто на простое черное платье, надела высокие узкие черные сапоги, набросила на плечо черную кожаную сумку, наскоро расчесала волосы. Ее сердце колотилось от радостного ожидания, она осуждала себя за то, что идет к нему, и улыбалась, представляя его лицо, когда он откроет дверь. Она оставила записку, что вышла погулять и, возможно, зайдет к друзьям на огонек, на случай если ее хватятся. И как на крыльях полетела к маленькому домику, в котором не появлялась уже пять месяцев.

Увидев этот дом, Рафаэлла остановилась и долго стояла и смотрела на него. У нее было чувство, что она потерялась в чужом городе и теперь, через полгода, нашла дорогу домой. Даже не пытаясь сдержать улыбку, она перешла улицу и позвонила. За дверью послышались быстрые шаги. После небольшой паузы дверь открылась, и она увидела Алекса, боявшегося поверить своим глазам. Наконец он улыбнулся ей в ответ.

– С Рождеством! – сказали они хором и расхохотались. Он с поклоном пригласил ее войти:

– Добро пожаловать домой! Она вошла, не сказав ни слова.

Теперь гостиная была обставлена по всем правилам. Алекс и Мэнди сами подбирали предметы обстановки, объездив множество аукционов, распродаж, магазинов, художественных галерей и антикварных лавок. То, что у них получилось, являло собой сочетание раннего американского стиля и стиля французской провинции. Стены были отделаны декоративным мехом, гостиную украшали репродукции французских импрессионистов, большое количество серебра и керамики, а также старинные книги. На каждом столе стояла огромная ваза с цветами, и в каждом углу росли комнатные растения. Обивка была кремового цвета, маленькие декоративные подушки тоже были отделаны мехом. Несколько подушек Аманда связала своими руками специально для Алекса.

После его разрыва с Рафаэллой она еще больше привязалась к дяде, чувствуя потребность заботиться о нем. Тем более что больше некому было это сделать. Она ворчала на него за то, что он плохо ест, ему не хватает витаминов, не высыпается, ездит слишком быстро и не следит за садом. В свою очередь, Алекс подшучивал над ее мальчиками, говорил, что она не умеет готовить, не умеет краситься и одеваться, и непостижимым образом помогал ей чувствовать себя самой симпатичной девчонкой на свете. Они вместе вели хозяйство, и, переступив порог, Рафаэлла сразу ощутила тепло и уют, которые исходили даже от стен этого дома.

– Как у вас уютно, Алекс!

– Правда? В основном всем этим занимается Мэнди после школы.

Он гордился своей племянницей, и хотя она была далеко, они чувствовали легкое облегчение, заговорив о ней. Словно они были не одни. А Рафаэлла немного побаивалась, что Алекс пригласит ее посидеть у камина в спальне, воспоминания о которой слишком волновали ее. Впрочем, ей не хотелось идти ни в кабинет, ни даже в кухню. Эта гостиная была такая уютная, и она ни о чем не напоминала.

Алекс предложил ей кофе и коньяк. Рафаэлла согласилась на кофе, отказалась от выпивки и села на маленький диванчик, любуясь обстановкой. Через минуту он вернулся, и она заметила, что, когда он ставил чашку на стол, его руки дрожали не меньше, чем у нее.

– Я не была уверена, что застану тебя дома, – начала она неловко, – но решила все-таки заглянуть.

– Я же сказал, что буду дома. – Он серьезно смотрел на нее. – И сдержал слово, как видишь.

Она кивнула и отхлебнула горячего напитка.

– Как отпраздновал Рождество?

– Хорошо, – улыбнулся он, пожав плечами. – Для Мэнди это было настоящим событием, мама приехала за ней, чтобы забрать на Гавайи. Она обещала ей эту поездку уже целую вечность, кажется, они развлекутся на славу. Мама только что закончила новую книгу и нуждается в отдыхе. Как говорится, старость – не радость.

– Это ты о своей матери?

Он удивил и рассмешил Рафаэллу.

– Она никогда не состарится. – И она рассказала ему новость, о которой не успела сообщить на берегу.

– А у меня тоже выйдет книга. – Она покраснела и засмеялась: – Конечно, это не настоящий роман.

– Твоя книга для детей? – Он искренне обрадовался за Рафаэллу.

– Мне сообщили об этом пару недель назад.

– У тебя уже есть свой агент?

– Нет. Это пробный шаг начинающего автора. Они смотрели друг на друга и улыбались.

– Я рад, что ты пришла, Рафаэлла. Я давно хотел показать тебе эту комнату.

– А я – рассказать о своей книге.

Они болтали, точно старые друзья после долгой разлуки. А что же дальше? Прошедшего не вернешь. Рафаэлла знала это. Слишком много проблем могло возникнуть – с Кэ, с ее отцом, матерью, Джоном Генри. Жаль, что она не могла поделиться с ним кошмаром прошедшего лета.

– О чем ты думаешь?

Она задумчиво смотрела на огонь в камине, и вид у нее был подавленный.

– О прошедшем лете, – ответила она со вздохом. – Это было не лучшее время в моей жизни.

Алекс кивнул и грустно улыбнулся:

– Я так счастлив, что ты вернулась и мы можем поговорить. Тяжелее всего мне было пережить… что я не могу перемолвиться с тобой даже словечком… что не увижу тебя, когда вернусь вечером домой. Мэнди сказала, что для нее это тоже было самым трудным.

Его слова ранили Рафаэллу в сердце, и она отвернулась, чтобы он не заметил боли в ее глазах.

– Чем ты занимаешься сейчас, Рафаэлла?

Она задумчиво смотрела на огонь.

– Не отхожу от Джона Генри. В последние месяцы ему стало хуже.

– Наверно, для вас обоих это очень тяжело.

– Для него в особенности.

– А для тебя?

Он строго смотрел на нее, но она не отвечала. И тогда, не говоря больше ни слова, он наклонился и нежно поцеловал ее в губы. Она не остановила его, плохо сознавая, что они делают. Она просто целовала его, сначала нежно, а потом все с большей страстью, вкладывая в поцелуй всю свою печаль, одиночество и тоску по нему, которая накопилась в ней с этого лета. Ее словно подхватило волной, и она чувствовала, что он тоже борется с нахлынувшей страстью.

– Алекс, я не могу…

Она не могла начинать все сначала. Он кивнул:

– Я знаю. Все в порядке.

Они еще долго сидели у камина и говорили, говорили о себе, о них двоих, о том, что они пережили, что чувствовали. И неожиданно заговорили совсем о другом: о встречах с другими людьми, о забавных случаях, как будто целых шесть месяцев ждали момента, чтобы поделиться этим друг с другом. Они простились в три часа ночи, на углу ее улицы. Алекс настоял на том, чтобы проводить ее. Волнуясь как мальчишка, он решился спросить:

– Мы можем встретиться еще раз? Как сегодня?

Он не хотел пугать ее, понимая, что она живет под двойным давлением – своей семьи и своих обязательств перед мужем и собой. Она слегка задумалась и кивнула.

– Может, прогуляемся завтра по набережной?

– Завтра? – рассмеялась она. – Отлично.

– Я подъеду за тобой на машине. – Была суббота, и он был свободен. – В двенадцать – подойдет?

– Хорошо.

Чувствуя себя вновь легкомысленной девчонкой, она махнула ему рукой и ушла, улыбаясь всю дорогу до дома. Она забыла про Джона Генри, про отца, Кэ Вилард, – словом, обо всем на свете. Голова ее была занята Александром… Алексом… и их завтрашней встречей на берегу моря.

Глава 29

После этой встречи Алекс и Рафаэлла стали видеться каждый день. Они встречались на побережье или у него дома, сидели у камина, пили кофе и вели долгие разговоры о своей жизни. Она показала ему контракт, который ей прислали из Нью-Йорка, он делился новостями о своих текущих делах в суде. Они встречались в середине дня, когда Джон Генри отдыхал после обеда, и вечером, когда он отходил ко сну. Они проводили вместе только те часы, когда Джон Генри спал, и это спасало ее от чувства, что она крадет у мужа минуты, дающие ему последнюю радость в жизни. Рафаэлла проводила с Алексом только то время, когда полностью принадлежала себе самой, – полчаса здесь, около часа там, редкие свободные минуты, когда она позволяла себе дышать, думать, гулять и жить полноценной жизнью.

И это были счастливейшие из тех часов, которые они когда-либо проводили вместе, часы, когда они заново открывали друг друга. Алекс и Рафаэлла познали себя самих лучше, чем за прошедший год. Хотя, возможно, за время одиночества каждый из них просто стал немного мудрее. Так или иначе, но потеря друг друга, пусть временная, не прошла для них бесследно, но отразилась на каждом по-своему. Их отношения оставались по-прежнему хрупкими и неустойчивыми, оба боялись их дальнейшего развития. Рафаэллу страшил возможный семейный катаклизм, подобный тому, что произошел летом между ней и отцом после письма Кэ, и ей, как и раньше, не давало покоя чувство, что она лишает Алекса возможности обрести новую семью. Алекс же больше всего боялся снова потерять Рафаэллу. В конце концов, он получил благословение от самого Джона Генри и не чувствовал себя ни в чем виноватым. Они медленно, шаг за шагом приближались друг к другу. И вот однажды, первого января, она пришла к Алексу в два часа дня; Джон Генри объявил, что проспит весь день, и похоже, в самом деле собирался это сделать.

Рафаэлла поискала Алекса во дворе и позвонила в дверь, не будучи уверенной, что застанет его дома. Он открыл дверь и не смог скрыть радостного удивления.

– Вот это сюрприз! Как ты здесь очутилась?

– Зашла тебя навестить. Не помешаю? – Она вдруг покраснела, подумав, что позволяет себе слишком многое, ведь у него могла быть в гостях другая женщина.

Он словно прочитал ее мысли и довольно хмыкнул.

– Нет, мадам. Вы мне абсолютно не помешаете! Хочешь кофе?

Она кивнула и последовала за ним на кухню.

– Откуда такая красотища? – Она кивнула в сторону глиняных горшков, украшавших стены.

– Сам сделал.

– Правда?

– Конечно, – улыбнулся он. – У меня еще куча талантов, о которых ты и не подозреваешь.

– Какие же, например?

Он протянул ей чашку и счастливыми глазами стал смотреть, как она отхлебывает горячий кофе.

– Не собираюсь раскрывать все свои секреты разом.

Они посидели немного в молчании, каждый наслаждался присутствием другого и, как всегда, заговорили о тысяче разных вещей. Когда они были вместе, время пролетало незаметно. Вдруг Алекс вспомнил, что у него есть рукопись последней книги матери.

– А можно мне почитать? – У Рафаэллы загорелись глаза.

– Конечно. Она лежит у меня на столе, наверху.

Они бросили недопитый кофе и почти побежали в его комнату. Она просмотрела несколько страниц и радостно взглянула на Алекса. Неожиданно она поняла, что впервые после их разрыва оказалась в его комнате. Она бросила осторожный взгляд на дверь его спальни, перевела взгляд на Алекса, и их глаза встретились. И тогда он поцеловал ее, медленно, искусно, страстно, и по ее спине прошла сладкая дрожь, когда он притянул ее к себе. Он ждал, что она остановит его, но она ничего не говорила, и его руки продолжали ласкать ее, пока наконец, будто по молчаливому согласию обоих, они медленно пошли в спальню.

Первый раз за свою взрослую жизнь он боялся того, что делает, боялся непредсказуемых последствий того неведомого чуда, что заново рождалось между ними. Он отчаянно боялся потерять ее, но Рафаэлла мягко прошептала:

– Все хорошо, Алекс. – И добавила, когда он стягивал с нее свитер: – Я так люблю тебя.

Они медленно, как будто во сне, сняли друг с друга одежду. Они не могли насытиться этой близостью, наслаждаясь каждым жестом, каждым движением, и провели в постели почти весь день. И когда, наконец, исполненные тихой радости и нежности, они насытились любовью, им показалось, что никогда раньше они не были так счастливы. Приподнявшись на локте, Алекс посмотрел на нее с улыбкой, которой она никогда раньше не видела.

– Ты и представить себе не можешь, как я счастлив, что ты со мной!

– Я так скучала по тебе, Алекс… – тихо улыбнулась она, – я так скучала.

Он кивнул и растянулся рядом, не переставая нежно ласкать ее, и вдруг снова почувствовал желание. Он не мог оторваться от нее, боясь, что она вдруг уйдет, оставив его навсегда. Он любил ее снова, и снова, и снова… И потом, уже вечером, они вместе забрались в теплую ванну, и Рафаэлла произнесла, прикрыв глаза:

– Милый, ты просто неотразим.

– Ужасно хочу спать.

Она открыла глаза и улыбнулась:

– А я должна встать и топать домой.

Было трудно представить, однако, что она в самом деле должна уходить, и странно было называть какое-то другое место домом. Ее настоящий дом был здесь, у Алекса, где жила их любовь, соединившая их души и тела. И Рафаэлле вдруг стало наплевать на угрозы отца. Она никогда не бросит Алекса. Пусть Кэ напишет о ней все, что ей вздумается. Пусть все они убираются к черту. Без этого человека ее жизнь теряла смысл.

Алекс снова поцеловал ее, пока они сидели в ванне, и она лениво заявила, что вызовет полицию, если он еще раз посмеет к ней прикоснуться. Впрочем, он устал не меньше, чем она. Алекс галантно довез ее до дома, зевнул, чмокнул на прощание и, как всегда, предоставил одной пройти оставшийся квартал.

Войдя в дом, Рафаэлла сразу почувствовала странное затишье, будто остановились все часы и замерли все звуки огромного дома. Но, решив, что ей это только почудилось, она с улыбкой, позевывая, стала подниматься по лестнице. Дойдя до первого пролета, она увидела двух слуг и двух сиделок, столпившихся у двери в спальню Джона Генри. У нее замерло сердце, она поднялась выше и остановилась.

– Что случилось?

– Ваш… – у сиделки были красные глаза, – ваш муж, миссис Филипс.

– Боже мой… – Глядя на их лица, ошибиться было невозможно.

– Он… – Она боялась продолжить, и сиделка кивнула.

– Его больше нет. – И она разрыдалась, почти упав на руки другой сиделки.

– Как это произошло? – Рафаэлла медленно подошла к ним, держа спину прямо и широко раскрыв глаза. Джон Генри умер, пока она занималась любовью с Алексом. Осознание этого было похоже на пощечину, и она вспомнила отца, который назвал ее шлюхой.

– С ним снова случился удар?

На мгновение все четверо смолкли, и потом сиделка, которая плакала, зарыдала еще громче, а двое слуг поспешно удалились. Тогда вторая сиделка странно посмотрела на Рафаэллу, и она поняла, что в ее отсутствие произошло что-то страшное.

– Миссис Филипс, с вами хочет поговорить доктор. Он ждет вас уже два часа. Мы не знали, где вы, но нашли вашу записку и думали, что вы скоро вернетесь.

Рафаэлла почувствовала, что ей становится дурно.

– Доктор все еще здесь?

– Он в комнате мистера Филипса, около тела. Но скоро его увезут. Доктор настаивает на вскрытии, на всякий случай.

Рафаэлла тупо посмотрела на нее и пошла в комнату Джона Генри. Она тихо постояла у постели, глядя, как он лежит. Он как будто спал, ей даже показалось, что он шевельнул рукой. Она не видела врача, стоявшего в двух шагах от нее. Она видела только Джона Генри, усталого, дряхлого и как будто спящего.

– Миссис Филипс?.. Рафаэлла!

Рафаэлла вздрогнула, услышав за спиной голос, и вздохнула, узнав того, кому он принадлежал.

– Здравствуй, Ральф. – Но ее взгляд как магнитом притягивало лицо человека, с которым она прожила пятнадцать лет. Она пока еще не поняла, что чувствует. Печаль, пустоту, сожаление, горе – что-то похожее на все это, но не больше. Она еще не могла по-настоящему осознать, что его нет. Несколько часов назад он еще говорил ей, что очень устал, и вот теперь лежит, словно в глубоком сне.

– Рафаэлла, выйдем в соседнюю комнату.

Она поплелась за ним в гардеробную, которой пользовались сиделки, и они остались там, точно заговорщики. Он грустно смотрел на Рафаэллу, и она понимала, что он хочет ей сообщить что-то важное.

– В чем дело?! Что от меня скрывают? Ведь это был не удар, правда?

Инстинктивно она почувствовала, что произошло на самом деле. И врач покачал головой, подтверждая ее худшие опасения:

– Нет, это был не удар. Это был ужасный несчастный случай. Страшная ошибка, почти непростительная, хотя и непреднамеренная. И никто не мог знать, как он себя чувствовал.

– Что вы хотите сказать? – Она повысила голос, чувствуя, что почва уходит у нее из-под ног.

– Ваш муж… Джон Генри… сиделка давала ему снотворное и оставила бутылочку на ночном столике… – Он надолго замолчал, а Рафаэлла смотрела на него с нескрываемым ужасом. – Он выпил таблетки, Рафаэлла. Весь флакон. Он покончил с собой. Я не знаю, как еще это можно назвать. Но именно это он и сделал.

Он умолк, и Рафаэлла с трудом сдержалась, чтобы не закричать. Он покончил с собой… Джон Генри покончил с собой, пока она развлекалась с Алексом… Она убила его… убила почти собственными руками… Знал ли он о существовании Алекса? Или что-то чувствовал? Могла ли она предотвратить это, если бы была рядом с ним. Что, если… а вдруг он… Она широко раскрыла глаза, не поспевая за своими мыслями, не в силах вымолвить ни слова. Ей нечего было сказать. Ее отец был прав. Она убила его. Джон Генри покончил с собой. Наконец она заставила себя взглянуть на врача.

– Он не оставил мне какого-нибудь письма, записки?

Он покачал головой:

– Ничего.

– Боже мой! – сказала она, обращаясь скорее к себе, и упала без чувств.

Глава 30

Антуан де Морнэ-Малль прибыл из Парижа в шесть часов вечера и застал Рафаэллу глядящей на залив невидящими глазами. Она обернулась на его голос, и он заметил, что глаза у нее были словно остекленевшие. Она не ложилась со вчерашнего вечера и, несмотря на уговоры врача, отказалась принять успокоительное. Она стояла перед отцом такая усталая и еще более худая в черном шерстяном платье. Ее волосы были откинуты назад, огромные глаза на смертельно бледном лице совсем запали. Он заметил, что чулки на ней тоже черные, траурные, и ни одного украшения, кроме тяжелого золотого перстня, который она носила на левой руке вот уже пятнадцать лет.

– Папа…

Рафаэлла медленно приблизилась к нему, и его глаза внимательно изучали ее лицо. Отец сразу почувствовал, что случилось нечто страшное, нечто более ужасное, чем просто кончина мужа. Что-то такое, о чем она пока умалчивала.

– Мне очень жаль, Рафаэлла. – Он слегка ослабил ремень и опустился в кресло. – Все произошло быстро?

Она долго ничего не отвечала, глядя на залив и держа отца за руку.

– Я не знаю… Надеюсь, что да…

– Тебя не было рядом? – Он с беспокойством заглянул ей в лицо. – Где ты была? – В его голосе слышалось подозрение, а она не смела поднять на него глаз.

– Меня не было дома.

Отец кивнул.

– Это был удар? Или просто остановилось сердце?

Как многие люди его возраста, он хотел знать все подробности о том, как приходит смерть, возможно, для того, чтобы быть во всеоружии, когда настанет последний час. Он снова обратил внимание на странное выражение лица своей дочери. Пока он был в пути, она твердо решила ничего ему не рассказывать, но сейчас понимала, что лгать бессмысленно.

Она не сомневалась, что отец доберется до истины, будет расспрашивать слуг, сиделок, врача. Непреднамеренно или целенаправленно, но он выяснит, что произошло. Все в доме уже были осведомлены о самоубийстве. Они с врачом договорились никому не сообщать обстоятельства смерти Джона Генри, но сиделка рассказала все горничной, та дворецкому, а тот с изумленным и трагическим видом поделился новостью с шофером. Немного времени пройдет, прежде чем все подробности станут известны соседям и распространятся по городу. Джон Генри Филипс покончил с собой. Рано или поздно, но отец тоже обо всем узнает.

– Папа… – Она медленно повернулась к нему и посмотрела ему в глаза. – Это был не удар. – Она на минуту зажмурилась, вцепилась в кресло, снова открыла глаза и продолжала: – Это было… он выпил таблетки, папа… – Она говорила чуть слышно, и он смотрел на нее, не понимая, в чем дело. – Я… он… он был очень подавлен в последнее время… он ненавидел свою болезнь… он был… – Она замолчала, потому что по щекам ее полились слезы, из груди вырвалось рыдание.

– Что ты хочешь сказать? – Отец так и замер на месте.

– Я говорю тебе, – она набрала побольше воздуха, – что сиделка оставила на ночном столике снотворное… и он выпил его… все таблетки разом. – Наконец ей удалось выразиться достаточно ясно.

– Он покончил с собой? – ужаснулся отец, и она кивнула. – Боже, а где же была ты? Почему ты не велела сиделке убрать лекарство? Почему тебя не было рядом?

– Не знаю, папа… но ведь никто не знал, что он хочет умереть. То есть… я-то знала… он очень устал и в последнее время был очень расстроен. Но никому и в голову не могло прийти… Я не думала… я и представить не могла, что он…

– Боже мой, ты что, спятила? Как ты могла поступить так неосторожно? Как ты могла не уследить за сиделкой? Это была твоя обязанность… твой долг…

Он хотел продолжить, но Рафаэлла сползла с кресла на пол, лицо ее перекосилось от боли.

– Прекрати, папа! Прекрати! Я ничего не смогла сделать… И никто бы не смог! Никто в этом не виноват… это…

– Ты все хочешь свалить на сиделку, не так ли?

У отца был почти деловой вид, но Рафаэлла покачала головой, снова с болью взглянула на него:

– Конечно же, нет. Она ничего не могла предвидеть… это была случайность, папа.

– Случайность, которая убила твоего мужа.

Их глаза встретились, и он снова почувствовал, что она что-то от него скрывает. Он прищурился.

– А не кроется ли здесь еще что-нибудь, Рафаэлла? Что-то, о чем ты умалчиваешь?

Он выпрямился в кресле, глядя на дочь, как будто получил неопровержимые доказательства ее вины.

– Где ты была, Рафаэлла, когда он это сделал?

Она затравленно смотрела на отца, словно была не взрослой женщиной, а ребенком.

– Где ты была? – Он нажимал на каждое слово, и ей было нечего ему ответить.

– Я ушла из дома.

– К кому?

– Ни к кому.

Но все было бессмысленно. Он почувствовал, в чем дело, и она знала, что он все понял. На ее лице было написано раскаяние, которое говорило само за себя.

– Ты была с ним, ведь так, Рафаэлла? Ведь так?

Он угрожающе повысил голос, и, будучи не в силах сопротивляться его натиску, она просто кивнула.

– Боже мой, да ведь ты же сама убила его! Ты понимаешь это? Ты знаешь, почему он выпил эти таблетки?

Отец смотрел на нее с ненавистью, но Рафаэлла покачала головой:

– Он ничего об этом не знал, папа. Я уверена в этом.

– Да откуда у тебя такая уверенность? Слуги наверняка все знали, они все ему рассказали.

– Они бы этого не сделали, да я и не думаю, что им что-то было известно.

Она подошла к окну. Теперь ей было все равно. Самые страшные слова были им произнесены. Отец знал всю правду. И ему нечего было больше добавить. Все теперь вышло наружу – ее измена, ее предательство, ее падение, из-за которых Джон Генри оборвал свою жизнь, пошел против воли Господа.

– Так, значит, ты лгала, что не виделась с ним?

– Нет, я говорила правду. – Она снова повернулась к нему. – Мы встретились пару недель назад, случайно.

– И ты тут же прыгнула к нему в постель.

– Папа… пожалуйста…

– Разве не так? Разве не это убило твоего мужа? Подумай об этом. И ты сможешь с этим жить?

Ее глаза наполнились слезами.

– Нет, не могу.

– Ты – убийца, Рафаэлла! – Каждое слово отца жалило ее, точно змея. – Убийца и шлюха. – И, поднявшись перед ней во весь рост, он продолжал: – Ты опозорила меня, и в моем сердце тебе больше нет места. Но ради спокойствия матери и моего я не позволю тебе опозорить нас еще раз. Я не знаю, какие у тебя намерения по отношению к твоему любовнику. Не сомневаюсь, что ты удрала бы к нему через минуту после того, как положишь Джона Генри в могилу. Но этому не бывать, моя милая! И не надейся! То, что ты собираешься делать потом, не мое дело. Ты уже справедливо замечала, что давно стала взрослой женщиной. Аморальной, низкой, но, несомненно, взрослой. Через год, по истечении траура, можешь снова предаваться грязному разврату. Но этот год ты будешь вести себя прилично! Ради меня, ради матери, в память о человеке, которого я искренне любил. После похорон ты с матерью вылетишь в Испанию. И проживешь там этот год. Я беру на себя все заботы о твоем имуществе, в любом случае это займет много времени. Через год ты сможешь вернуться и делать все, что тебе вздумается. Но один год, всего лишь один, ты обязана посвятить памяти человека, которого отправила на тот свет. Если бы тебя посадили за это в тюрьму, ты бы провела там остаток жизни. Но то, что ты совершила, и так будет преследовать тебя всю твою жизнь. – Он неторопливо дошел до двери и обернулся. – Будь готова вылететь в день похорон. Я не желаю к этому больше возвращаться. Год траура по человеку, которого ты толкнула на самоубийство, не такая уж большая цена за содеянное.

Рафаэлла смотрела, как он уходил, и по ее щекам катились слезы.

На следующий день утром ей позвонил Алекс. Они скрывали новости от газетчиков, но на третий день уже все газеты сообщили о случившемся. Джон Генри Филипс умер. После нескольких ударов. Он был прикован к постели и целых восемь лет был совершенно беспомощен. В статьях вскользь упоминалось о Рафаэлле, его второй жене, единственном близком человеке, который бессменно был рядом с ним все эти годы. Затем говорилось о корпорации, которую он создал, о фортуне, которая неизменно ему сопутствовала, о важных международных проблемах, которые он разрешил. Но все это не представляло интереса для Алекса. Он ошеломленно уставился в газету, которую купил на улице по дороге на работу.

Он остановился, несколько минут изучая статьи, и бегом вернулся домой, чтобы позвонить Рафаэлле. Он не мог понять, почему она не пришла к нему прошлой ночью, и боялся подумать, что она решила снова прервать их отношения, чувствуя вину за то, что они сделали. Но теперь его интересовало только одно – что она почувствовала, узнав, что Джон Генри умер, когда они занимались любовью. Это говорило ему гораздо больше, чем обширная газетная статья. В ней указывалось точное время смерти, и Алекс вычислил, что это произошло либо когда Рафаэллы не было дома, либо вскоре после ее возвращения. Он представил картину, которая открылась ей сразу после возвращения из его спальни, и внутренне содрогнулся, набирая номер. Она подошла к" телефону лишь через несколько минут после того, как ему ответил дворецкий. Ее голос звучал тихо и безжизненно. Но когда она услышала Алекса, Рафаэллу так и затрясло. Он был живым напоминанием о том, чем она занималась, когда ее муж глотал снотворное.

– Рафаэлла, – мягко произнес он, – я только что прочитал обо всем в газете. Мне очень жаль… – Последовала пауза. – У тебя все хорошо?

– Да, – медленно произнесла она. – Прости… я была занята, когда ты позвонил.

Они выбирали костюм для Джона Генри, и с лица ее отца не сходило выражение осуждения и скорби по ушедшему из жизни другу.

– Похороны завтра, – произнесла она холодно и мрачно, и Алекс с телефоном в руках сел прямо на ступеньки и закрыл глаза.

Все ясно. Она считала себя виноватой в смерти мужа. Алекс должен был с ней увидеться. Чтобы все обсудить. И взглянуть ей в глаза.

– Я увижу тебя после похорон, Рафаэлла? Хоть на минутку? Я только хочу знать, что у тебя все в порядке.

– Спасибо, Алекс. У меня все хорошо.

Она отвечала как автомат, и Алексу вдруг стало страшно. Похоже, она была не в себе, словно впала в какой-то транс.

– Так мы увидимся с тобой?

– Завтра я уезжаю в Испанию.

– Завтра? Но почему?

– Возвращаюсь к родителям. Отец считает, что я должна на время траура переселиться к ним.

Господи! Алекс помотал головой. Что случилось? Что они с ней сделали? Что они ей наговорили?

– И как долго продлится траур?

– Один год, – ответила она бесстрастным голосом.

Алекс остолбенел. Так она уезжает на целый год? Он снова теряет ее. Алекс знал это и понимал, что на этот раз, возможно, это к лучшему. Если она связывает смерть Джона Генри с их воссоединением, их отношения навсегда будут омрачены ее воспоминаниями. Он знал только, что ему необходимо с ней увидеться. Пусть на минуту, пусть на несколько секунд, но он должен был вернуть ее к реальности, напомнить, что он любит ее, что они не сделали ничего плохого и что не их любовь стала причиной смерти Джона Генри.

– Рафаэлла, мы должны увидеться.

– Я не думаю, что смогу.

Она через плечо посмотрела на отца, находившегося в соседней комнате.

– Но ты должна. – Алексу пришла в голову идея: – Встретимся на лестнице, где я впервые тебя увидел. Спустись вниз, я буду ждать тебя. Всего на пять минут, Рафаэлла… всего лишь, пожалуйста!

Он так умолял, что ей стало его жаль. Но она знала, что чувства в ней умерли. Она ничего не чувствовала ни по отношению к Алексу, ни к Джону Генри, ни даже к себе самой. Она стала убийцей. Исчадием ада. Но Алекс-то не был виноват в смерти Джона Генри. Его было не за что наказывать.

– Зачем ты хочешь меня видеть?

– Чтобы поговорить.

– А если кто-нибудь нас увидит?

Впрочем, даже если и так, что с того? Самый тяжкий грех в своей жизни она уже совершила. Отец все знал о ее связи с Алексом, и она была вместе с ним, когда Джон Генри покончил с собой. Почему бы им и не встретиться, если Алексу это принесет облегчение? Завтра она уезжает в Испанию.

– Никто нас не увидит. И я не задержусь дольше чем на несколько минут. Ты придешь?

– Да.

– Через десять минут я буду там.

Она повесила трубку. Через десять минут Алекс уже нервно прохаживался около нижней ступеньки, где впервые увидел ее в свете фонаря, закутанную в рысье манто. Но сейчас Рафаэлла ничем не напоминала ту прекрасную незнакомку, залитую светом. Она спустилась вниз, одетая в черное, углубленная в себя. Черное платье, ни капли косметики, черные чулки, черные туфли и взгляд, который ужаснул его своей отрешенностью. Алекс не смел приблизиться к ней. Он стоял и ждал, пока она спустится и остановится прямо перед ним.

– Привет, Алекс.

Можно было подумать, что она тоже покончила с жизнью. Или кто-то другой убил ее, что, собственно, и сделал ее отец.

– Рафаэлла… девочка… – Он хотел подойти ближе, но не смел и просто с мукой смотрел на нее. – Давай сядем.

Он опустился на ступеньку и жестом предложил ей сделать то же самое. Она села рядом на холодную ступеньку, как маленький робот, и положила щеку на поджатые колени.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне о своих чувствах. У тебя такой потерянный вид, что мне становится страшно. Я боюсь, что ты коришь себя за то, в чем не виноват никто. Джон Генри был старик, Рафаэлла, он был болен и слаб. Ты ведь сама мне об этом не раз говорила. Он устал жить, он хотел умереть. Это был лишь вопрос времени.

Рафаэлла холодно улыбнулась, качая головой, точно сожалея, что он так наивен.

– Это не случилось само собой, Алекс. Я убила его. Он не умер во сне, как сообщили газеты. Вернее, конечно, умер, но не естественной смертью. Он выпил целую упаковку снотворного. – Она помолчала, чтобы до него лучше дошел смысл ее слов. – Он покончил с собой.

– Господи! – Алекс отшатнулся, словно его ударили, и в ту же минуту понял, что именно в ее голосе так испугало его и что теперь он читал в ее лице.

– Но ты уверена, Рафаэлла? Он оставил записку?

– Нет, в этом не было нужды. Он просто это сделал. Отец уверен, что он все про нас знал и таким образом я убила его. Так говорит отец, и он прав.

Алексу захотелось прикончить ее отца, если бы это было возможно, но он промолчал.

– Но откуда он мог узнать?

– У него больше не было причин так поступать.

– Он сделал это, потому что чертовски устал жить такой жизнью, Рафаэлла. Сколько раз он сам говорил тебе об этом?

Но она качала головой, не желая ничего слушать. Алекс хотел доказать, что они невиновны, но она слишком хорошо знала, в чем ее вина.

– Ты мне не веришь?

– Нет. Я считаю, что отец прав. Кто-то рассказал ему о нас, возможно, кто-то из слуг или соседи, которые видели нас вдвоем.

– Нет, Рафаэлла, ты ошибаешься. – Он с нежностью смотрел на нее. – Слуги тут ни при чем. Это сделала моя сестра, когда ты уехала в Европу.

– Боже мой! – Рафаэлла была на грани обморока, и Алекс взял ее за руку.

– Все было по-другому. Кэ хотела нас разлучить, но вышло иначе. Секретарь Джона Генри позвонил мне как-то раз и попросил прийти к вам в дом.

– И ты пошел? – Она была ошеломлена.

– Пошел. Он был прекрасный человек, Рафаэлла. – У него на глазах заблестели слезы.

– Что между вами произошло?

– Мы долго разговаривали. О тебе. Обо мне, кажется, тоже. Он благословил нас, Рафаэлла. – Слезы текли из глаз Алекса. – Он велел мне заботиться о тебе, потом…

Алекс приблизился к ней, но она отпрянула. Благословение было теперь не в счет. Даже Алекс это понимал. Слишком поздно.

– Рафаэлла, дорогая, не позволяй им издеваться над тобой. Не позволяй им отбирать то, о чем мы мечтали, что уважал даже Джон Генри, то, что делает нас обоих правыми.

– Но мы не правы. Мы все, все делали неправильно.

– Неужели это возможно? – Он взглянул ей прямо в лицо. – Ты правда так думаешь?

– Разве у меня есть выбор, Алекс? Как я могу думать иначе? То, что я сделала, убило его. Неужели ты и вправду считаешь, что я не сделала ничего предосудительного?

– Да, как считал бы любой другой, кто узнал бы обстоятельства, в которых ты оказалась. Тебе не в чем себя винить, Рафаэлла. Если бы Джон Генри был жив, он сказал бы тебе то же самое. Ты уверена, что он не оставил тебе записки?

Он заглянул ей в глаза. Было странно, что Джон Генри ничего ей не объяснил, он показался Алексу добрым человеком. Но она только снова покачала головой:

– Ничего. Когда это случилось, врач все кругом осмотрел, и сиделка тоже. Но они ничего не нашли.

– Ты уверена? – Она снова кивнула.

– И что теперь? Едешь к мамочке в Испанию замаливать грехи? – Снова кивок.

– А потом? Ты вернешься сюда? – Он боялся даже представить, каким бесконечно долгим будет этот год.

– Я не знаю. Мне придется вернуться, чтобы уладить кое-какие дела. Я выставлю дом на продажу. А потом… – она помолчала, – я думаю вернуться в Париж или в Испанию.

– Рафаэлла, это безумие. – Он крепко стиснул ее тонкие пальцы. – Я люблю тебя. Я хочу на тебе жениться. И нет причин, препятствующих этому. Мы не сделали ничего плохого.

– Сделали, Алекс. – Она медленно высвободила свои руки. – Сделали. Я не должна была так поступать.

– И ты собираешься нести это бремя до конца своих дней?

Но страшнее всего было то, что он всегда будет напоминать ей о случившемся, и Алекс понимал это. Он потерял ее. Так произошло по воле судьбы, из-за помешательства уставшего от жизни старика, из-за дьявольских интерпретаций происшедшего ее отцом. Он потерял ее.

Словно зная, о чем он думает, Рафаэлла кивнула и поднялась. Она долго смотрела на него и потом тихо прошептала:

– Прощай.

Она не прикоснулась к нему, не поцеловала и не ждала ответа. Она просто повернулась и пошла наверх, и Алекс смотрел ей вслед, ошеломленный тем, что она сделала с ними обоими. Он терял ее в третий раз. И знал, что на этот раз навсегда. Она дошла до замаскированной двери в сад, толкнула ее и исчезла из глаз. Она не оглянулась, за дверью было тихо, как в могиле. Алекс простоял на месте, как ему показалось, целую вечность и медленно, чувствуя себя мертвецом, поднялся по ступенькам, сел в машину и уехал.

Глава 31

Похороны постарались сделать насколько возможно скромными. Тем не менее в маленькой церквушке собралась по крайней мере сотня человек. Рафаэлла вместе с отцом и матерью сидела на передней скамье. По щекам отца текли слезы, а мать, не стесняясь, рыдала по человеку, которого почти не знала. Сразу же за их спиной сидело с полдюжины родственников, сопровождающих мать Рафаэллы на протяжении всего пути из Испании. Среди них были брат Алехандры, две сестры, кузина с дочерью и сыном. Все эти люди прибыли сюда якобы для того, чтобы поддержать как Рафаэллу, так и Алехандру, однако Рафаэлла чувствовала, что они скорее играли роль тюремных надзирателей, призванных сопроводить ее до самой Испании. Так ни разу и не всплакнув, она отсидела всю похоронную церемонию, рассеянно смотря на гроб, покрытый покрывалом из белых роз.

Ее мать позаботилась о цветах, отец – обо всем остальном. Рафаэлле больше ничего не оставалось, кроме как сидеть в своей комнате и размышлять о том, что она наделала. То и дело она думала об Алексе, вспоминала его лицо во время их последней встречи, слова, которые он ей говорил. Она твердо знала, что все, о чем он думал, было неправдой. Ее вина была слишком очевидной, что и подтверждал ее отец. Алекс же просто пытался смягчить ее вину. Было странно осознавать, что почти одновременно она потеряла их обоих. Джона Генри и Алекса. И теперь, сидя в оцепенении, она знала, что никого из них уже не вернуть. Медленно, одна за другой, на глаза наворачивались слезы, они неумолимо скатывались по ее щекам и падали на изящные худые руки. В течение всей церемонии Рафаэлла ни разу, не шевельнулась. Она сидела, словно преступник на скамье подсудимых, которому нечего сказать в свою защиту. На какой-то миг ей захотелось вскочить и закричать, что она не хотела его убивать, что она невиновна, что это все – ошибка. Но она не была невиновной и напомнила себе об этом. Она была виновна. И теперь за это заплатит.

Когда служба закончилась, они в молчании отправились на кладбище. Джона Генри должны были похоронить рядом с могилой его первой жены и их сына. Глядя на могильную насыпь, под которой лежали их останки, Рафаэлла подумала, что ей никогда уже не суждено будет лежать рядом с ним. Похоже, ей не придется даже жить в Калифорнии. Через год она вернется сюда на несколько недель, чтобы собрать кое-какие вещи и продать дом. А затем пройдут годы, и однажды она тоже умрет, и похоронят ее где-нибудь в Европе. Во всяком случае, ей это казалось более реальным. У нее не было никаких прав лежать рядом с ним. Она была женщиной, которая убила его, его убийцей. Было бы богохульством хоронить ее на его земле. Священник прочитал последнюю молитву у свежей могилы, и она встретила взгляд отца, который, показалось ей, думал о том же.

В молчании они все вернулись в дом, и Рафаэлла вошла в свою комнату. Она почти упаковала свои вещи. Ей нечего было делать и ни с кем не хотелось разговаривать. Вся семья знала, что здесь произошло. Ее тетки, дядья, кузины, хотя и не были посвящены в детали всех событий, были осведомлены, что Джон Генри покончил жизнь самоубийством. И в их глазах Рафаэлла читала немой укор за то, что была в этом виновата. Ей было легче не видеть родственников, их глаз и лиц. Она сидела у себя в комнате, словно заключенный, ожидая своей участи и завидуя мужеству Джона Генри. Будь у нее такая же бутылочка с таблетками, она бы их приняла. Ее жизнь потеряла смысл, и Рафаэлла была бы рада умереть. Но она знала, что должна понести наказание. Смерть – слишком легкое избавление. Ей оставалось жить, зная о том, что она сделала в Сан-Франциско, терпеливо перенося тяготы и косые взгляды членов семьи в Испании. Она знала, что спустя сорок – пятьдесят лет они будут рассказывать всю эту историю, подозревая, что осталось что-то такое, о чем они так и не узнали. И скорее всего история эта будет дополняться пересудами и намеками на существование Алекса. Люди будут судачить о Рафаэлле, которая обманывала своего мужа… вы помните, он еще покончил с собой… не знаю, сколько ему было лет, может быть, тридцать… и вы знаете, это она убила его.

Нарисовав себе эту картину, она разрыдалась, спрятав лицо в ладони. Она плакала, думая о людях, которые никогда не узнают правды о том, что с ней здесь случилось; она плакала, думая об Алексе; о том, что произошло; о Мэнди, которую она уже никогда не увидит; и, наконец, о Джоне Генри. Рафаэлла вспоминала, что значил в ее жизни этот человек, который так долго любил ее; думала о том, как он сделал ей предложение, когда они гуляли по набережной Сены. Так она просидела одна, проплакав несколько часов подряд, потом тихо вошла в его спальню и в последний раз посмотрела на все, что здесь оставляла.

В девять к ней поднялась мать и сказала, что пора собираться, чтобы ехать в аэропорт. Она не закрывала рта всю долгую ночь, с половины одиннадцатого вечера до шести утра по нью-йоркскому времени, а в семь они должны были вылететь в Испанию. Самолет приземлится в Мадриде в восемь вечера по местному времени. Рафаэлле предстояли длинное путешествие и бесконечно длинный год. Дворецкий поднял ее огромные чемоданы и понес вниз, а она в последний раз огляделась и медленно последовала за ним, зная, что уже никогда больше не будет жить в этом доме. Ее дни в Сан-Франциско закончились. Закончилась их жизнь с Джоном Генри. Минуты радости с Алексом оборвались катастрофой. Жизнь потеряла смысл.

– Готова? – ласково спросила мать, а в глазах Рафаэллы была пустота, которая поразила Алекса сегодня утром. Рафаэлла кивнула, и они вышли из дома.

Глава 32

Весной из Сан-Франциско прислали копию макета книги для детей, которая должна была быть издана в конце июля. Рафаэлла равнодушно пролистала ее, словно не она была автором. Казалось, что она начала работу над книгой тысячу лет назад, и теперь та уже не представляла для нее никакого интереса. Она чувствовала полное безразличие ко всему, что ее окружало. Она не интересовалась ни судьбой детей, ни своих родителей, ни кузин, ни даже собственной участью. Ей было решительно на все наплевать. В течение пяти месяцев она как заведенная вставала по утрам, натягивала на себя черное платье, шла завтраку, затем возвращалась в спальню, где отвечала на письма, которые по-прежнему пачками приходили к ней из Сан-Франциско, – соболезнования, на которые она отвечала с примерной последовательностью, холодно и формально. К обеду она снова выходила из спальни, а после вновь исчезала в своей комнате. Время от времени Рафаэлла выходила на прогулки перед ужином, но при это тщательно избегала любого общества и отнекивалась всякий раз, когда кто-нибудь набивался ей в компанию.

По общему мнению, Рафаэлла слишком серьезно относилась к своему трауру, избегая любого общества. Сразу же после возвращения она поняла, что не хочет оставаться в Мадриде надолго. Для того чтобы остаться одной, она решила уехать в Санта-Эухению, и родители с этим согласились. В Испании ее матери и всем остальным членам семьи нужно было носить траур, все вдовы и дети усопших всегда носили черную одежду. Впрочем, даже для Парижа этот обряд не был чем-то из ряда вон выходящим. Однако рвение, с которым Рафаэлла предалась всем обычаям траура, странным образом шокировало всех остальных. Было похоже, что она сама наказывала себя во искупление неких тайных грехов. Три месяца спустя мать предложила ей поехать в Париж, однако это предложение было встречено решительным отказом. Она хотела тихо жить в Санта-Эухе-нии и никуда оттуда не переезжать. Она сторонилась любого общества, даже компании матери. Насколько могли об этом судить окружающие, вдова ничем особенным себя не утруждала, лишь только уединялась в своей комнате, чтобы ответить на бесконечный поток писем с соболезнованиями, и время от времени выходила одна на прогулки.

Среди писем, присланных ей после приезда сюда, было и длинное сердечное послание от Шарлотты Брэндон. В довольно прямых, но мягких выражениях она сообщила, что Алекс объяснил ей обстоятельства гибели Джона Генри, и выражала надежду, что случившаяся болезнь Джона Генри привела его когда-то к душевному краху, что в свете контраста между тем, каким он был раньше и каким беспомощным стал потом, будучи еще безумно влюбленным в Рафаэллу, его жизнь фактически превратилась для него в тюрьму, из которой он мечтал убежать. И поэтому то, что он сделал, хотя это и трудно понять всем оставшимся в живых, стало для него истинным освобождением. «Несмотря на то, что его поступок был проявлением эгоизма, – писала Шарлотта Рафаэлле, – я надеюсь, ты поймешь и примешь его без укоров в свой адрес и самобичевания». Она уговаривала Рафаэллу принять случившееся как данность, оставаться благодарной Джону Генри в своей памяти, пощадить себя и жить дальше. Она умоляла Рафаэллу подумать о себе самой, как бы ни кощунственно казалось ей это делать.

Это было единственное письмо, на которое Рафаэлла ответила не сразу, а долго, в течение нескольких часов, раздумывала, сидя в своей башне, украшенной слоновой костью. Письмо Шарлотты несколько недель безответно лежало на ее столе. Рафаэлла попросту не знала, как на него отвечать. В конце концов она ответила просто, выразив свою благодарность за теплые слова и добрые советы и в приписке добавила, что, если Шарлотте доведется быть в Европе, она будет рада видеть ее в Санта-Эухении, чтобы провести в ее обществе несколько дней. Как ни трудно было Рафаэлле примириться с родством Шарлотты и Алекса, она была благодарна этой женщине и была бы искренне рада с ней повидаться.

Приглашая Шарлотту погостить, Рафаэлла не ожидала получить от нее вестей до конца июня. Шарлотта и Мэнди только что отправились в Лондон на презентацию новой книги Шарлотты. После должна была начаться работа над киносценарием – так что дел у Шарлотты было невпроворот. Но в программу входили поездки в Париж и Берлин. Будучи в Европе, Шарлотта ломала голову над тем, как бы ей слетать в Мадрид, повидаться там со своими друзьями. Шарлотта с Мэнди рвались увидеться с Рафаэллой, но не знали, смогут ли соблазнить ее приехать в Мадрид или им придется самим добираться до Санта-Эухении. Они все-таки решили поехать к ней, и Рафаэлла была глубоко этим тронута. Она не посмела им отказать, хотя и сделала попытку отговорить. Она объясняла, что ей неудобно оставлять Санта-Эухению, что ей нужно присматривать за детьми и принимать бесчисленных маминых гостей. Но все это были лишь отговорки. С тех пор как другие члены семьи стали съезжаться на лето, Рафаэлла уносила в свою комнату еду на подносе. Для большинства испанцев в таком поведении не было ничего необычного, но мать Рафаэллы была крайне обеспокоена состоянием дочери.

Письмо, которое Рафаэлла адресовала Шарлотте в Париж, лежало на специальном столике для почты, готовое к отправке. Но в тот день, когда Рафаэлла оставила его там, один из племянников сгреб всю почту в свой рюкзак, чтобы опустить в городе в почтовый ящик, но по дороге вместе со своими сестрами зашел в магазин купить леденцов и случайно где-то выронил письмо. Возможно, Рафаэлла придумала всю эту историю, чтобы оправдаться перед Шарлоттой, которая позвонила, чтобы узнать, почему не получила от нее ни строчки за последний месяц.

– Можно нам приехать к тебе в гости?

Рафаэлла выдержала паузу, чувствуя себя в ловушке.

– Ко мне? Но здесь такая жара, вы с ума сойдете! Вообще-то не думаю, что вам здесь понравится, и, кроме того, мне не хочется вас затруднять.

– Тогда приезжай в Мадрид, – доброжелательно ответила Шарлотта.

– Я действительно не могу уехать отсюда, хотя мне бы очень этого хотелось. – Все это было откровенной ложью.

– Похоже, что у нас нет выбора. Как насчет завтра? Мы можем взять напрокат автомобиль и приехать к тебе после завтрака. Что ты об этом думаешь?

– Три часа провести за рулем только ради того, чтобы увидеть меня? О, Шарлотта, мне ужасно неловко!

– Брось! Для нас это удовольствие, только бы у тебя все было в порядке.

На какой-то миг Шарлотта засомневалась, действительно ли Рафаэлла хочет с ними видеться. Она подумала, что слишком давит на Рафаэллу, которая, быть может, вовсе не желает с ними встречаться. Возможно, каждое лишнее напоминание об Алексе чересчур для нее болезненно. Однако по голосу Рафаэллы Шарлотта поняла, что она была бы искренне рада их увидеть.

– Было бы здорово повидаться с вами обеими!

– Я не могу дождаться встречи с тобой, Рафаэлла. Мэнди теперь не узнать! Ты не знаешь, она же осенью едет в Стэнфорд.

Рафаэлла неожиданно улыбнулась. Мэнди… ее Аманда… было так приятно думать, что она снова будет жить с Алексом. Он в ней очень нуждался, да и она в нем тоже.

– Я очень рада – Но потом не удержалась и спросила. – А как Кэ?

– Она проиграла на выборах, ты, наверно, знаешь. Хотя ты об этом могла узнать еще до твоего отъезда. Это была ее последняя попытка.

Рафаэлла узнала обо всем из газет, но Алекс не захотел с ней обсуждать свою сестру в тот короткий период возобновления их отношений. Из-за Аманды его отношения с сестрой окончательно расстроились, а Рафаэлле было интересно, что бы он сказал, если бы знал о письме Кэ ее отцу. Он, наверное, убил бы ее. Но Рафаэлла никогда ему об этом не рассказывала. И теперь она была почти рада такому обстоятельству. Какое это имело значение? С их совместной жизнью было покончено, а Кэ, в конце концов, оставалась его сестрой.

– Дорогая, завтра мы к тебе приедем, тебе что-нибудь привезти из Мадрида?

– Ничего, кроме вас самих. – Рафаэлла с улыбкой повесила трубку.

Однако весь остаток дня она нервно шагала по комнате из угла в угол. Почему она позволила себя уговорить? Как ей себя вести, когда они приедут? Она не хотела видеть ни Шарлотту, ни Аманду, она не хотела ничего, что могло бы ей напомнить о ее прежней жизни. У нее теперь новая жизнь в Санта-Эухении. Это все, что она могла себе позволить. Зачем ворошить прошлое?

Когда Рафаэлла спустилась к ужину, ее мать заметила, что у нее дрожат руки. Она взяла себе на заметку и решила поговорить об этом с Антуаном. Она считала, что Рафаэлле следовало обратиться к врачу. Уже несколько месяцев на ней лица не было. Несмотря на превосходную солнечную погоду, Рафаэлла не выходила из своей комнаты и оставалась бледной как тень. Она потеряла по крайней мере пятнадцать – двадцать фунтов веса с тех пор, как они вернулись из Сан-Франциско, и по сравнению с другими домочадцами выглядела по-настоящему нездоровой, с ее огромными, печальными глазами на осунувшемся лице.

Рафаэлла сообщила матери, что завтра к ней приезжают две гостьи из Мадрида.

– Собственно, они из Штатов.

– Да? – Алехандра обрадовалась. Все-таки это было хоть какое-то разнообразие в жизни Рафаэллы. Ведь она даже не хотела общаться со своими старыми друзьями в Испании. Алехандра еще не видела, чтобы к трауру относились так серьезно. – Кто эти люди, дорогая?

– Шарлотта Брэндон и ее внучка.

– Писательница? – удивилась Алехандра.

Она читала несколько ее книг, переведенных на испанский, и знала, что Рафаэлла прочла все ее романы без исключения. Рафаэлла с отсутствующим видом кивнула и направилась к себе в спальню.

Она не выходила до следующего утра, пока одна из служанок не постучалась к ней в комнату:

– Донна Рафаэлла… к вам гости.

Она стучала очень тихо, боясь потревожить госпожу. Однако дверь распахнулась, и Рафаэлла увидела испуганную пятнадцатилетнюю девушку в костюме горничной.

– Спасибо. – Рафаэлла улыбнулась и направилась к лестнице. Она так волновалась, что почувствовала, как ноги становятся ватными. Странно, но за это время она не встретилась ни с одним из своих друзей, и поэтому сейчас не знала, как начать разговор. Одетая в элегантное черное платье, купленное матерью в Мадриде, по-прежнему в черных чулках, бледная как полотно, она спускалась по лестнице.

Шарлотта ждала ее внизу и, когда увидела Рафаэллу, непроизвольно шагнула ей навстречу. Она впервые видела глубоко несчастную, измученную женщину, словно олицетворявшую саму печаль, одетую в черное платье и с глазами, полными скорби. Но Шарлотту она встретила с улыбкой, за которой было не спрятать глубокой тоски. Казалось, что с тех пор, как они виделись в последний раз, Рафаэлла переселилась в другой мир. Шарлотта с трудом сдержалась от того, чтобы не расплакаться. Кое-как она справилась с собой и прижала к себе внучку. Обнимая Аманду, она любовалась утонченной красотой Рафаэллы. Это была настоящая красота, такая, которую никогда нельзя понять до конца. Принимая гостей, Рафаэлла была грациозна и гостеприимна. Она очаровала их обеих, показывая им дом, сады, фамильную церковь, построенную ее великим дедом. Она познакомила их со всеми детьми, игравшими со своими няньками в парке, разбитом специально для них. Шарлотта поймала себя на мысли, что это неплохое местечко, где можно провести лето. Это был осколок иной жизни, иного мира, но никак не место для молодой женщины, желающей себя похоронить.

– Ты не хочешь вернуться в Сан-Франциско? – разочарованно посмотрела на нее Шарлотта.

Но Рафаэлла отрицательно покачала головой:

– Нет. В конце концов мне, конечно, придется вернуться, чтобы продать дом, но это можно сделать и не уезжая отсюда.

– И ты не поедешь ни в Париж, ни в Мадрид?

– Нет. – Она сказала это твердо, а затем улыбнулась Аманде.

Но Аманда почти ничего не говорила. С момента приезда она не отрывая глаз смотрела на Рафаэллу, словно на призрак мертвеца. Это была не Рафаэлла. Все это было похоже на сон. И, подобно Шарлотте, Мэнди едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Она могла думать только о том, когда они счастливо жили вместе с Алексом. Она могла их видеть вместе каждый раз, когда возвращалась из школы. Но теперь, когда она смотрела на Рафаэллу, та ей казалась незнакомкой, иностранкой, лишь смутно напоминавшей прежнюю Рафаэллу. Они почувствовали облегчение, когда Рафаэлла предложила пойти искупаться. И, как и прежде, Рафаэлла попыталась преодолеть свои чувства с помощью долговременного изнуряющего плавания, которое дало Шарлотте долгожданную возможность пообщаться с ней с глазу на глаз.

И теперь, когда они расположились рядом в удобных креслах в глухом уголке сада, Шарлотта нежно ей улыбнулась.

– Рафаэлла… могу я поговорить с тобой на правах старой подруги?

– Конечно. – И она вздрогнула, словно испуганная лань: ей не хотелось отвечать ни на какие вопросы и объяснять свои поступки. Теперь это было ее жизнью. И в нее она никого не хотела пускать.

– Мне кажется, ты слишком терзаешь себя. Я вижу это по твоему лицу, по выражению твоих глаз, по тому, как ты разговариваешь… Рафаэлла… что я могу тебе сказать? Что вообще можно было бы сказать тебе, чтобы освободить тебя?

Рафаэлла отвернулась так, чтобы не было видно, как наворачиваются слезы на ее глаза. Она делала вид, будто смотрит в сторону сада, но потом медленно и грустно ответила:

– Я больше никогда не стану свободной, Шарлотта.

– Но такой жизнью ты посадила себя в тюрьму. Ты приняла на себя вину за деяния, которых никогда не совершала. Я всегда буду думать, что твой муж устал от жизни, и, если ты себя перестанешь винить, ты тоже это поймешь.

– Я этого не понимаю. И никогда не пойму. Собственно, это не имеет никакого значения. У меня была полноценная жизнь. Пятнадцать лет я была замужем. Я больше ничего не хочу. Я теперь здесь. Я приехала домой.

– Если не учитывать того, что это больше не твой дом, Рафаэлла. Ты рассуждаешь как старая женщина.

Рафаэлла улыбнулась:

– Я такой себя чувствую.

– Это же дико, – и затем на какой-то миг она взглянула в глаза Рафаэлле, – почему бы тебе не поехать с нами в Париж?

– Сейчас? – Рафаэлла выглядела так, будто ее ударило током.

– Сегодня вечером мы возвращаемся в Мадрид, а завтра улетаем в Париж. Ну, как тебе идея?

– Довольно безумная. – Рафаэлла нежно улыбнулась.

Это ей было совершенно не по душе. Уже год она не была в Париже и не испытывала никакого желания ехать туда.

– Подумай об этом.

Но Рафаэлла грустно покачала головой:

– Нет, Шарлотта, я хочу остаться здесь.

– Но почему? Почему ты должна так поступать? Эта жизнь не для тебя.

Теперь наконец Рафаэлла решилась задать вопрос, о котором думала целый день:

– Как Алекс? У него теперь все в порядке?

Он уже дважды посылал ей письма, но она не ответила ни на одно из них. Он был ошеломлен тем, что случилось: ее отъездом, ее молчанием, ее упорным нежеланием с ним встречаться.

– Он справляется.

Но это ему давалось гораздо труднее, чем тогда с Рэчел. Шарлотта уже не была уверена, что он сможет быть таким, как прежде. Она не знала, стоит ли об этом говорить Рафаэлле. Она боялась, что Рафаэлла не выдержит, если ей придется принять на себя еще одну вину.

– Ты ведь ему ни разу не написала?

– Нет, – она посмотрела Шарлотте прямо в глаза, – я думала, что для него будет лучше, если я порву с ним раз и навсегда.

– Однажды ты так уже думала, не правда ли? И тогда ты тоже ошибалась.

– Тогда все было по-другому.

Рафаэлла посмотрела на собеседницу. Она вспомнила сцену, которая год назад произошла с ее отцом в Париже. Каким бы это все ни было значительным и важным, для нее это сейчас не играло никакой роли. Кэ проиграла свои столь важные для нее выборы. Рафаэлла потеряла Алекса, Джон Генри погиб… Рафаэлла посмотрела на Шарлотту.

– Кэ написала письмо моему отцу, в котором рассказала о наших с Алексом отношениях. В письме она умоляла его остановить нас…что он и сделал.

Увидев, какое впечатление эта новость произвела на Шарлотту, она решила не рассказывать ей о письме Джону Генри. Это было еще большей жестокостью. Она улыбнулась матери Алекса.

– Он угрожал рассказать об этом моему мужу. Он считал меня эгоисткой, потому что я разрушила жизнь Алекса тем, что не могла выйти за него замуж и родить ему детей. В тот момент я думала, что у меня нет выбора.

– А теперь?

– Отец хотел, чтобы я приехала сюда на год. Он считал, что это для меня крайняя мера, – она перешла на полушепот, – после убийства Джона Генри.

– Ты не убивала его. – Наступила минутная пауза. – Что произойдет через год? Твоя семья будет несчастной, если ты уедешь отсюда?

– Не знаю. Все равно, Шарлотта. Я не уеду. Это часть меня. Я хочу здесь остаться.

– Что общего у тебя с этим местом?

– Я не хочу это обсуждать.

– Черт возьми, прекрати себя терзать! – Она встала и взяла Рафаэллу за руки. – Ты молода и хороша собой, ты умна, у тебя доброе сердце, ты заслуживаешь полноценной счастливой жизни, мужа, детей… с Алексом или еще с кем-нибудь, это твое дело. Но ты не можешь заживо погрести себя здесь, Рафаэлла. Рафаэлла осторожно отняла руки.

– Нет, могу. Я не могу жить в другом месте после того, что я сделала. Кого бы я ни касалась, кого бы я ни любила, за кого бы я ни вышла замуж, я буду думать о Джоне Генри и об Алексе. Одного я убила, другому разрушила жизнь. Какое право я имею касаться еще чьей-нибудь жизни?

– Ты никого не убивала и никому ты жизнь не разрушала. Боже, почему я не могу объяснить тебе! – Она знала, что все уговоры бессмысленны. Рафаэлла заперлась в своей собственной темнице и никого не слышала. – Значит, ты не поедешь в Париж?

– Нет, – она нежно улыбнулась, – спасибо вам за приглашение. А Мэнди выглядит просто замечательно.

Это было сигналом к тому, что Рафаэлла больше не желает разговаривать о себе, обсуждать свои решения. Вместо этого она предложила посмотреть розовый сад в дальнем конце их имения. К ним присоединилась Аманда, и через некоторое время им уже пора было уезжать. С сожалением она проводила их, а затем вернулась в свой большой особняк, прошла вдоль мраморного коридора и медленно поднялась по ступеням.

Как только взятая напрокат машина Шарлотты выехала из главных ворот, Аманда разревелась.

– Но почему бы ей не поехать в Париж?

Глаза Шарлотты тоже были полны слез.

– Потому что она хотела этого, Мэнди. Она хочет погрести себя заживо здесь.

– Ты не могла с ней поговорить? Боже мой, она так плохо выглядит, будто это она умерла, а не он.

– В определенном смысле так оно и есть. – Слезы катились по щекам Шарлотты.

Они выехали на автостраду, ведущую в Мадрид.

Глава 33

В сентябре уже Алехандра стала уговаривать Рафаэллу уехать. Остальные члены семьи разъехались кто в Барселону, кто в Мадрид, а Рафаэлла приняла решение провести зиму в Санта-Эухении. Она говорила, что ей надо работать над новой книгой для детей, но это было слабой отговоркой. Она потеряла всякий интерес к писательскому труду и вполне это осознавала. Но мать настаивала, чтобы Рафаэлла поехала с ними в Мадрид.

– Мама, я не хочу.

– Ерунда, тебе там будет лучше.

– На что мне это? Я все равно не могу ходить ни в театр, ни в оперу, ни в гости.

Ее мать задумчиво посмотрела на микроавтобус, на котором они должны были ехать в Мадрид.

– Рафаэлла, прошло уже девять месяцев. В конце концов, ты уже имеешь право выходить вместе со мной.

– Спасибо, – она уныло посмотрела на свою мать, – но я хочу остаться здесь.

Обсуждение продолжалось около часа. Когда же разговор закончился, Рафаэлла скрылась в своей комнате, чтобы снова сесть у окна и смотреть на сад, думать, мечтать. Письма приходили ей гораздо реже. Книги она читать перестала. Теперь она просто сидела, иногда думая о Джоне Генри, иногда об Алексе, о тех минутах, которые они разделяли вместе. Она, видимо, будет вечно вспоминать свою поездку в Париж, когда отец выгнал ее из дома, назвав шлюхой. Потом она вспомнила, как вернулась домой и увидела, что случилось с Джоном Генри, как приехал отец и назвал ее убийцей. Она просто будет сидеть в своей комнате, смотреть в окно, ничего там не замечая, бездельничать, мечтать и постепенно деградировать. Ее мать боялась теперь уехать из Санта-Эухении. В поведении Рафаэллы было много настораживающего. Она постоянно как будто отсутствовала, словно безумная, и ко всему оставалась безразличной. Никто не видел, как она ела. Она ни с кем не разговаривала, пока к ней не обращались с вопросами, она не шутила, ничего ни с кем не обсуждала и никогда не смеялась. Было ужасно видеть ее такой. Но в конце сентября ее мать наконец настояла:

– Мне все равно, что ты скажешь, Рафаэлла, но я беру тебя с собой в Мадрид. Ты не можешь запереться здесь.

Алехандра не собиралась проводить здесь остаток осени. Ей хотелось развлечений, и она не могла понять, как может вести такую жизнь тридцатичетырехлетняя женщина. Рафаэлла упаковала вещи и поехала с матерью в Мадрид, не проронив в дороге ни единого слова. Храня гробовое молчание, она поднялась по лестнице в комнату, которую всегда занимала в доме своей матери. Она так незаметно влилась в повседневное течение событий, что никто даже не обратил внимания на ее появление: ни братья, ни сестры, ни кузины, ни тетки и дядья. Они просто смирились с ее стилем жизни.

Сезон ее мать начала с раунда вечеринок. Радость и смех, танцы – все это наполняло атмосферу дома каждый день. Она дала несколько приемов, пригласила целую армию друзей в оперу, устроила несколько больших и не очень больших обедов в свою честь. К концу декабря Рафаэлла уже больше не могла этого выносить. Ей казалось, что в какое бы время она ни спустилась вниз, в столовую, каждый раз там окажется по крайней мере человек сорок в вечерних платьях и черных смокингах. А ее мать просто категорически запретила ей приносить еду в комнату. Она считала, что это негигиенично и что, несмотря на ее траур, она должна по крайней мере питаться с матерью и ее гостями. Помимо этого, считала мать, ей пойдет на пользу общение с гостями, с чем Рафаэлла не была согласна.

На исходе первой недели декабря она решила уехать. Она зарезервировала себе билет на самолет до Парижа, объяснив это сильным желанием повидаться с отцом. Ей всегда было непонятно, как могли уживаться вместе ее мать, такая взбалмошная, капризная, общительная, и ее отец – такой серьезный и строгий. Ответ был один: отец ее жил в Париже, а мать – в Мадриде. Теперь он очень редко приезжал в Испанию. Он ощущал себя слишком старым для фривольных развлечений Алехандры, и теперь Рафаэлла вынуждена была признаться, что чувствует то же самое.

Она позвонила отцу, чтобы сообщить о своем приезде и сказать ему, что ее приезд его ни к чему не обяжет. В его доме у нее также была комната. Когда она набрала номер, его не было дома, трубку подняла новая служанка. Она решила сделать ему сюрприз и вспомнила, что не была у него уже год, с тех пор как поссорилась с ним из-за Алекса. Но теперь, за девять месяцев монашеской жизни в Испании, она уже успела искупить часть своих грехов. Она знала, что отец одобрял ее аскетическое поведение, и теперь, после столь жестоких обвинений против нее, он, может быть, отнесется к ней не так строго.

Самолет, летевший в Париж, был наполовину пуст. В аэропорту Орли она взяла такси, и, когда машина подъехала к дому, она с восхищением посмотрела на роскошный особняк отца. Каждый раз, когда она сюда возвращалась, она чувствовала себя довольно странно. В этом доме она жила ребенком и теперь ощущала себя не взрослой женщиной, а маленькой девочкой. Этот дом ей также напоминал о Джоне Генри, его ранних поездках в Париж, их долгих прогулках по Люксембургскому саду, по набережным Сены.

Она позвонила в дверь, и ей открыла какая-то незнакомая девушка. Это была служанка в накрахмаленном платье, с кислым выражением лица, толстыми черными бровями. Она испытующе посмотрела на водителя такси, который заносил в комнату чемоданы.

– Я вас слушаю.

– Меня зовут мадам Филипс, я дочь месье де Морнэ-Малля.

Юная служанка кивнула, не выражая ни удивления, ни интереса по поводу ее приезда. Рафаэлла улыбнулась.

– Мой отец дома?

Служанка опять кивнула, глядя на нее странным взглядом.

– Он наверху.

Было уже восемь часов вечера, и Рафаэлла не была уверена, что застанет отца дома. Но она знала, что он будет или сидеть дома в одиночестве, или же уйдет вечером к кому-нибудь в гости. Было бы совершенно невероятным увидеть здесь многочисленных праздновеселящихся гостей, как в доме ее матери. Ее отец был в хорошем смысле менее компанейским человеком и предпочитал встречаться с людьми в ресторанах, а не дома.

– Я пойду встречусь с ним, – вежливо сказала Рафаэлла девушке, – не могли бы вы быть столь любезной и попросить кого-нибудь из слуг принести мой багаж в мою комнату? – И потом, сознавая, что, быть может, девушка не знает ее комнаты, добавила: – В большую голубую спальню на втором этаже.

– Ой, – вскрикнула служанка и вдруг осеклась, испугавшись сказать лишнее, – да, мадам.

Она кивнула и поспешила в кладовую. Рафаэлла же тем временем поднялась по лестнице. Никакой особой радости по поводу приезда сюда она не испытывала, но здесь было по крайней мере спокойно, и она могла укрыться от постоянной суеты, царившей в доме ее матери в Испании. После этого второго переезда она решила, что, как только продаст свой дом в Сан-Франциско, обязательно обзаведется своим уголком. Она подумывала о том, чтобы купить небольшой участок земли неподалеку от Санта-Эухении, построить там небольшой домик по соседству с основным имением. А пока он будет строиться, она сможет жить в Санта-Эухении. Это будет для нее великолепным поводом не жить в городе. Все это она также хотела обсудить с отцом. Он занимался управлением ее собственности с тех пор, как она уехала из Сан-Франциско. И теперь она хотела узнать, в каком состоянии находятся ее дела. Через несколько месяцев она собиралась вернуться в Калифорнию и закрыть дом навсегда.

На миг она в нерешительности застыла возле больших, искусно инкрустированных двойных дверей в кабинет ее отца, но затем решила сначала зайти в свою комнату, снять пальто, помыть руки и причесаться. Она не торопилась встретиться с отцом. Она предположила, что он сейчас читает в своей библиотеке или просматривает документы, покуривая сигару.

Ни на минуту не прекращая думать о том, что делает, она повернула большую бронзовую шарообразную ручку. Прежде чем войти, ей пришлось открыть две пары двойных дверей. Когда же она наконец вошла, ей сначала показалось, что она ошиблась комнатой. Перед ней была высокая крупная блондинка, которая сидела за ее туалетным столиком в голубом кружевном пеньюаре с пушистым воротником. Она встала и пошла навстречу Рафаэлле, разглядывая ее с бесстыдным любопытством. Рафаэлла обратила внимание, что ее голубые сатиновые тапочки подобраны в тон к пеньюару. На какой-то бесконечный миг Рафаэлла застыла, не в состоянии понять, кто эта женщина.

– Я вас слушаю.

Она властно смотрела на Рафаэллу. Рафаэлла же решила, что ее сейчас попросят выйти из собственной комнаты. И тут она сообразила, что у ее отца могут быть гости, она приехала сюда без предупреждения. Но это казалось немного странным, ведь гостья могла спокойно переночевать в желтой или золотой гостиной на третьем этаже. Но i даже не пришло в голову задаться вопросом, почему ее поселил своих странных гостей в ее покоях, а не в гостиной.

– Простите, я думала… – Она не знала, что ей делать: войти в комнату и представиться, то ли вообще исчезнуть без слов.

– Кто пустил вас сюда?

– Я не уверена… Похоже, что новая служанка. – Рафаэлла любезно улыбнулась ей, но женщина лишь злобно спросила у нее, так, что Рафаэлле показалось, будто этот дом принадлежит этой крупной женщине.

– Кто вы?

– Рафаэлла Филипс. – Она слегка смутилась, а женщина тотчас же остановилась.

Рафаэлле показалось, что она уже где-то видела ее раньше. Ее лицо, походка казались Рафаэлле знакомыми, но она не могла вспомнить, где они встречались. В будуар вошел ее отец. На нем был красный шелковый халат, волосы хорошо уложены и напомажены. Однако на нем не было ничего, кроме слегка распахнутого халата, выставлявшего напоказ его мохнатую седую грудь и босые ноги.

– Ой! – Рафаэлла отпрянула, будто вошла в дверь, в которую никогда не должна была входить. Но теперь отступать уже поздно. Она застала момент их тайного свидания, и это совершенно сразило ее!

– О Боже! – Теперь Рафаэлла стояла как вкопанная, глядя на своего отца и на блондинку, жену одного из самых влиятельных членов кабинета министров Франции.

– Пожалуйста, оставь нас вдвоем, Жоржетта. – Голос его был строгим, но лицо выражало волнение. Женщина покраснела и отвернулась. – Жоржетта… – Он сказал это мягким голосом, указывая взглядом на будуар. Женщина исчезла. Отец и дочь остались вдвоем. Он плотно запахнул халат.

– Могу я спросить, что ты здесь делаешь, в этой комнате, почему ты меня не предупредила?

Она долго смотрела на него, прежде чем ответить. Неожиданно гнев, который она могла бы испытывать год назад, вдруг проявился в ней с такой силой, что она не могла с ним справиться. Медленным шагом она шла ему навстречу, глядя на него с таким выражением, которого он еще никогда не видел в ее глазах. Он инстинктивно оперся о спинку стула, стоявшего рядом с ним. При виде своей дочери в таком состоянии у него внутри все похолодело.

– Что я здесь делаю, папочка? Я приехала к тебе в гости. Я думала, что приезжаю в Париж увидеться со своим отцом. Это что, удивительно? Возможно, я должна была позвонить и предупредить. Но я решила, почему бы мне не сделать тебе сюрприз. А почему я стою в этой комнате? Да потому, что обычно она считалась моей. Но вот что гораздо более любопытно: что ты делаешь в этой комнате, папа? Ты, проповедующий в своих бесконечных речах мораль святоши. Ты, который вышвырнул меня год назад из этого дома, назвав шлюхой. Ты, который назвал меня убийцей, потому что я, дескать, убила моего семидесятисемилетнего мужа, который уже девять лет до этого был почти мертвецом?.. А если у господина министра завтра случится сердечный приступ, ты что же, папочка, тоже будешь убийцей? Что, если он обнаружит у себя раковую опухоль и решит покончить с собой, чтобы облегчить страдания? Ты примешь вину и накажешь себя, как наказал меня? А что, если афера с его женой сломает ему политическую карьеру? А что будет с ней, папа? Берешь ли ты в расчет ее интересы? Что ты от нее скрываешь? Какое ты имеешь право заниматься всем этим, когда моя мать сидит в Мадриде? По какому праву ты занимаешься тем, чем я не имела права заниматься с человеком, которого любила? Почему?.. Как ты посмел?!

Она стояла перед ним, дрожа, и кричала ему в лицо.

– Как ты посмел так со мной поступить год назад? Ты вышвырнул меня из дому и послал в Испанию, сказав, что не хочешь жить под одной крышей со шлюхой. Хорошо, теперь ты сам живешь со шлюхой под одной крышей, папочка!

В истерике она указала рукой на будуар и, прежде чем он успел ее остановить, открыла дверь и увидела блондинку, которая сидела в кресле эпохи Людовика XV и утирала слезы носовым платком.

– Добрый день, мадам! – Она повернулась к отцу: – И до свидания. Я не проведу ни одной ночи в этом доме, ведь я шлюха… Это не я шлюха, папочка, и не эта госпожа, это ты… ты… – Она почти кричала. – То, что ты сказал мне в прошлом году, почти убило меня. Почти год я терзала себя по поводу того, что сделал Джон Генри. Тогда, когда любой убеждал меня, что я невиновна в том, что он сделал, потому что был слишком стар, болен и несчастен. Только ты обвинил меня и назвал шлюхой. Ты сказал, что я обесчестила тебя, что я могла вызвать скандал, который бы втоптал в грязь твое доброе имя. И что же ты, черт возьми! Как насчет нее?

Она едва заметно кивнула в сторону дамы в голубом пеньюаре.

– Не думаешь ли ты, что это будет скандал скандалов? Как насчет твоих слуг? А что скажет господин министр? Его избиратели? А что подумают твои клиенты в банке? Тебе это не все равно? Или же это только я могу навлечь на тебя позор? О Боже! То, что я сделала, – это еще цветочки. И ты имеешь на это право, потому что тебе так захотелось! Кто я такая, чтобы говорить тебе, что делать, чего не делать, что правильно, а что нет? Но как ты посмел называть меня так? – На миг она остановилась, захлебываясь от желания разрыдаться, затем продолжила: – Я никогда не прощу тебя, папа… Никогда!

Он смотрел на нее, дрожа всем телом, постарев за эти минуты почти на сорок лет. На его лице видна была боль, так он переживал ее слова.

– Рафаэлла… Я был не прав… Я был не прав… Это случилось потом. Я клянусь. Это началось нынешним летом.

– Мне все равно, когда это началось! – Огненным взором она смотрела то на него, то на его избранницу, плакавшую в кресле. – Когда я это сделала, ты назвал меня убийцей. Теперь ты делаешь то же самое, и все в порядке! Я собиралась провести остаток своей жизни в Санта-Эухении, поедая свою душу. И ты знаешь почему. Все из-за тех слов, которые ты мне сказал. Потому что я верила тебе. Потому что я чувствовала себя бесконечно виновной, и я приняла на себя пожизненную печаль за все это.

Она вышла из будуара к двери основной комнаты. Он последовал за ней, спотыкаясь, и только на миг она остановилась и обернулась к нему с презрением в глазах.

– Рафаэлла… Прости меня…

– За что мне тебя прощать, отец? За то, что я тебя разоблачила? Ты не мог приехать ко мне, рассказать это? Ты не мог приехать и сказать, что ты уже не думаешь, что я убила мужа? Ты не мог мне сказать, что ты многое переосмыслил и решил, что был не прав? Если бы я не застала тебя, когда бы ты ко мне приехал сказать все это? Когда?

– Не знаю… – Его голос так охрип, что он почти шептал. – Через некоторое время… Я бы…

– Что бы ты? – Она покачала головой. – Я не верю тебе. Ты никогда бы этого не сделал. И на все это время, пока ты бы развлекался со своей любовницей, я бы похоронила себя в Испании. Ты можешь жить спокойно, зная обо всем этом? Можешь? Если кто и разрушил чью-то жизнь, так это только ты. Ты почти уничтожил мою жизнь.

С этими словами Рафаэлла хлопнула дверью. Она спустилась по лестнице и заметила, что ее багаж все еще внизу. Трясущимися руками она взяла чемоданы, а дамскую сумочку накинула на плечо. Открыла дверь и направилась к ближайшей стоянке такси. Она знала, что стоянка должна быть сразу за углом. Рафаэлла была в таком состоянии, что могла бы дойти пешком до аэропорта, чтобы побыстрее улететь назад в Испанию. Когда она поймала такси, дрожь в ее теле еще не унялась. Она села в такси, приказала водителю ехать в Орли, а сама откинулась на подголовник и заплакала. По щекам ее потекли слезы.

Неожиданно она почувствовала гнев и ненависть к отцу. Какой лицемер! А как же ее мать? Как быть со всеми его обвинениями? Все, что он сказал?.. Но, размышляя над всем этим на пути в аэропорт, она вдруг подумала, что у всех есть свои слабости: и у него, и у нее, и у матери, все же живые люди… Может быть, она действительно не убивала Джона Генри. Может быть, он просто сам не хотел больше жить.

Сидя в самолете, она смотрела в ночное небо, вновь переживая случившееся. И впервые в этом году она почувствовала освобождение от своего бремени вины и боли. Ей вдруг стало жаль своего отца, и она тихо рассмеялась, вспомнив, как нелепо он выглядел в красном халате рядом с этой крупной блондинкой в голубом пеньюаре, с пушистым воротником вокруг толстой шеи. Когда самолет приземлился в Мадриде, она уже смеялась про себя и с улыбкой вышла из самолета.

Глава 34

На следующее утро Рафаэлла спустилась к завтраку. Ее лицо было, как обычно, худым и бледным, но в глазах был заметен какой-то другой, необычный блеск. Она выпила кофе и охотно рассказала матери, что обсудила с отцом все их совместные дела.

– Но в таком случае почему ты не могла просто позвонить ему?

– Потому что думала, что все это займет гораздо больше времени.

– Но это же глупо! Почему ты не осталась в гостях у отца?

Рафаэлла тихо поставила свою чашку кофе.

– Потому что я хотела вернуться сюда как можно скорее, мама.

Алехандра почувствовала что-то подозрительное и внимательно посмотрела Рафаэлле в глаза:

– Почему?

– Я еду домой.

– В Санта-Эухению? – встревожилась Алехандра.

– Ради Бога, только не это. Останься хотя бы до Рождества в Мадриде, и мы поедем туда все вместе. Я так не хочу, чтобы ты сейчас туда ехала. Там слишком мрачно в это время года.

– Я это знаю, но я не туда собираюсь ехать. Я имею в виду Сан-Франциско.

– Что? – Алехандру будто током ударило. – Вы это обсуждали с отцом? Что он сказал?

– Ничего. – Рафаэлла почти смеялась про себя вспомнив, как он выглядел в своем красном халате.

– Это мое решение. – То, что она узнала о своем отце, освободило ее окончательно.

– Я хочу уехать домой.

– Не будь смешной, Рафаэлла, вот твой дом.

Широким взмахом руки она обвела огромные залы дома, принадлежавшего их семье уже сто пятьдесят лет.

– Частично да, но и там у меня тоже есть свой дом. Я хочу туда уехать.

– Что ты там будешь делать? – Ее мать выглядела совершенно несчастной. Сначала дочь пряталась в Санта-Эухении, словно раненая лань, а теперь решила упорхнуть. Но матери пришлось признать некоторую логику в ее поведении. Это был маленький проблеск, мерцание, напоминание о той Рафаэлле, которой она была когда-то. Она по-прежнему была молчалива и странна, замкнута в себе, и даже сейчас она не говорила о том, что собиралась делать. Алехандра забеспокоилась: неужели опять отец сказал ей что-то такое, из-за чего она едет в Америку? Было ли это снова чем-то очень неприятным? Вообще-то еще не успел пройти год со времени гибели ее мужа.

– Почему бы тебе не дождаться весны?

Рафаэлла покачала головой:

– Нет, я уезжаю.

– Когда?

– Завтра.

Она решила это в тот же момент, когда говорила. Потом поставила чашку кофе и посмотрела матери в глаза.

– Я не знаю, сколько там пробуду, когда вернусь. Единственное, что я могу сказать, – когда я отошла от всего, что со мной случилось, я пришла в ужас. Я должна вернуться.

Мать знала, что дочь говорит правду. Но она боялась потерять ее. Она не хотела, чтобы Рафаэлла оставалась в Штатах. Она была испанкой.

– Почему бы тебе не попросить отца заняться всеми твоими делами? – Так поступала Алехандра сама.

– Нет. – Рафаэлла твердо посмотрела на нее. – Я больше не ребенок.

– Ты не хочешь поехать с одной из своих кузин?

Рафаэлла твердо ответила:

– Нет, мама. Со мной все будет в порядке.

Она еще раз попыталась убедить Рафаэллу, но это было бесполезно, а Антуан получил ее послание слишком поздно. На следующий день трясущимися руками он набрал код Испании. Он боялся, что Рафаэлла рассказала матери обо всем и тем самым уничтожила их совместную жизнь. Но узнал только, что Рафаэлла улетела утром в Калифорнию. Было слишком поздно ее останавливать, но Алехандра попросила его позвонить ей и уговорить вернуться.

– Я не думаю, что она послушается, Алехандра.

– Тебя она послушается, Антуан.

Услышав эти слова, он вспомнил сцену, происшедшую два дня назад в Париже. Он был благодарен Рафаэлле за то, что она не рассказала об этом своей матери. Теперь ему только и оставалось, что покачать головой.

– Нет, она меня не послушает, Алехандра. Теперь уже нет.

Глава 35

Прозрачным декабрьским днем, в три часа дня, самолет приземлился в Сан-Франциско. Светило солнце, воздух был теплым, дул свежий ветерок. Рафаэлла вдохнула полной грудью, удивляясь, что столько времени могла обходиться без этого живительного воздуха. Ей было радостно просто от осознания того, что она здесь, и, взяв в руки чемоданы, поскольку ее никто не встречал, она почувствовала себя свободной, независимой и сильной. На этот раз ее не поджидал роскошный лимузин, и она выходила из самолета как все, по общему трапу. Ее никто не сопровождал до таможни, она прошла ее вместе с другими пассажирами, и ей это даже понравилось.

Она устала быть все время под опекой, под наблюдением. Пришло время, когда она сможет о себе позаботиться. Она предупредила, что приезжает, хотя в доме Джона Генри осталось всего несколько человек. Большинство из прежних служащих были уволены ее отцом; кто-то получил пенсию, кому-то пришлось удовольствоваться небольшой суммой, оставленной для них Джоном Генри. Но, так или иначе, все они сожалели о том, что на их глазах закончилась целая эра. Никто не сомневался, что Рафаэлла никогда не вернется в этот дом, и тем больше было изумление оставшихся слуг, когда они получили известие о ее прибытии.

Такси затормозило у парадного подъезда, она позвонила, и ее встретили теплыми, радушными улыбками. Все были рады снова видеть ее, рады, что в доме появилась еще одна душа, и в то же время все подозревали, что возвращение Рафаэллы предвещает большие перемены. В этот вечер ее ждал вкусный домашний ужин – фаршированная индейка, сладкий картофель с аспарагусом и яблочный пирог. В буфетной слуги единодушно сошлись на том, что она стала худой как тростинка, что у нее усталый вид и что редко у кого увидишь такие грустные глаза. Но она выглядела лучше, чем в прошлом году в Санта-Эухении, но никто из слуг, конечно, не мог этого знать.

Чтобы доставить им удовольствие, она поужинала в столовой, а потом неторопливо обошла весь дом. Он был пустым, унылым, холодным, реликт из древних веков, и она понимала, что у этого дома нет будущего. Даже если она останется жить в Сан-Франциско, что еще не было решено, ей все равно не понадобится этот старинный особняк. Он всегда наводил на нее тоску. И он всегда будет напоминать ей о Джоне Генри, особенно о последних годах его жизни.

Если она решит остаться в Сан-Франциско, ей потребуется небольшой домик… как у Алекса в Вальехо… Как она ни старалась, она не могла о нем не думать. Было просто невозможно, зайдя в спальню, не вспоминать о тех ночах, когда она нетерпеливо ждала минуты, чтобы пойти к нему. Рафаэлла оглядывала свою спальню и снова думала об Алексе, о том, что могло произойти в его жизни за последний год.

Она ничего не знала ни об Алексе, ни о Шарлотте и не надеялась, что когда-нибудь еще узнает. Она не думала встречаться с ней или Алексом… У нее не было намерений звонить ему и сообщать о своем" возвращении. Она вернулась, чтобы вспомнить о Джоне Генри, забрать необходимые вещи, закрыть дом; она вернулась, чтобы еще раз взглянуть на себя. Она больше не считала себя убийцей, ей надо было продолжать жить. И она знала, что ей необходимо вернуться сюда, где все произошло, и взглянуть прошлому прямо в лицо, прежде чем жить дальше, здесь, в Сан-Франциско, или в Испании. Для нее не имело значения, где лучше остаться. Но то, что случилось, оставит свой отпечаток на всей ее дальнейшей жизни. Она знала это слишком хорошо. Так она тихо бродила из комнаты в комнату, стараясь не расслабляться и не думать об Алексе и не позволять, чтобы снова возвращалось чувство вины за то, что Джон Генри сам ушел из этой жизни.

Была уже почти полночь, когда она решилась войти в его спальню. Она долго стояла там, вернувшись мысленно к тем дням, когда проводила в этой комнате долгие часы, читая вслух, разговаривая с ним, слушая его, подавая подносы с ужином и обедом. Она вспомнила стихи, которые он так любил слушать, медленно подошла к книжной полке и стала искать книгу, словно именно за этим сюда и пришла. Она нашла тонкую книжицу на нижней полке, куда кто-то ее засунул. Обычно он держал ее на ночном столике у кровати. Рафаэлла вспомнила, что видела ее там в то утро… и на следующий вечер…

Ей вдруг захотелось узнать, не читал ли он эти стихи перед самой смертью. Это была странная, романтическая мысль, которая вряд ли могла ей что-либо прояснить. Но, опустившись рядом с кроватью Джона Генри, она почувствовала себя словно ближе к нему, держа в руках книгу и вспоминая, как они первый раз читали ее вместе. Это было во Франции, в их медовый месяц. Эту тонкую книжицу он купил, когда был молодым. Тихо улыбаясь, она принялась листать ее и вдруг остановилась на привычном месте, где текст разделялся голубой страницей. У нее замерло сердце, когда она увидела, что вся страница была покрыта корявыми значками, которыми Джон Генри пытался писать в последние годы жизни. Он словно хотел оставить ей что-то, последние важные слова… И, начав читать, она окончательно убедилась, что это была его предсмертная записка. Она бросила взгляд на подпись, и глаза ее наполнились слезами.

Она снова прочитала его послание от начала до конца, и слезы потекли по ее щекам.

Моя дорогая Рафаэлла!

Это бесконечный вечер, завершающий бесконечную жизнь. Яркую жизнь. Ставшую еще более яркой, когда появилась ты. Ты была мне бесценным подарком, любимая. Бриллиантом чистой воды. Ты никогда не прекращала приносить мне радость, счастье, ты внушала мне благоговение. И теперь я только прошу тебя о прощении. Я долго думал обо всем. Я долго мечтал о том, чтобы стать свободным. Я ухожу, не спросив у тебя позволения, но надеюсь, что с твоего благословения. Прости меня, моя милая. Я оставляю тебе свою любовь. Вспоминай обо мне, как об обретшем свободу.

Преданный тебе Джон Генри.

Она прочитала его письмо несколько раз. «Вспоминай обо мне, как об обретшем свободу». Все-таки он оставил ей письмо. У нее словно гора упала с плеч. Он просил у нее прощения. Как это все бессмысленно и абсурдно. И как она сама ошибалась… обретший свободу. Теперь она поняла его и благословила, а он умолял ее об этом целый год. И благословение вернулось к ней. Потому что впервые за этот год Рафаэлла ощутила себя свободной. Она медленно шла по дому, зная, что они оба обрели свободу. Она и Джон Генри. Он так хотел преодолеть себя, и он это сделал. Он выбрал для себя единственный верный путь. И теперь она тоже была свободна. Свободна, чтобы уйти… чтобы преодолеть себя. Она снова была самой собой. Ей вдруг захотелось позвонить Алексу и рассказать о письме, но она не могла себе этого позволить. Это будет попыткой вторгнуться в его жизнь. А ей так много хотелось рассказать ему! Джон Генри умер не из-за них. Он просто ушел из жизни.

Когда она медленно вошла в свою спальню, было три часа ночи. Она думала о двух мужчинах в ее жизни с нежностью и любила их обоих больше, чем когда-либо. Они все стали свободными… все трое. В конце концов.

На следующее утро Рафаэлла вызвала агента по недвижимости, произвела опись имущества, обзвонила несколько музеев, библиотеки Калифорнийского и Стэнфордского университетов и транспортную компанию, чтобы нанять грузчиков. Пришло время уходить. Она приняла решение. Она еще не знала, куда пойдет и что будет делать, но ей пора было уходить из дома, где она жила вместе с Джоном Генри. Возможно, пора было ехать в Европу, но она не была в этом уверена. Письмо Джона Генри «отпустило» ей ее грех. Она аккуратно свернула его и спрятала в сумочку, намереваясь позднее положить его в банковский сейф вместе с другими важными бумагами. Этот клочок бумаги был для нее самым важным документом в жизни.

К концу недели она передала в музеи то, что хотела, и университетские библиотеки пополнили свои хранилища их книгами. Она оставила себе лишь те, что они читали вместе, и, конечно, томик стихов, в котором он оставил ей свою последнюю записку. Она уже успела рассказать отцу о письме Джона Генри, когда он позвонил из Парижа. На другом конце провода воцарилось долгое молчание, и затем последовали сбивчивые извинения за то, что он ей когда-то наговорил. Рафаэлла заверила отца, что не держит на него зла. Но, повесив трубку, каждый из них задумался о том, что былого не вернуть, не забыть горьких слов, что уже произнесены, и что нет бальзама для ран, которым никогда не зарасти. Но Джон Генри освободил Рафаэллу даже от обиды, подарив ей бесценный подарок – правду.

Рафаэлла как во сне смотрела на слуг, пакующих последние коробки. На все ушло около двух недель, а на следующей неделе, под Рождество, Рафаэлла собиралась улетать в Испанию. Здесь ее ничто не удерживало. Дом почти продали женщине, которая была от него просто без ума, но ее мужу еще требовалось некоторое время на раздумье. Мебель сдали на аукцион, всю, кроме нескольких вещей, которые Рафаэлла отправляла матери в Испанию. Здесь больше нечего было делать, и на последние несколько дней перед отъездом из Сан-Франциско Рафаэлла собиралась переехать в гостиницу. Здесь не осталось ничего, кроме воспоминаний, бродящих по дому как привидения. Воспоминания об обедах в столовой вместе с Джоном Генри – на Рафаэлле шелковое платье и нитка жемчуга… о вечерах у камина… воспоминания о том, как она впервые вошла в этот дом. Теперь придется запаковать в чемодан воспоминания и забрать их с собой, подумала она, закончив сборы.

Было шесть часов вечера, до Рождества оставалась ровно неделя. Уже почти стемнело. Повар приготовил ей яичницу с беконом, и это было именно то, что ей требовалось. Сидя прямо на полу в слаксах цвета хаки, она со вздохом медленно обвела взглядом особняк Джона Генри. Все было готово к отправке на аукцион и в Испанию. Доедая яичницу, она в который раз возвращалась мыслями к Алексу и тому дню, когда они встретились на берегу, ровно год назад. Она подумала, не встретит ли его снова, если поедет туда, и улыбнулась своей наивной надежде на чудо. С этим тоже было кончено.

Рафаэлла отнесла тарелку на кухню, чувствуя странное удовольствие от того, что обслуживает себя сама в этом странном покинутом особняке. Теперь здесь не было ни книг, ни телевизора, ни письменного стола. У нее мелькнула мысль сходить в кино, но потом она решила пойти прогуляться и пораньше лечь спать. У нее еще были кое-какие дела на завтрашнее утро, и надо было купить билет на самолет в Испанию.

Рафаэлла медленно спускалась вниз по улице, разглядывая ухоженные, симпатичные особняки, и знала, что ей не будет их недоставать, когда она уедет. Дом, по которому она будет тосковать, был гораздо меньше и скромнее, покрашенный бежевой краской, с яркими цветущими клумбами во дворе. Ноги сами привели ее к этому дому, она вдруг обнаружила, что находится от него в двух шагах. На самом деле она не хотела приходить сюда. И в то же время ей хотелось еще раз ощутить дыхание любви, которую она здесь испытала. Она простилась с особняком Джона Генри, настала очередь домика Алекса. Может, это прощание поможет ей потом обрести новый дом, может быть, когда-нибудь она встретит человека, которого полюбит, как любила Джона Генри и Алекса.

Незаметно для себя Рафаэлла подошла совсем близко, словно бабочка, летящая на свет. Она как будто только и ждала всю неделю этого момента, чтобы прийти сюда, снова увидеть этот дом, чтобы осознать, как много он для нее значил, и сказать «прощай» если не людям, то хотя бы этому месту. В доме не было огня, и она поняла, что он пуст. Она подумала, что Алекс мог уехать в Нью-Йорк, и вспомнила, что Мэнди учится в колледже. Возможно, она отправилась на рождественские каникулы к матери или на Гавайи с Шарлоттой. Все эти люди казались сейчас Рафаэлле жителями другой планеты. Она долго стояла, глядя на темные окна, вспоминая, что она пережила, и желая Алексу счастья, где бы он ни был. Она не видела, что дверь гаража открылась, а на углу остановился черный «порше», за рулем которого сидел высокий мужчина, не веривший своим глазам. Он был почти уверен, что на другой стороне улицы стояла Рафаэлла и смотрела на окна его дома. Но он знал, что этого не может быть, что это наваждение, сон.

Женщина, стоявшая там, казалась выше и совсем худой, на ней были старые слаксы цвета хаки и толстый белый свитер, волосы были затянуты в хорошо знакомый пучок. Она до странного напоминала Рафаэллу какой-то особой, только ей присущей пластикой. Но он знал, что она в Испании, его мать рассказала, что она поставила крест на своей жизни. Алекс потерял всякую надежду связаться с ней. Она не отвечала на его письма, и, по мнению его матери, все было безнадежно. Она отрезала все нити, связывающие ее с прошлым, разучившись мечтать и чувствовать.

Целый год Алекс жил как во сне, но сейчас смирился со своей судьбой. Однажды он понял, что не может бесконечно изводить себя мыслями о Рэчел. Теперь он знал, что не может вечно цепляться за образ Рафаэллы. Она не хотела, чтобы он это делал. Он хорошо это понял и постепенно, после целого года страданий, освободился от нее. Но всегда будет помнить… всегда… Ни одну женщину на свете он не будет любить так, как любил ее. Придя к выводу, что та женщина никак не могла оказаться Рафаэллой, он завел машину и въехал в гараж.

На другой стороне улицы показался мальчишка, который был настоящим поклонником его автомобиля, и, как всегда, с восторгом уставился на машину. Алекс стал его другом. Однажды он даже позволил пареньку сесть за руль и доехать до угла. Но сейчас Алекс не думал о своем товарище. Он не мог отвести глаз от женского лица, которое увидел в зеркальце заднего обзора. Это была она. Он быстро, насколько могли позволить его длинные ноги, выскочил из машины и стремительно проскочил перед плавно закрывающейся дверью гаража. И остановился, глядя на нее, дрожащую, не сводящую с него глаз. Ее лицо осунулось, и глаза казались еще больше, а плечи слегка поникли под простым свитером, в котором она паковала вещи. У нее был усталый вид. Но это была Рафаэлла, женщина, о которой он так долго мечтал и которую уже не чаял увидеть. И вот она здесь, стоит и смотрит на него. А ему не разобрать, плачет она или смеется. Губы ее улыбались, а на щеке как будто виднелся след от скатившейся слезы.

Алекс молчал, не двигаясь с места, и тогда она медленно, с трудом пошла к нему, словно перебираясь через разделявший их водный поток. По щекам текли слезы, но она улыбалась все шире, и он тоже ей улыбался. Он не знал еще, почему она здесь оказалась: чтобы увидеть его или только затем, чтобы вспомнить о прошлом. Но теперь он уже никуда ее не отпустит. На этот раз – нет. Он шагнул ей навстречу, и она очутилась в его объятиях. Их губы встретились, сердце у него запрыгало, и он почувствовал, что ее сердце тоже бешено колотилось, когда прижался к ней еще крепче и снова поцеловал. Они стояли посреди улицы и целовались, а мимо не проехало ни одной машины. Кроме них, на улице был только маленький мальчик, который вышел поглазеть на черный «порше», а вместо этого увидел, как эти двое целуются. И сказать по правде, автомобиль интересовал сорванца гораздо больше, чем двое чудаков, обнимающих друг друга посреди Вальехо-стрит. Они тихо смеялись, и мужчина вытирал женщине слезы. Они снова поцеловались и неторопливо, держась за руки, вошли во двор и исчезли в доме. Мальчишка пожал плечами, бросил прощальный взгляд на гараж, где стояла машина его мечты, и пошел домой.

Content

Даниэла Стил
Прекрасная незнакомка

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35