Алексей Иванович Слаповский

Закодированный

(сборник)

Синдром Феникса

Роман

Часть 1

1

Есть в Подмосковье такой городишко Чихов, но не спешите проверять по карте, там этого названия не отыщется – я его, честно скажу, придумал. Причем имеется в виду не созвучный Чихову город Чехов, поименованный в честь великого русского писателя, а совсем другой, обозначить его прямо я не решился, чтобы не обидеть реальных людей, оказавшихся вовлеченными в эту историю.

Итак, названия нет, но город точно есть.

И в нем жила, да и сейчас живет, женщина тридцати пяти лет – Татьяна Лаврина, продавщица круглосуточного магазина. Судьба и жизнь ее типичны: двое сыновей, выгнанный бездельник-муж, никакой поддержки, крутись, как хочешь. Вследствие этого и характер у нее тоже довольно типичный для нашего времени: резкий и решительный. Даже слишком: мужа могла бы и потерпеть, потому что Валерий Абдрыков (она отказалась от его фамилии при разводе) хоть не каждый день работал, но ведь и не каждый день пил, что по чеховским меркам считается вполне нормальным. Бывают, конечно, отклонения: человек каждый день работает и совсем не пьет или, напротив, совсем не работает и каждый день пьет, но это уже явления аномальные, которые малоинтересны.

Однажды ночью Татьяна сидела в своем магазине, находящемся на окраине города, и скучала.

От скуки ела шоколад и читала книжку. Съест кусочек, перевернет страницу. Еще кусочек, еще страница. Посмотрела на плитку шоколада – уже половины нет. Вздохнула, приложила ладонь к талии, решила, что хватит. Завернула остаток и спрятала под прилавок с глаз долой.

Тут зазвонил колокольчик, подвешенный к двери, и вошел Михаил Ерепеев, рослый парень лет примерно двадцати семи. А может, даже и тридцати. А может, даже и больше, но глаза у Михаила какие-то совсем еще подростковые: простые, бесхитростные и при этом неумело наглые. Именно так подростки хотят казаться смелее, чем они есть на самом деле. При этом они еще не знают, к чему стремятся в этой жизни. Михаил тоже не знал и, ожидая, пока наконец поймет собственные предпочтения и цели, устроился охранником в мебельный магазин, что наискосок от магазина Татьяны.

Вот он и зашел к Татьяне по-соседски, поздоровавшись вежливо, но и с некоторым юмором:

– Привет, давно не виделись!

Татьяна, кивнув, не глядя сняла бутылку пива с полки и поставила ее на прилавок.

– Взял бы уж сразу ящик, – сказала она довольно нелюбезно. – Ходит каждый час…

Михаил легким привычным движением сковырнул пробку открывалкой, что была привязана веревочкой (а то унесут), сделал пару глотков и резонно возразил:

– Ящик я сразу выпью. Неинтересно. А так я сижу, на часы смотрю. Час прошел – к тебе прогулялся. Быстрей время идет. Человек, Татьяна, когда ждет чего-то приятного, он не скучает!

– Ограбят, пока ты ходишь.

– Там сигнализация. А грабить – мебель такая, что не унесешь.

Михаил отпил еще пару глотков и сказал многозначительным голосом:

– Тань!

Татьяна, не отрываясь от книги, отозвалась:

– Чего?

– Невежливая ты, – упрекнул Михаил. – Человек к тебе пришел.

– Ты к пиву пришел, – уточнила Татьяна.

– Неправда. То есть вообще-то тоже, – частично согласился Михаил. – Одно другому не мешает.

Татьяна не хотела поддерживать беседу. Посмотрев куда-то сквозь Михаила, она спросила:

– Ты выпил?

Михаил понял смысл ее вопроса.

– Не надо гнать, Тань. Я быстро не пью, я не алкоголик.

2

А тем временем в город Чихов вошел некий человек.

Он вошел со стороны той самой окраины, где располагался магазин Татьяны, сторона эта была застроена домами деревянными и изредка кирпичными, то есть сельская по виду, но вид этот плохо различался: не горел ни один фонарь. Да при этом облачность: ни луны, ни звезд. И сказать о внешности этого человека пока ничего нельзя. Только слышно – покашливает.

Михаил, не дождавшись от Татьяны диалога, допил бутылку и пошел к двери.

Там остановился, подумал, обернулся:

– Тань, а ты замужем вообще?

– Тебе-то что? – удивилась вопросу Татьяна.

– Так. Спрашиваю, – уклонился Михаил.

– Ну – не замужем.

– А чего такая неразговорчивая?

А неизвестный человек все брел наугад.

Михаил же, вернувшись к месту прохождения службы, слонялся по магазину.

Магазин был большой, мебель стояла не просто так, а что-то из себя изображая.

Например, в одном углу соорудили кабинет начальника: массивный черный стол, кожаное кресло с высокой спинкой, книжные шкафы – все солидно, основательно, представительно. Михаил сел в кресло, покрутился в нем, потом вытянул руку с расстрельным указательным пальцем и внятно, внушительно произнес: «Пошел вон!»

Прогнав неведомого вредителя и исполнив начальнический долг, Михаил отправился отдохнуть в секцию мягкой мебели для гостиной. Прилег на пухлый белоснежный диван, закинул ногу на ногу и поманил кого-то пальцем. Но неведомый позванный или неведомая позванная, что вероятнее, не успели подойти: Михаил заметил, что чиркнул ботинком по обивке, оставив след. Он вскочил, поплевал на пальцы, потер – след исчез.

После этого Михаил посмотрел на часы и увидел, что пора опять пить пиво.

3

Татьяна клевала носом над книгой. Книга свалилась, хлопнулась на пол, Татьяна очнулась и пошла в подсобное помещение – умыться. В это время зазвонил колокольчик.

– Сейчас, – проворчала Татьяна, вытирая лицо и неприветливо глядя на себя в зеркало.

Она вышла и увидела возмутительную картину: оборванный, нечесаный, заросший бородой, да еще и какой-то паленый (даже запах ощущался) человек в грязных джинсах, драной футболке и кожаной куртке зашел себе преспокойно за прилавок, взял батон и стоит, видите ли, кусает батон, да еще при этом шарит глазами, высматривая, чего еще стащить.

Таня схватила швабру и крикнула:

– Это что такое? А ну, пошел отсюда! Милицию вызвать? Бомж поганый, марш! Сейчас как дам вот!

Слово у нее редко расходилось с делом: она пихнула человека шваброй. Тот от неожиданности покачнулся, запнулся, чуть не упал и закрылся руками, как ребенок, который боится.

Таня наставила на него швабру и спросила:

– Ты что это делаешь, а?

Человек посмотрел сквозь пальцы, раздвинув их, убрал руки от лица, убедившись, что большой опасности нет, откусил от батона и улыбнулся. И сказал, ничуть не стесняясь, а даже почти хвастливо, как бы предлагая за себя порадоваться:

– Ем!

Татьяна возмутилась:

– Ест он, ага! Наглость какая! Еще и выпить тебе?

– Спасибо, – поблагодарил человек и протянул руку к полке, где стояли бутылки с водой.

– Не тронь! – замахнулась Татьяна шваброй.

Человек отдернул руку.

– Чего засел? Иди отсюда! – приказала Татьяна.

Тут вошел Михаил.

Увидев постороннего мужчину, он, естественно, насторожился:

– Это кто?

– Да бомж какой-то! Обнаглел, прямо на моих глазах хотел обокрасть! – пожаловалась Татьяна. Впрочем, скорее не пожаловалась, а проинформировала, жаловаться было не в ее обычае.

Михаил тут же оценил ситуацию и начал действовать.

– Ваши документы! – потребовал он.

Человек смотрел на него и пытался понять:

– Документы?

– Документы, документы! Аусвайс в смысле. Показал быстро! Не хочешь?

Войдя в роль блюстителя порядка, Михаил все больше распалялся:

– Руки за голову, лицом к стене! Хлеб положи, ну!

Человек не положил хлеб. Он пожал плечами, удивляясь несуразности этого приказания, и объяснил:

– Я есть хочу.

Михаил вырвал у него батон и приказал:

– Молчи громче!

И хотел вернуть украденное Татьяне, но она отказалась:

– Да ладно, он его надкусал уже.

– Неважно! Сейчас я его отведу в милицию!

– Не надо, – сказала Татьяна. – Пусть уходит. Он, кроме хлеба, ничего и не взял.

Михаилу захотелось показать себя перед нею добрым человеком. Поэтому он предложил бомжу:

– Выбирай: или я веду тебя в милицию – или даю тебе три раза по шее. Предупреждаю: от меня есть шанс выжить, от милиции нет.

Всякий разумный житель нашей богом спасаемой (ибо больше некому) страны выбрал бы, конечно, не милицию, а частное лицо. Не потому, что от милиции, действительно, нет шанса выжить, но очень уж она у нас непредсказуема. Приведут тебя туда с одним делом, а возьмут совсем за другое. И потом, всякий милиционер есть одновременно и государственный служащий, и частное лицо, потому что у него ведь семья, дети, и все есть хотят, следовательно, общаясь с милиционером, ты общаешься как бы с двумя людьми сразу, и неизвестно, кто из них возьмет верх. Частное же лицо, оно и есть частное лицо, с ним можно договориться по-свойски, и вообще замечено, контакт на уровне не служебном, личном, у нас как-то безопаснее. И дешевле обходится. Но бомж поступил странно, неразумно. Глядя на Михаила вопросительно, он не ответил точно, а словно предположил:

– В милицию?

– Не угадал! – воскликнул Михаил. – Я тебя сам накажу!

И поднял руку, чтобы исполнить обещание, ударить три раза по шее негодяя.

Но произошло что-то странное: бомж пригнулся, вильнул телом в сторону, рука Михаила рубанула пустоту, а потом что-то ее, руку, сильно дернуло, и Михаил всем своим громоздким телом рухнул на пол.

Но тут же вскочил и закричал Татьяне, выхватывая газовый пистолет, который ему выдавали на время дежурства:

– Отойди от него! Отойди!

– Брось дурить! – испугалась Татьяна.

– Отойди, говорю! – кричал Михаил.

Татьяна отошла от греха подальше.

– А ты – руки вверх! – велел Михаил бомжу. – И на выход!

– Зачем? – спросил тот.

– Ты так?! – окончательно разозлился Михаил.

И нажал на спусковой крючок.

Но выстрела не произошло.

Михаил нажал еще раз.

Ничего.

Михаил нажал несколько раз подряд.

Тщетно.

Михаил, недоумевая, заглянул в дуло, нажав при этом на крючок еще раз. На этот раз получилось: раздался выстрел, пыхнуло облако газа, Михаила отбросило, он упал и взвыл.

Татьяна, не растерявшись, первым делом побежала к двери, распахнула ее и стала махать своим фартуком, разгоняя газ. Одновременно она зажимала ладонью рот и нос. Успела при этом крикнуть бомжу:

– Иди на воздух, а то отравишься!

Тот послушно пошел на воздух.

– Господи, вот дурак-то! Ты живой? – Татьяна склонилась над Михаилом.

А тот тер кулаками глаза, кашлял и кричал:

– Скорую вызови!

4

Приехала скорая.

Сонный врач, загружая Михаила с помощью санитара, спросил у Татьяны:

– Кто его?

– Да сам.

Врач кивнул:

– Обычное дело. Они все сами.

Машина с пострадавшим уехала, Татьяна сказала бомжу, стоявшему в двери:

– А ты чего? Давай, будь здоров. Радуйся, что все обошлось.

Но бомж смотрел на нее странно. Будто лишь сейчас разглядел. Будто пытался узнать. И – узнал. Широко улыбнулся и сказал:

– Здравствуй!

– Ага, давно не виделись! – ответила Татьяна и пошла в магазин. Человек хотел пойти за нею, но она захлопнула за собой дверь и задвинула засов.

Через несколько минут дверь открылась, Таня подала в щель надкусанный батон и большую бутылку дешевой воды.

– На. И проваливай.

– Спасибо, – поблагодарил бомж. И опять поприветствовал Татьяну: – Здравствуй!

– Вот заладил… – проворчала она, закрывая дверь.

5

Заварив себе крепкого чая, Татьяна выпила две чашки, чтобы прогнать сон, села читать, но сон все-таки одолел, она задремала.

И ее до самого утра никто не потревожил.

А утром, выйдя на крыльцо, она увидела, что бомж не ушел. Спит, свернувшись калачиком.

Татьяна слегка пихнула его ногой (не от грубости, а потому что он ведь, может, заразный, а у нее дети!).

– Ты тут еще? Смотри, милиция заинтересуется, в самом деле! Алё, гражданин, проснись!

Бомж проснулся, сел, протер глаза, увидел Татьяну и обрадовался:

– Здравствуй!

– Смени мелодию, – посоветовала Татьяна. – И нечего тут. Мне не надо, чтобы у меня на пороге неизвестно кто спал, понял? Если ты бомж, иди куда-нибудь в кусты и лежи там. Если псих, ищи свою психушку!

Она ушла обратно.

Бомж встал и огляделся.

Похоже, услышав про кусты, он именно их и стал искать взглядом.

И нашел: между двумя новыми домами был пустырь. Тоже собирались строить дом, но дальше фундамента дело не пошло. Все поросло густым бурьяном в человеческий рост.

Бомж пошел туда и скрылся в этих зарослях.

Сидел и смотрел оттуда на дверь магазина.

6

К восьми утра в магазин пришла девушка Кристина, сменщица Татьяны.

Вообще схема работы продавщиц в магазине была такая: «через два раза по двенадцать». Это означало: три продавщицы по очереди отрабатывали двенадцать часов. К примеру, отстоит Татьяна ночь с восьми вечера до восьми утра, потом – две напарницы, на следующий день Татьяна уже с восьми утра до восьми вечера, зато потом у нее свободны ночь и целый день. Таким образом, если не очень дрыхнуть после ночной смены, образуется, помимо работы в магазине, два полноценных трудовых дня, которые Татьяне, как мы увидим позже, очень были нужны.

Татьяна сдавала Кристине смену, доедая шоколад. Объясняла:

– Вот тут все записано – сколько, чего. Рашкин в счет долга две бутылки пива взял, Семенчукова бутылку водки, они отдают, им можно…

Кристина не смотрела в тетрадь, а, прислонившись спиной к стене, зевала и распрямляла плечи, закидывая назад руки.

– Кристина! Очнись!

– Дискотека была в ДК до четырех, – объяснила Кристина. – Два часа спала всего.

– Молодость. Здоровье, – позавидовала Татьяна.

Кристина махнула рукой:

– Да нет уже здоровья никакого, уже печень чувствую, а мне двадцать четыре всего!

– Замуж тебе надо.

– Ты была – и что? Двое детей, а муж где?

– Лучше уж никакого, чем такой, – призналась Татьяна.

Кристина отломила из руки Татьяны кусочек шоколада и сказала:

– Тоже на сладкое тянет – это не беременность?

Татьяна, осмотрев шоколад, ответила:

– Нет. На соленое обычно.

И, будто чего-то напугавшись, завернула остаток и спрятала поглубже под прилавок.

– Соленого тоже хочется, – обреченно призналась Кристина. – Провериться надо. Хорошо тебе – уже родила, отмучилась. А я чего-то так рожать боюсь!

– Говоришь, будто уже собралась. Ты реши сначала от кого.

– А какая разница? – рассмеялась Кристина. – Какой ни будет, все равно исчезнет. У меня ни одна подруга с мужем не живет!

– Национальная проблема! – вздохнула Татьяна.

– Вот именно, – согласилась Кристина.

При этом, замечу, никакой горечи не было в ее голосе, а просто констатация факта: что же делать, если оно так есть? Делать нечего.

Татьяна вышла из магазина.

Бомж увидел это, вылез из бурьяна и отправился за нею.

Магазин был на одной окраине, а жила Татьяна на противоположной, поэтому путь ее домой пролегал через центр города, который был вполне фешенебельным: большие дома, рекламные щиты, витрины магазинов. И множество машин.

Бомж, идя за Таней и явно боясь упустить ее из виду, успевал разглядывать и окружающее, причем не как человек, впервые попавший в этот город, а словно был вообще пришельцем, который удивляется самым обычным вещам. Например, его поразили люди, разговаривающие сами с собой, в пространство, то есть по мобильным телефонам. Бомж хмыкал, недоумевал, наконец подошел сзади к одной девушке, углубившейся в разговор, и прислонился ухом к ее трубке, чтоб услышать, что там такое. Девушка ойкнула, оглянулась, крикнула что-то вроде: «Идиот!» – и торопливо ушла.

Или: человек с ручной газонокосилкой (такой стригущий диск на длинной палке) обрабатывал траву возле красивого дома; из-под диска вылетали зеленые крошки, пахло замечательно, бомж остановился, любуясь процессом и вдыхая воздух (тут же, впрочем, закашлявшись), но опомнился, встревожился, отыскал взглядом Татьяну и устремился за ней.

Или: сопровождаемый двумя милицейскими машинами с мигалками, промчался чиховский мэр Тудыткин, направлявшийся в Москву; бомж сперва испугался, спрятался за угол, а потом вышел и проводил кортеж восторженным взглядом: так мальчики, еще не приученные к социальности, не испорченные классовой ненавистью, бескорыстно разглядывают красивые автомобили, не думая, честным или нечестным трудом они нажиты.

Он вообще был похож именно на мальчика, а не на психа или алкоголика, но мальчика совсем маленького, удивительным образом не знающего или не помнящего совсем простых, даже элементарных вещей. Во взгляде бомжа читалось: «Надо же, как интересно вы тут живете!» Меж тем Татьяна заметила его – как раз в тот момент, когда бомж засмотрелся на подъемный кран, длинная стрела которого величественно и плавно несла бетонную плиту; плита казалась маленькой, но при этом чувствовалось (по осторожному движению стрелы), что она массивна и тяжела. Бомж чуть не наткнулся на Татьяну.

– Мужчина, ты не нарывайся! – сказала она. – Если тебе женщина поесть дала, это ничего не значит! Уходи, чтобы я тебя не видела!

– Здравствуй! – ответил на это бомж.

– Так и будешь, пока завод не кончится? Или ты на батарейках?

Бомж улыбнулся и пожал плечами. Таня пошла дальше.

Бомж постоял и двинулся следом, соблюдая дистанцию.

7

Наконец Таня оказалась на Садовой улице, где находился ее дом – довольно большой, когда-то красивый, хоть и деревянный, с резными ставнями, с жестяным узорчатым гребнем на крыше. Но краска на ставнях и стенах облупилась, гребень проржавел, как во многих местах и сама крыша, да и дощатый забор был весь в заплатках – там жердь, там штакетина, там две-три доски горбыля.

Таня оглянулась; бомж, похоже, отвязался.

Вошла в калитку – бомж появился из-за угла.

Подошел к дому, сел у забора и застыл.

В доме было чисто, прохладно, уютно.

Толик, младший сын Татьяны десяти лет, еще спал, а старший, двенадцатилетний Костя, сидел за старым компьютером и играл в войну.

– Ты хоть ложился вообще? – спросила Татьяна.

– Угу, – ответил Костя, не глянув на нее.

– Ел?

– Угу.

Таня вышла на просторную веранду, которая была заодно летней кухней, заглянула в кастрюлю, стоявшую на плите, в тарелку на столе, накрытую другой тарелкой. Вернулась в дом.

– Ага, ел. Помешался на компьютере своем, и зачем я тебе его купила?

Она поставила перед Костей тарелку.

– Ешь!

– Мам, некогда! – взмолился Костя.

– Ешь, сказала! А то выключу! Толик проснется, пусть тоже поест. Пусть разогреет.

Говоря это, Таня смотрела на монитор компьютера, где обильно лилась кровь убиваемых врагов. И поморщилась:

– Господи, что ж ты в такой ужас играешь? Это кто в них стреляет, ты?

– Они же неживые, мам! – азартно сказал Костя. – Анимация! Крутая игра, «Десант» называется. Типа война. Американцы с фашистами.

– Ты за кого, за американцев?

– Не-а, за фашистов.

Таня возмутилась:

– Прекрати!

– А чего? – не понял Костя. – Это игра же! За американцев я фашистов уже победил, а теперь наоборот.

– А наших там нет?

– Нет. Это же американская игрушка.

8

Спать утром, хотя и после ночной смены, – баловство; дела не ждут.

Таня вышла в сад, что был за домом. Сад небольшой, но ухоженный, а за садом, до брошенного, поросшего чахлой травой щебеночного карьера, – пустырь. Там, на участке, прилегающем к саду, Таня выгородила себе пространство и поставила две теплицы. В одной выращивала всякую зелень вроде петрушки и укропа, в другой – овощи более серьезные: помидору (это не ошибка, так помидоры называют в Чихове), огурцы, лук, морковь. Это, в сущности, и давало ей и детям основной доход, за работу в магазине платили мало. Но в магазине все-таки официальная работа, хоть и на хозяина, то есть трудовая книжка, стаж и все такое прочее. Чтоб было с чего пенсию оформлять: сейчас тебе тридцать пять лет и кажется, что вся жизнь впереди, а смотришь – уже сорок, уже пятьдесят, и вот пора на пенсию выходить, а кто будет платить, если ты нигде не зарегистрирован? Конечно, можно бы и свое маленькое сельскохозяйственное производство оформить, но это такая морока, такая куча бумаг, столько времени обивать пороги, а главное, мешает вечная опаска русского человека признать себя официально собственником. Конечно, и так все видят, что у тебя, например, те же теплицы или что ты во дворе своего дома устроил автомастерскую или что ты сделался таксистом на собственной машине, но если ты не учтен, если твоего, скажем современно, бизнеса нет на бумаге, то с тебя нет и спроса. Не нравится вам моя теплица, мастерская, мой извоз? Да ради бога, завтра же следов не будет! Когда же есть бумага, любой чиновник к тебе нагрянет и потребует отчитаться. Ты ему скажешь: да нету ничего! А он скажет: меня не касается, на бумаге есть – и отметки о сворачивании дела не имеется. Будьте любезны! Вот и будешь любезен – и деньгами, и отчетами, и прочей чепухой, отвлекающей от работы. А мечты некоторых о том, что государство скоро устроится как-нибудь с пользой и удобством для честного частника, это утопия, граждане. Государство, оно не дура (т. е. не дурак… тоже неверно, но как сказать – не дуро, что ли?), оно у нас привыкло, что с частника надо драть, иначе обнаглеет.

Ну ладно. Это мы с вами об этом думаем, Татьяне об этом думать некогда.

Нарезав укропа, лука, петрушки, она набила две объемистые сумки, взвалила их на тележку с большими колесами, плоским настилом и невысокими бортами, похожую на восточную арбу, только меньше, и покатила к навесу в саду, под которым стоял старый-престарый «москвич». Прикрепила тележку к машине, села, чтобы ехать. «Москвич» завелся, но тут же заглох. Опять завелся, чихнул пару раз – и заглох навсегда. Татьяна вышла из машины, ударила с досадой по колесу, отцепила тележку и покатила вручную.

Вывезя тележку из калитки, она увидела бомжа.

– Ты здесь?

– Здесь. Здравствуй.

– Прощай, – сказала Татьяна.

Обернулась, крикнула:

– Только попробуй тут у меня что-нибудь – прибью!

9

Татьяна прикатила свой товар на рынок, что располагался на площади возле двух вокзалов; железнодорожного и автобусного.

Рынок был популярен и у жителей города, и у богатых обитателей окрестных коттеджных поселков Мальки, Пыреево и Вощёновка. Заправляли рынком, само собой, южные люди, поскольку зелень и овощи – их извечная специальность. Старухи, имея время, торговали сами, но не с прилавков, где каждое место стоило больших денег, а с земли, то есть с ящиков. Сначала милиционеры, науськанные южными людьми, время от времени их гоняли (сами южане стеснялись это делать, уважая старость даже у инородцев), старухи молча брали свои пучки и уходили, чтобы потом вернуться, но в последнее время настроения их отчего-то изменились, они все больше смелели, вступали с милиционерами в спор, а иногда даже и посылали их если не прямым текстом, то косвенно-понятным: дескать, иди-ка ты к той, что мне, между прочим, в дочери годится, а сам ты во внуки! Один милиционер, совсем молоденький, обиделся, схватил корзину какой-то старухи, чтобы реквизировать, но что тут началось! Старуха в крик и в слезы, проходящий пенсионер норовил ударить милиционера клюкой, двое-трое плечистых русских мужиков, опомнившись, что в кои-то веки надо иметь совесть и защитить пожилую отечественную женщину, бежали к милиционеру, размахивая решительными кулаками; пришлось товарищам милиционера наскоро объяснить дураку, в чем смысл жизни, и увести бедолагу, который, рдея юными щеками, и сам был не рад, что слишком ревностно отнесся к службе.

Хозяева побороли в себе уважение к старости и начали действовать сами: молча подходили, брали сумки и уносили за территорию рынка.

Старухи, плюясь и бранясь, шли за сумками и возвращались с ними обратно.

Их оставили в покое.

Татьяна сдавала зелень своему оптовику Муслиму, человеку с ласковыми, но внимательными глазами.

– Молодец, Танечка, хороший товар, – хвалил Муслим.

– Так платил бы нормальные деньги, – заметила Татьяна.

– А они нормальные! – показал Муслим деньги. – Почему не нормальные? Смотри, какие красивые: синенькая, желтенькая, фиолетовенькая!

– Синенькой от тебя не дождешься!

– Сезон такой, Танечка. На открытый грунт зелень уже вовсю растет! – извинился Муслим.

Таня пересчитала полученные купюры, вздохнула.

– Такая красивая женщина, а так деньги любишь! – упрекнул Муслим.

– А ты не любишь?

– Фе! – презрительно скривился Муслим. – Конечно, не люблю. Я жизнь люблю! И красивых женщин, – добавил он довольно деликатно, чтобы его слова не показались наглыми: Муслим был умен и хорошо понимал, кому можно хамить, а кому нет.

– Да и я не люблю, – созналась Таня. – Но как без них?

10

А неопознанный и странный человек все сидел у изгороди.

Хлеб он съел, воду выпил. Его разморило на солнышке, он снял куртку, свернул ее и положил в лопухи, прикрыв ими, чтобы кожа не нагревалась.

Но не скучал.

Смотрел, как белые облака плывут, медленно меняя форму.

Смотрел, как красные насекомые (их называют солдатиками) бесцельно, но хлопотливо суетятся возле обломка кирпича.

Как бабочка села на цветок, трепеща крыльями.

Как пролетела стайка воробьев, а за ними спланировал толстый ленивый голубь.

Как одна за другой проехали по тихой улице четыре машины – три легковые и одна грузовая. Каждую бомж внимательно осмотрел.

Проходили мимо и люди. Как правило, они были озабочены и молчаливы. Он говорил им:

– Здравствуйте!

Они вздрагивали, смотрели на него недоуменно и что-то бормотали сквозь зубы или просто отводили глаза.

А вот соседка Татьяны, интеллигентная пожилая дама Эмма Петровна Обходимова, не удержалась и спросила:

– Вы к кому?

Человека этот простейший вопрос поставил в тупик. Он промолчал.

– Ищете, что ли, кого? – уточнила тогда Эмма Петровна.

Но человек и на это ничего не ответил.

Потом появился хромающий старик с палкой, лет шестидесяти с лишком, бедно, но опрятно одетый.

Это был Олег Трофимович Одутловатов, он жил неподалеку в доме на углу улиц Садовой и Рукопашной. (Мэр Тудыткин, возглавив город, хотел в ряду других своих начинаний сменить это хулиганское название на более приятное: Вишневая, например, или Перспективная, но его советник по культуре, местный знаменитый писатель, поэт и краевед Семен Усенин, автор трех книг, одна из которых была издана в Москве, хоть и на средства автора, отговорил: во-первых, настоящее название улицы не Рукопашная, а Рукопашного в честь чиховского героя Артема Рукопашного, взявшего этот боевой псевдоним, когда он превратился из сапожника Арона Рыкеля в предревкома Чиховской волости, и оному Рукопашному до сих пор в местном краеведческом музее посвящена экспозиция, несмотря на двойственное отношение нынешних историков к революции и Гражданской войне: из песни слов не выкинешь. Во-вторых, даже если взять народное название улицы, ибо народ, увы, забыл героя, то и это слово не является позорным. «Рукопашное дело, – объяснял Усенин, – означало в древности: пахать руками. А пахали руками не только физиономии неприятелей, но и по хозяйству, это потом значение стало сугубо драчливым». Мэр этим объяснением удовлетворился.)

Одутловатов называл себя «вторичным инвалидом». Или еще – «дважды инвалид». Основания были: в детстве ему перешибли жердью ноги при невыясненных обстоятельствах. Одна версия (самого Одутловатова) была, что он сторожил бахчу отца, на которую забрались воры за дынями, защищал отцовское добро, вот его и покалечили. Другая версия: он сам забрался на соседнюю бахчу (по известному мальчишескому убеждению, что соседские дыни и арбузы намного слаще), там-то ему и досталось от сердитого хозяина или сторожа. Как бы то ни было, одна нога у Одутловатова срослась неправильно, стала сохнуть, и он, охромев, заимел пожизненную инвалидность второй, кажется, группы. Но был активен, мотался по стране, где-то чего-то продавая, доставая, пускаясь в авантюры, последней из которых была доставка нескольких партий почти новой мебели в Россию из опустевших населенных пунктов Чернобыльской зоны. На этом он и пострадал, нахватал радиации выше крыши, и вот уже который год ходит по врачам, добивается, чтобы ему присудили еще одну инвалидность. Врачи отбиваются, говорят, что толку никакого: будет та же инвалидность второй группы, то есть подтверждение имеющейся. Одутловатов не согласен. Есть же дважды Герои Советского Союза с присуждением Золотой Звезды и ордена Ленина, говорит он. За каждую Звезду человек пожизненно получает двести рублей старыми деньгами (где-то когда-то он об этом услышал). То есть за две – четыреста. Поэтому и я должен за каждую инвалидность получать отдельную пенсию, а в результате двойную!

Пока он никого в своей правоте убедить не смог, но не отчаивается и внимательно следит за политическими событиями, ища в них намеки на то, что скоро его дело выгорит.

Сделавшись окончательным инвалидом, он увидел себя без средств (кроме единственной пенсии), без угла, без семьи. Поехал в Чихов к сестре, которую не видал уже лет двадцать. Оказалось: домишко сестры заколочен, сама она восемь лет как в могиле, а сын ее, племянник Одутловатова, Юрий Кумилкин (мужняя фамилия упокоившейся сестры) отбывает уже третий срок в тюрьме за аморальный образ жизни.

Одутловатов устроился в этом домишке, кое-как наладил быт, а тут явился и племянник. Сначала они ссорились, ибо каждый считал другого приблудившимся: дядя приблудился к дому, а племянник к дяде, «на все готовое», как выразился Одутловатов, но потом примирились; Юрий, не любя и не умея работать, жил на дядину пенсию, а долгими вечерами без радио и телевизора они предавались рассуждениям о возможности как-нибудь хитроумным и чрезвычайным способом раздобыть много денег, чтобы снести свою хибару построить на ее месте большой дом и устроить семейную гостиницу: племянник уверил дядю, что это самый надежный и выгодный бизнес из всех существующих.

Одутловатов, ответив на приветствие бомжа, остановился, опершись на палку:

– Сидишь? – спросил он.

– Сижу.

– Все равно ничего не высидишь. Я вот сколько лет мучаюсь. Я ведь дважды инвалид: с детства нога покалеченная, а потом радиации нахватался в зоне бедствия, сам понимаешь, о чем речь. Мне должны две пенсии платить, если честно. Так докажи им!

И старик пустился подробно рассказывать бомжу о своих мытарствах. Тот слушал внимательно, с интересом, не все понимая, но всему сочувствуя.

Тут показался Юрий, голый по пояс и в шортах. Крикнул дяде:

– Ты еще тут? Душа же горит!

– Иду, иду! – отозвался Одутловатов.

И поковылял по улице.

А Юрий приблизился к бомжу и задал тот же вопрос, что и дядя:

– Сидишь?

– Сижу.

– Нечего тут рассиживать! Тут местные люди живут, а ты кто?

Показалась Татьяна с пустой тележкой.

– Привет, Тань! – махнул ей рукой Юрий. – Это что за личность?

– Не знаю, – сказала Татьяна, заходя в калитку.

Юрий, постояв немного, тоже ушел. Ему бы и хотелось поссориться с пришельцем, но для этого нужно видеть энергию отпора, сопротивления, а у бомжа ни отпора, ни сопротивления не наблюдалось.

Толик проснулся и улетучился, не убрав постель.

Костя спал, уронив голову на стол. На мониторе застыла картинка. Татьяна взяла сына под мышки, повела к постели, тот упал. Оглядев картинку, Татьяна нажала на клавишу, и картинка ожила – застрекотали выстрелы, повалились враги, полилась кровь. Татьяна испугалась и выключила компьютер.

11

Вечером семья ужинала, и Костя, только что приехавший на своем велосипеде с дальних прудов, спросил:

– Мам, а чё за мужик там у забора сидит? Весь день сидит!

– Да бомж какой-то. Нищий.

– Шугануть его?

– Ну, шугани, – разрешила Татьяна. – Только культурно.

– Это мы можем! – выскочил Костя из-за стола.

Толик, естественно, помчался за ним.

Костя подбежал к человеку и строго спросил:

– Мужик, ты чё сидишь тут? Давай иди отсюда!

– Куда?

– А куда хочешь!

– Я никуда не хочу, – улыбнулся бомж.

– Ага, культурно не понимаешь?! – завелся Костя. – Сейчас будет некультурно!

Толик подобрал с земли палку и подал ее Косте. Тот схватил ее и крикнул:

– Считаю до трех!

Но Татьяна, вышедшая из калитки, осекла его:

– Э, э, орел! Брось палку!

– А он слов не понимает!

– Ладно, идите в дом, остынет все! И так целый день шалаетесь не евши! Идите, я сказала!

Толик и Костя, лишенные развлечения, неохотно пошли к дому: не слушаться мать они опасались. За ней не задержится и по затылку треснуть.

– Ну? И что будем делать? – спросила Татьяна. – Чего ты пристал ко мне, чего ты от меня хочешь?

– Есть хочу, – ответил бомж.

– Ага, конечно!

Татьяна подумала.

– А если вынесу тебе поесть – уйдешь?

– Почему? – не понял бомж.

– Потому, что ты тут не нужен мне!

– Почему?

– Он еще спрашивает! Ну, тогда извини! У меня терпение не безграничное, особенно на мужчин! – Татьяна достала старомодный мобильный телефон, нажала на кнопки. – Здравствуйте! Милиция? Тут человек, он хулиганит! Пристал ко мне и не уходит. Не напал, но может. А? Нет, я что, должна ждать, что ли? Вы тоже совесть имейте! Я не кричу, а… Да не знаю я, кто у нас участковый, я в глаза его не видала сроду! А? Садовая, тринадцать. Татьяна Лаврина. Вам-то какая разница? Ну, тридцать пять. А что, к пожилым не приезжаете?… У вас тоже голос молодой. Двадцать пять? Я где-то так и думала… Мы что, об этом будем говорить вообще? Спасибо, жду.

Татьяна отключилась и сказала бомжу:

– Слышал? Я тебе по-человечески советую – лучше уйди. Понял?

Но бомж остался сидеть, словно не осознал опасности.

12

Через полчаса к дому Татьяны подъехал милицейский «воронок».

Из него вышли двое: лейтенант Харченко и сержант Лупеткин. Оба молоды, Харченко высок, строен, обаятелен, что среди милиционеров тоже встречается, а Лупеткин коренаст и неказист; в силу внешних данных и звания он зато был больше предан службе.

Татьяна встретила милиционеров. Харченко осмотрел ее с преувеличенным удивлением:

– Это вы звонили?

– Я.

– Вы говорили – вам тридцать пять. Я бы и тридцати не дал!

– Спасибо, – сказала Татьяна, не принимая игривого тона, и напомнила о деле:

– Вот – сидит.

Лупеткин подошел к бомжу:

– Гражданин, встанем, пожалуйста!

Тот встал.

– Документы, пожалуйста!

– У меня нет, – улыбнулся бомж.

– Какая неожиданность! – изумился Харченко, весело глянув на Татьяну. – Это почему же?

– Не знаю.

– Опа, как интересно! – съехидничал Лупеткин. – А чего ты жженый такой? Горел, что ли?

Бомж осмотрел себя и не ответил.

– А откуда сам-то вообще? – продолжал допрос Лупеткин.

– Не знаю.

Лупеткин посмотрел на Харченко.

– Взять-то мы его можем, – задумчиво сказал Харченко. – Вас Татьяна зовут?

– Ну – сказала Татьяна, не понимая, какое это имеет отношение к делу.

– Таня, суть следующая: мы его можем взять, нет проблем. Но отпустим.

– Почему?

– Указание есть: если бомжи не местные, не задерживать. Они зимой все равно исчезают или замерзают. А содержать у нас негде.

– До зимы, что ли, его терпеть?

– А он угрожал или еще что-то?

– Да нет, просто сидит. Как псих какой-то.

– Действительно, какой-то заторможенный. Не могу его взять, Таня. А препроводить куда-то без документов невозможно… Вы здесь живете, в этом доме?

– А где же еще?

– Одна? – заботливо уточнил Харченко.

– Дети. Два мальчика.

– Неужели вас муж не может защитить? – все более сочувствовал красавец лейтенант.

– Отсутствует.

– И участковый, говорите, не контролирует? Давайте я стану вашим участковым? – предложил Харченко, а Лупеткин отвернулся, чтобы Татьяна не увидела его улыбки. Сержант хорошо знал повадки своего старшего по званию напарника.

Татьяна не выразила готовности стать подопечной лейтенанта, но он, тем не менее, записал номер ее телефона, дал свой и настоятельно просил звонить, если что.

Милиционеры уехали, Татьяна ушла.

Когда стемнело, она появилась и сказала:

– Ладно, заходи. Но в дом не пущу, не надейся!

13

Она устроила неизвестного человека в сарае.

Назавтра, отстояв смену в магазине, Татьяна жаловалась зашедшей вечером попить чаю школьной подруге, парикмахерше Лидии, женщине лиричной и вечно вздыхающей, потому что жизнь ее, как она считала, не вполне удалась. Они сидели в саду под яблоней, за дощатым столом, и Татьяна, кивая на сарай, говорила:

– Второй день его кормлю… Приблудился и уходить не хочет. Нет, выгоню, конечно! Был бы мужик, а он – недоделанный какой-то.

Лидия встала, тихонько подошла к сараю, заглянула в щелку, увидела бомжа, который с величайшим интересом рассматривал, доставая из столярного ящика, рубанок, молоток, топорик и аккуратно все это раскладывая вокруг себя. Он, видимо, вообще был большой аккуратист: цветастое старое одеяло, что выдала ему Татьяна, было ровно и гладко застелено, край загнут, подушка поставлена уголком.

Вернувшись, Лидия поделилась впечатлением:

– Если подстричь – симпатичный.

Татьяна только махнула рукой:

– А!…

Дескать: много их, симпатичных. А мне если и нужен мужик, то – по хозяйству.

– Я недавно по телевизору видела, – сказала Лидия, томно отпив чая и промокнув губы бумажной салфеткой. – Женщина одна выступала, у нее муж инопланетянин. Говорит, встретились… Ну, как обычно между мужчиной и женщиной, – Лидия сделала паузу отыскивая слово, и нашла его, – отношения. Он и говорит ей: я инопланетянин, я послан для задания на вашу планету, чтобы ее разрушить, но я тебя полюбил, и хочу с тобой жить, и не буду Землю разрушать. И я, говорит, то есть эта женщина говорит, я, говорит, с ним живу и счастлива, он, говорит, не пьет, не курит, а в любви король. Представляешь?

– Ну да, конечно! – усмехнулась Татьяна, которая считала, что, в отличие от Лидии, живет в более реальном мире. – Нашел умный дуру и втюхал ей: инопланетянин! Этот тоже не курит и не пьет. Хотя я и не предлагала. Другой вопрос: тот инопланетянин, у этой женщины, он работает где-нибудь?

– Где он может работать? Он же инопланетянин!

– А, ну ясно! Тогда и мой бывший – инопланетянин. И вообще у нас половина мужиков с Марса!

– У меня мумий работает, а толку? – высказалась о своем муже Лидия.

– А чего? Он у тебя хороший, тихий.

– Да уж, – горестно сказала Лидия. – Тихий. После работы тихо домой. И тихо за бутылку. Тихо выпил, добавил, еще добавил – пока не упадет. Молча. А утром с ранья опохмелится и на работу. А вечером то же самое. А в субботу начинает прямо с утра. За два дня так нальется, что лежит просто трупом, весь коричневый станет, ручки сложит, а сам тощий, одни кости, мумий, чистый египетский мумий, говорю тебе! И так всю жизнь! – Лидия вздохнула. – Какая мне от него польза, какой от него смысл, в том числе по женской части, Таня? – высказала она заветную мысль. – Что он есть, что его нет! А заработать я и сама сумею! Этот не намекал? – спросила она с улыбкой.

– На что? Ты не сходи с ума!

– Все мы люди, особенно женщины, – заметила Лидия, опять отпив чая и опять промокнув губы салфеткой (есть у некоторых такая привычка: что бы ни выпили и ни съели, тут же губы – салфеточкой. Чтоб в порядке всегда были. На всякий случай).

– Я даже как зовут его не знаю! – сказала Татьяна.

– Спроси.

– Похоже, он сам не знает.

Лидию вдруг осенило:

– Знаю!

– Откуда?

– Да я не про имя! Я все поняла! Я про это тоже видела по телевизору. Человек исчезает. Его нет год, два. По-разному. А потом вдруг находят где-нибудь на железной дороге или в лесу. Сидит на шпалах или на пеньке и не понимает – как сюда попал, кто он… Ничего не помнит! И что он за это время делал, не помнит!

– Видела я эту передачу… Думаешь? – засомневалась Татьяна.

– Точно! – уверила Лидия.

– Там вроде как-то постепенно память пробудили у человека.

– Вот и ты пробуди.

– А как? И зачем? У меня других дел нет?

Лидия, вдохновившись, развила идею:

– А ты ему внуши, что он тут жил, что он вообще – твой муж. И что он был хороший работник и что в постели – бог! А? Ты представляешь, чего от него можно будет добиться?

И Лидия покачала головой: видимо, сама представила, чего можно добиться от мужчины, если внушить ему, что он хороший работник и в постели бог. У нее даже щеки слегка покраснели.

Татьяна ее настроения не разделила, думала деловито, как привыкла.

– Ты хорошо про телевизор напомнила. Я его сфотографирую и пошлю в передачу, где людей разыскивают. Пусть покажут фотографию, может, кто-то узнает. Но я дожидаться не буду, я его все равно сдам куда-нибудь. Может, он маньяк, может, он из психушки сбежал?

– Не похож, – оглянулась Лидия на сарай.

– А какой маньяк на маньяка похож?

– Не скажи. Я вот по телевизору…

Татьяна на правах подруги оборвала:

– Да ну тебя с твоим телевизором! Не обижайся, Лид, но ты зря его все время смотришь!

Лидия обиделась:

– Я его смотрю как источник информации! А если тебе совет не нужен, не надо было звать! Спасибо за чай!

И, отпив напоследок еще глоток (и, само собой, промокнув губы), она встала и пошла к калитке.

И вдруг застыла. Как ни велика была обида, но мысль, пришедшая ей в голову, оказалась слишком потрясающей, чтобы удержать ее в себе. Она торопливо вернулась и прошептала:

– Татьяна! А может, он – робот?!

Татьяна чуть не поперхнулась.

Встала, пошла к сараю. Лидия за ней. Они стали смотреть в щель.

Человек, вынув из ящика рубанок, повертел его, пальцами провел по лезвию, догадался о назначении инструмента, взял короткую дощечку и начал ширкать по ней. На лице его засветилось счастье. А движения при этом были равномерные, словно автоматические. Будто у робота, в самом деле.

– Я вот видела… – шептала Лидия.

– По телевизору?

– Ну и по телевизору! Кино было: создали робота, совсем как человек. А он сбежал. Дальше не помню, заснула.

– Прямо совсем как человек? И ел?

– Нет. Зачем, он же на этих. На аккумуляторах.

– А этот ест.

Человек строгал. Они смотрели.

– Может, он изображает? – предположила Лидия. – А сам потихоньку пальцы в розетку сунет и заряжается. Ты посмотри по счетчику, сколько у тебя в день накручивает.

Татьяна была настолько растеряна, что даже не улыбнулась этому предложению.

14

А потом явились Толик и Костя, и Татьяна устроила обоим выволочку: Толик порвал футболку, а Костя запачкал штаны. Они стояли, шмыгая носами, а Татьяна шумела:

– Футболка денег стоит или нет? Мне что, выкидывать теперь ее? Я на что горблюсь вообще? Все деньги на кормежку и одежку улетают! Вы это соображаете или нет? Ну он малой, – тыкала она пальцем в Толика, – а ты-то здоровый уже балбес, двенадцать уже! – потрепала она Костю за рубашку. – Штаны тебе каждый день стираю, одного порошка уходит, как в прачечной какой-то! Издеваетесь над матерью!

– Да ладно, – сказал Костя. – Было бы из-за чего…

– Ты считаешь – не из-за чего? Я вот сниму штаны – и ходи в чем хочешь!

Тут Татьяна заметила, что Толик, то ли забывшись, то ли обнаглев, улыбается. И при этом смотрит в окно. Татьяна обернулась: за окном стоял бомж и тоже улыбался. И чуть ли не подмигивал Толику, ободряя.

– Ты чего? – спросила Татьяна.

– Кричать не надо, – сказал бомж. – Дети не любят.

– Тебя не спросили! – сварливо ответила Татьяна. – Навязался тоже на мою шею!

Отругав и раздев детей, Татьяна взялась за починку и стирку их одежды. Мимоходом глянула на счетчик.

– Костя! Тебе не кажется, что у нас электричества много наматывается?

– А я смотрел?

Татьяна, поразмыслив, достала из кухонного стола тетрадь, где вела учет всем домашним расходам, и записала туда показания счетчика.

Решила взять на контроль.

После этого достала простенький фотоаппарат-мыльницу и пошла в сарай.

Включила там свет, сказала бомжу:

– Встань под лампу.

Тот встал.

Татьяна навела фотоаппарат, щелкнула.

Вспышка произвела на бомжа странное впечатление – он вскрикнул, закрыл лицо руками и повалился ничком на пол.

– Эй, ты чего? – потрогала его Татьяна. – Еще припадочный, не дай бог!

Но бомж быстро пришел в себя. Сел и попросил:

– Больше не надо.

– Не буду, успокойся.

Бомж закашлялся. Он и до этого все время перхал.

– У тебя не туберкулез, случайно?

Бомж приложил руку к груди:

– Обжег.

– Горло обжег? Наверно, дымом надышался, у тебя вид такой, будто с пожара.

Как хоть к тебе обращаться? Ко мне три года назад собака приблудилась тоже. Взрослая уже, без одной ноги. Я думала, как называть. Начала варианты перебирать: Бобик, Шарик, Тузик. А потом почему-то в голову пришло – Джек. Даже не знаю, почему. Он как завизжит! Обрадовался. То есть – попала. А потом хозяева нашлись, оказалось – точно Джек! Давай попробуем, может, откликнешься как-то? Иван? Алексей? Александр? Петя? А мужа у меня Валерий зовут. Звали. А еще был друг в школе, очень хороший парень – Гоша.

И тут бомж встрепенулся.

– Что? Попала? Гоша, да?

– Гоша, да, – кивнул бомж.

15

На другой день Татьяна зашла на почту, купила конверт, вложила в него фотографию новонареченного Гоши, надписала адрес и подала в окошко, где сидела ее знакомая, Тоня.

– Заказным.

– Отправим.

– Адрес правильный, как думаешь?

– Кто ж его не знает? Москва, улица Королева, с детства помню. А ты, что ли, потеряла кого? – полюбопытствовала Тоня, увидев название передачи.

– Да нет. Ты вообще не говори никому, что я на телевидение послала. Подумают еще чего.

– Тайна переписки гарантируется государством! – заявила Тоня.

Татьяна вернулась домой.

Гоша, пристроившись к верстаку у сарая под навесом, строгал все, что попадалось под руку. Несколько дощечек стояли готовые, куча стружки скопилась под верстаком.

– Столяром ты, что ли, был? Все мне перестрогал уже, уймись! – сказала Татьяна.

Гоша с сожалением отложил рубанок.

Вечером Татьяна ушла на работу, а Толик организовал Гошу поиграть в шахматы. Тот не знал правил, Толик объяснил ему и первые три партии легко выиграл. Четвертая была вничью, а пятую Гоша выиграл – и сам этому удивился.

– Это ты случайно, – сказал Толик. – Давай еще одну!

16

Дядя Одутловатов и племянник Кумилкин тоже занимались интеллектуальной деятельностью: беседовали за бутылкой вина.

– У Татьяны мужик какой-то поджился, – говорил племянник. – С рубанком целый день во дворе возится.

Дядя тут же догадался, к чему он клонит.

– Думаешь, плотник?

– Очень может быть. Нам плотники понадобятся. Снести дом к чертовой матери и построить большой. Семейная гостиница, я тебе говорю, – лучший в мире бизнес! Я в Прибалтике видел, на Черном море видел. Главное, что хорошо: ты тут живешь, ты тут и работаешь. Сам себе администратор. Пять-шесть комнат-номеров – и хватит.

– Дело хорошее, – согласился дядя. – Только деньги нужны.

– Деньги будут. Главное – определиться. Какой дом, во-первых. Дальше. Кто за что отвечает. Кто за хозяйство, кто за питание. Чтобы четко.

– Я за хозяйство, – предложил дядя.

– Куда тебе, ты вторичный инвалид!

– На это здоровья хватит! Своя работа – не чужая. Но где деньги взять?

– Да постой ты с деньгами! Знаешь такое выражение – бизнес-план? – спросил Юрий, нахватавшийся в местах заключения нужных и ненужных знаний.

– Нет.

– Так я тебе объясню!

17

Магазин. Ночь. Татьяна задремала, и ей приснился нехороший сон: бородатый и волосатый человек, похожий на Гошу, влез в окно дома. Шарил по ящикам комода. Потом прокрался в комнату детей. Долго смотрел на их лица, злобно щерясь. И вдруг взмахнул топором…

Таня очнулась, тряхнула головой, оторопело уставилась на дверь, где появился Михаил Ерепеев, уже выздоровевший.

– Михаил, постоишь тут за меня? – спросила Татьяна. – Срочно надо отойти!

– Постою…

Татьяна, скинув фартук, заторопилась выйти.

– Я пива бутылку выпью! – крикнул ей вслед Михаил.

– Да хоть две!

Татьяна бегом бежала по улицам, примчалась к дому.

Увидела свет в окне, какие-то тени и всполохи, вскрики.

Ворвалась в дом.

Костя вел войну на компьютере, Толик наблюдал и ждал своей очереди.

– А ну, марш спать! – закричала Татьяна.

Выдернула шнур из розетки.

– Ты чего? Дура какая-то! – завопил Костя.

– Что?!

Татьяна отвесила ему затрещину. Толик, не дожидаясь своей доли, юркнул в постель.

– Будет он мать дурой звать! Воспитание, тоже мне. Безотцовщина! – в сердцах крикнула Татьяна.

– Неправда, у нас папа есть! – ответил Костя.

– Да? А где твой папа? А?

– Он бы пришел, ты его не пускаешь!

– Это он тебе так сказал? Да?

Костя молчал, сохраняя мужскую тайну, хоть частично ее уже выболтал.

Татьяна налила и выпила холодного чая. Села, посидела, успокаиваясь.

А Костя все не мог угомониться.

– Нашла вместо отца идиота какого-то, – пробурчал он.

– Никого я не нашла! Завтра же сдам! Только он не идиот, а больной! И даже не больной, а с памятью у человека что-то! И ты видел – он доски строгал. Не умеет, а хочет. А вы и умеете, а сроду матери не поможете!

Таня пошла в сарай.

Гоша спал тихим сном, улыбаясь. Быть может, видел какие-то хорошие, в отличие от Татьяны, сны.

18

Она вернулась в магазин, а там к Михаилу добавился гость незваный: бывший муж Татьяны Валера Абдрыков. Они мирно выпивали, сидя в углу на пластиковых стульях. Татьяну эта картина возмутила:

– На халяву угощаетесь?

– Ты же сама говорила: две бутылки, – напомнил Михаил.

– Так у вас пять уже!

– А это за мой счет! – солидно произнес Абдрыков.

– Да? И где он, твой счет? Деньги – где?

– Свои же люди!

– Ты мне давно не свой! – отрезала Татьяна. – А ты, Михаил, марш! Попросила тебя доброе дело сделать…

Михаил счел за лучшее убраться, не переча.

Абдрыков же остался для родственного разговора, ради которого он и явился среди ночи.

Это был, кстати говоря, довольно приятной внешности мужчина лет сорока. Когда Татьяна, приехав из деревни, познакомилась с ним, влюбилась и вышла за него замуж, он был веселым, энергичным молодым мужиком, умеренно выпивающим и даже, пожалуй, работящим. Правда, работа его увлекала не столько возможностью трудиться и зарабатывать деньги, а куражом. Дело в том, что он работал карщиком, подвозил на станции Чихов-2-товарная грузы к багажным и товарным вагонам. Вагоны ставились под погрузку в два ряда, а меж ними, то есть и меж рельсами, был дощатый помост. Категорически запрещалось ездить по этому помосту, если вагоны стоят только с одной стороны: велик риск свалиться. И сваливались, между прочим, за десять лет погибло двое карщиков: одного придавило тяжеленным кузовом электрокара, наполненным массивными аккумуляторами, другого облило из тех же аккумуляторов кислотой и просто сожгло заживо. Но запрет нарушался, причем с негласного попустительства начальства: вагоны стоят, грузить надо, а с другой стороны не подали – что делать? Вот Абдрыков и крутился, лавируя между столбов, стоящих по центру и держащих крышу, разворачивался, опасно приближаясь к пустому краю, один раз почти съехало колесо, кар накренился… но обошлось, выкарабкался… Валера даже скучал, когда вагоны были с обеих сторон и работа становилась слишком простой – тычься то туда, то сюда меж вагонами, никакого тебе адреналина.

К гадалке ходить не надо, чем это кончилось: опрокинулся-таки Абдрыков в один прекрасный день. Повезло: не придавило и не сожгло. Попортило только слегка щеку и руку, но все быстро зажило, затянулось, остались пятна, которые время от времени чешутся. Абдрыкова перевели в пешие грузчики, что его оскорбило. Он начал неумеренно выпивать.

И однажды, выпивая, рассказывая в сотый раз собутыльникам о важнейшем в своей жизни происшествии, он заключил:

– А ведь я мог бы запросто погибнуть! И не сидел бы сейчас с вами!

И вдруг замер.

Его вдруг поразила эта простейшая мысль. И ведь не впервые он произносил эти слова, но дошло – только сейчас.

– Братцы, – недоуменно сказал он. – А ведь действительно… Ведь на волосок был…

И с этого момента Абдрыков почувствовал себя кем-то вроде воина, вернувшегося живым с поля брани. Он ощутил себя не просто живым, а – выжившим. Он понял, что ему дана величайшая радость.

И всю дальнейшую жизнь с этого дня Валера посвятил бесконечному празднованию своего чудесного спасения. Время от времени где-то работал: копал, грузил, таскал. Татьяна выгнала его пять лет назад. Он не пропал – в Чихове много одиноких женщин, готовых разделить его вечно праздничное настроение. Но на Татьяну досаду затаил. Не мог поверить, что она его разлюбила. Не мог понять, как можно вообще его разлюбить – его, выжившего, уникального…

Вот и сейчас досада клокотала в груди Абдрыкова.

– Деньги, деньги давай! – напомнила Татьяна.

– Ты только о деньгах! Сколько тебя знаю, все о деньгах! – обличил ее Валера.

Татьяна поняла, что спрос с бывшего мужа невелик, а в спор о значении денег в жизни человека вступать она не собиралась. И сказала:

– Ну, иди тогда.

Абдрыков не ушел.

– Один момент, мадам! – сказал он с вызовом. – Ты в моем доме живешь, насколько я помню. А я предупреждал: чужого мужика в доме не потерплю. Хочешь с кем жить – езжай тогда с ним к своим родителям в деревню. Навоз копать. А в моем доме чтобы кто-то… Это оскорбление, между прочим!

– Дурак ты, – сухо ответила Татьяна. – Он не мужик, а просто больной человек. А про дом лучше молчи! Там твои дети! Попробуй только у меня его отнять, я тебя… Лучше даже не пытайся.

– А я судом! Поняла?

– Судом? Ну, судись! Давай! Народ позовем! Я расскажу, какой ты был муж и какой отец!

– Не хуже других! Если я выпивать начал, то из-за тебя!

– Ого! – удивилась новости Татьяна. – Ты ничего не путаешь?

– Не путаю! Относилась бы по-человечески ко мне, не пил бы!

– Да я и относилась-то не по-человечески только из-за этого!

– Ошибаешься! – покачал пальцем Абдрыков.

И у них начался длинный, никчемный и нервный разговор, как это часто водится у бывших супругов. Слушать там нечего. Сразу подойдем к финалу.

– Короче, чтобы духу его не было! – заявил Абдрыков, уходя. – Иначе – в суд!

– Очень испугалась! – крикнула Татьяна.

19

Она ничуть не испугалась угроз Абдрыкова.

А избавиться от незваного гостя решила и без его подсказки.

Позвонила Харченко, спросила, куда девают приблудных людей, если их даже милиция не берет? Харченко ответил: милиция берет, но не всякая. Есть такие приемники-распределители в Москве, вот туда его и надо. Сказал адрес ближайшего. Выразил желание увидеться. Татьяна была не против – но как-нибудь потом.

И наутро повезла Гошу в Москву. На электричке.

Гоша с увлечением смотрел в окно. Солнце было еще довольно низко, а деревья возле железной дороги росли высокие. Поэтому солнце словно неслось сквозь ветви вместе с поездом.

– Смотри, – сказал Гоша Тане.

– Что?

– Солнце.

– Я солнца не видала?

– По деревьям бежит. Вместе с нами.

– Ага. Кто быстрей.

Таня усмехнулась, вгляделась. В самом деле, бежит. Потом посмотрела на Гошу.

– Знаешь, мне кажется, что ты не хочешь ничего вспоминать.

– Почему? Я каждый день вспоминаю. И все больше.

– А про себя тебе неинтересно знать, кто ты?

– Я уже знаю, – уверенно сказал Гоша.

– Да? И кто?

– Человек.

Татьяна хмыкнула. Конечно, это звучит гордо, она со школы помнит, но – маловато этого. Жизнь требует от человека не звучания, а действий, которые в свою очередь предполагают профессию, образование, умения, знания – что, куда, зачем, почём и почему… Да много. А уж без понимания, кто ты есть и какое место в этом мире занимаешь, вообще никуда не деться.

20

В приемнике-распределителе было два отделения – для детей и для взрослых. Татьяна сначала попала в детское, откуда ее послали в соседнее помещение. Выходя, столкнулась с оборванцем лет десяти, ровесником ее Толика.

– Привет! – сказал он. – А закурить дашь?

– Иди! – толкнул его сопровождавший милиционер.

– Руки! – прикрикнул на него оборванец.

Во взрослом распределителе дежурный милиционер, усталый и немолодой молодой человек (выражение неловкое, но так бывает; видно, что человек молод годами и внешностью, а меж тем, заглянув ему в глаза, понимаешь: нет, для себя он давно уже не молод, да и для других тоже), этот милиционер объяснил ей:

– К нам люди попадают с сопроводительными документами! Вам в отделение надо. Обычное. Там его оформят и пришлют к нам.

– Обращалась, не оформили.

– Где?

– В Чихове.

– Тогда тем более – не наша территория!

– Не понимаю. То есть его на вашей территории где-то сдать надо?

– Лучше бы на чужой. Ну, ладно, пусть на нашей.

– А зачем такая волокита? – удивилась Татьяна. – В отделении ему тоже документов не выпишут, на кого документы, если он ничего не помнит?

– Так и напишут, – растолковывал милиционер. – Неизвестный, который ничего не помнит. Приметы и все такое. И привезут.

– То есть мне его туда отвести, чтобы его к вам же обратно и привезли?

– Это уж их дело. Может, и отпустят.

– Куда? На улицу? На улице я могла бы и сама его оставить, дело нехитрое. Он все-таки человек, а не собака. А скажите, если бы не я привела, а он сам бы к вам пришел? Оформили бы?

– Ну, может быть…

– Вот и считайте, что сам пришел! – предложила Татьяна.

Милиционеру, видимо, надоело пререкаться.

– Ладно, – сказал он. – Оставляйте.

– Вот и хорошо. И замечательно!

Помедлив, Таня спросила:

– А вы куда его теперь?

– Никуда. Тут пока будет. Пошлем запросы.

– Правильно! – горячо одобрила Татьяна. – По официальным каналам. А то мне ведь и не ответит никто! Ты не бойся, – сказала она Гоше. – Тут тебя кормить будут. Не могу я, понимаешь? У меня дети. Мне работать надо, а ты… В общем – надо. Все. Будь здоров.

И Татьяна, вручив Гоше пакет с едой, вышла.

Кошки на душе, конечно, поскребывали, но – что делать? Дети, в самом деле. И работать надо. И если бы он был нормальный, а то ведь кто знает, что он может отчудить. И это пока ничего не помнит. А вспомнит – и окажется грабителем или убийцей? Что тогда?

С такими мыслями она проходила мимо открытого окна того кабинета, где оставила Гошу. Кабинет был большой, и часть его отделялась решеткой – получился всенародно известный «обезьянник». Сержант, открыв дверь «обезьянника», приглашал Гошу:

– Ну, чего стоишь?

Гоша мотал головой и не хотел идти в клетку.

– Будешь ты мне тут упираться!

Сержант подошел к Гоше с явным намерением заломить ему руку и втолкнуть за решетку. Но как-то так получилось, что у него самого рука оказалась заломлена, и он повалился на пол.

Вскочив, сержант выхватил пистолет:

– Больной, да? Ничего, я тебя тут вылечу! Ты у меня вспомнишь, чего и не помнил! Пошел, я сказал! Вперед!

Гоша, видимо, понял, что с пистолетом – не газовым, как у Ерепеева, а настоящим, руками не сладишь. И, понурясь, побрел в камеру.

Окно было почти на уровне земли.

Татьяна легко перепрыгнула через подоконник, подбежала к Гоше, схватила его:

– Пошли отсюда!

– Ты чего? – удивился сержант. – Сама же привела!

– Сама привела, сама и увожу! – ответила Татьяна.

21

Они ехали обратно.

– Навязался на мою голову! – горестно причитала Татьяна. – Что мне теперь с тобой делать?

А Гоша, похоже, уже забыл о происшедшем: с любопытством смотрел в окно. Потом увидел в другом конце вагона – юноша и девушка целовались. Смутился, застеснялся, отвел глаза.

И что-то в его глазах появилось. Какое-то смутное воспоминание…

Раз уж Гоша остался (пока), Татьяна решила его привести в порядок.

Остригла ему волосы в предбаннике крохотной баньки, стоявшей в углу сада.

– Теперь раздевайся – и мыться!

И отвернулась, сметая в совок волосы.

Повернулась – а он стоит раздетый и ничуть не стесняется.

Глаза у Татьяны вильнули туда-сюда (если говорить точно – вниз-вверх), она вскрикнула:

– Ты что делаешь, бесстыдник?

– А что? – не понял Гоша.

– Ничего… Иди, чего уставился? Не обожгись там… Сообразишь хоть, как мыться?

– Да. Чистым хорошо быть.

– А то!

Татьяна взяла в охапку его вещи, положила на лавку приготовленные старенькие, но чистые – джинсы, футболку, носки, трусы. От бывшего мужа осталось – то, что он по гордости не захотел взять при уходе.

Вышла на крылечко, осмотрела Гошино барахло. Залезла в карманы джинсов. Пусто. Только в заднем кармане какая-то бумажка. Татьяна повертела, всмотрелась, ничего толком не разглядела: бумажка была когда-то постирана вместе с джинсами. Но какие-то буквы виднеются, надо после рассмотреть.

Взяла куртку и обратила внимание, что высокий и плотный воротник с молнией (вместилище для тонкого капюшона) зашит нитками. Пощупала. Что-то там такое почувствовала. Сходила за ножницами, аккуратно распорола шов. Отстегнула молнию. И увидела длинный мешочек, равномерно чем-то набитый. Извлекла его.

И начала вынимать оттуда бумажки. Доллары. И все сотенные.

И вот уже целая груда лежит на крыльце.

Татьяна сосчитала. Потерянно произнесла:

– Десять тысяч…

Встала, походила. Посмотрела издали на пачку долларов. Оглянулась.

Быстро подошла к деньгам, схватила, сунула под крыльцо. Забормотала в смятении:

– Машину купить почти новую… Дом отремонтировать… Теплицу оборудовать… Детей обуть-одеть на год вперед… Боже ты мой… А если ворованные? Если фальшивые? Пойдешь менять – тебя цап! – и в сообщницы. Кто же ты был, Гоша? А?

Но что воздух спрашивать – есть же сам Гоша!

И Татьяна, достав из-под крыльца деньги, ворвалась в баню, открыла дверь. Опомнилась, прикрыла дверь и, сунув в щель пачку, трясла, показывая, и спрашивала:

– Это что?

– Я уже знаю, это деньги, – ответил Гоша.

– Спасибо, подсказал! Откуда?

– Ты принесла.

– У тебя они откуда?

– У меня? – не понимал Гоша.

Татьяна решила продолжить допрос, когда он вымоется и оденется.

И, налив ему чая после бани, спрашивала:

– Может, ты бандит?

– Бандиты стреляют. Нет.

– Это ты сейчас говоришь – нет. Ты же ничего не помнишь! Откуда я знаю, вдруг деньги ворованные или грабленые? Вспоминай, Гоша! Это важно!

22

В то же самое время, когда Гоша безуспешно вспоминал, откуда у него деньги, Валера Абдрыков обедал, сидя на кухне в трусах и майке. Вера, у которой он жил, женщина средних лет, средних умственных способностей и средних познаний о жизни, сидела напротив, пила пиво из горлышка и нежно смотрела на принадлежащего ей мужчину. Валере бы радоваться, но он, как и большинство его собратьев по полу, и в хорошем умел находить причины для недовольства.

– Я вот ем без ножа. И сижу в трусах за столом. А ты мне даже замечания не делаешь, – выговаривал он Вере.

– А ты в трусах мне больше нравишься, – ворковала Вера.

– Люди зачем друг с другом живут? – неожиданно спросил Валера.

– Кто как, – промурлыкала Вера. – Я с тобой – для секса.

И она фыркнула пивом, захохотала, утерлась полой халата, обнажив полную белую коленку.

– И не совестно тебе? – поморщился Валера.

– А что? Нормальное слово. Не нравится – могу другое сказать. На ту же тему.

– Обойдусь, – отказался Абдрыков. – Люди живут друг с другом, чтобы друг друга как-то… Как-то урезонивать. Сдерживать. Человек, если его никто не сдерживает, становится скотиной!

– Это пусть чужие друг друга сдерживают, а мы свои, – насупилась Вера. – Я не поняла, ты чем-то недоволен? Хочешь к Татьяне вернуться? Я не держу. Только ты с ней сам не выдержишь. Она-то как раз тебя сдерживала – кто жаловался? Ты жаловался! Она тебя шпыняла вечно: то нельзя, это можно, то обратно нельзя!

– Потому что ее беспокоил мой… облик! Моральный и физический! А тебе все равно!

– Мне не все равно! – закричала Вера, разом потеряв умильность взгляда. – А если ты такой гад неблагодарный, так и скажи! Его же кормишь, он же и ругается!

Валера вместо ответа начал ожесточенно жевать. И примирительно сказал:

– Вкусно вообще-то.

23

– Ладно, – сказала Татьяна Гоше. – Толку от тебя не добьешься, я смотрю. Но ты не думай, я беспамятством твоим пользоваться не хочу. Я женщина честная. Я даже в магазине никого не обсчитываю, не обвешиваю, ночную наценку делаю только на кое-что. По мелочам. А не буду делать, тогда сплошная недостача. Потому что у продуктов срок годности, надо списать. Иногда списываю. А убыток на кого? На меня, что ли? Вот и кручусь. Это что, воровство?

Вопрос был, конечно, выражаясь грамотно, риторический, но Гоша подумал, что спрашивают его. И ответил:

– Да.

– Очень приятно! – поблагодарила его Татьяна за такой отзыв. – Короче, так. Видишь эти деньги? Я их прячу. И когда ты в память вернешься, я тебе их отдам, понял? Все до копейки! То есть до доллара! Понял?

– Понял.

– Ну, и хватит прохлаждаться. Раз ты пока остался, будешь мне помогать! Вас трое на моей шее, а я одна!

Тут Татьяна обратила внимание, что Гоша читает газету, постеленную на стол поверх скатерти. И одобрила:

– Правильно. Читай, понимай про жизнь. Правды ты там, конечно, не найдешь, но фактов много. Может, чего и вспомнишь.

И начал Гоша помогать Татьяне.

Она привела его в теплицу и, показав, как обращаться со шлангом, спросила:

– Полить сумеешь?

– Сумею…

И в результате улил все так, что устроил потоп. Да еще и очень этому радовался.

Татьяна ругалась, отняла шланг, выгнала из теплицы.

Велела, раз уж строгать научился, заменить один столб у навеса над машиной.

Гоша рад стараться: выстрогал хороший столб, а с прежним поступил глупо – взял и выдернул, ничем не подперев крышу. Она и завалилась, помяв и без того мятый «москвич».

В общем, один урон от него.

Вечером Татьяна с подругой Лидией смотрели по телевизору передачу «Жди меня». Гоша и Толик в соседней комнате поочередно читали вслух книгу.

– «Золотой ключик», что ли, читают? – прислушалась Лидия.

А передача уже заканчивалась. О Гоше не объявили, фотографии не показали.

– Чего ты хочешь? – спросила Лидия. – Представляешь, сколько им писем поступает? У нас полстраны в пропаже. Хоть бы мумий мой пропал тоже.

– Опомнись, ты что? – удивилась Татьяна такому пожеланию.

– А чего? У Даши Пузыревой вот пропал муж. Подозрение на убийство, но не доказано, трупа нет. Она подала заявление на потерю кормильца при грудном ребенке. И что вышло? Поскольку он был служащий с твердой зарплатой, стали выплачивать половину! А там половина больше, чем у моего целая! – Лидия лирично, как всегда, вздохнула. – Ты представь: мужняя зарплата есть, а мужа нету! Сказка! У Дашки теперь друг завелся, молодой, красивый. Говорит – давай поженимся. А она: я что, дура, у меня сразу пособие отнимут!… Я бы тоже себе кого-нибудь завела… В смысле – постоянно.

Лидия в очередной раз вздохнула, глянула на Гошу через открытую дверь и спросила:

– Хоть что-то у него проявилось?

– Да ничего. Вот, бумажка какая-то, – показала Татьяна клочок.

Лидия взяла, приблизила к глазам:

– Нев Йорк, – прочитала она. – Нев Йорк – Москов. Нью-Йорк – Москва, значит. Посадочный талон от билета, я помню, летала лет семь назад с одним мужчиной, – и она опять вздохнула, вспомнив этого мужчину. – К заграничному морю летали… Значит, непростой человек твой Гоша. Может, он пропавший миллионер, а?

– Кто его знает… – неопределенно сказала Татьяна.

– И не пьет?

– Нет.

– И не курит?

– Не курит.

– От одного этого – какая экономия! – покачала головой Лидия.

И засобиралась домой.

Когда она пришла, муж ее, Петр, уже спал.

Он и впрямь был похож на мумию: очень худой, кожа смуглая, глаза ввалились. Работал он на небольшом нефтехимическом производстве по переработке отходов жидкого топлива обратно в топливо. Работа ему не нравилась. Зарплата тоже не нравилась. И коллектив не нравился: никакой дружбы, все люди временные. Ему, если говорить глобально, не нравился город Чихов и даже вся страна Россия. Вот уже который год он мечтает поехать на остров Шпицберген, добывать там нефть и получать четыре тысячи долларов в месяц, как получает один родственник из города Орла, но чтобы начать оформляться, надо получить справку о здоровье, а здоровье у Петра сильно подорвано алкоголем. Конечно, можно не пить месяц или два, но Петр опасался, что от резкой перемены образа жизни он станет совсем больным.

Лидия, взяв брюки мужа со спинки стула, чтобы прибрать их, вдруг замахнулась на Петра, будто желая ударить. Тот открыл глаза.

– Лида… Привет… Ты чего?

– Мух отгоняю. Спи, мумий!

24

На следующее утро Татьяна дала Гоше поручение: отвезти в будку, где продавали сжиженный газ, пустой баллон и купить полный с вычетом суммы за сданный.

– Все понятно? – спрашивала.

– Все.

И Гоша повез баллон на тележке.

Справился хорошо: сдал пустой баллон, купил новый с вычетом суммы за пустой.

А на обратном пути встретился с Лидией.

– Все-таки неудобно в таких домах, – сказала Лидия, поздоровавшись. – У нас газ сам собой поступает. Открыл, зажег, без проблем. А вы, может, вообще в особняке жили? Зимний сад, джакузи всякие, бассейн во дворе. Не припоминаете?

– Бассейн – это хорошо, – сказал Гоша.

– Что, был бассейн? Личный, да? Ну точно, миллионер! – Лидия в этом уже ничуть не сомневалась, поскольку ей этого очень хотелось. И она сказала с приятной улыбкой:

– Георгий, а может, вы не туда попали? Может, у вас была другая женщина? Может, у вас были отношения? Вы допускаете?

– Не знаю…

– А у меня вон там дом, – показала Лидия на панельную пятиэтажку, крыша которой виднелась за высокими тополями. – То есть квартира в этом доме. Воздух тоже свежий, как тут, а условия городские. Зайдете посмотреть?

– Мне нужно газ отвезти.

– И отвезите, я не против. Не с газом же, в самом деле!

Татьяна, вернувшись домой, обнаружила у крыльца тележку и баллон.

А Гоши не было. Ни в доме. Ни в саду.

Она вышла на улицу, озиралась.

Через забор из своего сада ее окликнула Эмма Петровна Обходимова:

– Своего ищешь, Таня?

– Какого своего? Нет у меня никакого своего, Эмма Петровна!

– Ну, чужого, – исправилась Обходимова. – Чужой с твоей подругой ушел. С Лидой.

– Куда? Зачем?

– К ее дому пошли. А зачем – откуда ж я знаю? Мне это даже и неинтересно.

25

Лидия ввела Гошу в свою квартиру и широко повела рукой:

– Вот мои апартаменты. Ой.

Это она стукнулась рукой о косяк своих апартаментов.

Посмотрев на Гошу загадочным, как бы слегка захмелевшим вдруг взглядом (блажен мужчина, видевший такие взгляды), она спросила, понизив голос:

– Вам не кажется, что вы здесь уже были?

– Нет. Я здесь не был, – ответил Гоша.

– Точно помните? Это, значит, зал. Это кухня. Там ничего интересного. А тут спальня. Вы загляните, загляните.

Гоша заглянул. Увидел, что почти все пространство спальни занимала кровать.

– У вас-то, наверно, кровать – как аэродром. Вы вспоминайте, вспоминайте. Не помните? Ну, может, и не надо. Когда вспомнится, тогда и вспомнится. Была одна жизнь – будет другая. Может, даже еще интересней. Только когда вспомните, вы не забудьте, кто вам помог! – ласково внушала Лидия. И продолжила: – Мне говорили: Лида, зачем ты в такую маленькую квартиру такую большую кровать купила? Необразованные люди! Человек в кровати третью часть жизни проводит! Я по телевизору передачу видела, там врач так и сказал: главное место в вашей квартире не кухня и не гостиная, а спальня! Качество сна определяет качество жизни! Это если только сон иметь в виду! Вы попробуйте, попробуйте!

Гоша сел.

– Удобно?

– Да.

– А если лечь – еще удобней.

Гоша послушно лег, вытянулся.

– Я шторы закрою, а то вам свет мешает, – озаботилась Лидия и задернула тяжелые, плотные шторы. – Это тоже важно. Чтобы темно и тихо. А у нас двое детей, две девочки, они сейчас в деревне у бабушки. Обычно же невозможно: спать их не уложишь, все время заходят – или кушать захотят, или пить на ночь глядя, а когда уложишь, уже ни до чего, понимаете?

Гоша кивнул, хотя и не совсем понимал.

– Зато сейчас вроде бы свобода, пользуйся на здоровье, пока молодость не прошла. Только муж мой этого совсем не понимает. Наверно, думает, что будет жить вечно. Понимаете?

– Муж – это мужчина, который женат, – сказал Гоша, гордясь своими знаниями.

– И не просто женат, на мне женат! А толку никакого. Как бы и есть муж, а как бы и нет. Понимаете?

– Нет.

– Здорово вас все-таки переклинило, совсем человеческих дел не помните. Вы помните хоть, что я – женщина? – присела Лидия на край постели и заглянула Гоше в глаза.

– Да, – ответил Гоша.

– Вы, наверно, в той своей жизни одних красавиц видели. Но они и у нас водятся, – намекала Лидия. Гоша, похоже, намека не понял, и она спросила напрямую: – Я вот, как на ваше мнение, красивая?

Гоша подумал, что-то вспомнил, осмотрел Лидию, с улыбкой приготовившуюся к ответу, и сказал:

– Нет.

Лидия растерялась:

– Почему это?

И тут же догадалась:

– Это вы шутите так? Ах ты, шутник! – погрозила она Гоше пальцем, перейдя на «ты» – ситуация позволила. И спросила:

– Ты помнишь, что у мужчин и женщин бывает, когда любовь?

– Они… Они бывают рядом… – вспомнил Гоша, не глядя на Лидию.

– Правильно. Очень даже рядом. Иногда просто совсем рядом. И даже необязательно, если они при этом муж и жена.

Гоша нахмурился:

– Это плохо.

– Почему же?

– Когда муж и жена рядом… Очень близко… Это правильно. А когда не муж и жена близко – это неправильно.

– Неправильно – не значит плохо! Может, и неправильно, зато хорошо. А когда хорошо, тогда и правильно! Понял?

– Нет.

– Как же ты миллионером был, такой наивный? – удивилась Лидия. – Среди богатых людей наивных нет! Ведь ты же был миллионером? То есть и сейчас миллионер, только не помнишь? Ведь так? В большом доме жил?

– Кажется, жил, – припоминал Гоша.

– На большой красивой машине катался?

– Кажется…

– Вспомнишь, – обнадежила Лидия. – Я тебе помогу. Хочешь вспомнить? Для этого тебе надо вообще вспомнить, что люди делают. В том числе мужчины и женщины.

Тут Лидия посмотрела на часы и поняла, что время уходит.

И вздохнула, как она это умела, особенным таким вздохом, от которого у соседа-пенсионера Чопкина возникало, он сам признавался, ощущение, будто на его лысой голове начинают шевелиться и даже кудрявиться волосы. Но, между прочим, Лидию его волнение не волновало – не такая она. Не безразборная.

– Поцелуй меня! – шепнула она, склоняясь.

– Ты хочешь родить от меня ребенка? – спросил Гоша.

– Ребенка не надо, свои есть! – отшатнулась Лидия. Но тут же опять склонилась. – Это тебе необходимо, Георгий. Чтобы вспомнить. Я тебя вылечу…

И лечение, кто знает, могло бы состояться, но тут раздался звонок в дверь.

– Кто это? Соседка, что ли? – удивилась Лидия.

Нет, это была не соседка.

Это был муж Лидии Петр, раньше времени вернувшийся с работы.

26

Петр, муж Лидии, то ковырялся ключом в замке, то звонил; вторую руку он не мог задействовать, потому что крепко держал в ней литровую бутылку водки. Лидия отодвинула засов, открыла.

– Чего заперлась? – хмуро спросил Петр.

– Да я так. Машинально… Что-то рано ты…

– Зарплату выдали.

Петр пошел на кухню, поставил водку в холодильник, а из кармана горделивым жестом добытчика достал деньги.

– Вот!

И щедро бросил на стол (зная, что жена все равно до рубля отберет).

Лидия оглянулась:

– Я не поняла – ну, выдали зарплату, ну и что?

Петр усмехнулся:

– Кто ж после этого работать будет?

А Гоша, оставленный в спальне, заскучал. Вышел. Направился в кухню. Лидия сделала ему рукой знак, показывающий иное направление – к выходу, но Гоша не понял.

– Здравствуйте, – сказал он присутствующим.

Петр достал из холодильника водку, не в силах ждать ее полного охлаждения, и, задумчиво щупая бутылку, спросил жену:

– Это кто?

– Это? А это по газу! – нашлась Лидия. – Специалист по газу, газовщик. Я тебе сколько говорю, что у нас газ утекает, горелку все время зажженную держу. Вот он и смотрит, в чем дело. Вы смотрите, смотрите! – показывала Лидия на плиту, где слабым огоньком теплилась одна горелка.

– Что смотреть? – не сообразил Гоша.

– Плиту, чего же еще! Газовщик вы или нет? – с нажимом спросила Лидия, но Гоша не сумел угадать смысл этого нажима и сказал:

– Я не газовщик.

– Не понял. А кто? – спросил Петр, наливая себе водки.

Лидия, не надеясь на Гошу, объяснила сама:

– Он хочет сказать, что он не газовщик, это к Татьяне родственник приехал. Сказал, что разбирается, я и позвала. Что же вы сказали, что разбираетесь? – напустилась она вдруг на Гошу. – Или вы что другое имели в виду? Конечно! Знаем ваши приемы! Мужчины какие пошли, чего только не придумают, чтобы к женщине попасть! Иди отсюда, бабник! Тут тебе ничего не будет, тут замужняя женщина! Петя, ты только не волнуйся!

– А я и не волнуюсь, – сказал Петр.

И это была чистая правда.

27

Татьяна встретила Гошу уже на пути к Садовой улице.

– Ты где это был? – спросила она по извечной женской привычке – знать ответ, но все же спрашивать. Знать-то она знает, но надо и мужчину послушать. Вдруг проврется. Тогда… А что тогда? Был бы этот Гоша ей в каком-то смысле нужен! А он ей не нужен ни в каких смыслах! Но – инстинкт сработал.

– У твоей подруги был, – честно ответил Гоша.

– Зачем?

Гоша подумал, как лучше сказать. И выразился следующим образом:

– Она хотела со мной близко общаться. Совсем близко.

– Да? Ха, надо же! Интересно, а ты хотел с ней общаться? Совсем близко?

Гоша опять подумал. Вспоминал, наверно, свои ощущения. И сказал:

– Нет.

– Это почему? Она симпатичная.

– Ты лучше. И я этого не умею.

– Первый раз вижу мужчину, чтобы в этом признался!

– Я не мужчина, – сказал Гоша без сожаления или раскаяния, но и без гордости. Просто сказал.

– А кто же ты?

– Человек.

– Так не бывает! Хотя… Похоже, ты не только все забыл, ты куда-то в детство провалился, Гоша. Даже завидно.

– Детство – хорошо?

– Конечно. Ничего тебе не надо, ничего тебя не тревожит.

– А тебя что-то тревожит?

– Вот пристал! – отмахнулась Татьяна. – Не тревожит, успокойся.

– Я не пристал, – сказал Гоша. – И я спокойный.

– То-то и оно, – вздохнула Татьяна с непонятной печалью.

А мимо проезжал лейтенант Харченко.

Увидев Татьяну, идущую парой с Гошей, он удивился, развернул машину, притормозил, выпрыгнул.

– Привет. Что-то не звонишь, Таня? Все в порядке?

– Более или менее.

– Не сдала его, я смотрю?

– Не взяли.

– Тогда вот что. В виде исключения могу его оформить. Хочешь? Как бомжа и бродягу.

– Он не бомж, как я поняла. Он просто память потерял. Это бывает. У него даже билет есть, вот! – Татьяна вытащила из кармана своих джинсов (по стройности фигуры любила этот вид одежды) посадочный талон авиабилета и показала Харченко.

То, что ей казалось доказательством невиновности (бомжи на самолетах не летают), Харченко тут же воспринял как доказательство вины, правда, еще непонятно какой. Он, считающий себя талантливым, но не реализовавшимся сыщиком, достал из машины сумку вроде полевой командирской, а оттуда лупу. Рассмотрел талон.

– Москва – Нью-Йорк… My… Тут непонятно, английские буквы тоже… Муж-ков. Или Мушков. Нет, Мушков все-таки. Мушков, да? – спросил Харченко у Гоши.

Тот улыбнулся.

– Да не помнит он, – сказала Татьяна, протягивая руку, чтобы забрать талон.

– Я выясню, – заверил Харченко, пряча бумажку в сумку. – А то держишь у себя дома неизвестно кого.

– Я не держу.

– А что же? – поинтересовался Харченко, чувствуя за собой право первенства: он наметил объект, он строил планы – и вдруг непредвиденный конкурент. Это неправильно: или не лезь, или стань в очередь. А то, что ты не знал о моих планах, не оправдывает: незнание не освобождает от ответственности, это даже в Уголовном кодексе записано.

Харченко уехал, а Татьяна и Гоша пошли к дому.

Там их дожидались Одутловатов-дядя и Кумилкин-племянник.

– Дело есть, Татьян! – без предисловий сказал Кумилкин. – Мы тут с дядей задумали дом снести и новый построить. Типа семейной гостиницы. Я что предлагаю. Дядя вот будет по общему хозяйству. Я по питанию. Он – по ремонтной и строительной части, – указал Кумилкин на Гошу. – А ты, если хочешь, будешь вроде администратора. Выгодное дело. Я бизнес-план уже составил. – Кумилкин достал замусоленную ученическую тетрадку.

– Что мне, своих дел мало? Не хочу, – отказалась Татьяна.

– Какие твои дела? Зелень-петрушка! А тут большие деньги в перспективе! Причем учти, мы предоставляем территорию, собственный дом готовы сломать, а от вас вообще ничего, кроме небольших вложений. Первоначальный капитал, сама понимаешь!

– Чего? – протянула Татьяна. – Капитал? Ты откуда слово такое нашел? Капитал! Вон весь мой капитал! – указала она на Толика и Костю, которые как раз в это время подкатывали на велосипедах. И, не считая нужным дальше вести глупый разговор, пошла в дом.

Пошел за нею и Гоша.

Пробежали Толик с Костей, бросив у забора велосипеды.

Кумилкин, сунув тетрадь в карман, сердито спросил дядю:

– А ты чего молчал?

– Ты сам сказал: молчи!

– Я сказал! Я имел в виду – чтоб ты дела не испортил. Ты не видел, что помочь надо?

– Так в другой раз и говори!

– А сам не можешь понять? Приблудился ко мне – никакого толка!

– Это ты приблудился!

И так, ссорясь, они потащились к своей хибаре.

28

Гоша понемногу вживался.

Начал соображать, как работать в теплице, и даже увлекся; среди книг Татьяны нашлось толстое пособие по домашнему и тепличному цветоводству с картинками, Гоша с любопытством читал его и рассматривал, Татьяна, видя этот интерес, достала из кухонного шкафа несколько пакетиков с семенами цветов, которые купила по случаю, но все недосуг было заняться. Она выделила Гоше несколько ящиков с землей, тот посадил семена, руководствуясь книгой, и кропотливо начал ухаживать за ростками, которые появились очень скоро.

Вечерами же читал другие книги, не про цветы, а про людей. Предпочитал классику. Детективы и книжки про любовь с красавцами и красавицами на обложках дочитывал до третьей страницы и с недоумением откладывал.

Над классикой же подолгу задумывался, поднимая голову и рассеянно шаря глазами по окружающему, как бы желая найти то, что было в книге. Не находил, опять углублялся.

Пролистывал он и газеты, которые Татьяна брала у подруги Тони на почте. Смотрел телевизор. И все больше начинал понимать человеческую взрослую жизнь.

Но с детьми ему было интересней.

Ходил с ними купаться на пруд, где кувыркался с крутого берега лучше всех к восторгу и зависти пацанов и к гордости Толика с Костей.

Умело залезал на деревья за птичьими яйцами, но яиц не брал, только посмотрит, удивляясь, какие они крапчатые или пятнистые, в отличие от куриных, и слезет обратно.

Ловко карабкался по крутым склонам карьера, где мальчишки придумали себе игру в альпинистов: цепляли веревки к деревьям наверху и спускались или поднимались.

Умело играл в войну деревянными ружьями и автоматами, которые научился превосходно выстругивать, и пацаны уже образовали живую очередь: кому следующему дядя Гоша смастерит оружие по заказу и часто по собственноручному заказчика эскизу, намаляканному ручкой на листке бумаги. Заказчик вручал и смотрел, не находя места от нетерпения, с изумлением наблюдая, как на глазах рождается настоящее, хоть и деревянное, оружие.

29

Войны у детей бывают не только игрушечные, а и настоящие.

Однажды Гоша, работая в теплице, увидел издали, как братья Толик и Костя вдруг начали кидаться камнями в своих приятелей, а потом сели на велосипеды и бросились улепетывать. За ними погнались. У теплицы Костя соскочил, схватил вилы, закричал:

– Убью!

Преследователи остановились.

– Завели себя придурка вместо отца! – закричали они.

– Сами придурки! – ответил Толик, замахиваясь лопатой.

Гоша вышел.

– Придурок, придурок! – закричал, обрадовавшись, Диман, большой уже мальчик, лет четырнадцати.

Гоша, улыбаясь, направился к нему.

– Только подойди! – предупредил Диман, соскакивая с велосипеда и хватая камень.

– Да не бойся, – сказал Гоша.

– А кто боится?

– Я просто хочу спросить: что такое придурок?

Вопрос был для Димана неожиданным. Мальчик из его команды по кличке Пося (от фамилии Поськин), желая подольститься к старшему, подсказал:

– Придурок – это который дурак!

– Тогда это не я, – сказал ему Гоша. – Дурак – кто глупый и ничего не понимает А я не глупый. И понимаю.

– Ага, понимаешь! Умные мужики с детьми не играют и в теплице не ковыряются! – рассудил Диман.

– А что же они делают?

– Они… – Диман опять запнулся, а Пося опять помог:

– Они на работу ходят и деньги получают! На больших машинах ездиют! Водку пьют и курят! И с женщинами это самое! Понял?

– И поэтому умные?

– Да! – подтвердил Диман, хотя и не вполне уверенно.

– Не знал, – сказал Гоша так, словно извинялся за незнание. – А ваши отцы, наверно, все умные? – спросил он без подвоха, с подлинным интересом.

Тут не только Диман, но и все прочие, включая всезнающего Посю, пришли в замешательство. Во-первых, отцов не было в наличии у каждого второго. А те отцы, что имелись, не вполне соответствовали параметрам, довольно точно, надо признать, обрисованным Посей. Далеко не все ходили на работу и получали деньги. Очень немногие ездили на больших машинах. Зато уж водку пили и курили – большинство. Один пункт оставался и вовсе сомнительным – насчет с женщинами это самое. Теоретически пацаны понимали, что имеется в виду, но толком, как и с кем это происходит у отцов, они не знали, да и не задумывались (или стеснялись задумываться).

Так что – путаница какая-то.

Выручил опять же Пося, крикнул:

– А тебя не касается!

– Вот именно. А вам мы еще бошки поотрываем! – пригрозил Диман братьям.

И команда уехала.

Гоша взял у Толика и Кости лопату и вилы.

– Этим не надо, – сказал он. – Опасно.

– А как? Голыми руками? – спросил Костя.

– Конечно.

– Ага! А если на тебя с палкой? – усомнился Толик.

– Попробуй, – Гоша дал Толику палку.

Толик махнул, но не подходя.

– Ты по мне. Не стесняйся.

– Сам просил! – предупредил Толик. Размахнулся, ударил. То есть хотел ударить, но Гоша перехватил палку и тут же сломал ее – даже не об колено, а в воздухе. Переломил, как тростинку.

Костя наскочил на него сбоку – и тут же оказался лежащим на траве, куда его мягко опустил Гоша.

– Здорово, – признал Костя. – Откуда приемы знаешь?

– Откуда-то знаю.

Вечером Таня увидела, войдя во двор, ужасную картину: сыновья дрались, ударяясь друг о друга, падая, катаясь по земле.

– Вы что? – бросилась она к ним, растаскивая. – Очумели?

– Да мы тренируемся! Нам Гоша приемы показал!

Татьяна посмотрела на Гошу, сидевшего на крыльце. Тот кивнул.

– Зачем? – спросила она.

– Это не вредно.

– Ага, не вредно. Последнюю одежду истреплют.

– Древние греки боролись голыми. Я по телевизору видел.

– Еще голышом они будут бегать! Не дикие, слава богу…

30

А Муслим каждый день сбавлял цену.

– Ты что-то уж совсем грабишь, – обиженно сказала Татьяна в очередной раз, рассматривая деньги, полученные за зелень, овощи и цветы. – В Москве, я видела, в три раза дороже.

– Сезон. Конъюнктура. Спрос, – ласково объяснял Муслим. – Езжай в Москву, если хочешь.

– На палочке верхом? В маршрутке все кишки вытрясет, на электричке давка с утра, а днем смысла нет. И на себе тащить – ты соображай тоже!

– Тогда что я могу поделать? – развел руками Муслим.

И Татьяна решила рискнуть.

Она достала из тайника доллары, взяла одну бумажку и сказала Гоше:

– В долг у тебя беру. Не против?

– У меня?

– Да. Твои деньги, не вспомнил?

– Нет.

– Все равно. Сто долларов беру, ясно? В тетрадь запишу, не думай!

И Татьяна сделала запись в хозяйственной тетради; такого-то числа, дескать, взяла у Гоши сто долларов. И заставила его расписаться. Гоша долго вертел ручку, не понимая. Потом вывел какую-то закорючку и рассмеялся.

Татьяна понесла купюру в обменный пункт у вокзала.

Там она подала в окошко сотенную, сказав:

– Мне вот тут заплатили проезжающие, посмотрите, она нормальная?

– За проверку сто рублей, – сказала девушка в окошке.

– Ничего себе! Да вы не думайте, я у вас и поменяю, если не фальшивка!

– Все равно сто рублей.

– А если бы просто меняла?

– Тогда по курсу.

– Ну, ладно, меняю.

Тем не менее девушка, конечно же, проверила купюру, ничего за это не взяв, поскольку это перестало быть отдельной оговоренной операцией (о, тонкости финансовой жизни!), и отсчитала Татьяне нормальные российские деньги.

Татьяну аж в пот бросило.

Деньги ей требовались для ремонта машины: давно ей говорили, что пора менять карбюратор. А заодно «поршня проверить, руля подвертеть, ходовую простукать».

Карбюратор она купила, а установить его и заодно «поршня проверить, руля подвертеть и ходовую простукать» пригласила Кумилкина, который всем хвастал, что в своей разнообразной жизни был начальником авторемонтников при гараже мэрии города Нарьян-Мара.

Кумилкин пришел, покопался, разобрал, развинтил, что мог, в обеденный перерыв потребовал аванс, купил бутылку водки, выпил и начал все собирать обратно. В результате машина, и без того еле живая, околела совсем – ничего не включалось, не заводилось, не искрило. Мертвая груда железа. Татьяна стала ругаться, а Кумилкин оправдывался, говоря, что хуже этого драного «москвича» он в жизни машины не видал. Потратил только зря драгоценное рабочее время, отнял его от составления бизнес-плана! И ушел, плюясь с досадой.

Татьяна чуть не заплакала. Сгоряча сама полезла с отверткой, содрала кожу на пальце, приложилась губами к ранке, бросила отвертку и отправилась в дом со словами:

– Да гори ты синим огнем!

Гоша же, научившись по книге обращаться с цветами, решил, что и тут поможет книга. Тем более что она у Татьяны была: альбом «“Москвич-412”. Пособие по уходу и ремонту». С очень подробными картинками и схемами. Два дня Гоша ходил вокруг машины и залезал то под капот, то под кузов, сверяясь с книгой, а на третий начал ковыряться. Толик и Костя помогали: то отвертку подадут, то плоскогубцы, то ключ двенадцать-на-четырнадцать либо шестнадцать-на-восемнадцать.

И доковырялись они до того, что к концу недели Татьяну ждал сюрприз: к ее магазину подкатил «москвич», оттуда вышел Гоша и выскочили братья, крича и вызывая мать полюбоваться.

Татьяна вышла. Ахала.

– Как же это вы? Надо же… Гоша, а как ты доехал? У тебя же прав нет! И разве ты умеешь вообще?

– Запросто! – похвастался Толик, будто сам был за рулем. – Сто по прямой выжимает – легко!

– Ты осторожней! – испугалась Татьяна. – И вообще, назад я сама поеду!

Они ехали домой, Татьяна всему поражалась.

– И передача нормально работает, а то скрежетало все… И клапана не стучат… Золотые руки у тебя, Гоша!

Гоша усмехнулся, посмотрев на свои довольно грязные руки.

Братья тоже посмотрели на свои чумазые руки – с гордостью. Толику показалось, что его левая рука слишком чиста, и он размазал по ней пятно черного отработанного машинного масла.

– Ты, может, автомеханик был? – спросила Татьяна Гошу.

– Не знаю. Вообще-то я по книжке.

– Да там понятно все! – сказал Костя. И обратил внимание Гоши, деловито сказав: – Коробку все-таки еще подрегулировать надо. Видишь – рвет?

– Подрегулируем, – сказал Гоша.

Их, подъезжающих к своему дому, увидели Одутловатов-дядя и Кумилкин-племянник.

– Все-таки отремонтировали, – сказал задумчиво Кумилкин. – За какие шиши, вот вопрос!

– Есть соображения? – тут же догадался Одутловатов.

– Имеются. Вот скажи, будет женщина мужика держать, если у него денег нет?

– Смотря какой мужик…

– Я в принципе?

– Не будет, – сказал Олег Трофимович, чтобы не ссориться с племянником, хотя на самом деле считал иначе: его самого, когда он был еще однократным инвалидом, одна женщина держала без денег почти два года. Счастливое было время!

– Так вот, – продолжал Кумилкин, – слушай дальше (хотя дядя и так слушал – а чего еще делать?). – Откуда он появился вообще? Кто он? Ничего неизвестно. Я думаю так: серьезный человек взял кассу и залег на дно!

И глаза Юрия мечтательно затуманились. Это была розовая (она же, впрочем, и голубая) мечта его жизни: взять кассу и залечь на дно. И блаженствовать.

31

Утром следующего дня Муслим увидел такую картину: Татьяна на «москвиче», груженном корзинками с овощами и зеленью (даже на сиденьях стояли, не поместившись в багажнике), проехала специально мимо его палатки. А потом, сделав круг почета, выехала на московскую трассу. К обеду вернулась, опять проехала мимо Муслима, зачем-то высунув из окна руку и помахав какими-то деньгами.

Муслим посмотрел на своего земляка и пожал плечами. Не то чтобы он не понял, все он понял, но есть счастливые люди: что им неприятно, умеют как бы не понимать, не впускать себе в душу.

А к вечеру братья уговорили Гошу поучить их ездить на пустоши между домом и карьером. С разрешения матери, естественно.

Гоша согласился, строго предупредив, что гонять не даст.

Через час-другой и Толик, и Костя вполне уверенно вели машину, огибая кочки и ухабы. Чтобы не ссорились, Гоша определил – каждому по десять минут. Он хорошо понимал тоску мальчика, который сидит рядом с другим, ведущим машину, и жадно смотрит. Одно утешение: можно поправить, поучить, крикнуть: «Дурак, на вторую переходи!»

Окрестные пацаны смотрели сначала издали. Потом начали гоняться за «москвичом» на великах. Потом попросились тоже покататься.

– А фиг вот вам! – ответил Костя, но Гоша посмотрел на него укоризненно.

– Ладно, – смилостивился Костя. – Залезайте. Но за руль не пущу!

И в машину набилось, кроме Гоши, восемь человек пацанья.

Вел Костя.

Он был счастлив, но не показывал вида, смотрел вперед строго и даже почему-то грозно.

– Не крутите башками там! – прикрикнул. – Заднего обзора не даете! – хотя задний обзор ему был не нужен ввиду отсутствия других машин.

Впрочем, зато сзади появился человек.

– Папка! – показал Толик.

Костя развернулся, поехал к отцу. Абдрыков ждал.

Костя лихо остановил машину бампером чуть не у самых коленей отца, Толик выскочил, бросился к нему:

– Привет! А видал, как мы?

Валерий осмотрел машину и находящихся в ней и сказал:

– Так. Вышли все.

Все вышли, включая Гошу.

– Кто разрешил машину брать? – спросил Валерий.

– Она была сломанная, – сказал Гоша. – Мы починили.

– А какое твое дело, сломанная она или не сломанная? – подступил к нему Абдрыков. – Она твоя?

Гоша молчал, не понимая вопросов Абдрыкова.

– Она наша, – хмуро ответил за него Костя, бычась на отца.

– А твоего в этом доме вообще ничего нет, – напомнил ему Абдрыков. – Мал еще! Машина моя, от отца досталась! Отойди! – И он с силой толкнул Гошу, хотя Гоша вовсе не мешал ему пройти к машине.

Толчок получился сильным, да еще кочка под каблук подвернулась, Гоша упал.

Поднялся, отряхнулся.

– Ты чего? – закричал на него Костя. – Ты же его одной рукой можешь!

– Не трогайте папку! – попросил Толик.

– Ага, меня тронешь! – сказал Абдрыков, садясь в машину.

Костя что-то сердито прошептал и вдруг быстро побежал к дому, вытирая кулаками на ходу глаза.

32

Валерий с шиком подкатил к дому Веры.

Она сидела во дворе с подругами и приятно удивилась:

– О! Откуда?

– Собственная, – скромно сказал Абдрыков.

– Починил, что ль?

– Были бы руки и голова, – ответил Абдрыков. – Садись, покатаемся.

Вера, с гордостью глянув на соседок, села в машину – пусть старую, но с кавалером за рулем! – и они покатили за город, потому что Валерий давно уже просрочил свои водительские права и боялся милиции. К тому же там свободнее в смысле проехаться с ветерком. Купили три двухлитровые бутыли пива, прохлаждались в пути, свернули с трассы на полевую дорогу вдоль речки, Абдрыков разогнался, пугая Веру, та кричала, чтобы потише, а сама смеялась.

У реки была развилка, дорога раздваивалась, одна шла поверху, другая спускалась, тут получилась странность: умом Валерий точно знал, что хочет проехать поверху, а руки почему-то направили руль в сторону, вниз. Ум поправил руки: не туда, мол. Руки крутанули руль, не учтя того, что машина уже ехала вниз.

«Москвич» на полной скорости накренился и оказался на двух колесах, Абдрыков опомнился, начал выправлять, но забыл снять ногу с педали газа.

И машина закувыркалась.

Пьяного бог бережет, говорят в народе, и справедливо.

А тут боженька поднатужился и уберег сразу двоих, того причем не стоящих (на то и милость божья): и Валерий, и Вера оказались хоть и поцарапанными, с синяками и шишками, но целыми, даже ничего не сломали.

Машина же была изуродована – в хлам. «Восстановлению не подлежит», как сказал потом лучший чиховский специалист по ремонту, которого Татьяна привела на место происшествия (Валерий, естественно, бросил там эту груду железа).

Татьяна даже не пошла к бывшему мужу ругаться – толку? И машина, строго говоря, все-таки действительно его.

А у Валерия появился еще один повод для вечного праздника, ибо второй раз в течение своей еще пока довольно короткой жизни он подвергался смертельной опасности и остался цел. Было чем гордиться, было что праздновать.

Вера его радость разделяла вполне, хотя слишком увлеклась: через две недели беспробудного праздника с ней случилось нехорошее: увидела маленьких бурых лягушек на голове Валерия и в порыве отвращения (с детства боялась лягушек) хотела прибить их скалкой. Одну-двух зашибла, больше Валерий не дал, отнял скалку, а Веру отвез в больницу, где ее и оставили с диагнозом: «острый алкогольный психоз».

Чиховцы это называют – «белочка прискакала». Белая горячка, то есть.

33

Лейтенант Харченко не сидел без дела: послал запрос факсом с приложением копии билета. И вскоре получил ответ: по данному билету в июне прошлого года летел гражданин Мушков Дмитрий Георгиевич, бизнесмен и рецидивист, подозреваемый по нескольким уголовным делам. Дела эти были на стадии расследования, но Мушков Д.Г. ушел от справедливого наказания: катался на скутере по Истринскому водохранилищу возле своего подмосковного имения, не рассчитал скорости, перевернулся и утонул, не приходя в сознание. Проще говоря, погиб и умер, дела закрыть! тело выловлено и похоронено.

Харченко не удовлетворился ответом, позвонил в Москву:

– А точно тело похоронено? Может, не Мушкова?

Ему ответили: похороны состоялись при многочисленных свидетелях, есть акт экспертизы и медицинское заключение.

– Все равно фотографию вышлите, – попросил Харченко.

Фотографию выслали, по факсу пришло что-то вроде фоторобота, крайне неразборчивое: мужчина среднерусской внешности, похожий сразу на всех и ни на кого в отдельности.

Тем не менее лейтенант почуял детективный сюжет. Все думают, что похоронили бандита, а бандит скрывается хитрым способом! Иначе откуда у него билет, скажите, пожалуйста? Не подсунули же!

Харченко пришел к Татьяне под вечер, когда она, Гоша и дети пили чай в саду под навесом, где до этого стоял несчастный «москвич».

– Привет покойникам! – поздоровался Харченко.

– Вы думайте, что говорите! – рассердилась Татьяна.

– А я и думаю, – подсел Харченко, иронично поглядывая на Гошу. – Как оно, на том свете? Ничего?

– Не знаю, – сказал Гоша, поняв, что вопрос обращен к нему.

– Он не знает! – рассмеялся Харченко. – Само собой, потому что ты там не был. Но все думают, что ты там!

– Виталя, ты не шути, а скажи толком, – попросила Татьяна. Она, женщина тонкая, знала, как сбить с толку любого: не окриком, не напором, а таким вот неожиданным душевным обращением – по имени и дружелюбно. Наш человек, к этому не привыкший, тут же теряет почву под ногами и становится податлив.

И Харченко смилостивился, объяснил:

– Ты мне билет давала, так вот – Мушков наш погиб, оказывается. И похоронен. Только я думаю, жив он.

Харченко не боялся раскрыть тайну, он придерживался методики, которая предполагает прямое психологическое воздействие на вероятного преступника – давить информацией. Дескать, я все знаю, и тебе от меня не уйти!

Он внимательно смотрел в глаза Гоши.

Глаза оставались безмятежны.

– Ты что ж думаешь, – спросила Татьяна, – он и есть этот Мушков?

– Предполагаю.

– Имя-отчество как?

– Дмитрий Георгиевич.

– А он Гоша.

– Кто сказал, что Гоша? Он сам сказал? Значит так, гражданин, – официально обратился лейтенант к Гоше, – брать я вас пока не буду. Мы кого попало не берем. Да и не хочу, чтобы надо мной смеялись, если ты вдруг почему-то все-таки не Мушков. Но учти – ты у меня под контролем. Любой твой шаг может тебя выдать! Понял? У меня в районе три нераскрытых ограбления и два убийства. Если будешь себя вести неправильно, я их сразу раскрою!

И Харченко, исполнив долг, встал, не попросив даже чая.

– А кто он был, этот Мушков? – спросила Татьяна.

– Бандит-рецидивист, – ответил Харченко.

– Круто! – восторженно завопил Толик, зная по кино и телевизору, что бандит-рецидивист – профессия приключенческая, опасная, денежная, следовательно хорошая.

– Заткнись! – одернул его Костя, понимавший в жизни побольше брата.

А разговор этот слышала, копаясь в своем саду, Эмма Петровна Обходимова. Она совершенно случайно оказалась около забора в это время и даже кое-что видела сквозь щель, которая, опять-таки случайно, оказалась прямо перед ее глазами.

34

Утром Гоша внес на кухню два ведра с водой, чтобы согреть их на плите для стирки: водопровода в доме не было, пользовались колонкой на улице. Попросил зажечь газ Толика. Сам он чурался огня, особенно открытого, не подходил близко. Татьяна считала: следствие пожара, в котором Гоша побывал.

Толик зажег газ.

В это время вошла Татьяна. Гоша, собиравшийся уже поставить ведра на горелки, в свете дня источавшие почти невидимое и не казавшееся опасным пламя, распрямился, чтобы поздороваться с нею. А Толик, смастерив бумажный самолет, пустил его, и тот спланировал на одну из горелок и вспыхнул. Татьяна охнула и смахнула самолет сковородником, и неосторожно: на футболку Гоши. Край футболки сразу же занялся огнем, но Гоша, вместо того, чтобы потушить, смотрел с ужасом и ничего не делал. Только отступал к стене, словно желая уйти от пламени – но как ты уйдешь от огня, который на тебе самом?

Татьяна схватила большое полотенце, накинула на Гошу, захлопала руками, потушила пламя.

А лицо Гоши покрылось потом, стало серым. Он сполз по стене и закрыл глаза.

– Не надо! – закричал испуганный Толик.

Татьяна, вглядываясь в лицо Гоши, стала трясти его за плечи:

– Ты что? Что с тобой, Гоша? Гоша!

Зачерпнула кружкой воды из ведра, плеснула Гоше в лицо.

Гоша открыл глаза. Лицо его медленно розовело.

– Господи, Гоша, как ты меня напугал!

– Кто Гоша? – спросил Гоша. – А ты кто?

– Вот тебе раз! Опять, что ли, память потерял? – удивилась Татьяна.

Часть 2

1

Да, Гоша опять потерял память.

Татьяна указывала ему на Толика, на Костю, который, поздно проснувшись, умывался у рукомойника:

– Их ты помнишь? Как на машине с ними катался?

– Нет.

– А машину-то помнишь вообще? Как ее ремонтировал?

– Нет.

– А как в теплице работал?

– Нет.

– Плохо дело, – вздохнула Татьяна. – А как попал сюда – помнишь?

– Не помню! Женщина, в чем дело вообще? Где я?

Толик спросил:

– Мам, чего это с ним? Был нормальный, а теперь…

– Нечего тебе тут, иди гуляй! – вместо ответа прогнала его Татьяна. – И ты тоже! – услала и Костю.

И объяснила Гоше:

– Ты ночью пришел. Совсем ничего не помнил. Вид был такой, будто с пожара. Потом начал понемногу приходить в себя. А только что огня испугался, в обморок упал. И опять ничего не помнишь.

– То есть я тут жил, что ли?

– Жил.

– А до этого?

– Не знаю.

– Нет, но как это? Я же помню, что… – Гоша посмотрел в зеркало. – Помню, что мужчина, лет сорок мне примерно. И… И все… Нет, стой, стой! – волновался он. – Как же это? Страна какая? Россия, помню! Город? Я точно в городе жил… Не помню… Год? Помню! – обрадовался он (правда, схитрил, посмотрел на календарь, висевший на стене). – А зовут меня как?

– Гоша, – сказала Татьяна.

– Почему?

– Я по-разному называла, ты отозвался на Гошу.

– Да нет, вряд ли.

– Надо же тебя как-то звать. Не Тузик же.

– Виктор, Леонид, Евгений, Роберт, Антон, – перебирал Гоша. – Не помню. Ладно, пусть пока Гоша, – согласился он без удовольствия. – А профессия у меня какая?

И он долго еще задавал вопросы себе и Татьяне, не находя и не получая ответов. И сказал:

– Так. Одно из двух: или мне надо в милицию, чтобы разыскали, кто я, или к врачу.

– Милиция тут уже была.

– И что?

– У тебя билет на самолет нашли с фамилией. Мушков.

– Мушков? Не помню. И что?

– Будто бы этот Мушков помер, а был бандит-рецидивист.

– Тогда в милицию не надо! – тут же решил Гоша. – А то окажешься, действительно, в каком-нибудь уголовном розыске.

– Ты, значит, помнишь, что такое уголовный розыск? – спросила Татьяна, все больше грустнея.

– Да все я помню, кроме себя!

2

Это было именно так: Татьяна вела его по городу в центральную поликлинику, и Гоша все понимал. Про людей, про машины, про магазины, про то, какие в обществе отношения. Увидел плакат с портретом президента – узнал президента. Увидел афишу возле кинотеатра с фигурой актрисы Анжелины Джоли – узнал Анжелину Джоли, причем одобрительно посмотрел на ее формы, следовательно, и в этом разбирался. Увидел рекламный щит с огромной пачкой сигарет и подписью «Минздравсоцразвития предупреждает…» – остановился.

– Что? – спросила Татьяна.

– Вспомнил! Думаю – чего же я хочу? Курить хочу! Очень!

– Ну, хочешь так хочешь…

Татьяна подошла к ларьку, осмотрела пачки в витрине и цены.

– «Приму», пожалуйста.

– Извини, я такие не курю, – сказал Гоша. – И назвал другие сигареты, иностранные; уточнять не буду во избежание рекламы, а если при этом не побоялся назвать «Приму», то причина простая: курение несомненно вредно, но я всегда рад возможности поддержать отечественного производителя.

Поддержала его и Татьяна, сказав Гоше:

– Обойдешься, дорогие слишком!

И купила хоть и не «Приму», сигареты с фильтром, а все ж намного дешевле тех, на какие указал Гоша, и, охотно сообщаю, отечественные.

– И пива бы бутылочку, – попросил Гоша вполне деликатно, понимая, что пока его судьба в руках этой женщины.

– Ага, конечно! К врачу идешь, забыл?

И они пошли дальше.

Татьяна посматривала на Гошу и удивлялась. Вроде и тот же – а другой. Если прежний Гоша был похож на ребенка, то этот… нет, не на мужчину пока еще в полном объеме, скорее на подростка. Движения какие-то угловатые, порывистые, поведение неровное – то говорит вежливо, спокойно, то начинает голос повышать ни с того ни с сего… Неустойчивый какой-то. Непредсказуемый. Поэтому она не меньше Гоши желала услышать, что скажет врач.

– Кстати, а какой врач тебе нужен? – спросила Татьяна.

– Ясно, что не терапевт. Невропатолог, наверно.

– Скорей психиатр.

– Я что, псих? Ты чего?! – закричал обиженно Гоша.

– Ты не псих. Но болезнь явно психическая.

– Да уж…

И Гоша вдруг захохотал, показывая пальцем на старика, который мчался к автобусу, подошедшему к остановке, но потерял тапок и метался: и тапка, хоть и драного, жаль, и автобус может уйти.

– Погоди! – кричал старик водителю, нелепо ковыляя то к тапку, то к автобусу.

– Чего ржешь? – спросила Татьяна. – Помог бы.

– С какой стати? – удивился Гоша. – Не будет в тапках по улице бегать!

И в словах его была несокрушимая (опять же подростковая какая-то) логика – которой, впрочем, наделено у нас и взрослое население.

3

Психиатр Всеволод Кобеницын оказался свободен. Летом у него вообще было мало работы: во-первых, сезонные обострения душевных недомоганий приходятся чаще на весну и осень, во-вторых, нет призывников, которых тоже весной и осенью приволакивают родители в надежде обнаружить у своих чад с помощью Кобеницына какие-либо отклонения и тем самым избавить от службы в армии. Пытались давать и взятки, но Кобеницын был неподкупен. Он вообще работал здесь временно, трудился над кандидатской диссертацией и мечтал устроиться в большую, серьезную клинику. Одно плохо: мало практического материала, мало интересных случаев. Поэтому пациент с ретроградной амнезией его заинтересовал сразу.

Выяснив, каковы симптомы, он начал объяснять Гоше и Татьяне:

– Поскольку налицо фактор шока, в данном случае – огня, можно надеяться на то, что это сработает еще раз.

– Огнем меня, что ли, напугать? – спросил Гоша.

– Не исключено.

– А если я не вспомню, а последнюю память потеряю?

– Возможно и это. До сих пор никто не знает, почему выключается и почему включается память. Но есть методики постепенного восстановления. Например: задавать вопросы. Задавать и задавать вопросы. И пробовать сделать то или это. Ориентироваться не на знание, потому что его нет, а на интуицию, на ощущения, на смутные образы. То есть – что нравится, что не нравится, что привлекает, что отталкивает, куда тянет, а что, наоборот, вызывает отвращение. Так постепенно может проясниться социальный статус, уровень интеллекта и так далее. Например, как вы думаете, есть у вас семья или нет?

Гоша задумался. Татьяна ждала ответа с не меньшим, чем психиатр, интересом.

– Нет, как-то не чувствую, – ответил Гоша.

– Вы человек физического труда? По ощущениям?

– Землю пахать не рвусь, – ответил Гоша.

– А в теплице работал, между прочим, – напомнила Татьяна.

– В бессознательном состоянии, – сказал Гоша.

– Уверенного ответа нет? – спросил Кобеницын. – Тогда надо пробовать.

– То есть физический труд? – уточнил Гоша без энтузиазма.

– В том числе. Все пробовать.

4

Гоша и Татьяна вышли из поликлиники в равной мере неудовлетворенные: Татьяна поняла, что прежнего Гошу, к которому она привыкла, уже не вернуть, а Гоша остался в неведении относительно себя.

Тут они столкнулись с Лидией – она заходила в поликлинику по каким-то своим мелким недомоганиям. Лидия чувствовала себя неловко перед Татьяной и заранее приготовила объяснение:

– Здравствуйте! – сказала она. – Таня, ты представляешь: увидела твоего с газом и подумала, что он в газе понимает, позвала к себе горелку посмотреть, я тебе рассказывала, помнишь, у меня там утекает, а он, оказывается, не соображает ничего. Вы бы сказали бы! – мягко укорила она Гошу.

– Я вас не знаю, девушка! – сказал ей Гоша с раздражением. Но тут же спохватился и добавил с неожиданной игривостью: – Но можем познакомиться!

– Ну, так тоже не надо! – оскорбилась Лидия. – Не знает он! Я вам ничего такого не сделала!

– А хотела? – улыбнулась Татьяна, которая ничуть не была в претензии на подругу: знала ее неисправимый характер. Да и не из-за кого в претензии быть.

– Ничего я не хотела! Сроду, Тань, ты обо мне что-то думаешь!

– Да ладно, не думаю я ничего!

Они разошлись вполне мирно.

– Кто это? – спросил Гоша.

– Подруга.

– Похоже, я ее знал?

– Знал.

– Предупредила бы, а то неудобно получилось. Женщина вообще-то симпатичная.

– Догони, – равнодушно предложила Татьяна.

– Делать мне больше нечего! Нет, в принципе можно. Но не сейчас.

Гоша насупленно шел по улице и бормотал:

– Статус, интеллектуальный уровень… То, что не дурак, это я чувствую. А статус… Не бедный я, надо думать.

– Почему это? – спросила Татьяна.

– А на машины смотрю, – показал Гоша, – и понимаю: дорогие и хорошие мне нравятся, а дешевые и плохие – нет.

– Дорогие и хорошие мне тоже нравятся, это еще ничего не значит.

– Тоже верно… А я совсем без денег был?

– Совсем.

Татьяна ответила легко и просто – была готова к этому вопросу. Если бы Гоша был прежним, она сказала бы: да, были деньги и есть, но давай-ка подождем их тратить, пока ты не вернешься в память. Теперешний же Гоша казался ей слишком ненадежным. Отдашь ему деньги – как бы беды не вышло.

Опасения ее, кстати, тут же подтвердились: по дороге встретился зал игровых автоматов со скучающим охранником у двери, и Гоша, остановившись, сказал:

– Тянет.

– Куда?

– Туда.

– Еще чего, последние деньги проигрывать!

– Доктор сказал: все надо проверять. А то не вспомню. Если тянет – почему тянет? Может, просто так, а может, не просто.

– Без проверки обойдемся, – сказала Татьяна. – Тянет – перетерпишь!

– И пива нельзя?

– Нельзя!

5

Татьяна попробовала пристроить его к прежней работе в теплице. Но Гоша забыл все, чему научился, к цветам не проявил никакого интереса, на просьбу же Татьяны перенести ящики с рассадой, сказал:

– Доктор велел ориентироваться на то, что чувствуешь. Что привлекает, а что вызывает отвращение. Ящики таскать, сразу скажу, у меня вызывает отвращение полное.

– Да? А что привлекает? Жрать задаром? Я тебя все это время кормила, между прочим!

– А я не просил!… Слушай, не кричи, – сбавил Гоша. – Такая интересная женщина, а такая какая-то не мягкая. Ты пойми, я же хочу узнать, кто я. Но надо быть осторожным. Ты говоришь – ящики. А я, может, музыкант? Пианист или скрипач. Покалечу пальцы – и нет профессии! Понимаешь?

– Музыкант? Ладно.

Татьяна сходила в дом за гитарой, на которой в молодости немного играл Валерий, а потом и она сама потренькивала на досуге.

– На! Пробуй!

Гоша зажал пятерней лады, щипнул струны.

– Нет. Если и играю – не мой инструмент.

– Вижу я, какой у тебя инструмент!

– Какой? – хихикнул Гоша, бог весть что предположив.

– Язык!

– Татьяна, я понимаю твои эмоции, конечно, – обиделся Гоша. – Но если ты так, то я ведь могу и уйти!

– А тебя кто держит? Ты мне нужен, думаешь? Сокровище! Черт тебя знает, кто ты такой – работа у тебя отвращение вызывает, а покурить и пива выпить – с удовольствием! Наводит на мысли!

– Какие это мысли? А работу мы только физическую пробовали. Может, я… – Гоша помешкал, перебирая, – физик-атомщик, например? Или бизнес-менеджер! Или математик? Или вообще учитель в школе!

– Это вряд ли, – усомнилась Татьяна.

Но решили проверить: пошли в дом, и Гоша полистал учебники Толика и Кости.

– Понимаешь что-нибудь? – наблюдала Татьяна.

– А что тут не понять? Квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов, – наизусть сказал Гоша.

– Это и я помню. А посложней что-нибудь? Только без подглядки.

– Ну… Битву при Калке помню. Правда, не помню, кто с кем и кто победил. Бородинское сражение – уже лучше, наши победили, хоть и отошли. Помню еще – хордовые.

– Это что?

– Что-то из биологии. Черви, что ли. Нет, много помню, – обнадежился Гоша. – Так дело пойдет!

Однако учебники отложил, умственной информацией явно не увлекся.

Ходил по двору, глядя вокруг, словно ждал; что-то ему намекнет и подскажет. Но мир этот был ему чужд и молчал.

6

А Эмма Петровна, возвращаясь из магазина, проходя мимо Одутловатова и Кумилкина, бесцельно сидевших на лавке возле кривой калитки своего двора, поздоровалась и сказала как бы между прочим:

– Татьяна с сожителем недоразумения выясняют.

– Это какие? – спросил Кумилкин.

– Он говорит: не помню ничего. А она говорит: вспомни, может, ты, говорит, академик был. А до этого к ним милиционер приезжал, говорит: нет, он был, говорит, бандит. Вот мне бандита только в соседях не хватало!

Она проследовала дальше, а Кумилкин хлопнул себя по коленкам:

– Что я тебе говорил, Олег Трофимович! А? Нюх у меня на это дело! Я тебе говорю: взял кассу – и залег! И делает вид, что ничего не помнит. Сидел я с одним таким, ему говорят: ты Петров и ты убийца, а он уперся: я не Петров, а Васечкин и людей сроду не убивал, а, наоборот, люблю! И ничего доказать не могли!

– Отпустили!

– Нет, конечно.

– А может, он действительно память потерял? Это бывает.

– В любом случае есть у меня одна мысль, – задумчиво сказал Юрий.

И к вечеру он явился ко двору Татьяны с этой одной мыслью. Не заходя, подозвал бесцельно слоняющегося Гошу.

– Привет!

– Привет, – подошел Гоша. – Я тебя тоже знал?

– Совсем память переклинило? – сочувственно спросил Кумилкин.

– Совсем…

– Хочешь, помогу?

– А как?

– Загляни ко мне в гости. Конечно, лучше бы с бутылкой.

– Где я тебе ее возьму?

– Что, Татьяна ограничивает?

– Более чем.

– Несправедливо, – покачал головой Юрий. – Если ты заводишь себе мужика, то поступай с ним по-человечески! Или уж не заводи, правильно?

– Да я уйду, наверно. Только – куда?

– Не пропадешь. Раньше у тебя вид был, извини, совсем придурковатый, а сейчас на человека похож, сразу видно. Ты, может, серьезными делами занимался?

– Я тоже так чувствую. Но не помню.

– Совсем ничего?

– Так… В общих чертах.

– Да… – с философской интонацией сказал Кумилкин. – Какая ни была поганая жизнь, а забыть ее как-то жалко… Будто ее и не было, получается. Будто и не жил!

– То-то и оно.

Оба помолчали. Гоша думал о чем-то смутном, а Кумилкин вспоминал свою поганую, как он сам выразился, жизнь.

Ему не повезло, по молодости он влип в историю: в привокзальной пивной возникла драка, одному проломили бутылкой голову. Прибывшая милиция никого не застала, кроме лежавшего на полу потерпевшего и пьяного до бесчувствия Юрия. Его и взяли, его и судили, ему и впаяли срок. Правда, молодая жена Юрия, самоотверженная женщина, решила так дела не оставлять – наняла адвоката, добилась нового расследования. В ходе его отыскались свидетели, да и сам потерпевший, между прочим, остался жив и хоть смутно, но помнил, что бил его кто-то маленький, лысый и усатый, а Кумилкин роста был приличного, волосы имел густые, а усов при этом никогда не носил. Шло дело к тому, что будет пересуд и Юрия отпустят. Но не успели: ему уже впаяли в тюрьме новый срок.

Почему и за что? Объяснение простое: тюремное начальство, изучив сопроводительные документы, сразу поняло, что Кумилкин не виноват. А оно знало: человек, сидящий безвинно, обиженный, склонен к беспорядкам и вообще социально опасен. Поэтому, чтобы заключенный отбывал срок послушно, с осознанием его заслуженности, начальство быстро оформило Кумилкину добавочный год за злостное и умышленное нарушение режима, заключавшееся в укрытии под подушкой заточки. Дал Юрию заточку один кореш, выходивший на волю, дал на память, не знал же Кумилкин, что сразу же после исчезновения кореша в бараке будет шмон по шконкам. Зато винить некого: не надо было брать в подарок холодное оружие!

И все же у Юрия было ощущение, что сидел он зря. Тем более жена, хоть и сделала все для его спасения, не дождалась, вышла за другого. Тогда-то он и захотел взять кассу и залечь на дно.

Касса нашлась на территории кирпичного завода – навели добрые люди. Она плохо охранялась, и туда можно было проникнуть через подвал. Юрий выгреб всю наличность, которой, увы, хватило лишь на дюжину бутылок водки, и залег на дно, то есть у одной знакомой чмары, а под утро его замели, легко отыскав с помощью служебной собаки.

Но зато он шел в тюрьму уже уважаемым человеком, не по бытовухе, не мужиком.

Освободившись, год жил тихо, выжидал и высматривал. И высмотрел солидную и верную кассу – в помещении местного отделения одной партии, которую щедро финансировали из Москвы. Денег там всегда уйма! – уверял Юрия хмельной юный функционер с чубчиком, которого Кумилкин пас и обхаживал два месяца. Юрий хорошо подготовился, аккуратно взломал дверь, вскрыл сейф и ничего, кроме пустоты, не увидел. Недоумевающий, он вернулся домой, где его через пару часов и взяли. В сизо Кумилкин прочел ехидно подсунутую ему следователем местную газету со статьей и фотографией функционера с чубчиком; тот горестно рассказывал, что партия потеряла несколько миллионов рублей…

И понял Кумилкин, что мечта его несбыточна, поэтому и стал после освобождения вести относительно честный образ жизни и строить планы о семейной гостинице…

Тряхнув головой и освободившись от раздумий, Юрий предложил:

– Взял бы взаймы у Татьяны?

– Не даст.

– А ты попробуй.

7

Гоша попробовал, и, удивительное дело, Татьяна дала. Но, вручая деньги, предупредила:

– Учти, ровно столько даю, сколько взяла. И мы теперь в расчете. Понял?

Гоша не понял, но кивнул.

В доме Одутловатова и Кумилкина вечером был пир: водка, пиво, колбаса, огурцы маринованные, килька пряного посола.

Кумилкин, пока гость не опьянел, начал его прощупывать.

– Зона понимаешь, что такое? Помнишь?

Гоша покачал головой:

– Смутно…

– А это что? – показал Кумилкин колоду карт.

– Стирки, – выскочило у Гоши.

– Верно! – обрадовался Кумилкин. – Я сразу почуял, ты наш человек! Так может, сметнем в буру или в секу?

– В буру втроем надо как минимум.

– Я не буду, – отказался Олег Трофимович. – Я ваших воровских игр не знаю.

– Ну, тогда в секу, – предложил Кумилкин, кинув для пробы по три карты за себя и партнера и открыв их. – Надо же, как ты меня сразу сделал! Ну – всерьез?

– По масти считаем или по цене?

– Сечешь! По масти!

– С джокером или шахой?

– Джокера нету, пусть шаха будет. Трефовая.

– Идет. На кон сколько?

– Полтинник для начала. Только у меня нет, – огорчился Юрий. – На интерес разве?

– На интерес в секу беспонтово метать.

– Ну, дай взаймы на ставку.

– А если я сразу выиграю?

– Буду должен – или я падла!

– Ладно.

И они начали играть.

Одутловатов с интересом смотрел, ничего не понимая.

Гоша неведомым образом вспомнил все тонкости игры, он играл умело, но азартно, а Кумилкин хитро, расчетливо.

Игроки вошли в раж, то и дело восклицали:

– Проход! Пас! Свара! Вскрываюсь! Втемную!

Смотрит Одутловатов на Гошу: цигарка в углу рта дымится, глаз прищурен, голова набок, ну – урка уркой!

Да и Кумилкин нахваливает:

– Жох ты, Гоша, я смотрю! В больших ходил!

– Да уж не шестерил, не ссучился! – важно отвечает Гоша голосом бывалого сидельца.

И играет уверенно, четко. Как выиграет кон – Кумилкин бурно горюет, матерится, рвет на себе волосы. Как проиграет, Кумилкин быстро это замнет, сдает по новой. И полное ощущение, что Гоша почти все время в выигрыше.

Но почему-то оказалось, что он довольно быстро проиграл всю свою наличность и начал играть в долг.

От огорчения он выпивал все чаще, но так, чтобы язык и руки шевелились, а голова соображала.

Под утро обнаружилось, что он проиграл Кумилкину, если считать в долларовом эквиваленте (ибо для простоты к концу начали ставить именно доллары, хоть их и не было), тысячу тридцать четыре с копейками. С центами, то есть.

Мелочь Кумилкин великодушно простил, а тысячу потребовал отдать завтра же.

– И попробуй только сказать, что ничего не помнишь!

8

Татьяна ждала Гошу и нервничала: ей на работу идти в магазин, а его все нет.

И вот явился: пьяный и наглый.

– Привет. Извини, я немного… Бывает. Ты слушай. Дело есть. Долг чести – тысяча. Кумилкину проиграл.

– Не дам!

– Верну, радость моя! – сфамильярничал Гоша.

– Отстань от мамки! – послышался грозный голос.

Гоша удивленно повернулся.

Костя стоял в двери комнаты, расставив ноги. Из-за него выглядывал заспанный Толик.

– Ты чего, штырь? – удивился Гоша. – Ты иди обратно спать, пока я добрый! А то дам щелчка – и будет во лбу дырка.

Гоша поднял руку, чтобы дать Косте щелчка. Не для того, конечно, чтобы сделать дырку, а так, шутливо.

Но Костя шутки не понял. Дернул за руку, сам изогнулся, скакнул под Гошу, и вот Гоша лежит на полу, а Костя стоит над ним.

– Ты чего сделал, малолетний? – растерянно спросил Гоша, с трудом поднимаясь на пьяные ноги.

– Прием применил.

– Какой прием?

– Ты сам научил.

– Не он, а Гоша, – поправил Толик.

– Это тоже Гоша, – сказал Костя.

– Это другой, – не согласился Толик.

– Ладно, спите дальше! – прикрикнула на них Татьяна.

И, подумав, сказала:

– Хорошо, тысячу я тебе дам. Я тебе и остальные дам… – она запнулась. – Нет, не так.

Она села к столу вырвала листок из тетради и написала: «Я Татьяна Викторовна Лаврина обязуюсь вернуть „Гоше“ (поставила почему-то кавычки), когда он вернется в память, то, что у него было, а до этого храню на сохранении». Подумала и добавила: «Как в банке». Поставила число и подпись. И подала Гоше:

– На, спрячь. И уходи.

Гоша прочел, ничего не понял.

– А что было-то?

– Неважно.

– Но тысячу дашь?

Татьяна достала тысячу рублей:

– Подавись! И проваливай.

– Ты не поняла. Тысячу долларов я проиграл! Святое дело, долг! Порежут!

Татьяна опять подумала. Приказала:

– Выйди.

И через некоторое время вынесла во двор требуемую сумму:

– Вот. И навсегда исчезни!

9

Гоша, радостный оттого, что так быстро и легко все уладилось, отправился к Кумилкину. Тот спал, утомленный игрой и выпивкой. Спал и Одугловатов, хрипло дыша.

Прикорнул рядом с ними на полу и Гоша.

Кумилкин проснулся после полудня первым и тут же растолкал Гошу:

– Принес?

– Принес.

Кумилкин не верил своим глазам, щупал, считал, показывал продиравшему глаза дяде:

– Ты глянь! Я же говорил, кассу взял человек! Взял, да, Гоша? А ведь наверняка больше было! Ты вспомни!

– Не помню, – мрачно сказал Гоша, болея с похмелья.

Кумилкин понял его состояние и тут же сгонял за поправкой.

Подлечившись, они сели и с увлечением стали обсуждать, какие стройматериалы купить для починки дома, ибо на постройку нового все-таки маловато.

– Шифером покрыть, – предложил Одугловатов. – Листов сорок надо.

Записали шифер.

– Вагонкой обшить дом, – дельно толковал Одугловатов. – Метров восемьдесят квадратных.

Записали вагонку.

– Фундамент переложить, – не отставал в строительной мысли и Кумилкин.

– Точно. Сотни три кирпича красного надо.

Записали красный кирпич.

А потом отправились на местный строительный рынок, где увидели, что денег не хватит даже на шифер.

Огорчились.

Выпили вина для возобновления оптимизма.

– Вот что, – сказал Кумилкин. – Надо тебе у Татьяны остальные деньги взять.

– Думаешь, есть?

– Обязательно! Если она тебе тысячу так легко отстегнула! Я полагаю, у тебя тысяч десять было, не меньше! – уверенно сказал Юрий. Для него десять тысяч долларов всегда были магической цифрой, пределом и оптимумом его мечтаний.

Его уверенность передалась и Гоше, и Одутловатову.

И они отправились к Татьяне.

Не застав ее дома, пошли в магазин.

Переговоры взял на себя Кумилкин.

– Ты вот что, Татьян, – сказал он. – Ты давай по-честному. У нас бизнес-план, сама понимаешь. Нужны оборотные средства. Так что верни деньги человеку.

– Да? И много ли я должна? – спросила Татьяна, усмехаясь, но внутренне холодея от неприятности.

– Десять тысяч! – точно сказал Кумилкин.

– А не слишком хватанул?

– Самый раз!

– И кто же тебе сказал, что у тебя столько было? – спросила Татьяна Гошу.

Тот промолчал. И даже не вспомнил о расписке, что дала ему Татьяна: он сунул ее в карман, и тут же она провалилась в трясину его мутной памяти. То есть беспамятства.

И Татьяна догадалась: точное попадание в сумму – случайность. И храбро сказала:

– А ну, идите отсюда, алкоголики! Сейчас милицию позову, вам за вымогательство знаете что будет?

Она решительно взялась за телефон.

Дядя и племянник переглянулись. Милиция им не нужна ни в каком виде. Вымогательство не вымогательство, а милиции только дай повод – найдет, за что взять. Тем более что вид у них не самый основательный. Проще говоря – выпивший.

Они вышли, и Одутловатов спросил Юрия:

– Ты с чего придумал вообще про такие деньги?

– Я не придумал, это он сказал! – ткнул пальцем Юрий в Гошу.

– Я не говорил.

– А кто говорил?

Помолчали.

– Что будем делать? – поставил вопрос Кумилкин. – Пропить такие деньги – глупо. Дело начать – мало.

– Пустить в оборот, – подсказал Одутловатов.

– Какой? – иронично спросил Кумилкин, никогда не веривший, что деньги и впрямь могут зарабатывать деньги. Но тут же сам себя опроверг: вспомнил место, где это бывает.

– Сыграть надо! Но только наверняка! – предложил он.

Гоша охотно согласился.

Одутловатов сомневался в прибыльности азартных игр (хотя и видел своими глазами, как племянник обыграл Гошу), но потащился за ними.

Кумилкин уверял, что у него в игровых салонах везде знакомые охранники, которые за сотню рублей скажут, давно ли был джекпот, то есть насколько велика возможность выигрыша.

10

В первом же салоне им повезло: охранник шепнул, что джекпот был очень давно, так что играть можно почти наверняка.

Они и начали.

И сперва даже понемногу выигрывали – в том числе и Одутловатов.

Но он же первый и продул все, что у него было.

Обратился к племяннику:

– Дай взаймы немного.

– Щас прям! У меня только пошло!

И впрямь пошло, да только в другую сторону: скоро и Кумилкин был пуст. Он бросился к Гоше, но и тот растерянно шарил себя по карманам.

– Ты что же! – наскочил Кумилкин на охранника. – Врать мне вздумал?

– Отвали, – лениво ответил охранник.

– А ты знаешь, с кем связался? – грозил Кумилкин. – Ты знаешь, какой это авторитет? – указывал он на Гошу. – Ведь ты же авторитет, Георгий?

Гоша, не имея понятия о своей личности, готов был на любое предложение. И послушно сказал:

– Да, авторитет.

– Неужели? – весело изумился охранник.

Взял авторитета Гошу за ворот и вышиб им дверь, благо та открывалась наружу.

Кумилкин и Одутловатов вымелись сами, не дожидаясь той же участи.

Гоша сгоряча бросился обратно – и получил опять тычка, не сумев дать сдачи: его умение куда-то улетучилось. Или просто пьян был.

Веселье кончилось.

На другое утро они проснулись больные и вялые. Весь день лежали и пили воду. К вечеру Одутловатов сварил макарон, ели с отвращением, но с чувством долга: жить надо, питаться надо.

Потом два дня существовали впроголодь, потом Одутловатов получил пенсию, решили сначала купить продуктов впрок: крупы, вермишели, маргарина – того, что попроще, подешевле.

А остальное, естественно, прогуляли.

К исходу недели пребывания у дяди и племянника Гоша заболел. Лежал в поту, дрожал, все время просил пить. Лечили аспирином – других лекарств не было.

К ночи Гоше стало совсем худо, он стал горячим, губы обметало, глаза воспалились.

– Подохнет еще тут, – сказал Кумилкин. – Хлопот не оберешься.

– Надо Татьяне сказать.

– А ей он нужен? Он ей кто? Он ей никто.

– Жили же вместе.

– Это пока он здоровый был и при деньгах!

Но Одутловатов решил все же сходить к Татьяне.

– Твой-то помирает вроде, – сказал он.

– Какой это мой? Нет никаких моих у меня, кроме детей! – отрезала Татьяна. Потом спросила: – А что с ним?

– Температура высокая. Бредит даже.

– Не заразно?

– Откуда я знаю.

– Скорую помощь вызывайте.

– Ее вызовешь… Сама знаешь: без прописки у нас и в больницу не берут. Только на кладбище. С биркой на ноге.

– А меня не касается!

– Ну, извини…

И Одутловатов поплелся к дому. Но Татьяна окликнула его:

– Стой!

11

Она предусмотрительно захватила свою тележку-арбу – и не напрасно: Гоша не только ходить, встать не мог. С помощью Кумилкина и Одутловатова Татьяна уложила Гошу на тележку, повезла домой.

Поместила, как и прежде, в сарае.

Три дня Гоше было худо, на четвертый стало легче, температура спала. Лежал слабый, тихий. Регулярно впадал в сон, а во сне что-то бормотал. Татьяна прислушивалась.

– Не виноват я, – жалобно говорил Гоша.

А потом ласково:

– Мамочка, я мыл руки, мыл, мыл… И раму, мама, мыл, мыл…

А потом деловито и строго:

– Ввиду этого перспективы продвижения данного брэнда представляются сомнительными!

А потом запел:

– Милая моя, солнышко лесное…

А потом вдруг скороговоркой:

– Gelbe Blumen blühen beim Birnbaum. Blühen beim Apfelbaum blaue Blumen?

Лидия, навестившая Татьяну, пившая чай, как всегда, за столом в салу, прислушалась:

– Чего это он? На каком это?

– На немецком, что ли? – предположила Татьяна, сама учившая в школе немецкий и услышавшая знакомые звуки. – Школу, наверно, вспомнил.

Гоша же продолжил – складно и дробно:

– То sit in solemn silence in a dull dark dock

In a pestilential prison with a life long lock

Awaiting the sensation of a short sharp shock

From a cheap and chippy chopper on a big black block.

– А это уже английский, похоже. Слушай! А он не шпион случайно? – ужаснулась Лидия. Ужаснулась, впрочем, без особого ужаса, скорее даже с интересом.

– Если бы шпион, он бы на одном языке говорил.

– А он международный! И потом, их так учат, что они все языки знают. Недаром же мне казалось, что он как-то не так по-русски говорит.

– Что значит – не так?

– Ну, слишком правильно. И матом не ругается.

– Уже научился… Он вообще изменился очень, Лида, – горестно сказала Татьяна. – И не в лучшую сторону. Вот поправится – буду избавляться от него.

12

Но избавиться как-то не получилось. Гоша после болезни присмирел и даже изъявил желание поработать:

– Ты чего-то там помочь просила?

– Если бы ты что умел! Ну, тележку мне на базар отвези.

Гоша повез.

Им встретился Валерий, пребывавший, как всегда теперь, в праздничном настроении.

– Привет живой рабочей силе! – язвительно поздоровался он с Гошей. И похвалил Татьяну: – Молодец, Таня! Умеешь мужиков использовать!

Гоша ощетинился.

– Мужик, тебя не трогают? – спросил он.

– Чего такое? – изумился Абдрыков, считавший себя весьма сильным, хотя жизнь неоднократно доказывала ему обратное.

– А того. Подержи, Таня!

Татьяна машинально подставила руки, принимая тележку, а Гоша шагнул к Абдрыкову, резко толкнул его, и тот бесславно свалился в канаву.

Лежа там, он обиженно кричал:

– Так я тоже сумею! Без предупреждения!

Гоша, смеясь, взялся за тележку и покатил ее.

– Радуется, как дурачок, – пробормотала Татьяна, косясь на него.

Мужа ей было не жаль, но видеть унижение человека, пусть даже никчемного, она не любила.

На рынке Татьяна привычно и безнадежно торговалась с Муслимом, а Гоша весело смотрел по сторонам.

– Надо же, сколько всего… Хороший базарчик… И барахлом торгуют…

С трудом оторвавшись от приятного зрелища, он вслушался в диалог Муслима и Татьяны – и ввязался:

– Черненький, ты не наглей! – сказал он Муслиму.

Муслим, человек сдержанный, хоть и южный (там вообще гораздо больше сдержанных людей, чем принято считать), умолк на полуслове, поиграл желваками на скулах и, проглотив ком в горле, спросил Татьяну:

– Он тебе кто?

– Да помогает… Дальний родственник.

– Скажи ему, пусть уйдет.

– Отойди, в самом деле, – попросила Татьяна.

– Не любим правду! – заключил Гоша, хотя никакой особой правды в его словах не было.

И отошел.

– Дикий он у тебя, – заметил Муслим.

– Из деревни, – оправдалась Татьяна.

– А есть ведь нормальные мужчины, – напомнил Муслим, улыбнувшись.

– Да есть, – вздохнула Татьяна, знавшая об этом скорее теоретически: ведь где-то они действительно должны быть.

– Так в чем же дело? – спросил Муслим.

– А в чем?

– Не понимаешь?

Татьяна поняла – по ласковому прищуру глаз Муслима и по их особенному блеску. Но сказала невинно:

– Где уж нам понять. Ладно, пошла я.

Она осмотрелась: где Гоша?

13

А Гоша шел по рынку изменившейся походкой: легкой и плавной. Походкой охотника. То ткань рубашки помнет, как бы оценивая прочность и качество, то ботинки пальцем щелкнет, будто проверяя износоустойчивость, а сам, между прочим, смотрит не на конкретные вещи, а на все сразу. Видит: вот торговец засунул купюру в толстый бумажник, вот покупательница достала из кармана кофты портмоне…

А вот табачный ларек. Сигареты – дело дорогое, наличности тут немерено. Гоша увидел в окошко, как продавщица в ларьке приняла очередные деньги от покупателя и положила их в коробку из-под обуви, где было уже довольно густо. Он прошел несколько раз мимо. Заглянул:

– Здравствуй, девушка!

– Привет, – отозвалась пятидесятилетняя девушка.

– Сигареты я у тебя прошлый раз брал, помнишь?

– Какие?

– Редкие. «Золотой колос» называются.

– «Золотое руно»?

– «Колос».

– Не помню.

– Да вон они у тебя, наверху, – показал Гоша пальцем.

Продавщица посмотрела.

– Не вижу.

– Да вон, вон, ты так не достанешь, на табуретку встань.

Продавщица послушно встала на табуретку осматривала стеллаж на задней стене, забитый разнообразными сигаретными блоками.

– Как ты говоришь? «Золотой колос»?

Продавщица обернулась, но не увидела покупателя.

И коробки с деньгами не увидела.

Охнув, вскрикнув, она спрыгнула с табуретки, выбежала из ларька и закричала:

– Вор! Вор!

Татьяна растерянно шла по рынку, толкая тележку и озираясь.

Гоши не было, да и где его теперь увидеть: ловили вора. Крики, шум, люди мечутся. Тетка в цветастом халате, красная, зареванная, кричит:

– Такой лохматый, в желтой футболке! Всю дневную выручку… Паразит…

Татьяна аж похолодела.

Гоша ведь опять успел обрасти. И был в желтой футболке.

14

Вернувшись домой, она стала ждать.

И дождалась: вечером появился Харченко. С двумя милиционерами.

– Привет, – сказал он.

– Добрый вечер.

– Где сожитель?

– Какой он сожитель?

– А кто?

– Никто.

– Хорошо. Где этот никто?

– Не знаю. С утра не видела.

– А утром видела?

– Сам знаешь, видела. Доложили уж, наверно.

– То есть понимаешь, зачем я пришел?

– Ну, понимаю. Исчез он. Опозорил меня на всю жизнь, – сказала Татьяна.

– Может быть. Но, Таня, извини: служба есть служба. Обыск придется устроить.

– Какой еще обыск? Ты бы постеснялся при детях! – указала Таня на головы Толика и Кости, высунувшиеся из своей комнатки.

Головы скрылись.

Костя сказал:

– Убью гада!

Он имел в виду не милиционера, а Гошу.

А Харченко продолжал:

– Пойми правильно: он украл деньги. Он живет в твоем доме. Что я должен делать?

– Не знаю! Он что, дурак, в этот же дом деньги тащить? Говорю тебе: исчез!

– Может быть. Но обыск придется произвести.

Татьяна представила, что Харченко найдет припрятанные доллары… Ей сделалось нехорошо. Но она крепилась.

– Минутку, – сказала она. – А санкция у тебя есть?

– Есть, – уверенно ответил Харченко, зная, что населению обычно достаточно одного лишь слова, бумагу показать оно редко требует.

Но Татьяна потребовала:

– Покажи!

Харченко разозлился:

– Ты так? Учти, Татьяна, ведь я сейчас обыск сделаю нормально, тихо, если найду, тебе ничего не будет за содействие. А хочешь санкцию – будет тебе завтра санкция. Но при понятых, при свидетелях, и тебе срок впаяют за содействие. Так что соглашайся по-хорошему.

– Если это называется по-хорошему… – тянула время Татьяна.

И тут в дом вбежал Лупеткин.

– Деньги нашли!

– Где?

– А кто-то прямо на рынок подбросил! Курылёв позвонил, караулит, нас ждет.

– Надо же, доложил, не взял! – одобрил поведение неведомого Курылёва лейтенант.

– А как возьмешь, там людей полно: торговцы до ночи бродят, ищут деньги. Я еще смеялся – на что надеются? Оказалось – есть на что!

Харченко, не задавая больше вопросов, направился к двери.

– А извиниться? – негромко спросила Татьяна.

Харченко обернулся. Извиняться ему не хотелось.

Но Татьяна очень уж ему нравилась.

– Извини, – сказал он. – Сама понимаешь: служба.

– Понимаю…

Милиция убыла.

Из-за окна послышался тихий шепот:

– Таня!

Татьяна выглянула.

Гоша скрючился под окном:

– Уехали?

– Вроде…

– Пить хочется. И поел бы чего-нибудь…

– Ну и сволочь же ты, Гоша! Исчезни, чтобы я тебя никогда больше…

– Погоди, все объясню!

И Гоша объяснил, сидя в сарае, куда Татьяна принесла ему поесть и попить:

– Сам не знаю, что со мной было. Будто кто-то в голове сидит и шепчет: возьми деньги, возьми деньги! Я ему говорю: да иди ты, а он…

– Кто?

– Не знаю! Ну, и схватил… Слушай! – Гоша вдруг перестал есть. – А может, меня зомбировали? Может, меня кто-то памяти лишил и настроил на то, чтобы я деньги украл? Но нелогично! – опроверг сам себя Гоша. – Украл – должен кому-то принести, так? А я обратно подбросил. Полдня за городом в лесу прятался. А потом сел и думаю: что же я делаю, идиот? Меня же видели. Меня же возьмут в первом населенном пункте!… Ну, и подбросил. Подкрался, там мент, люди… Так положил, чтобы свидетели были, что деньги нашлись…

15

Свидетели, милиционеры и потерпевшая, то есть продавщица, которая все плакала, но теперь от радости, считали деньги и составляли протокол.

– Столько было? – строго спросил Харченко после подсчета.

– Столько! До копейки! Я каждую продажу записываю! – ответила продавщица.

Харченко переглянулся с верным помощником Лупеткиным. Тот его понял: если бы недостача, можно было бы вернуться, продолжить разговор с Татьяной и организовать, как намечалось, обыск. А теперь, получается, нет повода. Даже если ее сожитель украл – докажи теперь. И, главное дело, вернул ведь. Это раньше считалось, что «не пойман – не вор», в новые времена проще и либеральнее: «вернул – не вор».

Милиционеров посильно отблагодарили за беспокойство, преследовать Гошу лейтенант Харченко не стал.

А Татьяна сказала с горечью Гоше в тот вечер, когда поила и кормила его, раскаявшегося:

– Никто тебя не зомбировал, а был ты, я вижу, в прошлой жизни ворюга последний! И деньги я твои поганые – сожгу!

– Какие деньги?

– Неважно. Слушай меня внимательно: либо ты остаешься и нормально живешь и работаешь, либо – прощай навсегда.

– Куда я денусь? – понурился Гоша. – Ты не бойся, если я и был вором, теперь я им быть не хочу.

– Ну, посмотрим. Буду тогда из тебя человека делать.

16

И Татьяна начала делать из Гоши человека. Приучила опять к тепличному хозяйству. Гоша сперва портачил, но потом научился и выполнял работу даже с удовольствием. Опять увлекся цветами.

С детьми уже не играл, но, уступая настойчивым просьбам товарищей Толика и Кости, намастерился снова выстругивать деревянные ружья и автоматы. И даже устанавливал на них стреляющие устройства, но безобидные: от дула идет резинка, натягивается, в нее вкладывается вишневая косточка, зажимается прищепкой – выстрел. Убойная сила меньше, чем у рогатки, а удовольствие то же.

В общем, понемногу все наладилось.

Харченко наведался пару раз и не нашел повода придраться.

Кумилкин как-то, проходя мимо дома, показал бутылку водки, купленную на пенсионные деньги дяди, и позвал с собой. Гоша отказался.

– Что, запретили тебе? – посочувствовал Кумилкин. – А я думал, ты нормальным мужиком стал. Серьезным.

На крыльцо вышла Татьяна и закричала:

– А ну, иди отсюда, Чумилкин! – Она знала от соседей, что так дразнили Юрия в детстве.

– Не обзывайся! – обиделся Кумилкин.

– Ты это, в самом деле… Иди, – посоветовал Гоша, приподняв лопату, чтобы счистить с нее налипшую грязь.

Кумилкин понял этот жест превратно и убрался с глаз долой.

А деньги Татьяна не сожгла. Она не врала, она хотела это сделать и даже залезла в тайник и достала их, но – не поднялась рука. Ведь они не всегда же были воровскими деньгами. Пусть даже не у человека украли, а, например, в банке. Но в банк кто их положил? Люди. А они их где взяли? Ну, допустим, тоже украли. А у кого? То есть, как ни крути, изначально каждый рубль, каждый доллар, каждая копейка – кем-то все-таки когда-то заработаны! Как же теперь сжечь чей-то труд?

И она засунула деньги обратно.

17

Однажды Гоша, купив пару бутылок дешевого пива, забрел на трибуны центрального чиховского стадиона, известного приюта одиноких пьяниц. Пьяницей, правда, он себя не чувствовал, от собутыльничества с Кумилкиным по-прежнему отказывался, но все-таки выпить иногда очень потягивало, а Татьяна относилась к этому строго, вот он и приспособился. Выпьет на сэкономленные разными способами мелкие деньги, посидит в укромном месте, подождет, когда нахлынет, а потом улетучится хмель, и вернется домой.

На стадионе тренировались футболисты в майках с надписью «Тайфун».

Надо сказать, что Чихов в это время переживал футбольный ренессанс. Дима Орловский, владелец бани и нескольких парикмахерских, страстно болел за отечественный футбол и сильно огорчался, что тот никак не встанет на ноги. Однажды он увидел по телевизору репортаж о чемпионате то ли Швеции, то ли Голландии, на котором серебряным призером стала команда из городка с населением пятнадцать тысяч человек. Дима ахнул. В Чихове тоже пятнадцать тысяч, а футбола нет совсем, есть только стадион с убитым земляным полем и разломанными скамейками трибун. Дима придумал: на собственные средства привел поле в порядок, поставил новые скамейки, насадил газон, нанял поливальщиков и убиральщиков, а потом сформировал команду из молодых чиховских энтузиастов и бездельников. Команду почти профессиональную: каждому платили по двести долларов в месяц (рассчитывая, что игроки все-таки где-то еще работают). Придумали название – «Энергия», заказали форму, пригласили тренера, все как у людей. Выступили на областном чемпионате, и успешно для начала: заняли одиннадцатое место из восемнадцати команд.

Жене Шлиману, другу детства Димы, главе строительной фирмы, это показалось обидно, он набрал свою команду, «Тайфун», обещая им платить по триста долларов. При этом нагло купил трех лучших игроков «Энергии».

Хозяин ликероводочного завода Шахмахсудов не отстал: у него появилась команда «Чихалты», набранная из остатков местной молодежи, доукомплектовал он ее перекупленными игроками «Энергии» и «Тайфуна». И один игрок, аж за семьсот долларов в месяц, был даже взят из второго состава команды «Москва».

Начальник коммунального хозяйства города Дюлебин, тоже рьяный болельщик, не мог остаться в стороне: создал команду с угрожающим названием «ЧК» («Чиховский коммунальщик»), в которой, само собой, не было ни одного коммунальщика, а купленные в других городах форварды и защитники, плюс лучшие игроки «Тайфуна», «Энергии» и «Чихалты», да еще бразильский игрок какой-то провинциальной команды аж за полторы тысячи долларов (и бесплатное жилье).

Естественно, мэр Тудыткин, победитель по натуре и болельщик с детства, тоже создал команду, купив на средства из казны лучших игроков четырех чиховских команд и пригласив за неразглашаемую сумму вратаря из аргентинской команды «Сан-Хуаро», участника мирового первенства, пусть он и не сыграл ни одного матча, просидев вторым запасным. Назвал команду просто и гордо: «Чихов».

Разыграли чиховское первенство, где все было по-взрослому: битвы до травм и переломов, подкупы судей и членов оргкомитета, переманивание игроков, договорные матчи, компромат и скандалы в прессе… Само собой, команда «Чихов» заняла первое место, после чего на ее форварда было совершено покушение, а тренера нашли утонувшим в омуте.

Готовясь к новому чемпионату, брали кредиты и влезали в долги, Тудыткин публично заявил о намерении купить вышедшего на пенсию Зидана – и, может, купил бы, но агент великого футболиста назвал сумму за одну гостевую игру, впятеро превышающую десятилетний чиховский бюджет. Пришлось отступиться.

Дима Орловский продал баню, Дюлебин чуть не проворовался (в смысле – окончательно), Шлиман заработал невроз, Шахмахсудов тайно закупал оружие. И тут все поняли, что просто выставляют друг друга на деньги, говоря современным криминально-экономическим языком, и решили договориться. Договорились: друг у друга игроков не покупать, больше определенных сумм не платить, чемпионаты проводить по мере возможности честно. И никого не убивать, хватит уже.

И начался расцвет чиховского футбола, что пошло городу на пользу, и это отдельная история, а мы вернемся к Гоше.

18

Гоша пил пиво и наблюдал за тренировкой команды «Тайфун», аутсайдера, к сожалению, текущего сезона.

Один из футболистов, лет уже тридцати семи, лениво разминался у кромки, тоскливо посмотрел на Гошу, словно завидуя его безделью, и вдруг, вглядываясь, направился к нему.

– Гена? – спросил он удивленно.

– Нет, – ответил Гоша.

– Да ладно тебе! Ты что, не помнишь меня? Я Игорь Бухча, «Динамо». Вместе играли же, Гена! Я травму получил тяжелую, ушел из большого футбола, а ты, говорили, спился и вообще помер. То есть сперва в тюремные надзиратели подался, а потом совсем пропал.

– Вот откуда я про карты знаю! – вырвалось у Гоши.

– Какие карты?

– Да так. Понимаешь, может, я и был надзирателем, но не помню. Болезнь у меня. Амнезия.

– Слышал, бывает. То есть ты меня в самом деле не помнишь?

– Нет.

– А игру-то помнишь? Если попробовать?

– Не знаю.

– А давай! Интересно же!

Игорь пошел на поле, крича:

– Хлопцы! Дивитесь: бывший полузащитник московского «Динамо» Гена Колычев! Лучший игрок первенства был два раза!

– Бывших у нас и так полно! – нагло ответил кто-то из молодых футболистов.

– Ты бы так ногами работал, как языком! – осадил его Игорь. – Ну-ка, дайте попробовать ветерану!

Футболисты как раз упражнялись, отрабатывая удары по воротам. Вратарь, высокий лысый парень в фасонистой черной форме, снисходительно смотрел на незнакомца мешковатого, вовсе не спортивного вида. Гоше было неловко. Но, чем черт не шутит, вдруг в самом деле…

– Вмажь ему коронным своим, в правую девятку, – шептал Игорь, подкатывая мяч к одиннадцатиметровой отметке.

Гоша посмотрел на мяч, на вратаря.

Он ничем не рисковал. Ну, посмеются над ним. Ну и ладно, даже лучше: вернется к своему пиву.

Гоша разбежался. Он бежал вперевалку, неуклюже, кто-то громко загоготал. Гоша чувствовал, что позорно промажет. Ударяя, он уже видел, что бьет не так, но было поздно: мяч полетел выше ворот и в стороне от них.

Смех повторился.

– Бывает! – сказал Игорь. – Человек, может, лет десять мяч в ноги не брал! Гена, настройся! – попросил он, и была в его голосе жгучая боль за свое поколение и за прожитую жизнь.

Гоша разбежался вторично. И вдруг, словно при стоп-кадре, все замерло. Створ ворот выделился из окружающего пространства четким прямоугольником. Фигура вратаря была словно обведена контуром, причем контур этот слегка кренился влево. А в верхнем правом углу возникло белесое пятно, похожее на солнце в облаках. Это длилось мгновенье, после чего все отмерло, и Гоша изумленно увидел, как мяч влетает точно в белесое пятно, хотя он еще не ударил. Гоша понял, что увидел это мысленно, упреждая, а нога сама уже прочертила стремительную дугу, сама поддела мяч – и тот гулко выстрелил в правую «девятку». Лысый вратарь же прыгнул влево, на лету поняв, что ошибся, и вяло упал. Тут же вскочил, схватил мяч, кинул Гоше:

– Еще!

Гоша ударил в левый нижний.

– Еще!

Гоша ударил точно по центру, бреющим и таким сильным ударом, что вратарь, угадав направление и прыгнув на мяч, просто не успел накрыть его – мяч пролетел под ним.

Опять послышался громкий смех, но на этот раз смеялись уже над вратарем.

Десять раз еще бил Гоша – и вратарь ни разу не взял мяча. Подошел тренер Везухов, бывший директор овощной базы, Игорь представил Гошу, рассказал о нем.

– Попробуем, – сказал Везухов.

19

Гоша стал тренироваться, и очень быстро все убедились, что игрок высокого класса.

Это подтвердилось на ближайшей игре с «Чихалты», которую уделали с разгромным счетом 4:1, причем три гола забил Гоша. Конечно, он был соответственно возрасту тяжеловат, но Везухов дал ему установку зря не бегать, пастись у штрафной, избегая офсайда, и ждать паса. Три раза Гоша его получил – и три раза попал, причем третий метров аж с тридцати, после чего вратаря «Чихалты» заменили, но было уже поздно.

Толик и Костя были на матче и радовались за Гошу; а Татьяна не смогла – вечером привезли уголь.

Она встретила победителя и сыновей хмуро, вся испачканная и уставшая:

– Вы там баловством занимаетесь, а я тут вкалывай!

– Это не баловство, это футбол! – закричал Толик.

А Гоша торжественно вручил Татьяне стодолларовую бумажку выданную ему Везуховым в виде аванса.

– Надо же, – растерянно сказала она.

И на следующую игру решила пойти.

Игра была серьезная, с лидером – командой «Чихов». Там были уже наслышаны о новом игроке и прикрепили к нему сразу двух своих защитников. Те действовали успешно: оттирали Гошу, сбивали его, закрывали собой.

– Они же прямо по ногам ему лупят! – возмущалась Татьяна. – Разве это положено?

– Не положено, но можно, если не видят, – разъяснил ей Костя и тут же закричал: – Судье очки купите!

Один раз Гоше даже оказал помощь врач – выбежал и попрыскал на ушибленную ногу чем-то болеутоляющим.

Первый тайм прошел всухую, во втором, на 53-й минуте, защитники зевнули, Гоша получил мяч и немедленно вколотил его в свой любимый правый верхний. Разозленные защитники на 78-й минуте откровенно подковали его в штрафной площадке, судья, оглянувшись на огороженную фанерой гостевую ложу трибуны, где сидел мрачный попечитель Тудыткин, развел руками и под рев стадиона назначил одиннадцатиметровый, который Гоша безукоризненно реализовал. Интересно при этом то, что он, подходя к мячу, выразительно посмотрел в правую «девятку». Вратарь «Чихова» похолодел. На лице его явно было написано: ну не может так человек обнаглеть, чтобы бить второй раз в одно место, да еще явно туда целиться! Но он оказался неплохим психологом, этот вратарь, и он был талантлив, он понял: именно туда Гоша и будет бить. И прыгнул в правую «девятку». И угадал. Но не помогли ему ни психология, ни талантливость: мяч вонзился в пространство между его ладонями и углом, ширкнув и по ладоням, и по углу – так иногда шар вбивается в лузу, крепко стукнувшись обо все ее края, но все же попав: «пищит, но лезет», – говорят бильярдисты.

Вдобавок талантливый голкипер не уберегся и врезался головой в боковую стойку, после чего его унесли, а вышедший на замену долговязый выпускник спортивной школы немедленно пропустил и третий гол, причем от кого! От бывшего алкаша, хилого, хоть и юркого, Вити Койкина, забившего вообще первый свой мяч в этом сезоне: так геройство Гоши подействовало на общий дух команды.

20

Женя Шлиман был счастлив. Он выставил команде шампанского, водки, пива. Везухов ворчал, но знал, что без толку: если Женя кого-то хочет отблагодарить, его не удержишь, он отблагодарит, пусть даже в ущерб себе и самому благодаримому. Женя хлопал Гошу по плечам, обещал ему повышенный оклад и квартиру. Товарищи по команде тоже хвалили Гошу. Игорь Бухча рассказывал всем о подвигах Гены Колычева двадцатилетней давности. Он делал это так красочно, так увлекательно, что Гоше начало казаться, будто он и сам это помнит, и он начал добавлять детали, все больше увлекаясь.

В результате пришел домой поздно, пьяный и счастливый.

Толик и Костя караулили его с нетерпением, но мать цыкнула на них, загнала спать.

На ночь глядя ей вздумалось вымыть полы на кухне-веранде. Швабры она не признавала, мыла руками, двигаясь к двери, – и почувствовала сзади прикосновение, которое ей сразу же показалось неприятным. Разогнулась, повернулась: Гоша убрал руку, но блудливое выражение на лице осталось.

– Хватит тебе тут, – сказал он, туго ворочая языком. – Пошли в сарайчик. Сейчас я тебя обыграю три-ноль. Пошли, чего ты? – потянул он Татьяну за рукав.

– Сейчас тебе будет три-ноль, – сказала Татьяна. И огрела Гошу мокрой тряпкой по роже. – Вот тебе раз! Вот тебе два! А вот тебе три! А теперь спать – а завтра проваливай, чемпион!

Проспавшись, Гоша, не заглядывая в дом, отправился к Игорю Бухче: тот накануне показывал ему, где живет, и приглашал заходить. Игорь сильно болел после вчерашнего празднества, предложил поправиться, Гоша отнекался и сказал, что у него проблемы с жильем. А Шлиман вчера квартиру обещал.

– Обещать он может что угодно – и все врет. Сам, как видишь, в однокомнатной живу с женой и ребенком, – сказал Бухча, умолчав, что жена третья, а ребенок пятый, предыдущим же семьям он оставил по благородству своему просторные квартиры. – Ты к Везухову сунься.

И объяснил, как найти Везухова.

Тренер с неудовольствием выслушал просьбу Гоши и сказал, что пока может устроить только в привокзальной гостинице, зато в отдельном номере.

Отдельный номер оказался комнаткой-пеналом без ванны, но спасибо, хоть с туалетом.

Обосновавшись, Гена отправился в городскую библиотеку, где строгая тетенька в отделе регистрации сначала не хотела записывать его без документов, но потом сжалилась, когда он объяснил, что его интересуют не книги, а старые газеты в отделе периодики.

Целый день он ворошил спортивные и прочие издания, ища сведения о себе, то есть о Гене Колычеве, и кое-что нашел. О нем довольно много писали в течение трех лет, а потом умолкли. Исчез, пропал, появились новые кумиры. Так оно и бывает. Нашлось несколько фотографий общим планом и две более или менее крупные. Гоша рассматривал и в самом деле обнаруживал большое с собой теперешним сходство. Да и какие могут быть сомнения: разве играл бы он так, не будучи в прошлом футболистом высокого уровня?

Но как он оказался здесь, в Чихове?

Где был до этого?

Кем был?

С кем жил?

21

Похожие вопросы разозленный мэр Тудыткин задал с утра своим приближенным из числа городских руководителей.

Как могло получиться, что «Тайфун» выставил такого игрока, а мы не знали? Откуда он взялся?

Подготовленные приближенные ответили: взялся неведомо откуда, живет у продавщицы Татьяны Лавриной, документов не имеет, страдает потерей памяти. То есть даже не помнит, кто он такой.

– Но теперь-то известно, кто он такой! Сообщите родным, семье, пусть приедут и заберут! Или! – поднял Тудыткин палец. – Или, если захочет, пусть остается здесь. Но не в «Тайфуне». И чтобы по-тихому всё!

И глянул при этом на начальника чиховской милиции Виктора Павловича Мартынова.

Тот взгляд понял как приказ, вернулся в горотдел, созвал сотрудников и поставил задачу: найти родственников новоявленного обеспамятевшего футболиста.

– Я этим вообще-то уже занимаюсь, – со скромной гордостью сказал Харченко, довольный тем, что он умудрился начать выполнение задания еще до того, как начальник его дал. – Я его пробивал по базам и проверял. Теперь данные есть, легче будет.

– Ну и займись, – напутствовал Мартынов.

Виталий занялся: немедленно послал запрос в Москву и продублировал звонком знакомому человечку из МУРа.

Ответ пришел очень скоро: бывший футболист Геннадий Колычев, бывший надзиратель, алкоголик, бывший пациент клиники психоневрологического института имени Бехтерева, сейчас здоров, социально реабилитирован, имеет семью и ребенка, работает вторым тренером в частной спортивной школе. Никуда не пропадал, память не терял. Приложена была фотография: свежий сухощавый мужчина, очень отдаленно напоминающий Гошу.

Виталий тут же доложил Мартынову, Мартынов Тудыткину. Тот рассмеялся и удивился:

– А как же это получилось? Кто он тогда?

– Черт его знает, – недоумевал и сам Мартынов. – Может, тоже был футболист, но другой.

– Ладно, разберемся. Они завтра с «Энергией» играют, не трогать его пока: нам выгодно, чтобы «Энергия» продула! И никому ничего не говорить!

– Есть!

И Мартынов выполнил приказ, никому ничего не сказал, в том числе и Виталию. Это обернулось последствиями на другой же день.

22

Женя Шлиман, сидевший точно напротив своего друга и врага, заранее торжествовал.

Футболисты «Энергии» вышли на поле, как гладиаторы на арену, куда должны выпустить свирепых львов, и во взглядах, которые они обращали в сторону сидящего на центральной трибуне Димы Орловского, читалось: «Ave, Caesar, morituri te salutant!».

Публики собралось много – чуть не всё взрослое население Чихова.

Татьяна, конечно, не пошла и сыновьям велела не ходить.

– А мы и не собирались, – сказал Толик, – мы на пруды рыбу ловить!

И, уехав на велосипедах, они окольными путями пробрались к стадиону, бросили велосипеды в кустах, а сами полезли на трибуны известным путем: через гаражи на дерево, с дерева по толстым веткам подобрались к забору, а дальше уже пустяки.

Вся чиховская милиция, конечно, тоже присутствовала – редкий случай, когда долг совмещается с интересом.

Харченко слушал, как шумят трибуны, видел это нетерпеливое многолюдье, понимал, что ждут героя – Гену Колычева, не зная, что он никакой не Гена и никакой не Колычев.

Он сказал стоявшему рядом Лупеткину:

– Вот тоже… Тут вкалываешь, работаешь головой с утра до ночи – и спасибо никто не скажет. А этот ногами чего-то такое сделал – полный восторг.

Лупеткин не согласился с начальником:

– Не просто ногами… Талант нужен!

– А для нашей работы таланта не надо?!

Харченко обиделся.

Но вдруг лицо его просветлело. Он направился в помещение стадиона, где одевались, готовясь к матчу, футболисты.

– Куда это вы? – остановил его помощник Везухова. – Нельзя!

– Мне можно, – отстранил его Харченко.

Он подошел к Гоше, дружески улыбнулся ему, протянул руку. Тот приподнялся, пожимая ее, и Виталий шепнул ему на ухо:

– Не Гена ты, Гоша. Мне ответ на запрос пришел. Отойдем.

Виталий отвел Гошу в сторонку и показал ему ответ из Москвы и фотографию.

Гоша долго разглядывал, а потом растерянно спросил:

– А как же? Но я же… Я играю же!

– Мало ли кто играет. Пару раз хорошо сыграть и я могу, – объяснил Виталий.

И ушел, отмщенный.

23

Игра началась.

«Тайфун» действовал по уже наработанной за последние игры схеме: любыми способами пихать мяч вперед и, как только появляется малейшая возможность, передавать Гоше, который по обыкновению маячил у чужой штрафной, закрываемый сразу тремя игроками «Энергии». Но вот один из них упал, второй об него споткнулся, а третий слегка зазевался – как раз когда Гоше послали мяч. Гоша остановил его – правда, не так ловко и четко, как обычно, примерился, ударил… Мяч пролетел метрах в десяти возле ворот.

Что ж, со всеми случается.

Но вот и второй раз попал мяч к Гоше. Он размахнулся – и ударил почему-то не по мячу, а вонзил ногу в газон, да еще и упал от этого.

Трибуны выли и свистели.

«Энергия» приободрилась и на 38-й минуте вколотила «Тайфуну» гол.

Дима плясал на трибуне и показывал Жене кукиш.

Но на 43-й минуте вражеский игрок скосил Гошу в штрафной.

Дима уныло сел. Два промаха форварда «Тайфуна» его не успокоили. Наоборот, раздосадованный этими ошибками, большой футболист несомненно сейчас реабилитируется.

Гоша поставил мяч на отметку, отошел.

И, как уже с ним было, увидел предвидящим мысленным зрением: мяч летит влево. Мимо ворот.

Гоша тряхнул головой, прогоняя дурман, разбежался, глядя в правый верхний угол.

Вратарь, видевший матч с «Чихалты», не знал, что и думать.

И, как его коллега, принял верное решение: поверить наглости бьющего и прыгнуть именно туда, куда он целится.

И он прыгнул – и напрасно: Гошина нога крюком зацепила мяч и послала его не просто влево, а чуть ли не параллельно линии ворот, на трибуны.

Что тут началось!

Рев, свистки, на поле летят бутылки, огрызки, банки из-под пива…

Везухов надсадно кричит:

– Вон с поля!

Дима танцует на трибуне.

Женя сидит, окаменев.

Гоша побрел к краю поля.

– Чтобы я тебя никогда не видел! – с предсмертным хрипом налетел на него Везухов, сдирая с Гоши форму.

Гоша некоторое время тупо сидел в раздевалке. Потом поплелся в гостиницу. Там администраторша сказала ему, что он выписан. И без документов не положено вообще.

24

Ночью Татьяна проснулась не столько от звуков, сколько от какого-то предчувствия.

Нехорошо поташнивало в сердце.

Но, прислушавшись, различила и звуки: странные, откуда-то со стороны сарая.

Встала, накинула халат, вышла из дома.

В сарае кто-то всхлипывал и бормотал.

Она открыла дверь.

Гоша стоял на кровати, спиной ко входу, привязав к балке веревку, готовился всунуть в петлю голову.

– Ты что это делаешь, паразит? – спросила Татьяна.

Гоша вздрогнул, обернулся. И закричал:

– Моя жизнь, что хочу, то и делаю! Не подходи!

И утер из-под носа слезы, смешанные с соплями.

И опять показался он Татьяне не мужчиной, а подростком: так подростки широко разевают рот, когда кричат в обиде или злости – гораздо шире, чем нужно для издавания звуков. И руками нелепо махал. И хлюпал.

– Успокойся! – прикрикнула Татьяна.

– Все равно повешусь!

– А я против? Только почему здесь? Ты мне детей до смерти напугать хочешь? Хочешь, чтобы милиция приехала? Чтобы меня подозревали?

– Отойди!

– Да не подхожу я!

– Всем все равно! – кричал Гоша. – Что я живу, что сдох! Никому я не нужен! Никто меня не ищет! Повешусь – тогда вспомните!

– Кого?

– Меня!

– Кого тебя? Я вот понимаю, повесится какой-нибудь, допустим, Иван Петрович Иванов, – вслух размышляла Татьяна. – Все говорят: Иван Петрович Иванов повесился. Жалеют. Потому что понятно, о ком речь. А ты повесишься, спросят – кто повесился? Да шут его знает. Как бы никто. То есть и жалеть некого.

– Что я, и повеситься теперь не могу? – с истеричным привизгом завопил Гоша.

– Можешь. Но ты стань человеком сначала.

– А я не пробую? Я вон в футбол играл лучше всех! А этот мне говорит: ты не тот, а опять неизвестно кто! Сбил мне всё настроение! В одну минуту разучился!

– Не футболист, значит? Я почему-то так и думала. Вот что, Гоша. Ты слезай. Веревка от тебя никуда не уйдет. Я ее сберегу и даже намылю, чтобы тебе легче было, когда захочешь. А пока – поживи еще чуть-чуть. Может, еще разберемся.

– Да, разберешься тут, – хлюпал Гоша, но уже успокаивался. А вскоре совсем затих. Сел на постель и угрюмо сказал:

– Есть охота.

25

После этого он перестал выходить со двора: стеснялся людей, своего конфуза.

Толик и Костя дичились его: мальчишки задразнили их за позор постояльца (а как сперва им завидовали!).

Гоша возился в теплице и, похоже, целиком ушел в это занятие.

Молчал целыми днями.

Иногда стоял и смотрел перед собой, словно что-то вспоминая или, напротив, забыв остатки того, что знал.

Очнувшись, продолжал свои мелкие дела.

Татьяна, в общем-то, была этим довольна, хотя иногда посматривала на Гошу не то с досадой, не то с печалью. Не понять. Да она и сама не понимала, чего бы ей от Гоши хотелось. Пожалуй, даже и ничего – но это-то и печально…

…Я с детства не люблю подвигов и рассказов о них. Меня это даже беспокоило, я считал себя натурой не романтичной, без полета. «О смелый Сокол, пускай ты умер, но вечно будешь живым примером…» – не помню точно, как там по тексту. О том, что, дескать, лучше один раз прижать врага к истерзанному сердцу, чтобы он захлебнулся твоей кровью, чем всю жизнь греться ужом на солнце и плодить никчемных ужат. Хотя, между прочим, и сокол, и уж – хищники, и в крови врага, пусть холодной, лягушачьей, уж толк знает не меньше.

Не вдохновляло меня это. Я как-то не по-детски считал, что человек рождается жить, а не быть примером. Вот если вся жизнь – пример, тогда хорошо. Даешь ежедневно стране угля, мелкого, но много, а не упираешься, как стахановец, один раз для рекорда – ну, и чем это не подвиг? Стаханов поехал получать орден и автомобиль, а ты, между прочим, остался работать, кайлом махать. Или сваи крепить в забое для будущего стахановского нового рекорда…

Нет, я понимал: красота подвига, величие, миг, озарение… Но книг про пионеров-героев, про разведчиков и про войну все-таки читал очень мало, а тянуло к тем, как я уже неоднократно и нудно рассказывал и еще повторю, где человек помаленьку, кропотливо и медленно создает целый мир. Как Робинзон, как герои «Таинственного острова». Меня восхищали подробные и тщательные гравюры-иллюстрации, что были в этих старых книгах: каждая доска, каждый столбик в жилище Робинзона и обитателей таинственного острова казались гладко и ровно оструганными и прилаженными.

Потом я понял, что в человеке, даже когда он живет совсем один, сохраняется эстетическая потребность окружить себя не только удобными, но и по возможности красивыми вещами. Пусть их никто не видит. Из этого я сделал далеко идущие выводы, но о них в другом месте, в другой, быть может, книге. (В частности, вопрос вопросов: будет ли человек писать стихи на прибрежном песке, если их через полчаса смоет прилив и никто не прочтет? Всю жизнь мне казалось: не будет. А теперь вот сомневаюсь…)

Но наша история правдива, поэтому придется рассказать о подвиге, который совершил Гоша, хоть и выглядит этот подвиг банальным, можно даже сказать – типовым.

Толик и Костя, шныряя на велосипедах по окрестностям, нашли картонный ящик. Открыли, увидели разноцветные трубочки.

– Фейерверки, – догадался Костя.

– Кто их выбросил? – поразился Толик людскому идиотизму.

– Новый год давно прошел, а они, наверно, испортились.

Решили поджечь, но с собой не оказалось ни спичек, ни зажигалки.

Отвезли ящик домой, а там мать. Загнала ужинать.

Спрятали в сарае, пошли есть.

Ели наскоро, елозя и переглядываясь.

Озабоченная Татьяна ничего не заметила. Она говорила с Гошей о делах. Опять о машине.

– Если бы опять «москвич» восстановить… Он так и лежит у речки… Может, посмотришь?

– Не уверен, что разбираюсь.

– И раньше не разбирался, а потом научился.

– Да? Ну, можно посмотреть…

Толик и Костя выскользнули.

Пошли в сарай. Хотели вынести, но Толик сказал:

– Мать увидит. Давай тут одну попробуем подожгем?

– Крышу подпалим, если полетят.

– Да они и не полетят еще, может! Испорченные же!

Костю довод брата успокоил. Зачем поджигать трубки, если не будет эффекта, он не подумал.

И первые несколько штук действительно не сработали.

Тут Костя обратил внимание, что в некоторых есть шнур.

– Дергать надо, а не поджигать! – догадался он.

И дернул.

И зашипело… И взорвалось.

Ребята не пострадали, успели отпрыгнуть в угол, когда появились первые искры, но тут взорвалась еще одна хлопушка, за ней другая…

– Что-то светло как-то на улице… – глянула Татьяна в окно.

И, охнув, выскочила во двор.

Выскочил и Гоша.

Сарай полыхал внутри, пламя уже пробивалось сквозь доски наружу.

Слышно было, как кричат Толик и Костя.

Гоша смотрел остекленевшими глазами, в которых плясали блики огня.

Татьяна металась, невнятно крича, и вдруг, закрыв лицо локтем, бросилась к сараю.

Но Гоша ухватил ее за руку, отшвырнул, стащил со стоявшего неподалеку чучела старую телогрейку, обмотался и побежал в огонь.

Из распахнутой двери полыхнуло, но он все же бросился вперед – прыжком, будто в воду.

Татьяна тихо выла, сев бессильно на траву.

И тут же вскочила, чтобы помочь: Гоша тащил под мышками орущих Толика и Костю.

Она осматривала детей, тискала, проверяла, всё ли цело, целовала и давала затрещины.

Не сразу обратила внимание на Гошу.

Тот сидел у забора с лицом цвета пасмурных сумерек, с закрытыми глазами.

– Гоша! – бросилась к нему Татьяна. – Гоша, ты опять?

Хлопнула его по щеке, потрясла за плечи.

Гоша открыл глаза. Посмотрел на Таню, на детей. Прикрылся рукой, чтобы не светило догоравшее пламя.

– Вы кто? Где я?

Часть 3

1

Татьяна умыла и переодела чумазых, но, к счастью, совершенно целых детей (у Кости только ресницы опалились на одном глазу, и глаз стал странно голым, над чем Толик очень потешался), а потом отправила спать.

– Объясните, пожалуйста, в чем дело? – попросил Гоша, и по тону его вопроса, по тому, что он не начал разговор при детях, по глазам его, очень изменившимся, растерянным, задумчивым, не таким суетливым и шныряющим, как раньше, Татьяна поняла, что он очнулся опять другим человеком.

Предстояло теперь выяснить, каким.

– Вы сами-то что помните?

– Ничего.

– Меня не помните?

– Нет. А должен?

– Вы вообще-то довольно давно здесь живете.

– Почему?

– Пришли сюда без памяти. И тут уже второй раз ее теряете.

– И за это время ничего не выяснилось?

– Нет.

– А что у меня с собой было?

– Да ничего, – слукавила Татьяна, успокаивая себя мысленно, что рано или поздно скажет правду. – Билет только самолетный на фамилию Мушков.

– Мушков?

– Не вспоминаете?

– Нет… А где я нахожусь?

– Город Чихов, Московская область.

– Чихов, Чихов… Я что-то предпринимал, чтобы вспомнить, кто я?

– Да не особенно…

И долго они еще разговаривали. Татьяна рассказала Гоше, каким он был сначала и каким потом. Факт воровства не скрыла, выразив надежду, что это случайность, которая никогда не повторится. Хорошо хоть деньги вернул. Футболистом еще побыл короткое время в местной команде, и успешно, но успехи быстро сошли на нет.

О том, как Гоша собирался закончить короткую футбольную карьеру и саму жизнь, Татьяна решила не рассказывать. Память потерять в этом пункте ему даже неплохо.

Гоша становился все печальнее, все задумчивее.

– А привычки проявились какие-то? Мне вот кажется, что я курить хочу. Я курил?

– Да нет почти, – рискнула Татьяна. – Попробовали и бросили.

– И правильно. Гадость. Да… Неприятно…

– Ничего, – утешила Татьяна. – Понемногу всё вспомнится. Вам только от огня подальше. А то что получается: вы вспоминаете, вспоминаете, начинаете опять человеком становиться… То есть вы и так человек, но вы понимаете, да? И вдруг – хлоп – и снова полный ноль.

– Да нет, не ноль, – не согласился Гоша. – Если бы ноль, была бы пустота.

– А у вас что?

– Давит что-то, – Гоша приложил руку к груди.

– Это вы легкие обожгли, – сказала Татьяна. – Или еще при стенокардии так бывает, у моего папы так было. К врачу бы сходить. Мы, кстати, ходили уже к одному. К психиатру. Дельный человек. Думаю, еще бы вам к нему надо – пусть сравнит.

– Пусть, – кивнул Гоша, которого слово «психиатр» ничуть не оскорбило, не то что Гошу прежнего. – А давит, Татьяна, не знаю, как по отчеству…

– Да мы так обращались. Таня – Гоша.

– Почему Гоша?

– Ну, решили так. Что давит-то?

– Давит какое-то… Воспоминание, что ли… Но такое, которое я не могу вспомнить… Не знаю, как объяснить…

– Поняла, – догадалась Татьяна. – Это всё равно как помнишь, будто что-то забыл, а что именно забыл – не помнишь.

– Да. Ощущение, что я обязан вспомнить что-то очень важное… Очень…

– Хорошее?

– Не уверен, – признался Гоша.

2

На другой день Татьяна и Георгий (она стеснялась почему-то теперь называть его Гошей) пришли на прием к психиатру Кобеницыну.

Тот был рад видеть интересного пациента.

– Как ваши дела?

– Плохо, – ответила за Георгия Татьяна. – Только начал в себя приходить – случился пожар, опять память отшибло.

– Надо же! – невольно обрадовался Кобеницын такому занятному обстоятельству, но тут же сделал серьезное профессиональное лицо. – Значит, огонь вам противопоказан!

– Да мы уж и сами поняли… – сказала Татьяна.

– А с общей памятью как сейчас? – спросил Кобеницын Георгия. – Не касательно вашей личности, а окружающего мира? Прошлый раз вы оперировали ограниченным набором бытовых понятий. Как сейчас? Кругозор не расширился?

– Не могу оценить: не помню, каким он был раньше.

– Это верно. Ну, к примеру: что такое… – Кобеницын подумал, чем бы озадачить для начала. И выдал из своей области, но доступное и другим образованным людям: – Что такое экстраверт?

– Человек, открытый отношениям с другими людьми. А интроверт, наоборот, закрытый человек, – легко и спокойно ответил Георгий.

– Надо же, – покачала головой Татьяна. – Первый раз такие слова слышу. Интересно, а я-то кто?

Кобеницын усмехнулся:

– Сам о себе человек не всегда правильного мнения.

Татьяна возразила:

– А кто же тогда правильного? Я просто не пойму, как можно определить? Открытый – закрытый… А если я для одних открытая, а для других закрытая?

– Это тонкости, мы о другом.

И он продолжил беседу с Георгием.

Довольно быстро выяснилось, что Георгий обладает кругозором намного шире среднего. Разбирается в политике, как внутренней, так и международной, в общественной жизни, в спорте. А также в литературе и искусстве – назвал имена художников Репина, Левитана и Дали и довольно много писателей из школьной программы и даже современных, о которых психиатр и слыхом не слыхивал. Он знал всё, о чем спрашивал Кобеницын, и явно мог бы сказать больше, если бы Кобеницын спросил, но врача ограничивал собственный кругозор, имевший ощутимые пределы из-за молодости и специализации, на которую он потратил годы учебы и практики.

Тем не менее Кобеницын копнул вглубь, пытаясь понять, что Георгию известно лучше, что ему ближе, и, исходя из этого, определить приблизительно его профессию или род занятий.

– В автомобилях разбираетесь? Карбюратор от инжектора отличите?

– В общих чертах.

– Финансы? – наугад спрашивал Кобеницын. – Сальдо, баланс, авизо, кредит, депозит, – перечислял он, сам не понимая значения половины слов.

– Сомневаюсь.

– Компьютеры? Софт, драйвера, инсталляция, утилиты, – пугал он Георгия терминами, которыми морочил его три дня назад юный и самоуверенный спец, вызванный для починки кобеницынского старенького компьютера и цедивший эти слова с убежденностью, что не знать их может только детсадовский малец (это Кобеницына, конечно, уязвило, вот он мимолетно и отыгрался на другом – впрочем, без злорадства).

– Слышал что-то.

Кобеницын спрашивал долго, составляя список и отмечая отрицательные ответы минусами, неопределенные галочками и более или менее утвердительные – крестиками. Все крестики оказались проставленными возле областей, которые, к сожалению, не позволяли идентифицировать профессиональную принадлежность Георгия, так как в этих областях каждый человек считает себя знатоком, то есть: политика (особенно внешняя), спорт, телевидение, здравоохранение. Георгий знал обо всем понемногу, но вразброс, отрывочно, без системы.

– Между прочим, – сказала Татьяна, – он когда болел, он во сне на немецком языке свободно говорил. И на английском, кажется.

– Так-так-так! – оживился Кобеницын. – А ну-ка, попробуйте!

– Ихь хайсе… Штрассе… Шпацирен… – неуверенно сказал Георгий.

– Так! А по-английски?

– Ай хангри… Еллоу субмарин…

– Во сне у тебя гораздо складнее получалось! – заметила Татьяна.

– Объясню! – воскликнул Кобеницын торопливо, словно опасался, что объяснит кто-то другой. – Мы за свою жизнь получаем огромное количество информации, но она хранится в пассивной памяти! То есть мы не помним того, что знаем!

– Как это? – не поняла Татьяна.

– Очень просто. Вы какой язык в школе учили?

– Немецкий.

– Читаете, разговариваете?

– Да ни черта.

– Вот! Но вы же учили слова и целые тексты!

– Само собой. Иначе как бы я четверку получила в аттестате? Я хоть и в деревне училась, но у нас школа самая большая в районе, учителя серьезные.

– Следовательно, все эти слова и тексты в вас есть! Они заложены, но не работают. Известны случаи, когда человек под влиянием шока вдруг начинал абсолютно свободно говорить на том же немецком или английском языке! И никакой фантастики – просто из его пассивной памяти высвободилось то, что он знал!

– А в футбол вот он играть вдруг начал, это как? – спросила Татьяна.

– И хорошо? – Кобеницын совершенно не интересовался футболом, и события, связанные с триумфом и падением Гоши-футболиста, ему не были известны.

– Очень хорошо. Это не по-немецки говорить, это же навыки иметь надо, правильно?

– Да, – задумался Кобеницын. – С другой стороны, теоретически можно допустить, что любой, кто хоть раз смотрел футбол, может заиграть в него, как чемпион мира. Если ему внушить, что он чемпион. Известны случаи, когда под гипнозом люди на рояле начинали играть, хотя до этого только и знали про рояль, что клавиши черные и белые и что их много, – похвастался Кобеницын своим остроумием.

– Но я ведь не под гипнозом, – напомнил Георгий.

– Верно. У вас получается какой-то… синдром Феникса! – сделал открытие Кобеницын. – То есть попадаете в огонь – и заново возрождаетесь. Но не таким же, а новым. Сначала вы были совсем как ребенок, потом у вас был пубертатный период, переходный, а теперь вы явно взрослый человек! То есть вы за короткий период проходите все этапы человеческой жизни.

– То есть он следующий раз может стариком очнуться? – спросила Татьяна.

– Вряд ли. Но вы в любом случае, если что, сразу ко мне!

Проводив пациента, Кобеницын начал делать записи в истории болезни. Он чувствовал возбуждение и подъем. «Синдром Феникса» – отличный термин, да и само явление достойно внимания, тут материала не на кандидатскую, а на докторскую может хватить – если найти еще два-три подобных случая.

(Потом, дома, он перерыл ревниво все имеющиеся книги, отыскивая, не открыл ли кто уже это явление. И убедился – никто не открыл, он будет первым!)

А Георгию и Татьяне опять, как в прошлый раз, встретилась на выходе Лидия.

– Что-то вы зачастили! – сказала она вполне любезно и приветливо. – А я вот анализы сдаю, сахар в крови обнаружили. Что ж тут делать, значит, сладкая я женщина! – улыбнулась Лидия. И пошла дальше.

– Я ее знал? – спросил Георгий.

– Подруга моя.

– Какая-то… Приторная какая-то женщина.

– Да? А тебе нравилась.

Георгий испуганно обернулся, Татьяна рассмеялась:

– Да нет, ничего такого не было!

3

После поликлиники Георгий выразил желание пойти в милицию и подать заявление – в письменном или устном виде, как примут.

– Не боишься? – спросила Татьяна. – Вдруг ты был вор, убийца, насильник? Тебя ищут – а ты сам явишься.

– Вряд ли, – усомнился Георгий. – Что-то не чувствую я в себе ничего такого. А если вдруг окажется – пусть. Лучше быть виновным, чем никем. Неужели не понимаешь?

– Да понимаю, – сказала Татьяна, хотя считала, что ни в милицию, ни в налоговую инспекцию, ни в иные прочие государственные органы не надо ходить, пока не позовут. Или в случае крайней нужды. Она ко всему так относилась. В той же поликлинике или больнице не была лет десять. Пойдешь – тут же найдут какую-нибудь болезнь. Бывает, конечно, прихватит слегка то там, то здесь. Или простуда, грипп. Но Татьяна знала только два лекарства, которыми лечила все: анальгин и аспирин. Ну, и мед, конечно, и всякие травы.

В милиции их принял, естественно, Харченко.

Татьяна рассказала о том, что случилось.

– Ловко! – воскликнул лейтенант. – Людям весь футбол испортил – и забыл! Денежки слямзил – тоже забыл! Красота.

– Про то, что деньги украл, не доказано! – тут же возразила Татьяна.

– Ладно, – учел ее мнение Харченко, – спросим по-другому: о том, что тебя подозревают в краже, помнишь?

– Нет, – сказал Георгий. – А мы с вами были близко знакомы?

– С какой это стати? – Лейтенанта даже обидело предположение о близком знакомстве.

– Просто вы меня на «ты», хотя значительно моложе меня, вот я и подумал…

– А как же тебя еще? Ты бомж натуральный, да еще без памяти!

– Я без памяти, но я не бомж, – возразил Георгий. – И если мы не были близко знакомы, потрудитесь говорить вежливо со мной, как со старшим. К тому же вы на службе.

Он сказал это мягко, спокойно, но Харченко разозлился.

– Без вас знаю, что на службе!

(Но на «вы», отметила про себя Татьяна.)

– Удобно устроился! – продолжал лейтенант защищаться с помощью нападения. – Украл – забыл! А потом убьем кого-нибудь – опять забудем! Мне бы так! Тут скажешь что-нибудь не то или обидишь кого случайно – мучаешься, переживаешь, – посетовал Харченко на свой гуманизм. – Совесть ест, ночей не спишь! – преувеличил он, ибо сном как раз отличался, по выражению его матери, убойным – пока не выспится, хоть по лбу палкой стучи, не встанет. – Счастливая жизнь!

– Не вижу ничего счастливого, – сказал Георгий. – Человек должен нести ответственность за свои поступки.

Харченко хмыкнул. Слова Георгия один в один совпадали с главным милицейским постулатом о неотвратимости наказания, но лейтенант никогда еще не встречал человека, который сделал бы этот постулат принципом жизни. Что ж, если у этого неопознанного гражданина, явившегося в новой ипостаси, есть странное желание нести ответственность (да еще не зная, за что!), надо пойти ему навстречу!

– Хорошо. Я новый запрос пошлю. Я раньше на Мушкова посылал, на Колычева посылал, а теперь поступим по-другому: пошлю твою фотографию.

И направил их к штатному фотографу, который, однако, оказался занят и велел прийти завтра. Или послезавтра. Татьяна догадалась, дала ему пятьдесят рублей, и он нашел свободную минутку, снял Георгия.

4

Георгий маялся – очень хотел что-то делать, но не понимал что.

– Займись теплицей. Или дом попробуй подремонтировать, – предложила Татьяна. – Вдруг тебе будет интересно?

Георгий занялся.

И у него все пошло на лад. В сарае были целые штабеля кровельной жести, досок, кирпичей, которые отец Валеры, человек, в отличие от сына, дельный, приготовил для ремонта, но помешала болезнь.

Инструменты тоже нашлись.

Георгий за несколько дней привел дом в порядок, заменил все гнилое и старое, а потом покрасил и крышу, и стены краской, которую купила Татьяна – из своих денег, долларов не трогая.

– Забор у тебя какой-то… – сказал Георгий Татьяне. – Кривой.

– А чего ему прямым быть? Забор и есть забор, лишь бы стоял. Нет, если хочешь, поставь новый.

И Георгий поставил.

Ему никто не мешал: соседка Обходимова молча дивилась, а Кумилкин игнорировал, не испытывая тяги к контакту с человеком, который гробит жизнь на бессмысленное благоустройство в то время, когда надо решать коренные вопросы. К тому же Георгий его не замечал, будто не был знаком, это обижало.

Потом, походив по саду, Георгий взял тележку и отправился в карьер. Вернулся со щебенкой. В саду крошил ее до полной мелкости и усыпал ею дорожки. Сделав несколько рейсов, весь сад испетлял красивыми белыми дорожками. Костя и Толик сперва помогали, и даже с увлечением, но соскучились, умчались на пруды.

Таня, вернувшись с работы, одобрила:

– Вот спасибо! А то как дождь, ноги из грязи не вытащишь!

Георгий на этом не успокоился. Взял да и вырыл лопатой колодец, смастерил для него деревянный сруб. И поднялась вода! И оказалась замечательной, гораздо лучше городской хлорированной из колонки.

Дважды инвалид Одутловатов не утерпел, пришел посмотреть, долго стоял над колодцем и, не догадавшись сам, спросил:

– А зачем? Колонка же рядом.

– Тут вода лучше, – объяснил Георгий. – А что, у других жителей колодцев нет?

– Ни одного. Тут никто никогда их не копал.

– Почему?

На этот вопрос Обходимов не нашел ответа. Вернее, считал, что первым ответом исчерпал тему: потому и не копали, что до них никто не копал!

Георгий приладил к колодцу электромотор (нашелся в сарае запасливого отца Валеры), пустил воду ручейком в сад.

Маленький прудок выкопал – не купаться, а декоративный. Притащил камни, валуны, насадил травы. И мостик соорудил из небольших бревен. С перильцами. Беседку старую свалил, поставил новую, покрасил.

В общем, навел в саду необычайную красоту, которая Татьяну даже слегка напугала:

– Люди подумают – денег у Таньки невпроглот, устроила тут парк культуры и отдыха!

– Так ничего же не стóит! – удивился Георгий.

– А поди ты, объясни им!

5

Но и этого мало было Георгию. Дом и сад стали хороши, но окрестности были гадки: улица Садовая никогда не знала ни асфальта, ни щебня. Колдобины, непросыхающие лужи, мусор и помойные озера: жители привыкли избавляться от бытового отброса простейшим способом – кидая и выливая через забор.

Георгий не спеша начал возить на улицу щебенку. Казалось бы, дело долгое, трудное. Но – одна тележка, другая, десять, один день, другой, третий – и уже вся улица у дома Татьяны засыпана, утрамбована, хоть езди, хоть гуляй, хоть даже танцуй. Но остальное протяжение улицы стало казаться еще грязнее. Поэтому Георгий, ухлопав неделю, засыпал ее всю, благо недлинная – дюжина домов.

Не обошлось без неприятностей. Одинокая злая бобылка Гаврина смотрела, смотрела из окна, вышла на крыльцо и заорала:

– Ты чего тут копаешься у моего дома? Я тебе разрешила?

– Это общественная территория, – ответил Георгий.

– Общественная! А у общества ты спросил?

– Так всем же хорошо…

– Хорошо, не хорошо – за людей не решай, понял? И заканчивай давай тут!

– Да я уже почти закончил…

Другие, хоть на словах и одобряли (чиховцы, как и прочие люди, предпочитают казаться разумными и добрыми), но втайне тоже сердились. Во-первых, человек, в считаные дни доказавший им, что они годами и десятилетиями жили по-свински, считая обустройство улицы неподъемным делом, их этим самым обидел. Во-вторых, помои лить в ямы и ухабы было сподручно и естественно, на белой же щебенке слишком все видно, приходится тащить в другие места. Они сперва утешали себя тем, что Георгия, наверно, коммунальная власть наняла за деньги, но, когда узнали, что он все сделал даром, обиделись окончательно.

– Легко ему! – говорила раздраженно Гаврина. – Живет, тунеядец, у Татьяны на всем готовом, а когда у людей семьи, да работа, да хозяйство – будет у тебя охота огороды городить и улицы засыпать? – Она при этом переживала не за себя, а за других, потому что у самой не было ни семьи, ни работы, ни хозяйства, жила тем, что гнала самогон и держала шинок. И в данный момент терпела, между прочим, убыток: ее клиенты, грязные пьяницы, раньше были незаметны в общей грязи хоть ночью, хоть днем, а теперь, попадая в эту чистоту, они пугались, терялись, стеснялись сами себя и шли на соседнюю улицу Рукопашную, где всё было привычно – вонюче, срамно и уютно.

В результате к Татьяне и Георгию явился коммунальный работник Хамичев, унылый мужчина лет под шестьдесят, в сетчатой шляпе, когда-то белой, купленной молодым Хамичевым в городе Сочи в 1967 году, но за многие десятилетия пожелтевшей и скоробившейся, усохшей, как усохла, оставшись почти без волос, и сама голова коммунальщика.

– Люди жалуются, – сказал он, доставая из портфеля папку, но не открывая ее. – Беспокойство причиняете.

– В кои-то веки без грязи, чем они недовольны? – удивилась Татьяна.

– Мы тоже недовольны. У нас генеральный план благоустройства вашего района с последующим сносом.

– Зачем же благоустраивать, если сносить? – не поняла Татьяна. – И, кстати, первый раз слышу – нас что, в самом деле сносить будут?

– Вопрос не решен.

– Тогда благоустраивали бы!

– Вопрос средств на благоустройство тоже не решен в связи с нерешением вопроса о сносе, – терпеливо пояснил Хамичев, привыкший втолковывать обывателям, не понимающим тонкостей коммунального хозяйства, особенности работы его сложного механизма. – Но по генеральному плану тут асфальт с бордюрным камнем. Комиссия приедет проверять, увидит: щебенка есть, асфальта нету. На нас скажут: начали работу и не кончили. Средства потратили или вообще украли. Понимаете? Велят наряды предъявить на щебенку, на выполнение работ – что мы предъявим?

– А вы заключите с человеком договор, да и заплатите! – предложила Татьяна.

Хамичев на эту несуразную чушь даже не стал отвечать. Он сказал:

– Короче, сделайте так, как было.

– Извините, не сделаю, – возразил Георгий. – Потому что это нелепость. И даже идиотизм!

– Мое дело предупредить, – ничуть не обиделся Хамичев, твердокожий служака, привыкший к поношениям.

И ушел.

Потому что он действительно выполнил свое дело. Сигналы были – он отреагировал. А дальше пусть сами жители решают. Или пишут, или принимают меры.

6

Жители писать не стали, зная, что бесполезно: начальство бед и болей народа не слышит. А меры приняли. Но не злостно, а – как-то само собой все произошло. К Обходимовой заезжал племянник на большом и старом грузовике «Урал», в дождь, нанес на огромных колесах грязи, а потом еще и забуксовал и, выползая, вырыл большие ямы. Мамынов Дмитрий Анатольевич, уважаемый человек и умелый садовод, привез кучу навоза и свалил на улице, не найдя во дворе свободного места. Квасниковы Ольга и Гена, молодая семья, забогатев, купили новую мебель, а упаковку от нее и старые кресла, шкафы и стулья вышвырнули на улицу.

Так оно и пошло.

И вскоре у улицы Садовой стал вид прежний: лохматый и мусорный, а щебенки было уже почти не видно сквозь слои грязи.

И полились опять помои привычным прежним потоком…

Да ладно, что уж об этом.

Лучше о приятном.

Приятное: Лидия восторгалась теми изменениями, которые Георгий произвел в саду. Будучи женщиной достаточно сведущей, продвинутой, как она себя аттестовала, Лидия высказала предположение:

– Вы знаете, кто были, наверно? Вы были ландшафтный дизайнер!

– Это что такое? – спросила Татьяна.

Георгий объяснил:

– Это специалист, который находит художественное решение для природного пространства вокруг человека. Не думаю, что я… Хотя все может быть. Если уж, говорят, даже в футбол тут поиграть умудрился…

– Люди за это большие деньги платят! – уверила Лидия. – Я вас обязательно порекомендую!

У нее было кому рекомендовать – Лидия была женский парикмахер. Работала от себя, среди ее клиенток были весьма богатые по чиховским, да и не только чиховским, меркам. Самые богатые, конечно, предпочитали салоны красоты в Москве, хотя Лидия умела стричь ничуть не хуже. Вообще-то она сперва была мужским парикмахером, но с мужчинами, как выяснилось, работать ей абсолютно невозможно. Руки подрагивали, очень нервничала, всей душой хотела каждого мужчину сделать красивым. Но не получалось: то лишнего выстрижет, то, наоборот, оставит, где не надо. Лидия пришла к выводу, с которым я, как автор, согласен лишь частично: хорошо и четко выполняешь только ту работу, к которой довольно равнодушен. А если она тебе интересна, если ты за результат волнуешься, то получается либо очень плохо, либо гениально, что не всякому дано. Поэтому она и переключилась на женщин, к которым, естественно, была равнодушна, и это гарантировало стабильный профессиональный результат.

7

И, обрабатывая на другой день довольно красивую голову (на довольно красивом теле) одной из самых богатых своих клиенток, владелицы двух обувных магазинов и множества торговых мест на вещевых рынках Ренаты Ледозаровой, она сказала ей:

– Дом ты красивейший построила, Рената, а вокруг у тебя ничего интересного!

– В каком смысле?

– Да газон один, и всё.

– Это западный стиль, – с обидой пояснила Рената. – Что я, груши и яблони посажу? Или смородину?

– Зачем? Но так тоже голо как-то. Я знаю человека – ландшафтный дизайнер по призванию. Можешь посмотреть, что он сделал. Красота неописуемая!

Рената, конечно, знала, что такое ландшафтный дизайн.

И решила посмотреть.

Лидия тут же позвонила Татьяне, договорилась.

Рената ходила по саду, не обнаруживая лишних эмоций. Но и хулить не стала, приговаривала:

– Ничего, симпатично.

И, привыкнув быть конкретной, спросила у Георгия:

– Сколько берете?

– Я вообще-то…

– Берем, как все берут, – вмешалась Татьяна.

– А сколько все берут? – оглядела ее Рената с иронией, которая должна была поставить на место эту простолюдинку.

Но Татьяну не собьешь, в магазине работает. И не такие взгляды видела.

– А хорошо берут! – находчиво ответила она. – Посмотреть сначала надо. Метраж и все такое.

– Метраж! Там километраж! – воскликнула Лидия.

– И надо решить, что именно делать, – сказал Георгий.

– Естественно. Без эскиза даже и не начинайте!

Георгий сходил и осмотрел участок Ренаты. Что-то прикинул, рассчитал. Два дня сидел, рисуя на ватманском листе эскиз.

Татьяна должна была радоваться, но, искоса наблюдая за кропотливым старанием Георгия, хмурилась. Не понравилась ей эта Рената, эта щука ядовитая – сразу почуяла она от нее беду. Чтобы дать выход эмоциям, сердито наставляла Георгия:

– Меньше триста долларов даже не соглашайся!

Она рассчитывала, что такой ценой Рената возмутится и прогонит Георгия.

Но Рената сама заговорила о цене и, видя, что Георгий мешкает, предложила:

– Тысяча долларов.

Она успела справиться и узнала, что это стоит на самом деле (за одну работу; без расходных материалов) от трех тысяч долларов до… верхний порог беспределен, ей рассказывали о мастере, берущем не меньше двадцати тысяч.

Георгий изумился. Рената приняла это за несогласие и прибавила:

– Хорошо, полторы. Но не больше!

– Ладно, – сказал Георгий.

А Татьяна, узнав об этом, даже присвистнула:

– Ни фига себе! Да я за такие деньги год в магазине стою! Ну, не год… – поправилась она. – Хорошая у тебя специальность, я смотрю!

– Еще не специальность. Но освоить попробую.

8

Начались труды и мытарства Георгия.

Рената оказалась женщиной капризной, требовательной. Она с дней своей ранней деловой юности (челночницей была, матери помогала) усвоила, что человека, который на что-то соглашается с первого раза, не уважают. Поэтому, кстати, обладая красивой внешностью и незаурядным телом рубенсовских параметров, она до сих пор не вышла замуж. Богатым девушкам вообще в этом смысле труднее, чем бедным: выбор очень уж ограничен, не за всякого пойдешь. А главное: мужчины, которые решались подступиться к ней, робели перед ее красотой и характером, и если получали отказ, сразу исчезали. А отказ они получали обязательно: Рената не могла нарушить собственной установки на несогласие при первом запросе. Второй же запрос никто не осмеливался сделать. Конечно, одна она не оставалась – наездами дружила с одним солидным министерским чиновником, приезжал к ней иногда молодой массажист с гибким телом… Но жизнь-то идет!

Она забраковала пять эскизов, выбрав в итоге первый (который ей сразу понравился).

Предполагалось:

С внешней стороны дома, где подъезд, всё просто: мощение декоративным булыжником, фонари, несколько зеленых елочек.

Пологий холм с обратной стороны подсказывал своей формой сделать террасы. На них тоже елочки – зелено круглый год. В центре дорожка, усыпанная мелким красным гравием – хорошо впитывает влагу.

Внизу небольшой пруд с фонтаном.

Все просто, элегантно, изящно.

А изюминка: ротонда в углу, а вокруг нее разнообразные кустарники и многолетние цветы. И, конечно, камни самой разной формы и величины. В пруду тоже камни – на них, когда они под водой, можно смотреть бесконечно.

Георгий горячо взялся за работу. Подключил Толика и Костю, пообещав заплатить.

Им деньги были нужны: купить вместо своих битых великов настоящие спортивные байки. Тем более что работа посильная мальчишеским рукам и соображению – дорожки насыпать, землю ровнять, ямки копать.

Они старались, а вечером голова к голове листали, мечтая о покупке, журнал «Mountain Bike», выбирая самые передовые модели мощных велосипедов – как минимум восемнадцатискоростных.

Но без настоящих помощников было трудно – слишком много черновой тяжелой работы и такой, для которой нужны взрослые, более или менее умелые руки.

Один нашелся сам – Валера Абдрыков.

Он навестил Татьяну по поводу взять взаймы, так как праздник спасенной жизни у него продолжался, а средств не осталось: из квартиры находящейся на излечении сожительницы Веры он вынес и продал всё, что можно, работать же совсем отвык, да и не брали уже никуда: вид крайне непрезентабельный даже для грузчика.

Татьяна, естественно, отказала.

– Допился совсем, – сказала она, жалея его не как бывшего мужа и не как человека, а как отца своих детей, которым, как ни говори, будет неприятно, если он сдохнет от пьянства в канаве.

– Это мое дело! – гордо ответил Абдрыков. Он даже в просительной ситуации старался держать характер. Держал, правда, из последних сил. – Ты не бойся, я отдам.

– С каких шишей, интересно?

– За работу получу.

– За какую?

– Да там, – махнул рукой Валера в сторону мифической работы, про которую он уже и забыл, как она выглядит. Ему было так худо, что не осталось даже энергии на то, чтобы убедительно соврать.

Георгий в это время как раз вернулся с участка Ледозаровой, умывался перед ужином. В семейный разговор вмешиваться не собирался, но тема оказалась близкой и не вполне семейной, поэтому он предложил:

– А ко мне не хотите пойти?

– Землю таскать? – спросил Абдрыков, знавший о делах Георгия.

– Да хоть бы и землю таскать в том числе, – не стал попусту обольщать его Георгий. – Не задаром же.

– Если бы что-то квалифицированное, я бы мог.

– А что вы умеете квалифицированное?

– Да все. Кирпич ложить, фундамент заливать, по столярке-малярке всё умею, – приукрашивал свои способности Абдрыков.

Глянув на Татьяну, Георгий по ее усмешке понял, что Валера привирает. Но все-таки сказал:

– Ладно, попробуем.

И взял Валерия.

Потом к ним присоединился Кумилкин.

Это было неожиданно для него самого: шел мимо, остановился, понаблюдал, как Абдрыков заливает цементным раствором дно будущего пруда, сказал:

– Это ж тебе не бассейн, а пруд. Ему в дне вентиляция воды нужна – или она стоячая тут будет?

– Вода лучше проточная, – сказал находившийся здесь же Георгий. – А вы откуда такие тонкости знаете?

– Да делал пруд одному начальнику, – сказал Кумилкин, умолчав, что это был начальник тюрьмы.

– А рассказали бы?

Кумилкин сначала рассказал, потом показал, потом Георгий предложил ему войти в бригаду, Кумилкин было отказался, но пришел на следующее утро:

– Ладно. Просто деньги нужны, чтобы уехать отсюда к черту. Или в виде первоначального капитала на гостиницу.

Так он оправдал перед самим собой собственное странное желание поработать – ибо то, что делали Георгий и Валера, его неожиданно заинтересовало. Фантазию можно применить. Не скучно.

9

Проводил здесь все свободное время (а другого и не было) и дважды инвалид Одутловатов.

Тоже сначала порывался помочь, но отстранили: ничего толком не умеет и быстро выдыхается.

Зато Одутловатов помогал морально: сидя в теньке, рассуждал о пользе труда и красоты, причем рассуждал толково. Мы ведь, говоря о деле, гораздо умнее, чем тогда, когда это дело делаем.

– В России живут некрасиво! – сказал он.

– Удивил, Олег Трофимович! – воскликнул Кумилкин, дробя камень. – Кто ж этого не знает?

– Ты, Юра, считаешь, что я о наших нравах? Некрасиво – в смысле, ну, как говорят – некрасивый поступок? Плохой то есть?

– Ну.

– Нет. То есть и в этом плане тоже, но я в плане красоты как украшения.

– Это правда, – понял мысль Одутловатова Абдрыков. – Он оперся о лопату, закурил и развил мысль: – Всю жизнь в грязи живем – и нам нравится. Народ такой.

– А мы по-другому жить не можем и не должны! – защитил народ Одутловатов, хотя начал с явной критики. – Могу обосновать!

– В самом деле? – заинтересовался Георгий.

– Запросто! Вот смотрите. Русские люди всегда жили в деревянных домах. Дома то и дело горели – целыми деревнями. Что получается? Твой сосед стены из кривых бревен скатал, гнилой соломой покрыл – сгорел. Ты постарался, срубил дом красиво, крышу дранкой обделал, досточка к досточке, конечек присобачил – и тоже сгорел. Кому обидней? Конечно, тебе. И следующий дом ты уже перестаешь стараться делать красивым. Вещи тоже. Все равно сгорят.

– Так уж обязательно и сгорят? – спросил Кумилкин. Он был вообще-то согласен, но все же спросил – для спора.

– Ну отнимут.

– Кто?

– Мало ли. Татаро-монголы. Хозяин-барин при крепостном праве. Люди ведь жили временно у нас всегда. Нападут, в плен уведут, продадут, холера какая-нибудь. А когда крепостное право кончилось, только раздышались немного, советская власть началась, колхозы, то есть опять ничего своего, все временно. Работа не твоя, квартира не твоя, все не твое, все временно. А когда человек временно живет, есть у него интерес что-то украшать? Да никакого! Если уж только из личной старательности.

Георгий слушал Одутловатова внимательно – видно было, что сам об этом размышлял.

Спросил:

– Вы откуда все это знаете?

– Книги читал про историю, – пояснил Одутловатов. Он и правда прочел за последние годы три или четыре исторические книги, предпочитая этот жанр всем прочим, и, будучи неглупым человеком, сделал для себя выводы.

Так они и продолжили: Георгий, Валера и Юрий работали с периодической мелкой помощью Толика и Кости, наводя красоту, а Олег Трофимович помогал им рассуждениями о бессмысленности работы и наведения красоты, которые их странным образом не расхолаживали, а даже наоборот, пробуждали энергию – им словно интересно стало своей частной деятельностью опровергнуть те общие законы, которые им предъявлял Одутловатов.

10

По вечерам Георгий садился за компьютер Кости, и они вместе смотрели в Интернете, какие бывают виды ландшафтного дизайна. Видов этих оказалось немерено. Георгий вприглядку учился и перенимал, а также запоминал на будущее.

Внимательно читал газеты, книги, в том числе те, что уже прочел, находясь у Татьяны. То есть заново.

– Хочешь найти, что тебя касается? – спросила Татьяна.

– Да нет. То есть и это тоже. Просто – накапливаю информацию.

Или взялся за Костин учебник немецкого языка. Вчитывался, тихо произносил слова, вслушиваясь в них. Объяснил Татьяне:

– Понимаешь – обидно. Врач сказал: в пассивной памяти всё есть. И ты вот тоже говоришь, что я в бреду по-немецки говорил, по-английски. Значит, я эти языки знал? А теперь – не знаю. Но они же есть во мне! И не только языки, все остальное. Все есть – а где-то там, пропадает, не используется.

– Вообще-то человеку хватает и того, что он сам по себе помнит, – заметила Татьяна. – А если запоминать все, что случается, это же невозможно будет жить. Если бы я помнила, как и кто меня обижал, какие у меня неприятности были, ты представляешь, как бы я мучилась?

Георгий улыбнулся:

– Ты умная женщина.

Татьяна смутилась и отвернулась. Она, конечно, дурой себя не считала. Но и слишком умной тоже. В пределах нормы. Поэтому и застеснялась похвалы Георгия.

Она вообще все больше его стеснялась, как ни странно. Предыдущий Гоша ее раздражал до злости, до того, что хотела от него избавиться, но он был ей понятен. И смотрел на нее понятно, хоть и похабно, конечно. А этот улыбается, говорит вежливые слова, а интересуется ли всерьез – не ясно.

Татьяну пугали эти ощущения. Никого она в этой жизни не боялась и не стеснялась. И если это возникло – то неспроста. Когда-то Абдрыков на нее так действовал – она, смешливая и дерзкая, при его появлении терялась, путалась, хотя не подавала вида, продолжала смеяться и дерзить.

Поглядывая на Георгия, она искала в нем недостатки – и находила, долго ли при желании? Но с ужасом чувствовала, что и недостатки ей нравятся.

И не настолько уж она робка. Она, пожалуй, в другой ситуации не посовестилась бы переселить Георгия из сарая в дом, а там… Ночью мужчина к женщине сам дорогу найдет. Но нет, не предлагала Георгию переселиться, на ночь запирала дверь. По очень простой причине. Ну, хорошо, пустит она его в дом, а потом и к себе в постель. А вдруг он от шока память потеряет? И утром не узнает ее? Проснешься, а он – «ты кто?» Может ли быть что для женщины унизительней?

Однажды она поймала на себе его внимательный взгляд. Улыбнулась, спросила:

– Ты чего?

– Кого-то ты мне напоминаешь.

– Наверно. С этого и началось: с кем-то спутал, прибился.

– С кем?

– С женой, наверно, – пошутила Татьяна.

– Вряд ли. Мне кажется – с мамой.

– Думаешь? Я мамой быть не согласна! – засмеялась Татьяна и тут же опустила голову, прикусила губу: он может увидеть в ее словах намек. Потому что если не мама, то кто?

Но он намека не уловил, думал о своем. И высказался:

– Таня, ведь это страшно – маму не помнить.

Она мысленно охнула.

Она, может быть, впервые почувствовала, что это такое – ничего не помнить. Она вот к хворающей матери, гадина такая, ездит два раза в год (правда, все время уговаривает переехать в город, но та не соглашается), вспоминает ее, если честно, не каждый день, а то и не каждую неделю, закопавшись в своих делах, но представить, что вообще бы ее не помнила… Это же все равно что не от матери, а из воздуха родиться и, то есть, не чувствовать себя человеком! Жуть какая!

И Татьяна, не думая, правильно или неправильно, да как он поймет, да что это значит, подошла к Георгию, сидевшему за столом, обняла руками его голову и сказала:

– Господи… Бедный ты мой…

А он прижался щекой к ее руке. А потом взял и поцеловал руку.

Поднял голову, увидел, что Татьяна тихо плачет.

– Перестань. Все вспомню, никуда не денусь.

– Да я не про тебя.

– А почему тогда?

– Первый раз в жизни, блядь, руки целуют! – сказала Татьяна и отошла.

Именно так она и сказала, и я ничего с этим не могу поделать. Татьяна хорошо училась в школе, старалась себя воспитать, лишний раз не ругалась матом, даже с подвыпившими покупателями, при детях не выражалась вообще. Но сказала так, и, повторяю, изменить ее слова я не в силах.

11

Харченко не бездействовал.

Послал новый запрос, приложив фотографию, описав ситуацию и указав, что данный неопознанный гражданин является, скорее всего, жителем Москвы или Московской области. Возможные профессии – строитель, футболист. Но не исключено, что и вор. Впрочем, всё это бывает сочетаемо.

Но ответа все не было.

Он звонил: ищут ли?

Отвечали: ищем, никаких результатов. Сам в нашей системе работаешь, знаешь, насколько бывает трудно найти человека, а найденного – опознать.

Харченко не столько заботился о служебном розыске, он все чаще думал о Татьяне.

Сначала ему казалось, что это вполне привычные мысли – плотские. Или, если говорить современным языком, которым лейтенант владел в совершенстве, сексуальные. Подобные мысли овладели им лет с тринадцати и почти никогда не отпускали, что его не тревожило: парень видный и на видном месте, он устроил свою жизнь так, что за возникновением желания сразу же следовало осуществление оного. Во-первых, дюжина знакомых девушек из продавщиц, парикмахерш и молоденьких работниц сбербанков (только Харченко знает, как любвеобильны эти тихие девушки, весь день считающие чужие деньги – может, их это и возбуждает?). Во-вторых, постоянная, хоть и опасная, связь с женой заместителя начальника отдела, пьяницы, страдающего мочекаменной болезнью. В-третьих, бесплатные девушки из интим-салонов, которых в Чихове, как в городе приличном, цивилизованном, было целых три.

То есть – без проблем.

Но о Татьяне он думал как-то иначе.

Это его раздражало.

Он находил причину почему-то не в ней и не в себе, а в Георгии. Решил, что его чисто эстетически возмущает сожительство красивой молодой женщины с фактическим бомжем.

А когда Георгий из бомжа превратился в нормального работника, раздражение увеличилось.

Он посетил ландшафтное строительство у дома Ренаты Ледозаровой и спросил Георгия:

– На основании чего трудимся?

– На основании желания! – встрял Одутловатов.

– Я без шуток! – жестко сказал Харченко. – Где документация? Где подряд на работы? А?

– А чего ты к нам-то пристаешь? – вмешался Кумилкин, считая своим долгом почти вора почти в законе (каковым он себя считал) не церемониться с ментом. – Иди вон к хозяйке, у нее и спрашивай!

– Я и без этого знаю: подряда нет, документации нет. Типичный уход от налогов! Придется прикрыть вашу лавочку!

Георгий вылез из очередной ямы, которую копал, и спросил не по теме:

– Обо мне не узнали ничего?

– Это вопрос второй, – сказал Харченко. – Не узнал пока. А раз так, то вы никто. И работать не имеете права!

– У нас каждый имеет право на труд! – вспомнил советский писаный закон Одутловатов.

– Зато не каждый имеет право на оплату! – тут же напомнил ему Абдрыков другой советский закон, неписаный. (Впрочем, не только советский.)

Тут подъехала на своей серебристой машине Рената. Вышла.

– В чем дело, Виталий?

Они знали друг друга – и вполне коротко, по имени и на «ты». Виталий, правда, не был в числе претендентов на руку, сердце или тело Ренаты, но она в этом и не нуждалась: чин у него не тот.

Виталий на приятельское обращение не откликнулся, повел себя официально:

– Что за люди, Рената Владимировна? На каком основании работают?

– А пойдем в дом, объясню.

Виталий сразу понял, зачем его зовут (денег сунуть на бедность), и отказался:

– Я и здесь послушаю.

– Да? Тогда я тебе ничего не скажу.

– А как же?

– А так же!

12

И через день Ледозарова привезла Харченко и вручила ему при свидетелях папку с документами:

– На. Договор и все, что надо. И бригада оформлена. С льготами через общество инвалидов, бригадир сам инвалид второй группы, Одутловатов Олег Трофимович, можешь проверить.

– Не буду я проверять! – отстранил папку Харченко. – На это другие органы есть. Я просто спросил в смысле соблюдения законности.

– Соблюдена, Виталя. На сто процентов!

И она ушла, оставив Виталия огрызаться на шуточки коллег, которые сразу сообразили, в чем дело.

– Нашел с кем связываться, чудак!

В самом деле, связываться с Ренатой Ледозаровой было пустым занятием – прожженная и опытная деловая женщина.

Но не сухая бизнесвумен и не торговка, выбившаяся в люди: у нее за плечами, между прочим, был педагогический институт, факультет физического воспитания (неплохо играла в волейбол когда-то). Да и упомянутая мать-челночница была по образованию ветеринар, просто время ее вынудило заняться прикладным бизнесом, а как все наладилось, Рената помогла ей открыть лучшую в городе ветеринарную клинику с умеренными ценами. К тому же все чиховцы знают: если кто примчится с любимым болящим котом или захворавшей неожиданно собакой, а денег по бедности не окажется, то примут и без денег, в долг.

Рената старалась дружить с образованными и культурными людьми, в своей торговой среде вращалась только по делу, хотя и там встречались весьма интересные личности. А больше всего она ориентировалась на лучшую подругу Динару, зубного техника, которая зарабатывала хоть и не огромные деньги, но зато выстроила свою жизнь идеально – по соотношению цены и качества. Квартирка небольшая, но с отличным дизайном, с кондиционерами, с видеонаблюдением. Как у людей. Машина недорогая, но все же иномарка – аккуратный маленький «опелёк». Любовник немолодой (она тоже была одинока), но представительный, достойный, из городской администрации. Ну, и так далее. В области культурных потребностей у нее тоже все было в порядке – всегда в курсе того, что читают, смотрят и слушают ориентированные люди (попсу при этом презирала).

Но Рената знала, что, придерживаясь продвинутой позиции, надо иметь и что-то лично свое, оригинальное (часто демонстративно пошлое, что лишь подчеркивает изысканность вкуса), поэтому завела себе коллекцию старых советских фильмов – «Кубанские казаки», «Светлый путь», «Москва слезам не верит», и умела завести разговор о том, что да, это мифы, это неправда, но в мифе душа народа отражается даже больше, чем в чем-то якобы правдивом. Ибо правда всегда относительна, а миф абсолютен.

На эти темы она и заговорила однажды вечером, пригласив Георгия в дом.

Начала, правда, строго и по делу:

– Что-то не очень быстро движется у вас.

– Люди все неопытные. И я в том числе.

– Неправильно оправдываетесь, – усмехнулась Рената. – Обычно говорят: объем большой, денег мало, стройматериалы плохие.

– А я не оправдываюсь, просто говорю.

– Ну-ну. Выпьете?

– Холодного чего-нибудь.

– Коктейль?

– Можно и коктейль.

Рената приготовила любимый коктейль «морская пена» – водка, лимонный сок, сахарный сироп, белок яйца. И крепко, и вкусно.

Георгий выпил, оценил:

– Хорошая вещь. Не пробовал.

– Вообще не пробовали? Или к другим привыкли? У вас ведь, я слышала, с памятью проблемы?

– Проблемы, да. Иногда что-то вспоминаю. То есть кажется, что помню. А другое – совсем незнакомо.

– И со всем так?

– Со всем.

– Интересно… А музыка?

– И музыка.

– Давайте попробуем?

Рената включила музыку. Что-то из классики.

Георгий внимательно слушал. Понравилось, но не узнал.

Рената – контрастом – включила современное, что на всех волнах радио.

Георгий узнал, но не понравилось.

– Это я каждый день слышу.

Рената включила еще что-то.

Так они слушали музыку и беседовали довольно долго. Вечер выдался холодным, Рената хотела разжечь камин, попросила Георгия помочь, он отказался:

– Извините, не люблю огня.

– Как это? Аллергия, что ли?

– Да, вроде того…

13

Георгий вернулся довольно поздно, и Татьяна не сдержалась, напустилась на него:

– Чего это мы шляемся среди ночи?

– Еще не ночь.

– Ага. А тут сиди и думай – трезвый придет или пьяный! Еду тебе разогревай!

– Спасибо, я не хочу есть.

– Накормили, что ли?

– Да.

– Ну и оставался бы там, где кормят!

Георгий, обычно мягкий и покладистый (да и причины не было обнаружить крайности характера), вдруг посмотрел с нехорошим прищуром:

– Знаешь, ты не ори на меня. Я не привык.

– Да откуда тебе известно, к чему ты привык, а к чему не привык?

Георгий не ответил. Повернулся, чтобы выйти из дома.

– Постой, – сказала Татьяна. – Ты пойми – поздно уже. Дети спят. Я боялась: придешь, разбудишь. Их уложить знаешь какая морока?

– Сама их будишь своим криком.

– Я не кричу. А просто…

– Что?

– Ничего. Иди спать.

Это в анекдотах приметы неверности мужчины – в помаде на рубашке, в запахе чужих духов. Глаза! Глаза мужчины, пообщавшегося с женщиной, выдают его. Мужчина до общения, он какой-то… как бы это сказать… Он цельный, обычный. А после – он уже либо с довеском каким-то, либо, наоборот, с явной убылью, смотря с кем общался. И бог весть, когда лучше – когда с убылью или когда с довеском. В первом случае мужчину тянет вернуться, чтобы восполнить взятое. Во втором – еще получить…

Татьяна не спала эту ночь.

Мучилась, злилась на себя.

Не знала, что делать.

14

И Харченко не знал, как поступить.

Ответа на запрос все не было, а Георгий его раздражал всё больше. Надо было раньше взять его и отправить в Москву, в распределитель. Там быстро управились бы – либо в психушку, либо в тюрьму, либо опять на улицу, но уже не здесь, не в Чихове – и он не посмел бы вернуться.

Теперь все сложнее: возникла проблема в виде Ренаты Ледозаровой, которая, судя по всему, взялась покровительствовать Георгию. Нет ли тут у нее своего интереса? Оно бы кстати…

Харченко позвонил Татьяне, узнал, что она в магазине. Это хорошо – дома, в родных стенах, женщина часто скованна и замкнута, будто боится этих стен, как свидетелей, в месте же отчужденном, желательно без людей, особенно знакомых, она делается свободней и вольнее.

Он зашел к ней спокойно, без шуток и прибауток; понял уже, что Татьяну веселые заигрывания отпугивают.

У нее был только один покупатель: старик-пенсионер, выбиравший пиво.

– Захотелось вот пива выпить, – говорил он, – а не пойму какого.

– Светлое любите или темное? – спросила Татьяна.

– Да я в нем не разбираюсь.

– А крепкое или полегче?

– Опять же все равно. Я ведь не люблю его, если честно, – объяснял старик.

– Зачем же берете?

– Да вот захотелось почему-то, – пожал плечами старик.

Он растерянно оглядывал полки, на которых стояли десятки бутылок и банок самого разного пива. Покачал головой:

– Раньше как просто было! Два вида пива – и всё.

– Это какие же? – поинтересовался Харченко, по молодости не помнивший советского неразнообразного быта.

– Бутылочное и разливное! – охотно ответил ему старик, радуясь общению. Но тут же себя поправил:

– Нет, вру. В бутылках было тоже два вида: «Жигулевское» и «Бархатное». И разливное тоже было разное. Или совсем разбавленное – или не очень.

– А чтобы совсем не разбавленное, такого не было?

– И сейчас нет! – уверенно ответил старик. – Ты вот представь: привозют продавщице бочку пива, там, может, литров пятьсот. Как ей удержаться, чтобы хотя бы ведро воды не влить? Никто ж не учует! Кто ведро-два вливает, это еще с совестью, а то и десять могут. Из расчета один к пяти, – грамотно толковал старик. – А так, чтобы совсем не разбавить, ты такую продавщицу представляешь?

Харченко не представлял, но промолчал – Татьяна ведь тоже была продавщица, да еще на рабочем месте.

Она и сама об этом помнила и сказала старику с улыбкой:

– И я продавщица, дедушка.

– Ну ты не такая! – не смутился старик.

И это очень по-нашему: мы, беседуя в любой компании о добре и зле, всегда уверены, что зло находится где угодно, только не здесь, а здесь все – замечательные люди!

Взяв наконец бутылку пива не темного и не светлого, не крепкого и не слабого, а среднего, старик ушел, вполне довольный.

А Харченко сказал Татьяне озабоченно:

– Нехорошая информация, Таня.

– Что такое?

– Сейчас выясняются детали, но, похоже, твой Георгий – в розыске. По подозрению в соучастии в ОПГ.

– Что такое ОПГ?

– Организованная преступная группировка. Банда.

– Не похож он на бандита.

– А ты видела, на кого похожи теперешние бандиты?

– Нет.

– А я видел. Половина с высшим образованием. В костюмчиках ходят.

– И что теперь делать?

– Не знаю.

Харченко сделал паузу, чтобы Татьяна оценила тяжесть информации, то есть дал ей испугаться покрепче. И ошибся. Да, он знал повадки женщин, но не знал глубинной женской психологии. Он общался с женщинами и по службе, и лично в моменты их первого аффекта: испуга или, наоборот, радости. Но ни с одной не жил вместе, а я утверждаю, что тот не знает женщину, кто с нею вместе не жил. Она в первые моменты пугается или радуется более эмоционально и бурно. Даже иногда кричит. Но зато потом, осознав, что произошло, берет себя в руки и становится очень разумной и стойкой. Мужчина же, не мной первым отмечено, сначала, сгоряча и впопыхах, не может осознать толком ни опасности, ни горя, ни радости, поэтому и кажется подчас бесчувственным, до него смысл происшедшего доходит часто лишь к концу события или даже после него. То есть: понял наконец, что не надо было защищаться от безобидной кухонной табуретки тестя неосторожным кухонным ножом, да уж поздно – в тюрьме сидит. Или: доперло до него, что любит он одну-единственную свою Машу, радость всей жизни, да поздно – уже с этой Машей развелся, уже женат на Даше, притопить бы ее, заразу, в ванной, когда купается, да еще песни там орет дурацкие, воображая себя счастливой…

Татьяна за эту паузу успела и напугаться, и отойти. И сообразила: если бы все было точно и определенно, Харченко бы к ней не пришел. Он приехал бы с нарядом и взял бы Георгия, вот и все. Надо выяснить, чего Харченко хочет.

– А ты что собираешься делать, Виталя? – спросила она.

– Да вот думаю. Если бы он не у тебя жил, тогда просто. Взял, да и все. А так – я тебя боюсь обидеть. Вдруг ты им, вроде того, дорожишь?

Это был главный вопрос, ради которого Харченко и пришел к Татьяне.

И она это поняла, она конечно же это поняла! И не была такой дурой, чтобы ответить утвердительно. Врет Харченко: будь Георгий просто бродягой без дома, он бы его как раз и не взял. А вот если она признается, что он ей дорог, тут же Георгию и каюк.

С другой стороны, как бы не переборщить: скажешь, что все равно, а Харченко сделает вид, будто именно этого ответа ждал. Воспользуется поводом – и опять-таки возьмет Георгия. Голову сломать можно. Поэтому Татьяна решила слукавить, перевести с личного на общечеловеческое.

– С какой стати он мне дорог? Не родственник. Но он же фактически больной, хотя и работает. Зачем его трогать, пока все не выяснилось?

– А не боишься, что он и в самом деле бандит окажется?

– Окажется, тогда и забоюсь. Чего заранее-то?

– Я просто не пойму, почему ты его держишь?

– Ну… Он помогает все-таки… И жалко. По-человечески, – подчеркнула Татьяна. – Потом: двое пацанов же у меня. Им интересно, когда какой-нибудь мужик в доме, хоть он им никто, посторонний дядя. Мальчикам надо, чтобы мужское воспитание было. Он вон их помогать взял, они довольны.

Харченко приготовил некоторые слова интимного свойства – тонкие, не прямые, он собирался в финале беседы намеками приоткрыть свои чувства и намерения, но теперь, после упоминания о детях, это стало невозможно. Он видел себя в своих планах любовником и другом Татьяны, но никак не мужем и уж тем более не приемным отцом ее детей.

Поэтому, сказав нейтрально и как бы из вежливости, что Татьяна прекрасно выглядит, он ушел.

15

Лейтенант понял, что давить надо непосредственно на Георгия. Так ему представить положение, чтобы он сам захотел исчезнуть.

При этом Харченко не мог не удивляться себе: что происходит? Почему он создает проблемы там, где их нет? С той же Татьяной – еще месяц назад он бы попросту сказал ей: «А не заняться ли нам, Таня, тем, чем взрослые люди занимаются?» Ну, или что-то в этом духе. С добавлением или угрозы, или обещания покровительства (или того и другого вместе), что на продавщиц в силу опасности их профессии в смысле общения с деньгами и материальными ценностями действует всегда очень сильно. Согласилась – отлично, нет – до свидания, даже мстить не стал бы. Ибо красивых женщин на свете столько, давно понял Харченко, что употребляй их хоть по десять штук в день, все равно всех не употребишь. Хотя, по известному присловью, стремиться к этому, конечно, нужно.

А может, сделал бы заход поизящнее, он и это умеет: цветы, конфеты, вино, в кино сводить. И становился бы с каждым днем все откровеннее и смелее.

Сейчас же все неправильно: день ото дня он делается нерешительнее, даже будто как-то робеет, что уж совсем дико и нелепо!

А этого чмырика он месяц назад (упустил время!) просто прибил бы. Без следов.

Но теперь понимает: прибей его – и путь к Татьяне может быть закрыт навсегда, хотя она и делает вид, что дышит к Гоше ровно.

Харченко приехал к дому Ледозаровой, поманил к себе Георгия.

Пригласил сесть в машину, этим давая понять, что разговор конфиденциальный.

Сказал просто, без экивоков:

– Есть данные, Георгий, что ты был преступник.

Он никогда не видел такой реакции человека на обвинение. Обычно начинают оправдываться, возмущаться, злиться. Или пугаются.

На лице же Георгия появилось выражение досады, обиды, недоумения – как бывает у человека, который жил налаженной и здоровой жизнью, и вдруг ему объявили, что он серьезно болен. Как это болен? Вы что?! Во-первых, с чего бы? Во-вторых, не хочу. В-третьих, самое главное, некогда. Еще то не сделано, другое, третье… В этой жизни, извините за простодушие мысли (особенно те извините, кто этого не чувствовал), болеть всегда некогда, а уж умирать тем более.

– И что я сделал? – спросил он.

– Убийство, два ограбления. Не считая мелочей.

– Убийство? Кого убил, за что?

– Человека. Охранника одной ювелирной фирмы. Бриллиантов взяли на полмиллиона долларов и золота на столько же, – достоверным голосом изложил Харченко дело, о котором узнал недавно из внутренней милицейской сводки.

– Именно я убил?

– Получается так.

– Как получается? Не один же я грабил?

– Ну, свидетели нашлись или соучастники. Деталей мне еще не сообщили, – начал путаться Харченко.

Георгий проницательно посмотрел на него.

– А зачем вы мне это рассказываете? – спросил он. – Почему не арестовываете?

– Потому что пока доказательств нет. Но скоро будут. И, главное, нравишься ты мне, – решился Харченко врать до конца. – Может, ты и был преступник, но теперь-то исправился. И что получается? Получается, ты теперь за другого отвечать должен. Я бы на твоем месте скрылся.

Георгий думал тяжело и довольно долго. Спросил:

– А кто же будет отвечать?

– Найдется кому! – весело воскликнул Харченко.

– Нет, – сказал Георгий. – Пусть.

– Что пусть?

– Если я человека убил, я хочу это точно знать. Я хочу это вспомнить. Пусть мне будет нехорошо, но… Я недавно днем присел на солнышке отдохнуть и заснул. На бок свалился, отлежал руку. Стал ее щупать – ничего не чувствует. Потом отошло, конечно. А удобно ведь, да? Никакой тебе боли, хоть режь, хоть коли. Вот и память сейчас у меня такая. Анестезированная, можно сказать. Не хочу. Пусть будет больно. Я хочу отвечать за себя, понимаешь, лейтенант?

Лейтенант не понял.

И уехал в полном недоумении.

16

И как только он уехал, появилась Татьяна. Она сразу же после разговора с Харченко закрыла магазин и побежала к Георгию. Увидела там машину лейтенанта, пережидала, прячась в кустах у забора.

Сразу же спросила:

– Что говорил?

– Что есть какие-то данные, будто я преступник. Будто человека убил.

– Врет! Если данные – пусть предъявит. Что еще говорил?

– Что мне надо скрыться. Я и сам начинаю думать… Чтобы тебя не подвести…

– Очень приятно! – иронически одобрила Татьяна. – Заказ взял, а не доделал, кто отвечать будет? Я! Потому что тут останусь. И хоть ты мне никто, а все-таки у меня живешь. Поэтому, кстати, меня Харченко и достает.

– То есть?

– Клинья он бьет под меня, а ты ему мешаешь!

– Вот оно в чем дело, – задумчиво сказал Георгий. – В таком случае – грубо ведет себя. Прямолинейно.

Татьяна пожала плечами:

– А как он еще будет себя вести? Во-первых, мент, во-вторых – молодой еще. Он по-другому и не умеет. Короче, нет у него на тебя фактов, шантаж это!

– Может быть… – Георгий посмотрел Татьяне прямо в глаза, как он это иногда умел (и ее эти взгляды просто переворачивали), и спросил:

– А если я вдруг и вправду человека убил?

Татьяна горячо возразила:

– Ничего подобного!

– А если? Представь, что рядом с тобой – убийца.

Татьяна представлять не захотела.

– Какой убийца? Это ты-то? Ну, ладно, допустим, – пошла она на уступку, – что-то когда-то было. Но было в прошлой жизни! Это все равно… ну… – Татьяна искала сравнение и нашла. – Это все равно что во сне что-нибудь… Сам знаешь, какие бывают сны. И убить можешь и что угодно. Но это же во сне!

– Сны отражают наши тайные желания, – печально сказал Георгий.

Но Татьяна в этой мысли ничего печального не увидела:

– Ой, прямо удавиться из-за этого! Мало ли я чего желаю! Если бы было, чего я желаю, у меня бы каждый второй покупатель трупом бы стал – так иногда надоедают, особенно пьяные! Не в том дело, чего я там желаю, а как себя веду, правильно? Другой, может, желает всех вообще поубивать, но терпит, а другой едет себе спокойно на машине, никого не хочет убить, а ему старушка под колеса выскочила – задавил, убил, его в тюрьму. Понимаешь? То, что есть, это важно, а что мы там думаем – дело десятое!

– Так оно же есть! Только я не помню.

Татьяна не стала больше спорить. Сказала только:

– Не задерживайся сегодня.

– Ладно…

17

Чтобы не задержаться, Георгий ушел с работы пораньше – наметил зайти в поликлинику и побеседовать с психиатром Кобеницыным, если застанет.

Застал – и рассказал о своей душевной смуте.

– Допустим, я кого-то сильно обидел в прежней жизни. Или даже убил. И не помню. Это понятно. Но я и не чувствую. То есть – не могу представить, что я кого-то убил. Даже мысль об этом противна.

– И в чем вопрос?

– Вопрос: почему не чувствую? Ведь есть люди преступного склада, такой человек может убить, забыть, но он остается жить преступником. И при случае опять может убить. А я не могу. То есть я изменился, так? То есть, если сравнить, упал бандитом, встал честным?

– Необязательно, – ответил Кобеницын. – Один и тот же человек в разных условиях может быть и одним, и другим, и третьим. Зависит от множества факторов. От личности тоже, конечно. Но еще и от социальной санкции на убийство.

– Понимаю.

– Действительно понимаете?

– Конечно. В состоянии войны государство разрешает убивать. И это считается даже геройством.

Кобеницын порадовался, что в кои-то веки говорит с умным собеседником:

– Именно! Может выдать санкцию государство, религия, верней, ее фанатики, крестовые походы вспомним или теперешний исламский терроризм, класс или партия, если это гражданская война, лично командир, главарь банды. В банде – бандит, дома – чудесный муж и отец, сколько фильмов на эту тему! А вы что-то вспомнили? – перешел он от теории к практическому вопросу.

– Нет.

– Разве? Говорят, занялись строительством. Значит, какие-то навыки вернулись?

– Не уверен. Я больше наугад.

– Но руки-то помнят, да?

Георгий посмотрел на свои руки:

– А черт их знает, что они помнят…

18

В этот вечер Рената Ледозарова, приехав к дому, увидела, что Георгия нет.

Кумилкин и Абдрыков еще ковырялись на участке, что удивительно, ибо кто ж работает без бригадира, без начальства? Но было объяснение: Одутловатов сразу же после ухода Георгия сбегал за парой бутылок, они немного выпили. Да и разговор завязался интересный, потому что Одутловатова опять понесло в философию. Началось с пустяка: Кумилкин довольно криво уложил ряд керамических плиток на постаменте будущего фонтана, и Одутловатов сделал ему замечание:

– Халтуришь, пельменник! – так он в шутку иногда называл племянника. За любовь к пельменям в том числе, но и по созвучию.

– Так все равно же они под водой будут! – отмахнулся Юрий.

– Вот именно, – согласился с напарником Абдрыков. – И потом: не себе же делаем!

– А вот тут вы обои в корне не правы! – сказал дважды инвалид. – Смотрите сами. Насчет под водой – а когда воду будут спускать? И даже если не будут, человеку приятно знать и представлять, что у него не только снаружи все красиво, а и внутри все прилично! Ну, вроде того, не только лицо побритое, но и печень в порядке, если сравнить. А если взять в срезе возможного исторического последствия и археологии? Вон, я читал, людей уже три тысячи лет как нет, а нашли всякую мозаику, откопали, в музей отвезли. И у нас так же: откопают через пару тысяч лет и ахнут – молодец, Кумилкин, как он плитку положил, надо же! Понял?

– Не свисти, – усмехнулся Юрий. – Откуда они узнают, что это я?

– А ты подпись поставь. Плиткой выложи.

– Еще чего!

– Боишься? Ясное дело – на такой косой поверхности не подпишешься! А ты делай так, чтобы подписаться можно было. Теперь насчет не себе, – перекинулся Олег Трофимович на Абдрыкова. – Как это не себе? А кому?

– Заказчице, – ответил Абдрыков.

– Ну, ей тоже. Но ведь ты пойми, ты положил плитку, кирпич, это ведь ты свою работу положил, ты самого себя положил, свою часть, она тут останется, так, нет?

Абдрыков удивился неожиданному повороту и не стал спорить, ждал развития идеи. Одутловатов развил:

– Ты ушел, а работа осталась, то есть ты остался. Если работа хорошая, человек потом посмотрит и скажет: молодец, Валера! А если плохая, обругает: сволочь, Валера, гад, халтурщик. Понял? Тебя нет, а тебя помнят!

– А мне плевать! – не испугался Абдрыков.

– Не скажи, – неожиданно присоединился Кумилкин к дяде. – Человек на человека даже на расстоянии действует. Он тебя ругает, а ты, хоть и не слышишь, споткнулся – и в яму. И не понимаешь почему.

– Точно! – подтвердил Одутловатов. – Я вот думаю: почему люди не боятся плохо работать? Ведь результат остается, все на тебя злятся, каждый проклинает – из-за этого запросто может здоровье разрушиться!

– Поэтому мы все и больные, – сделал вывод Кумилкин.

– А почему тогда в правительстве все здоровы? И вообще почему живы еще? Уж их-то целые миллионы поливают! – спросил Абдрыков.

Все задумались.

И Одутловатов нашел разгадку:

– Наверно, вокруг них какую-нибудь электромагнитную защиту ставят. Или при каждом по десять психологических экстрасенсов. Отводят негативное излучение, которое на них идет от ругани людей.

Абдрыков хотел что-то возразить, но не успел – как раз в это время появилась Рената.

Отчитав рабочих за безделье, она решила съездить домой к Георгию. То есть к Татьяне.

Ей давно уже хотелось рассмотреть поближе эту продавщицу и понять, почему Георгий живет у нее. То есть сперва наугад прибился, понятно (его историю она теперь знала), но почему не уходит? Что у них общего?

Георгий ей нравился все больше. А особенно нравилось в нем отсутствие прошлого. Она запоздало поняла: в мужчинах ее отвращает не их нерешительность, а то, что у каждого, даже из молодых, есть целая история жизни. Каждый приходит к ней с вереницей женщин-призраков, которые тянутся за ними, как баржи за буксиром, – и пусть даже давно отцепились, но были же, были! Рената в детстве и ранней юности часто пользовалась подержанными вещами: рядом жила двоюродная сестра, старше ее на год и всегда больше ровно на размер, и Ренате приходилось вечно донашивать ее платья, джинсы и туфли. И на всю жизнь у нее выработалось отвращение ко всему старому, бэушному, как некоторые говорят, то есть бывшему в употреблении. Вещи – только новые. Квартира, а потом дом – с иголочки, чистое новье. Машина – то же самое. Она даже брезговала торговать стоком, конфискатом, открывать секонд-хенды – не желала иметь дело с поношенным. Во всем ее доме, во всей ее жизни не нашлось бы теперь и двух предметов, которыми до нее кто-то владел бы. Она даже модой на антиквариат пренебрегала из-за этого.

Но вещи – это вещи, а среди людей невозможно встретить не подержанного, не бывшего в употреблении мужчину. Георгий был в этом смысле исключением. Ясно, что у него что-то было и кто-то был, но он-то ведь не помнит! Он не сравнивает, глядя на тебя, твое лицо, твою фигуру, твою душу, наконец, с чьими-то предыдущими, не перебирает мысленно: а это у нее лучше, а это хуже, а это похоже…

19

Рената приехала, когда Татьяна пришла с работы и кормила Георгия ужином.

Калитка была открыта, как и у многих это заведено на Садовой, поэтому Рената прошла к дому без стука. И в дом вошла тоже не стуча. Ей важно было застать их внезапно вдвоем: когда люди общаются без свидетелей, очень много можно понять, бросив один лишь взгляд на то, кто к кому как повернулся, как смотрит, как улыбается, как говорит, как молчит…

Но понять Рената ничего не смогла: Георгий сидел спиной к двери, а Татьяна в это время повернулась к плите.

– Извините, у вас открыто, – сказала Рената и тут же повысила голос. – Как это понимать, Георгий, не знаю, как вас по отчеству?

– Я сам не знаю. Присаживайтесь.

– Некогда! Почему ваши рабочие на объекте, хотя и бездельничают, а вы уже ушли? Три месяца будем копаться?

– Мне отлучиться надо было, я в поликлинику заходил.

– Что, человек заболеть не может? – возмутилась Татьяна.

– Если серьезное что-то…

– Да ничего серьезного. Поужинаю сейчас и поработаю еще пару часов, раз уж это так вас тревожит.

Татьяна видела, что Ренату тревожит совсем другое.

Но промолчала.

– Это другой разговор! – согласилась Рената. – Я во дворе подожду.

Она вышла: слишком тесно, душно было в этом доме, низкий потолок давил на голову Неужели она тоже могла так жить? Представить жутко…

– Раскомандовалась, – проворчала Татьяна.

– Имеет право, у меня перед ней договорные обязательства… Через пару часов вернусь.

– Да хоть до утра там вкалывай! – огрызнулась Татьяна.

Рената в машине извинилась:

– Ты не сердись, что я… Работа дурацкая, вся на нервах.

– Да ничего.

Георгий на самом деле не проработал и получаса. Рената вышла и сказала:

– Ладно, хватит. Пойдем, по коктейлю выпьем.

– Я не закончил еще.

– Уcпеешь. Обиделся, что ли?

– Нет…

Георгий пошел в дом.

А Татьяна, громыхая, мыла посуду после ужина.

И не домыла, бросила.

Стыдясь сама себя, вышла из дома и направилась на окраину, считавшуюся заповедной и экологически чистой, где стоял среди прочих дом Ренаты.

Сквозь кусты (обжегшись в крапиве), пробралась к дому с обратной стороны. Увидела – у дома никого. Посмотрела на часы: рановато еще заканчивать. Значит, не для работы увезла Георгия Рената.

Какое-то время она стояла здесь, неподвижно смотря на дом. Света еще не зажигали: темнеет поздно. И вообще – никакого движения. Но они где-то там…

Пошел мелкий дождик, Татьяна не сразу его заметила.

Решила вернуться домой.

По дороге хлынул ливень, не просто хлынул, а обрушился водопадом, Татьяна в момент вымокла до нитки.

Прибежала, переоделась в сухое.

Дождалась детей.

– Только дождь вас домой и загонит! Быстро есть и спать! Я кому сказала! – прикрикнула она, хотя Толик с Костей и не собирались возражать.

Накормила, уложила.

Сидела у окна, ждала; дождь кончился, влажный запах земли и листвы напоминал почему-то о юности, отчего становилось еще горше.

Потом спохватилась, торопливо пошла в сарай, где собрала личные вещи Георгия (их уже скопилось некоторое количество) в большую сумку.

Поставила сумку прямо у калитки.

Поразмыслив (вдруг унесут), перенесла на крыльцо.

Но и оттуда взяла, внесла в дом и бросила у самой двери. Пусть наткнется, как войдет.

Время шло к двенадцати.

Спохватившись, Татьяна разделась и легла – будто спать.

Само собой, сна не было, а были горькие и сердитые мысли.

Она лучше меня, она моложе, богатая, образование высшее, самоистязательно думала Татьяна. Ну и пусть идет к ней. Я что, против? Она одна, ей скучно, а у меня дети – и больше никого не надо! Пусть хоть женится, флаг ему в руки!

20

Рената тем временем, разговаривая с Георгием на общие темы, параллельно размышляла, как ей поступить. Она вдруг поняла, что отказывала всем с первого предъявления не потому, что следовала принципу жизни ни на что не соглашаться сразу и ждать второго захода, и не потому, что чуралась подержанности, а – предъявители не нравились.

Она готова была сама проявить инициативу. И ведь умела это – в делах торговых или когда, например, хотела завести любовника. Но Георгий виделся не любовником, чем-то большим, в этом и проблема.

Впав в задумчивость, она не расслышала последних слов Георгия и не поняла, почему он встал.

– Что?

– Я говорю: пора.

– А чего торопиться? Ты человек свободный, неженатый.

– Работать завтра с утра.

– Выходной устрой себе. Тем более твои работнички вечером без тебя оттянулись, выпили, завтра с них толку не будет.

– Не знаю…

– Оставайся, – вдруг тихо произнесла, почти прошептала Рената, крутя вилку в пальцах и тыча ею в какой-то плод.

Георгий промолчал. По его молчанию и неловко застывшей фигуре было ясно, что смысл предложения Ренаты он вполне понял.

– В самом деле, – сказала Рената. – Дом у меня большой, места много. Поживи по месту работы. И тебе удобно… И мне будет с кем поговорить.

– Извини…

– Что? Не нравлюсь я тебе? – Рената отшвырнула вилку; она была готова к прямому разговору с прямыми словами.

– Нравишься.

– А в чем дело?

– Ты же не только пожить предлагаешь? – Георгий тоже решил высказаться без экивоков.

– Ну, не только. И именно предлагаю, заметь, а не прошу. На равных, по-современному. Или тебя смущает, что ты у меня работаешь, а я хозяйка?

Георгий не стал хитрить:

– И это тоже. Но – не главное.

– А что главное?

– Как я с тобой буду? Как кто? У меня даже имени нет. Есть, но чье-то… Ничего нет. Я же не просто мужик и тем более не животное. Если я с женщиной буду, мне надо знать, кто я.

– Зачем? – удивилась Рената. – Она и в самом деле не могла понять, зачем. Когда она была с мужчинами, то, наоборот, рада была забыть себя. Странный этот Георгий…

– Не знаю, как тебе объяснить… Но я чувствую, что не имею права, пока не пойму, кто я. Потому что это какой-то обман. Буду с тобой как Георгий, Гоша, ландшафтный дизайнер, да и то самозванец, а окажется – бандит, руки в крови.

– Ну и что? То есть… Ладно, как хочешь.

Ренату утешило то, что дело не в ней. Психоз у мужчины, что ж поделаешь. Пусть вспоминает. От нее все равно не уйдет.

21

Войдя в дом Татьяны (он всегда показывался ей перед тем, как уйти в сарай), Георгий наткнулся в темноте на сумку и услышал тут же сердитый голос:

– Тише ты, люди спят!

– Это что?

– Вещи твои. Бери – и проваливай к ней обратно. Только не подумай чего-нибудь, плевать мне на нее и на тебя. А просто если уж человек в одном месте живет, то в одном. А если он начинает бегать туда-сюда… Не люблю.

– Таня…

Георгий подошел и сел возле постели Татьяны на пол. Взял ее за руку.

Она вырвала ее.

– Не цапай! Тебе одной мало? Гигант тоже!

После этого она застыла.

Ждала.

Слов или поступка. Показалось: наклонился. Сейчас поцелует.

Она закрыла глаза.

Но он наклонился потому, что вставал.

– К ней я не пойду, конечно…

– Тогда куда хочешь! Я в сарае разорила все, спать негде, а тут тем более нельзя. Всё, разговор окончен!

Георгий молча ушел.

Таня всю бессонную ночь проревела. Кляла себя.

Утром вышла, заглянула в сарай. Георгия, конечно, нет.

Принесла воды из колодца.

Решила истопить баню. Смыть с себя ночные слезы, все с себя смыть, а хорошо бы – содрать мочалкой эту глупую бабскую кожу, которая так иногда горит и тоскует, будто ее нахлестали крапивой (той, что жгла ее вчера вечером).

Пока топилась баня, Татьяна заглянула в теплицу.

Георгий спал там на ящиках, подстелив ветошь.

– На работу не проспишь? – толкнула его в плечо Татьяна.

– А сколько уже?

22

Как-то утром работники пришли и ахнули: все было испорчено и поломано. Камни раскиданы, плитка разбита, саженцы повалены, ямы засыпаны, а в пруд не поленились натащить груду бытового мусора. Ледозарова второй день была в Москве по делам, не ночевала, поэтому никто ничего не видел.

Георгий позвонил ей, она приехала через два часа.

Ходила, смотрела, хмурилась.

– Или кто-то что-то имеет против меня, – сказала она, – или против тебя, Георгий. Против меня вряд ли – да и не так стали бы действовать. А против тебя – кто?

– Не знаю.

– А я, похоже, знаю!

И Ледозарова уехала.

Она направилась в городской отдел милиции, зашла в кабинет начальника Мартынова и через минуту вышла с ним, что-то ему на ходу объясняя. Повезла его в контору Бориса Удочеренко, владельца всего чиховского бизнеса по ремонту квартир и благоустройству придомовых территорий.

– Это ты на конкурента наехал? – спросил его Мартынов.

– Очень надо! – натурально обиделся Удочеренко. – Мелочь по моим масштабам!

– А кто?

– Понятия не имею!

Отвечая, Удочеренко переводил удивленный взгляд с Ренаты на Мартынова. Он явно чего-то не понимал в ситуации.

И Мартынов, человек опытный, это увидел.

– Мне кажется, ты что-то темнишь?

Удочеренко кашлянул:

– Нам бы отдельно поговорить, Виктор Павлович.

– Говори при ней!

– Не стесняетесь? Тогда, значит, ошибка вышла.

– Какая еще ошибка?

– Лейтенант тут меня навещал. Харченко. Сказал, что деятельность этого самого Георгия незаконная, вредная, но формально он прицепиться не может. И что будто бы вы тоже заинтересованы, чтобы эту деятельность прекратить.

– Я?

– Да. Ну, не прямо сказал, а… Вы это умеете…

– Кто – мы?

– Он. Умеет. Сказал, что надеется на содействие правоохранительным органам со стороны гражданских структур. Я подумал, что понял его правильно.

– Ты его понял неправильно! – отрезал Мартынов. – Я об этом первый раз слышу вообще!

– Тогда… Тогда извините, – сказал Удочеренко Ренате.

– А что мне ваши извинения? Там порушено все.

Мартынов приговорил:

– Посылаешь туда людей и восстанавливаешь, как было! В течение срока двух дней! Понял?

– Два дня – это…

– Что? Много?

– Да нет, хватит…

После этого вернулись в отдел. Мартынов попросил Ренату подождать во дворе (соблюдал все-таки приватность внутренней милицейской жизни, думал о чести мундира), а через две-три минуты во дворе появился красный Харченко и сказал:

– Не могла прямо ко мне прийти? Свои же люди!

– Да? А ты своих людей обгаживаешь – это как?

– Может, я тебя к нему ревную? – попытался отшутиться Харченко.

Тут на крыльцо отдела вышел Мартынов.

Харченко вытянулся и четко произнес:

– Гражданка Ледозарова, приношу вам свои извинения за необдуманные действия!

Мартынов удовлетворенно кивнул.

Рената уехала, а Мартынов, желая объяснить, что вынудил подчиненного унизиться для его же пользы, произнес небольшую задушевную речь:

– В жизни, Виталя, как в природе, естественный отбор. И если с зайцами или, допустим, косулями, все ясно – кто больной, слабый, того и съедят, то как, допустим, с волками, если их есть некому? С ними, Виталя, так: погибает тот, кто полез на добычу не по зубам. К лошади, допустим, подскочил, а она его копытом, или к быку, а он его рогом. Рассчитывать силы надо, Виталя, дружески тебе говорю! С этой Ренатой сам Тудыткин на Дне города под ручку прохаживался, ты соображай!

23

В обещанный срок работники, присланные Удочеренко, под руководством Георгия все исправили и восстановили.

– Ты могущественная женщина, я смотрю, – сказал Георгий Ренате.

– А то! Коктейль вечером выпьем – за здоровье могущественной женщины?

– Работы много.

Рената обиделась, но не подала вида. И вдруг предложила:

– А давай к моей маме заглянем? Она тоже хочет возле дома порядок навести. Посмотришь.

Мать ее, Ирина Сергеевна, намеревалась последовать примеру дочери и что-то такое устроить возле своего небольшого дома, примыкающего к зданию ветлечебницы (само здание было городское, арендованное). Но Ренате еще хотелось просто их познакомить. Показать матери первого мужчину, вызвавшего ее интерес, и узнать ее мнение.

Мнение было самое положительное: Ирина Сергеевна, белокурая полная дама, показывая Георгию подворье и слушая его рассуждения, начала как-то по-особенному тоненько произносить шипящие звуки (это называют обычно неприятным и несправедливым словом «сюсюканье»), что бывало с ней крайне редко – она отличалось взыскательностью и придирчивостью не меньшей, чем дочь, поэтому и прожила в браке всего три года и больше в эти эксперименты не пускалась.

– Как он тебе? – потихоньку спросила Рената.

– Годится, – сказала Ирина Сергеевна. И это было высшей похвалой в ее устах.

А Георгий, осматривая территорию и рассуждая, все к чему-то принюхивался.

– Это от клиники наносит, – объяснила Ирина Сергеевна, заметив его реакцию. – И зверинец тут небольшой у меня.

– Где? – заинтересовался Георгий.

Ирина Сергеевна рада была показать свой зверинец – деревянное строение в глубине двора. Вела туда и рассказывала:

– По случаю все образовалось. Сперва один чудак крокодила завел. Пока был маленький – играл с ним, а когда тот ему чуть руку не оттяпал, выбросил на улицу в феврале. Хорошо, что мне позвонили. Еле выходила. Потом лису ребята принесли, напуганную, раненую. Тоже оставила. Енот живет, удавчик, две мартышки. Сброд всякий. Но я их люблю.

– Это что, – сказала Рената, – я знаю в Москве одного: купил четыре этажа в обычном доме, то есть квартиры друг над другом, и устроил дельфинарий. Жильцы жалуются, боятся – дом рухнет. А ему по фигу. Говорит: нет такого закона, что я из своей личной жилплощади не могу дельфинарий сделать. Не протекает – и будьте довольны, а протечет – отвечу!

Георгий осматривал зоопарк со странной какой-то жадностью. Вдыхал запах, не очень приятный для постороннего человека, подолгу, как на давних друзей, с которыми давно не виделся, смотрел на удава, мартышек, лису. Особенно долго стоял у клетки с крокодилом. Крокодил, ставший уже матерой гадиной, неподвижно лежал в лохани с водой, закрыв глаза и сомкнув убийственные челюсти.

Он словно почувствовал взгляд Георгия: приоткрыл мертвые глаза, шевельнул слегка хвостом и начал приоткрывать пасть. Рената вскрикнула:

– Жуть какая! А чем ты кормишь его, мам?

– Куры, кролики.

– Никогда этого не понимала: держать одно животное, чтобы ему других скармливать.

– Природа так устроена, – улыбнулась Ирина Сергеевна.

Георгий тоже улыбался и бормотал:

– Красавец ты мой… Умница ты моя…

И даже начал тянуть руку сквозь прутья решетки, чтобы погладить крокодила. Тот замер и приготовился.

Рената испугалась и оттолкнула Георгия от клетки:

– Ты что? С ума сошел?

– Любите животных? – спросила Ирина Сергеевна.

– Не знаю… Похоже, да…

После этого они пошли пить чай. Георгий заинтересованно расспрашивал Ирину Сергеевну о животных, чем окончательно растопил ее сердце.

Уходили поздно.

Ирина Сергеевна, улучив момент, шепнула дочери:

– Не будь дурой, не упусти! Таких мужиков – один на миллион!

– Да сама знаю!

В машине Рената сказала Георгию:

– Ты, наверно, ветеринарный врач был. Или в цирке укротителем работал.

– Очень может быть…

Георгий был разнежен, почти умилен. Поэтому когда Рената подвезла его к своему дому и предложила выпить по коктейлю, он не отказался.

И остался у Ренаты до утра.

И не то чтобы она ему очень нравилась. Сказать по правде, Татьяна ему нравилась больше. Он вообще к ней испытывал сложные чувства – близкие, возможно, прямо скажем, к любви. Но в том-то и дело, что людям такого необычного склада, как он, гораздо легче и проще переночевать с нелюбимой (или не вполне любимой) женщиной, чем с любимой. Потому что в первом случае это приключение, а во втором – поступок. К приключению Георгий чувствовал себя готовым, а поступков пока остерегался. Ответственности больше.

24

С утра он взялся за работу. Потом вознамерился идти к Татьяне.

– Это еще зачем? – спросила Рената, которая в этот день махнула рукой на все свои дела и либо отдыхала в доме, постоянно находясь возле окон, чтобы не выпускать Георгия из вида, либо слонялась по двору, как бы контролируя ход работ (близившихся к завершению).

– Вещи взять, – сказал Георгий.

– Какие вещи? Документов у тебя нет, а барахло твое ничего не стоит! Другое купим!

– Купить я сам в состоянии, – твердо сказал Георгий. – И надо же поговорить с женщиной. Нехорошо – жил у нее…

– Обойдется, говорить еще с ней! Или – только со мной. То есть в моем присутствии!

– Я пойду один! Ясно? – сказал Георгий, прямо посмотрев в глаза Ренате – так, как никогда и никто не смел на нее смотреть.

Она зарделась. И ответила:

– Ясно. Не сердись.

Георгий ушел, а она повалилась на диван и зарыдала в три ручья – впервые с того дня, когда получила четверку по сочинению на выпускных экзаменах, и это лишило ее надежд на золотую медаль, которую она уверенно собиралась получить, но помешали интриганы, гады, завистники, и в первую очередь директриса школы, которая в том году решила дать две медали – родной дочери и племяннице районного прокурора. А третью медаль гороно не выделило, имея свои квоты. И все это знали, и все смолчали… Обидно…

– Не вернется… – шептала Рената. – Не вернется!

И, не выдержав, она умылась, подкрасилась, подпудрилась, села в машину и помчалась к дому Татьяны.

Татьяне в тот день надо было на работу, но она не смогла пойти, позвонила хозяину и попросила заменить ее ввиду болезни.

Ждала Георгия.

Чувствовала, что придет.

Знала, что изменил. То есть не изменил, она же ему не жена и не любовница, а… обманул? Оскорбил? Нет, все-таки изменил!

Откуда она это знала – мне не понять, хоть я и автор.

Татьяна готовилась выгнать его – навсегда.

Потому что нельзя так мучиться.

Она жила без него прекрасно, спокойно – и без него будет жить так же.

Детей услала в кино. Они удивились, но не дураки же, выпросили денег еще на воздушную кукурузу и сладкую воду.

Главное – без крика. Спокойно.

Уходи, мол, и никогда не возвращайся.

Чтобы занять себя, стала чинить старую паяльную или, как дети ее называли, палильную лампу – на днях собиралась позвать специалиста забить откормленного борова, потом надо разделать тушу, пропалить шкуру, вот лампа и нужна.

Сходила, кстати, в хлев, где дала борову Тишке особенно много корма, сказав:

– Извини, брат, но завтра или послезавтра тебе каюк. Жалко тебя? Конечно. Но люди так устроены – им жрать надо. И жрут, и жрут… Не одну же капусту? Есть вегетарианцы, но я не знаю… Как без мяса? В нем протеин, жиры и еще что-то. Понимаешь? Так что не сердись. Эх, Тиша, Тихон, – почесала она бок борова, отчего тот хрюкнул, получив добавочное к пище удовольствие. – Ты вот в хлеву живешь, не разговариваешь, безмозглый вообще, хотя и не дурак, это правда. Ну и что? Другой в доме – а хуже, чем в хлеву. Разговаривает – а лучше бы хрюкал. И, главное, пользы никакой, наоборот, даже вред… До тебя тут Жиган жил, черный был, большой, одного сала бочку насолили огромную… А я с мужем жила бывшим, с Валеркой, собачились каждый вечер. Пособачимся – я к Жигану, плачу, как дура, все ему рассказываю. А он смотрит, как ты тоже иногда, и будто все понимает. Это до чего доехать, Тиша, ты подумай! От живого человека, от мужа – к свинье общаться уходила! То есть человек хуже свиньи оказался. Его бы, Валерку, прирезать, только бы все вздохнули с облегчением. Нет, нельзя – тюрьма будет. А тебя, такого хорошего, зарежем вот – и никакой тюрьмы. Как ты это оцениваешь, Тиша?

Тиша был увлечен едой и никак не оценил. Вернее, казалось, что оценил положительно. Не боится смерти тот, кто не знает о ней.

25

Татьяна, сидя за столом, возилась с лампой. Налила туда для пробы керосина.

Подкачала, попыталась поджечь. Никак. Встряхнула, осмотрела со всех сторон. Иголкой прочистила дырочку форсунки. Еще раз подкачала. Поднесла спичку – пламя полыхнуло чуть не на метр именно в тот момент, когда Георгий открыл дверь.

Он отшатнулся от огня, поднял руку.

И осел у косяка.

Татьяна закричала:

– Георгий! Гоша! Я не нарочно!

Когда Георгий открыл глаза, он увидел, что сидит у порога на полу в каком-то доме. Перед ним склонились две женщины. Обе красивые, одна полная, ярко одетая, с сильным запахом духов, вторая попроще, потоньше, а глаза у обеих похожи – расширенные, испуганные, ждущие.

– Вы кто? – спросил Георгий.

Часть 4

1

Рената перепугалась:

– Что с тобой, Гошенька? Тебе в больницу надо! Пойдем, я отвезу!

– Не трогай человека! – довольно резко сказала Татьяна. – У него уже все в порядке. Да, Георгий?

– Какой Георгий? Что происходит?

Георгий тряхнул головой, потер ладонями глаза, встал, осмотрелся.

Рената, увидев, что с ним все в порядке – по крайней мере внешне, обрадовалась:

– Это оттого, что ты работаешь много. Да ночь почти не спал, – напомнила она ему, приятно улыбнувшись. И метнула, конечно, быстрый взгляд на Татьяну.

– Садись и поешь, – посоветовала Георгию Татьяна, проигнорировав этот взгляд. – А потом поспать хорошо бы.

– Здесь, что ли? – брезгливо огляделась Рената. – Он ко мне переехать собрался, между прочим. Какой ты встрепанный у меня! – Рената протянула руку к голове Георгия, но тот уклонился и сказал:

– Извините, я вас не знаю!

– Что?! Это у нас шутки такие?

– Какие шутки, не знаю я вас, сказал же!

– Вот мы как себя ведем! – закричала Рената. – Способ известный: сначала голову заморочил, залез в постель, вел себя безобразно, попользовался, а потом – ничего не знаю, ничего не помню! Дружок, со мной такие номера не пляшут! – Рената забыла о своей интеллигентности, которую так старательно в себе воспитывала, и перешла на привычный торговый лексикон. – Не хочешь по-хорошему, будет так, как я захочу, понял? Сейчас пойду на экспертизу к гинекологу, а потом со справкой – в милицию! И сядешь у меня за изнасилование!

– Очень красиво! – закричала и Татьяна. – Мужчину обманом затащила к себе, а теперь тюрьмой грозит! Ясно, он с такой шалашовкой только по решению суда будет жить! – она тоже перешла на знакомые и ей не хуже Ренаты торговые интонации. – Он со мной живет – нормально, как муж, поняла? А тебя просто пожалел один раз!

Татьяна брякнула это, то есть насчет того, что Георгий с нею живет как муж, не подумав. Мысленно охнула, но тут же решила: сказано – так сказано. Надо держаться теперь этой линии.

– Ах ты… – Рената набрала воздуха, чтобы выпалить все, что думает о Татьяне, но тут Георгий громко и внятно сказал:

– Помолчите обе!

Женщины умолкли. Смотрели на него. Вернее, всматривались.

В глазах Ренаты он остался прежним: сильным, разумным, уверенным.

Татьяна же видела больше. Если раньше Гоша был сперва сущим ребенком, потом превратился в порывистого недоразвитого человека с малоосмысленными поступками, потом – в задумчивого мужчину, решающего про себя серьезные вопросы, то теперь, она сразу поняла, стал уже человеком не размышлений, а дела. И Георгий это тут же подтвердил своим поведением.

– Так, – сказал он. – Без крика, без эмоций. Что случилось?

– Случилось то, что ты пошел за вещами, а она тут что-то с тобой сделала! – поторопилась объяснить Рената.

– Что сделала? – спросил Георгий.

– Ничего я не сделала! – отрицала Татьяна.

Она понимала, что Георгия в теперешнем состоянии интересуют не детали, а общее положение вещей. И поспешила это положение обозначить:

– Суть такая: ты сейчас опять потерял память. А до этого тут жил. У меня. Фактически моим мужем.

– Почему?

– Потому что тебя это устраивало.

– Да не устраивало его это! – возразила Рената. – Он ко мне собрался уйти!

– Он тебя не знает, ты разве не слышала? – напомнила ей Татьяна.

– А тебя?

– Конечно! – уверенно ответила Татьяна. – Ведь знаешь, Георгий? Да?

Георгий переводил взгляд с одной женщины на другую.

– Вас – точно не знаю, – сказал он Ренате. – А вас… Припоминаю…

– Ну, а я что говорила! – обрадовалась Татьяна. – Давай, садись, поешь – и окончательно все вспомнишь! Моего борща никто забыть не может!

Георгий, недоумевая, машинально сел за стол – не ради борща, а ради более устойчивого положения, потому что голова у него слегка кружилась.

Это прибавило Татьяне уверенности.

– Извините, до свидания! – сказала она Ренате. – Как-то странно вообще: в чужой дом ворвались, чужому мужчине претензии предъявляете! А если что было, то не придавайте значения, у Георгия случается: что-то сделает, а потом не помнит. Болезнь такая. А вы этой болезнью воспользовались!

Рената растерялась.

– Совсем ничего не помнишь? – спросила она Георгия.

– Нет.

– Нет, но как же… Так с тобой… Всю ночь… Ну ладно. Я никогда не напрашивалась! – вспомнила Рената наконец о своей гордости.

И, опустив руки, пошла к двери.

Там остановилась и, не оборачиваясь, жестко сказала:

– Работу чтобы закончил мне! В три дня!

2

Она вышла, а Георгий спросил:

– Какую еще работу? Женщина, объясните, как я сюда попал?

Татьяна объяснила. Она рассказала все, не упомянув только о деньгах, потому что не знала, как подступиться к этому вопросу, зато на свой страх и риск добавила то, чего не было:

– Ну, и получилось так, Георгий, что по причине, что тебя найти и опознать не смогли, ты тут остался, прижился, работаешь… Ну, как муж мне, получается.

Жили бы они где-нибудь в безлюдной глуши или на необитаемом острове, Татьяна могла бы сочинить Георгию вообще все: дескать, как родился, так тут и находишься, и я давно твоя жена, и дети – твои. И были бы они счастливы всю оставшуюся жизнь. Но Чихов – не безлюдная глушь и не остров, кругом соседи, они все Георгию объяснят и расскажут. Кроме, конечно, одного: кем он был по отношению к Татьяне, это дело личное, семейное, никому не известное, можно смело фантазировать.

Георгий выслушал и начал задавать вопросы:

– То есть я даже не выяснял, кто я?

– Почему? Мы к врачу ходили. Милиция розыск объявила.

– И?

– Результатов нет. Харченко Виталий, он этим занимался, начал сочинять, будто ты чуть ли не преступником был.

– Я?! Что за чушь!

– Думаешь, нет?

– Да быть того не может! Я совсем без вещей пришел?

– Совсем.

– И денег не было?

Опять эта тема…

Предыдущим Георгию и Гоше Татьяна соврала бы, а тут почувствовала – не может. Очень уж прямо и твердо смотрит мужчина. Такому не соврешь, а соврешь – тебе же будет неприятность.

Татьяна принесла из тайника деньги.

Георгий не удивился. Ворошил в руках.

– Было десять тысяч, я взаймы брала, но вернула, тысячу ты израсходовал, остальное цело, можешь посчитать.

Георгий быстро пролистал пачку, умело мелькая пальцами. Татьяна сама имеет дело с деньгами, но чтобы так ловко считали деньги, не видела.

– Больше не было? – спросил он.

Татьяна обиделась.

– Если ты думаешь…

– Не думаю, не обижайся. Просто ощущение, что было больше. Значит, куда-то раньше подевал…

– Что-то вспоминаешь?

– Не знаю. Мелькает что-то. Говоришь: я был обгоревший?

– Вроде того.

– Что-то было, да… Пожар какой-то… И почему Георгий?

– Ты на это имя отозвался.

– Может быть. Ну, пока пусть так.

Тут прибежали Костя с Толиком. Они сегодня ушли из дома чуть свет и три часа околачивались около магазина, где продавались велосипеды. Накануне Георгий выдал им зарплату (получил от Ренаты по договору за очередной этап выполненной работы), они присоединили эти деньги к накоплениям и решили, что пора уже что-нибудь купить.

Дождались открытия, стали выбирать.

Конечно, к таким велосипедам, которые рекламировались в журнале «Mountain Bike», они не могли и подступиться, но подобных и не было в чиховском спортивном магазине, стоял только один в витрине как рекламный экземпляр, заманивал и попусту дразнил.

И вот подлая штука: как какой велосипед понравится братьям, он оказывается обязательно дороже, чем они могут купить. И второй вопрос: взять ли на двоих один хороший или похуже, но обоим?

– Уж вещь так вещь! – рассуждал Костя. – Эти тарахтелки, они не лучше наших.

– Как это не лучше? – не соглашался Толик. – Вот – пять скоростей все-таки. А у нас по одной. Ты сравнил!

– Пять скоростей по нашей местности – фигня! – морщился Костя. – Восемнадцать – как минимум!

– Рама, главное, крепкая должна быть. А то будет хоть восемнадцать, хоть пятьдесят – крякнется на первом камне!

– Так, – остановился Костя. – Мы что пришли покупать – велосипед или игрушку?

– Велосипеды, – уточнил Толик. – Два.

– Почему два-то? Лучше один, говорю тебе, но чтобы уж велосипед!

– А кто ездить будет? – ощетинился Толик, почуявший, чем все может обернуться.

– По очереди!

– Ага! Знаю я твою очередь! Тебе весь день, а мне полчаса!

– Гад буду, поровну! – клялся Костя.

Но Толик ему не верил.

Да Костя и сам себе не верил. Знал: стоит только сесть на такую красоту – силой не сгонишь. Придется обидеть брата, а не хочется: он его любит все-таки, несмотря на несомненную вредность его характера.

Помог продавец, молодой человек, который, услышав разговор братьев, сказал:

– Мелкие, не загоняйтесь. Я вам так скажу: вот у меня был велик три на девять, двадцать семь скоростей. И толку? Я заметил: на трех скоростях гоняю, аж звездочки на них съело, а на остальные даже не переключаюсь.

– Три – это как-то совсем мало, – засомневался Костя.

– А вот, смотрите, пять. Девать некуда. Рама отечественная, на тракторном заводе делают, отличный металл, втулки из хорошего сплава, ободья на кочках не восьмерят – если только с разгону о стенку не стукаться.

Братья переглянулись. Цена указанных двух велосипедов была как раз такая, что денег хватало. И даже остаток намечался: взять большую бутыль сладкой шипучки и отметить.

…И вот они ворвались в дом, крича, радуясь, схватили Татьяну за руку потащили на крыльцо – смотреть.

Татьяна вышла. Они вскочили на велосипеды и начали кружить, петлять, вставать на дыбы – хвастались.

– Спасибо, дядя Гоша! – закричал Костя.

Татьяна оглянулась. Георгий с улыбкой смотрел на пацанов.

– Мне-то за что? – спросил он.

– А они с тобой работали. Помогали. Ты им и заплатил.

– Да? Говоришь – ландшафтный дизайн? Ничего в этом не понимаю. Ладно, хватит лирики, пойдем разбираться.

3

У Татьяны было ощущение, что не она ведет Георгия, а он ее ведет. То есть идут рядом, вместе, Татьяна показывает дорогу, но при этом направляющая сила исходит от него. Захватив из дома деньги, Георгий разменял пару сотен в первом же обменнике.

– Не люблю без наличности ходить.

После этого купил сигарет – самых дорогих.

Почувствовав жажду, купил бутылку пива – тоже самого дорогого. Впрочем, сделав два глотка, больше не стал:

– Теплое.

И сунул бутылку в урну.

И вот они опять в кабинете Кобеницына. Татьяна взяла на себя рассказ о случившемся.

– Как вы помните, у нас уже все стало налаживаться, жили, работали, все нормально, – начала она. Кобеницын не помнил этих подробностей, но кивнул. – А сегодня случайно огонь я на него направила, лампу паяльную чинила, ну и…

– Синдром Феникса! – радостно воскликнул Кобеницын. – То есть опять ничего не помните, Георгий?

– Нет.

– Что ж, придется по новому кругу. Задавать вопросы и приближаться к истине. Заодно сравним с вашими предыдущими ответами.

Кобеницын раскрыл историю болезни, которую он держал у себя, не отдавая в регистратуру.

Но Георгий не стал дожидаться вопросов, протянул руку:

– Разрешите?

Взял папку внимательно читал.

Вернул:

– Ничего определенного. Синдром Феникса какой-то… А лечили как?

– Собственно, лечения как такового в подобных случаях не предусмотрено. Если бы у вас были нарушены, к примеру, вазомоторные реакции или…

– Что значит не предусмотрено? – перебил Георгий. – Есть же какие-то лекарства для стимуляции памяти! Потом – снимок сделать головного мозга, эту… Магнитно-резонансную томографию. Обследовать вообще. Вы это делали?

– У нас нет такого оборудования. И потом, обычно в таких случаях никаких патологий и нарушений нет, так что…

– Короче, лечения не было, – поднялся Георгий. – До свидания!

Он вышел, а Татьяна, задержавшись, торопливо сказала:

– Вы не обижайтесь, сами понимаете, кому понравится то и дело память терять. Вы как думаете, он когда больше настоящий был? Сейчас или раньше?

– Не знаю, – хмуро сказал уязвленный Кобеницын. – И он не знает. Кроме «эго» у человека есть «суперэго».

– Это как?

– Ну, есть человек как он есть, и есть человек как идеальное представление о самом себе.

– Ясно, – сказала Татьяна, ничего не поняв. Но переспрашивать не захотела – побоялась еще больше запутаться.

4

После этого пошли к Харченко.

– Ты вот что, – советовала по дороге Татьяна. – Ты лучше не говори, что снова память терял. Просто: как, мол, дела, как идет розыск? А если он начнет без доказательств к тебе что-то предъявлять, ты с ним строже.

Но Георгий не нуждался в инструкциях насчет строгости, и без того вел себя вполне уверенно.

– Вы куда запросы разослали? – спросил он Виталия.

Харченко удивился:

– Даже так? Я еще и отчитываться должен?

– Не отчитываться, а информировать. Не собака потерялась, а человек. И что у вас за информация о моей якобы преступной деятельности?

Недюжинное чутье Харченко всегда подсказывало ему (практически безошибочно), когда человек, разговаривающий с ним, имеет право требовать, а когда попусту хорохорится. Теперь он видел: Георгий не хорохорится, чувствует за собой правоту и силу (неизвестно, правда, откуда эти правота и сила взялись и чем подтверждены). Однако сдаваться лейтенант не собирался:

– Есть данные вообще-то.

– Какие?

– Проверяем.

– Значит, конкретных данных нет, – сделал вывод Георгий. – А подозревать можно кого угодно в чем угодно. (Харченко не мог не согласиться с этим.) Вы сами-то сделали что-нибудь по установлению моей личности? Женщина вот рассказала: я пришел пешком, обгоревший. Вы хотя бы узнали, может, где-то пожар был поблизости?

Татьяна насторожилась: произнесенное Георгием постороннее по отношению к ней слово «женщина» могло вызвать у Харченко ненужные сомнения.

Но тот не обратил внимания: задели его профессиональную честь.

– Вы не из бывших следователей, случаем? – спросил он.

– Я не знаю, из кого я, но порядки жизни мне известны! – ответил Георгий. – Если не хотите этим заниматься, я обращусь к вашему начальству, пусть примет меры. Вы, кстати, оформили это как-то? Или в устном порядке все происходит?

– А что оформлять?

– На вашем участке обнаружен человек с потерей памяти. Вы это как-то зафиксировали? Расследование начали? Или только в качестве личной инициативы запросы посылаете? Без отчетности?

Харченко и злился, и недоумевал. Он впервые видел человека, который требовал, чтобы на него завели дело и расследовали его жизнь. Жизнь всякого человека, знал Харченко, не безгрешна, и если копнуть, непременно до чего-нибудь докопаешься. Следовательно, либо Георгий чист, что невозможно, либо он – значительная личность, хоть и не помнит этого. Шут его знает, может, он какой-нибудь политик, миллионер или еще что-то в этом роде? Придет в память – так отомстит, что на всю жизнь хватит. С другой стороны, почему, если Георгий – в самом деле значительная личность, его до сих пор не опознали? А потому, сам себе ответил Харченко, что запросы были по Москве и области, а страна большая. И еще вариант: исчезновения некоторых персон до поры до времени настолько не афишируются, что милиция получает указание от высокого руководства помалкивать. И на запросы не отвечать.

Пока Харченко собирался с мыслями, Георгий вдруг сменил гнев на милость.

– Я понимаю вас, конечно, – сказал он, оглядев скудно обставленный кабинет. – Служба трудная, финансирование плохое. У вас даже компьютера нет. Ты выйди-ка на минутку, – велел он Татьяне, – а мы тут побеседуем.

Беседа длилась около часа.

Наконец Георгий вышел.

– Подняли сводки пожаров по району, – сказал он. – Сейчас подадут машину, поедем смотреть. Может, что вспомню.

– Как ты его уговорил? – поразилась Татьяна.

– А я не уговаривал. Просто напомнил о должностных обязанностях.

И так Георгий это сказал, что Татьяна тоже вспомнила о своих должностных обязанностях: ей вечером на смену выходить, хорошо бы отдохнуть перед этим. Но очень хотелось поехать с Георгием, посмотреть. И на места пожаров, и на его реакцию. Поэтому она все-таки попросилась:

– Может, я с тобой?

– Зачем?

– Ну как хочешь…

Вышел Харченко.

– Скоро там, Виталя? – спросил Георгий лейтенанта совершенно по-свойски.

– Шоферов нет.

– А сам не водишь машину разве?

– Вожу, конечно. Лишь бы в гараже свободная нашлась…

– Найдется! – уверенно сказал Георгий.

Татьяна пошла домой, дивясь.

Настроение было смутным.

Если перевести ее мысли в слова, то выразилось бы примерно следующее: что ж это такое? Доведешь мужика до ума, до кондиции – а он опять как бы исчезает! Опять все заново начинать! Надоест, пожалуй. А главное – ради чего? Чтобы он себя вспомнил? Ну – вспомнит. И уйдет. Как пить дать уйдет, вон у него какой настрой – сплошная энергия!

5

Весь день Харченко и Георгий ездили по местам пожаров, которые случились перед тем, как Георгий появился в Чихове. Осмотрели остов коровника в селе Жмыри, обугленную котельную в соседнем городе Кобельске, восстановленную уже почту в деревне Лиски, дачу в Коротаеве. Везде опрашивали людей. Безрезультатно. Ни Георгий ничего и никого там не вспомнил, ни его не вспомнили. Уже темнело, утомленный Харченко заскучал, запросился домой.

Георгий согласился, что за день все не осмотришь, договорились выехать завтра спозаранку.

И выехали – когда Татьяна еще не вернулась с ночной смены.

Объезжая сгоревшие объекты, все ближе подбирались к Москве. Выдохся Харченко, выдохся шофер, которого лейтенант взял сегодня, помня вчерашние тяготы дороги, выдохся «уазик», все тяжелее мучаясь мотором на подъемах, только Георгий был если не свеж, то по-прежнему тверд и смотрел вперед целеустремленным взглядом, словно готов был хоть всю жизнь ездить, отыскивая самого себя.

После одного из подъемов машина забастовала, пар повалил из-под капота, шофер, взяв ведро, пошел в низину где кустились невысокие деревья и предполагался ручей или болотце. Харченко сел на траву в тени машины, разулся.

По дороге скакал всадник на коне. Нет, всадница, разглядел Харченко. С интересом дожидался приближения. С разочарованием увидел: на коне веснушчатая и не очень симпатичная девчушка лет четырнадцати, плотная, плечистая. Крикнул ей – просто так, лишь бы убить время:

– У вас тут пожара нигде не было?

– Был! – улыбнулась девчушка замечательной белозубой улыбкой. И Харченко простил ее, подумав, что через пару лет из нее может получиться, пожалуй, девушка ничего себе. Он с этим уже сталкивался: бегает мимо соседка-школьница, платье болтается на ней – прильнуть не к чему, волосы пыльного цвета, опаленные солнцем блеклые ресницы глупо моргают… И вдруг из-за угла – девушка в расцвете прелести со всем тем, что так дорого сердцу и темпераменту Виталия. «Ты кто?» – изумится он. «Настя». – «Какая Настя?» – «Очень приятно, – девушка в обиде, – на соседней улице живу!» – «Надо же!» – «А что?» – «Да ничего», – отвечает Виталий, мысленно намечая новый объект – и душа дрожит от предвкушения и радости жизни.

– Был пожар? Где? – спросил Харченко, тоже улыбнувшись.

– А на конюшне у нас. Вон там.

Примерно в километре виднелись строения.

Виталий, крикнув шоферу, чтобы ехал за ними, когда приведет в чувство машину, пошел с Георгием к конюшне.

Девушка медленно ехала рядом и рассказывала:

– Меня самой еще не было, я тут только полтора месяца. Хотя мне уже Аргуса дают, – похвасталась она, – а он не всех на себя берет, надо, чтобы характер был, он и понести может. А эта вот тоже новенькая, как и я, – похлопала она по шее лошади, – мы с ней друг другу сразу понравились!

– Ты о пожаре расскажи, – напомнил Харченко.

– Я и говорю – ничего не знаю. Сама конюшня не горела, а сарай, где овес, хомуты, ну, упряжь всякая, он горел.

– Жертв не было?

– Вроде нет. Подробностей я не знаю.

6

Дошли до конюшни.

Там было безлюдно, только какой-то старик чинил рессорную тарантайку, расписанную узорами и цветами.

– Это на свадьбу некоторые берут, – не преминула пояснить словоохотливая девчушка. – Для оригинальности. – И крикнула: – Дед Борис, тут про пожар спрашивают!

Старик разогнулся, обернулся, приставил ладонь ко лбу, осмотрел в первую очередь милиционера по вечной русской привычке обращать сперва внимание на власть и начальство (ожидая подвоха), а потом и на гражданского человека. И удивленно воскликнул:

– Горелый? Ты живой?

Стали расспрашивать старика.

Выяснилось: весной, в начале мая, Георгий пришел неизвестно откуда. Был растерян, напуган, одежда подпаленная. Ничего не помнил. Ну, приютили его. А до этого тут подвизался на общих работах некто Гоша, малый лет тридцати, веселый, глупый и пьющий. Он погиб: мучаясь с похмелья, пошел на свалку, что за бугром, хотел собрать бутылок или цветного металла, чтобы сдать и получить денег на выпивку, свалочный люд его поймал и забил до смерти за вторжение в их бизнес; они давно за ним охотились.

Поэтому дед Борис и приблудившегося стал звать Гошей, тот привык. И еще – Горелым. Горелый неожиданно оказался сноровистым в обращении с лошадьми – что уход, что выездка. Остался тут. Документов никто у него не спрашивал: работает человек и работает. Жил при конюшне в сарае.

Сарай загорелся ночью, от сухой молнии, как выразился дед Борис.

– А какая еще бывает, мокрая, что ли? – спросил Харченко.

– Сухая – это когда дождя нет. Потрещит, бывает, посверкает, а дождя или нет или в сторону уходит. А в этот раз так долбануло, что сарай сразу вспыхнул. Мы тушить. Потуши его! – дерево да сено. Крыша почти сразу рухнула. Потом все разбирали, смотрели. Остатки твои искали, – рассказывал Георгию дед Борис. – Ничего не нашли. Решили, что сгорел без следа.

– Так не бывает, – возразил Харченко. – Кости остаются, череп.

– А ты откуда знаешь, горел, что ли? – с усмешкой посмотрел на молодого лейтенанта старик.

– Чтобы это знать, гореть не обязательно.

– Милицию не вызывали? – спросил Георгий.

– Зачем? Дело свое, личное. Позвали бы, начались бы вопросы: кто такой был, да то, да сё. А мы и сами ничего не знаем.

– Наверно, я до этого в другом месте попал в пожар, – вслух размышлял Георгий. – Потерял память, пришел сюда, а тут опять пожар. Наверно, я испугался и убежал. Куда глаза глядят.

– Получается так, – согласился дед Борис. – На Карего не хочешь посмотреть?

– Карего?

– Карий, жеребец. У вас такая дружба была, прямо любовь.

– Посмотрю…

Георгий пошел в конюшню, а дед Борис, следуя за ним, говорил Харченко:

– У лошадей – как у людей. За другой кобылой или жеребцом ухаживаешь, кормишь, скоблишь, гладишь, а все равно рыло от тебя воротит. Не нравишься ты ему почему-то, да и все. А другой с первого раза на тебя глаз положит и ходит за тобой, как собака. Хотя собака глупей – кто ее первый возьмет, тот и хозяин, тот и друг. Карий как увидел Гошу, заржал – и всё, любовь с первого взгляда!

Харченко никогда не был в конюшне и с интересом озирался. У каждой лошади свое стойло, огороженное крепкими досками. Сильный, приятный запах, не то что в коровнике – пахнет навозом, терпким потом, особенным кожаным духом сбруи. Тяжелое перетаптывание копыт, от которого земля подрагивает под ногами; ощущается мощь больших тел, созданных для движения, бега, но заточенных в узком пространстве.

Харченко вздрогнул: заржал конь в углу, забил копытами о настил, ударился грудью в загородку.

Георгий, растерянный, стоял перед конем, который высоко задирал голову и утробно, гулко ржал, обнажая крупные и страшные, как показалось Харченко, зубы. На стойле была табличка: «Карий» – и мелкими буквами другие данные, какие обычно бывают: мать-отец, год рождения, высота в холке, вес.

– А конюшня чья? – спросил Харченко. – А лошади?

– Конюшня Трегубского, есть такой человек, – охотно объяснил дед Борис. – А лошади по-разному. Половина общая, то есть того же Трегубского, на них девчонки в город ездят, людей катают. На это лошадей кормим. А есть лошади частные: человек коня покупает, платит за содержание, за фураж, а сам приезжает, когда хочет, и ездит для удовольствия. Если человек в городской квартире, а лошадей любит, для него это выход! В ванной же не поставишь! – засмеялся старик, хвастаясь тем, что, несмотря на возраст, сохранил остроумие. – Не поставишь же в ванной, – повторил он, – правильно?

– Правильно, – сказал Харченко, думая о том, что хорошо бы разбогатеть, завести личную конюшню или хотя бы купить коня вот здесь и приезжать к нему – чтобы ржал и радовался, как ржет и радуется этот Карий. И – по лугам, по утренней росе… Хорошо!

Харченко даже улыбнулся своим мыслям, хотя понимал, конечно, что конюшню он не заведет и коня не купит, это одно из обычных мимолетных приятных мечтаний, свойственных человеку, на тему «а хорошо бы…». Они быстро проходят.

– Да выведи ты его, он же все ноги обобьет! – крикнул дед Борис.

Георгий растерянно оглянулся.

Старик сам подошел, взял уздечку, влез на перекладину перегородки, взнуздал Карего и после этого вывел.

– Оседлать, может? – спросил он Георгия. – Или сам попробуешь?

– Попробую…

Георгий начал. Сначала сунулся руками не туда, не так, но вот стало получаться, Георгий заулыбался. Конь переступал ногами и фыркал.

Георгий, осмелев и освоившись, вздел ногу в стремя и махом взлетел на коня.

– Куда? Выведи сначала! – закричал дед Борис.

Но Карий уже нес Георгия к воротам. А балка ворот была – только лошади проехать, да и то, если не с поднятой головой.

– Убьет! – ахнул дед Борис. – Прыгай! Падай!

Но падать в узком проходе было некуда, только под ноги своему же коню.

Георгий в последний момент изловчился: обхватив руками шею Карего, рывком сбросил тело вбок, упираясь ногой в стремя. Если бы остался наверху – снесло бы. А так – тело пронеслось рядом с косяком ворот, не зацепившись.

Харченко и дед Борис выбежали из конюшни.

Карий нес Георгия галопом.

– Вот так, – сказал старик. – Вот тебе и любовь. Он ведь болел, когда Горелый исчез. Чуть не помер. Он же не знал, что не нарочно, что пожар, он думал – бросил его человек. И обиделся. Хотел ему отомстить.

– Ведь мог убить, в самом деле! – сказал Харченко.

– И были случаи! – подтвердил старик.

И Харченко мысленно отказался от мечты завести коня, и тут же почувствовал облегчение: всем нам приятно бывает узнать, что какая-либо наша мечта по какой-то причине неосуществима. Избавляет от ненужных хлопот и еще более ненужной тоски.

– Ничего, помирятся, – старик, щурясь, глядел вдаль, где по гребню холма Карий скакал уже не галопом, а рысью – и не сам по себе, куда попало, а по воле человека.

7

Татьяна, вернувшись домой после ночной смены, не обнаружила Георгия. Дети сказали, что сквозь сон слышали, как кто-то приезжал за ним.

Харченко, поняла Татьяна.

И стала ждать, занимаясь своими делами.

Уже стемнело, когда она услышала странные звуки – и почему-то сразу подумала, что это связано с Георгием.

Подошла к забору, увидела: Георгий едет мелкой рысью на огромном коне – таким он ей увиделся в сумерках.

Подъехал, спрыгнул.

– Это откуда? – спросила она.

– Купил, – сказал Георгий с некоторым смущением – будто удивлялся, зачем он сделал такую глупость.

– Чьи деньги, того и блажь, – пожала плечами Татьяна.

За ужином Георгий рассказал ей о результатах своих поисков.

– Только и узнал, что был конюхом, а как туда попал – опять неясно. Я чувствую, так оно и будет. В Москве начну искать – узнаю, что, например, бомжем был. А до бомжа, допустим, строителем из приезжих. А откуда приехал, снова неизвестно. Я так могу до Владивостока доехать и обратно вернуться.

– Запросто. И что решил теперь?

– Договорились с Виталием – пусть организует расширенный поиск. А я пока поживу тут, если не против. Ведь жил?

– Жил…

– Кстати, помыться можно где?

– Баня есть.

Татьяна истопила баню, Георгий, напоив коня, дав ему сена и привязав у столба под крышей сарая, намылся от души, выпил чаю со смородиновым листом.

– Я тебя звал, – сказал он Татьяне, – а ты не слышала, что ли?

– Это зачем?

– Попарить веничком.

– Ага. Чужого мужчину?

– Минутку! Мы жили как муж и жена, сама сказала. То есть – до деталей, так ведь?

– Детали ему подавай, – проворчала Татьяна, холодея руками и горячея животом – как бывает, когда водки выпьешь, особенно если натощак. – Не так все просто. Раньше я к тебе привыкла, ты был уже свой. А теперь опять как чужой. Непонятно разве? А с чужим я не могу с первого раза.

– Так надо опять привыкать.

Георгий говорил это мягко, без хамства, с улыбкой, в которой Татьяна при всем желании не могла разглядеть пошлости, а видела только обещание нежности.

Но – как? Дети же за стенкой…

– Дети дома, – сказала она вслух.

– А раньше как?

– Ну… Там… Где ты спишь.

– В сарае? Тоже неплохо – там уютно.

– Перестань, даже обсуждать не хочу!

– Жаль!

– Охота вам, мужикам, вечно все обговаривать! – с досадой сказала Татьяна.

– А как еще? Мы же люди. Не в охапку же тебя брать и волочь. А то могу.

– Нет уж, спасибо, – отказалась Татьяна, думая, что в охапку взять и уволочь было бы предпочтительней. Ну, не уволочь, а как-нибудь… С посторонним разговором зайти в сарай, там как бы случайно обняться, потом не нарочно присесть, потом будто бы для удобства прилечь… А дальше как бы само собой…

Теперь поздно – Георгий упустил момент. Теперь ее в сарай не заманишь.

– Ладно, – сказал Георгий. – Ты только, если не трудно, выдай мне чистую простынку и прочее. После бани – сама понимаешь.

– Я и так собиралась, – сказала Татьяна.

Пошла в свою спаленку за постельным бельем.

Вышла – Георгия нет.

Она что, прислуга ему? Сам бы взял и отнес.

Хотела крикнуть, но вспомнила, что дети уже спят.

Понесла белье в сарай.

Но и там Георгия нет.

Стала стелить.

Услышала негромкий голос: Георгий что-то говорил коню.

Потом стало тихо.

Так тихо, как не бывает.

Татьяна поняла, что это не вокруг нее такая тишина, а у нее просто заложило уши – то ли от страха, то ли от ожидания.

Георгий обнял сзади за плечи, задышал в шею:

– Таня…

Она рванулась. Думала – чтобы высвободиться. На самом деле – чтобы повернуться и обнять Георгия так крепко, что тот даже тихо охнул. И засмеялся.

– Вспомнил! – говорил он под утро. – Всю я тебя вспомнил!

– Не ври, – шептала Татьяна. – Не ври, ты не можешь ничего помнить.

– Почему это?

– Потому что не было у нас ничего!

– Врешь! – в свою очередь не верил Георгий.

Так они и говорили – веря, не веря, какая разница? Дело-то не в этом.

8

У нас так повелось, что отсутствие начальника есть повод для праздника.

К тому же Абдрыков вспомнил, что остался жив, Кумилкин спохватился, не стал ли он, честный почти вор почти в законе, полным мужиком, достойным лишь презрения за свой мужицкий низкооплачиваемый труд, а Одутловатов всегда был готов соответствовать настроению той компании, в которой находился.

Пили по месту работы.

И она же, работа, была предметом обсуждения.

– Я бы не так сделал, – говорил Абдрыков. – Места сколько пропадает, земли! Я бы сад тут посадил – яблони, вишни, груши!

– У нее детей нет, зачем ей сад? – не согласился Одутловатов. – Себе она фрукты и на базаре купит, деньги есть. Сад для детей нужен. Чтобы яблочко с дерева сорвать, вишенку. Приучаться к природе.

– Она сюда и не выходит, ей некогда. Лучше бы тут карусель поставить, всякие аттракционы, – выдвинул деловое предложение Кумилкин. – И деньги зарабатывать. Вот, кстати, – сказал он дяде. – Зачем нам с гостиницей возиться? Снести все к чертовой матери, благоустроить – и сделать маленький детский парк! А?

Идея понравилась, стали ее обсуждать.

Через час распределили роли: Кумилкин составит бизнес-план, займется подготовкой и планировкой территории, Абдрыков пойдет в местные мастерские и там собственноручно сварит необходимые металлические конструкции, а Одутловатова пошлют по городу агитировать детей, чтобы не носились по улицам перед машинами, а шли бы в культурный парк культурно отдыхать.

Появившиеся Георгий и Татьяна разрушили их мечтания. Татьяна заранее сказала Георгию, кто есть кто, чтобы не возникало лишних вопросов.

Георгий оглядел территорию, развернул проектные листы, которые взял из дома.

– Наворочали черт знает что… – сказал он, имея в виду и проект, и его реализацию, но бригада приняла его замечание только на свой счет.

– Как сказали, так и наворочали! – отрезал Кумилкин.

– И ты не очень-то тут вообще! – поддержал Абдрыков. – В моем доме живешь, забыл?

Одутловатов промолчал, он единственный чувствовал себя виноватым. Мужики, да, выпивают, но они тут и работают, а он тут не работает, следовательно, и выпивать не имеет права.

Рената увидела Георгия из окна. Она в эти дни, отложив все дела, сидела дома – караулила.

Бросилась к зеркалу, осмотрела себя.

Вышла из дома, дав себе слово не кричать, не повышать голоса.

И, подойдя к Георгию (кивнув при этом Татьяне – сухо и коротко, но вежливо), сказала:

– Что там у вас с памятью – ваша проблема. Но рабочие пьют, дело стоит, договорные обязательства не выполняются. Штрафными санкциями пахнет.

– Можно договор посмотреть?

– Конечно!

Рената мигом принесла договор. Прежний Георгий, составляя его, подписал не глядя, суммы были обозначены символические, а неустойка за невыполнение – значительная. Рената рассчитывала, что Георгий сейчас напугается, тут же возьмется за работу, а Татьяна не будет же тут стоять надсматривать – уйдет. И рано или поздно Георгий опять заглянет к ней вечерком, выпьют коктейля… И все повторится, но на этот раз она так просто его не отпустит. На три замка запрет, свяжет, а не отпустит. Впрочем, замков не понадобится: кто с нею хоть раз был, тот ее не забудет!

И не смущало Ренату то, что хватало в ее жизни примеров, когда бывшие с нею мужчины забывали ее и после раза, и после двух, и после пяти. Но она считала это казусами, случайностями и, главное, ей самой не очень хотелось этих мужчин оставлять у себя. И что сам Георгий ее забыл, тоже не смущало. Нас не только чужой опыт ничему не учит, но и собственный – до тех пор, пока не повторится многократно с одним и тем же результатом.

Георгий, просмотрев договор, сказал:

– Извините. Перечень работ обозначен очень условно. Легко доказать, что они уже выполнены. Штраф или неустойка не могут превышать сумму договора. Договор имеет печать не государственной регистрационной палаты или иного органа, а вашу личную, как индивидуального предпринимателя, меж тем вы заказчик в виде физического лица. Поэтому фактически я имею право прекратить работы в любую минуту и потребовать расчет. Хотя сумма явно занижена. Причем составлен договор как посреднический от общества инвалидов, мы тут вообще ни при чем.

Абдрыков, Кумилкин и Одутловатов слушали эту речь с приоткрытыми ртами. Ничего в ней не поняли, кроме того, что она разбивает претензии Ренаты в пух и прах. И сказали почти хором:

– Вот именно!

Рената тоже была ошарашена. Опомнившись, она заявила:

– Ни копейки не получите!

И в доказательство своих слов разорвала договор на мелкие клочки. Она ведь и сама знала, что это филькина грамота, которую можно было выдать за достоверную лишь в милиции (показав мельком), потому что на милицию любая бумага с печатью производит впечатление подлинного документа.

– И не надо нам твоих денег, свои есть! – гордо сказала Татьяна. – Правда, Георгий?

Ох, как бы ответила ей Рената в другое время, в другом месте и в другом душевном настрое! Но сейчас даже не осмыслила ее слов. Глядела на Георгия. И спросила жалобно, не стесняясь окружающих:

– Гоша… Неужели совсем ничего не помнишь?

– Извините, – сказал Георгий не слишком соболезнующим тоном. – Нет.

– Тогда идите все отсюда! – закричала Рената. – Проваливайте! Ничего мне не нужно от вас! Марш, добром прошу!

– Если добром считается, когда орут и денег не платят… – проворчал Абдрыков.

– Чего?!

– Да ничего…

9

Для Татьяны настала счастливая жизнь. Она бросила работу в магазине и расширила парниковые площади. Георгий купил по ее документам (то есть для нее, в ее собственность) не новую, но крепкую «ниву», идеальную машину по нашим дорогам, причем не ту, которая «нива-шевроле», гибрид-паркетник, а ту, единственную из отечественных, что полюбил весь русский народ (поэтому, возможно, и отняли ее у народа: отнять любимое – самая интересная игра власти в любой исторический период). Купили также и прицеп. Каждое утро Георгий грузил на прицеп зелень и овощи, Татьяна везла все это в Москву, сдавала, получала достойные деньги.

Между прочим, смерть кабана Тишки она отменила, вернее, отложила на неопределенное время – он стал чем-то вроде талисмана.

А Георгий разобрал и заново построил сарай, чтобы там мог поместиться Карий, и целыми днями возился с ним: чистил, холил, скакал на нем по окрестностям, купал в реке. Подумывал завести еще одну лошадь и вообще заняться частным коннозаводством. Купил и читал книги по этому делу.

А о том, кто он был и откуда здесь взялся, словно и не вспоминал.

Только иногда видела Татьяна, как останавливаются его глаза и смотрят в неизвестное пространство. И сердце ее сжималось предчувствием тоски, как писали в старинных романах, но я не вижу причины, чтобы и мне не написать то же самое в романе современном, сегодняшнем, ибо и сейчас сердца именно сжимаются именно предчувствием именно тоски…

И именно тогда, когда все хорошо.

10

Лидия, работая у очередной клиентки и разговаривая с нею, краем уха слушала включенный телевизор, где была передача «Жди меня».

И вдруг:

«Татьяна Викторовна Лаврина из города Чихова прислала фотографию человека, который потерял память. Кроме этой фотографии данных нет, предположительно имя человека Георгий. Покажите, пожалуйста, фото. Может быть, кто-то узнает, напишет нам или позвонит».

Лидия сперва застыла с ножницами, а потом бросилась к телевизору. Увидела фотографию Георгия, которую сделала Татьяна. На ней он был еще с бородой – таким пришел, а потом, это мы забыли упомянуть, сбрил ее и вообще ежедневно брился; видимо, к этому привык в предыдущих своих жизнях.

– Надо же… Все-таки показали! – ахнула Лидия.

– А я уже и забыла про письмо! – призналась Татьяна, когда Лидия прибежала к ней с этим известием.

– Дошла очередь, значит. Теперь жди да жди.

– Прямо уж. Может, никто и не узнает… Он там заросший весь…

Когда через два дня Татьяна увидела в калитке высокую, красивую девушку в легкой модной одежде и с нею мужчину лет тридцати, тоже высокого и с такими же, как у девушки, ярко-синими глазами, она сразу поняла – за Георгием.

– Здравствуйте! – энергично сказал мужчина, крепко сжимая руку девушки и этим призывая ее к спокойствию. – Вы – Татьяна Викторовна Лаврина?

– Я, – сказала Татьяна без голоса. И, кашлянув, повторила: – Я, а что?

– А где Виктор?

– Какой Виктор?

– Она еще спрашивает! – возмутилась девушка. – Делает вид, что ничего не понимает! Будто она ни при чем!

– Ксюша! – урезонил ее мужчина. – Я же тебе сказал: если бы она была при чем, она бы на телевидение не писала!

Ксюшу этот довод слегка утихомирил, но она продолжала враждебно и недоверчиво осматриваться, будто подозревала, что Виктора (то есть Георгия) где-то прячут.

А Виктор, то есть Георгий, в это время скакал в окрестностях Чихова на своем Карем.

Но мог вернуться с минуты на минуту.

– Так где Виктор? – спросил мужчина. – Это вот его жена Ксения Шумакина, а я ее брат Сергей, то есть шурин Виктора. Понимаете? Мы увидели фотографию, узнали Виктора, позвонили на телевидение, нам сказали ваш адрес. И вот мы здесь, как видите.

– Он уехал, – сказала Татьяна.

– Куда?

– Он… Даже и не знаю. В Москву, что ли… Вы зайдите вечером.

– Спасибо! – сказала Ксюша. – Мы тут подождем!

Но ждать не пришлось: в конце Садовой появился всадник на коне. Он спешился у дома Татьяны, весело бросил ей:

– Привет! – и стал открывать ворота, чтобы провести коня.

Для Ксюши и Сергея это зрелище было таким странным, что они молча смотрели, застыв на месте.

Георгий-Виктор, проводя мимо них коня, улыбнулся им и вопросительно посмотрел на Татьяну: что, дескать, за гости? (Про объявление в телевизоре Татьяна ему ничего не сказала, поэтому он никого не ждал, не был готов.)

– Это вот… За тобой… – сказала Татьяна.

И тут Ксюша заплакала. Подошла к Георгию (то бишь Виктору), обняла его.

– Витя! Как я измучилась!

– Да, брат, поволновались мы! – подтвердил Сергей, крепясь, но в заблестевших его глазах наливалась скупая мужская слеза. Впрочем, так и не пролившись, высохла: видно, человек был стойкий, выдержанный.

Георгий-Виктор в одной руке держал поводья, а другая была опущена. Он смотрел поверх головы склонившейся ему на грудь Ксюши.

Ксюша наконец почувствовала чуждость его тела, оторвалась, заглянула снизу, спросила:

– Неужели ты меня забыл? Витя?

– А давайте пообедаем! – предложила Татьяна. – Вы же с дороги!

11

Обедали – и Сергей рассказывал Виктору (теперь уж точно Виктору), как обстоят дела. Ксюша тоже порывалась что-то сказать, но не могла, тут же начинала всхлипывать.

Татьяна подавала и помалкивала. Она была в том, в чем возилась в саду: старые мешковатые джинсы, кофта до колен, на голове платок. Понимала, что выглядит замарашкой, но иначе выглядеть и не хотела. И добилась своего: ни Ксюша, ни Сергей не восприняли ее как женщину, говорили при ней свободно, как говорят при официантке в ресторане.

– Ты, значит, Виктор Жанович Шумакин, – рассказывал Сергей.

– Жанович?

– Да. Отчество такое. А Ксюха – твоя жена вот уже третий год.

– Я не первый раз женат? – уточнил Виктор, глянув на Ксюшу, который было лет двадцать пять (и глянул, отметила Татьяна, с естественным мужским интересом – да и как без интереса смотреть на такую эффектную женщину?).

– Третий вообще-то, – сказал Сергей, хмыкнув, видя в этом некую веселость.

– Дети есть?

– Детей, извини, нет, – признался Сергей, будто был в этом каким-то образом виноват. – По причине твоей инфекционной болезни, перенесенной в юности.

– Ясно. Рассказывайте дальше.

Сергей рассказывал.

Виктор был сиротой и воспитывался в детском доме в окрестностях города Сарайска. При доме была секция дзюдо с приходящим тренером, Виктор проявил способности, побеждал на детских, затем на юношеских соревнованиях. Потом мелкая кража, еще одна, поимка на рынке, отправка в колонию. Там за драку Виктору добавили срок, из малолетки он перешел в колонию взрослую. Мог застрять в местах лишения свободы навсегда, получая все новые сроки, как это бывает со многими людьми его темперамента. Но встретил умного человека из бывших спортсменов, безрукого гимнаста, служившего в тюремной библиотеке (записывал книги в формуляры зубами, то есть ручкой, зажатой в зубах), он приохотил Виктора к чтению, разговаривал с ним. Объяснил, что в этой жизни воровать воровскими способами давно уже невыгодно, лучше воровать честно, занимаясь, к примеру, политикой или бизнесом.

И Виктор, отбыв очередной срок, будучи еще молодым человеком, поступил учиться заочно в сельскохозяйственный институт (там не было конкурса). Занялся, имея смекалку и ум, бизнесом.

– Каким? – спросил Виктор.

– Ну, бизнесом вообще.

– Банковское дело? Производство? Торговля? Какой бизнес, конкретно?

– Витя, разве это важно? – спросила Ксюша.

– Очень важно, Ксюша, – ответил он ей.

Ксюша вся так и засветилась: по имени назвал!

Татьяна отвернулась.

– Ну, Витя, я, ей-богу, не знаю! – развел руками Сергей. – Бизнес, он и есть бизнес. Деньги делал.

– Из чего?

– Из всего.

– Так, ладно. Что дальше?

– А что дальше? Ты – доверенное лицо губернатора.

– Это должность такая?

– Нет. Скорее неофициальный статус. Когда-то это называли: чиновник для особых поручений, – блеснул эрудицией Сергей.

– Вам это известно?

– Давай на «ты», а то я стесняюсь, – сказал Сергей. – Почему же неизвестно, я исторический факультет закончил. А Ксюша- биолог у нас.

– И какие у меня были особые поручения? – спросил Виктор.

– Разные…

Сергей посмотрел на Татьяну.

– Говори, при ней можно, она мне…

– Я ему хозяйка тут, – торопливо сказала Татьяна. – Как даже нянька. Он же как малый дитя совсем был, вот я и ухаживала, потом он помаленьку начал память возвращать, в смысле повзрослел, а все равно много чего не понимает, вот мне и приходится… Ну, и он кое-что помогает, муж у меня больной, он в отлучке сейчас, – рассказывала Татьяна, стараясь казаться проще и неграмотнее, чем была на самом деле.

Виктор слушал ее, постукивая пальцами по столу и не поднимая головы. Но Татьяна уже хорошо его знала, ей не надо было заглядывать ему в лицо, чтобы увидеть, что он все понял правильно.

– Да, – сказал Виктор после паузы. – Так и было. Рассказывай, Сергей.

Сергей рассказал.

Последнее поручение было: отвезти энную сумму в Москву некоему министру, чтобы тот кое в чем помог Сарайской области и ее губернатору, что одно и то же. Абы кого с такими поручениями не посылают. Шумакину дали двух сопровождающих, крепких парней из личной охраны губернатора. Остановились они в сарайском представительстве: губерния имеет в Москве свой особняк. Виктор должен был назначить министру встречу, причем министр требовал, чтобы никаких свидетелей. Предположительно, свидание должно было состояться ночью где-то на глухой улочке в окрестностях представительства. И как раз этой ночью здание загорелось. И Виктор бесследно исчез. Вместе с деньгами. И неизвестно, успел ли он передать деньги или нет. Вопрос этот очень волнует губернатора Затыцкова и других приближенных к нему людей.

– Боитесь, не передал? – спросил Виктор. – Сбежал с деньгами?

– Боимся – передал. Суть в том, что министр через неделю после пожара угодил под следствие. Разгребают до сих пор, нашли много наличности – в чемоданчиках деньги лежали и в сейфах, будто в камере хранения. Некоторые чемоданы он даже и не открывал, зараза! А дело ведут такие умельцы, что докопались до происхождения уже многих денег, и у многих больших людей – большие неприятности. Затыцков ждет – вот-вот очередь дойдет до него. Одна надежда, Виктор, что ты эти деньги проиграл. Любил ты это дело, но, правда, играл всегда только на свои.

– А я это знала, – утирая слезы, вступила Ксюша, – и позаботилась. Подумала – вдруг тебя занесет, вдруг все проиграешь, я тебе на крайний случай в куртку, в воротник, где капюшон, зашила десять тысяч. Позвонил бы мне, а я бы сказала. Ты их нашел?

– Нашел… А почему меня в розыск не объявили?

– Какой розыск? – удивился Сергей. – Наоборот, мы всем говорим, что ты тяжело болеешь и дома лежишь. Потому что, пока насчет денег не выяснили, лучше, чтобы никто ничего не знал. Пробовали, правда, в московских казино выяснить, был ли где-то большой проигрыш в это время, но они разве скажут! Так что, Виктор, очень надо вспомнить, куда делись деньги. Если успел отдать – плохо, если проиграл – тоже плохо, но уже лучше. А самый замечательный вариант – если бы у тебя их украли. Мы охранников допросили, конечно, и всех прочих. Безрезультатно. Ну? Не помнишь?

– Я насчет своей жизни ничего не помню, а ты – деньги! – раздраженно сказал Виктор.

– Одно с другим связано, – примирительно улыбнулся Сергей.

– А я никого не убил в своей жизни? – задал неожиданный вопрос Виктор.

Сергей даже засмеялся:

– Ну, ты спросил! Успокойся, как ни странно, никого не убил.

– А что ж странного?

– Да ничего. Просто в твоем окружении мало людей, которые никого не убивали. Всем приходилось – либо лично, либо при посредстве.

– Хорошее окружение! – иронично отозвался Виктор.

– Время такое было, – списал на время Сергей, как списывают и все прочие.

Виктор задавал еще вопросы.

– Я строителем работал когда-нибудь?

– Нет.

– В футбол играл?

– Разве только в детдоме. На физкультуре.

– Животные в доме есть?

– У тебя на них аллергия. В смысле – на кошек и собак.

– Да? Не замечал. И лошади не было?

– Нет. Ты сроду на лошади, насколько я знаю, не сидел, – отвечал Сергей.

– А что мы тут разговариваем? – спохватилась Ксюша. – У нас самолет вечером, в восемь часов! Собирайся, Витя!

– Что, и билет взяли?

– Конечно.

– По какому документу?

– По паспорту, – Сергей выложил на стол паспорт. – Восстановить с нашими связями – плевое дело.

Виктор раскрыл его, рассматривал.

– А кто такой Мушков? – спросил он.

– Понятия не имею, – сказал Сергей. – Ксюша, ты не знаешь?

– Никогда не слышала. А кто это, Витя?

– Сам не знаю.

12

Татьяна пошла в хлев – задать корма Тишке.

Сказала ему:

– Ну все, хватит. Сегодня же приглашу Митрюхина, пусть тебя режет. Хоть ты и хороший, а все равно свинья. А свинье свинская участь, понял? Сожрут тебя. Обидно? А почему? Чем ты лучше других? Других свиней режут, а тебя до старости кормить? До естественной смерти? И кому от этого польза? Тем более – станешь старый, будешь болеть, мучиться, а тут чик по горлу – и даже не заметишь. Митрюхин хорошо режет, ты не бойся. Он, говорят, не ножом и не топором, а такое у него длинное шило. Он им сунет в сонную артерию – и все. И отправишься в свой свинячий рай, прости меня, Господи. Надо, что ли, лампу опять проверить…

Она долго уже отсутствовала.

Она знала, что Георгий, то есть Виктор, будет ее разыскивать, чтобы проститься. И зайдет сюда.

Она знала, как поступить.

Если он сейчас уйдет от нее, все помня о ней, – это больно. Пусть уйдет без памяти. Ты человека помнишь, он тебя нет – это все равно что человек умер. А об умершем можно лишь тосковать, но нельзя надеяться на его возвращение. Тосковать Татьяна была согласна, надеяться – нет. С ума сойдешь.

Она разожгла лампу.

Увидела в щель: Виктор идет к хлеву.

За ним, ни на шаг не отставая, шла Ксюша.

– Татьяна! – окликнул Виктор.

Татьяна промолчала.

Виктор открыл дверь, заглянул, увидел Татьяну, вошел.

А Ксюша, зажав нос, закричала:

– Виктор, выйди оттуда! Ты провоняешь весь! Ужас!

И, не в силах стерпеть запаха, отбежала от хлева.

– Ну что ж, Таня… – сказал Виктор.

– До свидания, всего хорошего, – заторопилась Татьяна. – Вы бы забрали все свое. Машину, другие вещи. Велосипеды у пацанов можете взять в счет денег.

– Не стыдно тебе? Ты знаешь, я бы остался… Но каждый человек должен жить своей жизнью, а не чужой.

– Зачем вы мне это говорите? Не надо мне ничего говорить! Слава богу, не дура, все понимаю! – говорила Татьяна, не поворачиваясь к Виктору.

Лампа стояла перед нею на ящике, из форсунки выбивалось небольшое пламя.

Татьяна схватила лампу, подкачала несколькими резкими движениями, направила на Виктора, тот отшатнулся. Она подскочила ближе, почти опаляя лицо.

Виктор ударился спиной о стену, осел. Закрыл глаза.

Всё, как обычно.

Татьяна погасила лампу, ждала.

Тихонько постучала Виктора по щекам.

Он открыл глаза.

– Здравствуйте, – сказала Татьяна. – Объясняю: вы потеряли память. Оказались здесь, у посторонней женщины, то есть у меня. Но вам повезло, вас нашли ваша жена и ее брат. Они вас ждут.

– Хватит дурить, Татьяна, – сказал Виктор. – Все я помню. Какие-то эксперименты проводишь. Зачем?

– Чтобы ты меня забыл. Хотя – и так забудешь.

– Таня… Ты не представляешь, как я благодарен…

– Слушайте, езжайте уже! – закричала Татьяна.

Виктор не понял ее грубости, даже слегка обиделся. Он просто не знал, что нет для женщины ничего нестерпимей, чем благодарные слова мужчины при уходе. Когда он ругается на пороге, проклинает и обвиняет во всех грехах – это понятно, это обидно, но не оскорбительно. А когда вот так вот рассусоливает – дескать, ты славная, хорошая, но… – убить хочется. И задать вопрос: если я такая славная и хорошая, чего же уходишь?

13

Ехали в машине (Сергей нанял такси до самого аэропорта), сидели в зале ожидания, летели в самолете – Виктор все спрашивал и спрашивал, желая узнать о себе как можно больше. А Ксюша не сводила с него глаз и постоянно держала его за руку, что Виктору было не только не стеснительно, а очень даже наоборот; он видел, что все окружающие смотрят на Ксюшу – хороша женщина! Стройная, стильная, голову держит высоко, а глаза той самой глубокой голубизны и загадочности (с темноватыми тенями на веках, что делает их еще глубже), какая заставляет мужчин чуть ли не скрежетать зубами на тему: «Почему не моя?!».

Прилетели.

На автомобиле с затененными стеклами отвезли Виктора за город, где было его поместье в элитном поселке – среди прочих таких же теремов.

– Неплохо живешь, а? – спросил Сергей зятя.

Виктор оглядел дом и пространство перед ним: дорожки, елочки, декоративный пруд. Ему понравилось. Спросил только:

– Сам делал?

– Ты-то? Ты, извини, хоть и детдомовский, а неприспособленный ни к чему. Гвоздя вбить не умеешь. Если и работал руками, то когда своим дзюдо занимался. Ладно, отдыхай, наслаждайся, а завтра я к тебе целый консилиум привезу. Лечить тебя будем. Новейшими методами.

Ксюша при слове «наслаждайся» даже вздрогнула.

Она ждала ночи.

Она надеялась, что ночь все поставит на свои места.

И все было, в общем-то, славно, хорошо, бурно. Но когда утром Сергей, живший в этом же доме на третьем этаже, спросил томно-утомленную и сладко потягивающуюся сестру с родственной фамильярностью:

– Ну, что? Накушалась секса? – она ответила:

– Накушалась. Но как-то всё по-другому. Будто с чужим мужчиной переспала.

– Мужчина-то ничего?

– Более чем!

– Ну, и слава богу, – порадовался брат за сестру.

Приехал консилиум: доктор медицинских наук, главврач клиники, и два кандидата. Говорили они с Виктором долго, подробно обо всем расспрашивали. Особенно интересовались огнем:

– Значит, как только вспышка или пламя – всё забываете?

– Забывал. А последний раз не подействовало.

– При каких обстоятельствах? Огонь возник неожиданно или вы его видели заранее?

– Вообще-то видел.

Виктор усмехнулся каким-то своим мыслям.

Врачи насторожились:

– Еще какие-то детали?

– Она хотела, чтобы я ее забыл, – сказал Виктор, не глядя на врачей и как бы не им объясняя, а себе. – Но, видимо, я не захотел. Поэтому и не отключился.

– Кто – она?

– Это вас не касается.

Врачи переглянулись.

Вывод консилиума оказался таким же, к какому пришел чиховский психиатр Кобеницын: органических нарушений нет, это видно без всяких томограмм и энцефалограмм, классический случай ретроградной амнезии, возникшей по причине аффекта, связанного, скорее всего, с огнем, показаны психотерапевтические беседы и общеукрепляющее лекарственное лечение.

– Витамины, что ли, пить? – спросил Сергей, которому врачи повторили свой диагноз.

– В том числе, – ответил главврач и сделал значительную паузу, означающую, что разговор окончен и неплохо бы теперь получить гонорар.

Каковой и был незамедлительно получен.

14

В тот же день, вечером, состоялся высочайший визит губернатора Затыцкова, следовавшего в свои угодья на берегу реки Волги. Случай, конечно, беспрецедентный, но Виктора не хотели никуда вывозить, чтобы его не видели не только посторонние люди, но даже и сотрудники губернаторского аппарата.

Губернатор обнял Виктора и слегка прослезился. Очень уж его нервировала неопределенность с проклятыми деньгами для министра, а теперь – хоть какая-то ниточка.

Но ниточка никуда не вела: Виктор еще ничего не вспомнил. С губернатором общался очень уважительно, понимая, кто он. Но только понимая, не более. Затыцков, заметив это, разгневался:

– Что ты меня рассматриваешь, как клоуна в цирке?

– Амнезия, – негромко сказал Сергей, оправдывая зятя и надеясь, что врачебный термин подействует на простонародного губернатора, который очень уважал все научное и сам был доктором экономических наук, хотя диссертацию, естественно, не писал. И даже не скрывал этого, говоря остепененным экономистам: «Я, в отличие от вас, лохов, экономику на ощупь знаю, а вы мне формулы тычете!»

На этот раз ученое слово не произвело эффекта.

– Какая амнезия? Он папу-маму может не помнить, а меня – должен помнить!

На этом рассерженный губернатор свернул визит.

– Амнезия! – сановито бурчал он, сходя с крыльца дома. – Я тоже полмиллиона украду и скажу, что амнезия!

– Лучше бы уж он украл, – заметил пресс-секретарь Затыцкого, умница и эрудит Дмитрий Башловитый.

Губернатор вспомнил суть проблемы и согласился:

– Да уж. Не обеднели бы…

Виктор все выспрашивал у Сергея, каким он бизнесом занимался. Но Сергей так и не смог объяснить ему.

– Ну, дела делаешь, с людьми встречаешься.

– Какие дела, с какими людьми?

– Откуда я знаю? Я при тебе всего лишь консультант по пиару, имиджу и общим вопросам. Да еще статьи пишу за тебя в газеты. Ты же у нас публицист. Будущий лидер областного отделения партии.

– Какой?

– А какая будет правящей к следующим выборам.

– Хорошо. Но в какой сфере у меня бизнес – хотя бы приблизительно?

– Да во всех. В человеческой, я бы сказал.

– То есть?

– Ну, решаешь вопросы.

– Какие?

Сергей не знал, что ответить.

Суть в том, что в России помимо людей, занимающихся действительно практическим бизнесом, то есть спекулирующих нефтью, газом, продуктами, лекарствами, ширпотребом, алкоголем (не путать с производством вышеназванных вещей, это не бизнес, а именно всего лишь производство, на нем сидят другие люди), есть огромное количество предприимчивых господ, которые «делают дела» в чистом виде. Они ничего не производят, не продают и не покупают, они даже не выращивают деньги из собственно денег. Им их дают. За что? А за то, как правильно выразился Сергей, что они «с людьми встречаются», «решают вопросы» и «утрясают проблемы».

А еще Виктору захотелось вдруг найти маму.

– Какую маму? – удивилась Ксюша. – Ты же сирота!

– Это ясно. Но не от плесени же я завелся, от женщины родился.

– Ты уже пробовал выяснить, в детдоме не нашли никаких документов.

– Еще попробую.

И Виктор уговорил Сергея свозить его в детдом.

15

Детдома не оказалось: здание обветшало, его снесли, чтобы построить новое. И построили, но в другом месте и с другим персоналом, потому что прежние работники были местными и сниматься с родовых гнезд не пожелали.

Отыскали бывшего директора детдома Яковлева Романа Матвеевича.

Тот, уже дряхлый старик, не узнал Виктора, о его матери тем более ничего не мог сказать.

– Но откуда-то я здесь взялся?

– Документы надо смотреть.

Поехали в новый детдом за сорок километров. Молодая директриса, запуганная с одной стороны детьми, а с другой бесконечными проверками, к посетителям отнеслась как к начальству (а кто же они еще, приехавшие на серебристом «мерседесе»?) и выдала все документы.

Там не было ничего особенного, кроме акта приема с записью: «Сдала в качестве подкинутого ребенка Суровцева Екатерина Петровна, г. Саранск, ул. Протечная, д. 12. Записан на фамилию предположительного отца Шумакина Жана, отчество неизвестно. Зарегистрирован: Шумакин Виктор Жанович».

– А я все думал, откуда такое отчество? – сказал Сергей. – Да и у папаши твоего, надо полагать, это было не имя, а кличка.

Поехали в Саранск, нашли улицу Протечную, дом двенадцать. В доме было грязно и бедно, копошилось человек десять разнополого и разновозрастного народа, все пьяные по случаю субботы. Впрочем, был бы вторник, можно было бы сказать – по случаю вторника. Единственный более или менее трезвый человек лет шестидесяти (он просто только что проснулся и не успел еще опохмелиться), назвавшийся Леонидом Ильичом, на вопрос о Екатерине Петровне заплакал и сказал:

– Схоронили мы маму! Пять лет назад!

– Шесть! – возразил бас с пола.

Виктор и Сергей вгляделись: под столом лежал подросток лет четырнадцати.

– Пять, говорю! – упрямился Леонид Ильич.

– Щас вот уе… по е…! – сказал подросток, не смущаясь тавтологией. – Сразу вспомнишь!

– Ты на отца? – закричал старик. – Мразь! – И пнул ногой малолетнего сына.

Тот захохотал, приняв за юмор.

– А нет ли фотографии? – спросил Виктор.

– Была где-то.

– Найдите. Бутылку водки дам.

И тут же население дома закопошилось, ища фотографию. Ругались, царапались, оттаскивали друг друга, толкались. Не нашли.

– На кладбище есть, – вспомнил Леонид Ильич. – На памятник ее вклеили. Ну, на эмаль свели, а саму фотографию, надо думать, в похоронном бюро так и оставили.

Многие тут же вызвались проводить на кладбище, но Виктор разрешил только Леониду Ильичу.

16

На кладбище долго плутали.

– Здесь где-то было. Точно помню, – бормотал Леонид Ильич.

В результате нашли метрах в трехстах от того места, что он точно помнил.

Ржавая ограда, ржавый покосившийся крест, сваренный из водопроводных труб. К кресту прикручена проволокой овальная эмалевая табличка, на которой, как ни удивительно, сохранилось вполне ясное изображение Екатерины Петровны.

Леонид Ильич лег возле ограды и заплакал.

– Дайте выпить, – зарыдал он, – а то умру с горя!

Дали.

– Кого-то она мне напоминает, – сказал Сергей.

– Меня, – ответил Виктор.

Сергей посмотрел:

– А ведь точно!

Известное дело: укажи на сходство двух людей постороннему человеку – и он его найдет и увидит. На самом деле Виктор сразу понял, на кого похожа Екатерина Петровна. На Татьяну.

– А скажи, – обратился он к Леониду Ильичу – Екатерина Петровна детей не отдавала куда-то?

– Конечно, отдавала! – подтвердил старик. – Рожала-то она каждый год, ты прокорми такую ораву! Только семь человек себе оставила. Женька в прошлом году помер, Петька еще живой, но тоже скоро сгниет, сколиоз его ест, – считал старик, – Тамарка уехала лет десять назад куда-то на Север, Лидка в тюрьме, Ваську в милиции до смерти забили, Пашку тоже зарезали, но друзья… А кто же седьмой-то? – озадачился Леонид Ильич. – И заново стал считать, шевеля губами и загибая пальцы.

– Пошли отсюда, – сказал Виктор.

Они пробиралась сквозь деревья и бурьян и были уже у выхода (то есть пролома в кирпичной стене), когда услышали истошный крик:

– Вспомнил! Седьмой – это же я!

– Возможно, он твой брат, – сказал Сергей.

– Возможно… А почему я раньше мать не отыскал? Ведь просто оказалось.

– Ну… Значит, не надо было.

17

Харченко в отсутствие Георгия-Виктора совсем потерял покой. Со дня на день и с часу на час он собирался навестить Татьяну, но все откладывал, удивляясь своей нерешительности.

Меж тем к Татьяне пришел, то есть почти приполз Валера Абдрыков.

– Подыхаю, – прохрипел он.

– Подыхай, – одобрила Татьяна.

– И тебе меня не жалко?

– Ничуть.

– А дети?

– Что дети? Сейчас ты то ли есть, то ли тебя нет. А тогда уж точно не будет, им от этого только спокойней.

– Жестокая ты.

– Я? Ты чего пришел вообще? На опохмелку попросить?

Вообще-то Абдрыков именно этого и хотел – опохмелиться. Но терпел признаться. Знал остатками разума: даст ему сейчас Татьяна денег, выгонит – и все, путь заказан. Ну, может, еще раз даст. А может, и еще. Но рано или поздно перестанет давать. Надо вести себя по-умному. Остаться здесь: жена теперь живет крепко, с машиной. Бросить пить хотя бы на время.

Такие праведные мысли копошились в голове Абдрыкова.

И он сказал:

– А давай, как раньше?

– Это как? Я работаю за троих, а ты пьешь?

– Нет. Как еще раньше. Когда я тоже работал.

– Не хочу.

– Это почему?

– А не нужен ты мне.

– Врешь, Татьяна! Ты меня любишь! – уверенно сказал Валера.

И уверенность его не была пьяной или похмельной. Все эти годы он был абсолютно убежден, что Татьяна только делает вид, держит форс, а на самом деле счастлива будет, если он вернется.

– Тебя? – насмешливо воскликнула Татьяна. – Опомнись!

– А что, нет?

– И думать забыла, Валера! На, иди и пей!

Татьяна сунула ему денег.

Валера был потрясен. Он ведь все-таки не дурак был, ему хватило ума сообразить: если женщина сама дает мужчине денег на выпивку, значит, не бережет его, значит – не любит.

А кабана Тишку Татьяна прирезала-таки с помощью умелого Митрюхина.

Толик и Костя, явившиеся, когда все уже было кончено, плакали, ругали жестокую мать и жалели Тишку, но через день уже вовсю уплетали свиное рагу, и Костя, как старший и более мужественный, даже поддразнил Толика, показав кусок мяса:

– А вот в этом месте ты его гладил: Тишенька, Тишенька! А теперь жрешь!

– Ничего я не гладил, – огрызнулся Толик. – И вообще, он вонял!

У Харченко появился повод: собственный день рождения. Обычно в этот день он угощал весь отдел, а потом брал пять-шесть верных друзей, лучших чиховских барышень и отправлялся за город, где жарили шашлыки, выпивали и устраивали веселые безобразия, после которых у всех участников долго болела голова и они некоторое время, встречаясь, не глядели друг другу в глаза.

На этот раз Харченко захотелось отметить иначе. Тихо. Наедине с Татьяной.

Он заехал к ней в магазин (она опять стала там работать) и сказал грустным голосом:

– А у меня день рождения сегодня.

– Поздравляю! – сказала Татьяна и насторожилась.

– Может, отметим?

– Работа у меня.

– Так не сейчас, вечером. Ты не думай, мы без компании, культурно. Даже без выпивки, если хочешь.

– Может быть… – Виталий обрадовался.

– В «Золотой кружке», ага?

– Если только недолго.

– Да час-полтора, не больше!

И Харченко уехал, обнадеженный.

18

Сергея в тот же день осенила мысль.

– Надо свозить его в казино, – сказал он Ксюше.

– Ты с ума сошел? Ему же там голову снесет!

– И хорошо! Когда нормальному голову сносит, он становится ненормальным. А когда ненормальному – он может стать нормальным!

– Только много денег ему не давай, – предупредила Ксюша.

Она согласилась потому, что устала жить с человеком, не приходящим в себя. Поначалу Георгий проявлял к ней активный, еженощный, а часто и ежедневный интерес, но вскоре как-то приутих, поувял… Начал поглядывать на нее загадочно. И, кстати, о делах своих расспрашивал все меньше, словно отчаявшись в них разобраться.

Отдельно обидно было то, что раньше он любил с нею беседовать – у нее все-таки образование, знания, начитанность, восхищался ее умом и романтическим цинизмом (так она сама называла свое умение ценить произведения человеческой мысли и фантазии, ни в грош не ставя при этом человека как такового, считая, что он сам недостоин своих же ума и таланта), а теперь говорил с нею рассеянно, невнимательно.

Сергей развлекал его, как мог: играл с ним на бильярде, в теннис, Виктор быстро восстановил прежние навыки, но почему-то не было прежнего азарта. Затеяли гонки на квадроциклах по окрестным холмам – раньше Виктор это очень любил. Понравилось и сейчас, и даже обогнал Сергея, смеясь и дразня, но, когда Сергей предложил еще раз попробовать – отказался.

Даже коня купили – с конюшни саранского ипподрома. Привезли, подвели к новому хозяину. Виктор с видом, что очень рад, подошел, потрепал по холке. Но конь остался равнодушен и, будучи чистокровным рысаком, имел при этом тусклый взгляд сиволапого мерина, употребляемого по хозяйственным нуждам. Виктор ему ответил тем же – больше не подходил к жеребцу.

Поэтому и возникла идея казино.

Виктор согласился проветриться.

– Сколько возьмем? – спросил Сергей.

– Тысяч десять?

– Не многовато? За десять тысяч, между прочим, в Чихове люди по два, а то и по три месяца работают.

– Не понял. Они такие деньги получают? – изумился Сергей. – Или ты в рублях считаешь?

– А ты в чем?

– В долларах, естественно! Десять тысяч долларов, говорю, возьмем, чтобы не жалко проигрывать. И больше ни-ни, учти.

– Ладно…

19

Виталий заехал за Татьяной с цветами. И вручил их ей.

– Будто у меня день рождения, – усмехнулась она.

– Мой праздник – твой праздник, – галантно сказал Харченко.

Татьяна приготовила ему подарок: сбегала в магазин народных промыслов и купила красивую берестяную шкатулку.

– Взятки складывать, – сказала она.

Виталий улыбнулся, понял, что Татьяна шутит.

В ресторане «Золотая кружка» их ждал накрытый столик – в отдельном загончике. Такими загончиками был выгорожен весь ресторан, чем и славился: и люди вокруг, общество, и отдельное, личное пространство. А за туалетами поворот, а там несколько дверей в совсем уж отдельные, секретные комнаты с широкими постелями и необходимыми удобствами, о чем знал Харченко (надеясь, что Татьяна не знает).

Виталий достал шампанское из ведерка – конечно, не серебряного, а никелированного, но все равно красиво.

– Ты же сказал – пить не будем.

– Это шампанское, Таня!

И он разлил.

Татьяна подняла бокал.

– За твое здоровье, Виталя. Чтобы жизнь у тебя была красивой, хорошей. Чтобы умная и добрая жена, детей двое или трое, дом большой…

Харченко тост не понравился. Он предпочел бы что-то более традиционное и формальное: «Успехов в труде и счастья в личной жизни». Конкретные пожелания Татьяны были слишком уж детальными: семья, дом, дети… Рано ему еще об этом думать. Ему о любви еще думать хочется, о веселье, о радости.

Но он поблагодарил и выпил. И тут же налил еще.

20

Хозяева казино «Остров Флинта» были предупреждены Сергеем, которого они прекрасно знали, что с ним появится некий человек из Москвы, не желающий быть узнанным. Будет в черных очках. Вопросов ему не задавать, не приближаться, не вмешиваться. По возможности дать сначала выиграть, ввести в азарт. А там как карта ляжет или шарик упадет.

Карта сначала ложилась удачно (для разминки сыграли в блек-джек). Шарик скакал непредсказуемо, но, такова была воля случая, тоже останавливался на выигрыше для Виктора.

Однако Виктору и не требовалось затравки. Он тут же забыл о Сергее и обо всем на свете. Делал ставки, сгребал или отдавал фишки, повышал ставки. Вошел в раж. Поданный очаровательной официанткой бокал бесплатного шампанского выпил махом, будто воду, и потребовал еще.

21

Татьяна от второго бокала отказалась. Она и первый-то не допила.

Посматривала на Виталия, который ей в этот вечер нравился уже тем, что мальчишески суетился, волновался, хотя и старался выглядеть раскованным и привычно смелым. И спросила:

– Виталя, извини, а ты чего от меня ждешь?

– В каком смысле?

– Да в обычном. Пригласил на день рождения… И до этого подъезжал… Зачем?

– Будто непонятно, – пробормотал Харченко.

– Непонятно.

– Нравишься ты мне.

– И всё?

– А что еще?

– Мне этого мало, Виталя. Нравиться – это девушке в восемнадцать лет хватает. И даже не нравиться, а – обратили внимание, спасибо.

– А чего же тебе надо? Замуж, что ли?

– Обойдусь.

– Ладно, тогда я скажу, – решился Виталий. – Я тебя люблю, если хочешь.

– Чего? – Татьяна так удивилась, что даже рассмеялась. – Это ты всем говоришь?

– Только тебе.

Татьяна посмотрела на вспотевший нос Виталия (и впервые заметила несколько веснушек на молодой коже этого милицейского мальчика) и поняла, что он говорит правду.

– И что будем делать? – спросила она.

– А я знаю?

В самом деле, если бы Виталий имел цель через час-другой повести женщину в секретную комнату, он прекрасно знал бы, что делать. А тут – любовь. Виталий вдруг понял (даже с каким-то испугом, словно уличил себя в симптомах неизвестной болезни), что ему даже не обязательно эту женщину прямо сегодня иметь. Можно и завтра, и даже послезавтра. Гораздо важнее уловить в ее взгляде, что он ей не противен, что нравится хоть немного, что, быть может, она тоже готова его когда-нибудь полюбить. И всё. И одним этим он будет счастлив.

Татьяна же думала о своем.

Она думала, что ждать возвращения Георгия, оставаясь честной женщиной, – мучительно. Думать: я тут ни с кем ничего, а он там с кем-то что-то – с ума сойдешь. Ибо, открыла Татьяна, тяжело, оказывается, быть хорошей, когда другой человек плох. Как-то даже стыдно. Вот почему, сделала она еще одно открытие, так много на свете плохих людей и так мало хороших, незавидная это участь – быть примером для других. Ты своей хорошестью усложняешь жизнь других, заставляешь их чувствовать себя ущербными. Вот почему, сделала Татьяна уж заодно и третье открытие, мы только делаем вид, что любим положительных людей, на самом деле обожаем гадов. Послушать то же радио – песни сплошь про воров и негодяев. Да и народные были про разбойников, если вспомнить. С гадами веселее, они не напрягают.

Татьяна знала про комнатки в «Золотой кружке». Лидию однажды один из ее приятелей водил туда, ей понравилось.

– Ты хочешь со мной подружиться? – спросила Татьяна.

– Можно так сказать, – согласился Виталий с этой формулировкой.

– Ну, пойдем дружить, – сказала Татьяна.

– Куда?

– А то не знаешь…

Виталий схватился за стакан.

– Не надо больше, – попросила Татьяна. – И учти, мне допоздна нельзя, дети ждут.

22

Вокруг Виктора столпились – он проигрывал уже десятую тысячу.

– Не лезь! – кричал он, пихая локтями. – Ставлю на красное, на пять, двенадцать, восемь!

Шарик затрещал, скача по лункам.

Выпало: черное и цифра двадцать пять.

– Ставлю на черное, пятнадцать, шесть, двадцать один!

Выпало: красное и четырнадцать.

– Ставлю все на зеро! – закричал Виктор, хватая груду оставшихся фишек и сваливая их кучкой на ноль.

Крупье пустил рулетку, кинул шарик.

Тот остановился на цифре пять – и тут же Виктор яростно повернулся к соседке, белокурой даме лет сорока весьма приличного вида. Без церемоний он схватил ее за ворот блузки и закричал:

– Ты что делаешь, гадюка? Ты в последний момент поставила!

23

Виталий обнял Татьяну и прошептал:

– Никогда такого не было.

Она тихо вздохнула и тоже обняла его.

24

Дама взвизгнула, рванулась. На пол посыпались камешки с разорвавшегося ожерелья.

Подбежали служители.

Сергей бросился на выручку, его оттолкнули.

Виктор сбил одного, другого, третьего.

Ему тоже отвесили по лицу. Кто-то сзади вцепился, рвал одежду.

25

Виталий срывал с Татьяны одежду задыхаясь.

– Не торопись, сама я… – прошептала Татьяна, закрывая глаза.

26

Виктор сбросил с плеч вцепившегося, развернулся, чтобы дать ему по роже, но тут самый опытный из охранников применил проверенный способ нейтрализации дебоширов: выхватив из кармана дезодорант, который у него всегда имелся на подобный случай, нажал на колпачок распылителя, пустил струю и поднес к ней зажигалку. Полыхнуло направленное вперед пламя. Это не опасно, если не подносить близко к лицу (что крайне важно, так как обладатели лиц – часто люди очень важные) и держит разбуянившихся на расстоянии.

Виктор отшатнулся, замахал руками – и рухнул.

И закрыл глаза.

27

Татьяна открыла вдруг глаза. И – словно пьяна была и протрезвела – увидела лицо Виталия, который, зажмурившись, склонился над ней, шаря, будто слепой, потерявший что-то, увидела стены в цветочных обоях, потолок с зеркалом, люстру с вентилятором, которая тихо крутила лопастями, не добавляя прохлады, а, наоборот, нагоняя жар.

Что я тут делаю, дура? – подумала она.

И, одним рывком сбросив с себя Виталия, вскочила и стала одеваться.

– Ты чего? Ты чего? – бормотал Виталий. – Это я от волнения. Я сейчас…

– Не надо! Извини, Виталя. Не сердись, если можешь…

28

Виктор не приходил в сознание, его отвезли домой, вызвали врача, тот сказал, что ничего страшного. Возможно сотрясение мозга при падении, но не обязательно. И вообще, это не потеря сознания, а просто глубокий сон.

Виктор спал долго, больше суток.

Ксюша с волнением ждала его пробуждения: надеялась, что теперь, после нового шока, он ее вспомнит. И всколыхнется в нем прежняя любовь, прежнее обожание, будет он опять носить ее на руках, заглядывать в глаза и твердить, что готов ради нее на все. Соскучилась Ксюша по такому отношению и по таким словам.

Но Виктор, очнувшись, не только не вспомнил ее, а вообще не узнал.

И Сергея не узнал.

На окружающее смотрел бессмысленно и тупо.

Молча.

Пригласили снова консилиум; Виктор выслушал вопросы врачей, не отвечая, бросил в них подушкой и отвернулся.

Врачи поставили диагноз, заключавшийся в том, что никакого диагноза поставить нельзя. Похоже на ступор, на внезапное слабоумие, на послешоковую заторможенность. Надо подождать.

Ксюша и Сергей ждали день, другой, третий – положение не менялось. Виктор валялся на постели, безучастно глядя в телевизор, или бродил по комнатам и по двору в халате и тапочках.

– И что теперь? – совещалась Ксюша с братом. – Он еще хуже стал, он теперь совсем как овощ. А деньги, между прочим, тают. А новых нет – и без него не будет.

– Надо его дела в свои руки взять, тогда будут деньги, – жестко сказал Сергей.

– А кто возьмет?

– Мы с тобой. Пусть он генеральную доверенность напишет.

– На что?

– На всё.

Пригласили нотариуса, юриста, оформили бумаги, как полагается. Все движимое и недвижимое, все капиталы, что имелись, все дела, связи и нити – все перешло к Сергею и Ксюше.

Виктор подписал бумаги безропотно, даже, похоже, не поняв, что остался без копейки и без имущества.

Заодно оформили и развод.

Ксюша заплакала.

– Ты чего? – удивился Сергей. – Ты теперь богатая самостоятельная женщина. А его можно на помойку выбросить.

– Я тебе выброшу! Я его любила, между прочим! – сказала Ксюша.

– Да? Извини, я не знал…

– А я не говорила разве?

– Мало ли кто что говорит…

29

Харченко приезжал к Татьяне за объяснениями, она попросила оставить ее в покое.

Навсегда.

Он обиделся.

– Если со мной по-человечески, то и я по-человечески. А если нет, тогда смотри! – сказал он.

И началось.

Хозяин уволил Татьяну с работы и обнаружил недостачу размером в 23 456 руб. 45 коп.

Приусадебный участок Татьяны пришли обмерять люди из городского земельного комитета и выяснили, что он в полтора раза больше положенного.

Наведались санитарно-эпидемиологическая служба, налоговая инспекция и даже экологическая полиция, обвинившая Татьяну в том, что жидкие удобрения, вытекающие из ее теплиц, попадают в экологически чистый карьер, где играют дети и могут отравиться.

В общем, пришлось Татьяне продать машину и прицеп, отбиваться деньгами направо и налево, сломать теплицы, оставив лишь несколько парниковых грядок в саду.

– Мам, – сказал однажды вечером Костя, – а давай мы велосипеды продадим.

– Еще чего! Катайтесь, недолго осталось – скоро в школу. Хотя – спасибо, конечно.

30

Виктор однажды бесследно исчез. Ничего с собой не взял, только паспорт и немного денег, которые ввиду их незначительного количества (не то две, не то три тысячи долларов) просто лежали в хрустальной вазе.

Ксюша всплакнула, а потом вздохнула с облегчением:

– Может, так и лучше.

Заявление о розыске подавать, естественно, не стали.

31

Карий, которого Татьяна умудрилась сохранить, не продать (да и не особенно он был и нужен кому-либо, если честно), однажды заржал среди ночи, застучал копытами, забился в своем сарае, чуть не круша доски.

Татьяна проснулась и сказала:

– Гоша…

И побежала из дома.

Во дворе никого не было.

Она бросилась в сарай.

Гоша, то есть Георгий, то есть Виктор, стоял, обнимая голову Карего, который склонил шею, чтобы хозяину было удобней, и гладил его, целовал в глаза (Карий терпел, хотя никакая лошадь подобного баловства не любит).

– А меня? – сказала Татьяна.

Он подошел к ней, обнял.

– Гоша… – выдохнула Татьяна. – То есть, извини… Виктор…

– Да ладно, – сказал Гоша. – Пусть Гоша. Мне так почему-то даже приятней.

– Что, ничего не вспомнил? – спросила Татьяна.

– Да все я вспомнил, – ответил Гоша.

32

Он действительно после обморока в казино все вспомнил. Очнулся ночью в пустой комнате (Ксюша и Сергей спали, а нанятая сиделка дремала в углу), огляделся – и вспомнил.

Хотел тут же встать, пойти и порадовать жену, Сергея, но что-то его удержало.

Глядя в ночное окно, начал обдумывать свое положение.

Задавал себе различные вопросы, дойдя до главного: чего, если не врать себе, хочется больше – вжиться в прежнюю жизнь или вернуться к Татьяне?

Ответил: вернуться хочется. Очень. Больше всего на свете.

Но так вернуться, чтобы его не искали, чтобы махнули на него рукой.

И решил изобразить полную потерю не только памяти, но и ума.

Как он и ожидал, жена и шурин тут же лишили его всех прав.

Он полежал еще несколько дней, чтобы все убедились в его безвредности и бесполезности, и ушел.

Он вспомнил и детство, и юность, и все остальное – и несколько вечеров подряд рассказывал Татьяне о том, что с ним было в прежней жизни.

– К нам зверинец должен был приехать, ну, не к нам, а как раз около нашего детдома территорию отвели. Мы за два месяца об этом узнали. Воспитатели, само собой, объявили: кто будет плохо себя вести, лишится посещения зверинца. Мы стали как шелковые! И тут меня угораздило стенд сбить. Висела какая-то наглядная агитация в рамке, мы играли, я плечом задел, она упала. Даже стекло не разбилось. Но увидели, доложили директору, я думаю: хана, не возьмут в зверинец. Обошлось. Только без обеда и ужина оставили. Я вечером пробрался на кухню, хотел кружку компота выпить и кусок хлеба съесть. Застукали. И тут же: Шумакин, в зверинец завтра не идешь! Я им такое устроил… Всю посуду переколотил. Хотя там колотить было нечего – тарелки и ложки алюминиевые, кружки тоже. Просто – расшвырял все по полу. Меня в кладовку с вениками и тряпками – это вместо карцера у нас было. Я орал, злился. А потом утих. И дал себе торжественную клятву: вырасту – стану богатым! Обязательно стану! Заведу зверинец – личный, свой! И никого туда не пущу!

– И стал ведь богатым, – сказала Татьяна.

– Стал…

– А зверинец не завел?

– Все собирался, но как-то… Зверинец нужен, когда он нужен…

– Это в детдоме тебя научили кровать заправлять и порядок наводить?

– В детдоме. Но я и сам это любил. Чтобы всё было правильно, красиво, ровно. Везде, во всем.

– А как с пожаром вышло, куда деньги делись?

– Деньги я проиграл. Не все, конечно. Но очень много, почти половину. Выпил с горя. То есть напился. И помню: сижу, пью, курю, смотрю в окно. Дождик шел, кажется, ветер – знаешь, такая погода, когда в тепле дома хорошо, но почему-то тянет на улицу. Бывало у тебя так?

Татьяна подумала, вспомнила. Кивнула:

– Бывало. Кажется, что кто-то тебя там ждет.

– Точно. Но я никуда не пошел, конечно, лег. Заснуть не мог, смотрел телевизор. И все курил.

– Опасное дело. От этого и зажглось?

– Скорее всего. А потом – провал. Смутно помню – дым, я куда-то лезу, задыхаюсь, падаю… Потом ночь, какая-то улица. Очень холодно.

– Бродил, наверно, как бомж?

– Надо полагать. Куртка на мне была моя, а остальное взял откуда-то. Те же джинсы.

– Вот откуда билет на фамилию Мушкова!

– Ну да. Выбросил человек вместе с билетом, а я подобрал, как бомжи подбирают.

– А как на конюшне был – помнишь?

– Нет. И как к тебе попал, не помню.

– А почему за мной увязался?

– Ты на мою маму похожа. Хотя я ее и не знал. Увидел недавно фотографию: просто одно лицо.

– Но до этого же ты помнил!

– Умом – не помнил. А в подсознании, наверно, осталось – не слепым же я был, когда она меня сдала, в книге было записано: возраст два месяца. Понимаешь?

– Понимаю… А откуда немецкий и английский языки? А футбол? А дизайн этот самый ландшафтный – это откуда? Не можешь же ты уметь, чего не умел, и знать, чего не знал?

– Могу, оказывается, – усмехнулся Гоша.

– Откуда?

– Не знаю. Из прежней жизни. Не из той, которой жил, а вообще какой-то другой.

– Я в это, если честно, не верю. Ну, в эти вот штуки модные – будто у каждого по семь жизней и тому подобное.

– А в будущую жизнь веришь?

– На небе, что ли?

– На земле. Здесь.

– А чего ж не верить? Если внезапно не умру, значит, буду жить.

– Я тоже, – кивнул Гоша, вкладывая в эти простые слова какое-то особое значение.

33

Остальные деньги, не проигранные Виктором-Гошей, но исчезнувшие, тоже нашлись – через год. Охранники знали о проигрыше (следили за хозяином), ждали; что тот будет предпринимать. Он тихо сидел у себя, охранники решили, что заснул, и тоже отправились спать. Ночью сработала пожарная сигнализация, они бросились к комнате Виктора. Долго не могли выломать крепкую дверь, а когда ворвались, все уже полыхало. Они самоотверженно облились водой и вползли в комнату, Виктора не обнаружили, зато под кроватью нашли кейс с оставшейся немалой суммой. Кейс взяли, припрятали в гараже, в багажнике одной из машин. Потом выжидали. Когда окончательно выяснилось, что Виктор бесследно пропал, поделили деньги, договорившись не трогать как можно дольше. Знали – обнаруживать себя опасно.

Целый год они терпели. Подвела любовь: один из них втюрился в неприступную девушку, которая была согласна на взаимность лишь при условии покупки ей однокомнатной квартиры и автомобиля. Пришлось купить – вот и всплыли денежки, взяли голубчика.

О чем, собственно, и речь: любовь – дело непредсказуемое.

То есть речь на самом деле о другом.

Ладно.

Разберетесь.

Висельник

Повесть

То, что я убью ее, – дело решенное.

Способов убийства при всем их кажущемся разнообразии – два.

Первый – когда убиваешь сам, второй – когда кто-то убивает по твоему заказу.

Я знаю тех, кому можно заказать убийство – и недорого. Да хоть бы и дорого, средствами я располагаю вполне. Но связываться с подрядчиком – значит, стать зависимым от него. Можно, конечно, заказать через посредника, если доверяешь ему. Но и тут будешь зависеть – уже от посредника, к тому же нет человека, которому я доверял бы хотя бы наполовину от требуемой, так сказать, критической массы доверия. Любой продаст.

Поэтому лучше всего убить самому – при том, что я нормальный человек, у меня нет сладострастной необходимости слышать крики жертвы и видеть ее кровь. Мне нужно убийство как таковое, мне нужно, чтобы она умерла, – чтобы вспоминать о ней с нежностью и любовью, чтобы печалью, тоской своей опять попробовать соприкоснуться с этой жизнью.

Итак, способов убийства два, подвидов тоже: а) инсценировка самоубийства; б) несчастный случай.

Это будет несчастный случай.

Это произойдет в ее день рождения.

Падение с девятого этажа. Внизу – асфальт. Шансов на выживание практически нет.

Я созову гостей. Я глаз с нее сводить не буду – муж, упоенный своей молодой красавицей женой, гордящийся ею. Всем станет завидно, хорошо и грустно. Потом она захочет выйти на балкон. Я знаю, как сделать, чтобы она захотела выйти на балкон.

Потом она – кураж после шампанского – захочет вскочить на перила, она ведь любит чувство опасности. Я не успею ее остановить, не успею поддержать. И она упадет. Я ворвусь в комнату – онемевший. Дикие глаза, трясущиеся руки. Все замолчат. Посмотрят на открытую балконную дверь. И всё поймут. Побегут вниз. Я – последним. Они столпятся вокруг нее. Я буду стоять в стороне. И вот кто-то, скорее всего Чикулаев, врач, решится, скажет. Отворачивая глаза в сторону, тихо скажет. Ее нет.

Я не смогу подойти. Я не смогу смотреть на нее такую. Я сяду на землю, закрыв лицо руками, и буду сидеть так долго. Приедет скорая, приедет и милиция, меня будут расспрашивать, а я буду молчать. Чикулаев поднесет мне стакан коньяку. Я выпью не поморщившись, как воду. И только тогда, запинаясь, по слову в полчаса, сумею рассказать досужему милиционеру, как это все случилось. И опять уйду в молчание.

Это не будет молчание ради спасения, это не будет нарочитое молчание. Я знаю, что замолчу, чтобы сохранить в себе – ее. Чтобы не касаться ее словами, не говорить о ней. Сколько продлится мое молчание – не знаю. Общая молва: психический шок. Он ее так любил. Страшная история, нелепая смерть. Он ее так любил!… Но рано или поздно придется вернуться к делам. Что ж, я вернусь – а может, и сразу после похорон займусь делами, но молча, молча. А потом постепенно начну говорить. Я буду говорить о ней сквозь зубы (скулы сводит судорогой), с сухими глухими глазами, буду говорить о ней с приятелем врачом Сашей Чикулаевым, буду говорить с подлецом-компаньоном Станиславом Морошко, буду говорить со школьным другом Лешей Хворостовым, буду говорить с теми случайными женщинами, что окажутся возле меня ночной порой, – пусть понимают, что такое есть они и что такое была она, пусть пытаются утешить горячей любовью, – но лишь кожа будет горяча, остальное – хлад.

Лучшему художнику я закажу ее портрет – и он будет перенесен на гранитное надгробие. Она будет похоронена не на загородном новом кладбище (его всё еще называют так, хотя ему уже лет пятнадцать), где необозримые кварталы могил соседствуют с воняющей птицефермой, а на старом, которое почти в центре города, проезжающим мимо и не знающим покажется, что это роща или парк – за деревьями и кустами не видно оград, крестов и памятников. Ходили слухи, что его снесут, ибо многие родственники упокоившихся здесь сами померли и некому ухаживать за могилами. Не снесут, я это знаю из достоверных административных источников. А на месте заброшенных могил потихоньку-помаленьку появляются новые. Хоронит своих близких высшее городское начальство, несмотря на демократические времена, хоронят люди со связями, хоронит, конечно, мафия. Я из тех, кто со связями, я деловой человек, делец – и это слово мне больше нравится, чем, видите ли, бизнесмен. Грубее, да, проще – но точно и по-русски. Жаль только, что придется хоронить ночью, тайком. Но зато потом не нужно ехать за город к этому курятнику, где живые всегда во множестве возятся вокруг мертвых, можно будет прийти даже пешком – кладбище близко от моего дома – и посидеть среди деревьев возле могилы, уединенно, тихо, слушая шум листвы, взглядывая иногда в голубое небо, глядя на ее лицо спокойное, застывшее в граните, но слишком еще памятное, слишком живое – даже если это будет через десять лет. И уйти выплакавшимся (заранее хочу этих слез, предвкушаю), просветленным – и, конечно, уже без тех мыслей о самоубийстве, которые, не спросясь, время от времени вползают в меня. В этом-то и дело: чтобы не кончить жизнь самоубийством, мне нужно убить ЕЕ. Это что? – парадокс или юмор висельника?

Кстати, всегда думал, что висельник – тот, кто вешает. Юмор вешающего. Это ведь страшней, чем юмор того, кого собираются повесить. Мне так казалось. Но недавно открыл словарь Даля (вот они, четыре тома с позолоченными надписями на корешках, четыре тома из моих примерно трех тысяч книг), нашел соответствующую статью и прочел: «ВИСЕЛЬНИК – удавленник, человек повешенный либо удавившийся. // Сорванец, негодяй, достойный виселицы». Что ж, если я не висельник в первом значении, то уж во втором – он. Сорванец. Негодяй тоже хорошо, но сорванец лучше. В этом слове парадоксальность: во-первых, оно очень не подходит ко мне, тридцатисемилетнему мужчине с западноевропейской внешностью, рост метр восемьдесят два, осанка референта при премьер-министре, речь дипломата, взгляд киногероя. Во-вторых, двойственность: висельник, но сорванец. То есть намеревался было повисеть, да сорвался.

Первый раз мне пришла в голову мысль повисеть, когда я еще был глупым студентом, уехавшим от папки с мамкой в далекий большой город, учившимся на физико-математика в университете, жившим в общежитии. Мне не нравилось общежитие. Но женился я таки по любви, в двадцать лет, на девушке, чьи родители зарабатывали деньги где-то в Северной Африке, а она довольно скромно жила одна в трехкомнатной квартире. Родители на свадьбу не сумели приехать, прислали поздравительную телеграмму, а через месяц с оказией – довольно большое количество денег, которое мы за месяц же и прокутили. Все кончилось банально, как сучий хвостик. Что такое сучий хвостик? Не знаю, это выражение моего подлеца-компаньона Стасика Морошко. И вот как-то я – через месяца два после свадьбы, до смерти любящий – вышел ясным утром из дома, прощально расцелованный ею, – на занятия, а она осталась: что-то насморк, что-то нехорошо. Уже отойдя далеко, обернулся – не знаю почему, у нас не было обычая прощаться издали, махая друг другу ручками. И увидел ее стоящей на балконе. И сразу же нагнулся в повороте, будто не на балкон смотрю, по делу повернулся – поставить ногу на бордюр и завязать шнурок. Вывихивая глаза, смотрел и видел, как она отпрянула, – но вот опять выглядывает.

Я пошел к автобусной остановке. Я смотрел на дорогу лицом, а глазами, одним глазом косил на балкон – и видел полу ее синего халата. Ждет, значит, когда я уеду. Чтоб уж наверняка. Автобус подошел, я сел, на следующей остановке вышел, побродил немного…

Дверь я отомкнул одним поворотом ключа, плечом ударил, сорвал цепочку, вошел быстро, но не спеша.

Его я бил долго, основательно. Ее не тронул. Напрасно, конечно, следовало – наоборот. Но мне тогда было двадцать лет, и я не мог тронуть женщину ударом – следствием чего, возможно, явилась позднейшая привычка – лет до тридцати, когда мне, к сожалению, случалось еще напиваться, – хлестать в пьяном виде девиц по щекам. Воспринимали по-разному: и слезы, и крики, и истерика, но и – лобзанье бьющих рук.

Спустив его с лестницы, я, помнится, ничего не сказал ей, начал собирать свои вещи.

«Я тебя люблю», – сказала она.

«Бывает», – ответил я.

«Это случайность», – сказала она.

«Бывает», – ответил я.

«Больше никогда», – сказала она.

«Само собой», – ответил я.

«Не уходи», – сказала она.

Я ушел.

В тот же вечер напился, сорвал занавесь, отделяющую привилегированное ложе старосты нашей комнаты Гервазия от прочего студенческого быдла (комната была на восемь коек), выдрал из занавеси толстую бельевую веревку, пошел в сортир, заперся в кабине, привязал веревку к сливному бачку, что ржавел и капал над головой, сделал петлю, сунул голову и прыгнул с унитаза (нет, соврал, прыгнул с какой-то трубы, потому что вместо унитаза была дыра в цементном полу), прыгнул, поджав ноги: высоты для нормального повешения не хватало. Горло больно перехватило, я засучил, заелозил ногами по полу, забил ими по фанерной дверце, с ужасом чувствуя, что не в силах встать на ноги, что сознание мутнеет, уходит.

Дверь вышибли, меня вынули.

Идеализма я не потерял, у меня его и не было. Просто я любил эту потаскушку – и она ведь тоже каждый день и до свадьбы, и после – до того самого дня – куковала мне о любви. Вот и обиделся. Осерчал.

Видеть ее не мог и около месяца не ходил на занятия, чуть не отчислили, пришлось потом наверстывать. Она навестила меня как-то, я спокойно сказал: «Скройся, пожалуйста», – и пошел на нее с задумчивым лицом. Она взвизгнула – и след ее простыл. Навеки.

После этого, а может, и благодаря этому я довольно быстро заматерел, и меня любили многие, и даже, как Остапа Бендера, одна женщина – зубной техник. Вот почему я имею возможность широко и белозубо улыбаться в отличие от большинства моих полоротых соотечественников. Я до сих пор с этой женщиной поддерживаю изредковую связь (есть ли такое словечко у Даля или я сам выдумал?) – и не только ради зубов, но и ради нее самой, потому что она очень хороша на ощупь. Личико подгуляло, правда, но шторы у меня плотные, тяжелые, закрыл – и ночь. И – на ощупь.

До тридцати двух лет – если уж повествовать классически, последовательно – я трудился в научно-исследовательском институте. Были так называемые хоздоговорные темы, позволявшие заработать, и я умудрился даже построить себе однокомнатный кооператив – который два года назад продал и купил двухкомнатную квартиру в центре. Это уже – став дельцом.

Потом я отбил жену у другого дельца. Вернее, она сама от того дельца отбилась. Я встретился с ней на обмывании одной удачно провернутой операции. Он ее повсюду таскал с собой, хвастаясь, – даже на такие вот обмывания, которые, в общем-то, занятие чисто мужское, и если уж кого таскать, то подружек проверенных, а не жен. (Проверенных не в смысле молчаливости – при них о деле не говорится, а в смысле обычном, физиологическом.) Я и двух слов-то ей не сказал, только слушал ее умности, которые она спешила предъявить, узнав о моем благородном физико-математическом образовании, – чтобы показать свое не менее благородное филологическое. Филологини – то же, что и актрисы, народ влюбчивый, изменчивый, неверный, и я не удивился, когда она, увидев своего мужа свалившимся в намерении дрыхнуть до утра на дощатом полу веранды (мы кутили на чьей-то даче), захотела посмотреть, как я живу.

Она проще сказала, она сказала: «Я хочу к тебе». Что ж, поехали. Не впервой.

Наутро она объявила, что такого мужика у нее никогда не было и она остается навсегда, если я не против. Слова привычные: я тщеславен, поэтому над женщинами всегда трудолюбив, тщателен, альтруистичен, и лишь доведя до кондиции – и неоднократно, – начинаю думать о себе. Но чтобы остаться – я был против. На кой? Люблю, сказала она. Ну и люби, разрешил я. Авось при летной погоде и соответствующих условиях еще встретимся как-нибудь. Люби – но безответно. И будь мне признательна, потому что безответная любовь облагораживает душу – или хотя бы наполняет ее. Люблю смертельно, твердила она. Чтой-то больно уж быстро – после одной-то ночи, засомневался я с простодушным видом. Люблю давно, сказала она, как только увидела. На фиг, на фиг, сказал я. Все было прекрасно и тем не менее. Довольно и того, что я изменил принципу не трогать жен друзей. Он тебе не друг, сказала она. Партнер, сказал я, а это еще хуже. Она сделала гордые глаза и сказала: хорошо. Я приду только тогда, когда позовешь. Но – не на час, не на ночь. Навсегда. Или не приду совсем.

Меня это устраивало.

Прошла неделя с чем-то. Я ехал на машине и увидел ее, остановился, подозвал ласково. Пригласил в гости. Я же сказала, сказала она. Или насовсем, или иди к черту. Ну и что любит, добавила – очень как-то странно, печальным голосом, будто всерьез, будто не она имеет обыкновение от хмельного мужа по чужим постелям скакать. Правда, оговорюсь сразу, она уверяла меня потом, что изменила мужу впервые – после пяти лет совместной жизни. Я посетовал, что звание Героя Соцтруда отменили и нечем отметить ее супружеский подвиг. Она усмехнулась. Но это потом, а тогда так и распрощались, она ушла, обдуваемая ветром и пылью, с поникшей душой, я же уехал слегка лишь огорченный: меня ждали великие дела.

А теперь скороговоркой: через месяц я позвал ее, она стала у меня жить, муж явился с двумя друзьями и даже с пистолетиком, друзья трясли кулаками и мордами, он тряс пистолетиком, мне ничего не оставалось, как под видом смягчения разговора предложить им коньяку, а для этого открыть бар, откуда я, выдвинув тайную дощечку, достал отнюдь не коньяк, а тоже пистолетик, выстрелил первым патроном, который был холостым, после чего отобрал у мужа пистолетик, дал ему по рылу, разрядил пистолетик, вернул и попросил гостей удалиться.

Мы поженились.

Мы зажили славно и любовно.

Мы даже помирились с ее бывшим мужем, поскольку он понял, что бабу, так сказать, не вернешь, а партнерство есть партнерство, терять со мной контакт ему было невыгодно.

И опять скороговоркой: повторяя каждый день по семь, а то и по восемь раз, что любит меня, что не встречала мужика и вообще человека лучше меня, любимая моя вторая жена однажды вечером не вернулась домой. После полуночи я сел в машину и стал постыдно объезжать всех знакомых, полузнакомых и малознакомых, разыскивая ее, звонил в милицию, и в морги, и в больницы, наведался к бывшему мужу и строго, словами и действиями, спросил, не решил ли он запоздало отомстить? Он, утирая кровь из-под носа, клялся, что и думать про нее забыл, давно уж себе новую завел – и в доказательство сдергивал одеяло с этой новой, показывая ее. Что ж, новая была хороша, но любоваться на нее в ту ночь я не имел охоты, отметив только в сердце своем, что она есть и никуда от меня не уйдет, если пожелаю; это самое мое сердце начало догадываться, что случилось. А случилось простое дело: любимая моя филологиня, тонкая умом и талией, ушла – к человеку по кличке Фазан, имеющему в кармане много миллионов, а в голове восемь классов образования и бандитскую смекалку, в душе ж – бесстрашие почти звериное. Я бы не испугался, но любовь дело святое, а она, явившись на пятый день (причем благородно, без сопровождения и охраны – хотя у подъезда в машине кто-то сидел), сказала, что именно любит его, причем вне зависимости от миллионов, а любит как человека – человека по-своему глубоко несчастного, задушевного.

Недолго длилось их блаженство – через месяц несчастного задушевного Фазана пришиб до смерти другой, тоже, возможно, несчастный и задушевный, неведомый мне избранник. Филологиня моя, походив немного в трауре из черной замшевой куртки, черной мини-юбки и черных замшевых сапог, нашла, наконец, настоящий идеал: психиатра-нарколога, известного всей стране и за рубежом. Тем самым она оторвалась от бывших своих кругов общения. Но со мной почему-то пожелала продолжить дружбу. Поздним вечером, одеваясь, она печально, как встарь, сказала, что все-таки лучше мужика она не знала. Я выпил коньяку из горлышка – случай редкий – и дал ей по одухотворенной филологической морде. Не пощечину дал – чай не баре, из простых вышли, – а кулаком, основательно. Вот она-то мне руки и целовала, а я вырывал, потому что коньяк, выпитый натощак, вдруг попросился опять на волю – тоже редкий для меня случай – и мне срочно требовалось в туалет.

Пока я блевал, она за дверью говорила, что хотя любит своего психиатра, но никак не может забыть меня. Я тебя тоже помню, любимая, отвечал я, рыгая, но видеть больше не хочу. Жаль, сказала она, ушла и больше не появлялась.

Итак, я в этой жизни любил двух женщин – и обе мне изменили. Зачем мне, спрашивается, третий раз входить в одну и ту же воду?

Чтобы убить ЕЁ.

И тут не месть ей за других – это было бы слишком дешево. Тут сложнее. Настолько сложнее, что я и объяснить не смогу. Впрочем, я, кажется, уже сказал: мне нужно убить ее, иначе я убью себя. А я жить хочу. Умом, по крайней мере. Потому что ум мой физико-математический совершенно точно знает, что жизнь прекрасна и удивительна, хотя душа моя этому верить никак не хочет. Об этом я толковал психиатру, мужу моей филологини (не пропадать же даром знакомству), который консультировал меня бесплатно, при этом, роняя честь своей профессии, сильно потел и волновался, вместо того чтобы повелительно пронзать меня насквозь жгучим психиатрическим, все на свете ведающим взглядом. Психиатр мямлил, что причиной моей депрессии является ряд стрессов, да то, да се. Вы что, спросил я его, всерьез думаете, что уход к вам моей жены для меня непереносимый стресс?

Психиатр, взмокнув окончательно, согласился, что могут быть причины и более тонкие, кои не объяснишь житейскими обстоятельствами. Может, в организме просто нарушен химический баланс, сказал он. Может, вы имеете склонность к алкоголизму, но сдерживаете себя, вот вам и депрессия. Я сознался, что склонность действительно имею и, понимая это, не только ограничиваю себя, а в последнее время вообще почти бросил пить. Психиатр оживился, приободрился, подсох немного – и стал выдавать рекомендации, особенно упирая на то, что в здоровом теле здоровый дух, поэтому не на «мерседесах» надо разъезжать, а пешком бегать – и как можно больше. У меня не «мерседес», сказал я, уходя. У меня «БМВ» последней модели. Двести лошадиных сил. Каждая из них может стоить вам жизни, сказал он тоном инспектора ГАИ. Что ж мне, двести раз умирать? – удивился я. В общем, мы не поняли друг друга.

Умница Чикулаев сказал мне, что ходить по психиатрам – для меня пустое занятие, потому что я заведомо никому не верю, а врачу необходим абсолютный авторитет и готовность больного слушать его, разинув рот. Ты же, сказал Чикулаев, перед любым психоаналитиком будешь выпендриваться, будто сам психоаналитик, – и начнется взаимная демонстрация амбиций. Знавал я такие случаи, хуже нет, когда больной или слишком умный, или, упаси господи, сам врач. Так что жуй таблеточки, какие дам, – и авось пройдет.

Что ж, я стал жевать таблеточки.

Жуя их, прочел мимоходом в какой-то газете, вовсе не медицинской, а общедоступной, статьишку о том, что-де вранье, будто все стрессы приносят вред нервам и психическому здоровью. Бывают ситуации, когда встряска необходима, когда человек должен попасть в сложную ситуацию – но при условии обязательного преодоления трудностей, обязательной победы. Вот что его укрепит, вот что подсунет ему почву под ноги.

Побед, однако, в моей деловой, дельцовской жизни у меня и так немало: я хитр и расчетлив, – а вот с почвой хуже.

И я своим умом развил сказанное в статьишке. И вот, в результате, должен убить.

Но следует все тщательно обдумать.

Вариант с балконом, пожалуй, слишком экзотический. Не имея опыта, я, однако, знаю: чем хитроумней задумаешь, чем сложнее интрига убийства – ради своей безопасности, – тем легче потом влопаться. Нужна простота – почти дебильная.

Но идея высоты долго меня не отпускала. То представлю, как сталкиваю ее с моста. Или: едем в горы. Не на Кавказ, Кавказ уж не наш, но где-то ведь в России есть горы? – ну, допустим, на Урал, на реку Чусовую, на байдарках и каноэ. Взбираемся на утес, чтобы полюбоваться видами. Она оступается. Падает.

Нет, отрываться от дома нельзя – иначе как же памятник, могила на старом кладбище, деревья и голубое небо над могилой и, главное, возможность часто эту могилу посещать?

Инсценировка самоубийства?

Повешение в ванной. Растворение в стакане трех десятков таблеток снотворного. Ну и так далее. Причины? А то и хорошо, что никаких причин. Я буду только разводить руками. Не знаю. Не понимаю. В страшном недоумении.

Так я строил планы, придумывал, воображал и, можно сказать, мечтал – а время шло, и иногда тоска наваливалась такая, что хоть вой, хоть сам бросайся с девятого этажа. Хандра без причины, но та и хандра, когда не от худа и не от добра, как Верлен сказал в чьем-то довольно неплохом, на мой взгляд, переводе. Я любил шептать это стихотворение девушкам на ушко, хоть и с внутренней усмешкой. Уж очень девушки податливы на поэтическое слово. Чем-то даже вековечным припахивает эта их податливость, уютно-вековечным…

И решил: будет день – будет и пища, успею еще придумать, как ее убить, а покамест надо ее найти.

Иди туда, не знаю куда, ищи то, не знаю что.

Мне требовалось, если честно, нечто рекламно-парфюмерное: стройность, красота, юность, свежесть. Поскольку я вообще вкусами пошл. Но – и толику ума не мешало бы. И какую-то изюминку в характере. И главное, чтобы я с первого взгляда почувствовал: вот то, что мне нужно.

Майскими вечерами (в конце мая) я ставил машину в гараж после обильного трудовой суетой дня и пешком слонялся по центру города, присматривая, оценивая, выбирая. Выбор-то богат, если б иметь цели обычные: для провождения времени, для услажденья плоти. Но у меня цели были другие. И хоть загляделся на брюнетку с синими очами, но – бескорыстно, просто любуясь ею и понимая, что это – не то. Брюнетка (лет двадцати) чему-то смеялась, держась за рукав курсанта военного училища. Черные волосы, синие глаза – и его зеленая форма. Это тоже привлекало – своей несочетаемостью. Впрочем, и курсант был хорош: высок, широкоплеч, тоже темноволос и тоже синеглаз. Если б не казенная форменная одежка – совсем джентльмен. Они стояли у входа в кинотеатр, ждали начала сеанса. Курсант в увольнении, со своей девушкой пошел в кино. Он не будет рыскать с нею в поисках свободной квартиры или дачи, нет, он с нею – мороженое кушать и кино смотреть. А через год (судя по числу желтых нашивок на рукаве) он закончит училище, они поженятся – и заживут благонравно, заведут детей и т. п. Ибо курсанты – народ такой, что выбирают девушек порядочных, из хороших семей, у курсантов, насколько я знаю, требования в этом деле очень высокие.

Я бы тоже не прочь, то есть это даже в идеале должно так быть: девушка порядочная и из хорошей семьи. И все же курсантова невеста меня почему-то не взволновала – и я пошел дальше.

Я пошел дальше, но через пять минут резко развернулся – и назад. Однако синеглазой брюнетки и синеглазого курсанта возле кинотеатра уже не было. Сеанс, значит, начался. Это подтвердила билетерша у входа.

– Может, киножурнал еще идет – так я пройду, – сказал я.

– Никаких журналов давно уже нет! – удивилась билетерша.

Бог мой, сколько же я не был в кино? Пять лет? Семь? Даже и не вспомню.

– Ну, нет так нет. Мне там знакомого надо найти.

– После начала не пускаем, – сказала билетерша.

– И правильно делаете, – одобрил я, – но у меня поезд через час. – И вручил ей вместо билета хрустящую новенькую купюру (терпеть не могу мятых денег). Купюра была достаточно крупной, чтобы билетерша сделала исключение из правил. Она даже проводила меня до входной двери в зал, открыла ее и отодвинула штору.

Зал был полупустым. День субботний, у граждан дачи, домашние дела, к тому же еще не вечер. Я сел на последний ряд и, осмотревшись, скоро увидел курсанта и брюнетку. Они сидели наискосок от меня, прижавшись друг к другу. Тоже сзади всех, и понятно почему: прижимались друг к другу все теснее – и вот начали целоваться. Курсант целовался деликатно, поистине джентльменски, она была чуть порывистей, но одновременно и разумней – то и дело мягко отталкивала его руками, торопливо оглядывалась, заинтересованно смотрела на экран, но через весьма короткое время опять прижималась к курсанту, поворачивала голову, что-то говорила, курсант тянулся к ней губами, все начиналось сызнова.

Я решил не портить им сеанса. Пусть для него это станет горьким, ярким воспоминанием: кинотеатр, полумрак, поцелуи, нестерпимость желания и странная тайная радость от невозможности это желание удовлетворить. Пия горемычную одинокую водку где-нибудь в забайкальской зоне строгого режима (по знакам различия я понял, что курсант принадлежит училищу МВД), он будет смотреть на неправдоподобный рериховский закат и спрашивать себя: да была ли эта девушка, была ли эта любовь, не пригрезилось ли все? Но с каждым новым стаканом уверенность в реальности происшедшего будет возрастать, и рука судорожно стиснет стакан и раздавит его – и он с удивлением посмотрит на осколки, удивляясь собственной силе, и эта сила вселит в него новую горечь: как же он, столь мощный мужчина, столь крепкий духом и телом, упустил свою любовь, позволил какому-то шпаку увести из-под носа невесту? Нет, он еще вернется, он еще покажет ему! А она поймет, рано или поздно поймет, какую ошибку сделала. Может, уже поняла и уже пишет ему письма, но не отсылает, хотя он сообщил свой адрес, черканув ей несколько строк сугубо информативного характера. Если же она все-таки отправит ему письмо – он не ответит. Или ответит опять сухо и спокойно. А вот когда приедет – будет другой разговор. Очень уж хочется посмотреть ей в глаза… Синие ее глаза. Тонкие запястья. И остальное, что он успел ощутить лишь сквозь одежду – но видит теперь ясно, будто видел это въявь: вот она стоит перед ним, вот она простирает к нему руки… И он валится на узкую продавленную койку в своей тесной лейтенантской комнатушке и засыпает с улыбкой.

Я вышел на улицу, не дожидаясь конца фильма.

Открылись двери, народ стал выбредать, ошалелый и как бы несколько сонный.

Появились и они.

Я сделал шаг и встал на их пути с любезной и слегка смущенной улыбкой.

– Извините, – сказал я курсанту. – Ее подруга просила ей кое-что передать. Буквально две минуты. – И с величайшей осторожностью взял девушку за локоток и повел в сторону. Она с недоумением смотрела на курсанта, курсант, считая делом чести не вмешиваться в чужие секреты, крепко сжал зубы и чуть отвернулся – с тем, однако, чтобы не выпускать нас из поля зрения.

– Вот что, – сказал я девушке. – Никакой подруги, конечно, нет. Только не возмущайтесь, умоляю вас. Номер вашего телефона, пожалуйста!

– Нет, – сказала она и посмотрела на курсанта.

Тот стал приближаться.

– Быстро скажите телефон, иначе сейчас все будет очень некрасиво, – пробормотал я.

– Отстаньте, – сказала она и пошла к курсанту.

– В чем дело? – спросил он, глядя на меня, и на лице его ясно выражена была готовность номер один.

– Да так, пустяки. Пойдем, – сказала она.

Но слишком уж испуганный у нее был вид, и само в руки курсанту шло счастье показать, на какие подвиги он способен ради нее.

– Что тебе надо, козел? – обратился он ко мне.

Судя по этому выражению, он уже вполне готов стать охранником, командиром взвода военизированной охраны. Вохры.

– Хотел познакомиться с вашей девушкой, – сказал я. – И не хамите, курсант, почему на «ты»? – я намного старше вас!

– Сережа, пойдем! – негромко просила девушка – чтобы не привлекать внимания посторонних, хотя несколько любопытных уже глазели на соблазнительную сцену.

– Познакомиться? – переспросил курсант. – А со мной ты не хочешь познакомиться?

– Если честно – никакого желания. Не люблю вохровцев.

– Сережа! – вскрикнула девушка, понимая, какое оскорбление я ему нанес и что за этим может последовать.

Но Сережа был уже слишком близко от меня. Драться он умел – я видел это по его позе, по тому, в какое положение он привел для боя кулаки и туловище, как поставил ноги.

– Проси прощения, – сказал он, прекрасно понимая, что я прощения просить не буду, и, значит, можно будет начать схватку – вернее, не схватку, а просто отвесить шпаку полевому несколько нравоучительных плюх на добрую память.

«Ввяжешься в долгий драка – будет неизвестно, – говаривал мне тренер Расул. – Старайся один удар. Первый твой один удар. Но сразу. Или неизвестно».

– А в чем дело? – спросил я, испуганно виляя глазами.

Сережа чуть расслабился, завидев такую трусость, и тут я произвел то, что называют свингом. Сила удара, вес моего тела, посланного вперед спружинившими ногами, – и Сережа, отлетев на пару метров, пал без чувств-с.

– Телефон – или я его добью, – сказал я девушке.

Она еле слышно назвала номер телефона – и только после этого завизжала, весьма, к сожалению, некрасиво кривя при этом рот:

– Бандит! Сволочь! Милиция! Сережа!

Сережа зашевелился. Значит, жив.

И я отправился восвояси.

Итак, выбор сделан. И пусть она окажется не такой уж порядочной девушкой, как мне показалось, и не из хорошей семьи, и ума не палата, и характер – не сахар, пусть – дура с претензиями и ничего не имеющая за душой, кроме понимания о своей красоте и стремления использовать эту красоту в целях создания образцового домашнего очага, пусть – это теперь неважно. Она будет иметь дело со мной – и скоро сама удивится, насколько изменилась, удивится, благодаря меня за происшедшие в ней изменения.

Это, конечно, не любовь с первого взгляда. Это именно выбор с первого взгляда (впрочем, если быть пунктуальным – после первого взгляда), когда я шестым каким-то чувством понял: она мне нужна, и никто другой.

Но я все же проверил себя. Я еще неделю бродил по улицам, видел девушек не менее стройных и не менее красивых и даже некоторых с печатью интеллекта на челе – и убедился, что ошибки нет, другой вариант меня не устроит.

Тогда я позвонил ей. Я позвонил ей в два часа ночи. Вряд ли она живет одна, скорее всего, с родителями. Если она захочет бросить трубку, я позвоню еще раз. И, чтобы не беспокоить родителей, она согласится меня выслушать. Застигнутая врасплох, спросонья, не имеющая никакого желания говорить. Но говорить буду я. А за окном ночь – и всё иначе, чем днем.

Если же к телефону подойдут родители… Но это вряд ли. В доме, где живет молодая красавица, к телефону подходит только она. «Возьми трубку, – ворчит мать. – Все равно тебя».

Она взяла трубку. Сонный голос. Я начал говорить, она бросила трубку. Я позвонил еще раз. Шепотом она возмущенно потребовала оставить ее в покое.

– Это уже невозможно, – сказал я.

– Вы хам.

– Нет. Всего неделю назад я хотел покончить с собой. Теперь – не хочу. После того, как увидел вас. (Я понимал, что эти слова – из мыльной многосерийной телеоперы, но даже умнейшая женщина всегда заинтересуется тем, кто хочет из-за нее лишить себя жизни или, наоборот, остаться жить.)

– Вы все придумываете, – сказала она.

– Ваше право не верить.

– Вы кто, бандит? У Сергея сотрясение мозга. А он боксом занимался.

– Бокс – вредное занятие. Мозги отслаиваются от ударов, человек глупеет – катастрофически.

– Он умный, – сказала она с девчоночьей какой-то обидой, так школьница выгораживает перед мамой повесу-одноклассника, с которым дружит.

– Не сомневаюсь, другого вы бы и не выбрали, – продолжил я арию из мыльной оперы. – Но он собирался меня ударить, вы же не станете отрицать. Поэтому у меня не было иного выбора, хотя терпеть не могу драться. Я не бандит. Если угодно, я закончил университет и почти защитил кандидатскую диссертацию. Но это неважно. И то, что мне тридцать семь лет и что меня зовут тоже Сергей, как вашего дружка, тоже неважно. Важно одно: я захотел жить.

– Ну и слава Богу. Я-то при чем? Встречаться я с вами не буду, не хочу.

– Вы с этим Сергеем собираетесь пожениться этой осенью, – сказал я.

– Не ваше, извините, дело.

Ответ, вернее, тон ответа меня обнадежил. Было в нем легкое раздражение – не по отношению к моему праздному любопытству, а раздражение уже привычное. Все родственники, соседи и знакомые давно их уже сосватали и обженили. Положим, так оно и есть, свадьба намечена на осень – но отстаньте со своими дурацкими улыбками и предварительными поздравлениями. Почему вы так уверены? Слишком уж примитивно: погуляли – поженились. А может, я еще и передумаю? Я, конечно, не передумаю – но вдруг? Поэтому отстаньте, отстаньте, отстаньте. И его слова: «Вот когда мы поженимся…» – тоже почему-то вызывают странные приступы раздражения. «Да, поженимся, но зачем об этом постоянно говорить?» – «А почему нет?» – удивляется он. «Извини, – говорит она. – У меня сегодня просто плохое настроение».

– Я вовсе не добиваюсь знакомства с вами, и ваш Сергей мне очень симпатичен. Мне очень жаль, что так получилось. Но известно ли вам, что это такое, – начал я новую арию, – когда некому рассказать о себе? Когда человек совсем один?

– По вашему виду не скажешь, что вы один.

– Это какой же вид?

– Ну…

Она поняла, что сказала что-то не то, что-то лишнее. Сейчас рассердится на себя, поспешит закончить разговор. Не успеет!

– У меня никого нет, – сказал я. – И вот представьте, я вижу человека, вижу всего час или полтора – я же был в кинотеатре, – и мне все равно, с кем этот человек, я понимаю только одно – именно этому человеку я готов все о себе рассказать.

ЧЕЛОВЕК, именно так! – чтобы не женская ее прелесть была на первом плане. Она вряд ли этому поверит, но – и лестно, и как-то немного досадно. Лестно, что человеком считают, и досадно, что женская прелесть куда-то делась.

– Я не настаиваю, – говорил я печально. – Но мне всего нужно – минут двадцать посидеть с вами где-нибудь в скверике. Мне этого на полгода хватит. Если вам скучно слушать дурацкие исповеди, то я просто посижу и помолчу.

– Зачем? – не понимала она, прекрасно все понимая.

– Ладно, – сказал я. – Кажется, я ошибся. Запишите номер моего телефона. Позвоните, если захотите.

– Не захочу.

– И если вам ответят, что здесь такой не живет, значит, он не живет совсем.

– Вы пьяный?

– Я не пью.

– Я не буду вам звонить.

– Я не настаиваю.

– А кто вы вообще? (Я чуть не подпрыгнул от восторга: начала вопросы задавать. Следующий будет: почему я решил покончить с собой.)

– Я же сказал вам: закончил университет. Люблю читать, люблю море. Всё. Работа – дело второстепенное.

– Неинтересная работа?

– Интересная. Но больше ради денег, чем для души.

– А с какой стати вы решили себя умертвить? (Мысленно я подпрыгнул второй раз: в самой словесности вопроса – ирония, и в тоне – ирония, столь любимая мною ирония умных женщин, умеющих полутоном сбить спесь с любого гордеца.)

– Самое смешное, что особых причин нет, – сказал я. – Хандра без причины, но та и хандра, когда не от худа и не от добра.

– Верлен, – сказала она.

Любите ли вы Брамса? – чуть не спросил я ее после этого.

– Вам не к девушкам приставать надо, а к психиатру обратиться, – сказала она, совсем уже освоившись и чувствуя, что берет надо мной верх. И хорошо, пусть пока чувствует это, я уже знаю ее, я в нее проник, я ее понял: поиздевавшись надо мной, она тут же меня пожалеет, ей станет совестно. Надо дать ей еще повод для иронии.

– Видите ли, у меня слишком затянулась полоса удач. Во всех отношениях. Когда слишком хорошо – тоже плохо. Я стал бояться, я напряг все силы, чтобы избежать срывов. Пока получается. Но боязнь не проходит, мне кажется, что вот-вот все полетит к черту. Впору нарочно подстроить себе какую-нибудь каверзу.

– Это несложно, – тихо засмеялась она.

– Не скажите. Бывает инерция удачи, когда рад бы сам себя подставить, а все в тебе сопротивляется. Выход один – несчастная любовь. Как в юности. У меня в юности была несчастная любовь. Такого прекрасного состояния я в жизни не испытывал. Мучиться, понимать, что ничего не будет, – это замечательно.

– Не знаю, не пробовала.

– Я знаю, верьте мне. А теперь романтика пойдет, смейтесь, если хотите, я сам смеюсь. Одним словом, мне почудилось, что я нашел – ну, как вам сказать, объект для неразделенной любви.

– Это, значит, меня?

– Значит, так.

– Тогда зачем встречаться? Любите себе издали, мучайтесь на здоровье.

– Когда видишь – мучиться удобней, – сказал я.

Мы оба засмеялись. Мы были уже заодно. Она уже хотела со мной встретиться. Но согласилась на встречу только еще после долгого, весьма пустого и тем не менее весьма осмысленного в каждом слове и полуслове разговора.

Иного финала я и не ожидал. После этого ворочался – не мог заснуть. И очень себе удивлялся: с чего бы это я так разволновался вдруг? Да нет, просто выбился из режима – я ведь режимный человек и обычно позже двенадцати не ложусь, если не срочные деловые дела или дела любовные.

Встретились.

Данные: двадцать один год, учится в университете на психолога (што ты, што ты, то психиатры, то психологи!) (и поэтому знает человека как такового наизусть, вдоль и поперек, знает его подробно и изысканно, конкретную же личность за десять минут может протестировать двумя внимательными взглядами и десятком тонких вопросов), живет с мамой (папа ушел к другой женщине), должна бы сейчас сдавать экзамены, но находится в академическом отпуске, поскольку зимой сломала ногу и пропустила четыре месяца учебы, времени даром не теряет, ассистирует одному самородку – бывшему военному; выйдя в отставку, он обнаружил в себе удивительные способности исцелять руками, словами и взглядами (и психотерапевт-самородок тут?! – ну, давай и его!), кроме того, он всю жизнь рисовал, сочинял песни, писал стихи и даже выпустил сборник за свой счет – в общем, удивительный человек, хотя она настороженно относится к врачебной самодеятельности, но тут случай действительно особенный, и способности этого человека несомненны, ей же это, помимо некоторого заработка, дает богатый материал для психологических наблюдений и опытов. Вот вкратце и все. О Сереже – ни слова. А когда день рождения?

– Зачем вам это?

– Это такой секрет? Я астролог, мне просто интересно – кто вы: Близнец, Рыба, Львица?

– Это всё чепуха. Шестнадцатого октября я родилась. Весы мы.

Значит, впереди лето – а потом золотая осень. Считая с сегодняшнего дня – первого июня, ей еще жить четыре с половиной месяца. Сто тридцать семь дней. Многое можно успеть.

Имя же ее – Нина. Это меня огорчило. Нина – не из любимых моих имен. Не знаю почему.

Ну что ж делать, Нина так Нина. Привыкну. Мне и мое-то – Сергей – не очень нравится.

Все эти сведения я получил довольно быстро, заговорила она о себе не сразу и как бы с неохотой, но тем не менее рассказала и то, о чем я не спрашивал, – о самородке-целителе, например, – подробно.

Тут не словоохотливость, тут, по-видимому, – одиночество. Глубокое, внутреннее, врожденное.

Я, конечно, тоже исповедался сполна. И сказал:

– Почему же вы меня отсылали к психиатру, если сами психолог, да к тому же с целителем сотрудничаете? Отведите меня к нему. У меня депрессия, пониженный тонус, сонливость среди дня, сердцебиение вдруг одолевает. Расклеился, в общем. Я – его клиент.

– Не знаю… – сказала она.

– Какие-то проблемы?

– Нет. Просто мне кажется, вы это всё придумываете.

– Зачем?

– Ну, чтобы знакомство продолжить.

– Вы психолог, от вас ничего не скроешь. Отчасти, да, вы правы. Но я всерьез хотел бы подлечиться. Я же деловой человек, деляга, делец, как только унюхаю, что знакомство может быть мне выгодным, тут же на эту выгоду набрасываюсь. Он ведь по блату меня лечить будет – бесплатно? Ведь я ваш знакомый! А то я скуп – просто до жадности.

– Врете, конечно, – сказала она.

– Вру, – охотно поддакнул я ее профессиональной проницательности. – Вру – и, само собой, заплачу ему по установленному тарифу.

– Если я скажу, что вы мой знакомый, – не возьмет.

– Зачем же лишать человека заработка. Скажите, что я вышел на вас случайно, что вы меня первый раз видите. Оно ведь так на самом деле и есть.

– На самом деле я вижу вас второй раз.

– Первый раз был не я. Первый раз я роль играл.

– А теперь?

– Теперь нет.

– Ну, хорошо. Послезавтра в шесть вечера встретимся тут же. Он живет неподалеку.

А о Сереже – ни слова. Ни полсловечка.

Отставной военный жил в старом доме в однокомнатной квартирешке – его доля, как я потом выяснил, после развода и размена с женой, не понимавшей никогда его изобразительного и словесного творчества, не понявшей и его преждевременного ухода в отставку в ничтожном звании майора. К чести его, из дома он удалился гордо, взяв с собой лишь десяток любимых книг (остальные – двум дочерям), гитару и, конечно, свои картины – поскольку в его семье в них все равно никто толку не разумеет.

Я готов был про себя тихо улыбаться, глядя на эти самые картины, но они мне неожиданно понравились. В них не было того, что я не терплю более всего – претензии. Это были не абстракции и не дилетантский реализм, достижения которого сводятся к тому, что все предметы на картине аккуратно и строго сужаются в перспективу, это не был и натужный, насильственный примитивизм, это было похоже на фотографии неумелого фотографа, на снимках которого дома заваливаются назад, руки сфотографированного человека чудовищно велики, а голова находится от рук на расстоянии трех метров. Правда, портретов не было, были все городские пейзажи, странный какой-то коричневатый колорит и обязательно где-то полоса или кусок неба цвета расплавленного свинца, мне очень понравился этот цвет. Стихами я утешился (он подарил мне книжечку) – грамотные среднеарифметические стихи с попытками философствования. Не поразили меня и песни – Нина попросила его спеть, и он спел три штуки.

Нине не терпелось показать мне его способности сразу, он смущался, но потакал ее желаниям – как добрый дядюшка. Он и возрастом годился ей в дядюшки: немного за пятьдесят. Крепкий еще мужчина, с непрошедшим еще румянцем на щеках от долгого пребывания на свежем воздухе во время военных учений.

Имя его: Александр Сергеевич. Что ж поделаешь, бывает. Фамилию зато я предвкушал крепко армейскую: Сидорчук, понимаешь, Баблаков, понимаешь, Рррррррахит-ченко, понимаешь. Оказалось же: Петров. Александр Сергеевич Петров. Найдите подлеца, который стал бы смеяться над человеком с такими именем, фамилией и отчеством. Я не подлец – и не смеялся.

Освоившись – или дав мне освоиться, – он сказал:

– Вы, конечно, сами знаете, чем больны и каким образом вам надо лечиться.

Я засмеялся.

– Конечно, знаю.

Нина улыбнулась. Ей от души приятно было слышать беседу двух умных, понимающих друг друга людей.

– И к таким лечителям, как я, относитесь, конечно, с иронией, – продолжил Александр Сергеевич.

– Не буду отрицать.

– И мне вы тоже не верите. Уж очень богатая личность, – отнесся Александр Сергеевич в свой адрес, а Нина вся засветилась, любовно (право слово, именно так!) глядя на него. – Он, видите ли, и малюет, он и стихи, и песни, он и за живых людей взялся. Сейчас начнет рассказывать, кого как от рака вылечил, от прогрессирующего паралича, не считая таких мелочей, как стенокардия и язва. А уж депрессии всякие – просто одним плевком. (Видимо, кое-что Нина обо мне ему рассказала.)

– И вам не верю, – согласился я.

– И не надо. Не верьте, смейтесь – позвольте только над вами руками поводить. Пошаманствовать, так сказать.

Отчего ж не разрешить, я разрешил. Он поводил руками. Я, как и велено было, не верил и посмеивался. Ему бы тоже посмеиваться, но он все больше хмурился, а к концу сеанса вовсе помрачнел.

– Все-таки рак, – сокрушенно сказал я.

– Нет. Вы практически здоровы. Ну, кое-какие отклонения, как у всех мужчин вашего возраста. Даже поменьше. Но что-то вас давит.

Ясно. Нина и про мои разговоры насчет самоубийства сообщила.

– Ничего особенного: жить неохота, – понурился я.

– Да нет, не то, – сказал Александр Сергеевич Петров. – Тут хуже. То есть не хуже, а сложнее. Или не сложнее… Не знаю.

Нина смотрела на него с недоумением.

– Может, тяжкий грех на душе? – спросил я сумрачно, как у ведуна-схимника в пещере, ожидая, что он сейчас воздымет тощую, вскормленную акридами руку и проклянет меня, а я его убью, ибо все равно прощенья нет.

– Вам лучше знать, – сказал он.

– Нет тяжкого греха, – вздохнул я. – Девиц и женщин, правда, бесчестил. По молодости. Ну, жульничал, поскольку делец, – однако в пределах, разрешенных законом и собственной душой. Вот и всё.

– И велики те пределы? – допрашивал Петров уже с пристрастием, без шуток.

– Вы о законе или о душе?

– И о том, и о другом.

– Насчет законов затрудняюсь ответить, ввиду отсутствия таковых, душа же, как вы знаете, беспредельна.

Нина глядела на Александра Сергеевича и на меня чуть ли не со страхом, правда, причины страха по отношению к нему и ко мне, наверное, были разными.

– Так вот, – подытожил вдруг Петров, хотя я только начинал входить во вкус. – Лечить я вас не буду. Общаться с вами не желаю, потому что, извините, лишней отрицательной энергии накапливать не хочу – она на других отзовется. И настоятельно, кроме этого, прошу вас с Ниной знакомства не поддерживать.

– Что ж такое! – воскликнул я, ничуть не медля. – Один вохровец недоделанный на меня с кулаками полез, другой – майор с широким кругозором – с девушкой дружить не разрешает! Что за борзость такая, граждане! Не надо! Не надо меня на понт брать!

– Ты не юродствуй! – спокойно сказал Александр Сергеевич, но скулы у него заиграли по-армейски уже, по-майорски уже они у него заиграли. – Ты не корчь из себя тут. Ты человек с образованием – не скажу интеллигент, – правила хорошего тона знаешь и вполне способен сообразить, что после моих слов должен оставить мой дом. Прошу.

Я выдержал паузу. Не то чтобы раздумывал, нет, реакция на любое слово и дело у меня мгновенная, я уже знал, что скажу, но пауза мне нужна была в целях мхатовских. И сказал:

– Я уйду. Я делец, но не из тех, что трясут пузцами и гонором. Я только одно хочу спросить: вы в Христа веруете?

Нина так и вперилась в Петрова. Не знаю, обсуждался ли меж ними этот вопрос, но я ясно видел, что сейчас она жаждет положительного ответа.

– Верую, – сказал Александр Сергеевич, и не будь тут меня, Нина, возможно, захлопала бы в ладошки по-детсадовски, словно дождавшись Деда Мороза и новогоднего подарка.

Я любовался ею, я умолк; Петров нервничал. Задав важный вопрос, я погрузился в созерцание – и умалил этим свой вопрос, и оскорбительно обошелся с ответом Петрова.

– Ну так что? – поторопил меня майор.

Я по-прежнему созерцал нечто свое, внутреннее, гораздо более ценное, чем наши пустяковые беседы. Однако пришлось вернуться. Нехотя очнувшись, я продолжил:

– А раз веруете, Александр Сергеевич, почему ж гоните? Если видите что-то во мне, – говорил я с полной и абсолютной серьезностью, которой не добился бы от меня ни один психиатр, говорил я этому отставному майору с шизофреническими творческими наклонностями, – если видите что-то, то скажите и мне, потому что, вам же известно, человек сам себя подчас не знает!

– Не подчас, а всегда, – поправил меня Петров, чувствуя уже надо мной некоторую власть.

– Ну всегда. Так помогите!

– Это не болезнь у вас. А может, и болезнь. Но я такие не лечу. Поп лечит – если сами в Бога и церковь веруете. В чем сомневаюсь. Знаю одно – вы человек страшный, опасный, на все готовый.

– Позвольте! Вы это – с такой уверенностью, у меня мурашки по коже! – Я сказал это не Петрову, я обратился к Нине с этими словами, как будто именно ее просил пожалеть меня, объяснить мне, а она сидела, вжавшись в кресло, и смотрела уже не на нас, а куда-то между нами. Может, вспоминала положения научно-популярной книжки «Познай самого себя». – Если я не чую своей умственно-психической сути, то вы-то свою – чуете?! Вы – солдат, офицер, хоть и бывший, и, надо полагать, не только в гарнизоне сидели, наверняка и повоевать пришлось, и в людей стрелять, и попадали ведь? Попадали? Отвечайте быстро и честно – убивали людей?

– Было, – твердо и спокойно ответил Александр Сергеевич.

– Ну вот. Может, гора трупов на вашей совести…

– Ты еще пошучивать будешь, сопляк! – взревел наконец отставной майор, побагровев, что сделало его еще мужественней.

– Не буду! – приложил я руки к сердцу. – Дурная привычка, в пионерлагере били за это: язык без костей. Но коли вы убивали-таки людей, то какое право вы имеете меня выпроваживать только на основании каких-то догадок, каких-то ваших шестых чувств, которые я уважаю, тем более газета «Неделя» о них пишет тоже с уважением и подробно? За что вы мне не велите, – тут я подчеркнул, – дружить с Ниной, по отношению к которой у меня самые чистые намерения?

– Не надо! – сказала Нина. – Не надо никаких намерений. Я вам повода не давала.

– Да я, может, к примеру. Как он смеет, – взвился теперь уже я, – как он смеет, самопальный, видите ли, художник, посредственный поэт и бездарный струнощипатель, как он смеет вот так, с ходу клеймить человека! Кому – если по-христиански – дано это право? А?

Тут уж паузу взял майор. Но паузу не мхатовскую, а истинно майорскую, натуральную, будто не было за его плечами картин, и стихов, и чтения художественной классической литературы, а была только служба с ее монотонной казенщиной, казармами, беспрекословным выполнением приказов, взопревшей формой и бесконечным, несмотря на окружающее многолюдье, одиночеством.

– Я не клеймлю, – молвил он наконец. – Но имею право знакомиться с кем хочу. С вами – не хочу, вот и все. И Нине не советую. По-человечески, обычно, без всякой христианской вашей демагогии. Ясно вам?

– А ведь вы даже не заметили, – не преминул я подкинуть ему, – что стоило на вас прикрикнуть, осадить вас – так вы меня моментально тыкать перестали. А то сразу: «Ты! Сопляк! Пшел вон!» Говорил он так? – спросил я Нину, прекрасно понимая, что ставлю ее в трудное положение.

– Он чувствует, – избежала Нина прямого ответа. – Он всегда чувствует, плохой человек или хороший.

– Да ты-то откуда знаешь? На слово веришь? Человек ушел, оплеванный, а через полчаса, может, старушку из под трамвая выволок, пожертвовав собственными ногами! Ты хоть одну судьбу потом проследила?

– И не одну, а многие. С Александром Сергеевичем многие в контакте, я многих больше года знаю.

– Это хорошие. А плохие?

– И плохие есть. И всё подтверждается; если Александр Сергеевич скажет – так и есть: плохой человек.

– Позвольте! – изумился я. – Но только что Александр Сергеевич, уважаемый человекознатец, отказался со мной вообще дело иметь! Я что – хуже даже этих плохих?

– Вы первый, с кем он так, – почти прошептала Нина.

– Какой-то бесплодный разговор, – поморщился Петров. – Лично я сказал все, что хотел. Ни в чем вас не обвиняю. Но такой черной дыры ни у кого в душе не чувствовал. Я даже, – усмехнулся он, показывая усмешкой, что изволит шутить, – даже побаиваюсь вас.

– Ладно, ухожу, – поднялся я. – Но – напоследок. Мои слова будут не столь загадочными, они вам даже покажутся пошлыми, бытовыми, но я много раз убеждался, что сложность мотивов – лишь в кино да в книгах, поскольку там – избранные, так сказать, типы, квинтэссенции пороков и добродетелей, иначе скучно. В жизни ж вот так: Сергей Александрович, то есть, извините, заговорился, Александр Сергеевич Петров, отставной майор с умом и способностями, очень желал бы согреть свой ум и развить свои способности не в этой холостяцкой конуре, где у него, кроме чая, нет ничего – ведь нет? – а в обществе молодой, желательно красивой женщины. Он мечтает: молодая красивая женщина влюбляется в него, крепкого еще, а главное, неординарного мужчину – и выходит за него замуж. Днями он будет принимать клиентов или писать стихи, или полотна акварелями, темперой, а то даже и маслом! – или сочинять песни, а вечером они будут обсуждать результаты его трудов или он сядет на диван читать вслух Шопенгауэра, а она, прикорнув рядышком, будет внимать и дремать – да и ему дремлется после сытного ужина, приготовленного нежными атласными ручками. Вот вам и вся ваша сложная психология, которая на самом деле сучий хвостик, как выражается один мой приятель.

Я не дал ответить вскочившему Александру Сергеевичу. Я не дал слова сказать и вскочившей Нине.

– А может, я все наврал, – сказал я. – Обида заговорила, злость, не знаю. Так ведь бывает – даже с умными людьми: обозлишься на кого-то и заорешь: ах ты козел! – хоть и знаешь, что он вовсе не козел, а, наоборот, семейный хороший человек, но трудности у него, и здоровье шалит, и жена пилит, и любовница домогается, и в долги залез, а на чердаке в трубу он по ночам астрономию смотрит, недосыпает. Когда сложен человек, когда прост? Или всегда одновременно сложен и прост? Когда он плох, когда хорош? Или опять-таки одновременно? А? Молчите, Александр Сергеевич? – вопросил я Петрова, как раз собиравшегося что-то сказать. Но я не дал ему. – И это правильно, – напористо сказал я. – Главная армейская заповедь, она же чиновничья: молчи – за умного сойдешь! Вы ж молчать не захотели, вот вам и результат!

И – к двери.

– А ну стой! – заорал Петров (потому что какие мы там ни психотерапевты, а самолюбие – как без него? как позволить другому сказать последнее слово?). Он не только заорал, он, забывшись, вцепился мне в рукав, но я брезгливо оторвал его руку – и вышел, хлопнув дверью, не попрощавшись даже с Ниной.

Впрочем, я уверен был, что она позвонит – и, скорее всего, в тот же день. Она и позвонила – вечером. Разговор я записал на магнитофон. Как и впоследствии записывал: чтобы потом слушать, вспоминать. ПОТОМ. Понимаете меня?

А кого это я спрашиваю? Следователя, которому отнесу эту тетрадь? Или друга сокровенного, которому захочу покаяться? Или, упаси бог, читателей, которым предложу все это в виде занимательного повествования? Или чертиков, которые мерещатся по углам? – но мне никакие чертики не мерещатся и не мерещились даже в ту пору, когда я допивался до тяжелых похмелий. Будем считать, что я себя спрашиваю – на «вы». Но зачем мне себя спрашивать, если и без вопроса знаю ответ?

ПОТОМ.

После шестнадцатого октября, после дня ее рождения.

Естественно, она сказала, что звонит в последний раз и только для того, чтобы выразить возмущение по поводу моего поведения, по поводу того, как я вел себя по отношению (волнуясь, она выражалась довольно коряво) к замечательному человеку Александру Сергеевичу Петрову, подобных которому она не встречала всю свою жизнь, да еще позволил (это я, а не Александр Сергеевич) высказать грязные предположения по поводу их взаимоотношений, в то время как, кроме деловых контактов, тут ничего нет и быть не может.

– Во-первых, – сказал я, – что погорячился – признаю. Но грязных предположений не делал. Пошлые, убогие – но не грязные. И сам же в них, если помните, усомнился. Во-вторых, зачем вы оправдываетесь?

– Я – оправдываюсь?

– Не только оправдываетесь. Вы говорите неправду.

– Что?!

– Положим, у вас к нему отношение как к учителю, как к старшему товарищу. А у него к вам? Или я слепой и глухой? Я не такой чуткий, как Александр ваш Сергеевич (хотя то, что он убийца – вы слышите меня? – угадал!), но понять его отношение к вам вполне могу. Скажите еще раз неправду. Это ведь легко.

– Ну, пусть так, – сказала она после паузы – не мхатовской, как у меня, и не тугодумной майорской, как у Петрова, а после паузы женской – когда за полминуты решается вопрос: продать близкого человека ради случайного красавца или не продать. Вопрос, насколько я знаю женщин, всегда решается в пользу красавца. (О том, что я красавец, говорю без хвастовства и кокетства. В году двенадцать месяцев. Зимой холодно, а летом тепло. В пятиэтажных домах – пять этажей. Я – красавец. Ряд равноправный.)

– Пусть так, – сказала она наконец, – он действительно… Но он культурнейший, воспитаннейший человек, он ни словом, ни намеком…

– Извините – это до тех пор, пока он не чует соперника. В вашем курсанте он соперника не чуял – и молодец, и прав.

– Слушайте…

– Послушаю. Но дайте договорить, очень прошу. Во мне же он почувствовал соперника – и серьезного. Вот и взвился, вот и нарисовал меня каким-то сущим дьяволом. Представляю, что он еще обо мне наговорил!

– А вот и врете. И ни черта не понимаете в этом человеке! Он ни слова, клянусь, ни слова о вас не сказал.

– Неправда. Он должен был хотя бы сказать, что вот именно ни слова обо мне не скажет или что-то в этом роде.

– Ну так. И всё.

– Вспомните, очень прошу, в каких именно выражениях он это сказал.

– Это неважно.

– Боитесь?

– Чего?

Она опять сделала паузу. И опять предала близкого человека.

– Он сказал, что у него такое чувство, будто наступил на жабу. Противно. И я его понимаю, кстати. Довольны?

– Очень!

Я был действительно доволен. Александр Сергеевич умница, он не будет подробно изливать свою неприязнь к сопернику, называть его подлецом, страшным человеком – или, к примеру, несчастным. Все эти слова, не дай бог, заинтересуют девушку, не дай бог, захочет узнать: почему подлец, почему страшный, почему несчастный? Нет, самое лучшее – как плевком – одним словцом пренебрежительно уничтожить человека. И словцо хорошее: жаба. Девушки жаб не любят: зеленые, холодные, пупырчатые и всегда неожиданно выскакивают из дачной травы, норовя прыгнуть на босые ноги. Отличное словцо, отличный образ, хорошо усваивается памятью.

Все это я Нине объяснил – и она отрицала, поминутно собиралась прекратить разговор. Но дело было уже сделано.

– Вы ведь как коллеги и специалисты обсуждаете своих пациентов, ведь так? Это не сплетничанье, это профессиональный разговор. Почему же он отделался одной жабой, а вы – почему, почему? – не спросили, что он имел в виду, называя меня в лицо несчастным человеком, хотя вам до смерти хотелось спросить? Тут, правда, он поспешил, он не успел подумать о возможном влиянии этого диагноза на ваше отношение ко мне.

– Вы чушь какую-то несете. Он не хотел об этом говорить, вот я и не стала спрашивать.

– Но хотелось спросить?

– Да, – ответила честная девушка.

– И при случае спросите?

– Возможно.

– Огромная просьба: позвоните мне в последний раз – и пусть это будет окончательный последний раз – и скажите, что он имел в виду, когда назвал меня несчастным. В конце концов, есть у меня право знать о себе?! При этом повеления его выполню – и с ним не буду дружиться, коль не хочет, и вас домогаться не буду.

– Ну разве только при этом условии, – сказала она, повесив трубку и очень, наверное, довольная таким концом разговора, где она вышла полный молодец, а я вышел… А вот кто вышел я?

Тут-то и начнется у нее бессонная ночка. Почему, в самом деле, так разволновался Александр Сергеевич? Почему, обычно такой корректный, назвал человека жабой? Почему не захотел говорить о нем – хотя любит рассказывать о своих ощущениях и о своем проникновении в душу другого? Что за человек этот делец, так неожиданно с ней познакомившийся, тезка ее Сережи (опять не навестила его в училище, а он, наверное, то и дело крутится возле КПП, контрольно-пропускного пункта), делец с ухватками вовсе не дельца и с культурной речью, что, впрочем, неудивительно при его высшем физико-математическом образовании? Почему он обронил это словцо – несчастный? Александр Сергеевич сказал: страшный. Ну и: жаба.

Не слукавил ли бывший майор, которого она считала кристальнейшим человеком, думающим только о своих мыслях, о творчестве и о здоровье болящих, которым помогает почти бескорыстно? А если слукавил – то почему? Может, он почувствовал в Сергее (так она будет мысленно называть меня в отличие от курсанта Сережи) именно глубокое несчастье и побоялся, что это несчастье и меня засосет, как омут?

Но в чем это несчастье? И почему Петров, так много рассказывавший о себе (в том числе о своей неудавшейся семейной жизни), не рассказал о людях, которых убивал? Пусть законным образом, во время боевых действий, но ведь убивал! Он, правда, и о других подробностях своей военной карьеры не распространялся, говоря: не было этого, настоящая жизнь только началась. Но – всё же. Он ведь откровенен был с ней – как ни с кем.

Кстати – а почему? Конечно, элемент его мужского интереса ко мне отрицать нельзя. Но в этом ничего такого нет. Он здоровый мужчина, а в беседе каждого мужчины с каждой женщиной (равно как и наоборот) всегда присутствует некий сексуальный элемент: в слове, в жесте, во взгляде. Так что Сергей просто раздул из мухи слона, провел меня, как дурочку, основываясь на обычном человеческом знании.

Стыдно!

Если б только не странный гнев Александра Сергеевича, если бы – потом – не его желание остаться наедине с собой: будто ему неловко передо мной, будто он сам уличил себя в чем-то…

И почему так хочется вот сейчас, среди ночи, позвонить Сергею? Пусть объяснит! Но – что объяснять? Глупый и мучительный, однако, вопрос – в котором нет конкретного вопроса, а только тревога, непонятная, сосущая…

Я думал, она помчится к майору Петрову завтра же, но она позвонила лишь через неделю. Я было подивился крепости ее характера, но все выяснилось бытово, просто: Александр Сергеевич на неделю уезжал к родственникам в деревню. Сельский выходец, значит. Значит, самородок вдвойне и втройне.

Этих ехидных слов я Нине не сказал. Всему свое время.

Она была радостной.

– Вы знаете, Александр Сергеевич много о вас думал и решил, что был неправ. То есть он не совсем точно выразился. Он просто боится, что вас ждет что-то страшное, вернее, вы этого ждете, а тот, кто ждет, – дожидается, – тараторила она, боясь позабыть веские точные слова, обдуманные майором Петровым в деревне за окучиванием картошки или мичуринской прививкой рябины черноплодной к дроку дыролистному. – Он просил не обижаться на него и, если хотите, прийти поговорить, просто поговорить, не как с пациентом, а как с интересным человеком, которого он не до конца понял.

Она даже выдохнула после этого длинного периода – словно вынырнула из воды. Я же, не успела она закончить, все понял. Нет, не умница Александр Сергеевич. Он просто – хитер. По-деревенски хитер. Он понял, что свалял дурака, и решил, что пока – пока – лучше этого парня держать на глазах. Слишком опасен. Вон и Нина прискакала и первым делом: вопросы о нем. Обмишурился, промаху дал. Впустую проквакала его жаба, не перевесила интереса Нины к страшному человеку. (Хотя ведь, сучий хвост, ведь усмотрел что-то, значит, не без способностей, не без чутья. Я сам с чутьем, но таких способностей не имею. А он в самую середку заглянул. Но – никогда не допрет до конкретного: что хочу убить ее – и почему мне это нужно.)

– Я бы рад сходить погоститься, – сказал я Нине. – Но я неделю никуда не выхожу. И никого не хочу видеть.

– А ваши дела? У вас же…

– К черту дела.

– Слушайте, но это же серьезно. То есть не так серьезно… Астенодепрессивный синдром, обострение или что-то. Я бы вам советовала в клинику лечь. Я серьезно говорю.

– Пошла ты со своей клиникой, дура! – вяло сказал я и бросил трубку.

Были звонки. Не подошел.

Адреса она моего не знает – вот что плохо. Сейчас примчалась бы. Надо при случае сообщить адрес.

Звонки с разными промежутками раздавались в квартире весь день.

Вечером я все же снял трубку.

– Мне, собственно, наплевать, тешьте свою тоску, – сказала Нина. – Я просто подумала: у вас и жрать-то нечего. Мне и на это наплевать, примите как инстинкт женщины, которая не может не думать о голодающем мужчине – хотя он ей совершенно посторонний.

– Не беспокойся, с голоду не помру.

– Идиот какой-то, – сказала Нина. Я чуть не задохнулся от счастья и нежности – впервые. Именно так она сказала: «идиот какой-то». Так о близком говорят, о муже, о женихе, о любовнике, о друге – меня все устраивало. Бог послал мне этого Александра Сергеевича, как он мне все облегчил, как он мне помог! В светлый день 23 февраля поставлю свечку во здравие Александра Сергеевича Петрова, майора в отставке, художника, поэта, барда, замечательного человека!

– Ну хорошо. Я скажу, что жрать нечего. Ты хочешь что-нибудь принести? Это опасно. Я наброшусь на тебя. Ясно?

– Тогда вы симулируете. В таком состоянии не набрасываются.

– У меня особый случай.

– Вы весь – какой-то особый случай. Я вас не понимаю.

Ах, девушка какая хорошая! – даже мыслей своих скрывать не умеет. Тут я подумал, что соврал. Мысленно соврал – фразой этой и интонацией. Потому что фраза и интонации были как о посторонней. Или еще я это называл: объект. А было уже – другое.

И я сказал:

– Слушай, не надо ничего этого. Не особый я случай. Да, я очень хочу тебя, как бы это… употребить. После этого ты мне будешь не нужна. Я никого так не хотел. Ты хороша, стерва. Очень хороша. Я тебя как живую перед собой вижу: и глаза, и волосы, куда руки запускать, и плечи гладкие, хрупкие, и грудь, вот одна, а вот другая, венерины холмы, как поэты говорили, а на холмах – восхолмия, твердые, напрягшиеся, – и ты это чувствуешь, живот твой вижу с впадинкой и золотистое внизу, особенно, когда свет сбоку, и ноги вижу – от сгибов у бедер до округлых коленей, до тонких лодыжек…

– Хватит! – закричала она.

Закричала – когда я уже все сказал о ней.

– Повторяю: употребить тебя хочу, и больше ничего, и мог бы, мог бы, уж поверь, несмотря на происки твоего майора, – но не хочу. Тебя не употреблять, тебя любить надо. Оставайся жива-здорова, выходи замуж за Сережу, уезжай к черту!

Тут я ее просто-напросто обматерил – семиэтажным, которому меня научили мои деловые партнеры с неполным средним образованием, тот же Станислав Морошко. Впрочем, эту науку каждый с детства знает. И все же есть такие коленца! И грубо – и что-то мужское, мужицкое, сильное, отчаянное и разбойное, как сарынь на кичку, есть в таких коленцах!

Она молчала.

Потом – медленно:

– Прав Петров. Ты – страшный человек. Есть которые притворяются, а ты по-настоящему. Ты откровенно страшный. Любуешься этим, что ли? Был у меня один – тот мелко-страшненький оказался. Ну то есть – даже убить может, но с визгами, с истерикой, а ты, наверно, глазом не моргнешь.

– Пошла ты со своим майором, знаешь, куда? Я в жизни никого всерьез не трогал, разве только Сережку твоего, и то сдуру, психанутость какая-то накатила, я надеялся – он меня сделает. Я зимой, старшеклассником еще был, нашел в сугробе нищего безногого – на пустыре, на окраине, два часа нес его на себе до дома, руки отморозил, даже отрезать хотели. Не хвастаюсь, а просто – нечего на меня валить. Я нормальный человек. Если есть что ненормальное – тебя хочу. Не люблю и не мечтаю полюбить, просто хочу. Маньяком стал – но в одном направлении.

– А любить что, не пробовал даже?

– Два раза попробовал, хватит, я ведь рассказывал уже. Слушай, я видеть тебя хочу. Не трону, клянусь, матерью клянусь, богом самим, посидим просто, посмотрю на тебя – и всё. Видеть тебя хочу… Ты где?

– Я здесь, – послышался тихий голос.

И не растерянный ничуть, не задумчивый – потому что женщины в таких ситуациях не растеряются, не задумаются, ими другое что-то движет. Шестое чувство, может, как у майора Петрова.

– Ладно, – сказала она. – Сейчас еще не поздно. Но пока доберусь… Я ведь на той самой окраине, где безногие на пустырях валяются. Три дома, а вокруг степь. А ты наверняка в центре.

– Говори адрес, через двадцать минут я за тобой заеду. Увидишь черный «БМВ», выйдешь. Заходить к тебе не хочу – чтоб маму не тревожить.

– Мудро, – усмехнулась она.

Последующие часа полтора я изображал из себя уже не дельца-умнягу, брезгливо проходящего через дурно пахнущий период первоначального накопления капитала, а барыгу, жлоба, рашен бизнесмен: музыку в машину, какая побухтистее (чтоб вся улица слыхала: я еду!), скорость – чтоб никто ни-ни не обогнал, проскоки с ревом гудка на красный свет под матерки шоферов, плеванье старичков на тротуарах и зависть пацанья, заезд в гараж, открывающийся автоматически с помощью пульта из машины (так же и свет в гараже зажигается), легкими шагами в светлом летнем костюме – с дамой на девятый этаж в загаженном лифте, а в квартире уже чудодейственным образом: цветы, фрукты, шампанское с ананасом, музыка льется из системы хай-фай, кондиционер работает бесшумно, на полах обоих (именно так!) комнат ковры, во второй комнате – постель ширины такой же, как и длины, кресла, в которых утопаешь – и не хочешь выплыть, – и все это специально, все это я знал, для чего, ждал все слов – и дождался.

– Вот, значит, чем ты меня решил охмурить? Скромный делец.

С усмешкой. Но и с некоторой ошарашинкой. Потому что, как ни крутите, а «красивая» жизнь (ее ведь в сатирическом журнале «Крокодил» времен моей юности без кавычек не называли) непривычного человека все ж спервоначала обескураживает, а Нина была девушкой непривычной, сама с мамой жила скромно, я это очень просто по ее одежде видел.

– Да пошла ты! – ответил я.

– Слушай, – строго сказала она. – Не знаю, зачем ты эту маску напялил, но будешь хамить – уйду. Как ты ни выпендривайся, а этого не спрячешь. – И она указала на то место, где в типовых квартирах стоит набор мебели, называемый в соответствии со скудостью современного русского языка – «стенка». Не было «стенки». А вместо «стенки» по всей стенке были полки с книгами. Да в спальне еще. Мое настоящее богатство, ради которого я и от свиданий иногда отказывался, и встречи деловые, зачитавшись, срывал. Мои что-то около трех тысяч книг. Поэтому в кресле утопать она не стала, а подошла к полкам.

Молвила:

– Если ты все это прочитал, тогда я много о тебе знаю.

– Не все. Половину. Жизнь впереди еще долгая, успеется.

– Я поняла. Ты все выдумал. И ты не физик-математик. Ты бывший актер. Тебя выгнали за профнепригодность: в каждой роли ты пересаливал и переигрывал.

Девочка моя, она говорила это красиво, умно, тонко – а всего-то двадцать один год. Но не зря же я утверждал – или кто-то из мною прочитанных, – что и в двадцать, и в тридцать лет женщины одинаково умны, когда говорят с мужчиной. Особенно, если он нравится. Все-таки я усадил ее в кресло для утопающих – и утонул сам. Молча разглядывал ее. Боже мой, эта шея, эти волосы, эти руки – все скоро умрет. Ведь скоро. И это обязательно, потому что она уже не просто нужна мне. Я ее не отпущу. Может, это влюбчивость (как слезливая сентиментальность у кровавых диктаторов), но я уже в нее влюбился – и по-настоящему, и поэтому нет того, чего бы я сейчас не мог сделать. Даже самое невероятное – не трогать ее – могу.

– Шампанское-то будем пить или как? – спросила Нина. – Шампанское на девушек хорошо действует, расслабляет, они податливыми становятся. А клятвы свои страшные можешь забыть.

Я оторопел.

Она взяла телефон.

– Мама? Все нормально. Да нет, ничего. Она перенервничала просто. Но сейчас еще тяжело. Плачет. Утром? Не знаю, я позвоню еще.

И мне:

– Лучше, конечно, без шампанского. Чтоб чувствительность не притуплялась.

– Ты в этом хорошо разбираешься? Есть опыт?

– Кое-какой. А главное – я вообще не пью. Не переношу алкоголь. Так, – деловито осмотрелась она. – Ванная там. Что ж не показал? Другим-то показывал? Что там, мрамор и зеркала?

Она засмеялась и пошла в ванную.

Под шум воды я думал: вот те на! Или я в ней напрочь ошибся – или влюбилась она в меня? Или вообще неизвестно что. Я-то планировал как? Выпьем шампанского, потом я таки приближусь к ней, в танце ли, в другом каком занятии, возьму в руки, начну заводить и доводить, а потом в бешенстве (на себя, мол, бешусь!) – выпровожу. На другой день она явится. Ну или через день. А тут – будьте любезны, вариант, какие бывали не раз. Она в ванную – спокойно, потом я в ванную – спокойно, потом в постель, заниматься друг другом с душевной скукой – но для здоровья полезно, и сон после этого хороший, а то мы ж невротики все, на снотворных все…

В общем, я даже растерялся. И настолько тупо соображал, что приготовил слова: мол, ты что, девушка по вызову? Марш отсюда и чтоб глаза мои!… А потом? А влюбленность моя? Что, уже прошла? И я чувствовал – нет. Но что-то произошло. Не так я хотел.

Она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце. Не успел я раскрыть рот, как она сказала:

– Ты же мне объявил: хочешь меня употребить, потому что если не употреблять, то любить надо, а любить ты не хочешь. Так вот. Чего-чего, а любви твоей я тоже не хочу. Страшный ты там или несчастный – не хочу. Но ты своего умеешь добиваться. Я тебе не верю. Договоримся так: ты меня употребляешь – и до свидания. И чтобы больше никаких звонков. Годится? Или я пошла. За помывку и пользование полотенцем могу заплатить.

Это был уже свет в окошке. Остается сказать: что ж, уходи. И еще что-нибудь добавить. Ну вроде: спасибо. Она: за что? Я, пожав плечами: не знаю… Но я – не сумел.

…Многоопытных ласк моих она принять не пожелала.

– Тебе будет хорошо. Как никогда. Как ни с кем… – шептал я.

– Посмотрим, – ответила она, чуть не лишив этим холодным словом мужского достоинства.

Как же я ее убивать-то буду? – мелькнула дурацкая мысль. Поэтому я действовал, словно при убийстве: лишь бы скорей. (И крови поменьше.)

Кровь, однако, была.

– Ни фига себе, – сказал я, включая зачем-то свет и осматривая место происшествия.

– Именно так, – сказала она. – Потуши свет, дурак, или отвернись хотя бы.

И ушла в ванную. А потом молча легла спать в другой комнате на мягком диване (я укрыл ее уже сонную), а утром, проснувшись раньше меня, исчезла.

– Понимаешь, – говорила она через две, кажется, недели, когда я ее измучил-таки расспросами о первой ночи, – я решила так. То ли ты психопат, то ли хитроумный бабник – какая разница? Мне двадцать два скоро, подруги давно и замужем, и любовники у них, а мы с Сережей, парочка влюбленная (будто бы – добавила в скобках), всё ходим, за пальчики держимся. Он пытался два раза – одна суета, стыд, он закомплексованный, сопит и битых часа два бормочет: сейчас, сейчас… Вот… А я хотела этого знания. Этого опыта. И просто – как женщина. Пора. Присматривала. Правда, меня больше устраивал вариант случайный. Чтобы виделись в первый и в последний раз. Тут ты. Сначала ничему не верила. Потом поверила. Потом опять не верила – когда приехала к тебе. Теперь – опять верю. А ведь было дело – с Петровым готова была. Ты слышишь меня? Понимаешь меня? Я тебе верю, это очень важно. Я верю.

– Чему?

– Ну, что нужна тебе. Что…

– Влюбился?

– Скажем так… Ну и я немножко. Вон ты какой. Красивый, умный. И богатый даже, хотя это дело пятое. Но, в принципе, я не чистоплюйка, я и с богатым и красивым переспать могу. Хотя мне больше бедные и уродливые нравятся.

Она смеялась. Я целовал ее пальцы. По одному.

Я в ответ рассказал ей историю своего грехопадения, которую никому не рассказывал. Вот ведь как: ничего не боюсь, а смешным показаться все-таки не хочется, история же эта выставляет меня в довольно смешном виде. То есть я раньше так думал, а после того, что произошло с Ниной, умилился, потому что она почти повторила меня.

Мне было восемнадцать лет, я учился на первом курсе, был весел, волен, раскован и считался первейшим бабником, что была полная неправда. Меня часто видели то с той, то с этой, строили утвердительные догадки, я же был девственник и ни с кем даже не пытался пойти на сближение, боясь, как мы говаривали, облажаться – и это всем станет известно. Я понимал, что это в конце концов может вылиться в психоз, в тайную женобоязнь, и решил во что бы то ни стало – исполнить. И была некая девица, довольно симпатичная и стройная, жившая на квартире у какой-то старушки и имевшая репутацию вполне определенную. По крайней мере, трое моих друзей утверждали, что переспали с ней в отсутствие старушки, а старушка отсутствует почти всегда, потому что страстная любительница таскаться по магазинам, стоять в очередях, выискивать, где что дешевле или лучше, или то, чего в других местах нет, – и проводит в этих полезных для здоровья занятиях целые дни. Вот с этой девицей – с ее помощью, если точнее, – я и решил согрешить. Я подошел к ней и сказал:

«Слушай, давно хочу напроситься к тебе в гости».

«Ладно», – сказала девица и назначила время.

Я пришел. Я трясся в душе как осиновый лист. Я был спокоен и победителен. Вот что, сказал я, приму-ка я ванну, а ты постели пока.

«Ого! – сказала она. – Вот это напор!»

«Могу и уйти, – пожал я плечами. – Но что делать, если ты мне давно нравишься? Я не люблю бестолковых разговоров. То есть люблю, и даже очень – но когда уже твои усталые кудри прильнут к моему обнаженному плечу. А до этого не разговоры, а одно скрытое желанье. Разве нет?»

Ну, может, не так красиво и умно сказал, но примерно так. И пошел себе в ванную. Мылся тщательно – и вышел из ванной Адамом, даже полотенца вместо фигового листка не использовал.

Она и впрямь постелила и лежала уже под простыней – и на мою наготу посмотрела спокойно, изучающе, как и положено опытной любительнице. Совершенно спокойно я улегся рядом. Совершенно спокойно целовал ее долго и обстоятельно. Я не позволял даже отдаленно приблизиться мысли, что у меня не получится. Она, впрочем, была тоже спокойна, почти деловита (не впервой!), – и меня это еще больше успокаивало. Совершенно спокойно произвел я серию ласк и совершенно спокойно приступил к делу. И обнаружил то же, что в случае с Ниной.

«Я так боялась, – сказала девица. – Я давно думала: вот бы с тобой… Потому что остальные олухи. Я так боялась. А ты так всё… Спасибо тебе».

Потом я довольно долго с нею распутывался. И, конечно, не признался ей, что она у меня была первой, и она до сих пор уверена, что порушил ее девичество опытнейший и искуснейший донжуанище.

Нина, выслушав это, не засмеялась почему-то, а задумалась.

– В чем дело? Тебе неприятно было это слушать?

– Да нет… Просто я всегда много думала об этом. Одна из самых страшных и сложных человеческих загадок. И то, как люди себя ведут, и что бывает из-за этого… Вечные вопросы.

– Вся природа на этом замешана.

– У людей – особенное. Они и напридумывали много, и вообще, у них мозги. Из-за мозгов-то все катавасии. Я когда совсем маленькой была, уже понимала, как это происходит. И думала: что ж такого, если все этого хотят? Подошел, сказал, получил отказ или наоборот, вот и все. В древности, быть может, так и было. Я думала даже: зачем природа так устроила? Почему для этого недостаточно, например, простого рукопожатия? Ну, не мимоходом, а – минуту. Пожали руки, сцепили пальцы, получили каждый свое удовольствие – разошлись. Сколько проблем бы разрешилось!

– Любви бы не было, – сказал я глубокомысленно.

Она подумала и согласилась.

Я гордился ею.

Я показывал ее друзьям и знакомым, как тщеславный студент, которого полюбила вдруг известная раскрасавица актриса.

Не в свет выводил, какой, к черту, в дельцовской среде свет; собезьянничали, сучьи хвостики, у тех, о ком десять лет назад анекдоты сочиняли. Те же охотничьи домики, те же сауны, те же пьяножратвенные оргии «на природе» – или в ресторан закатиться, где голое варьете и где девки на шеях виснут, потея. Я заметил: у многих женщин запах денег вообще вызывает повышенную потливость.

Я показывал ее дома (но она еще не жила у меня, я не хотел этого до свадьбы), приглашая кого-нибудь посидеть, поболтать. Я показывал ее однокласснику Леше Хворостову. Он, как и майор Петров, сочинял стихи, я ничего не понимал в них и честно говорил ему об этом. Он не обижался: другие тоже не понимают. Он сочинял для себя, но однажды решился и послал в Москву, в толстый литературный журнал. Выждал, скрежеща самолюбиво зубами, три месяца и только после этого позвонил с вопросом: читали ли, мол, мои стихи? А вы сами-то их читали? – ответила какая-то неведомая редакторша. С тех пор Алеша никуда ничего не посылал, занимался тем, что жил. Когда бы я его ни спросил о работе, он досадливо махал рукой: «А-а-а!» – и переходил к разговору о Шиллере, о славе, о любви…

Посидели, попили чайку, Алеша оживился, был говорлив, насмешлив, остроумен – внятно, едко, не то что в стихах. Он, чего с ним сроду не бывало, даже свои стихи стал читать вслух.

– Вы, конечно, не поняли? – спросил он Нину.

– Самое странное, что, кажется, поняла! – ответила моя умница.

– Что ж вы поняли?

– Ну… Стихи не перескажешь, особенно ваши, они же не на уровне смысла, но я попробую рассказать о своих ощущениях. – И она что-то говорила (я слушал голос – не вникая), плавно поводя руками, то грустя мимолетно, то смеясь, то морща лоб в раздумье. Говорила долго.

– Этого не может быть, – сказал Алеша. – Вы всё поняли. Именно об этом я писал. Вы поняли даже то, о чем я только смутно догадывался. А еще?

И он еще читал стихи, а она опять говорила, и он еще читал…

Потом она пошла принять душ.

– Время, между прочим, позднее, – сказал я Алеше.

– Сволочь ты, – задумчиво сказал Алеша. – Отдай ее мне. Она первая меня поняла. Она влюбилась в мои стихи. А потом влюбится и в меня. У тебя их было… И будет… А у меня шанс. Это судьба… А ты?… Тебе ни к чему… Только тело… Найдешь еще… А мне душу…

Он говорил ритмически, раскачиваясь на стуле, обхватив руками коленки.

– Ты стихами, что ль? – спросил я.

– Отдай.

– Брат, ты же меня знаешь, я не из таких. Женщин не меняю, не продаю, не покупаю. Да и не в этом дело. У нас свадьба через две недели. Не приглашаю, потому что решили без всякого шумства. Получаем документы – и в свадебное путешествие.

– Сволочь. Я тебя ненавидеть буду.

– Ты вроде, кроме чая, ничего не пил.

– Не проблема. Через полчаса я буду пьян. Я буду пить, пока не сдохну.

– Откачаем!

– Ты меня больше не увидишь. Зачем она тебе, сволочь?

– Я ее люблю, – сказал я с радостью оттого, что говорю правду, что хочу говорить это Алеше, задушевному моему дружку.

– Ты знаешь, я спокойно относился к твоим подлым коммерческим занятиям, – сказал Алеша. – Я беспринципен, как и полагается всякому настоящему поэту. В таких вопросах, по крайней мере. Но тут… Тут что-то не то. Ты ее любить не можешь. Она – да, такие почему-то именно в говнюков и влюбляются. Как друг тебе говорю. Но ты – не можешь. Как друг говорю.

– Могу, Алеша, – сказал я и улыбнулся, глянув в ночное окно.

Тогда Алеша встал, обнял меня, словно уже налакался до стадии сентиментальности, и сказал:

– Люби ее. Я буду приходить в гости. Откровенно буду на нее смотреть – это учти. На улице подкарауливать. Ждать – неизвестно чего. Может, дай бог, тебя пристрелят.

О чем я говорил?

Врач Саша Чикулаев толковал довольно занудно о своей постылой работе в больнице, в отделении травматологии.

– Надоело. Режу и режу. И все равно – гангрена. Маресьеву пилили ржавой пилой – встал на ноги, то есть на протезы. А эти – не хотят выздоравливать. Я ему ступню, а гангрена – выше. Я по колено – а она выше.

– А вы бы сразу по пах, – сказала Нина, которая в эти дни не понимала, что где-то могут быть несчастья.

– Без толку, – даже не глянул на нее Чикулаев (он вообще словно не замечал ее). – Я по пах – а гангрена в кишки! И вот человек – самовар. Без рук, без ног. А родственники суют деньги. Чтоб хоть такой, но жил! А зачем мне деньги за самовар? Борзыми щенками вот не дают – жаль! Хотя лучше – гончими.

У Чикулаева страсть – охота с гончими. На этой страсти он сошелся кое с кем из городской верхушки и мог бы давно уйти на более спокойное место, главврачом, например, в пригородный лесной профилакторий. Но он привык резать, он умеет это делать, он один из лучших хирургов города. Характер, правда, несносный, орет на больных и персонал. Мне он доставал иногда таблеточки: транквилизаторы, антидепрессанты. Было дело, я крепко на них сидел. Было – прошло. Чикулаев, конечно, скучен. Он хирург и на работе, и дома, и в компании, и ночью – сам признавался, – видит сны только про то, как режет. Я просто привык к нему и рад, когда он заходит. Первые минуты, по крайней мере.

– Как тебе моя невеста? – не утерпел я в прихожей, провожая его.

– Точно у такой я позавчера оттяпал обе конечности. Задние! – хохотнул он, согнувшись и пытаясь завязать шнурок на ботинке. – Торопилась на поезд, ехать к жениху, не успевала, к вагону прицепилась и сорвалась. Тебе смешно? – прошипел он вдруг свирепым шепотом, разогнувшись и притиснув меня к стенке. – Смешно?!

– Вовсе нет.

– А мне смешно. Потому что красавице – не жить. Гангрена будет. Никуда не денется!

И ушел, так, кажется, и не сумев завязать шнурки.

Однако что-то веселенький у меня получается рассказ…

Но вот – подлец-компаньон Станислав Морошко, Стасик. С ним никогда ничего не случалось. Или он так держит марку. По крайней мере, я ничего не слышал. Родители живы-здоровы, а заодно и бабка девяноста трех лет, жена – известный в городе адвокат, дочь в четырнадцать лет знает три языка и уж в Америке побывала, сын в математическом колледже учится, я как-то говорил с ним – способности поразительные, он уже сейчас знает больше меня, а я не все еще растерял из своих университетских знаний.

Стасик может и выпить – но никогда не мучается с похмелья. Стасик может и роман завести – и ни разу его не заподозрила жена, ни разу не хворал от любовных последствий. Впрочем, роман – деликатно сказано. Он, всегда аккуратно одетый, имеющий своего мастера в парикмахерской, своего закройщика в ателье, своего массажиста в сауне, своего спарринг-тренера на теннисном корте и т. п., амурные приключения обожает с душком – и даже иногда припахивает криминалом: когда ему находят, например, пятнадцатилетнюю девочку, слегка лишь испорченную, едва початую, как он выражается.

– Стасик, не понимаю, – смеялся я. – Твоей же дочери тоже скоро пятнадцать. Как ты можешь! Я бы если представил, что и мою дочь могут…

– Я в газете читал, – хладнокровно ответил Стасик, – что одна девочка тринадцати лет влюбилась – не в отца, правда, в отчима. И домогалась его. И домоглась.

– Ах ты, гнусь. Ты бы и дочь мог бы! Ведь смог бы?

– У нас очень примитивные об этом понятия, – косвенно ответил Стасик, пахнущий дорогим одеколоном и гладко выбритый, а я подумал: ведь смог бы, зараза!

Хотя он и колоритен, но по-человечески мало мне интересен.

Он, как я уже говорил, компаньон, мы с ним участвуем деньгами и хлопотами в одном деле. И он, и я могли бы все взять в одни руки, но понимаем, что тогда и ответственность – на одного, и спрос – с одного, и опасность вся – одному достанется. Лучше уж при случае кивать друг на друга. Я бы, может, и не стал, но поскольку уверен, что он меня продаст, не задумываясь, то и сам, буде придется, продам его без малейших зазрений.

Мы пили шампанское тихим вечером: Нина, Стасик и я.

– И как же мне теперь быть? – весело спрашивал Стасик. – Я ж теперь убью Сережу, а вас, Ниночка, увезу в далекий горный аул, запру в башне и буду морить жаждой и голодом, пока не согласитесь меня полюбить.

Ну и прочая трепотня в том же духе. Мне даже надоело, хотя вроде бы именно этого я хотел.

Поболтав с часок, Стасик сказал:

– Ниночка, нам бы пятнадцать минут о деле.

– Потом нельзя? – спросил я. – И от нее у меня секретов нет. Она скоро женой будет.

– Вот от жен как раз секреты и необходимы, – изрек Стасик бытовую премудрость, пахнущую кухней.

Хорошо, я попросил Нину оставить нас на пятнадцать минут.

Я знал, о чем хочет поговорить Стасик, – и не ошибся.

– Деньги? – спросил Стасик.

– Нет.

– Ладно. «Мерседес» новый.

– Нет.

– Дача на берегу Волги, можно жить зимой: отопление, вода, дом, а не дача.

– Нет.

– «Мерседес» и дача.

– Нет.

– Всё.

– То есть?

– Всё, что имею. До последних штанов. А сам меняю паспорт, уезжаю с ней к одному дружку в Питер и начинаю новую жизнь.

– Нет. Да и врешь ты.

Стасик залпом выпил шампанское, налил еще, опять залпом.

– Самое смешное, что не вру.

– Вы рехнулись, что ли, все?

– Кто-то уже торговал?

– Было.

– Любовь, значит?

– Хуже. Женюсь.

– Ладно. Теперь бойся меня.

– Давно боюсь.

– По-настоящему бойся. Будь здоров.

И ушел Стасик Морошко. Я не стал, конечно, рассказывать Нине о нашей торговле. Я лишь подумал: как-то и смешно, и не смешно это. Та же мыльная опера, 444-я серия – когда фантазия авторов истощилась, и герой из 444-й серии талдычит то же, что герой из 443-й, и сюжет уж больно пошл.

Нет, хватит. Чтобы не было 445-й серии – никаких гостей.

Правда, маму ее пришлось, конечно, пригласить, будущую тещу Евгению Иннокентьевну. С таким именем-отчеством ни в коем случае нельзя выбирать профессию школьного учителя, а она именно выбрала, заставляя ежедневно и по многу раз учеников ломать язык, произнося «Евгенокентьна!» Женщиной она оказалась еще молодой, совсем ненамного, в сущности, старше меня – лет на пять. Ровесники почти – но то ли въевшееся в кровь отношение к учителям как к старшим, то ли положение ее в виде будущей моей тещи, то ли мое ощущение молодости, не совпадающее с возрастом: я вел себя с нею (и по этим причинам, но и с расчетом, но и с удовольствием!) как сущий пацан, школьник, суетящийся, заискивающий, заглядывающий в рот. Нина помирала со смеху – про себя, конечно. Но мне не пришлось много стараться, чуть освоившись, Евгения Иннокентьевна заговорила – и говорила без умолку все три или четыре часа, которые гостила в нашем доме. (Вот как уже сказалось: в нашем!) Она говорила, что не ожидала, что дочь так рано соберется замуж, что отнеслась к этому сперва неодобрительно, а потом еще больше неодобрительно, когда узнала, что жениху под сорок, но в жизни все меняется на глазах, в том числе и ее собственные, Евгении Иннокентьевны, воззрения на жизнь, она была уверена, что проносящиеся с риском для своей и чужих жизней молодчики в шикарных машинах – сплошь жулики, грабители и воры, а теперь вот видит вполне интеллигентного человека, увлекающегося чтением так, как теперь никто уже не увлекается, от этих постоянных изменений мировоззрения, нет, то есть мировоззрение у нее остается прежним, но каких-то мыслей, понимаете? каких-то частных, так сказать, постулатов, так вот, от этой смены в себе постулатов и каких-то мыслей она устает, и у нее развивается форменный какой-то невроз, это, конечно, ерунда, потому что невроз у всех, а особенно это заметно на детях, которые недавно, например, устроили всем классом, ну, не всем классом, а человек шесть, групповой, извините, секс, буквально три, четыре, ну, пять лет назад об этом и слышно не было, и помыслить никто не мог, конечно, ее воззрения на секс тоже меняются со временем и с возрастом, она и раньше могла многое понять в отличие от ее довольно ортодоксальных коллег, потому что вы даже представить себе не можете, насколько консервативна учительская среда, что, возможно, объясняется и сплошь женским ее составом, ведь не женщины, как известно, а мужчины стремятся к чему-то новому, женщины же быстро привыкают тянуть одну лямку и ни о чем больше слышать не хотят, это касается не только школьной жизни, но и семейной, правда, тут сам черт не разберет (щегольнула она выраженьицем, доказывая свою неортодоксальность и показывая заодно, что она, черт побери, молода еще, ну и вообще…), поскольку женщины приобрели мужские качества, а мужчины наоборот, но есть какие-то незыблемые вещи, я многое могу понять, но когда люди, например, поженившись, через две недели и даже раньше, это не голословно, чего стоит один пример моих соседей по лестничной площадке, он приличный юноша, рабочий, непьющий, вернулся из армии, приятной внешности, правда, несколько замкнутый, но, что характерно, очень любил возиться с детьми, сядет с ними в песочнице и возится, друзья, само собой, смеются над ним, а он не обращает внимания, ведь это надо иметь независимость характера, согласитесь, так вот, этот юноша и его одноклассница, тоже милая девушка, дружили еще до армии, она училась у меня, не сказать, чтобы очень развитая девочка, но тут, скорее, особенности характера, а не ума, то есть, например, плохо говорит, нескладно – и вдруг выскажет нечто такое оригинальное, что отличникам сроду не додуматься, они дружили, приятно было смотреть, она ждала его два года, пока он был в армии, причем, насколько мне известно, никакого слова он с нее не брал, и она ему никаких обещаний не давала, то есть ничем не была связана, тем не менее она его ждала, дождалась, и вот свадьба, и через три дня, то есть я даже ошарашена была: ну, неделя, месяц, полгода, – нет, через три дня она уходит от него, не объясняя причин, не знаю, может, тут ваш пресловутый секс виноват, несовместимость и тому подобное, но я, извини, Нина, имею некоторый опыт и знаю, что эта несовместимость вполне может быть преодолена, и вам, Сергей, это тоже должно быть известно, причем побольше моего, у вас, я думаю, опыт достаточно богатый, и в этом нет ничего дурного, и в этом, может быть, как раз гарантия того, что называют старомодным словом «верность», за Нину же я вполне могу поручиться, поскольку она в меня, я это знаю точно, а я, без похвальбы скажу, не склонна была – и до сих пор – к чему-то там, то есть принципы для меня – святое дело, и если приходится менять по ходу времени какие-то постулаты, какие-то частные мысли, то мировоззрение мое…

Нина очень завидовала мне, когда я, после ухода Евгении Иннокентьевны, полчаса буквально катался по полу от хохота – вырвалось долго сдерживаемое.

– А я вот не могу смеяться. Я это каждый день слышу. Одно и то же. Она странная. То есть не странная… Ведь эта история про солдата и уход молодой жены через три дня, этой истории десять лет. Понимаешь, у обычных людей новое приходит в душу, в ум, а старое понемногу – в архив. Иногда только вдруг – вспомнится. Она же ничего не забывает, все в ней живет одновременно. До смешного – в магазине вдруг сотенные начинает считать за рубли. Ее обманывают, она приходит – плачет. Она и замуж второй раз не вышла, потому что для нее мой отец – будто только сейчас дверью хлопнул и, может, еще вернется. Нет, правда, я знаю, она надеется. Отец довольно плохо живет с новой семьей. Они даже, кажется, встречались тайком, представляешь? Он бы, может, и вернулся, но там навешал на себя: дача, квартира, машина, двое детей, жена цепкая… А она ждет. Она держит себя в форме: бегает, гимнастика и все такое. Если подумать: романтическая история. Сюжет для лирической комедии.

– Иди ко мне, – сказал я.

И еще один визит был не только вне программы, но и совсем неожиданный, непонятный. Ко мне заявилась моя вторая жена – та самая, которая ушла от меня сперва к Фазану, задушевному и несчастному, царство ему небесное, а потом нашла всемирно известного психиатра.

Это было примерно за две недели до нашей свадьбы, точнее – бракосочетания. (Я, кстати, мог бы устроить оформление документов в три дня, но мне почему-то захотелось, чтобы как все граждане: подать заявление, постояв в очереди, выслушать напутствия, выждать положенный срок, мне это доставило какое-то особенное удовольствие.) Я вернулся после своих дел довольно поздно, хотел поужинать и отвезти Нину домой – после первой ночи и до самого дня получения документов она ни разу не оставалась у меня на ночь. Нина сказала:

– Тебя там какая-то женщина ждет.

– Какая? Долго ждет?

– Часа три.

– Что?! И ты ее не выгнала?

– Ей хорошо, она пьет коньяк и слушает радио. Она хотела со мной говорить, но я терпеть не могу говорить с пьяными. Я сказала ей об этом – и ушла читать. Она пыталась еще, мне пришлось повторить. Она успокоилась, сидит одна.

Я поцеловал Нину, прошел на кухню.

Моя вторая жена уже не только пила коньяк, но и кушала. Она достала из холодильника холодную вареную курицу и вот, отломив курью ногу, рвала ее белыми крепкими зубами, вытирая жирный рот рукавом белой блузки.

– Чем обязан? – спросил я.

– Просто зашла, – сказала она, интересуясь, кажется, курьей ногой больше, чем мною, и, может, сожалея, что приходится говорить, вместо того чтобы спокойно поужинать.

– Все-таки какая же ты сволочь, – невнятно сказала она, жуя.

– Что?

– Все-таки лучше мужика я не знала, – повторила она, прожевав и икнув.

– Ты пришла, чтобы мне это сказать?

– Только это. Сказать и уйти. Без эмоций. Просто сказать. Иногда язык чешется до смерти: хочется произнести какую-нибудь фразу. У тебя бывает? Сижу раз на заседании кафедры, и смертельно охота сказать вслух матом: «…!» Совершенно непонятно почему. И настроение нормальное, и погода ничего, и вообще – а вот вдруг! До истерики! Хоть рот зажимай. Ну? Пришлось сделать вид, что живот скрутило или – ну, мало ли, по женской части, в общем, выбежала в сортир, там никого, и я громко: «…!…!…!» Раз двадцать. Только тогда успокоилась.

– Ты потише.

– Ах да, там девушка. Невеста. Или уже жена. Совсем юная. С горшка снял, воспитал, чистой-невинной взял. Мужчины некоторые, истаскавшиеся сами которые, обожают такие варианты.

Я глядел на нее и думал: странно. Вот она, моя тонкая умом и талией филологиня. Чем старше становится, тем почему-то грубее, презрительнее, что ли, по отношению и к себе, и к другим – а сейчас и вовсе похожа на подпившую мясо-молочную продавщицу, пришедшую излить матерные обиды своему хахалю.

– Ну и сказала бы свои слова, если язык чешется, дома, когда мужа нет.

– Они – адресные. Лучше тебя мужика я не знала. Лучше тебя мужика я не знала. Лучше тебя мужика я не знала…

Она повторяла это без эмоций, без интонации, словно вела счет чему-то неведомому: «Первый… Второй… Третий… Сто пятнадцатый…» – устав при этом считать.

– Что ж, – сказал я. – Спасибо. И до свидания.

Мягко сказал. Хотя подумал вдруг: ведь это из-за тебя, тварь ты продажная, которую я, по несчастью, любил когда-то, то есть не только из-за тебя, но и из-за тебя тоже, я пришел в нынешнее состояние, когда – счастлив, но словно предсмертно счастлив, потому что должен убить самую красивую и умную женщину, какую только встречал. Должен – решено и подписано. И твоя подпись, мразь ты такая, тоже есть!

– Я должна объяснить тебе загадку, которая тебя мучает. Я должна объяснить, почему я от тебя ушла. Я хотела объяснить это твоей чувихе – или жене, извини, я немного выпимши, чтобы она тоже – руки в ноги и тикать. Сейчас объясню.

Объяснять она собралась обстоятельно и со вкусом: налила коньячку, вынула сигарету – чтоб выпить, закурить – и начать.

Я выплеснул коньяк в мойку, мягким, но точным движением выхватил из ее пальцев сигарету, сломал, бросил в пепельницу, полную окурков.

– Пошла прочь, гадина, или я тебе в морду дам.

– Дай! Дай! – вскочила и завизжала она совсем уж как базарная торговка. – Дай, убей – чтобы я не боялась тебя! Я всегда хотела, чтобы ты меня лучше бил, делал что-то такое – чтобы не ждать, чтобы не так страшно было! Я и сейчас тебя боюсь, не сейчас, тут, а там, где живу, я оттуда тебя боюсь – что ты придешь и мщения потребуешь. Это не-вы-но-си-мо! – орала она мне в лицо, брызгая слюнями и ошметками непрожеванной курятины.

Я взял ее за холку (кофточка затрещала) и, подбадривая пинками, вывел на лестницу и захлопнул дверь. Она звонила, стучала, в общем, колобродила как могла, но скоро устала, умолкла. Послышались шаги. Домой. К мужу-психиатру. Авось подлечит.

– Это и есть твоя вторая жена? – спросила Нина.

– Да.

– И ты ее любил?

– Да.

– А теперь нет?

– Я же рассказывал.

– Помню. Она тебя бросила. Ни с того ни с сего. Но ведь не так уж много времени прошло. А ты говорил с ней как с совсем чужой женщиной. Ты так обиделся на нее?

– Да.

– А я вот не умею обижаться. Совсем не умею. Абсолютно.

– Ладно. Отвезу тебя домой, хорошо?

– Ты голодный.

– Нет.

– Почему бы мне не остаться? Мать спокойно отнесется к этому. И даже если я совсем к тебе перееду.

– До свадьбы – нет. Это мой маленький каприз.

– Не понимаю. Оригинальничаешь ты, что ли?

Она задавала вопросы, потому что у нее была необходимость спрашивать, но спросить, конечно, хотела о другом: в чем смысл истерических криков моей второй жены? Что она собиралась мне объяснить? Я мог бы подсказать ей: не мучайся, спроси. При условии, если смог бы ответить.

Оставалось совсем немного до нашего тихого бракосочетания – и тут начались странности.

На мое дело, в котором я компанействовал со Стасиком Морошко, а также на все другие дела и предприятия, где я хоть малой толикой участвовал, одновременно напустились налоговые инспекции, различные городские и районные комиссии, включая даже комиссию по охране природы. Дураком надо быть, чтобы не увидеть в этом целенаправленную кампанию, а направление цели – я собственной персоной.

Пришлось взять за грудки Стасика Морошко: неужели ему настолько маниакально полюбилась моя любимая, что он на все готов, лишь бы навредить мне? Стасик заверещал, что он не самоубийца, не такой идиот, чтобы топить себя вместе со мной. Будь спокоен, сказал он, сам слегка успокоившись, когда мне понадобится тебя убрать, я тебя уберу. Но я ж реалист и понимаю, что сейчас этим ничего не добьюсь. Юная невеста тебя любит – и даже дохлому тебе будет верна. А вот когда она от тебя приустанет, когда ты ей надоешь – потому что не бывает так, чтобы жить с человеком и он бы не надоел, вот тогда…

Я стал раскидывать мозгами – и раскидывал, надо сказать, недолго. Конкурентов и недоброжелателей у меня хватает, но всем известно, что я могу за себя постоять (и еще кое-кто может за меня постоять), поэтому связываться со мной – себе дороже. Значит, остается один-единственный непреложный вариант: Александр Сергеевич Петров, и никто иной. Он очень влиятельных людей лечит, чуть ли не самого начальника городской милиции, ему ничего не стоит получить обо мне и моих делах достаточную информацию. И – спустить на меня борзых, а борзые только рады.

Предполагаю, что Александр Сергеевич, художник, поэт и целитель, гуманист до мозга костей и вообще человек почти возрожденческого душевного многообразия, не сразу решился вот так вот грубо со мной поступить. Он мучился совестью. Он страдал. Он понимал, что это не совсем хорошо: ради женщины (и пусть даже ради хорошей и большой любви) – подличать. А потом его осенило: жизнь одна, годы уходят – и уходит счастье, которое он нашел с таким трудом и которое, как ему представлялось, может стать наградой за все его постылые предыдущие годы.

Что ж, придется его навестить.

Но он навестил меня сам. Он встретил меня у подъезда около одиннадцати вечера, когда я отвез Нину и вернулся домой.

– Ба! – весело поприветствовал я его. – Воистину на ловца и зверь бежит. Мудры русские поговорки. Вы любите русские поговорки? Вы любите вообще русский народ?

Он промолчал. Молча дождался, пока я поставлю машину, молча поднялся со мной на девятый этаж (лифт не работал), не проявив, кстати, никаких признаков усталости, одышки, а я шел очень быстро, почти бежал. Нет, не отстал Александр Сергеевич, и когда я открывал дверь, он стоял за моим плечом.

Молча вошел в квартиру, молча прошел, увидел кресла для утопающих и миновал их, сел на венский стул возле большого письменного стола (стол академический, широкий, двухтумбовый, может, даже красного дерева или карельской березы – не разбираюсь в этом; рабочие, втаскивавшие его, ругались: «Тяжельше пианина, сволочь!» Я сам, когда был студентом, подрабатывал грузчиком в мебельном магазине – имея там, конечно, знакомство в виде молоденькой замдиректорши – и очень их понимал: пианино у профессионалов плеча и руки считается одним из самых неудобных, тяжелых и громоздких грузов).

– Кофе, чай? – спросил я.

– Я бы выпил покрепче. Водки! – упредил он меня, полагая, наверное, что я по-купечески открою винные погреба и начну хвастаться коллекционными напитками.

– А у меня, кроме водки, и нет ничего. Разве шампанское.

– Водки. Немного.

– Конечно. Вы же человек меры!

– Откуда вы знаете?

– Очень просто. Вы ведь целитель, почти врач, а всякий врач знает: первое условие здоровья и долголетия – мера во всем.

Он недовольно поморщился. Еще бы, ему, конечно ж, не хотелось выглядеть человеком меры; решившись на злодейство, ему злодеем и хотелось казаться. Поэтому когда я дал ему водку, высокий стакан тонкого стекла, лед и нарзан – и колбасы с сыром наскоро порезал, чтобы уж чин чином, он набухал почти полный стакан (полбутылки ушло) – и выпил двумя глотками, шумно втянув после этого в себя воздух и потом выдохнув, к еде же и нарзану не прикоснулся. У нас, русских, так: выпить нигде не считается зазорным, даже в доме врага (не пить же – нелепо, как, например, взять и не дышать), а вот угощаться пищей врага – нельзя, грех, западло.

– Вы, конечно, понимаете, зачем я пришел, – сказал он, машинально вертя в пальцах мои ключи от двери, которые я бросил на стол. Я глупо подумал, что один из них, длинный, остроконечный, может запросто послужить орудием убийства.

Майор поймал мой взгляд и, словно поняв мои мысли, положил ключи.

– Понимаю, – сказал я.

– Вывернетесь?

– Конечно.

– Вряд ли. Есть ведь люди, которые не просто хотят вас попугать. Они вас посадить хотят.

– Куда? – полюбопытствовал я.

– В тюрьму, родимый, в палаты каменные, – блеснул он армейским юмором, – где нет, однако, алмазов пламенных, а есть общество, совсем для вас не подходящее.

Тут он правильно угадал, да и легко угадать: не тюрьма мне страшна, а люди тюрьмы, это самое «общество». Положим, я сумею и в этом обществе найти свое независимое место, но обернется мне это большими моральными потерями и убытками: по слухам, братья уголовнички, охотно сотрудничающие с нами на свободе, там, в своей среде, начинают нас резко не любить и притеснять.

– Нет, – сказал я, – в тюрьму меня не посадят.

– Это почему же?

– Да неохота мне!

– Довод веский. И тем не менее. Я знаю, что у вашего компаньона Морошко жена – адвокат. Знаю, что у вас самого есть, так сказать, свой адвокат. И даже в прокуратуре у вас знакомства. Звонили уже им?

– Сами звонили: встревожены, беспокоятся. Но главное-то не это, Александр Сергеевич! Главное – я чист. Я делец новейшей формации, скажу больше – делец будущего. За большими барышами не гонюсь, зато – чист.

– А если я знаю, что нет?

– Не блефуйте, Александр Сергеевич! И не тратьте даром ваше время и усилия. Вот вы мной занялись, а к вам ведь очередь, вас больные ждут. Глядишь, двое-трое не дождутся, помрут. Вот и еще три трупа к тем, которые на вас уже висят и не дают вам спокойно спать по ночам. Или ничего, спите?

– Ну и сволочь же ты! – негромко сказал майор Петров.

– Знаете, скажу честно: был бы в самом деле сволочью – согласился бы! Честное слово. Но не могу согласиться. Потому что это неправда. Вам не повезло, Александр Сергеевич! Конечно, вам легче было бы знать, что Нина выходит замуж за подлеца и негодяя, за махинатора, жулика. Но я всего лишь заурядный честный тип с небольшими коммерческими способностями, с умением налаживать контакты, причем без пособий Карнеги, а благодаря собственному умственному развитию и чутью. Вот и с вами я знаю, как себя вести, – не умея, подобно вам, проникнуть в ваш глубокий духовный мир. Одним чутьем! Я ерничаю, согласен, я даже злорадствую, тут уж вредность характера, но раз я это делаю, Александр Сергеевич, а не дрожу, как сучий хвостик, то, значит, чувствую за собой такое право? Или не право, ну, неважно. А я ведь не дурак, и если бы унюхал хоть небольшую с вашей стороны опасность, то вел бы себя совсем по-другому.

– Ты просто хамничаешь. Как ты сказал тот раз – на понт берешь.

– На понт берете вы. А для меня это слишком дешево. Неужели вы, так в меня проникший, не понимаете этого?

Александр Сергеевич уныло выпил еще водки. Проникнуть-то он в меня проник, но понимал, что сделать со мной ничего не может. Поэтому и пришел. А я хоть и не проник, но точно знал, что этот разговор – лишь начало.

Я ждал, когда он перейдет к основной части. И он перешел.

– Ладно, – сказал он. – Пусть ты отмоешься. Даже скорее всего. Все вы, сволочи, сейчас заодно.

Я не стал уточнять, с кем это я заодно, хотя терпеть не могу присоединения меня к куче, стае, шобле – и т. п. Он продолжил:

– Но учти. Веришь ты или нет, а я в людях разбираюсь. Я чувствую: Нине от тебя добра ждать не приходится. Да, я не скрываю, люблю ее. Вчера сказал ей об этом.

– Вы у нее были? Она не говорила.

– Об этом потом.

– Как же потом? Она моя невеста!

– Ладно. Коротко. Она выслушала, поняла. Но понять не захотела.

– Вы не окосевши, Александр Сергеевич? Как это: поняла, но понять не захотела?

Он некоторое время смотрел на меня белыми глазами с красными прожилками.

– Именно так! Понимая – не захотела понять! Ясно? И вот я пришел к тебе.

– Вас тоже можно на «ты»?

– Все шутишь?

– А что? Злые чары нашлете?

– Чары? Да нет, у меня несколько иные планы.

Тут он резко поднялся и дал мне пощечину. Постоял и грузно опустился на стул.

Я, любезно склонив голову набок, ждал продолжения. Искалечить его я всегда успею – имея на это полное право как гражданин, подвергшийся в собственной квартире нападению пьяного хулигана. Я ждал.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал майор, будто дельное дело сделал. – Теперь так. У тебя пистолет, конечно, есть?

– Есть.

– У меня тоже. Ты берешь двух своих друзей, я двух своих, и стреляемся. Или можно по одному другу – свидетелей меньше. Ну, секунданты то есть.

Ко многому я был готов – а тут, признаться, чуть челюсть не отвесил.

– Это что, дуэль, что ли?

– Вот именно.

– Ну, вы… А если я не соглашусь?

– Тебя еще раз угостить?

– Приму, – не стал возражать я. – Ударившему тя по левой щеке подставь правую. Продолжаем тему христианства.

Но майор был готов к такому варианту.

– Если ты не согласишься, то я в одностороннем порядке. То есть я пристрелю тебя сейчас, вот и все.

И вытащил пистолет. Несмотря на то что он пил водку, рука у него была тверда и держала оружие уверенно.

– Ну стреляйте, – сказал я.

Майор передернул затвор. Круглое дуло, высунувшееся при этом, глянуло как-то одновременно и неправданно, киношно, но и вполне реально: вот через эту металлическую трубочку вылетит кусок металла и ударит в мое сердце, и я перестану быть. В сущности, не страшно – но обидно уходить, не исполнив задуманного.

Редкий случай: я не знал, как поступить. Майор держал меня на мушке уверенно, сидел от меня на расстоянии двух метров, напасть нельзя. Вопрос один: насколько серьезна его готовность меня убить? Этот вопрос сопрягается с другим: готов ли он сесть в тюрьму – или надеется каким-то образом замести следы? От растерянности я задал эти вопросы прямо:

– Значит, пиф-паф – и застрелите безоружного? И наказания не боитесь? И светского, и высшего – ежели в Христа веруете?

– Светского не будет. Высшего боюсь. Дважды боюсь: потому что после тебя – себя убью. Два греха, второй страшней первого. Верней, первый вообще не грех – верю, что дьявола убиваю. За это, может, и второй грех простится. Не мне судить. Главное – я готов.

Так. Это уже достоевщина, которая растолковала, что русский человек (русский благородный человек!) из-за денег не убьет, спасая себя – не убьет, рвясь к власти – не убьет, а вот из-за теории – убьет. А теория у Александра Сергеевича готова: я дьявол. Антихрист. Змея подколодная. А по народным поверьям, кто змею пристукнет, тому сорок грехов прощается.

– Хорошо, – сказал я, – дуэль. На каких условиях?

– Пятьдесят шагов, стрелять поочередно по жребию. До смерти.

– Нечестно, товарищ майор! – сказал я, выпив тоже немного водки. – Пятьдесят шагов! У вас глаз пристрелямши. Для вас чем дальше, тем шансов больше. Мои условия – десять шагов.

– Это как же? Это рулетка получается! Кому первому выпадет, тот и убьет?

– Зато справедливо. Вы, я вижу, совсем стыд и совесть потеряли. Хотите наверняка меня прибить. А я стрелял-то всего раза три по консервным банкам. Я и с десяти шагов-то не попаду!

Он подумал.

– Хорошо. Рулетка, так рулетка. Если ты меня убьешь – Нина поймет. Не может не понять. Итак, завтра на стройке химкомбината. За городом, глушь, стройка лет десять как заморожена, подвал весь водой залит. Труп – в воду. Завтра утром не позже семи заезжайте за мной, чтобы полвосьмого на месте быть. В это время там на десять километров вокруг никого нет, выстрелов не услышат.

– Выстрела.

– Да, выстрела. Честь имею.

Майор встал, чуть ли не прищелкнув каблуками и слегка поклонившись – уважая меня теперь как противника – или уважая суть завтрашней мистерии, имя которой: смерть.

После его ухода я выпил еще водки и стал думать.

Оно очень интересное и приятное дело: читать в книжках про дуэли. Но представить себе, что ты, ТЫ – по-настоящему, без дураков, будешь участником дуэли… ДУЭЛЬ, мысленно говоришь себе. И слегка смешно становится, но тут же морозцем пробирает по плечам: Господи Иисусе, что за чушь выдумал майор, что за бред вытащил из девятнадцатого века, из классиков, из своего не в меру горячего сердца! Ведь пистолеты настоящие и пули настоящие, и… Непонятно! Навел на тебя железку, нажал пальцем – и нет ни стройки, ни голубых небес, ни ощущения твоей живой крови, бьющейся в сердце. И Нины – тоже нет. Конечно, с десяти шагов я не промахнусь, все-таки стрелял не три раза и не только по консервным банкам, все-таки после университета военные сборы проходил. Но это если я буду первый. А если нет? И главное – если бы это было ПОСЛЕ задуманного мною! Что ж я, дурак, не догадался предложить ему перенести дуэль на любой день после шестнадцатого октября? Но поздно. Во-первых, за труса примет – но это плевать, мне его мнение не интересно. А во-вторых, у него как раз цель до свадьбы это сделать.

А кого секундантом взять? Ведь если я-таки его убью, а не он меня, никто из известных мне людей не задумается занести этот случай в свою мысленную картотеку – и когда понадобится, извлечет и покажет мне: «Вот ты где у меня, голубчик. Не съездить ли на стройку, не посмотреть: может, вода спала?» И я сделаю все, что мне этот человек скажет.

Один кандидат – Алеша Хворостов. Как поэт – и поймет, и согласится, и даже обрадуется.

Я поехал к Алеше Хворостову, звонил, стучал…

Где его черти носят?

Что ж, кроме Морошко – никого не остается?

Я затормозил, остановился среди ночной пустой улицы. И подумал: а ведь майор меня убьет. То есть обязательно убьет. Слишком долго мне сопутствовала удача, должна же и расплата прийти. К тому же он, экстрасенс проклятый, обязательно учует своими одаренными пальцами, в каком жребии смерть, а если я буду первый тянуть жребий – наведет мою руку на смертный выбор, для него это пара пустяков! Ай да майор, ай да Александр Сергеевич, ай да сукин сын! – все предусмотрел. Не дуэль это будет, а убийство, самое простое убийство – и он ничем не рискует. Почему ж я должен подставлять лоб под пулю? За что? За то, что собираюсь убить Нину? Но, во-первых, будь он сто раз экстрасенс, я не поверю, что он смог угадать мое намерение во всей его конкретности, а во-вторых, может, это моя умственная игра, может, я этим самым возбудил себя для поиска единственной женщины: ЖЕНЩИНЫ, КОТОРУЮ Я ТАК ПОЛЮБЛЮ, ЧТО СПОСОБЕН БУДУ УБИТЬ, ТО ЕСТЬ – ПОЖЕЛАТЬ УБИТЬ, – но не нужно мне теперь никакого убийства, а нужна мне эта женщина во веки веков. Если, конечно, не бросит меня, как бросали предыдущие по непонятным для меня до сих пор причинам. Но верится – не бросит. И мы будем жить долго и счастливо и родим троих детей.

Рассудим холодно и просто. Некий человек, влюбленный в мою невесту, по всем признакам маньяк, хочет убить меня – и убить наверняка – и при этом хитроумно (как все маньяки – я бы вот до такого не додумался, поскольку нормальный человек), оставаясь полностью чистым и невиноватым. Нина ничего не узнает. Пропал человек – и пропал. Ах, Ниночка, мало ли теперь пропадает этого коммерческого люда! Будет около нее, будет терпеливо ждать – и ведь дождется!

Вывод: не дать ему меня убить. Не довести до дуэли.

Но он придумает еще что-нибудь. Или просто прихлопнет меня, как и грозился. А потом – себя? Ну, сказать-то что угодно можно, особенно после бутылки водки…

Вывод: убить его. Не будем залезать в дебри и решать, кто из нас более достоин жить. На меня нападают, я имею право на самооборону.

Тут я вспомнил, что взял с собой пистолет. У меня их два. Этот куплен недавно, случайно и у случайного человека, о нем никто не знает. Есть у меня в «бардачке» и перчатки – для работы с машиной, если вдруг поломка. Перчатки потом можно выбросить, пистолет тоже. А хоть бы и на ту химкомбинатовскую стройку, куда сто лет никто не сунется. Правда, следы от машины… А завтра что – не будет следов?

О чем, собственно, я? Странно устроен человек: думаю о перчатках, о следах, а ведь в голове уже совсем иное – и вот уже сворачиваю в переулок, глухой и темный, где старые двухэтажные дома. Тихо, очень тихо заруливаю в подворотню одного из домов, там оставляю машину – со двора не видно, а на улице прохожих нет, вероятность же того, что кому-то вздумается в третьем часу ночи проехать через подворотню, слишком невелика.

Тихо поднимаюсь по черному ходу (в этих домах еще есть черные ходы), по деревянной лестнице, дверь незакрыта, как всегда: в этом доме не боятся воров. «Сами воры!» – аттестуют себя коммунальные обитатели, но это не так. Если и украдут что-то, то безгрешно – на выпивку, ибо поголовно все пьяницы. Но живет здесь и человек, которого я называю Бен Гурион. Этимология прозвища проста: у него затейливая фамилия Бенгуров. Человек для особых поручений, как охарактеризовал его Морошко. Я общался с ним раза три или четыре, но особых поручений не давал, разве что – сопроводить меня во время некоторых опасных поездок, поприсутствовать при некоторых встречах с ненадежными людьми. Дверь в комнату Бен Гуриона была незаперта – как и положено человеку для особых поручений, который может понадобиться в любой момент. Лишь бы ты не был пьян, просил я мысленно Бен Гуриона.

В комнате, к моему удивлению, горел свет. Бен Гурион, невысокий и даже тщедушный с виду (но я знаю, сколько силы и ловкости в этой тщедушности!), сидел за столом, сложив руки, как примерный ученик, сидел под настольной лампой, стеклянный абажур которой был расколот, – и читал.

– Что это ты делаешь, Бен? – спросил я, от удивления забыв даже поздороваться.

– Читаю, – ответил Бен Гурион. Сам он вообще никогда не здоровался – считал лишним неженством.

Оба мы говорили шепотом. Я плотно прикрыл дверь и сел напротив Бена.

– А что читаешь?

– Книгу.

– Интересную?

– Не-а!

– А чего ж читаешь?

– Да зачитался как-то.

– Бессонница?

– Сроду не было. И днем сплю, и ночью сплю.

– Зачем же читать, если неинтересно? Какая книжка-то?

Бен не смог ответить, лишь с недоумением посмотрел на книгу. Перевернул, глянул на обложку. «Лев Толстой. Анна Каренина», – прочел я.

– Ладно, Бен. Раз ты не спишь, то и не спи до утра. Сможешь?

– Запросто.

– А утром к половине седьмого, нет, лучше даже к шести, пойдешь по адресу, который скажу, это старый дом, там при выходе закуток есть, из него все видно, а туда посмотреть – темнота. Выйдет человек, я тебе его опишу. Вот и все.

– Ясно, – сказал Бен Гурион.

И назвал цену. Цена была большая, но не чрезмерная. Я согласился и дал задаток.

– Я бы меньше взял, – вежливо объяснил Бен Гурион, – но жилой массив – это тебе не лес, не пустырь. Вдруг бабка за молоком пойдет. Да мало ли…

– Давай так. Бабка, наряд милиции – меня не касается. Не сможешь в подъезде, уговори в лес по грибы. Понял?

– Да понял, – добродушно улыбнулся Бен. – Тут только одно хорошее место есть.

– Где?

– Да в книге. Одно только хорошее место: как этот, ну… Ну, сено он косит.

– Левин?

– Может быть. Сено он косит – это хорошо. Я бы покосил. А остальное выдумки всё. Ну, изменила баба. Ее измудохал, его тоже – все дела.

– Это девятнадцатый век, Бен.

– Тогда не мудохали?

– Случалось, – сказал я, чтобы отвязаться, и стал излагать ему подробности. Повторять не пришлось – у него замечательная память.

Уходя, но не открывая еще дверь, я шепотом сказал:

– Позвонишь из автомата через полчаса после… Скажешь: майора нет.

– Понял.

– Кстати, а как книжка-то твоя называется? Кто автор?

Бен послушно взглянул на обложку и вслух прочел:

– Лев Толстой. Анна Каренина. Да я сроду на это внимания не обращаю. Было бы внутри интересно.

– Так неинтересно же.

– Неинтересно! – со вздохом согласился Бен Гурион и снова углубился в чтение.

Подъезжая к своему дому, я увидел одно освещенное окно.

Плохо, подумал я, могут обратить внимание, что разъезжаю по ночам.

Быстро загнал машину в гараж, вышел, посмотрел: окно горело.

Я сделал пару шагов – и встал как вкопанный – и опять задрал вверх свое офонарелое рыло. Светилось мое окно – третье от подъезда на девятом этаже.

Чего ты пугаешься, уговаривал я себя, поднимаясь. У Нины же есть ключи. Правда, она никогда не появлялась ночью – но захотела вот. Невтерпеж. Любовь и все такое. И это замечательно: она очень сейчас мне нужна. Очень. Я люблю ее. Я никого никогда так не любил. Мы будем жить долго и заведем множество детей. Целый детский сад. Победим другие народы не качеством, так количеством!

Я открыл дверь, торопливо прошел в комнату – и, клянусь, не вздрогнул, не вскрикнул и даже не удивился, когда увидел майора – на давешнем месте, на стуле у стола.

– Да вот ушел от тебя, а потом вспомнил, что не предупредил, чтоб ты без фокусов. А тебя нет. Ну, думаю, значит, фокусы уже начались.

– А как в квартиру попали?

– Я запомнил ваш ключ, ваш замок. У меня хорошая зрительная память. Без хвастовства – особенная. А дома у меня станочек, слесарю иногда.

– Вы прямо на все руки мастер!

– Не без этого.

– Плохо думаете обо мне, Александр Сергеевич.

– Очень плохо.

– Я с секундантом ездил договариваться, у него телефон испорчен. Так что отправляйтесь спокойно домой, ложитесь баиньки, никто на вашу драгоценную жизнь не покусится.

– За секундантом можно было и утречком – как и за моим.

– Ваш-то предупрежден, а моего уговаривать надо!

– Ну, допустим. Верю. И все-таки, если позволите, останусь у вас. Время очень уж позднее, пока дойду – ложиться смысла не будет. А поспать хоть немного надо – даже и перед смертью. Как вы думаете? Мне ничего не требуется, я тут на диванчике прикорну.

И он, не медля, прикорнул на узком диванчике, сняв ботинки, – и от его носков тут же пошел распространяться по комнате холостяцкий запах. И был это запах реальности, грубой – как неминучая завтрашняя смерть.

Я делал все как бы машинально. Пошел принял душ, потом выпил чаю – и отправился в спальню, где разделся и лег – но тут же вскочил: дикость ситуации сводила меня с ума.

– Не спится? – послышался голос майора. – Оно понятно, человек – не камень, я тоже не сплю. Ну, давайте поговорим.

– О чем?

– Ну, например… Откажитесь от Нины – и я тут же ухожу. И вы уснете сном младенца. Ведь она вам не нужна. Ведь тут тщеславие одно: красота, молодость, ум. Через год вам это надоест.

– Нет уж, товарищ майор!

Поскольку я сплю голым, то и явился перед ним в чем мать родила – стоя во весь рост и ничуть не стесняясь. Впрочем, не смутился и он.

– Нет, товарищ майор, тут не так, как вам хочется. Тут, извините, все-таки любовь! И какого черта вы в наши отношения лезете – не понимаю. Хотя понимаю: патологическая ревность!

– Сто раз вам объяснял. Вы – черный человек. Пойдите к любому, кто имеет дар чувствовать, – от вас каждый убежит и нос зажмет.

– Охренела мне ваша метафизика! Факт, хоть один?! Факт! Что вы против меня имеете, кроме метафизики?

– Вам все равно не объяснишь. Вглядитесь в себя, вот и все. Нельзя вам жить на этом свете. Сами же пожалеете. И сами же, кстати, говорили, что частенько жить неохота. Чего ж теперь нервничаете?

– Вы первый, – сел я в кресло, – кому довелось увидеть, как я нервничаю. Потому что я Нину – люблю. Понимаете вы это?

Он помолчал. И вдруг начал размышлять вслух.

– В конце концов, есть судьба. Ведь сложилась она у меня так, а не иначе, хотя сложилась дико, нелепо… Может, и тут пусть все идет так, как идет. С чего я решил, что могу что-то изменить? На небесах-то ничего не изменится. Ну, искалечите вы ее, изуродуете, даже убьете – потому что шизоид со склонностью к навязчивой ревности, – что мне с того? Что я о себе возомнил? Вас вон чуть до греха не довел. Убить меня хотели?

– Хотел.

– Человека наняли?

– Нанял.

– Это сейчас просто… А из-за чего, из-за страха за свою жизнь? Из-за любви к Нине?

– Из-за страха за свою жизнь. Из-за любви к Нине. И из-за того, что понял: вы готовите убийство. Я решил защищаться.

– Почему же убийство? – удивился майор и сел на кушетке; воздух всколыхнулся, и запах его носков волной ударил мне в нос. – Сами же согласились на условия. Рулетка настоящая, а не убийство.

– А чутье ваше? Вы уверены, что шестым чувством не поймете, какой жребий надо тянуть?

О, тут я умно сказал, я правильно сделал, выложив ему свои опасения. Тут и расчет на его честность, и лесть его экстрасенсорскому самолюбию – и сработало!

Он ошарашенно уставился на меня.

– А я ведь не подумал об этом… – пробормотал он. – Действительно, я могу этого не хотеть, а оно само получится… Я ведь карты с изнанки угадываю. Не всегда, но часто. Тогда… Тогда пусть наши секунданты… Хотя я и на них повлиять могу… Вы не представляете, как это иногда тяжело!

– Что?

– Ну, как вам объяснить… Вот я в детстве мечтал: хорошо бы видеть сквозь стены! А вырос и понял, какой бы это был ужас… Я все понимаю. И что вы меня облапошили сейчас – понимаю. Или – сам я себя облапошил. Но знаете, мне соврать нельзя. Почти невозможно. Посмотрите мне в глаза.

Я посмотрел.

– Значит, вы Нину любите?

– Мы что, в детектор лжи играем?

– Любите? – почти жалобно переспросил он.

– Люблю, – ответил я без всякого напряжения, не делая магнетического взгляда, не округляя честно глаза, как врущий школьник, сказал даже почти с усмешкой.

– Самое удивительное – не врет, – обратился к письменному столу Александр Сергеевич – и стал обуваться.

– До пяти домой успеете? – спросил я.

– Должен.

– Ложитесь спать и не выходите из дома. А я пока предупрежу.

– Понял.

– И с собой не кончайте. Нине будет неприятно.

– Вы считаете?

– Уверен.

Майор подумал и согласился:

– Хорошо. И будь, что будет. А ничего хорошего не будет, я-то знаю.

– И пророки ошибались.

– Да, да… – рассеянно ответил майор. И вдруг:

– А как вас по отчеству, Сергей?

– Сергей Валентинович.

– До свидания, Сергей Валентинович. Дай бог, я ошибаюсь.

– Несомненно, ошибаетесь.

Он ушел, а я помчался к Бен Гуриону. И – застал его на выходе.

– Куда так рано, идиот?

– Осмотреться. И вообще.

– Все отменяется. Прошу вернуть задаток.

– Увы.

– Это как – увы?

– Задаток – плата за готовность. За молчание. И – в счет аванса последующих услуг, – высказался начитавшийся «Анны Карениной» Бен Гурион.

– Черт с тобой!

Уладив это, я вернулся домой и завалился спать.

Свадьба наша, как и предполагалось, была тихой, лиричной. То есть, получив свидетельство о браке, мы приняли поздравления от мамы Нины, которая говорила, что никогда, в сущности, не любила шумных торжеств (глядя на дочь с радостью и тревогой – на меня глядеть почему-то вообще опасаясь), – и скрылись в моей квартире, которую я мог теперь называть НАШИМ домом.

– Странно, – сказала Нина. – Ведь ничего не произошло – и все-таки что-то произошло. Ну, стали называться муж и жена. Ну и что? Остальное осталось по-прежнему. Ну, теперь я буду жить с тобой. Ну и что? Остальное-то осталось по-прежнему.

И заплакала.

– Ба! – умилился я, утирая ей слезы. – Тогда чего ж ты ревешь, дурочка?

– А это сырая вечная бабья натура. Потому что все-таки произошло что-то очень важное.

– Ладно, – сказал я. – Теперь – свадебное путешествие. Вот тебе глобус, ткни пальчиком – и мы туда поедем.

– Нет, – сказала она. – Никаких свадебных путешествий. Во-первых, меня мама много по стране повозила…

– Я тебе глобус показываю, а не карту бывшего СССР.

– Дело не в этом. Свадебное путешествие, когда на средства жениха, это… Ну, плохо я себя буду чувствовать. То есть – ты только не сердись, пойми – будто платишь сама собой за предоставленные удовольствия, за поездку, за гостиницы-люкс, за берег моря, я ведь знаю, ты именно это представляешь.

– Чего ж ты хочешь?

– Ничего. Пока лето – буду читать, по хозяйству возиться – свадебные путешествия по магазинам совершать.

– Я буду все привозить на неделю, зачем?

– Я хочу сама. Я люблю ходить по магазинам. А если в выходные отвезешь меня куда-нибудь на берег реки или в лес – спасибо. Вот чего я хочу.

Что ж. Поразмыслив, я это понял. Я это принял. Я это оценил. К чем нам заморские пляжи и ананасы в шампанском, если главная радость – рядом. И – в душе.

Касательно же потомства – с обоюдного согласия решили подождать.

Университет заканчивать нужно, сказала она. А потом стать свободным специалистом. Психоаналитиком. Ведь до чего мы дикие, у нас только талдычат на всех углах о психоанализе, а уже каждому нужен свой психоаналитик, как свой зубной врач! – горячо говорила она. У меня есть способности и понимать людей, и даже на них действовать, я чувствую. Хочешь, попробую на тебе?

Я охотно соглашался. Действовало.

Однажды, мотаясь по городу, я остановился перед перекрестком и рассеянно поглядывал на аллею широкой улицы, разделяющую две полосы движения. На лавочках сидели разные люди: погода погожая.

Вон юная парочка сидит, девушка очень похожа на мою жену. Уже загудели сзади, требуя, чтобы я поехал – зеленый свет давно, – а я все смотрел и все никак не мог решиться понять, что это моя жена и есть. Наконец я опомнился, переехал перекресток, нашел свободное место у тротуара, вышел – и за деревьями, за коммерческим киоском, за остановкой троллейбуса стал пробираться так, чтобы оказаться у них сзади.

Они были довольно далеко, но по каким-то признакам я видел, что говорят они тихо и задушевно. То он что-то скажет, то она. То – помолчат. Это молчание меня больше всего и взбесило. Понимаете, когда встречаются просто знакомые и присаживаются поболтать – ну как, мол, дела, – в их разговоре пауз не бывает. Паузы, а иногда и просто молчание, – бывают только у близких. Так, недавно мы с ней лениво лежали на берегу реки, просто смотрели на воду, на небо, держались за руки – и молчали. Кажется, молчали полдня – не было необходимости говорить, потому что я думал о ней, а она обо мне, и, значит, мы мысленно разговаривали. Она потом сказала мне, что иногда явственно слышала мой голос. «Так и мысли читать научишься», – сказал я. Она рассмеялась.

Вечером я ничего не стал у нее спрашивать. Я знаю еще одну тонкость: есть привычные места встреч. Сперва они выбираются случайно: шли – и сели на свободную лавку. А потом это уже становится ритуалом, в этом уже что-то такое… «На том же месте, в тот же час», вот именно! И, колеся изо дня в день по городу, я не менее пяти-шести раз проезжал мимо этой аллеи. И ровнехонько через неделю увидел их – на том же месте, в тот же час. Ну, разве что лавка была другая, потому что «их» лавка была занята группой пьющих пиво и харкающих плевками и словами подростков. На этот раз я не стал выслеживать и присматриваться, с первого взгляда было видно, что говорят они тихо, задушевно. Можно сказать, лирично. Можно сказать, с печалью.

Ревнивцы бывают прямолинейно вспыльчивые и изощренные, притом, что оба типа имеют несомненную манию. Прямолинейно вспыльчивый, едва почуяв повод для ревности, тут же берет супругу за грудки (часто – буквально) и требует объяснений, объяснениям не верит, но тем не менее после продолжительного скандала на время успокаивается. Ревнивец изощренный любит намекнуть жене, что он нечто знает, изводит ее этими намеками и доводит до того, что она сама спрашивает: да в чем ее подозревают, наконец! После этого подозрения помаленьку, в час по чайной ложке, выкладываются. После этого изощренный ревнивец со сладострастием выслушивает оправдания и умело рушит их одно за другим (или ему кажется, что рушит), эту игру оправданий и опровержений он готов длить до бесконечности…

Я не отношусь ни к тому, ни к другому типу – и не ревнив вообще. Но я не выношу тайн за моей спиной – тайн существа, ставшего моей частью, – это ведь так же странно, как не знать, что делает твоя левая рука. Поэтому я без дураков спросил Нину, с кем это она так долго сидела сегодня. Она ответила: это бывший сокурсник. У него проблемы в семье, встретились, он рассказал. Я посоветовала, как могла.

– Только сегодня встречались?

– Нет, еще неделю назад. Он попросил через неделю опять его выслушать, ему ведь некому поплакаться. Я согласилась.

– То есть – психологический практикум? Тренируешься?

– Да нет, по дружбе. Мы дружили когда-то. Потом он влюбился, женился… Ну и так далее.

– А теперь жалеет, что сделал не тот выбор?

– Наверно. То есть не наверно, а точно, если начал в любви изъясняться.

– Тебе?

Она грустно усмехнулась.

– Кому ж еще.

– Будете опять встречаться?

– Нет. Если бы он просто плакался, а раз признания пошли – нет. Зачем ему морочить голову?

– Это мудро. Ты умничка. Я тебя люблю.

– А я тебя.

Потом мы подтвердили любовь делом, и она заснула, а я ворочался, и в голову лезли дурацкие мысли.

Счастливый жених, муж, удачливый делец, весь в заботах, я многое упустил из виду. Например, Нина так и не рассказала ничего о посещении Петрова, о том, как он признавался ей в любви накануне своего сумасшедшего пришествия ко мне с пистолетом и предложением дуэли. Я-то ей всё описал в подробностях, а она – молчок. Далее. Курсант Сережа, надо полагать, не умер от моих побоев, никуда не исчез и наверняка – то есть стопроцентно наверняка! – приходил к ней с разговорами, с нытьем, с мольбами. Почему она ничего не рассказала об этом? Упаси бог, я не требую подробностей, не собираюсь насмехаться над чужими горестями, к злорадству вообще не склонен. Конечно, с ее стороны тут никакой неправды нет, тут просто – умолчание. Точно такое же, как после встречи со своим обиженным бытом сокурсником – на лавочке в зеленой поэтической аллее. Она рассказала, да, и чистую правду, это я по ее глазам видел, – но рассказала лишь после моего вопроса.

Что еще таится в ее умолчании? Где она бывает, пока я кручусь, верчусь, наворачиваю? Почему, кстати, не согласилась на свадебное путешествие? Не хочет, видите ли, зависеть от средств мужа! Чушь собачья! Мужа ведь – а не содержателя и даже не любовника. Может, у нее были какие-то срочные дела, из-за которых она не могла поехать? Ведь когда я недавно обмолвился, что очень устал и осенью если уж не в свадебное путешествие, то просто на море куда-нибудь или в горы хорошо бы съездить, она сказала: пожалуй.

Неужели так быстро я начинаю ей не верить? Я именно этого боялся, вот какая штука, именно этого. И дикая моя фантазия найти девушку, чтоб на ней жениться и убить ее в день ее рождения, – теперь понятно, откуда она. Во-первых, конечно, состояние мое было болезненным – отсюда и мысли болезненные. Объяснение для самого себя: ХОЧУ УБИТЬ ЕЕ, ЧТОБЫ НЕ УБИТЬ СЕБЯ – бред полный! Тут другое было, тут было – ПРЕДЧУВСТВИЕ! Предчувствие, что меня опять обманут, выставят лопухом, растопчут, наплюют в душу! А убить – означает не допустить, сохранить ту, кого любишь, в чистоте и, извиняюсь, непорочности, отсюда и мечтания об осененном тишиной кладбище, и голубом небе, и светлых слезах – параноидальные мечты. Хотя не такие уж параноидальные, еще большая дичь: лить слезки над могилкой покойной юной супруги, успевшей наставить тебе рога самым пошлым и обыкновенным образом.

Но с чего я так взбеленился? С того, что у нее есть какая-то своя жизнь? И пусть, и ради бога! Разве у меня нет своей жизни? Разве я ей рассказываю о всех своих делах, встречах и знакомствах? Но, даже и поглядывая привычкой своей на смазливых девиц, я ведь ничего такого не допущу, я не изменю – и это однозначно! Или – если подвернется случай – все же не удержусь?

Я сторонник лишь тех теорий, которые тесно соприкасаются с практикой, отвлеченно мыслить не умею – хотя и физико-математик по образованию.

Я решил провести эксперимент. В одном из коммерческих пузатеньких ларечков, которые, красные, как клопы, усыпали весь город, сидела на торговле очаровательная глупышка. Мордочка – совершенная Мэрилин Монро. Этот ларек был в сфере моей деятельности, хоть и не под моим началом, но я заезжал туда не поэтому, а ради неподдельной водки и хорошего шампанского, которые здесь всегда были, – ну, и ради этой Мэрилин. Втайне, любя умную женщину, я остался пошл вкусами, и среди прочих женщин меня по-прежнему привлекало все конфетно-яркое. У этой Мэрилин было еще одно достоинство – красивый низкий голос, без писклявости, взрывной хохотливости и гунденья, которые так часто свойственны ларечным красавицам. Они ведь, эти красавицы, своими словами хотят что-то выразить – и получается кошмар, а Мэрилин словно ничего выразить не хочет, лениво модулирует, будто тромбон на двух нотах поет, – и получается хорошо. (Ловлю себя. Если вправду, среди ларечных продавщиц немало и неглупых, и с высшим даже образованием, и с нормальными голосами, но они почему-то не так красивы, вот беда.)

Итак, однажды вечером (очень вскоре после моей бессонной ночи) я подъехал к сверкающему разноцветными бутылками и банками клоповничку, увидел свою Мэрилин – и не стал общаться с ней через окошко, а зашел в дверь, как свой человек.

– Скоро заканчиваешь? – спросил я, зная, что на вечерне-ночную смену девушек в большинстве ларьков сменяют парни – по понятным причинам.

– А чего?

– Да ничего. Надоело мотаться. Устал.

– Волка ноги кормят.

– Тоска какая-то, – сказал я. – Тоска, Мэрилин.

Она привыкла к этому прозвищу. Ей нравилось. И она улыбнулась мне, проворчав, однако:

– Знаю я вашу тоску. У вас тоска, а я через вас алкоголичкой сделаюсь.

Я молча стал ждать объяснения. Мужчине с такими особами надо быть помолчаливей. Это их дисциплинирует. И она объяснила:

– У каждого тоска, каждый говорит: давай выпьем. А у меня, как нарочно, все время совпадает – тоже тоска, еще бы не тоска, пожаришься тут весь день, от идиотов покоя нет, конечно, тоска – ну и так напорешься, что потом себя не помнишь. А с утра работать. Пивом оттягиваешься – а это ж вредно, это к алкоголизму ведет, – очень серьезно сказала Мэрилин и задумалась над своим вполне очевидным будущим.

– А ты бы помаленьку, – сказал я.

– Не получается уже.

– Смотря с кем пить.

– Нет, – сказала Мэрилин. – Всё. Вот осенью замуж выйду.

– За кого?

– Там видно будет. А то все мои знакомые – ночники. Днем работай, а ночью просят: посиди с нами, скучно. Печень у меня уже от этих посиделок болит.

Она была проста. И ничего в ней не было, кроме слов, которые она говорила, а говорила – что думала. Но на вид – чудо природы. Я вдруг почувствовал настоящий интерес.

– Пропадаю я, Мэрилин, – сказал я.

– Что, неприятности? Бывает. Стрючка вон убили.

Никакого Стрючка я не знал, но выразил соболезнования и сказал, что мои неприятности другого рода. Душа болит.

– Ясно… – сказала Мэрилин. – Знаешь, что? Не гни оглобли и не топчи мне уши. Ты мне, в общем-то, давно нравишься. Подождешь полчаса?

– Конечно.

Через полчаса я повез ее на квартиру, которую мы снимали в складчину со Стасиком Морошко и еще несколькими надежными людьми. Я свой пай внес вперед за полгода и имел полное право там гостевать. На эту ночь – я выяснил заранее – квартира была свободна.

Когда мы подъехали, Мэрилин сказала:

– А-а…

– Что, была уже здесь?

– Приходилось. Давно. Один раз.

– Тогда бери ключ и иди до хаты.

Я отогнал машину на платную стоянку неподалеку – и сам пошел до хаты. Шел медленно, лениво, интерес, вспыхнувший было там, в клоповнике, быстро пропал. Я, впрочем, доволен был своим равнодушием.

Мэрилин вела себя хозяйкой: достала из холодильника водку и закуску, из бара какой-то ликер, сервировала все это на столике меж двумя низкими креслами. Она даже успела застелить постель: в шкафу всегда было полдюжины чистых постельных комплектов, которые потом специально нанятая женщина относила в прачечную. Она же и убиралась здесь – а после некоторых попоек, дебошей и афинских ночей в русском вкусе (с блевотинкой непременной, то есть) дело это нелегкое.

Мэрилин уже и в тапочках была, по-домашнему, и халат нацепила (их несколько висело в ванной), а под халатом наверняка уже ничего не было.

– Ты только Сороке не говори, – сказала она.

Сороку я знал ровно столько, сколько неведомого погибшего Стрючка, – и с легким сердцем пообещал.

– Я ведь секс не люблю и с кем попало не лягу, – продолжала Мэрилин. – Я эротику люблю и люблю тех, кто мне нравится. А мне мало кто нравится. Ты – нравишься. Ты на американца похож. Ковбой.

– Ты была в Америке?

– Щас прям. Но кино же. Я этих фильмов пересмотрела…

– Знаешь что? Ты уже устала от этого, у тебя печень болит. Убери-ка все, кроме еды, покушай как следует да отоспись за все свои бессонные ночи.

– А ты?

– А я поеду домой. Меня жена ждет.

– Не поняла. Прости уж дуру – не поняла.

Мне стало жаль ее. Я сказал:

– Ты тут ни при чем. Просто я чувствую, что не рассчитал силы. Я две недели работаю как проклятый и почти не сплю. Я не смогу ничего. Извини.

Никто другой из мелких гордецов (а почти все мужчины – мелкие гордецы) на моем месте не стал бы придумывать такую позорную отговорку. Но я не мелкий гордец. И я без дураков хотел домой, к Нине, к жене. Причем чувствовал влечение к ней большее, чем обычно.

– Какого же черта… – начала Мэрилин, но тут же себя остановила. Как ни малоразвита она, а по-женски умна и понимает: задевать мужскую честь попреками относительно слабости – опасно. А вот поднять боевой дух, помочь реабилитироваться – дело чести, святой долг каждой настоящей женщины.

И она усадила меня в кресло, скинула с себя халат и начала поднимать мой боевой дух. Приникнув к чреслам моим.

Я изнутри себя наблюдал за собой – внутренним же. Да, вожделею, пожалуй, но нехотя – и вполне способен держать себя в руках. Пусть она там себе копошится, вздыхает, хлопочет, все это напрасно.

– А вот и врешь, вот и врешь, – шептала Мэрилин, эротически трудясь. – Ты такой мужик! Вот ты какой мужик! Это просто ужас, какой ты мужик! Сроду у меня не было такого мужика!

И шепот глупый, и слова-то глупые, но вдруг вякнул во мне нечленораздельно холодный наблюдатель – как король, обнаруживший себя голым, и исчез, и уже не я, а кто-то другой идет по комнате, крепко переступая ногами, несет добычу, швыряет на постель – и набрасывается.

Даже и в этой ситуации, ничего к Мэрилин не испытывая, я не мог не постараться покорить ее своим искусством – и старался. Привычка.

…Я уже одевался, а она все липла, все лезла ко мне.

– Когда в следующий раз?

– Не знаю.

– Хочешь, брошу Сороку? Он пикнуть против тебя не сможет, я обеспечу. Сережа! Сережа! Сережа!

– Ну?

– Я тебя люблю. Я давно уже люблю, а сегодня совсем. Ты такой…

– Знаю, – сказал я. – Завтра заеду, заберу ключ от квартиры.

– Почему ты не останешься?

– Не твое дело.

– Ты врешь! Ты нарочно грубишь! Ты меня уже любишь, но боишься своей любви! – воскликнула Мэрилин, выпучивая глаза, что, наверное, означало у нее пароксизм страстного гнева (и она чувствовала себя несчастно-прекрасной в эту минуту).

Я расхохотался и ушел. Признаюсь себе: хохот был натужный.

Вернулся я домой не так уж поздно, случалось и позднее, но на этот раз подумал: почему она не спросит, откуда я? чем занимался? что за странный запах примешивается к запаху моего одеколона?

Не спросила – не заметила? Не хочет замечать? Или ей просто все равно? Или у нее настолько широкие понятия о свободе, что она даже допускает временное увлечение супруга? Значит – и себе может разрешить?

Что-то рухнуло.

Что-то сломалось во мне.

Я выпил стакан водки, сел возле нее (она лежала с книгой), сжал ее руку. Она не могла перевернуть страницу и, значит, не могла читать дальше. Но – молчала.

И так я просидел очень долго.

И лишь когда я отпустил ее руку, она спросила:

– Что-то случилось?

– Пустяки. Уже прошло.

Но ничего не прошло – и пройти уже не могло.

Я опять почувствовал в себе какую-то болезненность – как в пору поисков той, которую… – и так далее. Я все-таки убью тебя, моя любимая, звучало во мне навязчиво, как мотив услышанной с утра песенки. Я убью тебя, будь только повод, только повод.

Дня через два вечером, по предварительному сговору, заехал Стасик Морошко: потолковать. Толковать-то он толковал, но пялил глаза на Нину абсолютно беззастенчиво, ее это раздосадовало, и она ушла в спальню читать.

Я рассердился. Я пошел к ней. Я сказал:

– Понимаю, он тебе неприятен, но правила хорошего тона все-таки существуют. Ты хозяйка дома – и будь ею. Ко мне пришел мой товарищ. Если бы к тебе пришла подруга, я бы не стал ее игнорировать, хотя бы из вежливости.

– Разве он тебе товарищ?

Я промолчал.

– Ты просишь опять присоединиться к вам, я правильно поняла?

– Почему ты говоришь со мной таким тоном? Стасик – дерьмо, но я-то что тебе сделал? Ты сейчас глядишь на меня просто с ненавистью! Ты меня ненавидишь? За что? Ты меня боишься? Почему? Если ненавидишь, если боишься – почему не уйдешь? Ты такая добрая? Ты слишком хорошо помнишь те истории, которые я тебе рассказывал, – как меня красиво бросали? И не хочешь поступить так же? Не беспокойся, я привык. Я только понять хочу, за что ты меня ненавидишь?

Она смотрела на меня с недоумением (вряд ли, правда, натуральным) и спросила, конечно, то, что должна была спросить:

– Ты напился?

Я подошел к ней, приблизил свое лицо к ее лицу и мощно выдохнул здоровый чистый воздух из своего здорового чистого организма.

– Что с тобой происходит? – спросила она.

– Ничего. Я просто не понимаю, зачем мы разыгрываем из себя счастливую парочку? Ты – умная, молодая, красивая. Я – истаскавшийся циник. Я недавно изменил тебе. То есть, конечно, это громко сказано: изменил, просто захотелось употребить одну девицу – и употребил. У нее интересная кличка – Мэрилин. Потому что она похожа на Мэрилин Монро.

Она молчала, она не требовала прекратить. Она молчала – и я не мог этого понять.

– В чем дело? – спросил я. – Тебе это не интересно?

– Почему? Интересно. Я слушаю. Что еще хочешь рассказать?

– Ты составляешь на меня досье? То есть – историю болезни? Как психоаналитик?

– Нет. Просто слушаю.

– Но отношение-то какое-то у тебя есть к этому?

– Есть.

– Какое?

– Отрицательное.

Стасик Морошко скучал на кухне, а я не мог остановиться, мне нужно было все довести до конца.

– После того, что я тебе сказал, тебе нужно уйти от меня.

– Ты этого хочешь?

Она лежала на постели, уютно подперев рукой голову, и рассматривала меня с совершенно ясным и спокойным видом. Это что-то невероятное было, что-то невыносимое уже.

– Какая разница! – заорал я. – Какая разница, хочу или не хочу! Нормальные женщины после этого уходят! Или хотя бы устраивают скандал!

– Я нормальная. Но скандала не хочу. Уйти… Пожалуй, можно. Но ты не ответил: ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда успокойся и поговорим после.

– Почему после? Почему не сейчас?

Тут явился Стасик Морошко. Он встал в дверях, ухмыляясь, и сказал:

– Ты так орешь, Сережа, что я подумал, что ты вдруг любовью решил заняться. Может, договорим сначала?

– Я тебе не Сережа! – подскочил я к нему. – Это ты для меня – Стасик! А я для тебя – Сергей Валентинович!

– Ну это, положим… – усмехнулся Стасик.

Я схватил его за глотку, сжал пальцами.

– Я не прав?

– Прав, прав, отстань! – испугался Стасик, отрывая руки от своей драгоценной шеи.

– Все должно быть четко. Определенно, – сказал я. – Зачем мы играем в какие-то игры? Тебе нравится моя жена, скажи ей об этом. Ей будет приятно. Больше того, может, она ответит тебе взаимностью.

Стасик смотрел на меня во все глаза.

– Действуй, действуй! – поощрил я его.

И повернулся к Нине.

– Извини, хорошая моя, у меня сегодня дела. На всю ночь. Я, конечно, вру, но некоторые приличия все-таки надо соблюдать. Я учусь у тебя. Мы с тобой вместе столько уже времени, и мне тебя абсолютно не в чем упрекнуть. Ну, какой-то там сокурсник, бедолага, несчастная семейная жизнь! – но ты мне все честно рассказала, а другая бы стала врать, отвиливать! Но я пока еще не такой, я привык врать, вот и вру, вот и объявляю: еду на всю ночь по делам, другая бы спросила, по каким делам, но ты никогда не спросишь. Стасик, у меня идеальная жена в этом отношении, ты обзавидуешься, она никогда не спросит, где я был и что я делал – во сколько бы я ни появился, впрочем, это оттого, что ей глубоко наплевать, где я был и что я делал. Я желаю вам сладостных вздохов, родные мои!

С этими словами я ушел из дома, уехал.

Во мне все дрожало, но, задав себе вопрос – не психоз ли это, я ответил четко и спокойно: нет, не психоз. У меня было ощущение, что я за одну минуту проник в изнаночную суть вещей. В такие-то вот моменты с собой и кончают.

Я очень старался. Я мчался по улицам, не обращая внимания на светофоры. Вот – визг тормозов, вот – чье-то испуганное лицо заглянуло, кажется, в самые глаза, проносясь мимо, а вот – ага! – и мигалка гаишников увязалась за мной. Что ж, пусть попробуют догонят. Убедившись, что все больше отстают от меня, они к мигалке добавили сирену. Чтоб напугать. Я засмеялся, свернул, еще раз свернул и еще раз.

Я поехал медленнее, совсем медленно. И оказался вдруг у клоповничка Мэрилин. Но уже вечер и ее, конечно, там уже нет. Все-таки я вышел из машины, заглянул и обрадовался: она там была. Она сидела на каком-то ящике меж двух юных широкоплечих торговцев и надсаживала свою бедную печень, держа в руках стакашек со спиртным напитком.

– Сергей! – обрадовалась она мне.

Парни же не обрадовались, но оба сказали что-то вроде: «Здрс…» Они знали меня.

– Поехали, – сказал я Мэрилин.

– Сейчас, сейчас…

– Что-то уж очень круто, – пробормотал один из парней.

Он мне, кстати, понравился. У него было умное хорошее лицо с большим носом, который не портил его, а наоборот, придавал ему какой-то аристократический вид, я мельком подумал, что такому лицу подошел бы кружевной воротник, ну а к воротнику соответственно – камзол и прочее – и шпага на бедре. Но лицо лицом, а пить всем вредно, он же успел хлебнуть столько, что некстати охрабрел.

– Это не Сорока? – спросил я Мэрилин.

– Какой Сорока, что ты! Сорока в больнице лежит, откачивают его, неизвестно, выберется или нет. Это так, шпундики, – отнеслась она к обоим юным мужчинам. – Я по делу еду, – строго добавила она (информация предназначалась не им, а все тому же Сороке, который, не дай бог, все же выкарабкается из больницы и от этих парней узнает, что подружка его укатила с известной личностью вечерней порой).

Но парень с умным лицом, получив добавочную обиду в виде «шпундика» (словцо меня позабавило), решил повторить свою грозную фразу.

– Я говорю: не слишком ли круто? – сказал он, глядя мне прямо в лицо смелыми глазами.

– Ты что? Ты что? – удивилась Мэрилин.

– Я бы на его месте тоже оскорбился, – сказал я. – Он прав. Не позволяйте себя унижать, мальчики. Это главное правило жизни.

– А кто позволяет? – спросил парень с умным лицом.

Второй, круглолицый, наголо стриженный, хихикнул: вот уж, действительно!

– Не позволяешь? – спросил я.

Слегка нагнулся и тихохонько пихнул умного парня ладошкой в нос, и он свалился со своего седалища, задрав ноги. Но тут же встал – и молча пошел на меня.

Я вышел из клоповника, предоставляя ему – и себе – оперативный простор. В руках у него ничего не было, круглолицый же, выползая вслед за товарищем, взял с прилавка пробочник. Убить нельзя, но пырнуть до болячки можно. Мэрилин причитала – однако негромко. Кричать опасно: центр города, милиция кружит вокруг да около.

С обоими я справился так быстро, что скучно рассказывать. Вот уже парень с умным лицом склонил свое умное лицо над землею, стоя на коленях и держась руками за живот, вот уже круглолицый сидит у стены клоповника, прижимаясь к нему спиной, как к родимому дому, и размазывает кровяные сопли по лицу, показывая этим, что ему достаточно, что его больше не нужно трогать.

– Зачем ты? – спросила Мэрилин. – Ладно, поехали.

– В другой раз. Печень побереги, Мэрилин, ох, побереги печень!

Я вернулся домой. Стасика не было, как я и ожидал. Но и Нины не было. Впрочем, и это я предвидел тоже. Выпив за полчаса бутылку водки, я лег спать.

Ранним утром следующего дня я подъехал к дому Нины. Открыла мне теща Евгения Иннокентьевна. С видом хмурым, неприветливым.

– Нина спит, – сказала она, держа меня в двери.

– Естественно: в столь ранний час. К сожалению, мне придется разбудить ее.

– Она поздно легла, – решительно сказала Евгения Иннокентьевна, понимая, что впустит меня.

– Потом отоспится. У меня важное сообщение.

– Может, сначала поговорите со мной? Она не хочет вас видеть.

Уже на «вы». Добрый знак!

– Нет, Евгения Иннокентьевна, я с вами говорить не буду. То есть не потому, что не хочу, с вами всегда интересно поговорить, и все же – в другой раз. Сейчас – с Ниной. Она уже проснулась и ждет меня. Вы посмотрите – и увидите, что она проснулась.

Евгения Иннокентьевна отправилась посмотреть.

Я вошел в квартиру.

– Она не спит, – появилась Евгения Иннокентьевна, пожала плечами и скрылась на кухне. Это следовало понимать как приглашение пройти. У меня почему-то было ощущение, что я вхожу в больничную палату. Нина действительно выглядела болезненно и лежала как-то по-больничному: на спине, подушка высоко под головой, глаза обращены в никуда – в свою боль.

Я сел возле нее, взял руку.

Молчал, смотрел на нее.

Долго.

– Ладно, – сказала Нина. – Я притворяться не буду. Люблю пока. Вернусь. А там поглядим…

Неделю мы жили – как заново. Будто не было ничего. Она ни словом о происшедшем не обмолвилась, я тоже, оба понимали: разговорами только все испортишь.

Да мне и не до разговоров было, затянувшаяся полоса везения кончилась, на меня посыпались неприятности. Началось с того, что кто-то облил бензином и поджег мою машину, которую я оставил на пять минут вечером, зайдя в магазин. Мне удалось, действуя самоотверженно, пресечь пожар. «БМВ» стал уродищем, но это даже хорошо: второй раз не покусятся. Я подумал, что это месть тех двух парней, которых я побил. А через день – увидел на двери квартиры явственные следы попытки взлома. Взломать не удалось – или кто-то спугнул, лишь раскурочили отмычкой замок, пришлось менять его. Потом один из моих должников, человек нрава тихого, с которым мне всегда легко было общаться, на мою просьбу вернуть деньги плюс, естественно, проценты, о чем у нас была устная договоренность – и не первый уж раз, вдруг твердо сказал, что не отдаст ни процентов, ни самих денег. Понятное дело, когда тянут, жалуются на отсутствие наличности, просят обождать и т. п. Но тут был прямой вызов, в решительности этого человека было видно не своеволие, а чей-то приказ.

Все это – и еще несколько мелких случаев – дало мне понять, что не в побитых парнях суть. Возможно, Сорока, хозяин Мэрилин, вышел-таки из больницы, обиженные хлопцы пожаловались ему и рассказали заодно о предательском поведении Мэрилин, вот Сорока и взъярился, стал действовать и сам, и попросил своих покровителей урезонить зарвавшегося фраера. Надо полагать, глупышке Мэрилин тоже досталось на орехи.

То есть я ввязался в заурядную войну, из тех, что постоянно вспыхивают в этих кругах и сферах, доходя до кипучих разборок – и даже со стрельбой, с поножовщиной, – до тех пор, пока не вмешается кто-то из влиятельных и не утихомирит враждующих, рассудив их строго и справедливо.

Ни разборок со стрельбой и поножовщиной, ни суда строгого и справедливого я не хотел. Я решил свернуть свои дела. Передохнуть.

Дела сворачивались плохо, и тут многое можно было бы рассказать поучительного в смысле быта, нравов и характеров нынешнего времени, но не об этом я, не об этом, не об этом…

…Было около одиннадцати вечера. Войдя в квартиру, я услышал смех Нины. Она не вышла меня встречать, как обычно.

Я не поверил: она сидела с Сашей Чикулаевым совершенно пьяная – может, с непривычки, потому что до этого вообще не пила. Чикулаев, поздоровавшись со мной, пожал плечами: я, мол, тут ни при чем.

– Твой друг – жуткий человек! – закричала Нина. – Он мертвого уговорит выпить! И вот я напилась! Поздравляю! То есть кого поздравляю? Тебя, мой хороший, и весь мир! – я пьяная в доску! Или еще я слышала выражение: в дупель! Что такое – в дупель? Это так здорово! Почему ты раньше меня не напаивал?

Нина взялась опять за стакан. Я хотел было ее остановить, но она отпрянула и сказала со злостью, какой я никогда у нее не видел:

– Отставить! Не маленькие, сами сообразим!

Я ничего не мог понять. Конечно, тут дело не в том, что Чикулаев уговорил ее выпить: Саша никогда этим не занимался, ему всегда было все равно, пьет его собеседник или нет, он мог и один пить в присутствии трезвого человека – и в одиночку вообще, без никого, как теперь говорят грамотные люди.

Чикулаев беспомощно смотрел на меня.

– Он такой смешной, такой милый, – сказала мне Нина, указывая стаканом на Сашу. – Он гений скальпеля! Я пью за вас, Саша!

И выпила.

Но, будто протрезвев от этого, стала вдруг спокойной, откинулась на спинку кресла и сказала, задумчиво рассматривая Чикулаева:

– А может, Сергей Валентинович, не будем нарушать обычая? Пора и мне бросить вас, как бросали другие женщины. Я уйду к нему, он гениальный хирург, но ему не хватает домашнего уюта. Саша, женитесь на мне!

– С удовольствием, – попробовал отшутиться Чикулаев.

Мне надоело. Я сказал:

– Если пригласите, буду шафером на вашей свадьбе. Или посаженым отцом. А сейчас – иди спать.

– Ничего подобного! Я сейчас отправлюсь по делам! Жаль, у меня нет машины, жаль, не научилась водить, а то взяла бы твою. У меня очень срочные дела!

И она тут же поднялась, пошла в спальню – и через минуту явилась переодетой и направилась в прихожую.

Я встал на ее пути.

Чикулаев маячил тут же.

– Мне пора… – вяло говорил он. – А вам, Нина, надо спать.

– В каком смысле спать? – спросила она. – Просто спать – или с ним спать? – Она ткнула в меня пальцем. – Почему вы за меня решаете, с кем мне спать? Я сама решу!

Я дал ей пощечину.

– Вот этого не надо было делать, – сказала она, – и рванулась к двери, открыла, побежала вниз.

– Ладно, – сказал я. – Перебесится – вернется.

– Нельзя, – сказал Чикулаев. – Там ночь, а она вон в каком состоянии.

– Ну, догоняй, провожай, можешь делать с ней все, что захочешь, она согласится.

– Дурак ты, – сказал Саша и поторопился догонять мою жену.

Дальнейшее – нелепо, невероятно. Но это произошло, случилось. Через десять минут: звонок в дверь. Я открыл. Саша держит на руках стонущую, бледную как мел Нину. Пока укладывали ее, он рассказал, что догнал ее у угла дома, взял за руку, хотел что-нибудь сказать, но она вырвалась, крикнула: «Отстань!» – и бросилась за дом – куда? ведь там пустырь, – но она ничего не различала, кругом темень, а за домом глубокая траншея под теплотрассу, месяца три уж как разрыта и, естественно, без ограды, без страховочного освещения, – и Нина упала со всего маху вниз, на трубы. Хорошо, если только ушибы, но могут быть переломы.

Нина стонала от боли. Решили скорую не вызывать, отвезти ее на моей машине в больницу, где работает Саша.

…Убогое освещение, убогие коридоры. Санитары. На каталку. Повезли делать рентген. Я остался в коридоре, Саша – вместе с санитарами.

Его не было долго.

Очень долго.

Наконец появился.

– Ну и что? К ней можно пройти?

– Она в реанимационном отделении.

– Что?!

– Не ори! Переломы ребер с правой стороны, внутреннее кровоизлияние… – Саша запнулся.

– Ну? Что еще?

– Еще? Разрыв печени, вот что еще! – сердито сказал Саша. – Думаешь, обманывать тебя буду? Готовься ко всему.

– То есть? Она что, и умереть может?

– Все могут умереть, – сказал Чикулаев. – Пойду гляну.

– Я тоже!

– Стой здесь! Меня и самого-то в операционную не пустят. Так, покручусь…

Ясно. Он просто не хотел быть рядом со мной. Переживания родственников оперируемых больных ему до тошноты надоели.

И вообще, вопрос жизни или смерти моей жены был для него вопрос не личный, а профессиональный.

Я думал о многом. В том числе:

Итак, она умрет. Я похороню ее на старом городском кладбище. Я буду приходить туда каждую неделю. Смотреть на ее лицо в граните, взглядывать сквозь листву на синее небо – и плакать чистыми слезами печали… Не этого ли я хотел?

Потом я, кажется, дремал.

Стоя, как лошадь.

Меня пустили к ней только к обеду следующего дня. Палата была для тяжелых; на мое появление никто не прореагировал.

– Она еще не совсем отошла, – сказал врач за спиной. – Но оттуда вылезла. Это наверняка.

– Откуда?

– Оттуда, – сказал врач и вышел.

Лицо Нины было желтым, с синими кругами вокруг глаз. Оно было незнакомым, страшным. Я сел на табурет возле постели. Ресницы ее задрожали, она открыла глаза. Зрачки плавали, но вот удержались, повернулись – она посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

– Уйди, – прошептала Нина. – Я тебя ненавижу.

И устало закрыла глаза.

Я посидел еще немного и вышел.

Открывая дверцу машины, вдруг ослаб, облокотился о крышу.

Капнуло: дождь, что ли, пошел?

Слезы. Скажите на милость!

Я был счастлив. Я любил ее.

Закодированный, или Восемь первых глав

1. Закодированный

Повесть

Глава первая

И опять снится Непрядвину тот же сон: будто идет он неизвестно куда и неизвестно зачем и вдруг видит, как прямо на тротуаре из ящиков продают водку, много бутылок, сотни бутылок, тысячи бутылок прозрачно-хрустальной жаждоутоляющей жидкости, и мгновенно вспыхивает в нем жгучее желание, он бросается к ящикам, воровски хватает две бутылки (и зачем? – ведь мог бы честно купить! – но сон этого не объясняет), бежит что есть мочи, тут же сзади – милицейские свистки, топот ног, улюлюканье, он бежит, бежит, а погоня не отстает, он сворачивает за угол, влетает в какой-то темный подъезд, прячется за дверью, зубами открывает пробку, запрокидывает голову и пьет, лакает, глотает, чтобы успеть напиться до того, как его схватят. Но никто его не хватает, тут же наваливается тяжелое опьянение, тут же оно переходит в похмелье, и вот Непрядвин просыпается – во сне – с мелко и часто бьющимся сердцем и пониманием того, что сейчас обязательно умрет. Но понимает – во сне, – что это всего лишь сон, переворачивается на другой бок и, не просыпаясь, погружается в другой сон, однако и этот не лучше: шумное застолье, чья-то свадьба, возможно, его собственная, поскольку он в черном костюме, а рядом белеет и пенится фатой что-то невестообразное, к чему он, впрочем, не проявляет интереса, он все считает, все подсчитывает бутылки этого обильного застолья: хватит ли ему? – и видит, что хватит, но тем не менее жадно пьет полными стаканами, пьет, пьет, – и опять пробуждение, на этот раз настоящее – с холодным потом, бьющимся лихорадочно сердцем, с мыслью-криком: что же я наделал?!…

Он открывает глаза. Он уже понимает, что это был сон, но, как бы для проверки, подносит руку к лицу, видит, что пальцы не дрожат, берет сигарету из пачки, лежащей на полу, закуривает – нет, и вкус дыма не такой, как с похмелья, значит он жив, жив, будет жить.

Раньше такие сны случались раз в неделю, потом примерно раз в месяц, потом совсем исчезли, и прошел год, и он готовился уже в душе своей отметить первый юбилей исцеления – и сны опять стали мучить, являясь почти каждую ночь, и их однообразие: или кража бутылок, погоня и поспешное питье, или роскошное застолье – представляется ему чуть ли не роковым, означающим неизбежность срыва.

А год назад или, если быть точным, год и месяц назад он проснулся на этом же диване, в этой же комнате и молча стонал, потому что стонать вслух не было сил. Он очнулся после двухнедельного запоя. Очень хотелось в туалет – но как подняться, как дойти? Если бы вот облегчиться, тогда, может, хватит сил, однако если облегчиться, то не будет и надобности идти в туалет… Он повернул голову, увидел лежащую неподалеку пустую бутылку. Протянул руку – не достал. Поелозил, придвигаясь к краю. Вытянул руку. Опять не достал. Передохнул. Опять поелозил. На этот раз кончики пальцев коснулись бутылки, он подкатил ее к себе, взял в руку. Лежа на боку, расстегнулся (он спал не раздеваясь), использовал бутылку и осторожно поставил ее подальше от себя.

Теперь – лежать. День, ночь, сутки. Иного выхода нет. Он неспособен сейчас звонить друзьям и знакомым, искать денег на выпивку или саму выпивку. Всё, край. Он неспособен даже сделать несколько шагов, чтобы выйти из комнаты и попытаться занять у соседей по коммуналке; впрочем, это дело заведомо безнадежное, кого ни взять – или бедны, или скупы, или сами пьют, и вообще, к его поселению здесь отнеслись безразлично, да и он не стал перед ними заискивать, как это иногда делают интеллигенты (интеллигенты по профессии), изображая из себя простых и народных. Нет, он не прост и не народен – вот и расплачивайся теперь, никто тебе, подыхающему, не поднесет, никто не выручит по-соседски. Остается лежать, терпеть и думать. Мысли в таких случаях всегда одни и те же. Сперва наскоро (как виноватый школьник шмурыгает носом, бубня, что больше так не будет): тридцать шесть лет возраста, работа в молодежной газете, затем в новом коммерческо-культурном издании «Авангард»… параллельно: женитьба на девушке Ангелине, Геле, рождение дочери Галины, Гали, развод, размен, поселение в коммуналке, в этой вот комнатушке… параллельно: пьянство поначалу от избытка жизненной бодрости, потом от ее недостатка, потом по идейным соображениям с долей социально-политической рефлексии, потом – от чувства хлынувшей свободы, потом от чувства обманутых надежд, а потом и просто так, вполне физиологично…

Отведя душу вот этим шмурыганьем, этим кратким покаянным обзором своей биографии, Непрядвин, как правило, переходил к обобщениям. Как человек творческий (со студенческой поры пишет рассказы и повесть), Непрядвин искал художественный смысл в прожитой жизни: метафорический, притчевый или хотя бы типично-характерный в типических обстоятельствах, но такого смысла не отыскивалось, было нечто бытовое, реальное со всех сторон. А коль скоро так, коль нет художественного оправдания пьяным безумствам, то нет необходимости пить дотла и рисковать своей серой жизнью, ведь только многоцветная и бурная художественная жизнь достойна того, чтобы ежеминутно бросать ее на карту. Значит, все, пора заканчивать.

С таким решением он обычно выходил из каждого запоя, а через три недели, через месяц, ну, через полтора – опять в него входил, влетал, вляпывался. С чем бы сравнить? Например, с тем, как неопытный человек, заезжий экскурсант идет по изумрудно-зеленому болоту (в Карелии такие есть) под ярким солнцем, густой травяной настил на воде весело прогибается, пружинит под ногами, и человеку даже интересно наблюдать, как нога в очередном бучиле, в зеркальце воды, куда он наступил, вязнет, ей туго, прохладно, тесно в сапоге, щекочет ощущение опасности, а нога все глубже, наконец думаешь – пора бы ее вытащить, и с удивлением обнаруживаешь, что – не идет. Тянешь-потянешь, а она все глубже, и вторая тоже увязла, и весь ты уже по колени, по пах, извиваешься и дергаешься, хватаешься руками за траву – и никак не можешь поверить, что тебе уже не выбраться…

Но в то похмельное утро ему захотелось радикальных и бесповоротных мер, таких, чтобы не дать себе возможности отступления. Живой пример перед глазами: редактор «Авангарда» Жуевский, еще пять лет назад испытавший на себе действие как раз вошедшего в широкую моду противоалкогольного гипноза, иначе говоря кодирования, чувствует себя превосходно и не раз уж и намекал, и прямо даже говорил Непрядвину о непревзойденной целительности этого метода, но тот отвечал неизменно, что ему эти процедуры не нужны (то ли из-за упрямства и гордости, то ли сам себе не хотел признаться в болезни).

Итак, он решил. Отлежавшись два дня, на третий явился в редакцию умытый, хорошо выбритый, чисто одетый, разве только не пахнущий одеколоном, поскольку выпил весь одеколон в один из запойных дней. Он не стал начинать издалека, а сразу сказал Жуевскому: так и так, дошел до ручки, помнишь, ты говорил? – так помоги! Жуевский охотно откликнулся, тут же позвонил в Москву экстрасенсу Маргишу, у которого сам вылечился, экстрасенс готов был принять в любое время. Непрядвин удивился: зачем в Москву, подобных лекарей и тут развелось без счета, в нашей же газете объявления через день печатаем. Жуевский заявил: это шарлатаны! посадят в зале по сто человек и колдуют. Никакой гарантии. А тут индивидуальная работа.

– Что ж… – сказал Непрядвин. – Взаймы дашь?

– Конечно, – сказал Жуевский, довольный тем, что другой человек придет в такое же состояние, в каком находится он сам.

Экстрасенс и целитель Маргиш был сух, черноволос, кареглаз и четок. Не предлагая войти, он спросил у порога:

– Давно последний раз пили?

– Неделю назад отошел, – честно сказал Непрядвин.

– Зачем же тогда приехали, не понимаю?! Три недели! Три недели как минимум должно пройти! Так что недельки через две – прошу.

– По телефону нельзя было об этом сказать? – озлился Непрядвин.

– Такие вещи спрашивают! – отрезал Маргиш. – С похмелья-то каждый хочет завязать, а время пройдет – и пятками назад, чего, мол, там, сам брошу! – принизил он Непрядвина просторечием. – В общем, не надеюсь вас больше увидеть, прошу уплатить за консультацию.

И, снисходительно взяв деньги, выпроводил Непрядвина.

Эти две недели Непрядвин активно работал, наверстывая упущенное, размышляя, что оттяжка срока даже на пользу, он утвердится в своем решении, на пользу ему и то, что Маргиш уел его таким хамским приветом и этим как бы проверил готовность Непрядвина к испытаниям и к некоторой униженности, которая, хочешь не хочешь, есть в положении человека с такой болезнью, покорно сдающегося на чью-то милость – не надеясь на самого себя.

И вот он опять у Маргиша. Тот встретил его мягко, напоил чаем, расспрашивал о жизни. Понимая, что это любопытство не праздное, а профессиональное, Непрядвин с юмором и иронией рассказал о себе, показывая, что способен от себя отстраниться и воспринимать ситуацию как казусную. Но Маргиш ни на юмор, ни на иронию откликнуться не изволил, слушал без улыбки, внимательно.

– Все ясно, – заключил он, выслушав, сказал это с обидной простотой, будто в сотый раз выслушивал одну и ту же историю. И приступил к сеансу, причем Непрядвина поразила его уверенность в немедленном успехе, и он поддался обаянию этой уверенности.

Были всякие слова и пассы, потом Непрядвин заснул и ничего не видел, не слышал.

– Ну вот, вы и здоровы! – вдруг в лицо, в глаза сказал ему Маргиш, держа в руках что-то вроде спортивного стартового пистолета. Недаром Непрядвину почудился какой-то странный звук. Зачем, спрашивается?

– Вот вы и здоровы, – повторил Маргиш. – Вы оказались поразительно легко внушаемы. Для вас теперь начинается новая жизнь.

Непрядвин с благодарностью принял эти банальные слова.

– Вам ведь не хочется спиртного? – спросил Маргиш.

– Удивительно! Как и не было ничего! И вообще какой-то я…

– Вот и славно! Теперь знайте: желание иногда может возникнуть. Легкое такое. Оно быстро проходит. Все зависит от тормоза. Ну, такой примитивный пример. Вы увидели на улице красивую женщину. (Непрядвин улыбкой и пожиманием плеча показал, что он знает толк в том, как увидеть на улице красивую женщину.) Очень красивую! – строго повторил Маргиш. – Вы можете ее захотеть. Но даже при самом сильном желании вы не броситесь на нее, чтобы сорвать одежду и тут же изнасиловать, – если вы не больной, конечно. Сработает тормоз. Ведь вас посадят, расстреляют и убьют. Это – внешний тормоз. Ну, есть и внутренний. Так сказать, совесть, – сказал Маргиш, усмехнувшись и как бы давая понять этой усмешкой, что данное примитивное чувство лишь простых людей удерживает от насилий и безобразий, а он, Маргиш, умеет быть корректным, не имея совести, а имея только силу аналитического ума. – Желание может появиться, – продолжал Маргиш, – но стоит только сказать себе: «Нельзя, умрешь!» – и все пройдет. Постарайтесь переключиться, даже просто-напросто хорошенько покушать, это помогает. Если сильно захочется – отнеситесь как к гриппу, ложитесь, смотрите телевизор, на ночь пейте снотворное. Иначе смерть, понимаете меня?

– Хороший способ самоубийства, выпил – и помер! – умно усмехнулся Непрядвин, но Маргиш не позволил ему оказаться на высоте.

– С вами не шутят!

– Извините. Спасибо, большое спасибо. Но если все-таки… Если захочется – нестерпимо?

– Вряд ли. Но если вдруг – приезжайте ко мне, раскодирую. Обойдется это в два раза дороже. Не потому что я жадный такой, наоборот, на вашу жадность рассчитываю. Иногда нежелание тратить такие деньги удерживает.

– Что ж. Надеюсь, мы с вами больше не увидимся.

– Вот и прекрасно! – ответил Маргиш и отвернулся, и Непрядвин не увидел, что происходит у него на лице, но сейчас, вспоминая, почему-то думает: усмешка была на лице, язвительная усмешка.

И вот – год прошел, и – сны.

И – страх перед возможным страхом, а потом и сам страх, ежедневный, неотвязный.

Дошло уже до полной чепухи.

Непрядвин привык обедать в одной кафешке, где кормежка была почти сносная, хоть и дороговатая, но он может теперь это себе позволить, получая неплохую зарплату, став редактором «Авангарда» вместо Жуевского; здесь относительно чисто и не самообслуживание с осточертевшим ощущением вечной очереди к общему корыту (лохани!), а все-таки официантки, иные даже симпатичные, как Людмила, которая чаще других ему подает. И вот не так давно ему показалось вдруг, что Людмила как-то странно посмотрела на него, поставив на стол солянку. Непрядвин принюхался к солянке. Он давно уже не употреблял кефира, не пил соков – боялся непредвиденных алкоголизмов в забродившем соке или кефире, но в солянке-то откуда этому взяться? А кто знает? – вдруг придет Людмиле в ее толстенький ум догадка, что ее непьющий и лишающий ее этим прибыли клиент – закодирован, возьмет и плеснет в блюдо водки! И – смерть. Или ее подговорит кто-то из врагов и недоброжелателей Непрядвина, знающих о заложенной в нем мине, готовой взорваться, – тот же Жуевский, например. Запах был определенно подозрительным. Он отодвинул тарелку, принялся за бифштекс, но и вкус бифштекса насторожил, почудился слишком каким-то пряным, без привычного оттенка некоторой тухлятинки. Непрядвин выплюнул полупрожеванное, хотел молоком прополоскать рот, протянул руку к стакану – но и молока не коснулся, встал и ушел. С этого дня он питается только дома, на работу берет бутерброды и большой термос с отваром шиповника.

Да мало ли вообще что бывает. Такую, например, рассказывали историю: выпивающая компания друзей решила подшутить над оказавшимся среди них закодированным и сказала, что в чай ему, чтоб не скучно было сидеть, подлили рому. Об этой шутке друзья теперь вспоминают с неудовольствием: человек, пивший чай без всякого, естественно, рома, тут же закатил глаза, грохнулся оземь – и отдал богу душу. Острая сердечная недостаточность по причине перепуга.

…А сны всё снятся – каждую ночь, уже каждую ночь, и вот уже и днем не отпускает наваждение. Вроде бы совершенно не хочется выпить, но стоит зафиксировать на этом мысль: вот, мол, как здорово, что не хочется выпить, как тут же возникает страх: а вдруг захочется? – и вслед за этим страхом появляется само хотение, а от него еще больший страх, а от большего страха больше и хотение, Непрядвин глотает таблетку элениума, две, три – пока не становится тупым и сонным.

Это временный кризис, говорит он себе, это пройдет.

Но есть и нечто другое, гораздо, может быть, страшнее и серьезнее, по поводу чего давно бы надо объясниться с Маргишем, – вот о чем он размышлял в то утро, точь-в-точь такое же, как год назад, серенькое, унылое, и голова – как с похмелья…

Это другое не так просто выразить словами, хотя элементарно: это все то, что произошло с ним за год. Посмотрите-ка: стал донельзя энергичен в работе, коллектив оценил желание делать все за всех, выбрал его редактором, а Жуевского – прочь. Без сожалений.

Далее: чуть не женился вторично.

Далее: автомобиль вот купил для редакции и тем самым для себя, а год назад и представить не мог, что он у него появится, равнодушен был к престижности данного предмета и к сомнительным его удобствам. Но вот – ездит теперь, руля одной рукой, локоть второй высунув в окно и поглядывая на хорошеньких барышень.

Далее: а далее, что ни возьми, все по-другому стало, словно бы и походка другая, и речь другая, и взгляд иной. И девчонку вот завел, молоденькую простушку, раз в неделю пользуется.

Кажется – ну и что? Выздоровел человек, проснулись силы – началась новая жизнь, как и обещал Маргиш. Но все чаще возникает ощущение, что невидимый этот Маргиш ставит над ним эксперимент – неизвестно зачем, неизвестно какой, неизвестно для чего – и на расстоянии наблюдает за ним.

А возможно, просто напала та самая «русская хандра» (вместо удовольствия от собственных успехов), о которой он в студенческие годы, оригинальничая, писал курсовую работу. Само название с шиком и блеском: «Остеохондроз русской литературы. История болезни». Остеохондроз ловко выводился из согбенного положения русских литературных героев, отчего у них все ноет и ломит: позвоночник души и ума (уж заодно!) искривлен с детства. Медицинский термин, само собой, пришел на ум просто по созвучию, а остальное – подверсталось. Русская же тоска, хандра, толковал Непрядвин, происходит не от чего-то сделанного, не от гнета какого-то греха или злодейства и т. п., а от несделанного, русский герой литературный (а следственно, и жизненный) вечно не желает жить своей жизнью и грезит о чьей-то иной, о какой-то иной. Поэтому он и пьет – не тоску заливает, печаль или грусть, не социальную свою обездоленность, – а для радости представлять себя иным, путешествовать в иной, воображаемой судьбе. Так что «на Руси веселие пити» – недаром сказано. Веселие. Может, этого веселия, этой возможности путешествия – при временном отказе от себя самого – и не хватает ему? Надо разобраться, во всем разобраться. (Вспоминается еще, что руководитель курсовой работы сказал: это самодеятельность, юноша, а не научный труд, это любительщина – почитал книжек и выдал, понимаете ли, эссе! Зачесть вам работу не могу. Времени мало, возьмите что-нибудь простенькое. И библиографии не меньше двадцати названий. У вас с усидчивостью как? Остеохондрозом не страдаете?

Вспоминается в связи с мыслью: он был прав относительно самодеятельности, но профессионализм для русского человека тяжел, он в тягость, он лишает его мечтаний об иной судьбе, которая вот вдруг – и перед очами возникла. Стоит лишь чекушечку…)

И как тогда, похмельным утром год назад, у Непрядвина этим трезвым утром появилось твердое решение. Ехать к Маргишу. Раскодироваться? Посмотрим. Главное – поговорить с ним, в глаза ему глянуть, понять, спросить, узнать, догадаться: что с ним творится и какая в этом роль Маргиша.

Он быстро собрался, наскоро, но довольно основательно позавтракал, взял всю имеющуюся дома наличность и поехал на вокзал, чтобы сесть на первый же поезд, идущий в Москву. В редакцию позвонит с вокзала.

Место нашлось в проходящем поезде «Астрахань – Москва», правда, дорогое, СВ, но скаредничать в такой ситуации не приходится, нетерпение обуяло, взяло за глотку, он позвонил в редакцию, друг и помощник Семен был уже на месте. Объяснять ему ничего не стал: срочно еду в Москву, вернусь через день или через два-три. Семен стал теребить какие-то слова, Непрядвин бросил трубку с досадой.

В купе судьба ему будто нарочно приготовила сюрприз: за столиком, тяжело поставив локти, сидел хмельной человек лет пятидесяти, в котором Непрядвин сразу узнал известнейшего киноактера Мухайло. Мухайло, конечно, не счел нужным представляться, указал пальцем на бутылку и сказал без сомнений:

– Выпьем!

Еще никогда, даже когда он был в неостановимом пике запоя, у Непрядвина не возникаю подобного желания: даже горло перехватило спазмом, желудок свело судорогой, взгляда невозможно отвести от бутылки, так бы и схватил и вылил ее в себя!

– Нет! – сухо сказал он и вышел из купе.

Поезд тронулся, пошел, минуя скучные здания вокзальных служб, скучные здания города, скучные здания пригорода, скучные, наконец, лесостепные пейзажи, не возбуждая мыслей о родине.

– Вы не бойтесь, я не буйный, – тронул его за руку и пригласил в купе Мухайло. – Если вам не хочется болтать, и я не буду. Не терплю пьяного эгоизма. Будем молчать. Прошу!

Но молчать Мухайло не смог, хотя, надо отдать ему должное, не проявлял в голосе и повадках того барства или гусарства, какое, несомненно, должно быть у каждого знаменитого выпившего артиста.

– Что мы будем притворяться? – сказал Мухайло. – Вы будете притворяться, что или меня не узнали, а это – невероятно, или что вам абсолютно наплевать, что я – Мухайло, и это тоже вряд ли, вам не каждый раз с Мухайлами ездить приходится. К тому же артист я, любимый всеми, от плотника до академика. А я буду притворяться, что не замечаю вашего притворства. Ну и что, собственно? Да ничего, обозначаю ситуацию. Вас – как зовут?

– Иван Алексеевич.

– Как Бунина. Есть у него замечательные строки… Вы почему не хотите пить?

– Я закодированный, – вдруг решил сознаться Непрядвин.

– Правда? Ну, дай бог, – спокойно отнесся Мухайло. – А если я пью – не смущает?

– Нет.

– О чем я? Иван Алексеевич? Бунин? А! Это я хотел вам небольшой такой монолог из Ивана Алексеича. Но тут же сам себе сказал: остановись, пошло! Пьяный актер читает Бунина! Вчера на экране валял ваньку, впрочем, Бунин – тоже Ванька, а сегодня – читает, видите ли, высокохудожест… выпьем для прояснения голоса… ххм!… хрр… тсс… да!!., высокохудожественную прозу. То есть в чем комизм? Я искренне хочу произнести Бунина, но, поскольку я актер, это зачтется за пьяный актерский выпендреж. Как быть?

– Произнесите.

– Нет-с! – запрет уже наложен. Есть, дорогой вы мой Алексей Иванович…

– Иван Алексеевич.

– Да, извините, Бунин, конечно. Есть что-то в душе такое, что указует. Чутье. Я серьезно. Однажды звали меня выступить перед публикой в этот самый. Раньше Фрунзе, теперь Бишкек, а для языка все та же ломота. Я говорю: нет, некогда. Дают пятьсот за вечер. Нет. Тысячу. Черт попутал, еду! Взял уже билет, и тут приезжает старый друг с Сахалина, весь в деньгах, и – водка, шампанское, женщины, девушки, бабы! – какой там Бишкек, какое Фрунзе! где? кто? какая тысяча? В общем, не поехал, друга отправил обратно на самолете багажом с надписью «не кантовать», сам в зале ожидания три часа Пушкина читал, народ помирал со смеху. Но! Но ты послушай – можно на ты?

– Можно.

– Но ты послушай, что вышло! В Бишкеке этом самом, Фрунзе бывшем, этот самый самолет, на котором я был должен лететь, – гробанулся!

– Поздравляю.

– С чем? А, ну да. К чему я? То есть – что-то такое бывает… Предостерегает… Спасает… Но ведь и губит же! Я почему пошел в актеры? Я ведь не собирался, я с другом пошел, он поступать, а я просто так, за компанию. Ну, сидим, ждем; скучно, взяли винца. Ну, и натенькались, он идти не может, а я покрепче, пошел, назвался его фамилией, дышу в себя, читаю что-то такое из школьной программы… Впрочем, вранье. Это, брат, монолог для сцены, я этим деньги зарабатываю. Был друг, это правда, и вина перепил, тоже правда, но мы вместе поступали, просто я покрепче оказался, понаглее. И в тот раз меня не взяли, взяли в следующий. Зачем мы сочиняем, как ты думаешь? Говорят, потому что настоящая жизнь слишком неинтересна. Неправда! У меня столько настоящих случаев! – обхохочешься и с тоски помрешь. Но – люблю врать. Почему? Я ведь знаю!

– Почему же? – спросил Непрядвин, он тоже иногда любил сочинить нечто о себе, вовсе не ради хвастовства, даже иногда и принижая себя, если того требовала фабула, если это служило задачам дорогой его сердцу художественности.

– А вот почему! Когда врешь, так?

– Так.

– Тебе кажется, что ты – творец своей судьбы! Хотя бы – в прошлом. А когда ты говоришь о себе правду, ты всего лишь рассказываешь про то, как с тобой обошлась судьба. Так или нет?

– Наверно, – неопределенно сказал Непрядвин и подумал, что это выглядит как-то даже нарочно: первый встречный талдычит именно о том, что его больше всего интересует. А впрочем… – Впрочем, что-то мне помолчать захотелось, – сказал Непрядвин.

– Молодец! – одобрил Мухайло. – Лучший способ сопротивляться обаянию человека – это ему нагрубить. Согласен. Молчу. Пью.

Выпив, он честно молчал минуты две или три. Потом пытливо глянул на улегшегося Непрядвина:

– Слушай, а ты не актер? А? Не актер? Вдруг? Едешь в столицу? А? На съемки? Или – режиссерам показываться? Счастья пытать? Представляю, как ты меня должен ненавидеть! И фамилия-то смешная: Мухайло! И самое поганое, что я могу в ответ сказать: ах, как я устал от узнавания и невозможности скрыться! Но я именно эту поганость скажу: устал. Не завидуй, брат! Публичная жизнь постыдна и ненормальна! А тебе бы Гамлета играть. Тонкое умное лицо. Хотя… Гамлета должен играть человек с рожей мясника. Понимаешь меня? Мясник, привыкший разделывать человеческие туши без сомнения. И вдруг задумался: а хорошо ли это? То есть: проблески сознания на красной роже мясника! Это – мне играть, я уже кому только ни предлагал, не понимают гениальности замысла! Разве у меня не рожа призадумавшегося мясника? Ты посмотри, посмотри!

Непрядвин посмотрел и сказал:

– Я не актер. Я газетчик.

– Это еще хуже. Значит, говоришь – как пишешь. А я говорю – как играю. Я говорю не так, как человек Мухайло, а так, как должен говорить знаменитый актер Мухайло. А ты говоришь, как должен говорить великий провинциальный журналист Иван Алексеевич – фамилия?

– Непрядвин.

– Вот именно! Зачем мы себя коверкаем? Почему я – не мясник? Почему ты – не актер? Ты должен Сталина играть. Это тоже мой проект. Вечно юный прекрасный мужчина – Сталин. Так его все видят. Благообразен, как Христос. Велеречив, сладкогласен, как пидор-интеллектуал. Ты не пидор?

– Нет.

– Не стесняйся. Я люблю пидоров, они добрые. Я сам бисексуал. Я, когда выпью, хоть кого. Опять соврал. Зачем? Не знаю.

Для художественности, мысленно ответил ему Непрядвин и пошел к проводнице попросить чаю.

Проводница возилась в купе с какими-то простынями, была сердитой отчего-то.

– Хорошо бы чайку, – сказал Непрядвин мягко, но без подлости. Проводница не захотела услышать.

– Кипяток есть хотя бы? – строже спросил Непрядвин.

– Да шли бы вы все! – ответила проводница. Неожиданная лютая злоба поднялась в Непрядвине.

Он схватил проводницу за плечи, повернул к себе, стал трясти, глядя в мелкоглазое лицо, понимая, что по возрасту она годится ему в матери, зашипел, желая ударить ее до смерти:

– Нет, ты принесешь чаю! Ты принесешь! Ты принесешь! Молчи! Убью!

Крикни проводница – и он вцепился бы ей в шею судорожными пальцами и придушил бы на месте. Но она молча отпихнула его, села на кучу белья и горько заплакала о себе, о жизни, об этом несчастном, как она сама, человеке.

Непрядвин вернулся в купе.

Мухайло спал.

Он и на него глянул с ненавистью.

Думал: он ли это был – терзающий проводницу – или тот, кто в нем? «Тот, кто во мне». Хорошее название для той повести, которую он пишет вот уже столько лет – не понимая, о чем она. Думал еще. Вспоминал.

Всегда есть желание перемены внутренние подтвердить и утвердить внешними. Ремонт квартиры, например, сделать, то есть комнаты. И Непрядвин после излечения взялся именно за ремонт. Побелил потолок, выровнял, как умел, и отскоблил до желтизны паркетный пол – и покрыл его лаком, стены оклеил обоями, посмеиваясь над их пестреньким цветочным узором.

Соседи почему-то обижались на ремонт. Воняет, пыль летит, стук с утра до вечера и вообще… Закончив, Непрядвин пригласил их на новоселье, поставил вина и водки, закуски кое-какой, они скованно посидели, выпили и закусили, ушли – и кто-то побежал за добавкой, за продолжением уже в своем кругу, и вся квартира, как это и прежде частенько случалось, завелась, запила, веселясь свойским, а не угощенным весельем, пили три дня все поголовно, а потом ходили мрачные, считая виноватым соблазнившего их Непрядвина, и «козел безрогий» было не самым крепким выражением, которое Непрядвин услышал себе в спину.

Затем он позвал в гости подругу Наташу. Она ничего не знала о его поездке и излечении, их редкие встречи, может, тем были и интересны, что накапливалось нечто новенькое, о чем можно рассказать друг другу. И еще была причина, почему Наташа не хотела частых встреч: после любовных занятий Непрядвин, как правило, напивался, настоятельно угощая и ее, она отказывалась, отказывалась, но как-то незаметно увлекалась, и вот он уже тащил ее среди ночи к друзьям и знакомым или просто погулять по городу, встречал друзей, зазывал к себе, и это разгулье Наташу затягивало, но потом требовалось время, чтобы прийти в себя, понять, что это глупость и гнусность, – и нехорошо прикрываться больной подругой, к которой в пригород она якобы ездит и остается там на ночь. И она обязательным условием встречи с Непрядвиным всегда ставила его полную трезвость, он обещал – и напивался. Честно говоря, он ей уже приелся в последнее время, особенно противно было его пьяное лицо, когда он вдруг начинал говорить о близком самоубийстве, о сладости саморазрушения – и предлагал ей покончить всё разом. Но продолжала встречаться с ним, говоря себе, что она ему нужна больше, чем он ей, и добрые дела хоть в какой-то области жизни надо делать, – то есть те, которые связаны с неудобствами для себя.

Наташа удивилась, увидев на столе шампанское и цветы.

– Праздник, что ли, какой?

– Просто очень соскучился, – сказал Непрядвин и налил ей шампанского.

– А себе?

– Бросил.

– Молодец, – легко сказала Наташа, не поверив. Выпила и, как обычно, стала рассказывать о своем муже, который ее любит, а она его не любит и гонит его, а он не уходит, она устраивает тогда скандал, стараясь его оскорбить, и добивается своего, он хлопает дверью, но через неделю приползает на коленях с обещаниями быть тихим, не ревновать, не капризничать по-бытовому насчет всяких носков и рубашек, не пить вечерами этого воняющего пива, закусывая этой мерзкой воняющей воблой, – и вот он недавно в очередной раз пришел на коленях, клялся и божился, но уже через три дня явился с трехлитровой банкой пива, хотя и без воблы, стал вонять пивом и вести глупые разговоры, она возмутилась, он загнусил, что смертельно устает и хочет отдыхать так, как хочется, что он, видите ли, зарабатывает для нее деньги, а ей плевать на его деньги, она и сама проживет, и вообще…

Скучно стало Непрядвину, и он начал обнимать ее (она все рассказывала), раздевать помаленьку (она все рассказывала, торопясь покончить с рассказом, чтобы уж ничто не мешало), уложил ее на диван, старательно вспоминая, как она всегда тихо стонет в его руках…

Выпив потом шампанского, Наташа спросила:

– Прочти что-нибудь. Написал что-нибудь?

При каждой встрече он читал ей новый рассказ, ей нравились эти бессюжетные печальные рассказы, ей нравилось, как он читает, даже когда он делал это будучи пьяным: мутные глаза сверкают, голос рокочет низко и тоскливо, она обычно сразу утопает в словах, ничего не понимая, слушает ритм, выхватывает какие-то фразы, и ее не смущает то, что Непрядвин нечесан и небрит, что окурки гасит об пол, притаптывая ногой. У себя дома она любит уют и порядок, но тут другое дело, и Непрядвин – совсем другой человек.

– Ничего не написал, – сказал Непрядвин.

– Почему?

– Глупый вопрос. Я же не автомат. Вдохновения не было.

– Почему вдохновения не было? Или опять глупый вопрос? – Она почувствовала себя обиженной. Даже почти оскорбленной. Но пока обида была неполной, оскорбление – неявным. Она спросила:

– Может, нам ни к чему встречаться?

– Наоборот. Выходи за меня замуж.

– Насмешил! – сказала Наташа.

Но понимала: не смешит, говорит серьезно, не так, как раньше. Раньше все больше спьяну, а она отвечала: ни в коем случае, Непрядвин, ты алкоголик, ты неряшлив, в домашней жизни я этого не перенесу. А тут конкретные доказательства серьезности налицо: не пьет, ремонт сделал… Ей бы хотелось разговора глубокого, с глубокими взглядами, с волнующими интонациями, но как на это настроиться, слишком все неожиданно! – и получится чепуха, и это даже хорошо, что получится чепуха, основной разговор – на после, на потом.

– Ладно, – сказала Наташа. – Потом обсудим.

– Значит, не хочешь? – сказал Непрядвин.

– Нет, но нельзя же так!

– Как?

– Вот так. В лоб.

– А как?

– Ну, не знаю. Дай подумать.

– Думай. Сколько тебе нужно? День? Неделя? Месяц?

– Какой ты… Давай я к тебе послезавтра прибегу, ладно? Вечером.

– И скажешь?

– Я ненадолго забегу, просто еще поговорить. Может, ты шутишь.

– Не шучу.

– Ну да. Я тебя знаю. Тебя никогда не поймешь, трепло ты, трепло.

И торопливо ушла.

А Непрядвин в тот же день отправился к бывшей жене.

Ангелина, наверное, была еще на работе (педагог в музыкальной школе), дочь Галя спросила из-за двери:

– Кто?

– Я, – сказал Непрядвин.

– Кто? – переспросила дочь.

Действительно, что значит – я? Каждый о себе этак скажет: я. А голоса его Галя не узнала.

Как ответить? «Я, отец»? «Я, папа»? Смешно и странно, ей-богу.

Дочь стоит за дверью, дышит настороженно, прислушиваясь.

Он еще раз позвонил – как бы изображая из себя человека глуховатого, не слышавшего звонка и голоса. И Галя будто поняла это, спросила громче:

– Кто? – уже сердито, этой сердитостью показывая себе и тому, кто за дверью, что ей ничуть не страшно.

Непрядвин так и не откликнулся, стал спускаться.

С час топтался возле подъезда.

Ангелина:

– Привет.

Он:

– Привет.

Будто лишь вчера виделись.

– Заходи, – сказала она ему перед дверью подъезда, словно весь подъезд со всеми квартирами был ее территорией и он должен об этом знать и помнить.

Она стала что-то делать на кухне. Галя учила уроки. Непрядвин смотрел телевизор, одновременно листая какую-то газету.

Ему хотелось подойти к Ангелине и сказать: я другой. Это очень важно. Порадуйся за меня, пожалуйста, мне так нужно, чтобы кто-то за меня порадовался.

Но, конечно, он этого Ангелине не скажет. Сама же она, раз и навсегда решившая про Непрядвина, каков он есть человек, не захочет увидеть его – другого. Она не меняет своих решений. Возможно, другой, теперешний, он нужен ей еще меньше, чем прежний, и это давно следовало понять. Он ей не нужен. И никто не нужен. Она запрограммирована на одиночество. Закодирована на одиночество – только кем?

Непрядвин подошел к Гале.

Она, раскачиваясь на стуле, учила «У лукоморья дуб зеленый…», подняла голову, глянула недовольно: и без того мучаюсь, а ты отвлекаешь!

Непрядвин пошел на кухню, посмотрел на спину жены, подергивающуюся от того, что она мелко резала что-то, нагнувшись над столом. Нет, он неправ, она не хочет жить одна. Ей кто-то нужен – о ком заботиться. Мелко резать капусту, лук, морковь.

– Слушай, – сказал он ей в спину. – Давай обратно поженимся. Я пить бросил. Вылечился.

– Иди в комнату, – сказала она. – Я сейчас.

Путь в комнату был через прихожую: таково устройство квартиры. В прихожей Непрядвин посмотрел на электрический счетчик, на его крутящийся диск, подумал: как, однако, быстро крутится, надо телевизор выключить, а то молотит впустую, электричество жрет, плати потом бешеные деньги. Надо выключить телевизор.

Он тихо оделся и тихо вышел.

Он спускался, читая надписи на стенах подъезда, захватил горсть стены, бросил в глаза подползающему танку, а другой ногой подгребал, подгребал оставшиеся затуманенные пельмени и удивленные цитрусы к пахучим снегирям, торовато расчесывая алые гребешки, ползающие по мху освистанным кучей…

Чем это хуже предыдущего, чем бессмысленней?

Не закодирован ли я сам? Кто-то неведомый когда-то заложил программу, шифр – нажатие кнопки, – и замелькали, заплясали жуевские, маргиши, мухайлы, и обязательная Наташа тут же, потому что как же без любовницы? – и жена Ангелина, потому что без жены тем более ну просто никак нельзя, и девочку Галю не пожалел вместе с ни в чем не повинным у лукоморья дубом зеленым, слова торопливо, с хлестаковской припрыжкой сами, и не закодированные ли мысли диктуют клавиатуре этот дробный кокетливый перестук, – будто каблучки провинциальной красавицы, – а каблучков-то и нет, опять соврал, все ходят в этом сезоне бескаблучно, плоско, уточками такими, значит, и каблучная эта метафора закодирована, что ли?

Не хочу.

Но как быть, если настоящая история настоящего человека скучна, неинтересна потому уже, что он сам не увидел своей истории, не понял ее, не захотел вдуматься. Он будто приоткрыл дверь куда-то, где увидел скопища разнообразных чудищ, испугался детским страхом и закрыл дверь, и внятно об увиденном ничего рассказать не может, твердит только одно слово: страшно, брат, страшно!

Но то, что он видел, отпечаталось навечно на сетчатке его глаз, оно будет сниться ему в непонятных снах, и, значит, моя задача – растолковать эти сны, я ведь и сам их видел. И в дверь ту сам заглядывал. И это – правда – страшно. И хочется бросить всё. Или как-то по-другому.

Может, и о другом.

2. Тот, кто во мне

Повесть

Глава первая

Непрядвин, проснувшись, пожалел, что еще до пробуждения нельзя предвкусить пробуждение. Но зато теперь можно полежать и подумать о простых вещах: сейчас он неспешно, по-воскресному, встанет – со здоровьем, с улыбкой, с памятью, что есть у него – навсегда – милая жена Ангелина и милая дочь Галя, которые…

А почему Непрядвин? Потому, что у меня все герои подобного рода начинаются на «не»? Но он – не подобно города, я же хотел изобразить совершенно другого человека, заранее боясь этой самой закодированности. Что бы он меня, возможно, сделал другим.

Пусть – Прядвин. Или даже: Цвайшпацирен. Или – Яли. Есть саратовский такой хороший художник Яли. Это будет, конечно, не про него, а про его однофамильца. Встреча друзей.

– Ты ли, Яли?

Яли:

– Я!

Символичная фамилия. Много значительная. Хоть дело не в ней.

Человек по фамилии Яли вышел солнечным утром на кухню, улыбнулся жене Ангелине, улыбнулся дочери Гале.

А почему бы ему во обще не быть японцем? Или китайцем? Я Л и.

Яли вышел из своей хижины, с горечью посмотрел на обветшавшую кровлю, крытую тростником.

Хотя кровля – это, собственно, и есть покрытие крыши, так нельзя говорить.

Почесал живот, почесал под мышками, почесал голову и подумал, что пора бы ее чинить, но с тех пор как колдун Сунь Хунь Чай отколдовал его от пристрастия к гашишу.

Куда? Это ж, скорее, Индия, что ли? Ну, пусть будет Индия, дело в – то!

Шершаво Шатра, по прозванию ХРОМОНОГИЙ У КОТОРОГО ОДНА НОГА БЕЖИТ ВПЕРЕДИ ДРУГОЙ ЗАПЛЕТАЯСЬ И ОБИВАЯ ПЫЛЬЦУ ЦВЕТУЩЕГО ЛОТОСА В ПОЛУДЕННЫЙ ЧАС УТРЕННЕГО ЗАКАТА, невольно и печально отвел глаза: навстречу шла Лаххудра, дочь брамина, и Шершавошатре, принадлежащему к касте метельщиков, даже издали глядеть на нее невместно или, проще говоря, западло.

Но это уже – о любви?

А может, вернуться? Жалко все-таки и Ангелину, и Галю, и Жуевского, и сочного Мухайло, который проснется утром с похмелья и, потеряв всякую совесть, будет клянчить у проводников выпивку за любые деньги. Но у них не окажется, Мухайло тогда пойдет заглядывать в чужие купе и, подогревая в себе природное нахальство, громко, без смущения будет спрашивать: «Не спасете артиста?» Его спасут неоднократно, он вернется и расскажет Непрядвину о своей дочери, которая вбила себе в голову жениться на иностранце, вот знаешь что! – приходи ко мне в гости, соблазни ее и увези ее к себе, потому что лишь в провинции бьют живые ключи родной жизни – как обязательно выразился в какой-нибудь своей книге какой-нибудь классик, точную цитату подберем потом! То есть тут вступает тема дочери, вбившей себе в голову женитьбу, то есть замужество на иностранце, тема той же закодированности, и все получится кругленько, сдобненько, сюжетно, катай себе!

Нет, обойдемся. Проживут без меня и Ангелина, и Жуевский, и артист Мухайло тем более проживет. Вот только перед Галей совестно: ей все-таки отец нужен…

А не закодировано ли во мне и это желание в определенный момент избавиться от закодированности и повернуть на иной путь? Закодировано даже и больше: 1. Я начинаю. 2. Гладкость начала пугает, отказываюсь, начинаю по-новому. 3. Но тут же пугаюсь того, что и это другое начало закодировано лишь для того, чтобы я понял, что оно закодировано, и, сопротивляясь этому, вернулся бы опять к прежнему началу. Возможно и дальше: 4, 5, 6, 7…

Вместо того чтобы – как бог на душу положит.

А он именно класть и хотел.

Богохульство это – тоже закодировано? А испуг при богохульстве? А эти слова про богохульство и испуг при этом?

Господи, что ж?

Это как раз те повороты, на которых говоришь сам себе: полегче, полегче, эй!

Полегче.

3. Закодированный

Повесть

Глава первая

День первый

Сквозь мелкую морось осеннего дождя уютно светили окна находящегося напротив здания управления внутренних дел, где люди допоздна мытарили друг друга; так судьба распорядилась, что одни из них были сыщики, а другие воры, а Семен задушевно, неторопливо и аргументированно проклинал журналистику как профессию заведомо безнравственную.

– А что есть нравственность? – спрашивал его Прядвин.

– Нравственность есть правда! – заявил Семен, чувствуя себя битым и тертым человеком шестидесятых годов и зная, между прочим, какая реплика последует на это восклицание, но все же воскликнул, он хотел сделать приятное приятелю, дав тому возможность быть умным и парадоксальным.

Реплика последовала:

– А что есть правда?

– Правда есть факт!

– А что есть факт?

– Факт? – с готовностью отозвался Семен. – Идет дождь. Факт?

– Отнюдь! Где идет? Какой именно? Хорошо это или плохо? Нам – хорошо, мы в тепле. Труженикам села плохо – в рассуждении косовицы стерни и обмолота зяби. Нет факта без интерпретации!

– В этом-то и дело! – обрадовался Семен взаимопониманию. – Я устал, я устал от интерпретаций! Дайте факты! Голые факты! Мы – пьем. Факт?

– Факт.

– Так выпьем же!

Выпили.

– Ты живешь в вонючей комнате вонючей коммуналки. Но – один. Сам с собой. Факт?

– Факт.

– Выпьем!

Выпили.

– Жизнь прекрасна! – не унимался Семен. – Факт?

– Факт.

– Выпьем!

Выпили.

Кончилось за полночь. Семен лежал поперек дивана и еле-еле жевал ртом:

– Меня жена убьет. Зачем людям жены? Это страшное и странное порождение цивилизации: жена! Я – готов. Факт?

– Факт.

– Выпьем!

Но пить было уже нечего.

И надо бы, конечно, Прядвину лечь рядом с Семеном и заснуть, но он вместо этого сходил к соседке Ирке, торгующей вином распивочно и навынос, купил бутылку водки и долго еще сидел в полусне, в полубеспамятстве, тараща глаза на последнее светящееся окно управления внутренних дел, желая быть солидарным с неизвестными ему служащими людьми, которым приятно небось, что в доме напротив тоже кто-то не спит, обуреваемый мыслями или житейской заботой, а вот если все поголовно будут дрыхнуть, то что станет со страной, оказавшейся без присмотра? Но и это окно погасло, и Прядвин с чувством выполненного долга отправился спать, сунув в кучу тряпья за шкафом ополовиненную бутылку.

А началось с пустяка, как обычно и начиналось.

Шли с Семеном из редакции, сверстав очередной номер еженедельной прогрессивной и свободной газеты «Авангард», испытывая особенное удовольствие от физического объема проделанной работы, – русского ведь интеллигента всегда помучивает совесть, что он не пашет землю и не кует металл. На редкость ловко был сколочен этот номер, бойко и четко сложился день, почти что на западный некий образец (из какого-то, что ли, фильма, где журналист в белой рубашке с расстегнутым воротом обеими руками говорит по телефону, успевая одним глазом вычитывать информацию с экрана монитора, а другим проводить ноги молодой сотрудницы), а тут на пути, в кон дню, – еще один образец западного образца: вывеска с лампочками с надписью «Ваr». И знали же, что это забегаловка, но на авось зашли, мечтая о горячем, хоть и водянистом, кофе (чтоб горячий да еще и крепкий – это уже авось чрезвычайный).

Здесь было грязно и светло. Играла музыка, где ушам утонченным предназначалась свирельная мелодия, а ушам прочим барабанное буцц! буцц! буцц! На полках тесно стояли яркие банки и бутылки, свидетельствующие о тороватости хозяев и служителей бара и долженствующие побудить клиента захотеть красоты жизни, ударить о стойку деньгами…

– Кофе нет, – сказала женщина за стойкой. – Автомат испортился.

– А чай?

Женщина, естественно, не ответила на глупый вопрос (дешевых напитков они тут не держат), и тут же на гражданственного Семена нахлынула злоба, а на лиричного Прядвина – тоска.

Для тоски у него была еще одна причина: он успел увидеть и разглядеть юную красивую женщину, которая держала в тонких пальцах граненый стакан с мутным вином, она говорила с красивым молодым человеком и смотрела на него. Чуть распахнуто было ее кожаное пальто на меховой подкладке, и Прядвин представил теплый воздух, окутывающий эту женщину, которая уйдет отсюда, не сказав Прядвину своего имени, не сказав ему, что она любит его и не может без него жить. Именно поэтому Прядвин и обратился к женщине за стойкой с таким возгласом:

– Портвейна, будьте любезны!

Хотя, дело даже и не в этом, при виде красавицы Прядвину представился нелепым и глупым сегодняшний осмысленный и умный день, идиотским показался собственный зарок не пить ни капли, данный себе месяц назад, дурацкими показались и обида Семена на женщину за стойкой, и сама женщина, и стойка, и банки с бутылками на полках. К тому же он понял, что Семен сейчас тоже обратится к плохой женщине насчет выпивки, и, значит, Прядвину уже не самому решать, а подчиняться или противиться чьей-то воле. Если откажешься, Семен поскучнеет и не скажет, но подумает, что Прядвин – ущербный человек, неспособный опрокинуть без последствий стаканчик-другой ради легкого разговора, если же согласишься, Семен, зная о его болезненных периодах, спросит: а не сорвешься? – и придется уверять его; будь спокоен, я в норме! Но ведь он в норме, он способен контролировать себя, он не позволит себе зайти слишком далеко, поэтому Прядвин и поспешил проявить инициативу.

Плохая женщина поставила перед ними бутылку и два стакана.

– Сколько? – сердито спросил Семен.

Женщина назвала сумму денег.

– Ого! – сказал Семен, и женщина, судя по ее лицу, собиралась выставить против этого «ого» массу язвительных и даже матерных аргументов, но Прядвин сказал:

– Ладно, ладно! – и увел Семена от стойки.

Еще не выпив, он почувствовал себя уже свободным и долго держал в руке поднятый стакан, ловя взгляд красавицы, чтобы тут же поприветствовать ее легкой нахальной ухмылкой, но так и не поймал.

День второй

Они весело друг над другом похохатывали, умывались, одевались с бодростью:

– Ай да рожа!

– Ничего, ветерком, дождичком…

– Жена убьет? Факт?

– Она в командировке. Поправиться бы.

– Нечем.

Сказав это, Прядвин вспомнил о припрятанной бутылке.

Но они уже стояли у двери.

И – вышли на улицу, под морось.

– Сдохнуть, – сказал Семен.

Дошли до угла.

– Вот что, – сказал Прядвин. – Мне тут надо… Ты иди, я чуть позже. Скажи там…

– В чем дело?

– Мне тут… Очень нужно… Я через час или… Скажи там… – неприязненно говорил Прядвин, понимая, что Семен его понимает, удаляясь, уходя от него, надоевшего.

– Что сказать-то? – сердито крикнул Семен.

Прядвин пил, сидя у окна, миролюбиво глядя на здание управления внутренних дел.

День третий

Прядвин пил, сидя у окна, миролюбиво глядя на здание управления внутренних дел.

День четвертый

С утра было худо, но, поправившись, сделав запас (деньги пока еще были), он почувствовал, что активно бодр, и пошел по улице, иронично глядя на праздношатающихся. Зашел к знакомой женщине Ольге, одиноко воспитывающей маленького ребенка. Женщина умная, гордая, красивая, она принимала Прядвина как человека большого ума, но почему-то не замечала в нем мужских достоинств. Прядвин на это слегка досадовал, в пьяном же состоянии досада обострялась и хотелось что-то сделать. Прядвин долго ждал Ольгу, пока она возилась с ребенком, пил понемногу принесенное с собой вино, а когда, наконец, она пришла, зашагал по комнате, заговорил о своей полной свободе духа и о полной духовной закрепощенности других людей. Проходя мимо нее в очередной раз, остановился, взял ее за талию и, как бы доказывая свою полную свободу духа, поцеловал ее в губы, но поцелуй вдруг вышел с каким-то именинным причмоком, Ольга рассмеялась, Прядвин мрачно ушел.

Заглянул он в тот день и к женщине Анастасии, которая тоже оказалась дома. Женщина умная, гордая, красивая, она принимала Прядвина как легкого балагура, способного чуть развеять ее тяжелые раздумья о жизни и о себе. (Бритвенные шрамы на ее запястьях многое значили. Нет, кроме шуток.) Прядвин ее терпеть не мог за провинциальный ее снобизм и поверхностное высокомерие – его рассказ, напечатанный однажды в газете «Авангард», она не то чтобы высмеяла или обругала, она будто и не читала его, хотя Прядвин как-то мимоходом занес ей газету. Ни слова – и это Прядвина оскорбляло, и эта кабала неприязни к пустой и холодной женщине часто приводила его к ней и заставляла язвить и насмешничать, плюя на бога и черта (поскольку она была религиозна), и на условности, в этот раз он отхлебывал вино из горлышка, рвал руками холодную курицу, которой она его угостила, вытирая руки о штаны, о штаны, и даже шмыгая носом! Вдруг явился некий молодой человек, пытался фамильярничать, Прядвин счел умным замолчать, оставляя пространство пустословию.

Настя устала и сослалась на необходимость работать, в подъезде Прядвин ни с того ни с сего полез на молодого человека, ухватил за ворот, молодой человек обрадовался, несколько раз умело ударил Прядвина под дых, Прядвин упал, молодой человек вернулся к Насте, трубя победу и надеясь, но она, давно утратившая представление о себе как о товаре, равнодушна была к любой назначенной за себя цене – вплоть до пролитой крови. Как тут быть рыцарем?

После этого Прядвин обнаружил себя в сумерках возле дома, где жил старый его недруг Михаил (и, кстати, соперник его по Насте, но оба не преуспели), и пошел к Михаилу, у которого оказалось гулянье, без особого веселья, но с той как раз свободой, о какой Прядвин толковал Ольге и Насте. Скоро он сидел между семейной парой, спорил с мужем, ругая поэта М., которого любил, но уж больно рожа мужа была несимпатична, а когда муж возражал, он не слушал его, настойчиво назначал его жене свидание в ванной – с тем и вышел из-за стола. В ванной присел на край, озираясь и прикидывая, каким образом они сейчас тут устроятся с женщиной.

Заснул.

В полночь его стали выгонять, кто-то спрашивал, как он вообще.

День пятый

Как он здесь оказался, кто он такой, спящий Михаил не мог проснуться и дать объяснений, сам Прядвин от похмельной слабости не шевелил языком. Но все же хватило сил, уже в прихожей, у двери пролепетал: «Братцы, помру… Выпить!» И – налили, причем щедро, большую рюмищу водки, и опять Прядвин пошел не домой, опять туда, куда не хотел, куда не следовало идти.

Одинокая женщина Наташа не умна, не горда и не красива, но она его приветила, постелила постель, слушая его слова о полной свободе духа, дала ему какого-то лечебного настоя на спирту. Прядвин заснул. Кажется, просил снять с него носки.

Встал рано, дрожа. Наташа была настороже, открыла глаза, улыбнулась.

– Я сейчас, – сказал Прядвин.

В ванной, сполоснув лицо, шарил на полках, обнаружил какой-то лосьон с искомым запахом, за неимением другой емкости ополоснул мыльницу, налил в нее лосьона и выпил.

Полегчало.

При уходе тихо прикрыл дверь.

Дома поставил любимую пластинку: средневековая лютневая музыка, слушал, смотрел на чуждое искусству и вдохновению серое здание управления внутренних дел и плакал.

День шестой или седьмой?

Нет, правда, кажется, заснул вечером одного дня, а проснулся утром через день, то есть через сутки плюс ночь.

Но было вроде два или три часа бодрствования. Потому что когда же заходил к соседке Нинке? А ведь он заходил, пил с ней и с каким-то квадратным мужиком, признался ему, что сидел по мокрому делу и скоро сядет опять.

Утром – через звонок соседям, а в комнату Прядвина дверь открыта – явилась вдруг бывшая жена. Что-то говорила.

Прядвин видел себя ее глазами: мужик в юношеских джинсишках, нечесаный и небритый, валяется на грязной постели, бормочет, что вот, мол, заболел гриппом, задает отеческий вопрос: как там дочь? Хорошо учится? (Подразумевается: при мне училась хорошо, а теперь, насколько я знаю, сильно снизила успеваемость. Почему бы это, мадам?)

Что-то ответила с раздражением.

Прядвин:

– Я вас звал? Я звал вас? Ась?

– Пьяная рожа! Повторяю: за Галину нужно срочно платить в музыкальную школу.

– Мучаешь ребенка. У нее нет способностей. Как и у тебя.

– Ты негодяй. Ясно тебе?

– Давно уж ясно. Еще бы. Говори человеку каждый день, что он свинья, он будет свиньей.

– Ты и без моих слов стал. Ладно. Желаю тебе сдохнуть.

– Взаймы не дашь?

– Ну, ты!…

Ушла…

А может, и не приходила?

И вдруг – как подарок, неожиданное счастье, луч света в темном царстве, немного солнца в холодной воде – бывший сокурсник Васенька.

– Васенька?! По делу?

– В парикмахерскую заходил, которая под вами. Моей Любани нет. Вспомнил про тебя. Зашел.

– Свою парикмахершу имеешь?

– А то!

Васенька оглядел логовище Прядвина и самого Прядвина.

– Да, брат…

– Чего? Не ндравицца? А ты вот что: дай взаймы. Чем больше, тем лучше. Когда отдам – не знаю.

Сказал нагло, просто, грубо. Игра, жест. Но и Васеньке-артисту захотелось жеста: извлек денежки, кинул не считая на стол:

– Отдашь, когда сможешь.

Даже ерничать расхотелось.

– Васенька! Человек! Выпьем?

– Нет. Дела. И ушел.

Или – не было его?

Тогда откуда деньги?

День восьмой

Лютневая музыка.

Из окон управления внутренних дел за ним явно следят. Вон, вон в окне кто-то торопливо мелькнул!

Да и как не следить, ведь именно Прядвин возглавляет тайное движение за истинную свободу духа (в отличие от свободы официальной), именно к нему, временно поселившемуся в провинции, сходятся все нити заговора. Шторы бы задернуть, но штор – нет!

Сесть так, чтобы не было видно.

Черта с два! Ему специально подыскали такую комнату, где нет ни одного непросматриваемого уголка! А на полу? И здесь видно – через отражение на зеркальной дверце шкафа! Отодвинуть шкаф!

Не поддается!

Разбить зеркало!

Вот теперь полная невидимость – вот здесь, в углу, у двери…

Но они, однако, могут прийти за ним!

С минуты на минуту!

Скрыться.

Улица, враждебные толпы.

Лицо в воротник, чтобы не узнали.

Тот, в матерчатой кепчонке, рассеянный – филер! Шпик. Топтун. Хвост. Вихри враждебные веют над нами. Товарищ Петров, проводите Владимира Ильича задами. Сбор в восемь, пароль: «Ножи, вилки точим, за бесплатно дрочим!»

Отделаться от хвоста.

Казачий разъезд проскакал.

Жандарм стоит у тумбы. На тумбе: «Бенефисъ актрисы г-жи Пируэтовой, полубенефисъ г-на Ямбольскаго».

Остановиться, косым взглядом: где шпик?

Вот он!

В переулок.

Дворами.

Свернуть.

Шпика не видно. Отстал! («Ваше благородие, никакой возможности не было, очень уж на ногу ловки-с!» «Ловки-с?» – хрясь по зубам!)

Ах ты пропасть, ушел от шпика – так фараоны тут как тут!

– Куда спешишь, дядя?

По пути в участок пел революционные песни и говорил народу, что сегодня еще рано, а завтра – поздно.

День девятый

Стоял в ряду полуголых мужиков, умирая.

Вызвали. Допросили. Штраф плюс за услуги. Денег оказалось ровнехонько на штраф и на услуги. Позвольте, а остальная наличность где?

– Разве еще были деньги?

– А разве нет?

– Нет. Так что? Платим и уходим? Или пишем заявление о краже и остаемся?

– Платим. Уходим.

И – быстрее, но из последних сил – домой, руку в ящик с бельем – есть еще деньги, есть!

День десятый

…Окурок у лица… тлеет… потушить… пальцы… жжет… лампочка… лампочка лампочка… глаза, лампочка, лампочка…

…

День одиннадцатый

…или три? или четыре? или три? ты говори, говори!… восемьдесят шесть… потом принесу отдам сказано… огромный фальшивый перстень на грязном пальце… собака лает, лает, лает… убейте или сам убью… коридор… рука по влажному, дверь ударила, музыка, шум, чья-то харя, язык мокрый толстый, как полено, полено лезет в рот… колется возле живота… взззззвизгнула!!! елозит мягко горячо грязно хорошо аха хахахахахахахахахахаха убейте его меня убейте бейбейбяй буйбийбббб!!!!…

День двенадцатый

…тчок-так тчок так тчок-так чток тчак? чток-чтук чтак чтик чтук, что хочешь, что чтох чек чек чек чекчек…

День тринадцатый

День четырнадцатый

Пятно на потолке похоже… Ни на что оно не похоже, это уж привычное наше желание найти похожесть, а обнаружив похожесть, продолжить мысли в каком-нибудь художественном направлении, а раз есть такое желание, значит, не все еще потеряно, вялая умственная усмешка, и усмешка над усмешкой, и усмешка над усмешкой, над усмешкой… Пятно ни на что не похоже. Оно не названо, оно безымянно, не назван и тот вон полуостров пятна, и этот залив, не названа трещина, похожая на извилину мозга, впрочем, я ведь никогда не видел мозговых извилин, и тоска, тоска от невозможности назвать, обозначить – и этим освободиться от кошмара, который заключен в бесформенном пятне; закрою глаза, вспомню, что это всего лишь след дождевой воды на ветхом потолке, а эта трещина в потолке всего лишь трещина в потолке, не придуманная кем-то злонамеренным для тебя, существующая сама по себе, это не трещина в твоем мозге, хотя она и похожа на извилину мозга – как в учебнике анатомии (а рядом, помнится, силуэт человека, и какие-то точки, что-то обозначающие, – нервные узлы?).

Один глоток. Он нужен. Их, этих глотков, примерно четыре в бутылке. Один сейчас, один в 13.00, потом в 18.00, четвертый, последний – в 22.00. Так победим. Пятно, пятно, пятно, пятно.

Одиннадцать часов. Двенадцать. Двенадцать часов тридцать минут. Двенадцать часов пятьдесят минут. 12 ч. 51 м. 12.52. 12.53. 12.54. 12.55. 12.56. 12.57. 12.58. 12.59. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32 (вам приходилось на спор задерживать дыхание и следить по часам?). 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59… – рука тянется к бутылке, упала бутылка-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!…

День пятнадцатый

Решено.

Воистину решено. Решено: всё не так.

4. Экспресс-убийство

Повесть

Глава первая

Прядвин сидел в купе СВ у окна, хмуро глядя в окно – чтобы не смотреть на знаменитого киноартиста Мухайло, который лущил яйцо, посыпал солью, ел, запивал чаем. Прядвин уже отошел от первого, детского какого-то, как ни взрослей – неистребимого удивления, что оказался рядом с живой знаменитостью, он видел теперь только грузного краснолицего подстарка с неторопливыми повадками мелкого, но солидного служащего, а вчера вечером Мухайло голосом именно скромного бытового человека калякал о несчастьях жизни на фоне несчастий страны.

Мухайло, пожалуй, располагает к приятной беседе, но то, о чем хотел бы говорить Прядвин, – не приятная беседа. Он хотел бы рассказать ему то, о чем никому еще не рассказывал, о странных вещах, случившихся после того, как он, больной алкоголизмом, вылечился методом кодирования у некоего Маргиша, и вот едет теперь к целителю и думает: как себя повести, как поступить, что сказать?

Может, напугать, закричать истерично, схватить за горло:

– Что ты со мной сделал? Отвечай! Признавайся! Что ты мне приказал? Отвечай! (И брызгать слюной в лицо.)

И Маргиш поймет, что это слишком серьезно, – и не станет отвиливать.

Постой-ка, погоди! А может, именно это и закодировано Маргишем? Почему не предположить о нем: устал жить, «достиг высшей власти» – да и мало ли от чего? Философски заскучал. И от скуки решил покончить с собой таким вот оригинальным способом: выбрал из своих пациентов Прядвина (но почему именно его?) и приказал ему, спящему, внушил, закодировал: «Ты, Прядвин, через год неудержимо захочешь выпить. Ты испугаешься. Ты бросишься ко мне, чтобы я тебя раскодировал. На самом же деле ты, не осознавая этого, захочешь меня убить. Вернее, я так хочу».

Нет, навряд ли так многословно, команды всегда коротки.

«Через год ты меня убьешь». И всё. Остальное Прядвин сделает сам – и даже не Прядвин, а тело Прядвина, организм Прядвина с насадкой головы наверху, где, оказывается, так просто что-то переключить, выключить, подключить, и, возможно… Что возможно?

Он приходит к Маргишу, Маргиш усмехнется:

– Кого я вижу! – И эта усмешка будет противна Прядвину, но Маргиш именно этого и добивается!

– Просто так заглянули или сдаваться? – скажет, подогревая в Прядвине ненависть.

Но Прядвин сдержится, он спокойно пройдет в комнату, сядет в кресло, закурит и, стряхивая пепел на ковер, скажет:

– Маргиш, не валяй дурака! Я тебя раскусил! Ты рассчитывал на слабые мозги – и сделал неправильный выбор. Я не буду тебя убивать. Но ты сейчас же, в присутствии свидетеля…

Именно! – нужен свидетель! Но где его взять, в Москве, кроме шапочных знакомых, – никого. А что, если попросить вот этого самого Мухайло, который вчера вечером, кстати, рассказал ему, что он два года назад закодировался и чувствует себя прекрасно, иначе не избежать бы ему печальной участи покойного друга, товарища и, что греха таить, собутыльника Володи Высоцкого, именно его печальная участь и образумила Мухайло.

– Жизнь, конечно, – штука поганая, но все же не поганей смерти, – сказал Мухайло. – По крайней мере, что такое жизнь, мне известно, а смерть, не к ночи будь сказано, это – неизвестно что. А я неизвестного боюсь.

Итак, попросить Мухайло быть свидетелем. В конце концов, хоть и непьющий, но актер он или нет? – ему ли не любить приключения и авантюры? На Маргиша тем более подействует, что Прядвин не кого-то там привел, а государственно известного человека!

– …Я тебя раскусил, Маргиш! И ты сейчас же, в присутствии свидетеля… Знакомьтесь, кстати…

– Нет, нет, я, конечно, узнал, очень рад! – заулыбается Маргиш.

– Вы сейчас же в присутствии Николая Валентиновича Мухайло раскодируете меня. Вы уничтожите эти ваши неизвестно какие приказы!

– Какие еще приказы? – взволнуется Маргиш. – Что вы имеете в виду, Иван Алексеевич?

– Вам лучше знать. А если уж хочется умереть, выберите способ попроще. Что за юношеское оригинальничанье, а?

– О чем вы, о чем вы, Иван Алексеевич, не понимаю! – закричит Маргиш, засмеется, засуетится.

– Ша! – скажет ему Мухайло, играя некую роль. – Приступай к делу! Или, Ваня, – обратится к Прядвину, – милицию вызовем? Чтобы уж все официально?

Что сделает Маргиш?

Он – бросится на Мухайло. Да, он бросится на Мухайло, чтобы вынудить Прядвина действовать по долгу дружбы, и Прядвин кинется на Маргиша… Маргиш схватит нож… – а зачем в комнате окажется нож? – или он проведет их на кухню под предлогом выпить там кофе? – значит, ни в коем случае не соглашаться идти в кухню, – но и в комнате может оказаться что-то, например, на стене, на ковре, висит какой-нибудь антикварный тесак, и Маргиш схватит этот тесак, а Прядвин, вынужденный защищаться (и защищать Мухайло, которого он втянул в эту историю), выхватит у него тесак – именно это Маргиш и запланировал! – и, не помня себя, вот именно, буквально – не помня себя ударит Маргиша по голове, по черепу, точно посередке и рассечет до самой переносицы, – почему, господи, почему он так ясно видит это? Значит, закодировано, предрешено?

Прядвин сердито глянул на Мухайло, заранее обидевшись на отказ участвовать в деле. (Он предвидел этот отказ.)

– Чайку? – спросил Мухайло.

– Спасибо, – сухо сказал Прядвин и вышел.

В туалете он разглядывал свое лицо и представлял, каким оно будет на газетной полосе в отделе криминальной хроники. «Разыскивается Прядвин Иван Алексеевич, на вид сорок – сорок пять лет, рост выше среднего, волосы русые, вьющиеся, глаза синие, одет в куртку синего цвета, серые брюки, коричневые ботинки. Особых примет нет. Подозревается в убийстве двух человек, один из которых известный актер Н.В. Мухайло, убийство произведено с неизвестной целью и при невыясненных обстоятельствах».

А почему – разыскивается?

А почему – двух? Почему – и Мухайло?

А почему он стал испытывать такую неприязнь к нему сразу же, как только вошел в купе? Человек добродушный, не кичился, не куражился, будучи кумиром, лущил яйцо, как и сегодня, пил чай, спокойно представился: «Николай Валентинович Мухайло. Узнали? Только не будем о кино, о театре, об искусстве, ладно? Ну их к бесу. В Челдоярске вон радиацию нашли, – ударил он пальцами о газету. – Вот что грустно».

То есть милейший человек, но – ненатуральной кажется его простота и то, что не хочет говорить о кино, и то, как он житейски-толково кушает яйца и хлебает чай, – все противно, все гадко. Наверное, он пресытился уже славой и самой жизнью, устал, чувствует, что все основное уже сделал, пик признания позади, умри он сейчас – и едва ли сотня-другая зевак соберется на похороны, тогда как лет пять-шесть назад к гробу выстроилась бы десятитысячная очередь. Да и не до похорон сейчас, не до поминок. Помирать, мол, жалко, больно жизнь тяжела. Дождаться бы просветления – и тогда уж…

Легко, право же, исчезнуть человеку.

Показалось душно, открыл на минутку окно, чтобы проветрить купе, высунулся сам, освежая голову, а попутчик хватает тебя за ноги, и…

Но это слишком примитивно. Слишком ясно, кто убил.

А если так? – многие еще спят, в проходе никого, вызвать Мухайло в тамбур, открыть дверь наружу… Но чем ее откроешь? Нет, придется оставить тело в тамбуре. Запастись чем-нибудь таким… А вон, за унитазом, как раз лежит железяка какая-то, взять ее осторожно, спрятать в рукав, вывести Мухайло в коридор, в тамбур – но под каким предлогом? Придумаю после. И в тамбуре… Никто не увидит, никто ничего не поймет, Прядвин тут же вернется в купе. Потом кто-нибудь обнаружит лежащего Мухайло. Крики, суета, каждому хочется посмотреть, оно ведь и на живого артиста поглазеть интересно, а на мертвого тем более! И – затопчут следы, железяку же Прядвин выбросит в окно, и с ума сойдет следователь: кто? чем? за что? Прядвина, конечно, будут допрашивать в числе первых. Он скажет: не было ничего особенного, Мухайло пошел в тамбур покурить.

– Разве он курил?

– А разве я сказал что-то про курение? Он пошел выкинуть мусор, объедки после завтрака в ящик возле тамбура. И, наверное, зачем-то вышел в тамбур. Или его выволокли…

– Ваши предположения?

– Не знаю, право… Вряд ли ограбление, Мухайло был в спортивном костюме, ничего при себе не имел. Возможно, он нарвался на пьяного хулигана. К примеру – это я фантазирую, но вполне могло совершиться нелепое беспричинное российское убийство…

– Почему российское?

– Не знаю. Сказалось так. Мы ведь привыкли все российское называть абсурдным. Тешимся. Но продолжим. Шел пьяный, увидел живого артиста, загоготал, радуясь чуду, хлопнул по плечу, выражая восторг и уважение, – и тут же потребовал что-нибудь изобразить. Мухайло, естественно, возмутился. Тут пьяный и сделал шаг от любви к ненависти.

– А железка у него как оказалась?

– Господи, да это же всего лишь продолжение нелепицы! Вы следователь в России или из романа Агаты Кристи? Например, это опять же фантазия, но почему не допустить следующее: пьяница выволок Мухайло в тамбур, ударил раз, другой. Мухайло упал, пьяница удовлетворился этим и пошел в сортир, поскольку эмоциональное возбуждение примитивных организмов обладает побочным мочегонным эффектом. Пошел в сортир, увидел железку, тут и возникла мысль докончить дело.

– Зачем?

– Ах, не по-нашему рассуждаете, гражданин следователь! Да ни за чем! Просто так! Для ощущения, вот зачем! Для того, чтобы друзьям рассказывать, что убил знаменитого Мухайло!

– Однако…

– Вы скудны фантазией и, боюсь, умом тоже, гражданин следователь! Хорошо, помогу вам, подброшу еще один вариант. Некий гипнотизер желает испытать свою силу. Он внушает некоему человеку: через какое-то время, допустим, через год, ты убьешь кого-нибудь, все равно кого, главное – через год. И именно через год в этом загипнотизированном субъекте, закодированном или зомбированном, как сейчас любят выражаться, вспыхивает непреодолимая тяга к убийству. Она вспыхивает, она неожиданна, хотя, впрочем, достаточно подготовлена определенным отношением к человеку вообще. К человеку как таковому. Понимаете? Итак, в субъекте вспыхивает желание убийства, страшное, как желание выпить у алкоголика, как потребность в новой дозе у наркомана, вам-то наверняка известно, на что идут эти люди в момент алкогольного или наркотического голода. Так вот, что-то вроде этого голода просыпается в нашем предполагаемом убийце, ему даже не важен объект, первым делом он ищет орудие убийства. Он находится в это время в туалете, он видит какую-то железку, берет ее, открывает дверь – и сталкивается с Мухайло. Он даже не узнает его, ему ведь все равно, кто перед ним, он выволакивает Мухайло в тамбур и бьет его по голове, пока не забивает до смерти.

– А потом?

– Потом? Потом или где-то сходит, или остается и спокойно едет дальше.

– Интересно, конечно…

– Что? Похоже на бред? Ну, тогда не знаю. Ищите!

Боже мой, как, оказывается, легко совершить безнаказанное убийство, как легко спрятать концы! И как это все похоже на алкогольный голод! Кажется, сделай это – и гора свалится с плеч, прорвется плотина и схлынет все то, что скапливалось в Прядвине на протяжении этого года, и он – освободится…

Кто-то повернул ручку двери, подергал.

Прядвин хотел выйти, но остановился, помедлил: открыть сразу после требовательного дерганья ручки нельзя, покажется подозрительным.

Вышел – и мимо женщины, деликатно отвернувшейся к окну, с полотенцем на плече.

В коридоре – никого. Проводница, правда, может появиться в любой момент. Но нельзя же вовсе без риска.

Он вошел в купе.

Вагон СВ тем еще хорош, что вдвое меньше людей, чем в обычном купейном, то есть вдвое меньше вероятность встретить сейчас кого-нибудь, когда они с Мухайло будут идти по коридору. Двери в купе закрыты, все еще спят, это Мухайло спозаранку начал лопать яйца и пить чай, идиот.

– Что это вас так рассмешило? – спросил Мухайло. (Лицо Прядвина дергалось от молчаливого смеха.)

– Да там… Девушка. Довольно милая. Умоляю, говорит… Попросите Мухайло выйти в тамбур на минутку!

– Да? Довольно милая?

– Очень милая.

– А почему бы ей сюда не прийти?

– Я предложил. Стесняется. Похоже, она хочет всего-навсего взять у вас автограф. Ну, знаете, как это бывает: чтобы в полумраке, в тамбуре. Девические прихоти.

Да помоги же ты мне! Усмехнись сально, скажи что-нибудь похабное: дескать, неплохо бы эту поклонницу в тамбуре! – или: Иван Алексеевич, дескать, удалитесь на полчасика!

Но Мухайло лишь недовольно хмурился и с сожалением глядел на стол, на недопитый чай, на недоеденный кусок колбасы.

– Нет, к черту! – сказал Мухайло. – Очень вас прошу, позовите ее сюда. Что за фокусы!

– Хорошо, – сказал Прядвин. – Конечно.

Он не спеша дошел до тамбура, вышел, постоял там, вернулся.

Мыслил:

Девушка плачет и не идет. Похоже, дело не в автографе. Похоже, она знает Мухайло. Она хочет ему что-то сообщить. Что именно? А я откуда знаю?! И увольте меня, Николай Валентинович, не хочу быть у вас на посылках!

Именно так – рассердиться, это будет естественно, в этом прозвучит и раздражение из-за бесплодных хождений туда и обратно, и досада: меня-то вот не вызывают в тамбур милые девушки! Хорошо еще в этой придумке то, что есть некоторая загадочность: что за девушка, в каком смысле – меня знает? Что она хочет сообщить? А вдруг это моя тайная дочь, результат мимолетного гастрольного увлечения? Конечно, смахивает на киношный сюжет, но все мы, хоть и дотла траченные иронией, верим про себя, что с нами может произойти таковая житейская драма.

– Ну что? – спросил Мухайло.

– Странно, – пожал плечами Прядвин. – Она плачет. Похоже, тут не в автографе дело. Похоже, она вас близко знает и что-то хочет вам сказать.

Расчет оказался верен: Мухайло глянул изумленно и вышел из купе. Сжимая в руке железку, Прядвин двинулся следом.

– А вы-то зачем? – спросил Мухайло. – Вы подождите, я сейчас.

Прядвин послушно сел.

Идиот, говорил он себе. Полный идиот.

Мухайло вернулся.

Лицо у него было не гневное, каким быть должно в таких случаях у именитого артиста, да еще артиста с такой фактурой, такого осанистого, недаром он изображал полководца в одном фильме и очень натурально топал ногою и помавал бровями, а обиженное и растерянное, как у добряка-бухгалтера, которого сослуживцы обманули, сказав, что в буфете дают горячие пирожки с мясом, он спустился аж на три этажа, а пирожков-то и нет, и вообще буфет закрыт.

Он молча сел и принялся за чай.

– В чем там дело? – спросил Прядвин.

– Да ладно вам. Глупые шутки.

Я сошел с ума, подумал Прядвин.

– Что? – спросил Мухайло.

– Я разве что-то сказал?

– Вы сказали, что сошли с ума. И давно это у вас?

Прядвин вынул из рукава железку и показал Мухайло:

– Вот…

– Что это? – Мухайло надел очки и близоруко склонился к железке. В светло-седых его волосах ярко выделялись пробор, розовая кожа и были видны веснушки на этой коже.

Разве тут, на голове, бывают веснушки? – подумал Прядвин, и ему дико, страшно захотелось ударить по этому пробору, чтобы увидеть, как из черепного пролома хлынет, поплывет, растечется освобожденная кровь.

5. Сглаз

Повесть

Глава первая

Мать, давно уже городская женщина, вдруг забыто, по-бабьи, по-деревенски округлила глаза, дернула за руку, поволокла за собой в подъезд. Он не понял, упирался:

– Чего ты? Чего ты?

– Ничего! Нехорошая старушка идет. Никогда на нее не смотри!

– А чего такое-то? (И страшно охота вырваться и как раз посмотреть.)

– А ничего! Сглазить может!

Даже остановился – и по-взрослому, по-городскому, по-образованному осудил:

– Суеверия это!

(Лет шесть мальчику было или семь.)

Есть семейные легенды. Байки, предания. Как гости соберутся, они всплывают. Тут байка была такая:

– Ваню соседка сглазила. Бабка деревенская, неотесанная, колдунья, всего и год в городе прожила, умерла. А за этот год в нашем подъезде в 53-й квартире у молодой женщины мастит образовался, в 50-й люстра чуть на ребенка не упала, в 61-й собака сбесилась, покусала всю семью, в 64-й по ночам сверчок сверчит, ничем его взять не могут, а под нами сосед совсем здоровый от запоя помер. Вы говорите, что хотите, что ненаучно и все такое, а я скажу: сглазила. Ваня с того время стал какой-то…

– Майским морозом хваченный! – переводит все в шутку гость, желающий выпить, а не слушать семейные предания.

Так мелькнуло раз, другой, десятый: сглазили! И запомнилось. И поверилось.

Вот он стоит у доски, его выволокли перед всем классом за стрелянье из трубочки жеваной бумагой, он, обычно послушный и тихий, вдруг огрызается, сперва робко, а потом уже с удовольствием, класс смеется, учительница, у которой щеки шире лба, краснеет этими щеками, ничего не понимая, кричит, чтобы он сейчас же, сейчас же шел за родителями, он нахально говорит: «Ага, щас, бегу!» – и сам ужасается своей наглости, правда, тут же себе мысленно объясняет, что все это ради девочки со второй парты у окна, она смеется звончее всех и любуется им, но все равно слишком опасно, слишком неожиданно для него самого собственное нахальство, он уже готов смириться и ждет только, чтобы учительница сменила тон, чтобы это выглядело не его поражением, а мирным договором, но та не понимает, и все орет, все орет, и уже истерично дергает его за рукав пиджачка, он отскакивает от нее и со слезами в голосе кричит: «Дура!» – понимая, что пропал, что теперь ему не жить, родителей никогда не требовали в школу к ответу за поведение сына, они не перенесут, положение безвыходное, это все старуха, старуха сглазила, он открывает дверь ванной и ищет глазами вверху, на чем можно повеситься, берет веревку, но тут видит, что в дальнем углу коридора (а издали звуки школьного вечера, музыка, танцы) девочка со второй парты у окна обнимается и целуется со старшеклассником, он следит, спрятавшись за выступ стены, старшеклассник отходит от девочки, уходит, девочка остается ждать, глядя в окно, он крадется за старшеклассником, тот спускается по лестнице и в самом низу, где заколоченный черный ход, достает откуда-то бутылку и торопливо отпивает – для любовной храбрости? – он смотрит, он ненавидит старшеклассника, он замечает под застекленным ящиком пожарного крана бумажный куль с цементом, в старой школе постоянно идет ремонт, он хватает этот куль, переваливает через перила, убегает на цыпочках, слыша звук падения и вскрик, он ждет, когда старшеклассник поднимется, но тот не поднимается, девочка со второй парты у окна бродит по коридору, ему очень хочется подойти к ней и сказать, что это не он сделал, он не хотел, это случайно, это старуха одна, покойница, сглазила, ты зря не веришь, это все она виновата, потому что сам я никогда бы не смог этого сделать, старшеклассника все нет, ему становится страшно, он бежит к лестнице, спускается вниз, а ему кричат: «Ага, не смог! Врун поганый!» – кричат все они, которые сами ни за что не прыгнут с десятиметровой вышки в бассейне, куда они пришли на урок физкультуры поплавать и попрыгать с метровой тумбы, выше не разрешается, но он взял и похвастал, что прыгнет с десятиметровой, а они не хвастали, поэтому они не виноваты, ничего не обещав, а он виноват – пообещав, теперь будь добр, прыгай, или ты опозорен, но он, взобравшись, понял, что никогда не прыгнет с этой жуткой высоты, а они смеются, и он на полпути поворачивает и опять лезет вверх, стоит наверху, зная, что расшибется, что это гадина-старуха его подталкивает на верную гибель, он закрывает глаза, прыгает и катится по соломе, девушка со смехом кувыркается тоже, они падают друг на друга, колко, соломенная труха лезет за одежду, я вся уже чешусь, озабоченно говорит она и снимает кофточку, в то время как друг ее (и его друг), поссорившись с ней, ушел вперед, к реке, она любит друга, он это знает, отряхивает, и вдруг чувствует свободу и радость, будто все это происходит на необитаемом острове, он говорит, у тебя и там солома, снимает, отряхивает, сметает соринки кончиками пальцев, поглаживает ладонью, проверяя, не осталось ли, она говорит, ты тоже весь в соломе, он сбрасывает рубашку, она гладит ладонями, снимая соломинки, он говорит, глядя ей в глаза, у тебя и там тоже, она говорит нет, он говорит да и снимает и там тоже, освобождает кожу от соринок, от соломинок, она говорит нет, но вниз не смотрит, смотрит на него, и он на нее смотрит, снимая с себя все, они стоят, они не то чтобы боятся лечь, но ведь если они лягут, то опять к ним прилипнет солома, труха, и их очищение друг друга потеряет смысл, вернее, приобретет другой смысл, в котором они пока друг другу вроде бы не признались, хотя он уже прижался к ней, и вот берет руками, он находит путь, подгибая ноги, утверждается в начале (и все смотрят друг другу в глаза, и в этом какая-то жуткая игра – без игры) и вот резким движением вверх поворачивает ручку двери и входит в комиссию по распределению, это ему задают вопрос о его предположительных стремлениях: будет ли он беспардонно и нахально пытаться остаться в городских тепличных условиях, чтоб жить паразитично, или хочет патриотично отправиться в глубинку, в сельскую школу, где ждут его быстрые разумом Невтоны, и он вдруг, просветлев лицом, аки протопоп Аввакум, произносит самоотверженно, что желает послужить делу воистину народного просвещения, и отправляется в глубинку, в глухое сельцо, там живет и учит детишек математике, географии, литературе, любви к Родине и к музыке на примере оперы композитора Бородина «Князь Игорь», две заезженные пластинки, учит он также – умеренно и доступно – свободомыслию вперемежку с общеобразовательным минимумом, взяв за талию внучку хозяйки бабы Оли, тоже Олю, бултыхая брезгливо ложкой в окрошке, измученный бессонной ночью, тоской и глухостью окружающего и глухостью самого себя, он надевает заячий тулупчик, пинком распахивает дверь в морозную ночь, падает в кресло, лениво щурится на многоэтажную башню за окном и на свет лампы под абажуром, разглядывает отца невесты, добродушного пьяницу, мать невесты, хлопотунью, но почему – невесты? почему все идет к свадьбе? – что-то тут не так, девушка спрашивает: ты о чем там думаешь, он, прищурившись, смотрит на девушку и решает важный вопрос: украшает ее или уродует родинка на левой щеке, глазам родинка нравится, но он ведь никогда не трогал ее рукой, вдруг она окажется шершава, неприятна на ощупь, и разлюбишь девушку, он притрагивается к родинке, она говорит: перестань, не щекоти, мне вставать пора на работу, а тебе сегодня к скольки, он думает о работе, о своем учреждении, которое ему нравится в общем-то, но это, несомненно, результат сглаза, значит, надо поменять работу, и он пристраивается в заводской многотиражке, ему смертельно скучно, но он не верит этой скуке, потом не верит неверию, он идет по улице, ноябрь, в киоске продают пиво, ему очень захотелось пива, но он, опытный уже, понимает, что желание пива в холодный день – все тот же результат сглаза, проходит мимо киоска, но тут же возникает обида: с какой стати я должен укорачивать себя, почему не исполнить маленького желания – сдохни ты, давно сдохшая старуха! – и пьет пиво, кружку, две, три, лежит в больнице с жесточайшей ангиной, укоряя себя, с молоденькой врачихой заводит беседу о судьбе и предопределении, ей интересно, она прогуливается с ним по зимнему саду, он хочет обнять ее и поцеловать в красные губы, но пугается, что все это от сглаза, на самом деле на фиг не нужна ему эта врачиха, он вдруг говорит ей глупости, грубости, гадости, а потом говорит: между прочим, желаю, мадам, содрать с вас одежду и за теми вон кадками жестоко вас поиметь, она смотрит с испуганным любопытством, он смущается, она говорит рассудочно: не пойму, когда вы настоящий, когда вы мне всякие любезности говорите или когда ты мне всякие пакости говоришь, пошла ты на куда-нибудь! – говорит он, галантнейше целуя ей руку и готовясь сделать реверанс, она, пальчики оттопыривая, тоже подворачивает под себя ножку в книксене, тут он дает ей подножку, цопает ее за волосы, тащит за кадку с фикусом, стягивает трусы и говорит, упав на колени: боже ты мой, боже ты мой, как я тебя люблю, драгоценность ты моя, я люблю вас, сударыня, будь же моей женой, зараза, она смеется, и плачет, и зовет на помощь, и просит его любви, он каждый день или через день встречается с ней, поскольку они служат вместе, жена не знает об этом, никто не знает об этом, ну, то есть знают, что они просто друзья, ну, поболтать там и все такое, и ничего больше, а в это время начальник вызывает его к себе и требует назвать срок окончания работы, а он, выходя уже мысленно на улицу, на свободу, в осенний золотой парк, к скамейке, на которой так хорошо мечтать, выпив бутылку дешевого золотистого вина, запахивая пальто и укутываясь шарфом, говорит: ты мне надоел, плохой и скверный начальник, я плюю на тебя и на эту работу, начальник синеет и стучит кулаком, и он падает на пол, ползет, слизывая пыль, присыпанную наказующим ядом, от порога до расшитых бисером сафьяновых с загнутыми носами сапог повелителя, он хмуро отряхивает пыль с брюк и говорит: ладно, и уходит с чувством, что сказал что-то не то, слишком смелое или, кажется, слишком робкое, нахальное, покорное, постыдное, гадкое, либеральное, фискальное, а на самом деле всего только одно слово: ладно, он пишет статью, зачеркивая каждое слово и вписывая новое, зачеркивая и новое, и еще зачеркивая, и снова зачеркивая, ни в одном слове он не уверен, а сволочь-старуха лежит себе в могиле, хохоча и потирая костяную кисть о костяную кисть, он закуривает, совсем не уверенный, что хочет курить, он решает бросить курить, он яростно рвет пачку дешевых сигарет вместе с сигаретами, выбрасывает в урну и тут же ему страшно хочется закурить, он стесняется спросить у сослуживцев, поэтому на всю комнату нахально орет: эй, вы, дайте закурить, жадюги, ему дают, а он из мусорного ведра вытаскивает обломки сигарет, потому что постеснялся спросить у сослуживцев, находит обломок побольше, прикуривает, затем, сменив место работы, профессию, друзей, идет с подносом, видит два салата – из капусты и из свеклы, ему хочется капусты, но рука уже взяла вазочку со свеклой, очередь влечет его дальше, он понимает, что это старуха подтолкнула его под локоть, чтобы он взял свеклу, а не капусту, которую ему хотелось, он, вызывая недовольство, проталкивается обратно… извините… извините… ставит вазочку со свеклой на место, берет капусту, проходит к кассе, расплачивается, садится за стол, радостно подносит ко рту вилку с капустой и тут понимает, до чего ж ему хочется свеклы, ему так досадно, так обидно и больно, что он хватает поднос и бросает его на пол, кричит, сучит ногами, катается по полу, кусая пальцы и ноги тех, кто хочет помочь, спешит на взлетную полосу, где ждет его уже самолет, взбирается по трапу на дерево, всем сердцем любя природу, но не желая в ней участвовать, но то, что он приобрел, так и называется: участок, участвуй, – участвуй, говорит жена, участвуй, говорят тесть и теща, участвуй, говорят двое маленьких детей, которые еще не умеют говорить, топоча ножками, сын подходит к нему, прося взаймы, то есть на самом деле без отдачи, он отворачивается к стойке и говорит буфетчице, рыжей бабище: налей, и тут же спохватывается: почему я улыбнулся ей, и тут же спохватывается: а почему я сомневаюсь насчет своей улыбки, и тут же спохватывается: но если есть эти сомнения, значит, нужно их развить и продолжить, они ведь не возникают просто так, но тут же спохватывается: а кто заставляет меня продолжать эти сомнения, кто вообще вынудил меня мыслить на эту тему, но тут же спохватывается: не задумано ли все именно так, чтобы он оказался в этом паскудном ресторане у стойки, желая добавить и сомневаясь по поводу своей заискивающей улыбки, и он отходит от стойки, чтобы написать заявление об увольнении по собственному желанию. Это, слава богу, легко, ведь есть единый образец. Он пишет:

«Начальнику ПЖКЛС тов. Кривосучко П.П. от Иванова И.И. заявление».

Или – «Заявление»? И – «тов.» или «товарищу»? В образце «тов.», но образец кто-то составил приблизительно, разгильдяйски, у нас ведь все делается разгильдяйски, а от этого разгильдяйства, между прочим, не только бытовые неприятности, люди гибнут из-за этого, например, недавно в газете прочитал, в обшивку самолетов винты не ввинчиваются, а вбиваются, как гвозди. А может, этот образец с «тов.» ему подсунули с подвохом, с расчетом, что он спишет и облапошится, напишу-ка «товарищу Кривосучко П.П.», но ведь, пожалуй, и имя-отчество следует дать полностью, а заодно и расшифровать название родной организации, чтобы ясно было, что он относится к ней с уважением.

«Начальнику Приволжского Железнодорожного Клуба Летных Строителей товарищу Кривосучко Петру Петровичу…»

Или «Петру Петровичу Кривосучко»? Но не покажется ли это подхалимством? Нет уж, лучше по образцу: «товарищу Кривосучко П.П. от Иванова И.И.».

Но что получается? Его, начальника, назвал «товарищем», а сам уклонился. Ты, мол, «товарищ», а я, мол, подразумевается, гражданин. Или того хлеще – господин. Мало ли что образец таков, каждый отвечает сам за себя! Вызовет его Кривосучко П.П., скажет: «Так, значит? Значит, гусь свинье не товарищ? И кто же из нас свинья?» Или скажет: «Не желаете, значит, товарищем быть? Отмежевываетесь? Своих, что ли, ждете? Господ?» Ведь так и политику пришить могут! Напишем следующим образом:

«Начальнику ПЖКЛС (все-таки сократим, по-деловому, он многословия не любит) товарищу Кривосучко П.П. от тов. Иванова И.И. заявление».

Отлично! Гениально! Он – «товарищ», я – «тов.», и товарищество соблюдено, и пиетет виден, но без лишнего чинопочитания. «Товарищу Кривосучко…» А может, эта фамилия склоняется? «Кривосучке»? Нет, нет, нет!

Она и без склонения, кстати, звучит не очень. Еще обидится… Может, он свою фамилию терпеть не может, а я ему лишний раз напомню: Кривосучко ты, Кривосучко, Кривосучко! А если обойтись вообще без фамилии?

«Начальнику ПЖКЛС от Иванова И.И. заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию…»

Но в этом запросто можно усмотреть намек на то, что оставлено как бы пустое место для фамилии: сегодня, мол, ты начальник, а завтра – другой. Ладно, тогда и себя сократим.

«Начальнику ПЖКЛС от одного из сотрудников заявление…»

Нет, это уже сумасшествие какое-то. Хватит мучиться, пишем по образцу.

«Начальнику ПЖКЛС тов. ПЖКЛС…»

Десятый лист испортил.

«Начальнику ПЖКЛС тов. Кривосучко П.П. от Иванова И.И. заявление. Прошу уволить меня по собственному желанию». Дата. Подпись.

Все. Или нет? Надо посмотреть, как там в других заявлениях… Тут – так же. И тут. А-а-а, вот где собака зарыта! Вот где подвох! Надо не просто «прошу», а «прошу Вас»! Это же элементарно, в самом деле – не кого-нибудь прошу, а Вас прошу, кажется, мелочь, а на самом деле…

«Начальнику ПЖКЛС тов. Кривосучко П.П. от Иванова И.И. заявление. Прошу Вас уволить…»

Минуточку! Это что же выходит?! Конечно, если прочесть все разом, то смысл понятен: «прошу Вас уволить меня», но вдруг он не захочет читать дальше, вдруг споткнется на этой фразе: «прошу Вас уволить»? Ясно, скажет. Понятно, скажет. Значит, скажет, хотите меня уволить? Но как же. Господи? Без «Вас» – обидится. С «Вас» – не поймет. А если: «Прошу Вас, чтобы Вы уволили меня»? Скажет: оригинальничает, выпендривается, ехидствует! Но как же, как же? Надо ведь, чтобы сперва обратил внимание, что прошу меня уволить, чтобы как-нибудь незаметно проглотил это «Вас». Прошу уволить Вас меня? Прошу меня Вас уволить? Прошу Вас меня уволить? Меня уволить Вас прошу? Меня уволить Вас прошу, хоть не желая, ненароком, я смехом боль припорошу, дальше не придумывается. А «ненароком», кажется, пишется слитно. Или отдельно? Я ненароком зацепил вас, а рукой. Заново, заново, заново!

«Начальнику ПЖКЛС тов. Кривосучко П.П. от Иванова И.И. заявление. Прошу…» А что прошу? Что это за штучки? – раз уж заявление, то заявляй, а раз «прошу», то – «просьба». Вот оно, вечное наше двуличие!

«Начальнику ПЖКЛС тов. Кривосучко П.П. от Иванова И.И. заявление. Заявляю, что увольняюсь по собственному желанию! Дата! Подпись! Вот так! И не надо аплодисментов!

Поскольку он ленив, то – старателен, он хочет быстрее сделать свое дело, чтобы освободить время для лени, но ему подваливают новые и новые дела, его повышают в должности за исполнительность, и вот ему уже кажется, что он прирожденный организатор, и вот он – делец, коммерсант, он ворочает грудами проблем и вдруг пугается, понимая, что это старухин сглаз его провоцирует, вскоре последует наказание за успехи: он разобьется на машине, проворуется, подхватит СПИД, – и он в срочном порядке разваливает успешно начатые дела и, упрекаемый компаньонами, подстилает газету и ложится под лестницей на холодном полу Ярославского вокзала, запахнувшись в какую-то грязную доху, тускло наблюдая за бессмысленно снующими людьми, протягивает руку к бутылке с прокисшим кефиром, в руку кладут билет и сдачу, бодрый, в элегантном костюме, с новеньким чемоданом, он спешит к подъезду, спешит, спешит, покачнулся спьяну, уронил торшер, торшер падает на сына, сидящего в углу, играющего в кубики, прямо на голову, лампа разбивается и тухнет, в нем все холодеет, мертвеет, он кричит беззвучным криком, жена выскакивает из кухни: «Ты!… Ты!… Убийца!… Допился!» Она подхватывает сына на руки, тот цел и невредим и заливается плачем только сейчас, запоздало испугавшийся, а ты, подгибая под себя мягкие ноги, сползаешь по стене и шепчешь: «Сглазила, курва!… Навеки сглазила!…»

Ты…

Или – он?

Или – я?

6. Переселенье душ

Повесть

Глава первая

Они думают, что я полный идиот, они показывают мне две картонки и говорят: «Вот два квадратика. Какой из них белый, какой черный? Скажете сразу или подумаете?»

– Могу и сразу. Но лучше подумаю. Спешить ведь некуда.

– Возможно…

Я думаю.

Кажется, все просто: слева от меня белый квадратик, справа – черный. Но задание не может быть таким простым! Что-то тут не так… Конечно же! Это ловушка! Они показывают оба белых квадрата, но говорят: белый и черный, чтобы я начал сомневаться, что вижу белые квадраты, чтобы в результате сомнений запутался и назвал один из квадратов черным! Я утираю липкий пот со лба и говорю:

– Это не смешно, господа! Оба квадрата – белые!

Я торжествую.

И тут голос – спокойный, ехидный:

– А вы уверены, что это – квадраты?

Поймали, суки! Поймали! Но ничего, всё еще впереди! Подвохи, подвохи на каждом шагу. Спасение в уединении. В молитве. Я ведь глубоко религиозный человек. Только теперь мне это стало ясно. Из какого-то журнала вырезал отличную икону, повесил ее на стену между кроватью и окном и молюсь теперь каждый день. С пяти утра до семи натощак, потом пью стакан воды, потом опять молитва до девяти, потом завтрак, у меня пост, слава Богу, что пища как раз постная, потом молюсь до обеда и после обеда, до ужина и после ужина. Утром колени ноют, но только первые два-три часа, затем ног уже не чувствуешь, по телу разливается тихое блаженство, после девяти-десяти часов непрерывной молитвы начинает казаться, что Бог на иконе оживает и милостиво смотрит на меня, я Его и боюсь, и обожаю, я молюсь истово, хотя до сих пор меня мучает вопрос, с какого плеча начинать креститься, с левого или правого, а спросить стесняюсь. Крещусь один день с правого, другой день с левого, иногда – на всякий случай – начинаю со лба. Бог мой, люблю, верую, надеюсь. Ты один у меня остался, более никого. Всё на свете, Господи, имеет две стороны, три, десять, Ты – един, хотя с Тобою и Сын, и Дух Святой, Ты – един, и нет у человека иных путей, кроме пути к Тебе, лишь это истинно, все остальные пути – в сторону, в обрыв, к пропасти, я понял это, и мне теперь легко, светло, я простил людей, которые мне сделали много боли, но и я им сделал много боли, пусть они простят меня…

Некий толстый человек, из новеньких, подошел, смеялся, тыкал пальцем в икону, читал громко: «Прораб СМУ-34 Долгопятов Николай Хризантемович уже третий год подряд добивается присуждения коллективу переходящего красного знамени областного стройуправления». Я – игнорировал.

Появился некто лысоголовый, исподтишка тоже стал молиться на мою икону. Я хотел его ударить, но вспомнил, что Он любит всех, молящихся Ему, и дал лысоголовому место возле меня.

…

Лысоголовый встает в четыре утра, чтобы встать на мое место у окна, это место почетнее, труднее, там дует из окна, холоднее и шершавее половицы, мне приходится помещаться на более удобном месте у своей кровати, тогда я встал в три часа, на следующую ночь он встал в два, на следующую ночь я встал в час, на следующую ночь он встал в двенадцать, тогда я решил вообще не ложиться, молился с вечера, всю ночь, под утро уснул, упав, а проснулся возле кровати – лысоголовый меня, спящего, перетащил, а сам у окна нагло отбивал, сука, поклоны.

В обед дали кусок курицы. Несмотря на постный день, я из чувства протеста съел его.

…

Вошел в сговор с толстым человеком. Сидя напротив лысоголового, отбивающего поклоны, мы смеялись и глумились (оба мы оказались завзятыми атеистами). Ночью, улучив момент, когда лысоголовый изнемог и свалился, я подкрался и черным карандашом нарисовал на иконе популярное матерное слово. В нетерпении ждал пробуждения лысоголового. Тот проснулся, поднял руку, чтобы перекреститься, увидел слово, зарыдал, упал, забился в корчах. Толстый ржал, как сивый мерин, а я рассердился и на толстого, и на лысоголового, потребовал навести порядок.

…

Почему по утрам, едва продрав глаза, спешу встать? И сижу на постели, тупо шмыгая глазами по окружающему? От чего зависит это поспешное вставание? Результат ли это родительского воспитания? Привычки? Идеологии? Или это заклятье старухино: будешь обречен, едва проснувшись, вскакивать, как ошпаренный! Сегодня совершил поэтому акт неповиновения: лежал целый час в постели, усмехаясь.

…

Наш повседневный ритуал приема пищи вызывает во мне все больше недоумения. Нет, действительно, кто объяснит, почему мы сначала хлебаем суп, затем едим нечто, называемое «второе», и запиваем это чаем или компотом? Это бессмысленно, потому что в желудке все тут же перемешивается, кусок сладкого пирожного вполне может соседствовать с куском соленого огурца (это я теоретически, пирожные нам дают столь же редко, сколь и соленые огурцы, а именно – никогда). Положим, вы будете спорить, ссылаясь на вкусовые ощущения. Но согласитесь: тончайшие вкусовые ощущения составляются (как и обонятельные) не из вкуса отдельного продукта, а как раз из сочетания, поэтому чем больше ингредиентов, тем тоньше ощущения. Я выпросил себе большую миску и теперь смешиваю в ней и первое, и второе, и компот, и чай, крошу туда же хлеб, крошу туда же два кусочка печенья или вафлю, которые изредка дают к чаю, посыпаю слегка солью, перцем, сдабриваю горчицей – и наслаждаюсь. Многие последовали моему примеру. Так во всех областях человеческой деятельности. Что-то кажется невозможным, диким, но вот приходит некто смелый, открывает, и люди во множестве идут вслед ему, и это становится нормой, я уверен, что скоро все начнут питаться по моему способу.

…

Сегодня собрался, как обычно, заняться утренним туалетом, вошел в кабину, стал расстегивать брюки (мне позволили ходить в брюках, но отняли ремень), брюки у меня на пуговицах, на трех пуговицах и на крючке сверху, я стал расстегивать пуговицы, и тут мои пальцы замерли. Почему, подумал я, я начинаю с нижней пуговицы, а не с крючка? Ведь с крючка, сверху – более естественно. И вообще это делается автоматически: само собой, на уровне инстинкта, как бывает, например, нравственный инстинкт. Или умственный. Или вот инстинкт дыхания. Кстати, правильно ли я дышу? Я причувствовался к себе, и мне показалось, что у меня слишком короткий вдох, выдох же слишком долгий и слишком велика пауза между вдохом и выдохом. Я испугался: ведь так и задохнуться недолго, стал регулировать дыхание – вдох поглубже, всей грудью, выдох мощный, резкий, чтобы выдуть разом из легких углекислый газ, чтобы он не скапливался там, но, странное дело, вдруг стала кружиться голова, я почувствовал удушье, схватился за горло и тихо, из последних сил побрел к постели, лег и постарался поймать ритм дыхания, широко разевая рот. Я испугался, что просто-напросто разучился дышать, вот сейчас дыхание совсем собьется, вместо вдоха я выдыхну остатки кислорода – и конец! Позвать кого-нибудь на помощь я не имел сил. Я захрипел, руки зашарили по телу в поисках неизвестно чего, скрюченные судорогой пальцы наткнулись на пуговицы штанов – и мне вдруг стало легче, поскольку я вспомнил о проблеме расстегивания, меня это отвлекло от удушья, я нарочно стал думать, думать, думать о пуговицах. Забегая вперед, скажу, что это меня выручает и по сию пору: стоит почувствовать затрудненность дыхания или, например, слишком быстрое сердцебиение, я тут же начинаю мыслить о чем-то конкретном, и все проходит.

Итак, пуговицы. Почему я раньше расстегивал их, не думая о порядке расстегивания? Почему теперь задумался об этом порядке? Два дня я размышлял об этом не вставая, не пил, не ел – и пришло. Я – понял. Мне припомнилась брошюрка общества «Знание», рассказывающая о переселении душ и доказывающая, что этого переселения на самом деле быть не может.

Врите больше!

Допустим, кто-то не хочет умирать. Он старый человек, но не хочет. И вот он выбирает кого-нибудь молодого, например, меня и, желая остаться в жизни после смерти, проникает в меня. Он проникает и заменяет во мне одно на другое и занимает все больше места. И когда он умрет, его душа полностью переселится в мою, я стану им, его цель достигнута!

Надо выяснить, кто это может быть. Стариков, близких к смерти, у нас трое. Все с кличками. Водяной (у него водянка) лежит без движения и не открывает глаз, даже когда я приближаюсь к нему, но под веками глаза так и ходят, так и ворочаются! Второй – Кащей, высокий костлявый старик, который отказывается от еды, потому что считает, что у него рак, он не хочет кормить рака. Иногда все-таки ест, но говорит при этом, глядя на живот: «Не тебе! Не тебе!» А то достанет какую-нибудь гадость – картофельную шелуху, кусок мыла – и жует с приговором: «На! Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» Третий – Кузнец, он машет все время рукой, будто кует, стучит молотом по наковальне, но вдруг останавливается и внимательно смотрит вокруг (выбирает?). Он тоже очень плох, ему много лет, организм совсем испортился, он уже завещал похоронить его у Кремлевской стены, а прах развеять над Куликовым полем.

Мне всех их жаль. Но кто-то из них хочет в меня перейти. Значит, во-первых, стараться, чтобы они не умерли. Регулярно помогаю медсестрам ухаживать за ними, настоятельно слежу, правильно ли выписывают лекарства.

И, во-вторых, надо четко контролировать себя. Надо вспомнить, что я делаю сам, без подсказки одного из этих стариков, – того, кто, я уже чувствую, зацепился во мне, готовит почву, постепенно подменяет мои привычки, действия и мысли своими.

Например, как я расстегиваю те же штаны – сверху или снизу?

Не помню…

Не помню, господи, не помню!…

Тогда вычислим логически. Как человек рациональный, я должен делать это сверху, сверху. Потому что снизу – глупо. Но я ведь человек, в то же время сопротивляющийся своему рационализму. Я – человек оригинальный. Значит – снизу.

Снизу. Снизу и только снизу. Запомнить. Только снизу, никогда сверху.

…

Возникают новые проблемы. Стремящийся в меня почуял мое сопротивление – и стал агрессивным. Он, ехидствуя внутри меня, задает мне все новые заковыки, заставляя сомневаться во всем.

Например: как я подношу ложку ко рту – боком или передом? То есть не совсем передом, а примерно под углом 45°. Насколько я знаю, правила хорошего тона диктуют подносить ложку именно передом, но я ведь знаю и себя, я знаю, что, увы, не всегда соблюдаю бонтон. Пожалуй, боком. Боком. Правда, и на этот счет возникают сомнения: да, я подношу ложку боком, я это вспомнил и утвердил назло стремящемуся в меня. Но, если призадуматься, зачем вообще нужна ложка, если совершенно спокойно можно приподнять тарелку и потихоньку с края схлебывать пищу? Это и проще, и удобнее: пока несешь ложку ко рту, с нее каплет на одежду, а если низко нагибаться над тарелкой, это выглядит жадно, неприлично. Обходясь же без ложки, спокойно, не сгибая спины, берешь тарелку двумя руками, опираешься локтями о стол и кушаешь. Я бы так и сделал, но подумал, что это вызовет в других людях осознание моей исключительности, начнутся подражания, заискивания передо мной, набивание в друзья, я этого не хочу, я сознательно хочу быть одним из многих, пусть только я сам знаю о своей исключительности. Душа человека в обрамлении его личной жизни – как алмаз в оправе, это – брильянт и драгоценность. Душа, вынутая из личной жизни и отданная всеобщему обозрению – не более чем товар.

…

Вот оно что! Это не Водяной, не Кощей и не Кузнец хотели в меня! Они-то живехоньки-здоровехоньки, а вот старуха со 2-го этажа утром отдала богу душу. То есть – мне!? Я все понял! Вот почему одно из первых сомнений у меня возникло при расстегивании штанов, ведь старуха, будучи женщиной, никогда не расстегивала штанов!

Но во многом я еще чувствую себя самим собой! Значит, она не успела в меня перейти, недаром, говорят, она сильно кричала перед кончиной! Но то, что она умерла, еще ничего не значит. Она теперь с тем большей яростью захочет вернуться. Не поддамся!

…

Старуха бунтует, заставляя меня забывать простейшее, приходится записывать. Я составляю реестр дня, а также записываю все то, что может понадобиться в элементарных ситуациях.

Из записей в тетради Иванова И.И.

Утром встаю с левой ноги, только с левой, всегда с левой. Хрен тебе, старуха, только с левой. Если встану с правой, стану тобой. Не дождешься!

Утренней гимнастикой не занимаюсь. Я знаю, тебе хочется, ты заставляешь ныть и скучать мои кости, чтобы я начал сгибаться и прыгать, но я никогда в жизни не занимался гимнастикой, я не поддамся, я никогда не делаю гимнастику!

…

При входе в палату лечащего врача Калерии Андреевны (средней полноты блондинка, невысокая, с серыми глазами и золотым зубом, который ее очень портит) нужно встать, поздороваться вежливо, но без подобострастия (да! – встать с левой ноги, с левой!), приветливо улыбнуться (улыбка – это легкое растяжение губ с приподнятием их уголков вверх, а не вниз, как – по наущению старухи! – получилось вчера утром, и Калерия Александровна это наверняка заметила и наверняка записала на мой счет, и это отсрочит мое освобождение, и значит, борьба моя со старухой затруднится, это ведь как в той борьбе, которую я видел по телевизору: два человека топчутся по кругу, в кругу, один схватил другого и держит, второй хочет отцепиться и лезет за круг, за круг, там простор и свобода, там легче будет отцепиться, но тут свистит свисток судьи, выйти за круг ему как раз и не дают).

…

За талию Калерию Андреевну не брать.

…

А убирающей тете Вере не улыбаться ни в коем случае: возомнит. Но за талию брать можно, любит.

…

Кстати, талия – это часть тела женщины между подмышкой и бедром. Если сбоку. Сбоку она приятна, сзади же она не талия, а поясница, а спереди – живот. Вывод – то, что называют талией, вовсе не талия, это не существует как единое целое, есть две талии, два изгиба по бокам. Так вот, ниже нельзя, ниже бедро. А почему нельзя? Поразмыслить.

…

Кстати (это-то я наверняка помню, но все же запишу на всякий случай, старуха может любую пакость подстроить!): люди делятся на женщин и мужчин. С точки зрения анатомии мужчины имеют более костистое телосложение, женщины – более мягкие, имеют грудь. Женщины красят губы и глаза, но это не обязательный признак, у тети Веры этого признака нет. Да! – но ведь и грудь не обязательный признак, например, у медсестры Настеньки она, кажется, совсем отсутствует. Хорошо еще, что она красит глаза и губы, а то запутаешься.

…

При встрече с женщинами надо улыбаться. Улыбка – это растяжение губ с одновременным приподниманием их уголков. Хорошо англичанам, у них есть слово «чи-и-из». Фотограф: «Улыбку!» Все: «Чи-и-из!» У нас такого слова нет.

…

При встрече с мужчинами кланяться и улыбаться не обязательно, но необходимо крепко пожать руку (если дадут) и спросить: «Как идут дела?» – это знак уважения, поскольку всякий мужчина убежден, что у него есть важные дела и что они идут, не надо его разочаровывать.

…

Как быть? Появилась новая медсестра Любочка, у нее нет никаких женских признаков: отсутствует грудь, губ и глаз не красит, из-под халата – брюки. Может, она переодетый мужчина? В любом случае, она рушит всю мою систему, я боюсь запутаться.

…

Скандал, которого я не хотел. Помня, что остается признак самый верный, основной, я подошел к Любочке и попросил показать этот признак, говоря, что я сомневаюсь, а мне сомневаться нельзя, чтобы не обострилась болезнь, я просил ее очень вежливо, просил, если она стесняется, пройти в душевую комнату; которая запирается на крепкий засов, это позволит нам спокойно во всем разобраться. Любочка взвизгнула, заплакала (кстати, визг, плач, тонкий голос – обманчивые женские признаки, мой сосед справа и визжит, и плачет, и поет тонко, но он мужчина, и он это показывает всем женщинам, заходящим в палату, они уже привыкли и говорят: больной, успокойтесь! – и он успокаивается с удовлетворенной улыбкой (не забыть: улыбка – это приподнимание уголков губ вверх), заплакала, побежала от меня, пришел санитар Володя, я поздоровался с ним за руку, спросив: «Как дела?» – а он почему-то вывернул мне руку и повел в палату, говоря: «Будешь еще хулиганить? Будешь?» Я пообещал, что не буду, хотя так и не понял, в чем заключалось мое хулиганство.

…

Я нашел элементарный выход! Я составил список, который выучил наизусть. (Далее идет список: «Анатолий Иванович – мужчина, Герасимов – мужчина, Володя – мужчина, Любочка – женщина…» – и т. д.)

Но тут же возникла у меня новая закавыка: как опознать, например, в Анатолии Ивановиче Анатолия Ивановича? Что наше имя? – спросил поэт, и сам ответил: звук пустой! Дать приметы. (Прилагаются приметы.)

…

При ходьбе правую руку следует слегка поднимать вперед одновременно с шагом левой ноги, а левая но… (зачеркнуто) левая рука поднимается одновременно с шагом правой ноги. Левая рука с левой ногой – нельзя. Держать руки неподвижными – тоже нельзя. Сегодня тренировался в коридоре во время тихого часа.

…

Анатолий Иванович, проходя, спросил: «Что это вы руками размахиваете?» Значит, перестарался. Утихомириться.

…

Который уже раз сосед справа Войлов, подозревающий себя, что он иностранный шпион по фамилии Вайль, на эту фамилию он откликается, досуг свой посвящает ведению протокола допроса, допросы у него с мордобитием – хлещет сам себя по щекам, но не громко и не больно, иначе прибегут успокаивать, а это хуже самого допроса, потом читает приговор и расстреливает себя: сперва встает у стенки, раскинув руки, произносит прощальную речь, потом отбегает, кричит «пиф-паф», бежит опять к стенке и падает, последние его слова всегда: «Похороните же вы меня в чистом поле!» – так вот, этот Войлов в который уже раз при сигнале на обед схватил мою кружку, своего у него ничего нет, поскольку он сам себя шмонает и все, кажущееся ему лишним, выбрасывает, зная об этом, на кухне для него держат специально стакан для чая, ложку, но он забывает, так вот, он схватил мою кружку и побежал. Я бросился за ним, поставил ему подножку и хотел уже поколотить хорошенько, но остановился. Вайль-Войлов стремительно поднялся и, уворачиваясь от пуль вражеских агентов, короткими перебежками двинулся к кухне, по пути что-то бормоча себе под мышку, где у него портативная радиостанция. А я не пошел на обед, я призадумался. Отчего во мне поднялось при виде Войлова, схватившего кружку, что-то мутное, жуткое, я ведь готов был его убить от досады. Кто поставил ему подножку, кто замахнулся кулаком: я или старуха? А кто остановил в воздухе кулак? Рассудим: если замахнулся кулаком – я, то остановила кулак – старуха. А если замахнулась кулаком – старуха, то остановил – я. Потому что не может же один и тот же человек и замахиваться своим кулаком, и останавливать свой кулак?

…

Опять думал о мужчинах и женщинах. И о красоте. На эти размышления меня натолкнули слова некоего Мякишинцева, сказавшего о Калерии Андреевне, заглянувшей в палату: «Все-таки красивая женщина!» Поэтому я и стал думать о красоте. Вот лицо. Ведь это загадка, как из разных компонентов слагается его симпатичность или, наоборот, неприятность. Положим, есть какие-то объективные вещи: слишком большой нос, слишком тонкие губы, слишком маленькие глаза. Но бывает, что и при большом носе, и при тонких губах, и при маленьких глазах – ничего себе, а бывает все правильно, аккуратно, расположено симметрично, а красоты – нет. И почему большие глаза – красиво? Кто нам это внушил? Я понял: нет, не ты делаешь выбор, не ты называешь красивое красивым, ты лишь подчиняешься канону. Я читал о мужчинах некоего современного, но полудикого племени, считающих красавицами женщин с большими животами, грудью, висящей до пупа, с маленькими и очень раскосыми глазами и вдобавок с максимальной кривизной ног, потому что чем кривее ноги, тем удобнее женщине взбираться на пальму, чтоб достать для любимого спелый плод.

…

После долгих устных раздумий делаю письменный вывод: люди ошибаются, красивые женщины на самом деле некрасивы, а некрасивые – красивы. Сделав это открытие, я подошел к Любочке и попытался объяснить ей, что она вовсе не так некрасива, как думают другие и как думает, вероятно, она сама. Вы, Любочка, если подумать, красавица, сказал я. Эффект неожиданный. Она взвизгнула, заплакала, убежала. Опять санитар Володя. Опять хамски не отвечает на мое: «Как идут дела?» – и крутит руки.

…

Я еще раз попытался объясниться с Любочкой. Избегает меня.

…

Я влюблен, это однозначно. Я сочиняю стихи.

Твоей шершавость бледной кожи –

как песок на холодном морском рассвете.

На стрелы Амура похожи

ресницы прямые редкие эти.

Длинно ущелье улыбки твоей,

желтизна зубов – как слоновая кость.

Глубока долина груди твоей,

где грусть – частый гость.

Надо бы, конечно, что-то в мужском роде, но я не подобрал такого слова, все слова, обозначающие смутное настроение, женского рода: тоска, меланхолия, хандра, печаль, маета. Уныние же среднего. Сплин – мужского, но иностранное слово, а я патриот.

Зная, что она не позволит мне прочесть стихотворение вслух, хотя я и репетировал, закрывшись в туалете, я переписал стихи на отдельный листок, нарисовал крокодила как символ любви, да, крокодила, а не голубя какого-нибудь, потому что крокодилы, я читал, любят долго и основательно, а от голубей никакой пользы, кроме инфекции, сложил вчетверо и, улучив момент, сунул ей в карман халата, она лишь вскрикнула и отшатнулась от неожиданности. Закрывшись в туалете, я услышал через некоторое время ее визг и плач, а потом крики: «Не могу больше, убью дурака, уволюсь!» Я огорчился.

Я успокоился. Больше того, я счастлив. Я понял, что она меня любит. В самом деле: размышляя, я набрел на идею, что ее визг и плач есть проявления любовных чувств – как у иной счастливый смех. Ее проклятия – объяснения в любви, но этого никто не понял, кроме меня. Ведь это совершенно случайно образовалось так, что люди договорились или привыкли, что смех – выражение радости, а плач – выражение печали. Даже и физиологически все наоборот, смех сотрясает организм, это может вызвать нежелательные последствия – например, язык даже можно прикусить. А плач слезами омывает глаза и улучшает зрение, одновременно организм освобождается от вредной жидкости, потеть тоже полезно, сам читал об этом. Значит, она, как и я, принадлежит к избранным, понимающим, что плач есть смех, а ругань – объяснение в чувствах. Я обеспокоился тем, что она теперь может подумать, что ее чувство ко мне безответно.

…

Не решаясь приблизиться к Любочке, я объяснился в любви, но косвенно, не произнося этих слов, я кричал ей: «Дура стоеросовая! Пришмандовка ясноглазая! Чудовище длинноногое! Сволочь нежнощекая!» Я рассчитывал, что нелестные эпитеты в адрес ее внешности усугубят силу произносимых наоборотных слов любви. Любочка была озадачена, не визжала, не плакала, но Володю на всякий случай позвала. Я встретил его холодно, не спросил о делах, сказал уничижительно: «Добрейший из людей! Я ценю твое благородство!» Это означало: «Скотиннейший из двуногих! Я презираю твою хамскость!» Он как-то сперва замешкался, но, человек рутины, запрограммированный, тупой, все же стал крутить мне руки, повел в палату с вечной своей присказкой: «Будешь хулиганить?» – не понимая, что хулиганят люди тогда, когда смирно лежат в своих кроватях, крики же, беганье и наскакивание – показатели благопристойности души.

…

Я совсем потерял голову. Я не ем, не сплю, думаю о Любочке. Издали посылаю ей ненавидящие взгляды. Она отвечает тем же, я счастлив. Но – не приближается ко мне.

…

Я понял, понял! Ведь это только у идиотов приближение, сближение, сплотнение и взаимопроникновение – вещественный смысл любви. Она же, моя Любочка, мудрая душой, знает, что настоящая любовь в отдалении, настоящие слова при встрече должны быть: «О, как я хочу с тобой расстаться, любимый мой!» Теперь, едва завидев ее, я опрометью бросаюсь куда попало, лишь бы она не успела меня заметить. Когда она входит в палату – конечно, по служебному делу, иначе не вошла бы, чтобы я не подумал, что она меня не любит, – я тут же прячусь с головой под одеяло, выставляя для укола только необходимую часть тела. Боюсь только, что именно это может быть истолковано, наоборот, как проявление моей любви.

…

Я задыхаюсь от любви, мне необходимо как можно скорее расстаться с Любочкой, чтобы не видеть ее никогда, только в этом случае я на всю жизнь сохраню любовь.

…

Едва я сделал эту запись, Любочка встретила меня в коридоре, я хотел убежать от нее, но она крепко ухватила меня костлявой свой ручкой и мерзко (божественно!) замурлыкала скрипливым чудным голосом: «Чего это мы всё прячемся-то? Чего мы всё стесняемся-то?» – от нее пахло чем-то спиртным, после обеда весь персонал был странен по случаю кануна бывшего праздника бывшей Великой бывшей Октябрьской бывшей Социалистической бывшей революции. «А может, – продолжила Любочка, – ты мне нравишься?» (Кстати, поняв, что наша любовь замечательно-наоборотна – то есть в понимании других, а на самом деле истинна, – я стал следить за собой, чтобы нравиться Любочке – бросил бриться и чистить зубы, а потом и умываться, но потом, когда понял, что любовь в расставании и отчуждении, начал опять и бриться, и чистить зубы, не говоря уж об умывании – и, несомненно, теперь ничего, кроме отвращения, вызвать не мог.) Я похолодел: Любочка этими словами – «ты мне нравишься» – явно давала мне понять, что не любит меня. «И вы мне теперь нравитесь», – тихо сказал я. Тихо, но твердо, чтобы она поняла, что и я ее разлюбил, хотя я ее не разлюбил, но… «А я думала, ты издеваешься, – сказала Любочка. – А ты ведь был симпатичным мужиком!» – добавила она, откидывая голову с паскудным изяществом и рассматривая меня. У меня ноги подкосились от этого оскорбления. «Ну-ка пойдем!» – сказала Любочка. И повела меня в ванную комнату. Ничего не думая, не чувствуя, я двинулся следом. Она закрыла дверь и стала раздеваться, говоря: «Вот тебе шершавая кожа! Вот тебе впалая грудь! Вот тебе и колени мосластые! Нравится?» Конечно же, я был ослеплен, но я боялся разрушить любовь и воскликнул, хотя знал, что смертельно ее обижу: «Ты великолепна!» «Неужели?» – гнусно замурлыкала Любочка и обняла меня. И я понял! Я понял, что она этим самым хочет прекратить нашу любовь, она устала от этого чувства, она не выдержала и хочет все разрушить. Что ж… Чего хочет женщина, того хочет бог, я не смел ей противиться. В истоме возникшей на руинах любви ненависти она выкрикивала убийственные слова, казалось, каждый сантиметр ее тела жаждал опохабиться и оскверниться в купели ненависти, она содрогалась в конвульсиях омерзения и шептала непонятное:

«Не верю! Не верю!»

Любочка преследует меня своей ненавистью. Наверное, это мой крест, моя плата за ушедшую любовь. Каждый вечер она уводит меня в ванную или ординаторскую, где бросает на пол казенное одеяло и начинает яростно издеваться надо мной, я покорно позволяю ей это делать и даже усугубляю своими действиями, через час она начинает даже поскуливать от ненависти, а потом сует в рот простыню и грызет ее от злости зубами…

…

Нас обнаружили.

…

Любочка исчезла.

…

Я опять люблю ее.

…

Кто-то, наверное, она, передал мне большой пакет мандаринов. Я был убежден, что они отравленные, и стал есть, чтобы умереть. Оказалось – нет. Значит, она разлюбила меня окончательно. Что ж… Сик транзит…

…

Пока была любовь, я забыл о всех своих сомнениях. А теперь вот опять приходится все вспоминать заново: с какой ноги вставать, как с кем здороваться, как отличить мужчину от женщины. Но так ли это важно, вот вопрос.

…

Что вообще важно?

…

С точки зрения здравого смысла, все бессмысленно.

…

Почему люди не питаются травой? Почему трава должна перейти в корову, чтобы из коровы произошло молоко или мясо? Почему нельзя превратить траву в продукт в собственном желудке, минуя корову?

…

Невкусно. Я понимаю, надо пожалеть коров, но себя-то тоже надо пожалеть. Нет, невкусно.

…

Я понял наконец, я – старуха. То есть я поняла. Испуга нет, ужаса нет. Есть – облегчение.

…

Я старуха, я действую как бог на душу положит: встаю с какой угодно ноги, здороваться и разговаривать вовсе перестала, отличать женщин от мужчин – зачем? все одинаковы, все бесполы, как и я, ну и что? Главное определено, я старуха. Судите сами, какое старухе дело, хорошо ли она выглядит, приветливо ли здоровается, если ей все равно через год умирать. Какое ей дело до собственной чистоплотности и тому подобное? Отстаньте, я старуха.

…

Они хотят свести меня с ума. Им зачем-то понадобилось объявить меня мужчиной. Это в то время, когда я определилась сама в себе и стала счастлива! Не выйдет!

…

Гады, бяки, нехорошие люди, не дают женского халата, заставляют ходить в мужской пижаме. Меня это унижает. Пусть я старая, но я женщина! И когда, наконец, меня переселят к женщинам? – я не могу, я стесняюсь!

…

Опять выгнали из женского туалета. Так невозможно жить! Прошу отравы – не дают. Помилосердствуйте кто-нибудь!

…

Спасение в ванной. Закроюсь на засов, напущу тихонько теплую воду и перережу себе вены.

…

Кто выдумал, что я старуха? Я лев. Нет. Я волк. Я волк-одиночка! А волки букв не знают!

Завиток-каракуля. Изгрызенная зубами ручка.

Уауауауауауууууууууууууууууууууууууууу!…

– Пристрелить его, что ли?

7. Николай Мухайло

АКТЕРСКИЕ БЫЛИ (1972 г.)

Непридуманное повествование

Родился я в городке

(Зачеркнуто)

Детство мое прошло

(зачеркнуто)

далее лист пуст

НИКОЛАЙ МУХАЙЛО

АКТЕРСКИЕ ВСТРЕЧИ (1979 г.)

(зачеркнуто)

АКТЕРСКИЕ ДОРОГИ

(зачеркнуто)

ДОРОГИ АКТЕРА

Много пришлось поколесить мне по просторам нашей необъятной Родины, встречаться с замечательными людьми (зачеркнуто), с замечательными нашими тружениками, с людьми разнообразнейших профессий, много пришлось повидать, пережить, многое рассказать, и те, кто слушал меня в концертных выступлениях, в дружеских застольях («дружеских застольях» – зачеркнуто), не раз говорили мне: «Николай Валентинович, напишите об этом!» Но я считал, что по сравнению с нашими мастерами пера, так блистательно владеющими своим мастерством (после «пера» все зачеркнуто), мне не хватит

(все перечеркнуто)

далее лист пуст

НИКОЛАЙ МУХАЙЛО (1989 г.)

ЛЮДИ И СУДЬБА

(зачеркнуто)

АКТЕР И ЗРИТЕЛЬ

(зачеркнуто)

ТАЛАНТЫ БЕЗ ПОКЛОННИКОВ

(зачеркнуто)

Далее без заголовка:

Много пришлось поколесить мне по ухабистым дорогам нашей несчастной страны, актеру ведь часто приходится сталкиваться с изнанкой жизни

(все зачеркнуто)

далее лист пуст

Неотразимое впечатление производят многие встречи и многие события, тем более что у актера встреч и событий гораздо больше, чем у обычного человека, но то, что случилось недавно, можно сказать, только что, было из ряда вон выходящим и глубоко врезалось мне в память. Возвращаясь с гастролей, я оказался в одном купе с человеком средних лет с интеллигентным приятным лицом, но это лицо было нервным, он явно не мог сосредоточиться, но актеры привыкли читать лица людей, как открытую книгу, ведь это часть их профессии: наблюдательность. Я исподволь вызвал его на разговор, и тут он мне поведал историю, которая могла бы показаться заурядной, если бы не весьма загадочные обстоятельства. Будучи алкоголиком, он, что называется, закодировался посредством гипноза и вылечился, но, как он уверял, гипнотизер внушил ему, кроме отвращения к алкоголю, и другие мысли, например, тяготение к убийству, причем, возможно, убийству того самого экстрасенса, к которому он теперь ехал. Он, этот человек, внушил ему также отвращение к жене и двум детям и к интересной работе научного характера, хотя сперва он вернулся к ним с радостью, до этого же он несколько лет был бомжем, скитался по каким-то подвалам и сомнительным квартирам. Он, добрый по натуре, вылечившись, стал ненавидеть себя и людей. Он говорил также что-то о произволе по отношению к божьему предназначению и называл психиатра (его фамилия Маркушев) дьяволом, сатаной. Не могу не признаться в том, что тут у меня была и толика сугубо профессионального интереса: я видел в этом человеке драматическую коллизию и ловил себя на том, что как бы разучиваю роль, ведь настоящее искусство и есть прикосновение к трагедии человеческой, в этом его жестокость, но в этом и возвышенность.

Почувствовав живой интерес к себе, он вдруг сделал мне странное предложение:

– Николай Валентинович, у меня нет близких и знакомых в Москве, а разговор с Маркушевым невозможно вести без свидетелей. Я очень вас прошу, не согласитесь ли поприсутствовать, чтобы Маркушев не вздумал опять что-то со мной сделать?

Кстати, причины такого поведения Маркушева вполне объяснимы, дело в том, что Непрятвин (такова была фамилия моего попутчика) женился на девушке, которую Маркушев любил, и Маркушев решил таким образом отомстить более удачливому сопернику, и это меня, опять же с точки зрения искусства, заинтересовало, тут угадывался некий демонический характер, проглядывались перепетии (так в рукописи. – А.С.), полные драматизма. И все же, по правде говоря, это предложение было мне не совсем ко времени, поскольку мне перед этим предложили две роли в кино, также в театре предстояло приступить к репетициям, но Непрятвин, услышав это, горько, хотя и без укоризны, с пониманием, произнес:

– Роли-то подождут, а вот человек ждать не может!

(Замечу в скобках: замечательные слова, хорошо бы иным режиссерам помнить о них! Как часто на театре человек лишь материал для роли, а не наоборот! Но это слишком больная тема, чтобы всуе ее касаться.)

И я дал согласие. Радости Непрятвина не было границ. Он сказал, что как только освободится от заклятья, то выпьет со мной по старому доброму обычаю, от чего я не стал отказываться, поскольку я не ханжа и ничто человеческое мне не чуждо.

Поскольку я живу один, с тех пор как меня покинула, уйдя «в мир иной», моя жена (а ведь, кажется, совсем недавно задорной девчушкой пела она в фильме «Золотая осень» замечательного режиссера Киприянова, совсем недавно играла красавицу невесту в «Первых встречах»…), Непрятвин остановился у меня. Он не хотел звонить Маркушеву, чтобы раньше времени не спугнуть его, он намеревался застать его врасплох.

Наутро мы отправились по адресу Маркушева в один из новых, но близких к центру районов, где стоят однообразные многоэтажки, которые вселяют в душу далеко не оптимистические мысли, эти дома похожи (в рукописи оставлена пустая строка. – А.С.)

Дверь открыла девушка, при виде которой Непрятвин необыкновенно побледнел и почему-то спрятался за меня. Из-за моей спины он спросил ее, дома ли Маркушев.

Девушка сказала, что Маркушев пошел к врачу, у него что-то со здоровьем.

– Что именно? – вскрикнул Непрятвин так, что девушка даже испугалась.

Она сделала шаг назад. Я старался своим спокойным видом и улыбкой успокоить ее.

– Почему вы так волнуетесь? – спросила девушка. – Или приходите в другое время, или подождите его, если вы договаривались о встрече, хотя он не предупреждал, а обычно информирует меня о возможных посещениях.

– Хорошо, мы подождем, – сказал я и прошел в квартиру, попросив девушку (ее звали Алина) сварить нам кофе. Она пошла на кухню.

– Что вы делаете? – зловеще прошептал побледневший Непрятвин.

– Что такое? – изумился я, удивляясь его неадекватной реакции.

– Вы не понимаете, что происходит? – спросил Непрятвин, косясь на дверь, где Алина готовила кофе, неслышно ступая стройными ногами, в простом, но элегантном платье.

– Не понимаю, – сознался я.

– Все подстроено! Маркушев подстроил так, чтобы я явился именно в этот день и в этот час и убил эту девушку! Наверное, он по какой-то причине, пока мне неизвестной, хочет от нее избавиться и заранее избрал меня своим орудием! Я не поддамся, но вы смотрите за мной внимательно, иначе здесь произойдет убийство!

Мурашки ужаса прошлись по моему телу! Я вдруг понял, что имею дело с ненормальным человеком! Но отступать было некуда, да и не в моих это правилах! Я предложил ему уйти, но Непрятвин сказал, что это еще опаснее, он убежит от меня, вернется сюда один, и произойдет непоправимое. Нет уж, лучше дождаться Маркушева в моем присутствии!

Алина принесла кофе и стала разливать в красивые фарфоровые чашки. Я был весь в напряжении и следил, чтобы под рукой Непрятвина не оказалось ничего, что могло бы стать орудием убийства. Но он и сам боялся этого, он сидел в кресле, крепко вцепив руки в подлокотники, и даже не пил сперва кофе, ссылаясь, что он слишком горяч, а когда взял чашку, то вынужден был ее поставить сразу же на место, поскольку рука его дрожала.

Алина временно отлучилась на кухню, изящно унося свое стройное юное тело, а Непрятвин, побледнев, шепнул мне: Вот оно! Вот оно!

– Что? – спросил я, побледнев не меньше, чем он, хотя держал себя в руках.

– Она мне нравится! Маркушев все рассчитал, все! Она мне нравится! Я ее люблю!

Я попытался перевести это в шутку:

– Что ж, значит, вы не сможете ее убить.

– Да? – желчно усмехнулся Непрятвин. – Плохо вы знаете Маркушева и психологию, он все предусмотрел! Эта Алина – красивая женщина, не правда ли?

– Очень! – не мог я не согласиться, будучи объективным человеком.

– Скажу вам больше, она красивее всех женщин на свете! – заявил Непрятвин.

– Вы думаете? – усомнился я, вспомнив с тайным вздохом былое.

– Слушайте! Слушайте! Маркушев все рассчитал! Он рассуждал следующим образом: я с ходу влюбляюсь в эту красавицу. Я начинаю дико завидовать, мне начинает казаться бессмысленной и пропащей вся моя жизнь уже хотя бы потому, что такая женщина меня не любит, а любит моего врага, вследствие этого я прихожу в неистовство и убиваю ее!

За точность слов Непрятвина я ручаюсь, их сохранила моя профессиональная память.

Вышла Алина. Непрятвин заявил ей, чем привел меня в немалое смущение:

– Не так уж вы красивы, как вам кажется!

Алина засмеялась и пожала плечами. Видимо, она тоже приняла Непрятвина за сумасшедшего.

Она посмотрела на часы и сказала:

– Видя такое долгое отсутствие, меня это беспокоит, вы подождите его здесь, он ведь не боится воров, в квартире нет ничего ценного, кроме мебели из карельской березы, которую невозможно вынести из-за ее тяжести, к тому же он доверяет людям, а я через час вернусь, я хочу сходить к его врачу, чтобы узнать, в чем дело.

– Нет! – вскричал Непрятвин. – Вы хотите уйти? Для этого вы сейчас должны переодеться! Конечно же, вы наденете что-то обворожительное! И я почувствую еще большую зависть к Маркушеву. Кстати, зачем вы говорите о нем с таким обожанием? Вы нарочно дразните меня?

– Я вас не понимаю!

Алина побледнела и отошла к окну.

Я приподнялся и как бы случайно, но точно рассчитанным движением (помогла актерская выучка!) оказался между Алиной и Непрятвиным.

– Что происходит? – закричала она. – Что вам нужно?

– Нам ничего не нужно! – закричал Непрятвин. – Это вашему Маркушеву нужно, чтобы я вас убил! А вы его за это обожаете! Знайте же, что Маркушев хочет вас убить посредством меня! Почему? – вот вопрос! Вы заставляете его жениться на себе? Хотите завладеть его богатствами? Да, я понимаю, в квартире у него ничего нет, но наверняка где-то припрятаны, может быть, миллионы! Опровергните меня, если можете!

– Ну, хватит! – сказал я твердо, видя, что Алина испугалась и вся сжалась в комок.

– Он шутник, – сказал я ей. – Он просто неудачный шутник.

Я хотел успокоить ее, взяв за руку, но она отшатнулась.

– Да, я шучу! – заявил Непрятвин. – То есть не шучу, но не бойтесь, я не убью вас, я специально пригласил этого человека, чтобы он не дал мне убить вас, знакомьтесь, это Николай Мухайло, известный актер!

– То-то я вижу – знакомое лицо! – радостно вскрикнула Алина, которая сначала, конечно, не могла узнать меня, потому что была в шоковом состоянии.

В это время раздался телефонный звонок. Алина схватила трубку и смертельно побледнела, выслушав то, что ей сказали.

– Это звонил врач, – сообщила она, положив трубку, садясь в кресло и заливаясь слезами, не в силах вымолвить ни одного слова, полы платья сползли с ног, но она совсем не замечала этого.

– Что случилось? – закричал Непрятвин.

Алина наконец сумела заговорить.

– Он пришел к врачу с жалобами на сердце. Он давно уже жалуется на сердце.

– Как давно? – требовательно спросил Непрятвин. – И с какого времени вы вообще с ним знакомы?

Я вынужден был вслух заметить ему, что в подобной ситуации такие вопросы бестактны.

Но Алина ответила.

– Около года. Как раз когда мы познакомились. Он сначала не ходил к врачам, не пил лекарств, лечился методами саморегуляции, доступными каждому человеку его квалификации и его дарования, но вот ему стало совсем плохо, он обратился к врачу. Тот прописал лечение. Ему стало лучше, и он сегодня пошел, чтобы посоветоваться, не применить ли физические нагрузки в виде бега или легкой гимнастики. У врача ему вдруг стало плохо, он упал без сознания, ударившись к тому же головой обо что-то. Врач едва успел сбегать за медсестрой, но, вернувшись в кабинет, увидел, что он уже умер. Он умер, умер! – повторяла Алина, захлебываясь в слезах.

– Он умер! – повторял за ней Непрятвин, смертельно побледнев.

И вышел из квартиры.

Я выбежал за ним, не успев успокоить и как-то утешить Алину, но Непрятвина я тем более не мог оставить одного.

– Сволочь! Скотина! Подлец! – выкрикивал Непрятвин на весь подъезд.

– Кто? – спросил я.

– Маркушев, Маркушев, кто же еще! Ведь он уже год назад знал о своей болезни! Он знал, что умрет! Но ему этого было мало, он решил и меня заодно погубить!

– Каким образом? – изумился я.

– Неужели вы не понимаете? – злобно закричал Непрятвин. – Он знал, что умрет, и заодно решил убить меня!

– Да чем же? Не вижу логики ваших рассуждений!

– Я очень логичен! – возразил Непрятвин. – Маркушев знал, что через год мой завод кончится. Понимаете? Завод, как у будильника, он кончится, я поеду к нему, чтобы он меня раскодировал, чувствуя невыносимую жажду выпить спиртного. А он – умирает! И я оказываюсь по его милости в безвыходной ситуации! Теперь я каждую минуту буду находиться под страхом смерти из-за желания выпить, и я не вынесу этого страха, я выпью и умру!

Да, положение действительно было тяжелое, требовались усилия более взвешенного ума, чтобы найти выход.

Мы пришли ко мне домой, выпили крепкого кофе (к тому кофе, что принесла Алина своими тонкими перламутровыми пальцами – душа женщины в ее пальцах! – мы не притронулись, находясь в напряжении), и я нашел выход.

– Вот что! – сказал я. – Слушайте меня внимательно. Все они, то есть те, кто занимается кодированием, ведь действуют похожими методами. Значит, вас может раскодировать кто-то другой!

– Но он же не знает, что наколдовал мне Маркушев! – в отчаянии закричал Непрятвин.

– Это неважно, – находчиво ответил я. – Он может сказать: уничтожаю все предыдущие установки. И всё!

Надо было видеть, какой свет надежды засверкал в глазах Непрятвина. Это такие моменты в жизни человека, которые невозможно сыграть даже гениальному актеру.

Он рвался сейчас же пойти куда-нибудь, но следовало решить, к кому именно обратиться. Я вспомнил своего товарища, замечательного актера Н., талант которого, правда, в последнее время оказался невостребованным, это в наши коммерческие времена случается и с действительно талантливыми людьми, не желающими играть где попало и что попало, лишь бы платили, к тому же у Н. были и личные неприятности: после того как он бросил пить с помощью экстрасенса, почему я к нему и обратился, у него наступила импотенция, которая, правда, прошла, но за этот период от него успела уйти жена, к тому же он и в профессиональном плане стал чувствовать какие-то срывы, хотя, на мой взгляд, если у актера есть «нутро» да плюс выучка, на него ничто не повлияет, но тут уж вопрос характера, вопрос мужественности, не исключая и вопроса везения, удачи, о котором я говорил выше, имея в виду непродажность настоящего таланта, который сейчас не ценится, возможно, уже в силу того, что он настоящий, сейчас требуются холодные ремесленники, с одинаковым равнодушием играющие и Иуду, и Христа. Я позвонил Н., чтобы проконсультироваться с ним, но Н. не захотел говорить по телефону и напросился приехать ко мне. Честно говоря, мы не были в столь близких отношениях, но тут речь шла о судьбе человека, возможно, даже о самой его жизни, и я согласился.

Н. приехал, стал расспрашивать подробности, но Непрятвин был угрюм и неразговорчив, он требовал одного: познакомить его с тем, кто закодировал Н. Причем Непрятвин был как-то странно подозрителен.

– С какой стати вы так заинтересовались? – неприветливо спросил он Н.

Н. с той дурной дурашливостью, которая так отличает актеров, желающих играть и в жизни, не понимая, насколько это смешно и глупо, воскликнул:

– Просто мы – товарищи по несчастью!

– А может, по счастью? – хмуро спросил Непрятвин.

– Конечно! – тут же переключился Н. – Это ведь как посмотреть!

– А кроме кода относительно желания выпить, вы никаких других кодов в себе не чувствуете?

От меня не ускользнуло то, что Н., не ответив, отвел глаза, заерзал, пробормотал что-то неразборчивое.

– Не хочется ли вам убить кого-нибудь? – с бледным лицом продолжал Непрятвин свой допрос.

– Нет, нет, нет! – слишком как-то поспешно и активно закричал Н., вскочил и отошел к окну.

Я перебил этот бесполезный разговор. Я предложил немедленно позвонить экстрасенсу. Н. стал звонить. Экстрасенс Дружбин заявил по телефону, что он никак не может сегодня принять Непрятвина, хотя и верит в трудность его положения, но у него сегодня ответственный массовый оздоровительный сеанс.

Непрятвин, горя от нетерпения, потребовал отправиться прямо туда, я вынужден был согласиться, Н. присоединился к нам, хотя Непрятвин и посматривал на него очень подозрительно, Н. все время как-то оказывался в тени, чтобы не было видно его глаз.

И вот мы в зале. Вышел экстрасенс Дружбин. Начался сеанс гипноза, который я не буду описывать, он был в точности похож на те сеансы, которые, в исполнении других экстрасенсов, показывали в свое время по телевизору.

На меня это, конечно же, не подействовало в силу независимости моего характера, я только почувствовал небольшую сонливость из-за утомления и нервных событий, пережитых утром, я, кстати, собирался наведаться к Алине и предложить свою вполне бескорыстную помощь в житейских делах, в театре меня, например, всегда выбирали в похоронную комиссию, зная, что я могу деликатно и быстро устроить все как надо.

После сеанса Н. обещал сейчас же свести нас с Дружбиным. Но мы не могли к нему пробиться сквозь толпы поклонников, а когда пробились, то встретили заслон еще крепче: что-то вроде добровольных телохранителей Дружбина, которые не хотели слушать объяснений Н., что он до выступления уже был у Дружбина, а теперь должен встретиться еще, тот его ждет.

– Никого он не ждет! – сказал один из охранников. – Не велено никого пускать!

Н. был смущен, Непрятвин зол и нетерпелив, он потребовал адрес, чтобы поехать к Дружбину домой, Н. сказал адрес, но сказал, что Непрятвину нельзя ехать одному, Дружбин его просто не впустит.

Но и нас троих Дружбин не хотел пускать.

– Значит, предпочитаете работать оптом, а не в розницу? – язвительно спросил Непрятвин в щель приоткрытой двери.

И заинтригованный Дружбин открыл дверь.

Он был человек среднего роста (далее три пустые строки. – А.С.)

Непрятвин, нервничая, но и с каким-то непонятным вызовом, кратко изложил свою историю.

– Ну, и чего же вы хотите? – спросил Дружбин.

Н. в это время почему-то бесконечно смеялся – тихо, мелко.

– Вы прекрасно понимаете, чего я хочу! – желчно сказал Непрятвин. – Вы прекрасно это понимаете и перестаньте играть в свои игры, предназначенные для людей слабого рассудка и неразвитого интеллекта! Боюсь, – сказал он потом, – что у вас ничего не получится, от вас несет высокомерием и презрением ко мне, а впрочем, и ко всем людям.

– Вы ошибаетесь, – сказал Дружбин.

Но я невольно почувствовал правоту в словах Непрятвина. А Н. перестал смеяться и следил за всем с обостренным любопытством, переводя взгляд с Непрятвина на Дружбина, но как только заметил мое наблюдение, тут же отвел глаза, словно смутился. Он становился мне все больше непонятен.

– Вы сами нуждаетесь в лечении! – заявил Непрятвин. – Вы больны манией величия!

– Зачем же вы ко мне обратились? – довольно резонно спросил Дружбин.

– Я еще не обратился. Я хотел посмотреть на вас вблизи. Я хотел понять, сумеете ли вы повлиять на меня, сумеете ли внушить мне, загипнотизировать. Нет, не сумеете! Уже хотя бы потому, что я вам не верю!

Дружбин был озадачен, но стремление изобразить хорошую мину при плохой игре возобладало:

– Что ж, не смею удерживать, – сказал он, – хотя вы ошибаетесь, через несколько сеансов я способен ввести вас в состояние гипнотического сна!

– Ничего подобного! – отрезал Непрятвин и вдруг поглядел на Дружбина как-то пристально, вглядываясь.

Н. насторожился.

– Так вот в чем дело! – вдруг воскликнул Непрятвин и обратился ко мне: – Понимаете, Николай Валентинович, в чем дело? Маркушев – умер?

– Да.

– Ничего подобного! Все подстроено! Он притворился, что умер, то есть пустил ложный слух, чтобы я стал разыскивать других экстрасенсов! Для чего? Для того, чтобы я к каждому из них почувствовал отвращение – а я-то думаю, почему я испытываю к нему такое отвращение?! – Он ткнул пальцем в Дружбина. – По внушению Маркушева я должен убить каждого из них и устранить тем самым всех его конкурентов!

– О чем вы? – не мог понять, но уже догадывался Дружбин, а Н. смотрел на Непрятвина жадно, будто ждал чего-то.

– О том, голубчик, о том! – радостно закричал Непрятвин. – Хватит тебе дурачить людей, смерть твоя пришла! Ну? Почему ты не говоришь мне: «Вы прекрасно себя чувствуете, вам хорошо, вы на берегу моря?» Почему ты не гипнотизируешь меня, гипнотизер?

И он двинулся на Дружбина с поднятыми руками, со страшным лицом. Дружбин был в тонком спортивном костюме белого цвета, и этот белый цвет его выдал, потому что произошло следующее: он замочил штаны. Я вполне понимаю его: у Непрятвина был вид маньяка и убийцы, я бы сам испугался, но мне пришлось играть другую роль: я отпихнул Непрятвина и вытолкал его из квартиры, рискуя, что его злоба обратится против меня. Н. же остался в стороне и вышел за нами, странно хихикая.

Мы поехали домой, Н. и тут увязался с нами, хотя он нам обоим был неприятен, почему я и не называю полностью его фамилию. Мне требовалось успокоить нервы, поэтому я спросил у них, не будет ли их раздражать или провоцировать, если я немного выпью?

– Ничуть! – затряс головой Н., а Непрятвин сказал:

– Да, будет раздражать и провоцировать! Но именно это мне и надо! Не дождется Маргиш (так в тексте. – А.С.), я не умру, не поддамся! Я еще буду иметь с ним завтра серьезный разговор! Не на того напал, голубчик!

Я немного выпил, затем Непрятвин, интересуясь моей актерской биографией, попросил меня рассказать о жизни, поневоле я пришел в грустное расположение духа, затем Н. попросил меня прочесть любимый мой монолог из «Моцарта и Сальери». Утомившись, я прилег здесь же (у меня просторная кухня, 12 метров), на диване, и задремал. И сквозь сон услышал странный разговор.

– Вы мучаетесь оттого, что не знаете, кто вы, – говорил Н. – А я знаю, кто я, и не мучаюсь.

– Мы оба закодированные, что тут знать? – отвечал Непрятвин.

– Я инопланетянин! И ты тоже.

– Докажи, – спокойно сказал Непрятвин.

– Как дважды два. Например: не казалось ли тебе глупым, что природа поделила людей на мужчин и женщин? Кроме неприятностей, от этого ничего нет. Войны. Кровопролития.

– Ну, казалось.

– Почему? Стой, отвечу сам! Потому что ты знаешь более разумное устройство вещей. Тут вообще слишком много бессмыслиц. У человека есть речь, а он мечтает помолчать, речь обманывает, информация сплошь и рядом оказывается дезинформацией. Люди даже про это выдумали так называемые стихи. «Мысль изреченная есть ложь!» И – восхищаются! Дальше. У человека есть разум – в кавычках! – а он только и делает, что сомневается в его необходимости. Вопрос: можно ли в таком случае назвать человека разумным существом?

– Нет! – ответил Непрятвин.

– Видишь! Ты жил, считал, что все в порядке, но вот я сказал два слова – и ты изменил свой образ мыслей начисто! Потому что ты – инопланетянин.

– Да. Ты прав.

– От этого твое отвращение к людям.

– А я думал – от чего? Я думал – от закодированности. Оказывается… Да, я инопланетянин! А ты?

Н. возмутился:

– Ну и хамство! Ему ж толкуешь, и он же!…

– А что? Чем докажешь? Например. Вот спит человек. Представитель здешней цивилизации. Он нам омерзителен, ведь так?

– Так.

– Как таракан человеку. Так?

– Так.

– Вот нож, – сказал Непрятвин. – Убей таракана. Докажи, что ты – инопланетянин!

Я хотел проснуться – но не мог!

– Ничего себе! – вскричал Н. – А сам-то, небось, не сумеешь!

– Пара пустяков. Но речь ведь не обо мне, правда? А если ты откажешься, значит, ты не инопланетянин, и я, представитель высшей цивилизации, могу тебя прихлопнуть. Как человек таракана.

– Положите нож! – тихо сказал Н.

– Возьми его! Ну! А второй – у меня, видишь? Или ты его, или я тебя. Выбора нет.

Я открыл глаза.

Н. стоял передо мной, занеся нож. Я вскрикнул – и проснулся.

Н. и Непрятвин сидели за столом и яростно, но тихо о чем-то спорили.

– Вы этого не сделаете! – восклицал Н. со странной усмешкой.

– Сделаю! – шепотом кричал Непрятвин. – Тут он увидел, что я проснулся, и сказал полным голосом:

– Николай Валентинович, послушайте меня. Я доказываю этому человеку, что попал в безвыходное положение. Допустим, Маркушев жив. Я заставлю его раскодировать меня в вашем присутствии. Он это сделает. Но тут же найдет способ, чтобы опять меня закодировать. Тайком, из-за угла, во сне, на расстоянии, как угодно! Если же он в самом деле умер, то никто уже меня не расколдует. Я буду думать, что слова Маркушева остались во мне. Может, ничего и не останется, но я буду думать, что осталось, и это все равно будто они есть, эти слова, во мне на самом деле. Это проклятье и рок, и я устал. Я желаю умереть. Милый Николай Валентинович, дайте водки – выпьем, как мы давно с вами хотели.

Я долго отговаривал его, хотя понимал, что он в любом случае исполнит задуманное, поэтому согласился. Выпил немного сам, потому что был крайне возбужден и нужно было привести нервы в порядок.

– Ну, прощайте! – сказал Непрятвин и выпил разом полный стакан. После этого он молча сидел пять или десять минут. Потом удивленно и радостно поднял на нас захмелевшие глаза. – Ничего! То есть… Ах я дурак! – и выпил еще один стакан.

Н. при этом пришел в полный ажиотаж. Я понял его мысли и сказал ему:

– Не вздумай!

Но его это будто подтолкнуло, он схватил бутылку и стал пить прямо из горлышка.

Проснувшись утром, я увидел, что Непрятвин, живой и невредимый, сидит на корточках перед лежащим Н.

– Помер! – сказал он, как-то фамильярно усмехаясь. – Что ж. Значит, раз на раз не приходится!

И – ушел, исчез, испарился.

Я вызвал скорую, милицию, ну, и так далее.

Я пишу эту повесть не для художественности, а для крика души: оглянитесь вокруг себя, вглядитесь! Я понял – поэтому и не выхожу вот уже два месяца из дома, – поймите же и вы: большинство людей – закодировано. Я не знаю, кто и когда это сделал, но то, что они закодированные, совершенно точно! И у каждого, у каждого в кармане нож, и он в любой мементо мори (так в рукописи. – А.С.) готов вас прирезать. Будьте же бдительны!

Впрочем, какое мне, инопланетянину, до вас дело…

8. Восьмая первая глава

Мне больше нечего сказать – или, вернее, добавить к сказанному.

Но я не хочу, чтобы было семь глав. Семь – слишком круглое число, хотя и угловатая цифра. Семь дней недели, семь пар чистых и нечистых, «Семеро смелых», «Семь-сорок», «у семи нянек дитя без глазу», «семь раз отмерь…» и т. д., и т. п.

Поэтому, если у тебя чего-то только шесть, всегда стремишься к тому, чтобы у тебя этого чего-то стало семь.

Плохое число, потому что слишком хорошее.

Закодированное.

Также плохие хорошие цифры: три (примеры…), пять (уже меньше, но примеров тоже хватает…), девять, двенадцать, тринадцать (но это число люблю – приносит удачу).

Отвратительны все цифры с нулями, потому что – юбилеи.

Восемь – хорошая цифра, хорошее хорошее число.

Восемь – тяжелое число, но с него редко когда что начинается. Оно просто тяжелое, оно – продолжение: 18-й год (имея в виду наш век и нас), 38-й год, 48-й, 88-й, 98-й… Семь же как раз число начала (начала конца, но – промежуточного): 17-й, 37-й, 57-й (год моего рождения). Три – число предуготовления, предчувствия, тоже тяжелое: 903-й, 13-й, 23-й, 33-й, 53-й, 63-й, 83-й, 93-й, 2003-й…

Размышляя таким образом, я напоминаю сам себе некоего человека творческой наружности в партикулярном платье, который, назвав гостей в свою мансарду, становится вдруг мрачен, распахивает окно в ночь и, скрестивши руки, глядит задумчиво в черную дыру, гости смущены, чувствуют себя бытовыми, неумными и неталантливыми, маленький ребенок-сын подходит к папе, дергает за фалду фрака и говорит: «Папа! Папа! Я обкакался!» Мыслитель медленно, благословляюще несет руку ко лбу малышка и, помавая шепотно пальцами, молвит: «Иди-к ты к бесу, сынок, пусть те маманька жопу вытрет!»

Как он многозначителен! – долженствующие быть мысли гостей.

Ах, милые мои, тошно.

Хочется о любви. Петь хочется. Но поется о другом, как и раньше:

Я завидую тем, кому

18 с половиной лет.

Я завидую тем,

у кого в кармане

54 рубля без сдачи.

Я завидую тем, кого

выбирают в какой-то совет.

Он стесняется очень,

он не хочет и хочет

потрудиться родины для

задаром.

Я завидую тем, кто

кофе пьет, не снимая пальто.

Я завидую тем,

кто свою жену

не убил сейчас ни за что

со злобой.

Я завидую также тем,

кто вовсю завидует мне.

Я завидую тем,

кто завидует тем,

кто завидует только себе

со страстью.

Я завидую тем, кто встает

рано утром под пение птиц.

Я завидую тем,

кто не встал допоздна,

не желая показывать лиц

измятых.

Я завидую только им

и еще человеку одному,

а кому – не скажу.

И кроме этих людей,

не завидую я никому,

никогда, ни за что.

(27.12.91, Москва, метро Чеховская-Дмитровская)

А когда придет невермор,

ненавязчивый, словно вор,

будто насморк, простой

и велик, как Толстой,

и разящ, как на желчи настой

спиртовый,

я скажу тогда палачу,

что подохнуть пока не хочу.

Он от радости спляшет

и веревки развяжет,

и вприпрыжку я поскачу, как новый.

Неизвестно куда.

(28.12.91, Москва, гост. Центральная, № 623, 9 ч. 30 мин., за дверью окрик: «Ты куда на х… пошла?» Меня всегда поражала эта формулировка вопроса, содержащая в себе ответ.)

Вам никогда не казался гостиничный номер в чужом городе, есть телефон, но нет телевизора, но есть радио, но нет ванной, но есть умывальник-раковина, но нет сортира, но раковина на удобной высоте, если чуть встать на цыпочки, хорошо, что я не женщина, дешевый гостиничный номерок, но одноместный, вечером, не казался он вам тюремной камерой, куда вас временно посадили, – ну, для познания и этой еще стороны жизни? Не возникало ощущения, что вот сейчас, в этом ограниченном пространстве, оставленный и забытый всеми, ты, наконец, должен сказать себе что-то самое главное, самое основное, никем не внушенное, рожденное внутри твоего умственного мыслительного естества? И в нем будет вся твоя боль, вся твоя грусть, вся твоя любовь, и будет это именно – ТВОЕ, непридуманное, не наговоренное.

Нет, право, пока у нас еще сохранилась способность осознавать себя сумасшедшими, мы не сошли окончательно с ума.

И Богово подаренье – жизнь – не кажется бессмысленной.

Хотя я не верю в Бога.

Но и неверию своему – не верю.

Я хочу верить просто, как жить.

Я никогда уже этого не смогу.

Почему же, скажите, сейчас, вот именно сейчас, когда я это пишу, на меня нашел короткий (вот-вот ускользнет) столбняк блаженной уверенности в необходимости всего? Необходимости. Не обойтись, не обойти. И это ощущение необходимости всего, может, и есть прикосновение души к тому, для чего люди приискали имя Бог? Я понять это не могу, назвать это не могу, это не счастье, не любовь, не транс какой-то, не радость выжившего организма после многонедельного запоя (запоя-то не было), не знаю что. И откуда взялось? – после довольно унылого дня, после езды в трамвае, где не хватало лишь гроба, а лица – словно именно на похоронах, после возвращения домой, где все то же, что и было, после… в общем, после всего того, что вы и сами представить себе легко можете.

Не знаю.

Content

Алексей Иванович Слаповский
Закодированный
(сборник)

Синдром Феникса

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Часть 4

Висельник

Закодированный, или Восемь первых глав 1. Закодированный

2. Тот, кто во мне

3. Закодированный

4. Экспресс-убийство

5. Сглаз

6. Переселенье душ

7. Николай Мухайло

8. Восьмая первая глава