Яшин Александр Яковлевич

Город гнева

Александр Яковлевич Яшин

Город гнева

Поэма

Эта поэма заставляет участников событий вновь остро пережить пережитое, а их детей и внуков — приобщиться к нему, как к святыне, к зову на подвиг во имя Родины.

Написанная в самые тяжкие и трагические дни Сталинградской битвы, поэма Александра Яшина «Город гнева» несет в себе учащенное, порывистое дыхание того времени. Ее строки рождались не в творческих поисках за письменным столом, а в огне и крови; они ложились на листки прихваченной в редакции «Сталинградской правды» газетной бумаги, как солдатская цепь, идущая в бой; их спешно диктовали любовь и ненависть, отвага и гнев народные.

Александр Яшин, сызмальства впитавший в себя, как материнское молоко, поэзию своего песенного Вологодского края, очень рано начал слагать стихи, стихи не о прочитанном и услышанном, как это обычно бывает в детстве, а об окружающей его жизни, о людях, которые рядом— с их заботами и хлопотами, радостями и печалями. «Близкое, житейское» навсегда завладело его творчеством. И, естественно, что поэт в первые же дни сталинградских событий, еще у самых истоков великой битвы и победы на Волге, откликнулся на них произведением, которое создавалось, как оперативный репортаж, где каждая деталь — исторический факт, в своем подлинном, ничем не приукрашенном виде.

Но вместе с тем «Город гнева» — подлинно художественное произведение социалистического реализма. В нем действительность и человеческие характеры предстают во всей своей типичности, жизненной правде; в своем революционном развитии, что позволило поэту пророчески опередить время, еще тогда, в августовские и сентябрьские дни 1942 года, увидеть свет нашей победы.

В поэме «весомо и зримо» ощущается единство личности и общества, проявленное всенародно в смертельной схватке с врагом, когда каждый может стать и становится героем.

Не случайно герои поэмы не имеют прототипов, типизированных фантазией и домыслом автора. Каждый из них вошел в поэму прямо из сражающихся домов и улиц Сталинграда; вошел таким, каков был — во всей своей истинной красоте человеческого мужества и отваги; верности Отчизне и беззаветного служения ей.

Они — названные и безымянные герои — шли рядом с поэтом, вместе с ним, делами своими создавая песнь о «городе гнева», который еще так недавно впервые открылся поэту романтикой трудовых буден, весенними голосами Волги.

Начало Великой Отечественной войны совпало для Александра Яшина с окончанием Литературного института. В тот год, по весне, он впервые приехал в Сталинград, на Волгу, которая поразила и пленила его простором и величием своих вешних вод:

Широк был май в своем начале —

Терялись берега вдали.

Столбы по заводям торчали,

Деревья из воды росли,

Как шелком шитая ермолка,

Лежал зеленый островок,

Кругом плескалась Волга, Волга,

И пароходный плыл дымок…

Как ни тревожно было в ту пору в мире, уже охваченном кровавым разгулом фашизма, солнце, Волга, молодость наполняли нас оптимизмом.

Немыслимо было в дни рос и радуг

…подумать, что враг придет к Сталинграду,

Что закипит вода от снарядов…

Не думалось, что скупой на слово, внешне даже замкнутый, но невольно располагающий к себе искренней красноречивой улыбкой, озаренной светом добра и человечности, Саша Яшин вскоре встретится мне здесь в ладно сидящей на его широкой в кости фигуре морской форме с нашивками политрука, Саша Яшин, уже обстрелянный в боях. Не за стихами, как совсем недавно, — воевать на кораблях Волжской флотилии, приехал он в полюбившийся ему город на Волге, которая уж не плескалась задумчиво и ласково, а кипела в неистовстве и гневе; а город уже не казался, а поистине был «соединением линкоров», ведущих огонь по врагу.

«Я был, — писал о себе впоследствии Александр Яшин, — очевидцем величавой, легендарной стойкости советских богатырей, переломивших под Сталинградом хребет врагу человечества — фашизму».

Нет, он был не просто очевидцем, а участником Сталинградской битвы, ее солдатом, сражающимся и штыком, и пером, чьи стихи, и прежде всего поэма «Город гнева», выразительно являли собой изумительное духовное богатство советских людей, у которых и в грохоте пушек не молчали музы. В вулканическом, ни на минуту не затухающем пламени битвы рождались и «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова, и «Дни и ночи» Константина Симонова, и «Сталинградцы» Юлия Чепурина. Каждодневно с газетных и журнальных страниц в окопы шли проникновенные произведения все новых и новых авторов, находя поистине поэтический отклик читателей в серых шинелях.

Помню, как на марше идущие из Заволжья к переправе бойцы жадно читали, передавая по рядам, «Сталинградскую правду» с опубликованной в ней поэмой «Город гнева», свидетельствующей, что героический Сталинград живет, борется и победит. Стихи отзывались в солдатских душах приказом стоять насмерть:

Пусть станет Волга гранитной

стеной,

Прославив Россию на веки веков!

И больше ни межи,

Ни тропинки,

Ни полоски ржи

НЕ СДАДИМ!

Потом эти выражающие волю народную строки обретут несокрушимую материальную силу в солдатской клятве защитников героического города:

— За Волгой для нас земли нет!

Клятвой на будущее звучали прозорливые строки:

Волга вспять никогда не текла!

Все воскресим, возродим опять…

Александр Яшин был участником и этой — второй, уже мирной, битвы за Сталинград. Неслучайно в своей, предельно лаконичной автобиографии, где упоминается лишь о самых важных вехах в жизни поэта, он вслед за словами о разгроме фашистских полчищ под Сталинградом сказал:

«В 1952 году я был очевидцем великого народного торжества, когда слились воды Волги и Дона…»

Имя Александра Яшина навсегда вписано в Сталинградское братство, братство людей, сцементированное солдатской кровью и рабочим потом.

И вот теперь, спустя три десятилетия, в своем первозданном виде, как воинские приказы, как сводки Информбюро, поэма Александра Яшина «Город гнева» вновь возвращается к читателям.

Думается, что Александр Яковлевич не случайно за все мирные годы не прикасался, как автор и редактор, к этой, конечно же, очень дорогой для него, поэме, с тем, чтобы по ее канве создать более широкое, художественно более совершенное полотно. Тогда неизбежно нарушилась бы атмосфера документальной достоверности произведения; утратилось бы такое ощущение событий, будто на страницах «Города гнева» они остановились во времени и продолжают жить, не как седеющее историческое прошлое, а как навеки неотъемлемая часть современности, солнечная радость и торжество которой немыслимы без радости и торжества нашей победы над фашизмом.

Н. Мизин

Сталинград — Волга

август — сентябрь 1942 год

1

Они просочились сквозь наши ряды,

До двухсот танков с сопровожденьем,

Они докатились до волжской воды,

Их стиснули здесь, напав на следы,

И началось сраженье.

У пункта Эн, о лесном рукаве,

Нагрянув на вражью мотопехоту

На автоматчиков в желтой траве,

Стальные грохочущие «КВ»

Взялись с упоением за работу.

«Катюша», подняв тропический рев,

(Когда воспоем ее гнев и ярость?!)

Неуловимая, в дело ввязалась.

Ей гулом труб отзывался ров,

Земля пересохшая содрогалась.

Сгубив десятки своих корпусов,

Фашисты хотели дорогой степною

Налетом, налетом пройти,

Полосою,

Расчислили время до дней и часов,

Но вышла Волга из берегов

Врага повстречала, готовая к бою,

Как их встречали у невских лесов,

Как в Севастополе,

Как под Москвою.

Тогда они, вконец озверев,

Метнули на город черные крылья.

Будя в сердцах исступленный гнев,

Выбрасывал неба облачный зев

За эскадрильей эскадрилью.

Фугасные центнеры так рвались,

Как будто падали метеоры.

Деревья с насиженных мест снялись,

Железо и камни летели ввысь,

А люди скрывались в подвалы, в норы.

С гранитного цоколя человек

Сурово смотрел, как небо клубилось,

Как множился сонм сирот и калек.

В какой низколобый проклятый век

Такое еще на земле творилось?!.

Загнав в укрытия мирный народ,

Дворы превратив в базарные свалки —

Где лом, где хлам, где стулья, комод

Второй и третий сделав заход,

Фашисты стали бросать «зажигалки».

А город — над Волгой, под ветром весь,

И весь — как лента,

И вот — под вечер

Сначала с окраин метнулась весть,

Что в улицы начало пламя лезть,

Что дым придавил тесовые плечи,

Потом лихорадка огня прошла

По центру, по белым дворцам,

По бульварам.

Слепящая взвихренная метла

Счищала дома догола, дотла

И все расширяла площадь пожара.

Сгорал тротуар —

Занималась грязь.

Кусты дотлевали —

Песок дымился.

В сады словно осень вдруг ворвалась —

Листва пожелтела.

Зола взвилась:

С началом пожара шторм появился.

Народ бежал из подвала в подвал,

В овраги, в щели,

Где воздух не жжется,

Казалось, по улицам Волга льется.

Народ за вокзал, пригнувшись, бежал

И, задыхаясь в дыму, ночевал

В водопроводных колодцах.

Была эта полночь светлее дня.

Валились свистящие катакомбы.

И странная мысль навестила меня,

Что враг ужаснется лавины огня,

Замрет, от страха лицо заслоня, —

Куда уж тут сбрасывать новые бомбы!

Но враг бросал,

Кружил и бросал,

Бомбил, поджигал,

По часам — аккуратно.

Его не страшили детей голоса:

И через каждые четверть часа

Он, нагрузившись, летел обратно.

Пора бы уж, вроде, фашисту знать,

Что стойки у нас города, как и люди,

Что сжечь наш город — не значит

взять:

И, раненый, будет он жить и стоять,

Захваченный, будет врага карать,

До полной победы сражаться будет.

Крича во весь рот, от машин в стороне,

Высокая девочка в степь летела,

Она от огня убежать хотела,

Но пламя несла на своей спине:

На девочке кофта сзади горела.

Вот так от рыси олень бежит.

Глаза ему страхом смерти расперло,

Он лес ломает,

Он весь дрожит,

Он с маху берет болот рубежи,

А рысь на хребте у него лежит

И, не спеша, подбирается к горлу.

Теряя повязки и костыли,

Из бывшей гостиницы «Интуриста»,

Сжав бледные губы,

В поту, в пыли,

Больные и раненые ползли

На Волгу,

к воде от огня,

на пристань.

Какой-то старик лежал на песке.

Быть может, профессор,

А может, слесарь.

Кровавая ссадина на виске.

И, мертвый, зажав тетрадку в руке,

Он к ходу борьбы не терял интереса.

Он всем существом своим —

Тихий, седой

И словно подвергнутый страшным пыткам —

Коленом

И вскинутой вверх бородой,

Носком сапога

И рукой худой,

Казалось, указывал цель зениткам.

Зенитки стреляли, стволы раскаля,

По тридцать, по сорок минут без умолку

С бульваров зеленых,

С баржи,

С корабля,

И все мостовые,

Вся земля

Была в нарезных железных

осколках.

А город, пригнувшись, пережидал,

Когда ослабеют огонь и налеты,

Он только со стоном зубы сжимал.

Так альпинисты снежный обвал

Пережидают в расщелинах скал,

Чтоб снова рвануться в небо, в высоты.

Огонь разрастался.

Отплатим врагу

За новое, страшное, черное дело!

В беззлобной душе нашей зло

накипело…

Горели кварталы — писать не могу…

Пять суток свистело на берегу.

Но нет, это в наших сердцах горело.

Один элеватор сломить не могла

Проклятая сила.

Поутру, с рассветом,

Среди обгоревших домов и веток

Он проступал сквозь дым, как скала,

Как символ наших пятилеток.

Стоял и сверкал,

А кругом горит.

Стоял он, и страх ему был неведом.

Нас к ярости звал его гордый вид.

Поднимемся утром, кричим: —

— Стоит!

Стоит

И будет стоять до победы!

2

Очень тяжело вспоминать.

В городе было много света,

В зелень была земля разодета,

Все начинало благоухать

С началом лета.

Даже дома излучали свет.

Был это Город заводов, Город поэтов.

Ветер сюда долетал с Жигулей,

Со всех морей

И со всех полей.

Про город на Волге песни и сказки

Ходили по всей земле.

Стоит пред глазами немеркнущий свет.

Трудно поверить, что этого нет.

Что нынче здесь на стене стена,

Не ходят моторки на острова,

Что набережная мертва…

Ведь там недавно была весна…

Грустно смотреть, когда не дымят

На берегу заводы,

Изгородь сбита, цветник примят,

Лег костьми искалеченный сад,

Будто от непогоды.

Грустно, когда из пробитой баржи

Нефть вытекает в Волгу,

К Каспию, вспять, в никуда бежит,

Рыбу сбивая с толку.

Но наши дела не сгорают дотла,

Волга вспять никогда не текла!

Все воскресим, возродим опять…

А как недавно весна была!..

Очень тяжело вспоминать.

Широк был май в своем начале

Терялись берега вдали,

Столбы по заводям торчали,

Деревья из воды росли.

Как шелком шитая ермолка,

Лежал зеленый островок,

Кругом плескалась Волга, Волга,

И пароходный плыл дымок.

Чуть виден был рабочий город,

Не нас — его несла река,

Соединением линкоров

Казался он издалека.

Вода на острове густая,

А в ней трава,

А в ней кусты

И неба заводь голубая,

И изгороди, и шесты.

Все было сдвоенным

И зыбким

До отраженных облаков.

К консервным банкам плыли рыбки,

К остаткам прежних пикников.

Вода струила волны света,

И убеждение росло,

Что прав философ из Милета:

Все из воды произошло.

Покинув палубу трамвая,

Мы очутились на песке,

Как зайцы дедушки Мазая

В его долбленом челноке.

Немыслимо было в дни рос и радуг,

Когда весь мир был цветком раскрыт,

Подумать, что враг придет к Сталинграду,

Что закипит вода от снарядов,

Что люди будут плакать навзрыд…

3

Слушай, боец! Говорит страна!

Фашиста держи на мушке

И слушай.

Пусть западет в солдатскую душу

Все, что скажет тебе она.

Пусты бывали у нас закрома,

Давила нас белая кость — господа,

Мы им воздвигали дворцы, терема,

Свои соломой крыли дома,

Собак не кормили,

Но и тогда

Деревни свои, леса, берега,

Любой уголок родимой земли,

Душистого сена степные стога

И даже архангельские снега

От чужеземца-врага берегли.

А нынче, поправ былое житье,

Мы сами решали судьбу свою,

Везде находили родную семью.

Земля, ее слава,

Богатства ее —

Все стало втрикрат родное,

Свое,

И есть нам за что умирать в бою.

Мы не мешали жить никому,

Мы сами только учились жить,

Себя уважать,

За друга тужить,

В своей Отчизне, в своем дому

Учились большому делу служить.

И как бы мы научились жить,

Ковать во всю мощь,

Дышать во всю грудь!..

Людей отучили мы спины гнуть,

Мы сделали все, чтоб рабами не быть,—

Нас Ленин наставил на этот путь.

И нас никому с него не свернуть.

Волжанин! До Волги пробился враг.

Твой хлеб не сжат, твой город

сожжен.

Бей фашиста, чтоб света не взвидел он.

Руби его шашкой, донской казак.

На Волге-реке отомсти за Дон.

Пусть смоет она фашистов волной,

Пусть, гневная, выйдет из берегов,

Пусть смертью покроет наших

врагов,

Чтоб больше они не ходили с войной.

Пусть станет Волга гранитной

стеной,

Прославив Россию на веки веков.

4

Еще чадил разбитый город,

Багровым пологом накрыт,

А люди средь гранитных плит,

Среди деревьев и заборов

Уже устраивали быт.

Из щелей выползали дети,

В садах белели тут и там

Пеленки мокрые, как сети,

Раскинутые по кустам.

На табуретке у калитки

Осиротевший старичок

Свои немудрые пожитки

В железный прятал сундучок.

Спеша закончить до бомбежки,

Вся до бровей в муке, бела,

У обгоревшего ствола

Месила женщина лепешки

И тут же на костра пекла.

5

Русские люди в военные дни

Богатырям былинным сродни,

В крепости бесподобны.

Вновь показали миру они —

На что способны.

Вечером двадцать четвертого,

Утром

И в середине дня,

Жаром тревоги распертого,

В вихрях зелени и огня,

Борясь с тоской и обидой,

Впадая порой в забытье,

В отчаянной коловерти

Я видел само бессмертье,

Я русскую девушку видел,

Я счастлив, что видел ее.

В городе мирная жизнь умерла

С этого — в рамке кровавой — числа.

Кой-где еще на бульварах,

На улицах узких и длинных

И там, где одни руины,

Валялись узлы, самовары,

Простыни и перины.

Из пламени возрождаясь,

Вставал военный город

И жить начинал, сражаясь,

В гуле воздушных моторов,

Бессонный,

Неугомонный,

Подтянутый, деловитый

А в садике изрытом

Возник КП обороны,

В бетон глубоко укрытый:

Порох в гильзе патронной.

Группами и в одиночку,

Днем, когда тихо,

И ночью

В этот зеленый сад

К партийному обкому

С тракторного,

С «Баррикад»

Работницы шли и рабочие,

Сражавшиеся за Царицын.

Опять вставали стеной,

Чтоб снова насмерть биться

За город родной.

Достали со дна чемоданов

Старые гимнастерки,

Надели ремни и наганы,

Горстями солдатской махорки

Заполнили карманы.

Оглядываясь на пожары,

Голову чуть склоня,

Девушка шла впереди меня.

Дымились вокруг тротуары,

Ей внове была война,

Она хотела уйти от огня:

Девушка она.

В руках чемодан маленький,

В ремнях одеяло и валенки.

Не в меру тепло одета,

Чтобы побольше взять:

Платьев на ней штук пять

И шуба поверх жакета.

Она пробиралась на Волгу,

Чтоб перейти реку,

В щелях лежала подолгу,

Ползла, таща кошелку

С продуктами по песку.

Но вышла на берег и вздрогнула,

Глянула из-под руки,

С ужасом лоб потрогала:

Не было реки.

Стоном строку эту выстони

Помню девичий взгляд:

Раненые на пристани,

А пристани горят.

Дерево располыхалось,

Нефть по воде плыла.

Даже вода, казалось,

Вся в огне была.

К берегу, к причалу

Катеру не подойти.

Волны огонь качали,

Раненые кричали,

Но их нельзя спасти.

Девушка смотрит с ужасом:

Вот она — война!

Вынести — хватит ли мужества  —

Девушка она.

Бросилась к одному

В черном низком дыму,

Вытащила из пламени,

Лицо отерла ему.

Бросилась к другому,

Снесла к кирпичному дому.

Чтобы жара не палила —

Пальто своим накрыла.

Третий, полураздетый,

Лежал в крови головой.

Платком своим и жакетом

Укутала его.

Не помнила, как раздала

Все, что с собой взяла.

Но стали рваться снаряды

В вагонах и на пути.

Сердце кричит: — Отомсти!..

Много ли девушке надо?

Она под осколочным градом

Решила отойти.

Нет, не за Волгу, — в город,

В город,

Назад,

В дым.

Надвое мир расколот,

Немцы бьют без разбора.

Где надо быть молодым?

Надо быть на войне,

В схватке,

В дыму,

В огне.

Девушка с чемоданом

Вышла на бугорок.

Было уже не рано,

Сумрак за Волгу лег.

Если б кто пролил слезы —

Сама бы она уняла.

Просто, легко, без позы

Выпрямилась

И пошла.

Только строга была,

Да чуть бледна была,

Да выше, чем обычно,

Голову несла.

Да раз шагнув вперед,

Уже не глядела назад.

Резко очерченный рот.

Иссиня черный взгляд.

Нигде.

Никогда.

Не забыть,

Даже у гибели на краю,

Как девушка эта шла,

Как вскинула,

Подняла

Голову свою —

Мне никогда не забыть.

Так люди идут победить

Иль умереть в бою.

И если фашисты меня возьмут

Раненым на краю села

И на расстрел меня поведут —

Я вспомню, как она шла.

По твердости, по повадке,

По смелости в бою,

По выправке в строю

Я в ней узнал ленинградку —

Сестру родную мою.

По складке между бровей,

По ненависти к врагу

Одних они кровей.

Одно в душе берегут.

Некуда немцу податься,

От мести враг не уйдет,

Коль в нашем военном братстве

Везде живут ленинградцы —

Железный верный народ.

6

Ночь. Не видать ни зги.

Сходит двенадцатый танк с конвейера.

Где-то близко, близко враги —

Над деревьями зарев круги.

Кинет «катюша» огненным веером

Смерть через фронт,

И опять ни зги.

В скверике, у заводской стены,

Столик дощатый, толпа народа.

Так же, как в лето далекого года,

Сливается с гулом идущей войны

Гул голосов, дыханье завода.

В полночь, по чуть заметным тропам,

Словно подпольщики, из-за угла,

Люди подходят к краю стола.

— Вправо, товарищи!

Здесь — окопы…

Вправо — белеет бумаги лист.

Вправо — деревья, и легче дышится.

Стихнет на миг — и слышно, как лист

Над головами колышется.

— Пишите меня: Москалев, коммунист

— Включите Макарова: моторист! —

Из-за деревьев слышится.

Да, беспартийный. Тридцатый год.

— Родин. Талдыкин. Пишите, пишите.

— Жуков…

— Пожалуйста, не спешите!

В третий взвод.

В четвертый взвод.

— Товарищи, где получить патроны?

— Участник Царицынской обороны?

— Да! Гончаров!

— Отпускает завод?.. —

Грохот боев нарастает.

Идет

Запись в рабочие батальоны.

Ожесточился народ.

А в заводе

Для формируемых танковых рот

Новая крепость с конвейера сходит.

На два танка водителей нет —

Их мастера заменили.

Еле забрезжил волжский рассвет.

Маршем по улицам

В тучах пыли

К фронту, на вспышки ярких ракет,

Части рабочие проходили.

Падают бомбы со всех сторон —

Не замедляет шаг батальон.

Взрыв в ушах перепонки рвет,

Камни летят,

Батальон идет!

Рухнуло здание с грохотом гулким —

Он пробирается переулком.

И отдается в сердцах врагов

Топот его смазных сапогов.

Кепки снимают бойцы батальона

У обгоревшего милого дома.

— Чей батальон?

— Заводского района.

— Кто ведет?

— Секретарь райкома…

Девушка с пристани подошла

К секретарю райкома:

— Здешняя я. У вокзала жила.

В городе все мне знакомо. Аней зову!.

— Ну что ж, становись.

Первой сестрою будешь. —

Так начинают военную жизнь

Наши русские люди.

7

Смолкли заводы.

Но дней через пять

После ночного налета

Стали рабочих вновь собирать.

Сталь по железу пошла опять,

Вновь началась работа.

Месть, ты нужна, как дыхание, мне.

Если бы вдруг попросили:

— Бросьте винтовку —

Конец войне! —

Я бы усилил войну вдвойне:

Жить и не мстить — нет силы.

Летчики наши на Запад пошли.

Соколы, долетите!

Наше проклятие понесли, —

Милые, донесите!

Сбросьте его на Берлин, на Тильзит,

На Бухарест, Бреслау,

Сбросьте его,

Оно — динамит,

Пусть отомстит оно,

Пусть сотворит

Нашу святую расправу

И, наконец, дорвались до врага

Волжские краснофлотцы.

Как им вода ни была дорога —

Вышли на берег,

В степные лога:

Дальше враг не пробьется.

Дальше ему не найти пути,

Нет через Волгу броду…

Вот уже первый коршун летит

Носом стеклянным в воду.

Это о вас, товарищ Строкань, —

В битвах написанная строка:

Раненый, вы не оставили пост.

Прост ваш подвиг,

И тост мой прост.

О Мороговском, о старшине, —

Строчка, написанная в огне:

Ночью снаряды для моряков

Вывел он под носом у врагов.

Начали бить морские калибры —

В зелень укрытые жерла пушек.

Бить начала морская «катюша» —

После нее весь берег, как выбрит.

Берег выбрит,

Враг погублен,

Хвост пехоты от танков отрублен.

Артиллеристы Геранин, Ненашев

Просят «работки» у армии нашей.

Армия цель указала вдали —

Грянули волжские корабли.

К небу взлетели глыбы земли,

Бронемашины, повозки, танки,

Рваное мясо — врага останки.

Слышно:

В окопах кричали бойцы:

— Ай, краснофлотцы!

— Ай, молодцы!..

Стукнул Антончик,

Ударил Мороз —

Фашистов в степи словно ветер разнес.

Вновь ликование по берегам:

— Браво, матросы!

— Ура морякам!..

Гнет малярия в бою старшину —

Коган и ей объявляет войну:

Температура до сорока —

Он — у орудия,

Он — как Строкань.

8

Бой с самолетами нарастал,

Фрицы воду взрывали.

Тральщик вдруг задрожал и встал,

Трос на гребной намотался вал:

Кончено — отвоевались.

Бомба за бомбой в окружье рвется,

Волга кипит.

Земля трясется…

Злость взяла краснофлотцев:

Фашистов еще много,

Ветер доносит их запах,

Еще предстоит дорога

Немаленькая на Запад,

И зря погибать жалко,

Обидно, да и не сладко.

Выручила смекалка,

Наша морская догадка.

На корабле объявили аврал.

Но где они, водолазы?.,

Не вспомнить теперь, кто первый

сказал

— Давайте противогазы,

Несите противогазы.

Есть выход из положения,

Испортим — подбросят с базы,

А выйдем без пораженья —

Напишут о нас рассказы.

Из гофрированных трубок,

Из патрубков вышло три шланга,

Каждея трубка — фаланга.

Грубо скрепили, но любо.

Вроде длинных гортаней:

Только к губам приложи —

Сами воздух тянут,

Сиди под водой и дыши.

Работай и дыши

Всем рыбам на удивленье.

Скафандры не так хороши,

Как эти приспособленья.

Трое опустились в масках,

Как истые водолазы,

Достали концов связку —

И тральщик рванулся сразу.

Матросские противогазы

На все годны без отказа…

Но это не для рассказа,

Это похоже на сказку.

9

Все святое, что на свете есть,

Окрыляет нынче нашу месть.

Бой идет за каждый метр земли…

Немцы к Волге светлой подошли.

Не переставая озираться,

Торопливо стали раздеваться:

Грязные, в мазуте и в пыли,

Захотели в Волге искупаться.

Привели фотографа с собой:

Искупаться мало — надо сняться,

Фотографии послать домой,

Чтоб могли родные похваляться,

Чтоб шумели дома:

Дескать, вот,

Добрались до Волги наши наци…

Сбросив куртку и раззявив рот,

Взял фотограф лейку: рад стараться.

Но в кустах на берегу реки

Снайперы сидели — моряки.

Первым в Волгу с глинистого ската

Сшибли немца с фотоаппаратом.

Не закрыв от удивленья рта,

Он нырнул в глубокие места.

Трое, плывшие собачьим «брассом»,

Закричали вдруг истошным басом —

Не сомы ли начали их есть? —

На волнах врага настигла месть.

Тот, что Волгу пробовал на вкус

И покручивал свой мокрый ус.

Убедился скоро, что она

Для него горька и солона:

Воду кровью черной разведя,

Утонул в ней, руки разведя.

Двух последних — дырки на висках —

Волны шумно сбросили с песка.

Снайперы покинули кусты.

Не фашистам Волгой любоваться!

— Так держать! — сказали, —

Будем драться.—

Глянули на Запад с высоты:

— Кто еще пожалует купаться?!

Вздутые холодные тела

Где-то за Бекетовкой в крапиву

Вытолкали волны в хвост и в гриву —

Волга дальше их не понесла.

Догнивайте!

Трупы догнивают,

Зарастают мохом и быльем,

Их жуки и черви разъедают.

Грязное фашистское белье

Вороны по берегу таскают.

С каждым то же будет — дайте срок:

Смерть врага метнула на Восток.

10

Ленин в восемнадцатом году

Посылал в Царицын телеграммы: —

Действуйте! Снаряды подойдут.

Изнуряйте белую орду —

Наше торжество не за горами.

Действовали красные полки.

Штыковые схватки не стихали,

Делали свое броневики,

Бронепоезд шел в Чапурники,

Там стальной дивизии клинки,

Грозные, в тылу врага сверкали.

От Сарепты степью на Гумрак

Линия окопов проходила.

Черной кровью обливался враг.

Ни на пядь отсюда,

Ни на шаг

Сталинградцев рать не отступила.

Ленин в девятнадцатом году

В грозный час молнировал на Волгу: —

Действуйте, геройски,

Не пройдут,

Как и в восемнадцатом году,

Радости наемников недолги.

У Владимировки моряки

И у желтых скатов Черно-Яра —

Все до одного большевики —

Очищали берега реки.

Разлетались белые полки

От морского — с выходом — удара.

С Маркиным прошедшие в огне

Боевую школу под Казанью,

В пулеметных лентах, как в броне,

Моряки садились на коней,

И доныне ходят по стране

О матросской дерзости сказанья.

Снова голос ленинский зовет:

— Действуйте решительней

с врагами,

Действуйте, как требует народ.

Волга вспять вовек не потечет.

Действуйте —

Последний бой за нами!

Слышим голос Ленина —

Он жив.

Родина в опасности —

Он с нами.

Действуем!

И больше ни межи,

Ни тропинки,

Ни полоски ржи

НЕ СДАДИМ!

Каждый нерв донельзя напряжен.

Действуем! —

Натянут каждый мускул.

Отомстим за смерть детей и жен,

Отомстим за город, что сожжен,

Отомстим за каждый домик русский.

В ковылях у Волги у реки

Перебита будет вражья лапа,

Грянет час решительного залпа.

Направленье ленинской руки —

Призывает:

Воины — на Запад!

Content

Яшин Александр Яковлевич Город гнева

Александр Яковлевич Яшин Город гнева Поэма

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10